Средние века: Сборник. Выпуск 77 (1-2) - Уваров П.Ю., Хачатурян Н.А., Еманов А.Г., Каняшин Ю.Н.

Автор: Уваров П.Ю. Хачатурян Н.А. Еманов А.Г. Каняшин Ю.Н.

Теги: всеобщая история средние века (v – xv вв) сборник средние века

ISBN: 978-5-02-039224-3

Год: 2016

Похожие

Средние века. Сборник. Выпуск 79 (3)

Средние века: исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. Выпуск №75 (1-2) за 2014 год

Средние века: Сборник. Выпуск 80 (1)

Средние века 69(1): исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени

Текст

УДК 94(100)«653»
ББК 63.3(0)4
С75

Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА,
д-р истории М. ДЫГО, академик РАН С.П. КАРПОВ,
к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ, д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА,
д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. М.А. ЮСИМ,
д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (ответственный секретарь)
Редакционный совет:
д.и.н. А.А. СВАНИДЗЕ (председатель), д.и.н. Н.И. БАСОВСКАЯ,
д.и.н. М.В. БИБИКОВ, д.и.н. М.В. ВИНОКУРОВА,
д-р истории П. ГИРИ, д.и.н. А.А. ГОРСКИЙ,
д-р истории Р. ДЕСИМОН, д-р истории Р. ЛЕ ЖАН,
д.и.н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.-корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ,
д.и.н. В.И. УКОЛОВА, д.и.н. И.С. ФИЛИППОВ,
чл.-корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ, д-р истории К. ЭСТЕПА ДИЕС
Бригадиры Н.И. АЛТУХОВА, к.и.н. А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта издания к.и.н. Г.А. ПОПОВА
Рецензенты:
доктор исторических наук Г.А. ШАТОХИНА-МОРДВИНЦЕВА
кандидат исторических наук E.Г. ДОМНИНА,

ISBN 978-5-02-039224-3

ОТ РЕДАКТОРА

Дорогие коллеги!
Я начну с того, о чем обычно принято говорить в конце предисловия. Мы все-таки прошли регистрацию в ВАК и попали в новый список «рецензируемых научных изданий, в которых должны
быть опубликованы основные научные результаты диссертаций
на соискание ученой степени…». Найти эту информацию на сайте ВАК непросто, поскольку список изданий составлен не по алфавиту, а по времени включения в него журнала. Важно знать, что
мы попали в список ВАК 29 декабря 2015 г. Целесообразность
и научная значимость такого списка вызывает закономерные вопросы, но то, что эта эпопея завершилась, для нас очень важно.
Собрать почти четыре десятка разных документов, требуемых для
регистрации, было сродни научному подвигу, к которому причастны А.А. Анисимова, Г.А. Попова и С.К. Цатурова.
В период неопределенности, когда старый список ВАКовских
журналов уже утратил свою силу, а в новый мы еще не попали,
мне приходило много писем, в которых выражалась озабоченность судьбой издания. Многие коллеги искренне беспокоились,
но были и такие, кого больше интересовала возможность публикации в ВАКовском журнале. Их мотивы вполне понятны и
объяснимы, но отвечал я им, боюсь, не совсем вежливо – мне не
нравится перспектива превратить журнал в издание, куда люди
стремятся попасть только ради каких-то списков и индексов.
Тем не менее библиометрия становится постоянным спутником нашей работы, и поэтому рад сообщить, что «Средние века»
вошли в число 23 российских научно-исторических журналов,
включенных в RSCI – российскую базу данных платформы Web of
Science. Эта новость радует больше, чем включение в ВАКовский
список, поскольку свидетельствует об определенном научном
престиже нашего издания. В этом списке мы не последние, но и
не в первой половине – количество цитирований у нас невысоко.
Это – обидно.
Ситуация, когда российские авторы считают ниже своего
научного достоинства ссылаться на работы соотечественников,
предпочитая исключительно иностранные труды, выглядит сегодня не просто непрофессионализмом, но и откровенным хамством. Делать реверансы отечественным коллегам не обязательно,

П.Ю. Уваров

можно критиковать их работы, но не замечать нельзя. И пусть не
сочтут мою тираду возрождением борьбы с космополитами, это
лишь забота о выживании нашего сообщества.
Предлагаемый выпуск журнала открывается разделом, посвященным традиционным, но оттого не менее важным аспектам
истории Средневековья. Аграрный ландшафт Бургундской области Маконэ (т.е. плацдарма, с которого Жорж Дюби в свое время
начал кампанию в пользу «феодальной революции»), рассматривается в статье нашего казахстанского коллеги Ю.Н. Каняшина.
Осенью 2015 г. состоялась конференция, посвященная формам диалога власти и общества в Средние века1, но «информационным поводом» для нее стал юбилей английской Великой хартии
вольностей. Статьи Н.А. Хачатурян, С.Е. Федорова и А.А. Анисимовой посвящены различным аспектам исторической памяти
об этом событии 1215 г.
Как всегда в нашем журнале представлены материалы по
истории церкви, религии и религиозного символизма: установление монополии римского папы на осуществление канонизации,
описание авторами саксонских хроник символического смирения
императора и символическая интерпретация вести о разрушении
Храма Гроба Господня в 1009 г.
Еще 10 лет назад Нидерланды Бургундского периода были для
нас своего рода «страной без истории». Сегодня край и период, так
ярко описанный Й. Хейзингой, стал привлекательным объектом
исследования для нового поколения отечественных историков.
К трем статьям блока «Бургундия и Нидерланды» мы рискнули
добавить пространный очерк, посвященный этому региону более
позднего времени. Своеобразная реабилитация герцога Альбы не
в испанской, а в нидерландской историографии, представляется
заслуживающей внимания.
В этом номере мы завершаем серию публикаций М.А. Рябовой о запутанной семейной истории венецианского купеческого
клана Соранцо. Статья К.В. Перепечкина посвящена деловым
стратегиям известного печатника-гуманиста Иогана Фробена.
В прошлом номере я писал, что у нас публикуется недопустимо мало рецензий. На сей раз ситуация улучшилась, кроме того,
к рецензиям и обзорам прибавилась еще одна рубрика, представленная текстом Д.Ю. Бовыкина. Ситуация достаточно щекотли1

См. сборник: Власть и ее пределы в Средние века и раннее Новое время. М.:
ИВИ РАН, 2015.

От редактора

вая – публиковать в журнале рецензию на книгу ответственного
редактора не вполне этично. Однако автор рецензии приложил
немало усилий к тому, чтобы она не казалась комплиментарной. По накалу полемики она временами напоминает рецензию
Д.Г. Федосова, опубликованную в прошлом номере. Похоже, что
у нас появляется новая постоянная рубрика «Приглашение в дискуссию». Впрочем, и умная (как всегда) рецензия И.С. Филиппова получилась на сей раз не менее полемичной.
* * *
Рецензии, а также все остальные материалы и отклики присылайте по адресу: sector-sv@list.ru или 119334 Москва, Ленинский
проспект, д. 32а, Институт всеобщей истории РАН, редакция журнала «Средние века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века» и
другие книги можно приобрести в издательстве «Наука» (телефон (495) 334-76-79, факс (495) 334-98-59). Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru.
П.Ю. Уваров

CONGRATULATIO

РЕДКОЛЛЕГИЯ И РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
ЖУРНАЛА «СРЕДНИЕ ВЕКА», СОТРУДНИКИ
ОТДЕЛА ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОГО
СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И РАННЕГО НОВОГО
ВРЕМЕНИ ИВИ РАН

поздравляют с юбилеем Павла Юрьевича Уварова, доктора исторических наук, члена-корреспондента Российской академии наук,
профессора, заведующего Отделом западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени, главного научного сотрудника
Института всеобщей истории РАН и ответственного редактора
журнала «Средние века».

Congratulatio

Павел Юрьевич Уваров – крупный специалист в области
медиевистики и раннего Нового времени, хорошо известный в
России и за рубежом. Автор более 250 научных трудов, Павел
Юрьевич как исследователь постоянно ищет новые пути в науке и
успешно раздвигает ее горизонты. Началом его пути был интерес
к проблеме интеллектуального труда и к истории средневековых
университетов. Парижский университет в его исследованиях – во
многом средоточие европейского универсализма, корпорация, являющаяся к тому же своеобразной «школой представительства».
Не меньший вклад Павел Юрьевич внес в исследование истории
средневекового города, будучи членом редколлегии коллективного труда «Город в средневековой цивилизации Западной Европы»
и автором ряда разделов, посвященных городам средневековой
Франции, общине горожан, проблеме социального единства, социального контроля внутри городских стен.
Как исследователь П.Ю. Уваров глубоко предан истории
Франции. Об этом свидетельствуют его монографии «Французы
XVI века: взгляд из Латинского квартала», «Франция XVI в.: Опыт
реконструкции по нотариальным актам». Они написаны на основе
скрупулезного изучения нотариальных актов – этот исторический
источник П.Ю. Уваров одним из первых ввел в отечественную медиевистику.
Павел Юрьевич относится к числу «практикующих историков» – тех, кто любит работать непосредственно с источником,
черпает из него вдохновение и может увидеть через его призму
человека далекого прошлого. Недаром часть его работ посвящена проблеме «восстановления» индивидуальных судеб людей
прошлого и, таким образом, постижения конкретной личности.
Собственно в этом «восстановлении» и состоит одна из главных
заслуг Павла Юрьевича как историка. При этом он не теряет вкуса к изучению событий и их места в истории. Об этом свидетельствует ряд проведенных им научных форумов. В последние годы
П.Ю. Уваров обратился к размышлениям о положении исторической науки в России и в мире, в том числе о судьбах историков
(Р. Мунье, Э. Ле Руа Ладюри, А.Я. Гуревича, О. И. Варьяш и др.).
Помимо признанных исследовательских заслуг П.Ю. Уваров
обладает подлинным талантом организатора науки и преподавателя. В течение 12 лет он возглавляет Отдел западноевропейского
Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН, являясь и
ответственным редактором главного научного журнала отечественных медиевистов «Средние века». В 2006–2010 гг. П.Ю. Ува-

Congratulatio

ров был директором российско-французского научно-учебного
Центра исторической антропологии им. Марка Блока РГГУ. Он
член Международной комиссии по истории университетов, член
редколлегий изданий «Одиссей. Человек в истории», «Французский ежегодник» и «Исторические исследования», главный научный сотрудник Лаборатории социально-исторических исследований Школы исторических наук НИУ ВШЭ, а также председатель
экспертного совета ВАК по истории. Павел Юрьевич Уваров является заместителем главного редактора главной редакционной
коллегии многотомной «Всемирной истории», издание которой
осуществляет ИВИ РАН.
Под руководством П.Ю. Уварова защищен ряд кандидатских
диссертаций. Он замечательный лектор, преподает студентам и
магистрантам в ряде ведущих вузов страны – Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова, Государственном академическом университете гуманитарных наук (ГАУГН),
Институте европейских культур (РГГУ), Высшей школе экономики и др.
Как ученого и преподавателя П.Ю. Уварова прекрасно знают
в университетах не только Москвы, но и Санкт-Петербурга, Воронежа, Владивостока, Екатеринбурга, Иванова, Казани, Кемерова, Майкопа, Нижнего Новгорода, Ростова-на-Дону, Самары,
Саратова, Сочи, Ставрополя, Томска, Тюмени, Ярославля и многих других городов нашей страны. Там он выступал с лекциями и
спецкурсами, принимал участие в многочисленных конференциях и научных симпозиумах.
Павла Юрьевича отличает неизменная доброжелательность,
душевная щедрость, тонкий юмор и большое личное обаяние. Он
пользуется заслуженным авторитетом и уважением.
К юбилею П.Ю. Уварова коллеги и друзья из России, Польши,
Франции подготовили и издали под эгидой Института всеобщей
истории РАН книгу: Universitas historiae: Сборник статей в честь
Павла Юрьевича Уварова. М.: Институт всеобщей истории, 2016.
592 с.
Мы желаем Павлу Юрьевичу здоровья, счастья и дальнейших
творческих побед!

К ЮБИЛЕЮ С.В. КОНДРАТЬЕВА

25 февраля 2016 г. исполняется 60 лет видному специалисту
по истории Англии позднего Средневековья и раннего Нового
времени Сергею Витальевичу Кондратьеву, почетному работнику
высшего профессионального образования Российской Федерации, доктору исторических наук, профессору, директору Института истории и политических наук Тюменского государственного
университета.
Его жизненный путь начинался в небольшом городке Мариинске Кемеровской области. Школьные годы прошли в г. Актюбинске Казахской ССР и были насыщены интересом к истории,
русской и зарубежной литературе, французскому языку. В 1976 г.,
по окончании средней школы, он оказался в Тюмени, начал тру-

Congratulatio

довую деятельность слесарем на Тюменском моторном заводе, за
полгода облетел Советский Союз – от Львова до Камчатки. Затем
была служба в армии.
В 1978 г. С.В. Кондратьев поступил на историко-филологический факультет Тюменского государственного университета,
выдержав серьезный конкурс. Факультет тогда переживал не
лучшие времена, остался по разным причинам без профессоров.
Студент с жизненным опытом увлекся древней и средневековой
историей, археологией, начал заниматься английским языком.
После первого курса подрабатывал в археологической лаборатории, мыл керамику. Среди молодых преподавателей наиболее яркой фигурой был Валерий Павлович Степаненко, представитель
уральской школы византиноведения, тогда только-только защитивший кандидатскую диссертацию. Помимо редкой эрудиции,
Степаненко отличался не свойственным молодому уму сарказмом, изощренной иронией, был критически настроен по отношению к корифеям советской исторической науки. С ним обсуждались проблемы самых разнообразных средневековых источников,
средневекового и ренессансного искусства. Запомнился Виктор
Васильевич Шаповал, молодой востоковед из Новосибирска, изучавший языки Индии и Японии, переложивший «Слово о полку
Игореве» на молодежный сленг.
В конце 1970 – середине 1980-х годов в СССР действовала
система целевой подготовки талантливых студентов провинциальных вузов в Московском и Ленинградском университетах.
В соответствии с ее принципами, проявивший таланты в различных конкурсах, Сергей Кондратьев после третьего курса в 1981 г.
был направлен в Ленинградский университет на кафедру истории
Средних веков. Сдав более двух десятков экзаменов и зачетов
разницы, он был зачислен на четвертый курс.
Кафедра производила сильное впечатление. По периметру
стояли книжные шкафы из темного благородного дуба. На полках за стеклами расположились книги по медиевистике на всех
мыслимых европейских языках из коллекции Ольги Антоновны
Добиаш-Рождественской (1874–1939), первой женщины, получившей звание профессора и доктора истории в России, членакорреспондента АН СССР. На подоконнике стоял бюст Данте из
белого мрамора – напоминание о ренессансоведческих научных
предпочтениях Матвея Александровича Гуковского (1898–1971),
открывшего многие тайны механики Леонардо да Винчи, входившего в совет Международного института Raccoltà Vinciana.

Congratulatio

Приковывал взор живописный портрет Фёдора Ивановича Успенского (1845–1928), убеленного сединами патриарха петербургского и ленинградского византиноведения. Под портретом,
во главе длинного стола, покрытого зеленым сукном, стояло
монументальное кресло. Казалось, оно помнило этих великих
предшественников. За этим столом проходили спецкурсы и спецсеминары, заседания кафедры и встречи с иностранными профессорами.
Заведовал тогда кафедрой профессор Георгий Львович Курбатов (1929–2003), преемник М.А. Гуковского в этой должности,
один из самых выдающихся советских византинистов конца советской эпохи, блистательный полемист, непревзойденный мастер лекции как экспромта. Его две книги «Истории Византии»,
одна из которых историографическая, так и остающаяся единственной в России, были известны каждому византинисту и медиевисту не только в российской академической среде. Именно
великомудрый Курбатов, протестировав подающего надежды
тюменского интеллектуала только ему ведомым способом, порекомендовал тому пообщаться с Валентиной Владимировной
Штокмар (1914–1984) и определиться с темой дипломной работы. Профессор Штокмар, образец трудолюбия, требовательности, независимости и в то же время человек редкой скромности, известна неустаревающими «Очерками по истории Англии
XVI века», «Историей Англии в Средние века». Валентина Владимировна повлияла на формирование новых научных интересов
С.В. Кондратьева – изучение полемической литературы английских юристов рубежа XVI–XVII вв. Он начал заниматься в ее
спецсеминаре, в котором тогда активно проявляли себя Андрей
Березкин, Сергей Фёдоров, Галина Питулько и др. Одновременно посещал уникальные спецкурсы В.В. Штокмар по придворной культуре Тюдоров, истории английского парламента той
же эпохи.
Ремесло историка-медиевиста оттачивалось и на спецкурсах
и семинарах других замечательных профессоров кафедры истории Средних веков Ленинградского университета. Здесь стоит
назвать имя Александра Николаевича Немилова (1923–2002), одного из создателей концепции Северного Возрождения, глубокого
знатока искусства Средних веков и Ренессанса, толковавшего как
символический трактат любую картину Лукаса Кранаха, Ганса
Гольбайна Старшего или Грюневальда. В ту пору ограниченных
технических возможностей лекции профессора Немилова всегда

Congratulatio

сопровождались демонстрацией очень качественных слайдов, а
порой и вовсе переносились в Эрмитаж. Стоит вспомнить и Владимира Александровича Якубского (1924–2013), лучшего в России специалиста по истории позднесредневековой Польши. Как
и Немилов, он был участником Великой Отечественной войны,
о чем напоминали суковатая палка-трость и протез. Как раз в ту
пору Владимир Александрович с опозданием на 40 лет получил
орден Ленина за форсирование Днепра. Профессор Якубский
отличался остро критическим умом, искусством филигранного
анализа исторических источников, казалось бы не самых выразительных актов массового характера. Приходящим профессором, почасовиком, был Виктор Иванович Рутенбург (1911–1988),
член-корреспондент АН СССР, заведующий сектором всеобщей
истории Ленинградского отделения Института истории АН СССР.
Он читал спецкурс по истории итальянского Риссорджименто.
К профессорскому статусу приближалась Галина Евгеньевна
Лебедева, ученица Г.Л. Курбатова, впоследствии его преемница в заведовании кафедрой, специалист по ранневизантийскому
праву. Среди молодых преподавателей самой заметной личностью был Николай Евгеньевич Копосов, занимавшийся изучением
бюрократии позднесредневековой Франции. В ту пору Копосов,
побывавший на годичной стажировке в Париже, изумлял всех
элегантным грacсированием, лоском галльской моды и восхитительными слайд-экскурсами по средневековым памятникам Франции, которые им с большим вкусом были отсняты на цветную
фотокамеру.
В 1983 г. С.В. Кондратьев успешно защитил дипломную
работу. Дальнейшим этапом целевой подготовки была годичная стажировка, которая позволяла выровнять стартовые возможности посланцев из провинции. Завершение стажировки
было отмечено тяжелой утратой, смертью В.В. Штокмар, всегда искренне поддерживавшей все научные начинания своего
ученика, его первые статьи, доклады на медиевистических конференциях.
После стажировки С.В. Кондратьеву предстояло обучение в
аспирантуре. Здесь вновь помог Г.Л. Курбатов. Он порекомендовал Кондратьеву пообщаться с Генрихом Рувимовичем Левиным (1915–2003), профессором Ленинградского пединститута,
ведущим специалистом по истории Английской революции. Для
научного руководства будущей кандидатской диссертацией Кондратьева Г.Р. Левин был оформлен профессором кафедры истории

Congratulatio

Средних веков Ленинградского университета на условиях почасовой оплаты. Совместно с ним была определена тема кандидатской
диссертации С.В. Кондратьева – «Политическая мысль Англии
конца XVI – первой четверти XVII в. (из истории формирования
идейных предпосылок Английской революции)».
Насыщенные аспирантские годы запомнились обсуждением
на кафедре книги Е.В. Гутновой, профессора МГУ, «Историография истории Средних веков», подготовленной ко второму
изданию. Звучали критические суждения, что автор упустил
целый ряд достойных имен старой российской медиевистики – Л.П. Карсавина, П.М. Бицилли, Н.П. Оттокара, А.Г. Вульфиуса… Но всех убедило и примирило мнение «искушенного
византийца» Г.Л. Курбатова, что это замечание заставит автора
лишь добавить несколько строк не самых лучших оценок этих
почтенных историков западноевропейского Средневековья и
благоразумнее от него отказаться. Запомнилось обсуждение докторской диссертации С.П. Карпова, изумлявшего масштабными изысканиями по истории взаимоотношений Трапезундской
империи с итальянскими морскими республиками в архивах
Венеции и Генуи.
В 1987 г. С.В. Кондратьевым была с блеском защищена кандидатская диссертация, став основой для первой монографии
молодого ученого. Рукопись была принята в издательстве «Юридическая литература», была положительно отрецензирована и
отредактирована В.С. Нерсесянцем. Однако это издательство
исчезло вместе с распадом СССР. Первой книге С.В. Кондратьева
«Юристы в предреволюционной Англии» суждено было выйти в
периферийном издательстве на скверной серой бумаге.
В конце 1987 г., как и предусматривалось системой целевой
подготовки, С.В. Кондратьев начал работать на кафедре всеобщей
истории Тюменского университета. За 10 лет он прошел путь от
ассистента до профессора.
Здесь были подготовлены книги «Юристы в предреволюционной Англии» (Шадринск: Исеть, 1993), «Идея права в предреволюционной Англии» (Тюмень: ТюмГУ, 1997), главы совместной
с С.Е. Федоровым и Г.Н. Питулько монографии «Англия XVII в.:
социопрофессиональные группы и общество» (СПб.: Образование, 1997).
В 1996 г. С.В. Кондратьев обсудил докторскую диссертацию
«Политические и правовые воззрения юристов общего права» на

Congratulatio

кафедре истории Средних веков, Санкт-Петербургского университета. В начале 1997 г. он ее успешно защитил.
Тогда же, в 1996 г., С.В. Кондратьев был избран деканом исторического факультета Тюменского университета. Под его руководством факультет стал стремительно меняться, трансформировался в Институт истории и политических наук, открылись новые
направления подготовки, появились специализиции по медиевистике и новистике. Первая осуществлялась на вновь созданной
кафедре истории Древнего мира и Средних веков, а вторая – на
кафедре Новой истории и международных отношений, которую
он сам возглавил. С.В. Кондратьев читал общий курс по Новой
истории, спецкурсы «Английское государство (XVI – первая
половина XVII в.)», «Политические процессы в Англии XVI–
XVII вв.», «История общественно-политической мысли», «История наполеоновских войн». Сегодня в его презентации студенты
слушают курс «Теория и методология истории». Определенным
итогом научно-педагогической деятельности этого этапа стали
его новые книги – «Английская революция XVII в.» (М.: Академия, 2010), «Наука «убеждать», или споры советских историков
о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е – начало
50-х годов ХХ в.)» совместно с Т.Н. Кондратьевой (Тюмень: Мандрика, 2003), главы в учебнике «История Нового времени: 1600–
1799» (М.: Академия, 2009).
Под руководством С.В. Кондратьева в Тюменском университете начал работать совет по защите диссертаций на соискание
ученой степени доктора исторических наук, в котором была представлена специальность 07.00.03 – всеобщая история с ее основными разделами – история Средних веков и Новая история. Под
его редакцией стал выходить международный альманах «Европа»
(с 2001; вып. I–XIV), значительный объем которого предоставляется российским и зарубежным медиевистам и новистам.
С.В. Кондратьев стажировался в 1994–1995 гг. в Центре парламентской истории Йельского университета, в 1997 г. в колледже Линакр Оксфордского университета, участвовал в международных конференциях в Вашингтоне, Лондоне, Оксфорде,
Брюсселе, Париже, Зальцбурге и др., руководил крупными проектами по грантам IREX, TACIS, Европейской комиссии, фондов
Карнеги, Сороса, РНФ, РГНФ и др., был экспертом International
Fellowships Programs, членом головного совета по гуманитарным
наукам при Министерстве образования и науки РФ, комиссии по
гуманитарным наукам комитета по науке и наукоемким техноло-

Congratulatio

гиям Государственной думы РФ, членом президиума Учебно-методического объединения классических университетов Российской Федерации по истории и искусствоведению.
Сергей Витальевич Кондратьев является автором более 150
научных и учебно-методических работ. Под его руководством защищены 1 докторская и 11 кандидатских диссертаций.
Коллеги и друзья желают юбиляру новых свершений на
многотрудной ниве исторического образования в российской
провинции.
А.Г. Еманов

ЮБИЛЕЙ Н.В. РЕВЯКИНОЙ

15 мая свой юбилей отмечает Нина Викторовна Ревякина,
известный российский специалист по истории итальянской ренессансной культуры. Жизнь и судьба Нины Викторовны оказались неразрывно связаны сразу с несколькими научными и
образовательными центрами нашей страны. Свой путь в науку
она начала в стенах исторического факультета Московского государственного университета, именно там благодаря С.Д. Сказкину
она сделала свой выбор в пользу медиевистики и прежде всего
изучения гуманистической идеологии итальянского Возрождения. В Московском университете Нина Викторовна защитила
кандидатскую диссертацию, посвященную идеологии Лоренцо
Валлы. Еще до защиты Н.В. Ревякина начала работу в качестве

Congratulatio

научного редактора многотомной «Советской исторической энциклопедии». Работа в «Энциклопедии» принесла Нине Викторовне неоценимый опыт научного общения и редакторской работы, опыта, который неоднократно проявит себя спустя годы.
Следующим местом научного и педагогического служения Нины
Викторовны стал Новосибирский государственный университет.
Там у нее появились первые ученики, там же была подготовлена и
докторская диссертация «Человек в гуманизме итальянского Возрождения (XIV – первая половина XV в.)», защищенная в 1979 г.
в Ленинграде.
В начале 80-х годов Нина Викторовна переехала в Иваново.
Годы, проведенные в университете этого города, оказались самыми плодотворными в творчестве Нины Викторовны. В Иванове
ею был написан ряд монографий, в которых анализировались
представления о человеке, педагогические идеи и практики эпохи
итальянского Возрождения, подготовлены к печати многочисленные переводы гуманистических текстов, многие из которых вышли в центральных издательствах в виде отдельных книг. Особое
место среди достижений Нины Викторовны занимает серия издававшихся в Иванове межвузовских сборников по Возрождению,
благодаря которым Иваново стал одним из ярких центров изучения ренессансной культуры в нашей стране. И, конечно, нельзя не
упомянуть успешно реализованного Н.В. Ревякиной проекта по
изданию «Энциклопедии культуры Возрождения», объединившего ведущих специалистов по культуре европейского Ренессанса.
Работая в Ивановском университете, Нина Викторовна открыла путь в науку многим своим ученикам, которым она не
только прививала навыки прочтения и критики гуманистических
текстов, но и дарила свою любовь к человеку, истории, удивительной эпохе европейского Ренессанса. Учеников и коллег Нины
Викторовны всегда восхищали и продолжают удивлять ее особые
человеческие качества, ее доброта, отзывчивость, честность, порядочность.
Поздравляя Нину Викторовну с юбилеем, мы хотим пожелать
ей крепкого здоровья, плодотворной исследовательской работы,
неутолимой жажды творчества и воплощения замыслов, которых,
как мы знаем, еще немало.
Коллеги, ученики и друзья

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

УДК 94(44)“9/10”

Ю.Н. Каняшин
AGER И VILLA В СИСТЕМЕ ПРОСТРАНСТВЕННЫХ
ПРЕДСТАВЛЕНИЙ ЗЕМЕЛЬНЫХ СОБСТВЕННИКОВ
МАКОНСКОЙ ОБЛАСТИ X–XI ВЕКОВ
В предлагаемой работе автором был поставлен вопрос о соответствии распространённой в документах X–XI вв. формулы землеуказания: «pagus» – «ager» –
«villa» – «locus» (поле) – участок (парцелла), той реальности, которую, по
мнению составителей грамот и их современников, она была призвана отражать.
В ходе исследования удалось установить, что эта последовательность мест локализации объектов земельной собственности, преломляясь в представлениях
землевладельцев Маконской области об окружающем их природном ландшафте,
являлась лишь неким собирательным образом о нём, и не вполне адекватно его
воспроизводила. Эта «неадекватность» была связана с консервативностью пространственного мышления земельных собственников в части отражения новых
ландшафтных реалий и объективно могла быть вызвана несинхронным экономическим развитием ряда регионов Маконской области.
Ключевые слова: аграрный пейзаж, pagus, ager, villa, система полей, Маконнэ,
раннее Средневековье.

Создававшийся обществом аграрный пейзаж – основная форма социальной организации пространства в доиндустриальный
период. В структурном отношении он распадается на агросферу
и техносферу. Их «ландшафтную ткань» составляют населённые
пункты, поля, отдельные дома и хозяйственные строения, опоясанные или пронизанные дорогами1. Интерес к информации,
запечатлённой на «страницах» аграрного пейзажа, первыми обнаружили представители марковой теории, оценив его возможности в воссоздании картины общественных отношений прошлого.
В настоящее время это исследовательское направление опирается
1

См.: Dion R. Essai sur la formation du paysage rural français. P., 1934; Lebeau R.
Les Grands Types de structures agraires dans le Monde. Paris, 1969.

Ager u Villa в системе представлений…

на свидетельства большого круга источников2, но при этом следует признать, что, несмотря на некоторые успехи, исследователи
не приложили практически никаких усилий для изучения ландшафтных представлений бургундских землевладельцев в средневековый период3.
Источником информации, отражающим важнейшие аспекты
аграрной и социальной эволюции на юге Бургундии в X–XI вв.,
являются монастырские картулярии, содержащие тысячи частных
документов4. Земельные участки – важнейший объект отчуждения, локализуются в этих документах по четырём иерархическим
уровням и в определённой последовательности: pagus (округ),
ager, villa (населённый пункт) и locus (полевой массив).
Реальности, выраженные понятиями «pagus», «ager», «villa»
и «locus» (или топоним), представляют большой интерес5. Они
являлись конкретными частями социализированной природы,
вовлечёнными в хозяйственный и административный оборот общественно-экономической структурой определённого исторического периода, a их существование генетически и функционально
было связано с конкретными общественными отношениями6.
В этих понятиях, без сомнения, заключена информация о том, как
конкретное общество распределяло землю с точки зрения организации агросферы, и как складывалось при этом соотношение
индивидуальных и коллективных начал. Обладание такой информацией позволит проникнуть в представления землевладельцев о
Грацианский Н.П. Бургундская деревня в X–XII столетиях. М.; Л., 1935;
Verhulst A. L’archéologie et l’Histoire des champs au Moyen-Âge // Studia Historica
Gandensia. Gent, 1967. T. 68. P. 84–102; Idem. Le paysage rurale en Flandre
interieure: son évolution entre le IXe et XIIIe siècle // Studia Historica Gandensia.
Gent, 1980. T. 238. P. 11–33.
3
Chaume M. Sur unе essai d’histoire agraire et sociale du Haut Moyen Âge // Annales
de Bourgogne. Dijon, 1942. T. XIV. Р. 25–49; Médiévales. Paris, 1991. Т. 21: L’an
mil: Rythmes et acteurs d’une croissance P. 5–112.
4
Картулярии Клюнийского аббатства и маконской церкви св. Винцента включают с 900 по 1100 гг. около 4 тыс. документов: Cartulaire de Saint-Vincent de
Mâcon, connu sous le nom de livre enchainé / Publ. par M.-C. Ragut. Mâcon, 1864
(Далее – М); Recueil des chartes de l’abbaye de Cluny / Formé par A. Bernard,
publ. par A. Bruel. Paris, 1876–1888. T. 1–4. (Далее – C).
5
Claude D. Untersuchungen zum frühfränkischen Comitat // Zeitschrift der SavignyStiftung für Rechtsgeschichte. Germanistische Abteilung. Weimar, 1964. Bd. 81.
S. 1–79; Verhulst A. Le paysage rural: les structures parcellaires de l’Europe du
Nord-Ouest. Turnhout, 1995. Р. 60–77, 79–82.
6
Dion R. Essai sur la formation du paysage rurale français. 2 édition. Paris, 1991.
P. V, XIX–XX (Préface de P. Flatres); Bloch M. Le Problème des régimes agraires //
Idem. Mélanges historiques. Paris, 1963. T. 2.
2

Ю.Н. Каняшин

структуре социализированного ландшафта, но и прояснить различные сферы аграрного строя локального сообщества7.
В историографии существует довольно ясное представление
об округе (pagus)8 и очень неопределённое об ager9, villa и locus
(полях). Из числа авторов, высказывавших своё суждение по этому
вопросу10, мы считаем целесообразным обратить внимание на исследование Ф. Банжа, построенное на источниках, составляющих
основу нашей работы. Этот автор попытался понять структуру
территориального микрокосма землевладельцев Маконской области X–XI вв., существовавшего на стыке раннего Средневековья
и тем периодом, когда началось формирование приходов. С этой
целью он исследовал две территориальные структуры «ager» и
«villa», и пришёл к выводу, что не следует особенно доверять этим
терминам. Их значение менялось, и только изучение практики
социальных взаимоотношений поможет понять природу реалий,
обозначаемых этими терминами. По его наблюдениям, начиная с
1030 г., грамоты теряют однородность принципов землеуказания,
присущую им до этого периода. Кроме того, ager упоминается
реже, и к концу XI в. он полностью исчезает из исследованных
им источников. Генезис прихода, начало которого относится к
Х в., более интенсивно происходил с конца XI в. и связан с исчезновением ager. Этот исторический факт определяет верхнюю
временную границу его исследования, которой мы также будем
руководствоваться11.
В исследовании ландшафтных представлений бургундских
землевладельцев действительно можно было продвинуться намного дальше, чем это удалось Ф. Банжу. Для этого следует проанализировать «формулу землеуказания» объектов отчуждения в
Guerreau A. Remarques sur l’arpentage selon Bertrand Boysset (Arles, vers 1400–
1410) // Campagnes médiévales: l’homme et son espace. Etudes offertes à Robert
Fossier. Paris, 1995. P. 87–102.
8
Champier L. Le problème du pagus // AB. Dijon, 1956. T. XXVIII. P. 45–48;
Richard J. Le Pagus // AB. Dijon, 1955. T. XXVII. P. 186–188.
9
Dion R. Essai sur la formation du paysage rural… P. 77–80; Rouche M. L’Aquitaine
des Wisigoths aux Arabes (418–781). Naissance d’une région. Paris, 1979. P. 207–
209.
10
Champier L. Recherches sur les origines du terroir et l‘habitat en Mâconnais et en
Chalonnais // Études rhodaniennes. Lyon, 1947. T. XXII. P. 206–238; Tricart M.
Études de structure agraire en Basse-Bourgogne // Bulletin de l’association de
géographes français. Paris, 1948. № 196–197. P. 127–140.
11
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage et du peuplement dans la région
mâconnaise à la fin du Haut Moyen Âge (IX–XI siècles) // Annales. E.S.C. 1984.
№ 3. P. 529–569.
7

Ager u Villa в системе представлений…

бургундских документах Х–XI вв., а также попытаться установить
насколько она соответствовала представлениям землевладельцев
o ландшафтной реальности юга франкской Бургундии Х–XI вв.
На выбор округа для изучения поставленных вопросов повлияла большая концентрация грамот в Маконнэ по сравнению с другими графствами Бургундии. Средневековая территория Маконского
округа занимала площадь 2500 кв. км и делилась на две примерно
равные части. Своей северной частью pagus matisconensis почти
полностью соответствовал современному административному
округу Макон ( около 1200 кв. км), но его южная часть – Божоле,
очень далеко выходила на юг в современные департаменты Rhône
и Loire. Но только северная часть округа, грамоты которой особенно многочисленны, позволяет исследовать ager и villae12.
В нашем исследовании были учтены все те акты, где Маконский
округ обозначался как pagus, сomitatus или episcopatus. Независимо от понятий, которыми оперируют составители грамот, имеется
в виду одна и та же территория. До VIII в. в западноевропейской
документации самым распространённым термином являлся pagus13.
C VIII в. в актах наряду с pagus всё чаще появляются упоминания
gau и comitatus14. По подсчётам исследователей в капитуляриях
франкских королей pagus упоминается 24 раза, а comitatus уже
91 раз. Кроме того, тексты начинают указывать на тождество pagus и
episcopatus, на что уже было обращено внимание исследователей15.
Существует множество текстуальных подтверждений тому, что изучаемый регион не является исключением, и что pagus matisconensis
идентичен comitatus matisconensis и episcopatus matisconensis16.
См.: Bois G. La mutation de l’an mil. Lournand, village mâconnais de l’Antiquité
au féodalisme. Paris, 1989. Р. 107.
13
Chaume M. Les origines du duché de Bourgogne. Fasc. 2. Dijon, 1937. T. 2. P. 750–
752, 758–772.
14
Cм.: Thudichum F. Die Gau- und Markverfassung in Deutschland. Giessen, 1860.
S. 3, 11–13, 37, 80–81; Niemeyer W. Der Pagus des frühen Mittelalters in Hessen //
Schriften des Hessischen Landesamtes für Geschichtliche Landeskunde. Marburg,
1968. S. 224.
15
MGH. Capitularia regum francorum / Ed. A. Boretius et V. Krause. Hannoverae,
1890. T. 2. № 252 (a. 895): Si quis de uno pago et episcopate in alium pagum et
episcopatum adveniens. Cм.: Nonn U. Pagus und Comitatus in Niederlothringen.
Untersuchungen zur politischen Raumgliederung im früheren Mittelalter. Bonn,
1983. S. 35–51, 252–257.
16
C 146, 275, 287, 293, 336, 397, 445, 537, 557, 1007, 1039, 1098, 1252, 1457, 1523,
1570, 1763, 1789, 2366, 2399, 2490, 2634, 2726, 2773, 3293, M 394, 408, 483;
См.: Cartulaire de l`abbaye de Savigny suivi de petit cartulaire de l’Ainay / Publ.
par A. Bernard. Paris, 1853. No 302; С 3162; М 6.
12

Ю.Н. Каняшин

В трёх грамотах первой половины X в., подтверждающих
отчуждение недвижимости в villa Maxiliaco, местоположение самой деревни в одной грамоте указано как округ (pagus),
в двух других, более поздних, указано – графство (comitatus)17.
В четырёх документах X в., сохранившихся в картуляриях Клюни,
св. Бенуа на Луаре и кафедральной церкви в Маконе, villa Bussiago
составителями грамот размещается два раза в округе и столько же
в графстве18. Местоположение villa Fabricas в трёх документах
X в. из картулярия Маконской церкви определяется два раза как
графство и один раз – округ19. Наряду с прочими аналогичными
и чёткими описаниями местоположения деревень20 встречаются
такие, которые дают повод усомниться в том, что составители
актов хорошо понимали значение термина pagus21. На рубеже
тысячелетий наряду с округом и графством всё чаще в формуле
землеуказания используется понятие «епископство Mаконское»22.
Его употребление имеет некоторые особенности. Оно используется в тех документах, где описывается отчуждение церквей и
есть упоминания церковных приходов – parrochia23.
Некоторые историки интересовались термином «аger» ещё
в XIX в.24 Несколько позже авторы, не находя ему объяснения,
пытались связать аger с более известным понятием, например:
«vicaria», поскольку в других регионах Франции вместо него в
текстах часто встречаются понятия «vicaria» или «centena»25.
М. Шом характеризует аger как неопределенную и неустойчивую
территорию, эквивалентную vicaria, или её части26. А. Делеаж
отмечает, что аger – это группа деревень, образующих также и
vicaria. Вместе с тем он предполагал, что один и тот же термин
С 85 (904): «in pago Matisconense»; C 468 (937): «in comitatu Matisconensi»;
С 1035 (957): «in comitatu Matisconensi… in villa Maxiliaco».
18
С 110; Recueil des chartes de l’abbaye de Saint Benoit sur Loire / Publ. par
M. Prou et A. Vidier. Paris, 1900–1904. T. 1. No 40; Ibidem. No 53; M 499.
19
М 206; M 8, 404; M 500.
20
С 1677; C 2489.
21
С 1040 (957): «in pago Burgundia, in comitatu Matisconense».
22
С 2279 (996–1031): «in episcopatu Matisconense»; M 513 (X–XI s.): «in pago
Matisconensi»; C 2145.
23
С 2528 (1000): «in episcopatu Matisconensi siti, in confinio quatuor parrochiarum»;
Cartulaire de l’abbaye de Saint André le Bas de Vienne / Publ. par. C.U. Chevalier.
Vienne et Lyon, 1869. No 68.
24
Chavot Th. Le Mâconnais. Géographie historique. Paris; Mâcon, 1884. Р. 29–33.
25
Barthelemy D. La mutation de l’an mil at elle eu lieu? Paris, 1997. P. 104–105.
26
Chaume M. Les оrigines du duché de Bourgogne. Fasc. 3. Dijon, 1937. T. 2. P. 777–
778.
17

Ager u Villa в системе представлений…

«аger» мог обозначать как викариат, так и территорию прихода27.
Ж. Дюби указывает, что в текстах конца Х в. совпадение между
vicaria и аger не всегда прослеживается, но оно настолько часто,
что можно принять два типа за очень близкие. Ж. Дюби, не без
колебаний, сделал вывод об их равнозначности28. Ф. Банж считал,
что есть все основания различать аger и vicaria29. Однако Г. Буa,
несмотря на то что он ссылается на статью Ф. Банжа, полностью
их ассимилирует30.
Тот факт, что термин «аger» выполнял в маконских источниках ту же роль, что и vicaria и centena в каролингских формулах,
укрепило историков в мысли, что аger может быть эквивалентом vicaria. Документы pagus matisconensis упоминают термин
«vicaria» очень редко. Насчитывается примерно 30 упоминаний,
которые учитывают, по подсчётам М. Шома, 18 деревень – центров vicaria31 и 16 деревень – центров vicaria, по подсчётам Ф. Банжа. Пять из них, как считает Банж, являются центрами agri, остальные являются деревнями, принадлежащими agri. Только две
из них: vicaria Buferiacensis и vicaria Berciacensis, по мнению Банжа, позволяют предположить, что их территории действительно
охватывают несколько agri. Но это предположение наталкивается
на существенную проблему. Три деревни Berciacus, Verciacus,
Ibgiacus, названные несколькими документами как центры vicaria
Berciacensis, отстоят одна от другой менее чем на пять км. Tо же
самое мы наблюдаем на территории vicaria Buferiacensis. Там
четыре деревни Buferias, Castellum, Burgundia и Sanctus Pontius
названы как центры vicaria Buferiacensis. В итоге получается,
что более половины центров vicaria, процитированных нашими
источниками, расположены в очень компактной географической
зоне. Ф. Банж объясняет это тем, что vicaria никогда не претендовали на то, чтобы стать территориальным подразделением
графства, так как уже существовала другая система – сеть аgri.
При наличии такой сети каролингские викариальные учреждения
не смогли навязать свойственные им территориальные структуры
и растворились в уже существующих структурах, что привело к
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne jusqu’au début du XI siècle. Mâcon, 1941.
T. 1. P. 115–148, 297.
28
Duby G. La société aux XIе et XIIе siècles dans la région mâconnaise. 2 édition.
Paris, 1971. P. 99.
29
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 529–536.
30
Bois G. La mutation de l’an mil. Lournand, village... Р. 66, 108.
31
Chaume M. Les оrigines du duché de Bourgogne. T. 2. P. 1028–1039.
27

Ю.Н. Каняшин

совпадению центра vicaria с центром аger. Ф. Банж высказывает
также сомнение в стабильности функций центра vicaria, приданных некоторым деревням. Близость между собой ряда деревень,
которым источники отводят роль центров vicaria, заставляет задуматься о возможности перемещений викариальных ассамблей
из одной деревни в другую. Известно, что ассамблеи проходили
в атриумах церквей, и вполне возможно, что викариальные ассамблеи перемещались из одной деревни в другую, чтобы заседать внутри более или менее значимой церкви. Поэтому деревни,
упомянутые как центры vicaria, позже стали центрами приходов.
Именно наличие церкви и установление её приходской территории позволило некоторым деревням выделиться в Х в. из массы
других деревень в качестве центров аgri прежде, чем стать центрами приходов32.
Желание Ф. Банжа увидеть в политической и административной реорганизации, сопровождавшей правление Карла Великого,
ответственность за кристаллизацию сети agri, вполне понятно,
но не объяснимо, поскольку он так и не поясняет, что же такое
аger. Являются ли аger и vicaria разными понятиями одной территориальной реальности, или быть может они были вообще
разнопорядковыми явлениями и отражали разные реалии, территориально совпадавшие в какой-то период своей истории. Этот
вопрос остался не решённым. Здесь уместно напомнить уже, видимо, основательно забытую точку зрения, высказанную ещё в
XIX в. Очень известный в то время автор работы по исторической
географии Маконнэ считал «аger» и «vicaria» терминами, отражающими разнопорядковые явления. «Аger» подразумевал социально-хозяйственные связи. Его синонимом был термин «finis»,
неоднократно встречающийся в документах33. Понятие «vicaria»
происходило из сферы административно-политических отношений34. По-видимому исследователи пошли по ложному пути, когда
решили установить непосредственную горизонтальную связь
между аger и vicaria, тем более, что ряд исследователей склоняется к мнению о случайности их территориального совпадения.
Очень важным этапом в исследовании аger стала попытка
учёных восстановить сеть аgri, хотя этот подход и столкнулся с
определёнными трудностями. В иерархии землеуказания следую Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 553–554.
С 80 (903): «in pago Matisconense, et in fine Catciacense»; С 359 (928): «in fine
Hissiacense»; С 361, 678, 723, 727, 827, 840, 841, 844, 850, 1132, 2420.
34
Chavot Th. Le Mâconnais. Géographie historique. Р. 24–34.
32
33

Ager u Villa в системе представлений…

щее место, вслед за аger, занимает villa (деревня). Поэтому, чтобы
реконструировать каждый аger как место расположения деревень,
следовало соотнести конкретные аgri с определёнными villaе. Неточности в написании деревенских топонимов; существование деревень-омонимов, т.е. деревень, имеющих одинаковые названия;
ошибки в приписывании той или иной деревни к тому или иному
соседнему аger, и, наконец, приписывание ошибочной функции
центра аger некоторым деревням – все эти причины существенно
затруднили распределение деревень между различными agri. Несмотря на эти сложности М. Шому в пределах Маконнэ удалось
насчитать 82 agri35, Н.П. Грацианскому – до 80 agri36, а Ф. Банжу – 71 agri37. Аger упоминается не во всех актах. Примерно один
акт из трёх при указывании местоположения деревни не называет аger вообще. Ф. Банж считает, что этот факт объясняется не
расположением этих деревень вне сети аgri, а, скорее, практикой
писцов, систематически нe упоминающих аger в актах. Деревни,
принадлежность которых к их конкретному аger удостоверена
серией актов, могут во многих других актах упоминаться без
принадлежности к какому-либо аger. Такой недостаток не был бы
очень серьёзным, если бы имелось достаточное количество актов
на все деревни Маконского округа. К сожалению, 205 деревень
известны лишь по трём грамотам или даже меньше, a 104 из них
не приписываются составителями документов ни к одному аger.
Среди 164 деревень, известных по более чем трём актам, только
16 никогда не упоминались ни в одном аger. Этот факт является
доказательством тому, что сеть аgri, так же как и сеть деревень,
охватывала весь комплекс освоенного пейзажа, но из-за пробелов
в источниках примерно треть деревень не могут быть отнесены
к какому-либо аger, что препятствует их восстановлению. Более
того, что касается самих аgri, то 13 из 71 аgri, известных по трём
или менее грамотам вообще, ускользают от серьёзной идентификации на местности. Сюда же относится регион с хорошей документацией, простирающийся вдоль реки Малая Грозна. В этом
маленьком пространстве грамоты называют полдюжины аgri, три
из которых повторяются постоянно. Путаница в источниках такова, что невозможно определить, принадлежит ли в действительности та или иная деревня одному из этих трёх аgri, к которому её
приписывает акт, а не к одному из двух других, к которым другой
Chaume M. Les оrigines du duché de Bourgogne. P. 1039–1080.
Грацианский Н.П. Бургундская деревня в X–XII столетиях. С. 21.
37
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 531.
35
36

Ю.Н. Каняшин

акт тоже её относит. Невозможно даже установить, идёт ли речь о
трёх различных аgri или о двух или даже об одном в процессе его
территориального распада. В документах более или менее часто
упоминаются ещё 11 аgri, но они расположены в тех регионах Маконского округа, где документация слишком рассредоточена. Среди 47 центров, оставшихся аgri, 18 можно подвергнуть более или
менее подробному восстановлению, среди них: аger Ibgiacensis,
аger Salorniacensis, аger Fusciacensis. 16 других населённых пунктов – это деревни, о которых можно сказать, что несмотря на то
что в нескольких актах они цитируются как центры agri, на самом
деле они принадлежат одному из 18 предыдущих аgri38.
Более тщательному анализу подвергается цитируемый
в 86 актах и обладавший большими познавательными возможностями аger Galoniacensis. Документы относят к нему 12 или
13 деревень39, семь из них цитируются актами только в одном
этом аger. Этот аger упирается своими границами в основном в
естественные препятствия: на западе – в горную гряду, покрытую
лесом, на востоке – в долину Грозны с тяжелыми и затопляемыми
почвами. Северная граница, отделяющая его от аger Rufiacensis, –
более искусственна. Но от этого она не стала менее чёткой. Позже
она превращается в приходскую, а затем коммунальную границу.
Южная граница аger Galoniacensis более размыта, так как у нас
мало сведений об этой зоне. На территории аger Galoniacensis
впоследствии возникло два полных приходских округа: Jalogny
(Galoniacus) и Château (Castellum). Он включал также и северную
часть прихода Mazille40.
Географический анализ сети аgri позволяет выделить их
единство как с точки зрения морфологии, так и с точки зрения
размещения на складках природного ландшафта. В результате аger оказывается территорией довольно скромной по своим
размерам по сравнению с pagus. По грубым подсчётам, pagus
Matisconensis может включать чуть более 40 реальных аgri. Сравнение сети аgri и современного лесного покрова показывает, что
аger – центр прежде всего возделанной территории, границами
которой являются леса, сырые расщелины с тяжелыми для возделывания почвами и горные хребты. В долине Соны, которая никогда не знала полного прекращения хозяйственных обменов, даже
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 547–548.
Н.П. Грацианский насчитал там более 15 деревень. См.: Грацианский Н.П. Бургундская деревня... С. 21.
40
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 548–551.
38
39

Ager u Villa в системе представлений…

в раннем Средневековье сохранился с самых древних времён
крупный коммуникационный узел. Возможно, именно эта особенность вызвала к жизни деревенские центры аger Ibgiacensis,
аger Evoriacensis, аger Ciciacensis, выстроенные вдоль старинной
римской дороги у восточного подножия Маконского хребта, параллельного течению Соны. Западнее же, в стороне от крупных
торговых путей, возникли деревенские центры аger Marciacensis
и аger Agenacensis, расположенные на важных бродах, один на
Grosne, другой на Guye. Эти примеры показывают, что аger не является только сельскохозяйственной территорией. Сеть аgri могла
быть частично структурно образована вокруг крупных коммуникаций Античности, и могла управляться старинным галло-римским vicus или галльской крепостью. Ф. Банж идёт ещё дальше
в своих предположениях, полагая, что аger частью своих структур может быть обязан римской и даже доримской Античности.
«Происхождение аger очень сложно, и таким, каким он нам является в Х в., он был наследием долгой истории сельского мира.
Вопрос заключается в том, чтобы узнать, в какую эпоху кристаллизировалась эта сеть». Для первой половины IX в. в картулярии
св. Винсента в Маконе cуществуют только два упоминания об
аger в pagus Matisconensis41. И эти первые упоминания об аger
в IX в., по мнению Банжа, совпадают с моментом, когда vicaria
и centena уже приобрели чёткий и сложившийся географический
облик как подразделения графства. Аger упоминается всё чаще с
конца IX в., когда грамоты становятся более обильными42.
Что мешает Банжу установить время и последовательность
возникновения сети аgri. Отчасти ему мешают убеждения внеисточникового характера. Он, не располагая достаточными данными источников, настаивает, что нельзя ассимилировать аger с
каролингской vicaria по причине его слишком малой площади, а
также из-за невозможности доказать наличие классической сети
vicaria в Маконнэ. Он не считает возможным принять аger в качестве продукта распада более крупных vicaria, так как несмотря
на скудость источников IX в., они указывают на то, что аger уже
тогда существовал в той форме, которую мы наблюдаем в Х в.
И при этом он соглашается с тем, что ни одна из крупных vicaria,
существовавших в Маконском регионе, не оставила существенных следов в Х в., чтобы можно было реконструировать её терри41
42

М 74 (815–850): «in agro Fusciacense»; М 360 (814–850): «in agro Viriacense».
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 551–552, 567.

Ю.Н. Каняшин

торию и границы. Но наиболее важная причина скрыта в другом.
Необходимым условием реконструкции процесса формирования
аgri является их полная идентификация. Но это как раз то, что
ему не удалось сделать. И поэтому у Банжа нет основы для такого
исследования. При этом он не желает обратиться к более ранним
источникам для поиска истоков этого процесса43. Неудачу можно объяснить также попыткой – прояснить одно неизвестное –
аger – другим неизвестным – villa. В иерархии землеуказания
villa занимает подчинённое место, и без идентификации villa,
т.е. определения её точного местоположения, реконструкция аger
невозможна. Поскольку не удалось идентифицировать villaе, поэтому и реконструкция сети аgri также ему не удалась.
В трактовке аger нам представляется важным подчеркнуть
одно наблюдение. Аger является доминирующей в источниках
территориальной структурой (хотя и промежуточной), которая с
начала Х в. и ещё полтора века спустя после своего возникновения, сохраняет своё присутствие в текстах и служит ориентиром
для землеуказания отчуждаемых участков вплоть до середины
XI в. Пик упоминаний аger в грамотах приходится на период
наибольшего общественного интереса к земле как к объекту собственности и присвоения. Как только общественный интерес
к земле, начиная с середины XI в. угасает, из текстов исчезают
упоминания agri. Возможно, что эти явления взаимосвязаны и их
изучение поспособствует объяснению того, чем является аger.
Если происхождение аger остаётся не вполне ясным, то его
распад представлен в источниках намного лучше. Аger постепенно исчезает из документов, начиная со второй половины XI в., и
полностью до конца этого века. Некоторые аgri уже с X в. были
втянуты в процесс распада. И этот процесс в разных аgri происходит по-разному. Первая стадия его распада очень хорошо
прослеживается в аger Ibgiacensis. Он упомянут чуть меньше,
чем в ста актах44, которые располагают там 15 деревень, и легко
определяется на карте вокруг центра современной деревни Igé.
Средневековая villa Verciacus (современный населённый пункт
Verzé), которую 28 актов приписывают к этому аger, бесспорно
принадлежит этой же территории. Однако семь актов цитируют
Самые старые акты, в которых упоминаются agri, относятся к pagus Viennensis:
С 3; С 8; С 13. Cамые ранние упоминания об agri в Шалоннэ и Отюнуа и Лионнэ датируются второй половиной IX в.: С 24; М 416; М 39; М 422; М 423.
44
К аger Ibgiacensis относится более 250 грамот, если, помимо деревень, учесть
все поля на этой территории.
43

Ager u Villa в системе представлений…

аger Verciacensis, в котором они располагают четыре деревни45.
Все эти деревни относятся к аger Ibgiacensis. Очевидно, что аger
Verciacensis никогда не существовал. Этот аger упоминается в
грамотах сразу двух картуляриев св. Винсента в Маконе и Клюнийского аббатства, и поэтому исключено, что один и тот же монах переписывал все эти акты, придумывая аger Verciacensis. Скорее, можно увидеть в этом неловкие правки поздних редакторов
актов. Ещё один аналогичный пример: это – аger Salorniacensis.
Он тоже относится к тем аgri, которые имеют достаточную документацию. Villa Sanciacus отнесена к этому аger 17 грамотами,
но пять других актов относят её к аger Sanciacensis. Увеличивая
примеры такого типа, Ф. Банж констатирует, что все они имеют
общий характер. Деревни, служащие для обозначения того, что
можно назвать как «аger fictif» (в приведённых примерах это villa
Verciacus и villa Sanciacus), стали позже центрами приходов. Так,
Verzé и Igé – это два прихода, разделивших между собой территорию аger Ibgiacensis Х в. Населённый пункт Sance стал в позднем Средневековье центром прихода, тогда как Salornay, бывший
центр аger Salorniacensis, трансформировался в хутор, зависящий
от прихода Hurigny (villa Uriniacus, которая была зафиксирована
также в аger Salorniacensis). В итоге получается, как подсчитал
Ф. Банж, из 16 деревень, названных грамотами в качестве центров
аgri fictifs, 13 деревень стали центрами приходов46.
Формирование сети приходов одновременно сопровождалось
трансформацией территориальных структур и перераспределением иерархии деревень. Это перераспределение выразилось в
упадке некоторых деревень, которые превратились из центров
аger в простые хутора прихода или полностью исчезли в результате подъёма и расцвета других деревень, выделившихся из общей массы, чтобы впоследствии стать центрами приходов. Этот
процесс происходил в течение Х в. в различных аgri неравномерно. Некоторые из них, кажется, вообще не были затронуты этим
процессом. Так, аger Galoniacensis остаётся неразделённым по
данным наших источников до того момента, когда термин «аger»
исчезает из грамот. Это является свидетельством тому, что его
границы в представлениях составителей документов остаются
чётко определёнными по меньшей мере до 1050 г., и что преимущество villa Galoniacus над остальной территорией аger ещё не
Деревни: Maniciacus (M 202), Domaniacus (M 222, C 2934), Ibgiacus (M 259,
C 2422), Privisiacus (C 248, 252).
46
Bange F. L’ager et la villa: structures… P. 554–555, 568 (Примеч. 75).
45

Ю.Н. Каняшин

было ограничено расцветом villa Castellum, предшественником
прихода Château, который поделит с приходом Jalogny основную
часть территории этого аger.
Другие уже известные аgri: аger Ibgiacensis и аger Salorniacensis
с Х в. находятся на первой стадии их распада. Эта стадия характеризуется расцветом деревень, будущих центров приходов, которым в ограниченном количестве документов придаётся функция
центров аgri, тогда как они находятся в подчинении другого аger.
Наконец, Ф. Банж устанавливает существование третьей категории аgri, которая с Х в. достигает довольно продвинутой ступени
распада. Это, в частности, аgri региона, расположенного вдоль
реки Малой Грозны, где, по его мнению, совершенно невозможна
попытка их восстановления, с одной стороны, ввиду большого
количества их центров, которые там упомянуты, и с другой –
из-за невозможности отнести каждую деревню к какому-либо из
упомянутых в грамотах аger.
Важнейшим фактором распада аgri в этом регионе являлся
генезис церковного прихода. Об этом свидетельствует документ,
который повествует об учреждении Бернальдом – епископом
Макона прихода св. Кристофа в деревушке Milly, расположенной
в центре этой зоны. Епископ Макона дарит этой церкви, в пределах учреждённого им прихода (in parrochia), восемь деревень,
образующих территорию со своеобразными границами. Приход состоит из двух частей – «duas partes» – говорит акт. Одна
часть образована из четырёх деревень, в том числе и Miliacus,
где расположена сама церковь, и простирается на север от Малой
Грозны. Другая часть, объединяющая четыре последние деревни,
расположена западнее на другом склоне Маконского хребта –
ultra monte, в долине реки Valouzin. Таким образом, эти две части
оказались разделены труднодоступной горной зоной, покрытой
лесами47. Для нас не столь важны причины такого устройства
прихода. Обращает на себя внимание очевидное пренебрежение
элементарными природными условиями. Такая parrochia не смогла бы создать стабильную границу и прочную территориальную
ячейку. Отмеченная врождённой хрупкостью, она, естественно,
подверглась множественным изменениям, и приход Milly в позд47

М 403 (864–872): «…concederemus ei basilicam edificandi in villa Miliaco…
consecrationis illius in honore Sancti Christofori… concessimus has villas in
parrochia idem Miliaco et Laliaco et Viriaco et fine Curiaco medietatem, et
ultramonte villas que vocabulis sunt Urnaco et Monte Engeranno, et Corcella, et
Monte Evartio, duas partes ad ipsam predictam capellam damus…».

Ager u Villa в системе представлений…

нее Средневековье имел уже очень мало общего с его структурой
в IX в. Новой приходской структуре предшествовало не простое
дробление, а полная реорганизация, но нам неизвестны все её
этапы. Эта реорганизация проявилась, что вполне логично, в заброшенности части приходской территории IX в., распoложенной
за горами, и в увеличении территориального ядра вокруг самой
приходской церкви св. Кристофа в villa Miliacus48.
Можно заключить, что структура прихода в IX в. не обязательно связывалась их учредителями с его территориальной общностью или компактностью, и это обстоятельство делало приходы
как формы землеуказания в документах о передаче собственности с целью локализации земельных объектов не конкурентноспособными с аgri. Ведь аger не являлся такой неопределённой
территориальной структурой. Его границы были, напротив, чётко вписаны в природный ландшафт, и нашли отражение в пространственном мышлении землевладельцев, по крайней мере, в
некоторых частях pagus. В этом конкретном случае видно, каким
образом учреждение прихода могло способствовать начальному
этапу распада аger. Благодаря дарственной маконского епископа
Бернальда церковь св. Кристофа стала пользоваться не только религиозным престижем, отличающим villa Miliacus от других деревень аger, к которому она принадлежала, но и потоком земельных
даров и десятин. Формирование мощного потенциала, связанного
с религиозным престижем и экономическим достатком, связанным с взиманием десятин и аккумуляцией даров, ещё в большей
степени должны были привязать к villa Miliacus три деревни из её
ближайшего окружения, и образовать, таким образом, компактную территорию, независимую от остальной части аger.
Следует обратить внимание ещё на один акт епископа Бернальда второй половины IX в., в котором в похожих терминах
описывается учреждение прихода церкви св. Винсента49, построенной в villa Sоloniacus, будущего центра прихода Sоlogny. Villa
Приоритет в изучении данного прихода принадлежит М. Шому: Chaume
M. Le mode de constitution et de delimitation des paroisses rurales aux temps
mérovingiens et carolingiens // Revue Mabillon. Paris, 1937. T. 27. P. 66–73.
49
М 407 (864–872): «…concederemus ei basilicam edificandam in villa Soloniaco…
in honore Sancti Vincentii… concessimus sicut in precariam proposuimus
concedere ei has villas ad ipsam ecclesiam Sancti Vincentii que constructa est
in villa cujus vocabulum est Suliniaco: inprimis ipsam villam in qua condita est,
aliam villam sitam, tertiam Virianni et fine Curiacense sub integrum, quartam
(nomine) Moenciarcicum, quintam Belplanum, sextam Lurniacum et Curciacum et
Blandanum; istas villas ad ipsam ecclesiam concedimus…».
48

Ю.Н. Каняшин

Sоloniacus принадлежит к тому же району, расположенному вдоль
реки Малая Грозна, где невозможно восстановить сеть аgri. И это
не простое совпадение, поскольку только в этом регионе Маконнэ
сохранились самые старинные упоминания об учреждении приходов. Очевидно, что преимущества, данные деревням, где находились приходские церкви, приводили к стремлению изъять их из
подчинения тех аgri, к которым они принадлежали. Составители
документов, понимая и чувствуя эти изменения, связанные с возвышением таких деревень, начинают использовать высокий статус
понятия «аger» и для их характеристики. Так, в ряде актов нашло
отражение появление фиктивных аgri, не обладающих их типичными характеристиками. В грамоте 970 г. villa Miliacus придано
значение аger. Этот акт относит villa Privilingas к аger Miliacensis50.
На самом деле эта деревня принадлежит аger Тisiacensis, который
занимает долину реки Valouzin, как это доказывает акт 931 г.51 и
географическое положение хутора Purlange (коммуна св. Сесилии)
в современном кадастре Маконнэ, который обязан своим названием этой деревне. Маловероятно, чтобы аger Miliacensis когда-либо
существовал, так как неизвестны другие акты, которые упоминали
бы о его существовании. Однако к какому аger принадлежал населённый пункт Miliacus неизвестно, так как из семи актов, которые
упоминают эту деревню52, ни один не называет этот аger. Аger
Soliniacensis известен также благодаря только одному акту, который там располагает villa Seia53. Но эта же деревня 22 прочими
актами была отнесена к аger Laliacensis, одному из наиболее цитируемых в этой зоне Малой Грозны54. Аger Soliniacensis является
также фиктивным, так как два акта располагают villa Soliniacus в
том же аger Laliacensis55, который был действительным.
Таким образом, мощным фактором распада аgri является создание сети приходов. Однако эта новая сеть ещё не приобрела в Х в.
зрелость, достаточную, чтобы заменить частично приходящую в
упадок сеть аgri. Приведённые примеры демонстрируют «врождённую» нестабильность приходов конца IX в. Даже в Х в. приход
С 1287 (970): «…in agro Miliacensi, in villa Prilingas».
С 394 (931): «…in agro Tisiacense, in villa quае dicitur Provilingias».
52
М 70, М 235; М 239, М 403, М 433, М 473 и 494 (1031–1062).
53
С 1117 (961–962): «…in agro Coliniacensi, ac in villa Seia…»
54
С 1767 (987–996): «…in agro Laliacensi, in villa Seia». См.: Rosenwein B. To be
the neighbor of Saint Peter. The social meaning of Cluny’s property, 909–1049.
Ithaca; Londres, 1989. P. 229–230.
55
С 1350 (974): «…in Suplinniago»; С 1515 (980): «in villa Suliniaco…»
50
51

Ager u Villa в системе представлений…

ещё не в состоянии занять место аger в формуле землеуказания и
служить территорией определения местоположения недвижимости в регионе Малой Грозны, где сеть аgri совершенно раздроблена. Заблуждения писцов, которые продолжают ссылаться на аger,
достаточно показывают, что ничто не пришло на замену исчезнувшему аger, даже – аger-приход. Исчезновение упоминаний термина
«аger» в этом регионе в Х в. открывает в течение всего XI в. период пустоты, которая в наших документах преодолевается только в
XII в., когда увеличиваются ссылки на приходы. Выбор некоторых
деревень, отличных от других деревень конкретного аger, который
был сделан авторами наших актов, чтобы придать им роль центров
vicaria или ложных аgri, свидетельствует об эволюции ландшафтных представлений землевладельцев. Большинство из них станут
центрами приходов.
Изучаемые источники высветили глубокие изменения территориальных структур сельского мира в Маконском регионе в
IX–XI вв. Постепенно организуется новое объединение людей,
основанное на деревне и приходе, расшатывая старое разделение ландшафта, основанное на биноме аger и деревня. Эта территориальная реорганизация сопровождается изменениями в
пространственном распределении населения. Подъём и расцвет
одних деревень, которые станут центрами приходов второй половины Средневековья, сопровождается параллельно распадом и,
частично, исчезновением других деревень. Чаще всего две или
три деревни каждого аger становятся центрами приходов, другие
деревни в лучшем случае выживают как вспомогательные населённые пункты, оставляя своё название только группе компактно расположенных заселённых участков. В регионе имеет место
обширное запустение населённых пунктов, точную хронологию
которого пока установить невозможно. Но видно, что этот рост
заброшенных поселений не является признаком экономического
кризиса или сокращения территории аграрного ландшафта. Напротив, он сопровождается демографическим ростом и общим
подъёмом земледелия, который и вызвал к жизни новое сельское
объединение людей – приход. Приход, таким образом, не является
прямым наследником крупного землевладения Поздней империи
в Маконском регионе. Он – продукт сложного и длительного процесса, начало которого мы наблюдаем в конце IX в.56
56

Guerreau A. L’évolution du parcellaire en Mâconnais (env. 900 – env. 1060) // Le
Village médiéval et son environnement. Études offertes à J.-M. Pesez / Travaux
réunis par L. Feller, P. Mane, F. Piponnier. Paris, 1998. P. 510.

Ю.Н. Каняшин

Третье местоположение в формуле землеуказания после раgus
и аger, как правило, занимает villa. Термин «villa» обозначает территорию, где также сконцентрированы объекты земельной собственности и отчуждения. Разделение этого пространства на более
мелкие территории, названные одним и тем же термином «villa»,
является основной чертой восприятия ландшафта, которая характерна для землевладельцев Маконнэ в конце раннего Средневековья. Их упоминание не является только простым желанием
составителей актов следовать предписаниям каролингских формуляров. У составителей актов было твёрдое убеждение в том,
что отчуждаемые земельные участки действительно относились
к территории той или иной villa. В структуре деревень находились все угодья аграрного пейзажа. Акты, где при локализации
земель villa не указывалась, были довольно редки. Только крупные элементы природного ландшафта: лесные массивы и заболоченные долины, не имеющие следов постоянной человеческой
деятельности, не были привязаны к villa. Все освоенные относительно недавно земли вписываются в сеть villae57. Эта сеть villae
носит всеобъемлющий характер. В наших источниках любое
другое локальное название сельского сообщества или аграрного
коллектива, в частности упоминание vici, чрезвычайно редки.
В изучаемом округе имеется только 14 грамот, упоминающих
10 различных vici. Восемь из этих vici часто называются как villae.
Только два из них являлись центрами vicaria (villa Castellum и villa
Merziacus), villa Galoniacus являлась центром аger, и ещё один –
центром прихода с конца IX в. (villa Soloniacus). Использование
термина «vicus» является в наших источниках второстепенным и
не подчиняется никакому видимому правилу.
Так как в Маконнэ было очень много остатков галло-римских
сельских поселений, Ф. Банж задаётся вопросом о том, в какой
степени villaе Х в. продолжают галло-римскую морфологическую модель? Иначе говоря, предстоит определить, объясняется
ли повсеместность «villaе» в Х в. наличием с конца античного
периода единой модели освоения ландшафта, т.е. наличия латифундии; или же этот термин скрывает формы освоения ландшафта, свойственныe подъёму возделываемых земель, относящихся к
периоду незадолго до Х в. Ф. Банж вполне определённо заявляет,
что villa не являлась земельной структурой, унаследованной от
57

Доказательством являются названия Exartis и Exartellis, а также названия других деревень, образованных от того же корня: С 1243; C 1317; C 1420; C 1601;
C 1677; C 2060; С 2308; С 2934; M 40, 70, 85, 86, 153, 192, 421, 485.

Ager u Villa в системе представлений…

галло-римского периода. Право на такое утверждение даёт лишь
его исследование о распаде аgri: из объединения многих villaе58 в
течение X–XI вв. на территории Маконнэ образовались приходы.
По его логике этих посылов должно быть достаточно для подтверждения высказанного им убеждения.
По подсчётам Ф. Банжа, в документах, исходящих из территории Маконнэ, упоминаются 369 villae59. На самом деле практически невозможно узнать точное количество деревень, так как
не все villaе попали в источник, а из-за ошибок, допущенных
составителями и редакторами актов в написании их названий, не
все могут быть идентифицированы. Правильнее считать, что нам
известно около 350–400 деревень. Попытка представить деревни и аgri картографически наталкивается на отсутствие перечня
названий местностей и персонального регистра в Клюнийском
картулярии60, топографического словаря департамента Сона и
Луара; и невозможность составить инвентарий населённых пунктов для каждого аger, что связано также с состоянием источников. Однако источники позволяют показать, как была организована территория villa. По мнению Банжа, она подразделялась на
местности, имеющие названия. Их названия цитируются в тексте
акта после названия villa, и вводятся выражениями «in loco (топоним) dicitur», «ubi (топоним) vocant» или предлогами in или ad.
Каждая из этих местностей с названием обозначает один сектор
территории villa и служит для уточнения географического положения отчуждаемой земли. Не все акты упоминают местности,
имеющие названия, где расположены участки. Только один акт из
шести или один из десяти, в зависимости от villa, делает ссылки
на поля. Очень велика разница между количеством ссылок на
villa, чтобы указать местоположение земли, и частотой упоминаний этих местностей с названиями, которые не обязательны и
редки. Поле и villa чётко отличаются. Встречаются лишь редкие
примеры, когда поле принимается за villa и наоборот. Этот факт
ясно указывает, что мы не имеем дело с неопределённой группой
Деревня, по мнению Ф. Банжа, сформировалась в результате перегруппировки поселений после X–XI вв. Мы с ним не согласны и используем термины
«villa», «деревня» и «населённый пункт» как идентичные.
59
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 531.
60
Hillebrandt M., Neiske F. À la recherche de personnes perdues… // Médiévales.
1991. T. 21: Rythmes et acteurs… P. 21–25; Hillebrandt M., Neiske F., Petitjean
M., Quarré M. Index général des chartés publiees par A. Bernard et A. Bruel //
Revue Mabillon. P., 1994. T. 66. P. 246–247.
58

Ю.Н. Каняшин

топонимов, которые использовались то как поле, то как villa. По
его мнению, поле было иерархически подчинено населённому
пункту (villa) и составляло часть его земельной территории. Существующая иерархия villa по отношению к полю функционировала аналогично той, что существует между коммуной и картье в
современном кадастре61.
Многие тексты в ходе идентификации полей на основе их
привязки к конкретным населённым пунктам и в результате
наблюдения за принципами описания привязки поля к деревне
действительно дают основания для такого вывода. Формула землеуказания часто сочетает ссылку на деревню и поле одновременно: «in villa... in loco». Однако Ф. Банж не учёл формулы землеуказания, игнорирующие villa и связывающие поле напрямую с
территориальными единицами более широкого масштаба (округ,
ager, приход). Допущенное в таких случаях умолчание населённого пункта объясняется, очевидно, тем, что составители грамот
не знали точно, к какой деревне следует отнести соответствующее поле, или же вкладывали в понятие «villa» другое значение.
И подобных формулировок не так уж мало. Сплошное обследование 1720 клюнийских грамот (845–987 гг.) обнаруживает следующее62. Всего нами было выявлено 442 (100%) формулы землеуказания. В их числе формул, где поле упоминается в составе
деревни, оказалось 339 (76,7%), формул, где поле фиксировалось
их составителями без упоминания деревни, было 103 (23,3%).
Умолчание о населённом пункте в формулах землеуказания
не являлось случайностью. Составители грамот часто испытывали затруднения при решении вопроса о том, к какому поселению нужно отнести то или иное поле. По этой же причине поля
с одинаковыми названиями часто встречались в составе различных деревень. В целях изучения масштабности этого явления мы,
суммируя свидетельства источников, определили состав полей
десяти наиболее репрезентативных и близко расположенных селений Маконской области. Сопоставление соответствующих списков селений обнаруживает наличие в каждом из них от одного до
одиннадцати урочищ с одинаковыми названиями. Например, в villa
Baginas источники зафиксировали 12 полей с названиями. Среди
них одно название встречается также и в списках villa Donziaco63.
В villa Buferias источники зафиксировали 23 поля-топонима,
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 529–537.
Recueil des chartes de l’abbaye de Cluny. Paris, 1876–1888. T. 1–2.
63
C 63, 92, 438, 790, 1029, 1033, 1367, 1372, 1517, 1970, 2545, 2958.
61
62

Ager u Villa в системе представлений…

из них шесть названий встречаются в списках ещё шести деревень: Besorniaco, Varengo, Cavaniaco, Ipgiaco, Verziaco, Vitriaco64.
В villa Besorniaco зафиксировано 22 поля-топонима, из них половина названий встречаются в номенклатуре следующих деревень: Buferias, Donziaco, Cavaniaco, Ipgiaco, Verziaco, Vitriaco65.
В villa Canevas было установлено десять полей, имеющих названия.
Среди них только одно название встречается в списках трёх деревень: Cavaniaco, Verziaco, Vitriaco66. В villa Cavaniaco из 15 топонимов полей три топонима обнаруживаются в списках ещё семи деревень: Varengo, Buferias, Besorniaco, Ipgiaco, Verziaco, Canevas,
Vitriaco67. В villa Donziaco из 35 полевых топонимов шесть названий обнаруживаются в списках четырёх деревень: Varengo,
Besorniaco, Vitriaco и Baginas68. В villa Ipgiacо из 32 полевых топонимов названия трёх из них встречаются в списках четырёх деревень: Buferias, Besorniaco, Cavaniaco, Verziaco69. В villa Varengo из
22 полевых топонимов названия пяти из них встречаются в номенклатуре пяти деревень: Donziaco, Vitriaco, Besorniaco, Cavaniaco,
Buferias70. В villa Verziaco из 14 топонимов полей четыре топонима
обнаруживаются в списках шести деревень: Buferias, Besorniaco,
Cavaniaco, Ipgiaco, Canevas, Vitriaco71. В villa Vitriaco из 19 топонимов полей шесть топонимов обнаруживаются в номенклатуре ещё семи деревень: Canevas, Cavaniaco, Verziaco, Besorniaco,
Buferias, Varengo, Donziaco72. Эти результаты свидетельствуют о
том, что в действительности территория распространения полевых массивов с одинаковыми названиями была более широкой и
не ограничивалась даже двумя или тремя деревнями.
C 122, 151, 654, 711, 1081, 1104, 1105, 1148, 2021, 2209, 2308, 2685, 2707.
C 104, 340, 470, 1059, 1348, 1598, 1729, 1843, 1850, 1863, 1904, 1905, 1907,
1912, 1928, 1942, 1980, 2225, 2248, 2252, 2500, 2619, 2632, 2667, 3246, 3276.
66
C 637, 1082, 1384, 1446, 1526, 1589, 1603, 1680, 1729, 2070, 2547.
67
C 38, 198, 264, 388, 407, 839, 877, 1172, 1278, 1622, 1631, 2211, 2518, 2710,
3016.
68
C 66, 231, 500, 536, 646, 647, 675, 708, 747, 812, 841, 844, 866, 960, 986, 1107,
1541, 1546, 1583, 2010, 2038, 2057, 2079, 2119, 2160, 2674, 2794, 3118, 3241,
3276.
69
C 228, 254, 399, 490, 526, 556, 634, 1087, 1088, 1380, 1412, 1413, 1442, 1459,
1465, 1706, 1712, 1713, 1714, 1787, 1801, 1802, 1870, 1871, 1963, 1975, 2076,
2190, 2250, 2286, 2291, 2367, 2518, 2697, 2876, 3219.
70
C 175, 302, 428, 429, 674, 851, 1374, 1398, 1617, 1693, 2136, 2259, 2331, 2341,
2374, 2664, 2839.
71
C 762, 1027, 1099, 1188, 1340, 1342, 1530, 1554, 1681, 2224, 2365, 2368, 3156.
72
C 189, 426, 441, 548, 664, 1150, 1177, 1283, 1605, 1606, 1614, 1731, 1825.
64
65

Ю.Н. Каняшин

Названия многих полевых топонимов обнаруживаются ещё
и за пределами тех десяти деревень, которые были избраны
нами для локального изучения с целью установления масштабности данного явления. Например, название поля Craio, которое фигурировало только в номенклатуре четырёх населённых
пунктов из десяти избранных, при расширении масштабов поиска встретилось в составе названий полей ещё девяти других
селений, рассредоточенных на территории всего Маконского
округа73. В то же время поле, известное под названием Rоса,
которое в номенклатуре десяти избранных населённых пунктов
вообще не знало повторений и значилось в списке только одной
деревни villa Varengo, при расширении поиска обнаруживается
среди полей ещё 11 других деревень74. В связи с этим представляет интерес такой факт. Урочище с характерным названием
Fromentalo рядом грамот было отнесено к семи различным населённым пунктам75. Но составитель одной грамоты, давая названию этого поля латинский перевод campum frumenti, вообще
избегает его локализации по отношению к какой-либо деревне76.
Совершенно очевидно, что он не знал точно к территории какого
селения непосредственно следует отнести это урочище или же
воспринимал это поле как совершенно независимый ландшафтный объект, не нуждающийся в дополнительных характеристиках.
Разумеется, нельзя категорически утверждать, что поля с одинаковыми названиями во многих деревнях всегда представляли
одну и ту же территориальную единицу. Многие из этих названий
могли быть омонимами. Но эта вероятность в известной степени
нейтрализуется тем обстоятельством, что многие повторяющиеся названия не могли быть учтены, поскольку они не попали в
свет источников. Однако признание возможности существования
полей-омонимов не умаляет основного вывода, вытекающего из
анализа приведённого материала о том, что система полей на из Населённые пункты: Burdono (C 280), Canevas, Cavaniaco, Dariaco (C 2343),
Lornamno (C 1976), Marciaco (C 1773), Masiriaco (C 1846), Maciaco (C2352),
Verziaco, Vitriaco, Cassinola (C3334), Marciniaco (C3346), Cerciaco (C 3360).
74
Населённые пункты: Ayrodio (C 793, 1460, 2719), Bieria (C 69, 84), Bugdo
(C 2353), Civiniono (C 97), Maxiliaco (C 153), Mator (C 1899), Rufiaco (C 259),
Tisiaco (C 443, 505, 2911), Quinciaco (C 2728), Vetis Canevas (C 667), Varengo,
Colnac (C 3368).
75
Населённые пункты: Bussiaco (C 110, 111), Besorniaco, Castello (C 1885),
Rufiaco (C 1943, 1997), Tisiaco (C 170), Varennas (C 1491), Vitriaco.
76
С 2641 (1006-1007): «…in loco quae vocant campum frumenti».
73

Ager u Villa в системе представлений…

учаемой территории носила межселённый характер77. А это ставит
под сомнение идею о жёстком иерархическом подчинении поля
деревне. Система полей на изучаемой территории была структурой, обслуживавшей десятки селений. Приведённые статистические данные позволяют, с некоторой долей риска, предположить,
что на четверть система полей Маконской области носила межселённый характер. И эти поля могли быть только топонимами. Остальные поля, имеющие названия или нет, располагались внутри
villaе и были внутриселёнными. То, что составители грамот могли
не указывать деревню в тех случаях, когда местом землеуказания
участка называлось поле, свидетельствует, возможно, о гибкости
их ландшафтных представлений, а не только об отсутствии у них
знаний о связях между конкретными полями и деревнями.
Продолжая изучение организации аграрного пейзажа внутри villa, Ф. Банж пытается реконструировать территорию villa
Castellum. Среди нескольких топонимов, связанных с этой деревней, он выделяет поле Roclena. Оно было известно лучше других, так как упоминалось, как он считал, в пяти актах78. Кроме
того, оно упоминалось в наполеоновском кадастре как местность
Roclaine (коммуна Château). В этой местности виноградники,
луг, сад, усадьба и другое имущество были распределены среди разных собственников. Эта ситуация являлась аналогичной
той, которую можно встретить и в позднем кадастре. Четыре из
семи парцелл были виноградниками. Пятая парцелла являлась
усадьбой. Её размещение в поле, а не в villa Castellum говорит
о разбросанности жилищ. Однако в современный период поле
Roclaine не было заселено. В villa Castellum Ф. Банж насчитал
ещё семь местностей, две из них были известны, каждая по
двум актам, остальные по одному. Три из восьми упоминаются
в документах, начиная с 930 г. и до первой трети XI в. Четыре
других отражены в документах 970–1030 гг. Таким образом, мы
можем быть уверены, пишет Банж, в одновременном существо Такого рода системы существовали и в других регионах Западной Европы.
См.: Thudichum F. Die Gau und Markverfassung… S. 156; Ernst V. Die Entstehung
des deutschen Grundeigentums. Stuttgart, 1926. S. 1–32, 99–100; Филиппов
И.С. Средиземноморская Франция в раннее Средневековье. Проблема становления феодализма. М., 2000; Он же. Наследие римских землемеров в Средние
века: Заметки об исследованиях последних лет // Ius antiquum: Древнее право.
М., 2007. № 1. С. 233–243.
78
На самом деле поле Roclena представлено шестью грамотами: С 362, 983,
1556, 1629, 2260, 2296. Ср. Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа Южной Бургундии... С. 246.
77

Ю.Н. Каняшин

вании семи различных местностей с названиями на территории
этой villa в последней четверти Х в. Площадь этой территории
можно оценить максимум в 300 гектар. Это может означать, что
поле, имеющее название, занимает в среднем около 40 гектар, что
достаточно, чтобы говорить о делении villa на более мелкие местности79.
Нам эти подсчёты представляются надуманными, поскольку
представляют собой суммирование наблюдений по кадастрам
XIX–XX вв.80, но не результатом исследования средневековых
текстов. В противном случае ему удалось бы установить все документы, в которых речь идёт о десяти полях-топонимах, связанных
только с деревней villa Castellum, а также о четырёх полях: ubi
in Belucia vocant, in Filgeriolas vocat, ad Frumentalum, in loco qui
vocatur ad Corrigiam, имеющих отношения, помимо villa Castellum,
со многими соседними селениями81. Следует напомнить, что
Ф. Банж полностью исключил из своих подсчётов поля, не имеющие названий, т. е. все внутриселённые поля villa Castellum, которых могло быть намного больше десяти. Это обстоятельство
можно объяснить сильным влиянием на его исследование современного кадастра, где он выступает сторонником точки зрения о
значительном сходстве средневекового и современного пейзажей.
Он убежден, что в изучаемом регионе возделанное пространство
достигло к Х в. своего полного развития и освоения, соответствующего уровню современной эпохи. Распашка земель позже
1000 года играет в Маконнэ второстепенное значение. Аграрной
археологии и историческому ландшафтоведению ещё предстоит
найти в современном пейзаже Маконской области следы пейзажа
Х в. и определить на этом фоне часть галло-римского наследия, а
также долю сельскохозяйственного возрождения, свойственную
раннему Средневековью82.
А. Геро в рецензии на книгу Г. Буа возражал автору книги и
Ф. Банжу, что недопустимо заявлять будто бы к X в. «основные
современные черты аграрного пейзажа уже зафиксированы».
У этого утверждения, полагает А. Геро, нет никакой другой базы
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 537–538.
Degueurce P. L’évolution agricole du clunysois depuis un siècle d’aprés les
cadastres successif // Revue de géographie régionale. Lyon, 1936. T. XII. No 1–2.
P. 108–114.
81
См.: Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа... С. 218, 225, 231, 244.
82
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage… P. 560.
79
80

Ager u Villa в системе представлений…

кроме анализа современного пейзажа83. Эти исследовательские
перипетии свидетельствуют о том, что «книга полей» читается
нелегко84. Мы не исключаем, что ландшафты ряда регионов, не
подвергшихся изменениям, сохраняют в их современном состоянии «полустёртые письмена» средневекового прошлого, обнаруживающиеся в характерном расположении полей и населённых
пунктов, определённой последовательности парцелл и земельных
участков, в специфическом рисунке сельских дорог или даже в растительном покрове отдельных лугов и пастбищ. Но эти рассуждения не имеют отношения к аграрным ландшафтам Маконской
области85. В данном регионе, не подвергшиеся сильным ландшафтным изменениям местности, где мы можем встретить следы
прежнего общественного устройства, своеобразный шрифт, сообщающий нам «иероглифами идеи и цели его основателей»86, следует искать только в средневековых документах. И значительная
роль в этих изысканиях должна быть отведена изучению «villa».
При этом должно быть учтено, что под этим термином в сочетании с топонимом составители грамот понимали не только
непосредственное место расположения деревенских усадеб, но и
многочисленные внутриселённые поля. Это понятие в сочетании
с названием служило землевладельцам неким ландшафтно-доминирующим, и в значительной степени ментальным основанием
для привязки к нему также и межселённых полей. Для составителей грамот, социальный статус которых мы однозначно определяем как земельные собственники вотчинного типа, villa – место
жительства и место расположения церкви, где происходили викариальные собрания и, возможно, сельские сходы, была ценнее
поля – места приложения труда непосредственных производителей. Судебные разбирательства и решения по ним, свидетельские
показания соседей-вотчинников при отчуждении объектов недвижимости и соответствующем оформлении земельных актов, не
лишённые некоторого ореола престижности, другие формы по См.: Guerreau A. Lournand au Xe siècle: histoire et fiction // Le Moyen Âge. Revue
d’histoire et de philologie. Bruxelles, 1990. T. XCVI. № 3–4. Р. 535.
84
Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. T. 2: Supplement
établi par R. Dauvergne, d’après les travaux de l’auteur. Paris, 1956.
85
Champier L. Les particularités juridiques du terroir Mâconnais // Mémoires de la
Société pour l’Histoire du droit. 11 Fasc. Dijon, 1946–1947. P. 39–61; Idem. Le
Mâconnais. Notes de géographie humaine et d’économie rurale // AAM. Mâcon,
1956–1957. T. XLIII. P. 49–57.
86
Meitzen A. Siedlung und Agrarwesen der Westgermanen und Ostgermanen, der
Kelten, Römer, Finnen und Slawen. Berlin, 1895. Bd. 1. S. 28.
83

Ю.Н. Каняшин

вседневного общения и социальной идентификации представителей господствующего класса происходили в сельских церквах87.
Поэтому в иерархии землеуказания villa доминирует над полем.
Но это формальное преимущество villa является следствием социально искажённого, и поэтому не вполне адекватного восприятия ландшафтных реалий.
Предшествующее этому исследованию изучение системы полей Маконской области показало, что в данный период из-за переноса усадеб в поля и строительства в полях церквей и мельниц
шёл интенсивный процесс их превращения в villaе. Кроме того,
увеличивалось количество villaе, не имевших церквей и внутриселённых полей88. Это прочтение «книги полей» вполне согласуется с нашим объяснением того, почему исследователи не смогли
определить точное количество villaе в Маконнэ. Интенсивный
процесс ландшафтной трансформации не позволяет их точно
идентифицировать. А это обстоятельство даёт нам все основания
полагать, что иерархия землеуказания в средневековых документах как отражение ландшафтных представлений бургундских вотчинников, в части субординации villa и поля, не может являться
источником информации, находящимся вне критики.
На разных уровнях этой иерархии мы встречаемся с одной и
той же исторической особенностью. Составители документов не
всегда могли указать чёткие и ясные границы между графствами,
между несколькими agri и между соседними villaе. Существует
несколько причин этих неточностей. Во-первых, это – не вполне
точное восприятие сознанием землевладельцев современных им
ландшафтных реалий. Частным случаем такого восприятия может
быть простое незнание этих реалий из-за интенсивной мобильности земельных владений. Во-вторых, отсутствие ясности и чёткости в структуре самого аграрного ландшафта, которое сознание
землевладельцев воспринимало и отражало вполне адекватно.
В рамках предложенного исследования окончательное решение
этих вопросов затруднительно, но вполне возможно определение
путей их дальнейшего изучения. Следует обратить внимание
на однозначные элементы аграрного пейзажа, между которыми
существуют ясные и чёткие границы. Таковыми в нашем случае
являются парцеллы и поля. Их идентификация и последующая
М 62 (878): «…ecclesiam Sancti Martini que est in Castello»; М 97; М 70; С 721;
С 838; С 1242 (968–969): «Actum in Gulinago, atrio Sancti Hilarii»; М 397;
С 3800 (1100): «Bernardus, Rotbertus et Hugo, apud Sanctum Leodegarium…»
88
См.: Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа... С. 159–161, 217–247.
87

Ager u Villa в системе представлений…

реконструкция системы полей в целом создадут необходимые
условия для обратного «формуле землеуказания» алгоритма исследования от поля через villa и ager к pagus с целью выяснения
истинного значения, который выполнял каждый уровень землеуказания, и «прочтения» функциональной роли тех земельных
территорий, которые соответствовали каждому понятию формулы землеуказания.
Ещё одной особенностью иерархии землеуказания является
большое терминологическое разнообразие, присущее каждому
его уровню. Мы считаем, что причины этого разнообразия принципиально различны. Если понятия «locus» и «cultura» являются
синонимами, которые обозначали первоначально генетические
особенности межселённых и внутриселённых полей, но впоследствии их употребление в просторечье перемешалось, то «vicaria»
и «ager» таковыми не являются. Эти понятия с самого начала обозначали в формуле землеуказания исторически различные территории, функциональная роль которых ещё не изучена. С точки
зрения их поступательного развития и по отношению к X–XI вв.,
vicaria – прошлая, ager – настоящая, parrochia89 – будущая форма
организации сельской территории. Эти понятия одновременно
обнаруживаются в документах конца раннего Средневековья,
поскольку они все, но в разной степени, отвечают ландшафтным
представлениям землевладельцев и их потребностям в созданной
ими системе землеуказания с целью письменного закрепления их
прав на недвижимость.
Такое смешение разновременных понятий мы связываем с
консервативностью пространственного мышления земельных
собственников в части отражения новых ландшафтных реалий,
что, впрочем, объективно могло быть вызвано несинхронным
экономическим развитием ряда регионов Маконской области.
Например, долина, где возникли наиболее ранние приходы, была
своеобразным уголком. Почти сплошь ориентированная на возделывание виноградной лозы, с плантациями, хорошо защищёнными от мистралей, и открытая тёплым воздушным массам Средиземноморья, данная территория раньше других стала местом
приложения избыточного труда крестьян и источником экономического роста. Близость магистральных дорог и кафедры епископа немало поспособствовали устойчивости этого роста, который
89

С 160 (910–927): «In parrochia de Cotta»; С 3165 (1049–1109): «…in parrochia
de Castello»; М 594 (1116): «…in parrochia scilicet de Castello...»

Ю.Н. Каняшин

вызвал здесь трансформацию всей системы аграрных отношений.
Её структурные части: аграрный пейзаж как проекция общественных отношений на природный ландшафт и отношения собственности, определяющие распределение произведённого продукта,
а также порядок присвоения элементов природы – обнаружили
неодинаковую мобильность. Наибольшую подвижность показали отношения собственности, выражавшие сущность аграрного
строя. Они вызвали к жизни новую форму опосредствования прав
собственности – церковь и её приход. Церковные доходы и десятины могли без ограничений улавливать продукт возраставшей
производительности труда крестьян, что было невозможно при
традиционных барщинно-оброчных формах изъятия избытка.
Аграрный пейзаж обнаружил при этом известную застойность.
Сохранялись прежние формы полевых систем, которые продолжали воспроизводиться так, как сложилось в V–VII вв. Поэтому
исторически новые формы собственности, и, следовательно, новые социальные структуры стали наполнять своим содержанием
существовавшие ранее формы аграрного пейзажа. Система полей
в этом процессе выстояла, но сеть аgri подверглась изменениям и
в дальнейшем пришла в упадок, что породило систему церковных
приходов. Связь между этими элементами аграрного строя на разных стадиях социальной эволюции проявлялась в градациях соответствия и несоответствия. Очевидно, что органическое единство
этих сторон аграрных отношений было присуще лишь периоду
возникновения той формы аграрного пейзажа, которую мы на
изучаемой территории относим к V–VI вв. Научное истолкование
аграрного пейзажа должно учитывать несовпадения в темпах
эволюции всех сторон аграрной жизни, включая их своеобразное
преломление в ландшафтных представлениях землевладельцев.
БИБЛИОГРАФИЯ
Грацианский Н.П. Бургундская деревня в X–XII столетиях. М.;
Л., 1935.
Филиппов И.С. Средиземноморская Франция в раннее Cредневековье. Проблема становления феодализма. М., 2000.
Филиппов И.С. Наследие римских землемеров в Средние века: Заметки об исследованиях последних лет // Ius antiquum: Древнее право.
2007. № 1. С. 233–243.
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage et du peuplement dans
la région mâconnaise à la fin du Haut Moyen Âge (IX–XI siecles) // Annales.
E.S.C. 1984. № 3. P. 529–569.

Ager u Villa в системе представлений…

Barthelemy D. La mutation de l’an mil a-t-elle eu lieu? Paris, 1997.
Bloch M. Le Problème des régimes agraires // Idem. Mélanges historiques.
Paris, 1963. T. 2.
Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. T. 2.
Supplement établi par R. Dauvergne, d’après les travaux de l’auteur. Paris,
1956.
Bois G. La mutation de l’an mil. Lournand, village mâconnais de
l’Antiquité au féodalisme. Paris, 1989.
Champier L. Le Mâconnais. Notes de géographie humaine et d’économie
rurale // AAM. Mâcon, 1956–1957. T. XLIII. P. 49–57.
Champier L. Le problème du pagus // AB. Dijon, 1956. T. XXVIII.
Champier L. Les particularités juridiques du terroir Mâconnais //
Mémoires de la Société pour l’Histoire du Droit. 11 Fasc. Dijon, 1946–1947.
P. 39–61.
Champier L. Recherches sur les origines du terroir et l’habitat en
Mâconnais et en Chalonnais // Études rhodaniennes. Lyon, 1947. T. XXII.
P. 206–238.
Chaume M. Le mode de constitution et de delimitation des paroisses
rurales aux temps mérovingiens et carolingiens // Revue Mabillon. Paris,
1937. T. 27.
Chaume M. Les origines du duché de Bourgogne. Dijon, 1937. T. 2.
Chaume M. Sur unе essai d’histoire agraire et sociale du Haut Moyen
Âge // Annales de Bourgogne. Dijon, 1942. T. XIV. Р. 25–49.
Chavot Th. Le Mâconnais. Géographie historique. Paris; Mâcon, 1884.
Claude D. Untersuchungen zum frühfränkischen Comitat // ZSSR. GA.
Bd. 81. Weimar, 1964.
Degueurce P. L’évolution agricole du Clunysois depuis un siècle d’après
les cadastres successif // Revue de géographie régionale. Lyon, 1936. T. XII.
No 1–2.
Deleage A. La vie rurale en Bourgogne jusqu’au début du XI siècle.
Mâcon, 1941. T. 1.
Dion R. Essai sur la formation du paysage rural français. Paris, 1934.
Dion R. Essai sur la formation du paysage rural français. 2 édition.
Paris, 1991.
Duby G. La société aux XIе et XIIе siècles dans la région mâconnaise.
2 édition. Paris, 1971.
Ernst V. Die Entstehung des deutschen Grundeigentums. Stuttgart,
1926.
Guerreau A. L’évolution du parcellaire en Mâconnais (env. 900 –
env. 1060) // Le Village médiéval et son environnement. Études offertes à
J.-M. Pesez / Travaux réunis par L. Feller, P. Mane, F. Piponnier. Paris,
1998.
Guerreau A. Lournand au Xe siècle: histoire et fiction // Le Moyen Âge.
Revue d’histoire et de philologie. Bruxelles, 1990. T. XCVI. No 3–4.

Ю.Н. Каняшин

Guerreau A. Remarques sur l’arpentage selon Bertrand Boysset (Arles,
vers 1400–1410) // Campagnes médiévales: l’homme et son espace. Études
offertes à Robert Fossier. Paris, 1995. P. 87–102.
Hillebrandt M., Neiske F. À la recherche de personnes perdues… //
Médiéles. 1991. Т. 21: L’an mil: Rythmes et acteurs d’une croissance.
P. 21–25.
Hillebrandt M., Neiske F., Petitjean M., Quarre M. Index général
des chartes publiées par A. Bernard et A. Bruel // Revue Mabillon. Paris,
1994. T. 66.
Lebeau R. Les Grands Types de structures agraires dans le Monde.
Paris, 1969 // Médiéles. 1991. Т. 21: L’an mil: Rythmes et acteurs d’une
croissance.
Meitzen A. Siedlung und Agrarwesen der Westgermanen und
Ostgermanen, der Kelten, Römer, Finnen und Slawen. Berlin, 1895. Bd. 1.
Niemeyer W. Der Pagus des frühen Mittelalters in Hessen // Schriften des
Hessischen Landesamtes für Geschichtliche Landeskunde. Marburg, 1968.
Nonn U. Pagus und Comitatus in Niederlothringen. Untersuchungen zur
politischen Raumgliederung im früheren Mittelalter. Bonn, 1983.
Richard J. Le Pagus // AB. Dijon, 1955. T. XXVII.
Rosenwein B. To be the neighbor of Saint Peter. The social meaning of
Cluny’s property, 909–1049. Ithaca; Londres, 1989.
Rouche M. L’Aquitaine des Wisigoths aux Arabes (418–781). Naissance
d’une région. Paris, 1979.
Thudichum F. Die Gau- und Markverfassung in Deutschland. Giessen,
1860.
Tricart M. Études de structure agraire en Basse-Bourgogne // Bulletin de
l’association de géographes français. 1948. № 196–197. P. 127–140.
Verhulst A. L’archéologie et l’Histoire des champs au Moyen-Âge //
Studia Historica Gandensia. Gent, 1967. T. 68. P. 84–102.
Verhulst A. Le paysage rural en Flandre intérieure: son évolution entre
le IXe et XIIIe siècle // Studia Historica Gandensia. Gent, 1980. T. 238.
P. 11–33.
Verhulst A. Le paysage rural: les structures parcellaires de l’Europe du
Nord-Ouest. Turnhout, 1995.

К 800-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОЙ ХАРТИИ ВОЛЬНОСТЕЙ

УДК 94(4)“12/14”

Н.А. Хачатурян
ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ.
ДОКУМЕНТ И ЗНАКИ ВРЕМЕНИ В КОНТЕКСТЕ
ИСТОРИОПИСАНИЯ
Статья посвящена 800-летнему юбилею Великой хартии вольностей и представляет собой попытку историка-медиевиста понять и объяснить долгую
память об этом документе в европейском обществе и научном мире. Причины этого автор видит в органической связанности появления документа и особенностей его содержания с важными процессами в социальной
и политической истории средневекового общества на этапе его модернизации в XIII–XV вв., которые предвосхищали, готовили и в известной
мере предопределяли политические и государственные формы Нового
времени.
Автор отмечает новации в процессе сословно-корпоративного самоопределения общественных сил – выход на решение политических и социальных
задач, их активизацию, а также особые формы этого процесса в Западной
Европе – их институционализация и правовое оформление результатов.
В статье даётся высокая оценка средневекового парламентаризма: его лимиты и потенциал в контексте будущих форм политической организации
общества. Анализ резюмирует проблему соотношения власти и общества.
Её решение в контексте исторической эволюции позволяет увидеть в условиях Средневековья принципиально новый этап в содержании понятия
«общество».
Ключевые слова: Великая хартия вольностей, корпоративизм, полицентризм, сословия, авторитарная власть, средневековый парламентаризм,
закон, право, общественное благо, публично-правовое государство, республика.

800-летие Великой хартии вольностей (1215) побудило научное и политическое европейское сообщество вспомнить и отметить его юбилей. Получивший жизнь на Британских островах,
документ действительно перешагнул не только территориальные,
но и временные границы английской средневековой истории, в
частности благодаря нетрадиционной для того времени постанов-

Н.А. Хачатурян

ке вопроса о правах человека в обществе1. Именно этот сюжет вызовет в исторической науке более всего споров и критики трудов
либеральных историков XIX в., которых справедливо упрекали в
идеализации и модернизации документа. Не повторяя подобных
ошибок, нельзя, тем не менее, не признать многих неординарных
особенностей в его форме и содержании. В частности, в документальной практике того времени редкостью выглядит столь
широковещательная форма хартий, обычно санкционировавших
в духе легального средневекового полицентризма дарованные
или отвоёванные вольности отдельным городам, церковным или
сельским общинам, провинциальному дворянству2.
Более того, содержание Великой хартии вольностей позволяет говорить о «феномене одного документа», сумевшего отразить
знаковую в историческом плане информацию. В своей статье я
хотела бы остановиться на одной, но весьма острой, вечной и
потому актуальной проблеме в политической и государственной истории. В определённой степени именно она объединяет
многозначную информацию в документе и является едва ли не
главной в нём – проблеме соотношения власти и общества. Тогда,
в Англии XIII в., через 50 лет после появления Великой хартии
вольностей, и чуть раньше или позже в других странах Западной Европы, эта проблема получила воплощение в новой форме
средневековой государственности – сословно-представительной
монархии. Её отличительный признак – сословно-представительный орган – своего рода «средневековый парламент», предвосхищал и, в известной мере, вновь готовил «повторное» вхождение
в мировой исторический процесс новой формы выборной верховной власти (республиканское устройство и парламенты Нового
времени). Масштабность этих общих для Европы процессов, заметно менявших облик средневекового общества, в информации
документа нашли отражение в весьма скупых данных, которые,
тем не менее, могут объяснить долгую историческую память о
«Ни один свободный человек не будет арестован или заключён в тюрьму, или
лишён имущества, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен и мы не пойдём на него и не пошлём
на него иначе как по законному приговору его пэров и по закону страны…»
(Петрушевский Д.М. Великая хартия вольностей. Конституционная борьба в
английском обществе во второй половине XIII века. СПб., 1918; Он же. Очерки из истории английского государства и общества в средние века. М., 1937;
Stubbs W. The Constitutional History Parliament of England. Oxford, 1906;
Maitland F.W. Constitutional History of England». Cambridge, 1908).
2
Deew K. Magna Carta. London, 2004.
1

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

нем. Предпринятая нами попытка дать эти объяснения – в соответствии с побудительной мотивацией появления самой статьи –
будут носить общетеоретический характер, который не исключает, тем не менее, необходимой базовой конкретики.
Для решения поставленной задачи в статье будут затронуты
три позиции.
Первая из них касается проблемы корпоративизма и его роли
в качестве условия возникновения сословно-представительного
режима. Импульсом для активизации процесса корпоративизма
в XIII в. стала специфика общественного конфликта в Англии в
1215 г., острота которого в контексте внутренних параметров и
международном положении страны (злоупотребления со стороны
центральной власти, создававшие в общественном мнении образ
короля-деспота, противоречия в отношениях с Римским престолом и Францией...) сделали «народ», пусть на время, но участником серьёзной оппозиции, облегчив тем самым победу политической элиты – лордов – в качестве ведущей силы общественного
сопротивления, желавшей изменить политическое устройство в
свою пользу. Обращает на себя внимание организованный характер коллективных действий политической элиты по ограничению
власти монарха, что делает ситуацию достаточно необычной в
эпоху полицентризма. Полицентризм, т.е. дисперсия политической власти в руках крупных земельных собственников в качестве знака оформления феодальной структуры, будучи не только
органичным, но легальным явлением в средневековом обществе,
объяснялась особенностью самой общественной системы, экономический механизм которoй мог функционировать только с помощью политико-юридических средств принуждения. Слабость
монарха в условиях патримониальной формы государственности
усугубляла ситуацию: источником политических и экономических возможностей короля служил не столько его публичный статус верховной власти, сколько размер земли, которой он обладал,
что уподобляло его частным земельным собственникам. «Король
fieffeux» – только «первый среди равных». Оппозиция ему в этих
условиях приобретала чаще всего форму политического заговора,
в котором та или иная часть феодальной элиты решала по преимуществу свои частные интересы.
В интересующем нас случае противостояния монарху лорды
выступили как самоидентифицирующая себя коллективная сила.
Их победа была закреплена правовым договором; специальные
институции – органы власти и контроля за действиями короля –

Н.А. Хачатурян

закрепляли их право на вооруженное сопротивление в случае нарушения договора (параграф 63).
Скупые отголоски восприятия авторами Великой хартии вольностей корпоративного процесса, происходящего в непривилегированной среде (факты профессионального и юридического деления), присутствуют в рекламациях документа о правах членов
сообщества, где помимо лордов и рыцарей упоминаются купцы,
свободные крестьяне («свободное держание») и даже вилланы
(лично зависимые крестьяне – параграф 38); специальная статья
декларирует для всех свободных право пользования «судом пэров» – т.е. право «своего суда» для каждого страта в обществе.
В интересующем нас аспекте анализа приведенные факторы
оцениваются как показательные только в контексте общественных настроений и сознания.
Нельзя не признать, что попытка внутренней консолидации
широкой общности земельных собственников в целом была известна и ранее, уже в период становления средневековой общественной системы не только Англии, но и других стран Западной
Европы. На тех территориях, где размеры государственной собственности заметно уступали частному сектору и где утвердилась
форма условной земельной собственности, сложилась, практически опытным естественным путем, внутренняя иерархия этой
общественной группы, подкреплённая правовыми контрактными
отношениями. И тогда этот результат стал органичной, в какой-то
мере осознанной линией поведения, обеспечившей существование системы в определённых конкретно-исторических условиях
и ставшей «общим делом» ведущей силы социума. В этой среде
с помощью людей церкви и легистов, в рамках существующей и
создаваемой этики и правовых установлений, были оформлены и
закреплены договорные отношения с взаимными обязательствами сеньоров и вассалов, выработаны нормы рыцарской этики и
статуса благородства.
Приведенные примеры «самоопределения» и идентификации
могут показаться обыденными формами традиционной сущностной особенностью доиндустриальных обществ – корпоративизма,
т.е. естественного непременного включения человека в коллектив
как условия его жизни и деятельности, возможности отвечать на
вызовы времени.
Однако следует иметь в виду, что явление средневекового
корпоративизма, с XIII в. обозначившего начало процесса модернизации общественной системы, в большинстве стран Западной

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

Европы приобрело не только исключительные организационные
формы, но получило жизнь в пространстве социально-политической самоидентификации общественных сил и их политической
активности3.
Приведённый нами факт ранней самоорганизации земельных
собственников, неразрывно связанный с их политическим потенциалом, был, тем не менее, продиктован в первую очередь экономическими интересами – задачей реализации и сохранения прав
членов группы на основную тогда форму собственности. Этот
процесс проходил в рамках становления, точнее завершающей его
стадии, новых общественных отношений. Великая Хартия вольностей открывала новую страницу в социально-политической истории Средневековья, обозначив новый этап в формах общественной активности на этом отрезке времени, но не надолго, и только
для ограниченной части общества – лордов. Невыразительность
притязаний и обретений в области прав и статуса у дворянства
и непривилегированных членов сообщества, в первую очередь
горожан, – в Великой хартии вольностей отражала не столько
реальную картину процессов социально-политической истории,
сколько факт авторства документа.
С XIII в. реальность средневекового корпоративизма в Западной Европе отличало его превращение в массовое движение,
охватившее с разной степенью выразительности основныe общественныe слои социума в качестве формы их самоидентификации
и активности. Для движения в целом был характерен волевой
инициативный и осознанный настрой его участников, что обеспечило явлению подтверждённую правовыми документами институциональную завершённость. Письменная правовая хартия становится знаком этого движения в общественной жизни в целом.
Росла и претерпевала изменения внутренняя стратификация
в среде земельных собственников – процесс, который могли вы3

Helmholz R. Magna Carta and the ius commune // The University of Chicago Law
Quarterly. 1999. Vol. 66; Хачатурян Н.А. Средневековый корпоративизм и процессы самоорганизации в обществе. Взгляд историка-медиевиста на проблему коллективного субъекта // Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной
Европе в Средние века. М., 2008. С. 31–45; см. там же раздел «Проблемы социальной истории средневековой Европы» с анализом корпоративной самоорганизации в среде горожан (С. 62–91), социальной организации французского
крестьянства и его положение в системе сословной монархии (С. 92–116), а
также внутренней стратификации дворянства (С. 132–138). См. также: Хачатурян Н.А. Европейский феномен сословного представительства. Раздел 3:
Процессы сословного самоопределения // Там же. С. 178–188.

Н.А. Хачатурян

зывать формы и размеры земельной собственности, титулатура и
место в иерархии, возможная автономизация мелкого и среднего
дворянства, сопровождаемая ростом его значимости и активности в экономической и политической жизни, наконец, увеличение
числа рыцарских или церковных орденов.
Не снимая возможных внутренних противоречий и их роста,
процесс в конечном счёте умножал до определённого периода
экономический и политический потенциал общности в целом.
Для понимания специфики корпоративного процесса в его
западноевропейском варианте особый интерес представляет ситуация в непривилегированной и, в частности, в экономически
зависимой, но лично свободной части общества. Это возникновение и рост ремесленных цехов и торговых гильдий, призванных
обеспечивать не только экономические, но и политико-правовые
интересы их членов, оформление особых по экономическим
функциям и социальному составу прослоек патрициата и бюргерства в городах и их борьба за руководящую роль в городском
управлении, судебные и административные вольности городов
и роль последних в обретении городами прав коммуны. Движение захватывает аграрный мир – сельские общины возрождают
исходно присущую им социальную функцию, переуступленную
земельному собственнику в рамках сеньории на этапе наиболее
тяжёлых форм зависимости в период раннего Средневековья; какая-то часть сельских общин получают права сельских коммун.
Высокая оценка корпоративизма как средства самоопределения и социально-политической активности общественных сил
не может скрыть лимитов и слабостей этого явления, которые
объясняются природой средневековой общественной структуры.
Преодоление мелкого производства в экономике и полицентризма
в сфере политической жизни в качестве её сущностных особенностей станет возможным только в Новое время.
Именно эти особенности будут определять в реальной жизни
Средневековья крайнюю дробность общественных сил, которые
в сознании средневекового человека, в соответствии с давней западноевропейской теорией тройственного функционального деления сообщества, определялись и воспринимались как «сословия» (état, estate, stand) «молящихся» (oratores), «сражающихся»
(bellatores)и «трудящихся» (laboratores).
Многоуровневая и гетерогенная природа «корпоративного»
объединения будет разрывать сословную цельность разнообразием профессиональных занятий, принципами сеньориально-вас-

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

сального права или церковной дисциплины, местными и региональными территориальными границами, иммунитетом вотчин.
Радикальные сдвиги в эволюции западноевропейского средневекового общества, точкой отсчёта для которых был назван
XIII в., заметно меняли вектор развития и качественное наполнение в самом явлении «сословной общности», благодаря импульсам, направленным если не на продолжение, то на смягчение
её внутренней гетерогенности. Успехи на этом пути зависели от
возможности ограничения свойственного Средневековью партикуляризма.
Процессы внутренней консолидации общества в условиях
развития товарной экономики, а также процессы централизации,
направленные на ограничения полицентризма, будь то в виде
частного иммунитета или корпоративной автономии, казалось,
способствовали унификации статуса сословий по общим показателям их места в экономической структуре общества, по их общественной функции и по юридическим правам. Однако подобный
процесс в принципе не мог получить завершения в рамках средневековой общественной системы по уже упоминавшимся нами
причинам – присущих ей мелкого производства и полицентризма.
Более того, парадокс ситуации заключается в том, что корпоративный процесс готовил другую форму консолидации общности,
которая предполагала уничтожение сословий и установление
юридического равенства всех её членов перед законом.
Последние два обстоятельства объясняют противоречивый
характер эволюции сословий и неоднозначные результаты в реакции явления на динамику и новации в развитии средневекового
общества в целом.
Аргументом может служить любопытный в этом контексте
процесс общественного разделения труда – исключительный по
важности фактор экономического, социально-политического и
духовного прогресса, результаты воздействия которого становятся заметными к XIII в. Процесс множил профессиональное деление горожан, усиливая таким образом гетерогенность страты,
но одновременно содействовал процветанию ремесла и торговли;
стимулируя выход за пределы городской автономии в деятельности ремесленников и торговцев – способствовал преодолению
средневекового партикуляризма. Действие этого фактора повышало значимость орудий труда и денежного капитала, ограничивая монополию земли в качестве основной формы собственности
в средневековом обществе и повышая тем самым общественную

Н.А. Хачатурян

значимость горожан. Однако, стимулируя динамику развития в
целом, этот же процесс общественного разделения труда способствовал размыванию сословных границ.
Очевидная сложность явления в качестве «социальной общности» – функциональная дробность состава в любом из сословий,
часто связанная с разницей в источниках дохода, не говоря уже об
экономической дифференциации и неодинаковых политических
правах и возможностях членов сообщества; внутренняя динамика
и зыбкость границ, печать партикуляризма, словом, «незавершённость» сословной консолидации порождает сегодня в отечественной
медиевистике весьма критический, точнее негативный, не мотивированный настрой по отношению к понятию «сословие» и самому
явлению, как это часто случается в «терминологических битвах».
Негативная позиция, на наш взгляд, нарушает важный принцип
познания – не требовать от исторической реальности невозможного, в данном случае – качественной «завершённости», «целостности» явлений как условия признания наукой их существования.
Подобный ригоризм противоречит исходному принципу исторического анализа – оценке места и времени явления, в данном случае
его средневековой данности. Высоко оценивая ту роль, которую
сыграл этот этап развития в движении к Новому времени, он свидетельствовал тем не менее о «средневековой» степени зрелости
и специфике общественных форм на шкале исторического времени. Более того, ригоризм в познании выглядит весьма странным
упрощением реальности в свете особенностей эпистемологии сегодня, которую характеризуют и делают более гибкой отстаиваемые ею принципы относительности и вариативности в развитии.
Любопытно, что весьма поучительный исход для споров этого рода подсказывает непосредственно исторический процесс.
Именно на средневековом этапе и в масштабах Европы был
продемонстрирован красноречивый факт наличия сословий –
не очень совершенных, но признанных обществом и довольно
убедительно в своей общественной практике осознающих свою
данность. Дело в том, что активность последних стала решающей
причиной возникновения «средневекового парламентаризма».
В контексте интересующего нас сюжета оценка этого явления
станет следующей позицией нашего анализа4.
4

Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989;
Она же. Европейский феномен сословного представительства. К вопросу о
предыстории «гражданского общества» // Хачатурян Н.А. Власть и общество в
Западной Европе в Средние века. С. 156–227.

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

Уникальное явление, неизвестное в присущих ему качествах
предшествующему историческому опыту, возникшее в рамках
Средневековья только в масштабах Европы и в наиболее выразительной форме в её Западном регионе, оно стало самым ярким
итогом развития сословно-корпоративной самоидентификации
общественных сил, обозначившим перспективы политической
эволюции человеческой цивилизации – возможность парламентов
Нового времени и новые формы республиканского устройства.
На этапе его предыстории на западноевропейском континенте
Великая хартия вольностей отразила только первые шаги процесса корпоративной самоорганизации в политической активности
феодальной элиты Англии, естественно не предполагавшей ни
масштабов этого явления, ни даже его ближайших последствий –
созыва парламента 1265 г. как результата общественной активности главным образом дворянства и горожан.
Новая политическая форма купировала на какое-то время
характерную для Средневековья монополию авторитарной власти, создав ограничивший эту власть «общественный институт».
В креативе «представительного органа», претендующего на диалог с верховной властью, безусловной новацией стали три его
особенности: 1) выборный характер; 2) участие в его составе
представителей не только «привилегированной» части населения,
но и «трудящихся» (laboratores), в основном горожан и частично,
или опосредованно, свободного крестьянства; 3) «публичный»
характер представительства, когда депутат действовал не в силу
частного поручительства отдельного лица, но именем коллектива
выборщиков, уполномочивших его публичным мандатом на действия, которые часто были ограничены жесткими инструкциями
(так называемый императивный мандат).
Публичный характер представительства подчеркнул включённость нового органа в процессе постепенного обретения государством институциональной и социальной зрелости публичноправового образования.
Монарх, в отличие от «сюзерена» в патримониальных политических образованиях периода «варварских» королевств и раннесредневековых государств, станет «сувереном», юридически не
признающим какой-либо власти над собой. Сакральную природу
монарха в сознании современников заметно потеснит требование
соблюдения закона, права и общественного блага в его деятельности. В борьбе с полицентризмом он с большим или меньшим
успехом попытается перетянуть юстицию и управление, функции

Н.А. Хачатурян

и протекции и наказания исключительно на государственную
систему. Убедительное решение этой задачи опять-таки окажется невозможной в условиях Средневековья, но усилия по её
реализации будут способствовать процессам огосударствления
личностных связей в общественной системе управления, а также
формированию института подданства, которые готовили переход
к государству Нового времени5.
Анализ Великой хартии вольностей в контексте «долгой протяжённости» позволил выделить прямо или опосредованно связанные с документом исторически значимые процессы сословного самоопределения и средневекового парламентаризма. Однако
оценка хартии была бы неполной без специального внимания
к ещё одному аспекту упомянутых процессов. Они открывают
новый принципиально важный этап в «вечной» или «сквозной»
теме взаимоотношений власти и общества в государственных
образованиях.
Верховная власть в условиях социального неравенства, когда
она становится «отчуждаемой» от общества, с функцией не «убеждения», но «принуждения», остаётся в разной степени и качестве,
но зависимой от общества. Эта зависимость и, следовательно,
возможности верховной власти определялись конкретно-историческими условиями. Но в совокупности этих условий отдельного
внимания заслуживает оценка фактора, который можно определить как состояние социума в качестве политической силы. Его
характеризуют такие параметры, как социальный состав членов
сообщества, характер их структурирования по экономическим и
политико-правовым показателям, степень и формы организованности, общественной активности и сознания. Применение этих
параметров в анализе позволяют определить характер соотношения активной, обладающей политическим потенциалом части
общества с общей численностью его состава, выделив, таким
образом, социальные силы, способные ограничивать в какой-то
мере и форму действия верховной власти.
5

Genet G.Ph. État moderne: genèse, bilans et perspectives. Paris, 1990; Visions sur le
développement des États européens. Théories et historiographies de l’État moderne.
Actes du colloque organisé par la Fondation européenne de la science et l’École
française de Rome (18–31 mars 1990) / Ed. par W. Blockmans, J.Ph. Genet. Rome,
1990; Хачатурян Н.А. Король – император в своём королевстве. М., 2011; Политический универсализм и централизованные монархии // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое
время / отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2011. С. 66–88.

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

На ранних стадиях цивилизационного развития, в условиях
социального неравенства и особо тяжёлых средств насилия над
личностью, «трудящиеся» элементы сообщества, малоимущие и
тем более лично зависимые, не могли стать субъектами политической жизни. На ранних этапах средневековой истории, когда
«первобытную демократию» сменяют феодальные отношения,
в определённом смысле упрощая гетерогенную картину социальной и политической жизни переходного периода, в условиях
патримониальной государственности верховную власть ограничивала феодальная элита, действуя, в частности, через орган королевской курии и по праву «личного присутствия» в ней. И хотя
монарх для феодальной элиты был только «первым среди равных», восприятие современниками политического образования,
членами которого они являлись, в силу средневекового сознания
и государственной идеологии «замыкалось» на верховную власть,
отражаясь в понятии «regimen» (правление).
Средневековый парламент всколыхнул социум, радикально
по тем временам изменив его политический облик за счёт «трудящейся», непривилегированной части населения, сделав её «субъектом» политической жизни, но не только. Процессы сословного
самоопределения в совокупности с парламентской практикой мобилизовали среднее и мелкое дворянство, рядовое духовенство,
чья общественная активность ранее была перекрыта светской и
духовной элитой.
Новации в общественной и политической жизни коснулись и
аграрного мира крестьянства, но в заметно более слабых формах
и с менее выразительными результатами. Получив личное освобождение и активизировав социальную активность в рамках сельской общины, в частности выйдя на прямые связи с государством
(через судебное, налоговое, военное ведомства), крестьянство
повысило свою экономическую значимость в условиях продуктовой и денежной ренты, а также политический статус, но не могло
преодолеть крайнюю разобщённость, связанную с господством
сеньории и мелкого производства.
Вектор изменений в социальной и политической жизни западноевропейского Средневековья подкрепляли процессы развития и
распространения в обществе правовой культуры, формировавшей
новые представления о государстве как воплощении закона и общего блага (res publica). Таким образом, Средневековье в условиях модернизации его общественной структуры демонстрировало

Н.А. Хачатурян

новое, неизвестное до этого в условиях социального неравенства
наполнение понятия «общество».
В заключение, возвращаясь к Великой хартии вольностей,
полагаю, что представленные в статье соображения, пусть не
исчерпывающе, но частично исключительность памятника. Она
объясняется связанностью условий его появления, содержащейся в нем информации и последующей картины развития событий
с важными общественными процессами, которые будут определять судьбы человечества в будущем – в масштабах не только
средневековой и европейской, но мировой истории: парламентское устройство, республики Новой и Новейшей истории, острые
проблемы власти и политических прав членов гражданского общества, варианты самоорганизации и общественного сознания в
социумах. Конечно, эти знаковые, как оказалось, процессы или
явления «присутствовали» в Великой хартии вольностей в виде
их предвосхищения или робкого начала; позднее они получат качественную определённость и станут более очевидны потомкам,
особенно в контексте ретроспективного анализа. Качественная
определённость в каждой из будущих форм будет иметь временный характер, как это случилось в средневековом парламентаризме или в избавившихся от средневековых лимитов парламентах
Нового времени. Их будут отличать свои достоинства и ограничения, и, конечно, без гарантий освобождения человечества от
новых проблем.
Особенности приведенных в статье материалов, подтверждая
относительность и качественный потенциал преемственного исторического развития, формировали и помогали хранить историческую память – в данном случае о Великой хартии вольностей.
БИБЛИОГРАФИЯ
Петрушевский Д.М. Великая хартия вольностей. Конституционная борьба в английском обществе во второй половине XIII века.
СПб., 1918.
Петрушевский Д.М.. Очерки из истории английского государства и
общества в средние века. М., 1937.
Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние
века. М., 2008.
Хачатурян Н.А. Король – император в своём королевстве. М., 2011;
Политический универсализм и централизованные монархии // Империи
и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и
раннее Новое время / отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2011. С. 66–88.

Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени…

Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв.
М., 1989.
Drew R. Magna Charta. London, 2004.
Genet J.Ph. État moderne: genèse, bilans et perspectives. Paris, 1990.
Helmholz R. Magna Charta and the ius commune // The University of
Chicago Law Quarterly. 1999. Vol. 66 No 2. P. 297–371.
Maitland F.W. Constitutional History of England. Cambridge, 1908.
Stubbs W. The Constitutional History Parliament of England. Oxford,
1906.
Visions sur le développement des États européens. Théories et
historiographies de l’État moderne. Actes du colloque organisé par
la Fondation européenne de la science et l’École française de Rome
(18–31 mars 1990) / Ed. par W. Blockmans, J.Ph. Genet. Rome, 1990.

УДК 94(420).05/.06

С.Е. Федоров
ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ:
КОНТЕКСТ И СЦЕНАРИИ ПОСЛЕДУЮЩЕГО
ВОСПРИЯТИЯ*
В настоящей статье рассмотрены контекст и основные сценарии восприятия
Великой хартии вольностей в тюдоровской и раннестюартовской Англии. Доминирующим в XVI в. оставался метафизический подход, определявший нейтральное исключительно инструменталистское использование текста хартии
в правовых произведениях. Только в начале стюартовского правления хартия
начинает рассматриваться как пример субсидиарного права, определяющий варианты использования этого памятника в политических речах Якова I Стюарта,
трактатах Э. Кока и Д. Селдена.
Ключевые слова: Великая хартия вольностей, тюдоровская и раннестюартовская правовая мысль, правовые сценарии, метафизический дискурс, дискурс
конституционной монархии, установленной по воле монарха, дискурс конституционной монархии, управляемой законом, дискурс смешанной монархии.

В настоящей статье я хотел бы остановиться на важной для
отмечаемой даты проблеме, представив свое собственное видение различных условий, определявших возможные варианты
восприятия Великой хартии вольностей в тюдоровской и раннестюартовской Англии1. Выделяя эти отличающиеся один от другого варианты в качестве самостоятельных, я буду использовать
понятие «сценарий», обращая тем самым внимание на установки,
существовавшие в XVI и первой половине XVII в. и определявшие отношение современников к этому, без сомнения, значительному тексту. Придерживавшиеся этих установок юристы (и не
только юристы) в зависимости от их собственных возможностей,
эрудиции и талантов могли развивать или конкретизировать содержавшиеся в них принципы, используя разнообразный по своему составу материал. Не нарушая при этом задаваемой такими
сценариями тональности, они выражали собственные мысли на
близком и понятном каждому, разделявшему подобный сценарий,
языке. Внешние границы образуемого таким образом дискурса
* Статья написана при финансовой поддержке РГНФ (грант 14-01-0214а).
1

Постановка проблемы принадлежит: Turner R.V. Magna Carta: Through the Ages.
London, 2003. P. 112–145.

Великая хартия вольностей: контекст и сценарии…

оставались устойчивыми и непрозрачными: обмен между дискурсами носил форму ресурсного и инструментального, а противостояние вплоть до середины XVII в. носило исключительно
эпизодический характер.
Определяя содержание таких сценариев, я буду отталкиваться
от ставшей за долгие годы своего существования классической
концепции Дж. Покока, полагавшего, что в позднетюдоровской и
раннестюартовской Англии преобладал особый тип как исторического, так и правового мышления. В его основе лежал концепт
извечности, неизменности английского общего права, определявший специфический характер неписанной по большей части английской конституции2. Точка зрения Покока, которая определяла
долгие годы господствовавшие в историографии подходы к контекстуализации основных тенденций в становлении политических и
правовых институтов английской монархии, оказалась не столько
ошибочной, сколько объясняющей лишь один из возможных вариантов сценария, связанного с прочтением интересующей меня
темы. Речь пойдет, таким образом, о более сложной ситуации, где
гениально схваченная Пококом закономерность будет определять
либо одну из смысловых, либо одну из возможных, но при этом
далекую от исходной комбинацию, диктующую особый вариант
развертывания темы. Начну с того, что попытаюсь определить
другие опущенные Пококом комбинации, которые характеризовали правовой дискурс XVI – первой половины XVII в.
Я вынужден полностью опустить традицию, характерную для
конца XVI в. и обязанную своим существованием английским юристам цивильного права, и в связи c этим не буду говорить о той роли,
которую она сыграла в дискуссии о границах королевской прерогативы, а также в практике, определявшей особый тип цитирования и
препарирования английского статутного права и в том числе Великой
хартии вольностей3. Как представляется, эта традиция была полно Pocock J.G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study of English
Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge, 1957. Изложенная в
этом исследовании точка зрения была модифицирована под влиянием критики.
См.: Pocock J.G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study of English Historical Thought in the Seventeenth Century; a Reissue with a Retrospect.
Cambridge, 1987. Среди отечественных историков первоначальный вариант
концепции Покока последовательно развивается С.В. Кондратьевым (см.: Кондратьев С.В. Идея права в предреволюционной Англии. Тюмень, 1996).
3
О достижениях английской цивилистской мысли в этом вопросе см.: Christianson P. Political Thought in Early Stuart England // Historical Journal. 1987. Vol. 30.
P. 955–977; Паламарчук А.А. Цивильное право в раннестюартовской Англии.
Институты и идеи. СПб., 2015. С. 239–250.
2

С.Е. Федоров

стью поглощена политическими речами Якова I Стюарта. Напротив,
меня будут интересовать иного рода подходы, которые были связаны
не только с именами Дж. Фортескью4, К. Сент-Джермена5, У. Лэмбарда6 и Р. Кромптона7, но и с практикой преподавания общего права в
судейских подворьях, так называемых иннах8. Именно эта традиция была основной и преобладающей в интеллектуальном дискурсе
вплоть до конца XVI в.9 Именно в соответствии с этой традицией были
опубликованы первые английские издания Великой хартии, подобно наиболее интересному, принадлежавшему Джорджу Феррерсу10,
служившему также основным источником знаний об этом статуте в
раннее Новое время. Три оставшиеся традиции были более позднего
происхождения, восходили так или иначе к началу XVII в. и не имели
более или менее четких аналогов в предшествующем ему столетии.
Первая из них, которую можно обозначить как традицию,
восходящую к идеям конституционной монархии, установленной по воле короля, была связана с именем Якова I Стюарта, а
также, хотя и отчасти, поддерживавшими идею о предустановленной власти монарха цивилистами. Вторая была обязана своим
происхождением Эдуарду Коку и его соратнику Томасу Хидли11
Fortescue J. De Laudibus Angliae / Ed. S.B. Chrimes. Cambridge, 1942.
St. German C. Doctor and Student / Ed. T.F. Plucknett & J.L. Barton. London, 1974.
6
Lambarde W. Archion or a Commentary upon the High Courts of Justice in England. London, 1631; Idem. Archaionomia: Sive de Priscis Anglorum Legibus Libri
G. Lambardo Interpreete. London, 1568.
7
Crompton R. A Short Declaration of the Ende of Traytors and False Conspirators
against the State, and the Duetie of Subjects to their Soueraigne Governour. London,
1587; Idem. The Mansion of Magnanimitie. London, 1599.
8
Prest W.R. The Inns of Court under Elizabeth I and the Early Stuarts, 1590–1640.
London, 1972.
9
Общий свод подходов изложен у Эдмунда Плоудена (1518–1585). См.:
Plowden E. Commentaries or Reports of Edmund Plowden, of the Middle Temple,
Esq., An Apprentice of the Common Law. London, 1761.
10
Ferrers G. The Great Charter Called in Latin Magna Carta, with Divers Olde Statutes whose Titles Appere in the Next Leafe. London, 1542.
11
Хидли более последовательно, чем Кок, пытался по-новому осмыслить известную формулу Фортескью «dominium politicum et regale», представив ее
как один из возможных вариантов конституционной (ограниченной законом)
монархии (Proceedings in Parliament 1610 / Ed. E.R. Foster. New Haven, 1966.
Vol. 2. P. 178–182, 188–190). Позиция Кока не была последовательной. Тем не
менее уже в Третьем отчете (1602 г.) он впервые высказывается в пользу ограничительной для монарха функции закона. Только в Десятом отчете (1611 г.)
его точка зрения приобретает окончательные очертания (Coke E. La Huictme
Part des Reports. London, 1611). Схожая точка зрения была характерна Джону
Дэвису (Davies J. Le Primer Report des Cases et Matters en Ley Resolves et Adjudges en les Courts del Roy en Ireland Dublin, 1615).
4
5

Великая хартия вольностей: контекст и сценарии…

и представляла собой вариант интерпретации все тех же идей
конституционной монархии, но монархии, управляемой законом.
И, наконец, третья обычно увязывается с наследием Джона Селдена и, как правило, позиционируется как раскрывающая смысл
характерных для яковитской Англии представлений о смешанной
монархии12.
Каждая из этих трех традиций отличалась своим видением
конституционного развития Англии, по-своему оценивала роль
общего права в столь характерном для этого королевства государственном строительстве. При этом независимо от различающихся
по конечным установкам интерпретаций рассматривала статутное
право как результат, во-первых, известного компромисса между
верховной властью и парламентом, а, во-вторых, пыталась определить его роль в самом процессе становления английского общего права13. Понятно, что и в том, и в другом случае Великая хартия
вольностей была предметом многочисленных и разноплановых
спекуляций. Так было, однако, не всегда, поскольку подобного
рода интерпретации постепенно вытеснили иного рода практику,
использовавшую Великую хартию вольностей в качестве достаточно нейтрального в политическом отношении средства для иллюстрации различных историко-культурных ситуаций.
Речь идет о существовании определенного типа дискурса
(в основном схоластически ориентированного) и соответствующих ему вариантах юриспруденции, которые подразумевали, а
иногда и открыто допускали присутствие коллективного по своему составу законодателя, уравнивавшего или же приводящего в
соответствие с естественным (в некоторых случаях с божественным) порядком существующие или же оперативно действующие
формы позитивного (чаще всего статутного) права14.
Схоластически ориентированная юриспруденция сочетала в
себе принципы, опирающиеся на аристотелевскую философию
Jani Anglorum Facies Altera // Joannis Seldeni jurisconsulti Opera omnia, Tam
edita quam inedita in tribus voluminibus. Londini, 1683. Vol. 2. P. 961–1030.
13
Наиболее показательной в этом плане была составленная в годы елизаветинского правления коллекция статутов королевства, служившая чем-то вроде
хрестоматии, на которую опирались читавшие лекции в судебных подворьях
практикующие юристы (Collection of the Lawes and Statutes of this Realme concerning Liueries of Companies and Reteynours. London, 1571). Как правило, такие лекции строились на комментариях к различным примерам, почерпнутым
из статутного права.
14
Sayles G.O. A Fifteenth-Century Law Reading in English // Law Quarterly. 1980.
Vol. 96. P. 571.
12

С.Е. Федоров

права (разум как источник права; жесткая субординация рукотворных и нерукотворных форм при явной доминанте последних)15.
Особую роль играли представления о принятии судебных решений, базирующихся скорее на платоновских принципах, которые
уступали первенство субъективной воле законодателя (не исключавшего, а чаще всего подразумевавшего судью), остававшегося
ответственным за принятие окончательного вердикта16.
Именно акцент на корректирующей функции законодателясудьи определял благоприятную почву для укрепления взглядов
о существовании незыблемых идеалов, своеобразных извечных
принципах права, которые восходили не столько к определявшим
оперативную деятельность английских юристов процессуальным
тонкостям и некогда оформленным прецедентам, сколько к более
общим установкам самого права. Значение таких незыблемых
ориентиров могло подразумевать существование древнейшей
неписанной конституции (как раз в том смысле, о котором писал
Э. Кок). Однако чаще всего тюдоровские юристы акцентировали
преемственность английского общего права с иного рода ориентирами, источниками которых считали разумное начало. Отстаивая
эту связь, они ссылались не столько на опыт собственно английской (главным образом политической) истории, сколько на более
значимые общекультурные ценности и контексты, не исключая
при этом опыт континентальных юристов и правовых систем.
Подобные дискурсивные практики предполагали вполне осознанную логику цитирования статутного права, указывающую
на смысл использования содержащихся в нем положений и трактовок. Поскольку Великая хартия вольностей воспринималась
прежде всего как образец статутного права (statuta antiqua)17, эта
логика применения содержащихся в ней положений эксплуатировалась тюдоровскими юристами общего права без видимых на то
исключений.
Как показал в свое время Кристофер Брукс18, упоминания
хартии носили в основном инструментальный характер, а их
Lambarde W. Archaionomia… Prefatio.
Ferrers G. The Great Charter Called in Latin Magna Carta… To the Reader.
17
Thompson F. Magna Carta: Its Role in the Making of the English Constitution,
1300–1629. Minneapolis, 1948. P. 38–39.
18
Brooks Ch. The Place of Magna Carta and the Ancient Constitution in Sixteenth
Century Political Thought // The Roots of Liberty. Magna Carta, Ancient Constitution, and the Anglo-American Tradition of Rule of Law / Ed. E. Sandoz. Indianapolis, 1993. P. 75–115 (особенно: Р. 98–108).
15
16

Великая хартия вольностей: контекст и сценарии…

использование в юридических текстах не выходило за рамки иллюстрации того, как меняющаяся реальность и связанные с нею
потребности определяли закономерное движение к наиболее выраженному идеалу. При этом текст статута и предполагавшаяся
связь с разумным началом воспринимались толковавшими хартию (и иного рода статуты) юристами как взаимообусловленные
обстоятельства19. Понятно, что в такой связке право воспринималось как динамически развивающийся (в данном случае – совершенствующийся) элемент, а собственно разумное начало как императивно значимая константа. Извечной оказывалась не столько
форма функционирования английского права, как впоследствии
доказывал Э. Кок, сколько определявший эту форму аксиологически значимый свод.
Тюдоровская метафизика права, ориентированная на безусловную ценность выраженного в нем разумного начала, предполагала еще одну важную особенность, обязанную, как представляется, своим происхождением опять-таки популярному
среди английских юристов аристотелевскому толкованию. Речь
идет о состоянии гармонии или же особого порядка, который
гарантировал организованный на разумных началах правовой
свод20. Чаще всего идея такого порядка материализовалась в системе взаимоотношений между монархом (верховной властью) и
его подданными. При этом принцип подчинения последних волеизъявлению суверена считался не менее очевидным, чем сам
принцип разумного права21.
Лояльность верховной власти со стороны юристов общего
права воспринималась большинством исследователей (не исключая самого Покока) как основание для характеристики такой
формы корпоративного сознания как деполитизированного или
же во всяком случае достаточно далекого от политических коллизий современной самим юристам эпохи. Лояльность, по мнению
Д. Брукса22, гарантировала корпорации юристов успех и процветание, а также безусловную близость с верховной властью. Думается, что именно стремление к успеху и процветанию предопреде Lambarde W. Archaionomia… Prefatio; Cooper J.P. The Supplication against the
Ordinances Reconsidered // English Historical Review. 1957. Vol. 72. P. 636–638.
20
Lambarde W. Archaionomia… Prefatio; Crompton R. A Short Declaration of the
Ende of Traytors and False Conspirators…P. 45–46, 49.
21
Crompton R. A Short Declaration of the Ende of Traytors and False Conspirators… P. 23,
34, 41.
22
Brooks Ch. The Place of Magna Carta… P. 99–100.
19

С.Е. Федоров

ляло особое отношение, а, возможно, и определенные стратегии
препарирования правовых текстов и отчетов по судебным разбирательствам.
Подобные стратегии предполагали нейтральное, в конечном
счете профессиональное цитирование не только Великой хартии
вольностей, но и других источников статутного права, при котором юристы обращали внимание на возможные нюансы как содержательного, так и процессуального характера, не касаясь или
же преднамеренно избегая более деликатных сюжетов, не вторгаясь тем самым в сферу высокой политики. Верховная власть
выступала в этом смысле одним из составных элементов или же
участников правотворческого процесса. При этом волна тираноборческих выступлений в Шотландии и на континенте была
воспринята в Англии как не имевшая к их собственному опыту
отношения отстраненная проблема. Английская верховная власть
была лишена подобного рода злоупотреблений и оставалась в
этом смысле вполне легитимным установлением.
Сошлюсь при этом на несколько примеров23. Так, глава 17(24),
указывавшая на то, что «ни шериф, ни констебль, ни коронеры,
ни другие чиновники наши не должны разбирать дел, подсудных
нашей короне»24, использовалась не столько для иллюстрации
объема обновленной или же уточняемой статутом королевской
юрисдикции (акцентируемой, кстати, у Э. Кока), сколько как
обстоятельство, определяющее оптимальный (разумный) предел
служебных полномочий королевских должностных лиц или же
как основание для конкретизации различных видов уголовных
преступлений. Не менее популярная среди юристов глава 1,
подтверждавшая, что «за нас и за наших наследников наших
на вечные времена, чтобы английская церковь была свободна и
владела своими правами в целости и своими вольностями неприкосновенными», использовалась весьма специфическим образом
и главным образом как иллюстрация не менее известного права
церковного убежища25, но никогда в более широком контексте –
как признание незыблемых прав и свобод определенной части
королевских подданных.
Обстоятельную подборку архивных материалов см.: Brooks Ch. The Place of
Magna Carta… P. 98–108.
24
Здесь и далее перевод Д.М. Петрушевского.
25
Morice J. A Briefe Treatise of Oathes, Exacted by Ordinaries and Ecclesiastical
Judges. London, 1592. P. 33–34, 47, 72. Thompson F. Magna Carta… P. 140–141,
192.
23

Великая хартия вольностей: контекст и сценарии…

Не менее выборочными оказывались и варианты применения
текста последующих семи глав, связанные главным образом с
прояснением различных аспектов земельного. При этом вопросы,
касающиеся уточнения различных форм ограничительного для
английской короны режима, никак не комментировались и тем более не использовались юристами общего права26. При этом ситуация, формировавшаяся под влиянием дискурсов начала XVII в.,
определяла иного рода сценарии.
Основу для последующего развития этой традиции определяла модель «конституционной монархии, установленной по воле
короля», основные элементы которой были обозначены в парламентской речи Якова I Стюарта от 23 марта 1610 г.27 Речь содержала во многом пересмотренные концепты, связанные в основном
с природой верховной власти государей, их взаимоотношений с
подданными, но самой главной идеей, очевидно, следует считать
две темы. Первая из них была связана с изменившимися представлениями Якова о законотворческом процессе, а вторая касалась
традиционной связки, определявшей видовую структуру общего
права, где, вразрез с привычными взглядами, парламентский статут как бы перевешивал опережавшие его прежде по значению
обычай и судебный прецедент.
Начну с самых общих замечаний. Яков, как известно, пересмотрел к 1610 г. ранее безапелляционное для него убеждение о
всепоглощающей силе божественного права королей28. Он развил
в своей речи весьма характерное, восходящее к цивилистской и
отчасти канонической практике деление верховных полномочий
монарха на власть абсолютную (potestas absoluta) и власть предустановленную (potestas nominata)29. При этом связал успехи так
называемых развитых и цивилизованных монархий с условиями
реализации предустановленной власти.
По его мнению, монарх (государь) связывает себя обязательствами соблюдать законы королевства и в этом смысле предпо Brooks Ch. The Place of Magna Carta… P. 98–108.
Speech, 1609–1610 // Political Works of James I: Reprinted from the Edition of
1616 / Ed. C.H. McLlwain. Cambridge, 1918. P. 306–326.
28
Basilicon Doron // Political Works of James I… P. 3–53; The Trew Law of Free
Monarchies // Political Works of James I… P. 53–71. См. также: Wormald J. James
VI and I, Basilicon Doron and the Trew Law of Free Monarchies: the Scottish
Context and the English Translation // The Mental World of the Jacobean Court /
Ed. L.L. Peck. Cambridge, 1991. P. 36–55.
29
Паламарчук А.А. Цивильное право в раннестюартовской Англии. Институты
и идеи. СПб., 2015. С. 239–250.
26
27

С.Е. Федоров

читает править, используя предустановленные полномочия. Добровольное ограничение своих абсолютных полномочий монарх
осуществляет в момент коронации, и сама процедура принесения
присяги связывает его самого, а также его подданных взаимными
обязательствами. Поскольку следование закону является лучшим
подтверждением такого рода обязательств – законодательный
процесс становится сферой субсидиарной ответственности30.
Именно субсидиарность усилий монарха и его подданных в
принятии законов указывает на оптимальную форму, способную
реализовать заложенный в ней потенциал. Нетрудно предположить, что такой оптимальной по сути формой становится парламентский статут, а процесс его принятия во многом объясняет
смысл одной из самых важных политических максим королевства – монарх правит, но правит только в парламенте.
В представлениях Якова статут становится не только формой
выражения внутреннего согласия, но и наиболее действенным
методом оперативной реализации предустановленной власти английского государя.
Рассуждая о субсидиарной природе парламентских статутов,
Яков, как известно, выступал с инициативой реформы не только
общего права, но и его наиболее действенной формы – статутного
законодательства. Любопытно, что помимо сугубо лингвистических
задач, отстаивал идею упорядочивания (условно – кодификации)
общего права. При этом самым интересным проектом в такой «кодификации» ему представлялся свод обновленного статутного права, способного заменить, как он писал, непонятные для широкой
публики записи судебных решений и собственно судебные отчеты31.
Упоминая в этом контексте Великую хартию вольностей,
которую он, как и многие его современники, называл «Великим
статутом», он имел в виду образец такой промежуточной кодификации, излагающей в доступной форме установленные между
монархом и его народом договоренности – собственно плоды
предустановленного ограничения королевских полномочий32.
Любопытно, что отмеченная Яковом субсидиарная природа статутного законодательства, а также его способность обобщать и
превращать в более доступные для понимания любые правовые
обычаи и тем более судебные прецеденты, послужила поводом
Speech, 1609–1610… P. 318–319.
Knafla L.A. Law and Politics in Jacobean England: the Tracts of Lord Chancellor
Ellesmere. Cambridge, 1977. Chapter 5.
32
Speech, 1609–1610… P. 318–319.
30
31

Великая хартия вольностей: контекст и сценарии…

для появления альтернативных решений, касавшихся в том числе
формы и способов цитирования Великой хартии вольностей.
Как известно, Э. Кок и Д. Хидли усмотрели в этом прямую
угрозу изрядно разросшейся корпорации юристов общего права.
Парламентский статут и, следовательно, Великая хартия вольностей оказывались в их представлениях достаточно далекими от приписываемых им значений, поскольку независимо от обстоятельств
статут лишь прояснял заведомо извечные принципы общего права,
очевидно, приспосабливая их содержание к динамично изменявшейся реальности33. Независимо от перспектив такой реальности
смысл и назначение статутного права оказывались исключительно
инструменталистским и в этом смысле «методологически» сближались с метафизически ориентированной традицией.
Джон Селден, не поддерживая Якова напрямую, продолжил
тему субсидиарной природы статутного законодательства, но
ограничил ее рамки исключительно особенностями аристократического правления34. И для него, и для многих английских
антиквариев Великая хартия вольностей была особой формой
контрактных обязательств верховной власти (в некоторых вариантах – короны) и английской знати (чаще всего титулованной) и
только в редких случаях – парламентского пэрства.
БИБЛИОГРАФИЯ
Кондратьев С.В. Идея права в предреволюционной Англии.
Тюмень, 1996.
Паламарчук А.А. Цивильное право в раннестюартовской Англии.
Институты и идеи. СПб., 2015.
Brooks Ch. The Place of Magna Carta and the Ancient Constitution in
Sixteenth Century Political Thought // The Roots of Liberty. Magna Carta,
Ancient Constitution, and the Anglo-American Tradition of Rule of Law /
Ed. E. Sandoz. Indianapolis, 1993. P. 75–115.
Christianson P. Political Thought in Early Stuart England // Historical
Journal. 1987. Vol. 30. P. 955–977.
Coke E. La Huictme Part des Reports. London, 1611.
Collection of the Lawes and Statutes of this Realme concerning Liueries
of Companies and Reteynours. London, 1571.
Cooper J.P. The Supplication against the Ordinances Reconsidered //
English Historical Review. 1957. Vol. 72. P. 632–648.
33
34

Proceedings in Parliament 1610… Vol. 1. P. 178–182.
Jani Anglorum Facies Altera…P. 987–988, 1002–1006, 1118–1119.

С.Е. Федоров

Crompton R. A Short Declaration of the Ende of Traytors and False
Conspirators against the State, and the Duetie of Subjects to their Soueraigne
Governour. London, 1587.
Crompton R. The Mansion of Magnanimitie. London, 1599.
Davies J. Le Primer Report des Cases et Matters en Ley Resolves et
Adjudges en les Courts del Roy en Ireland. Dublin, 1615.
Ferrers G. The Great Charter Called in Latin Magna Carta, with Divers
Olde Statutes whose Titles Appere in the Next Leafe. London, 1542.
Fortescue J. De Laudibus Angliae / Ed. S.B. Chrimes. Cambridge,
1942.
Jani Anglorum Facies Altera // Joannis Seldeni jurisconsulti Opera
omnia, Tam edita quam inedita in tribus voluminibus. Londini, 1683. Vol. 2.
P. 961–1030.
Knafla L.A. Law and Politics in Jacobean England: the Tracts of Lord
Chancellor Ellesmere. Cambridge, 1977.
Lambarde W. Archaionomia: Sive de Priscis Anglorum Legibus Libri
G. Lambardo Interprete. London, 1568.
Lambarde W. Archion or a Commentary upon the High Courts of Justice
in England. London, 1631.
Morice J. A Briefe Treatise of Oathes, Exacted by Ordinaries and
Ecclesiastical Judges. London, 1592.
Plowden E. Commentaries or Reports of Edmund Plowden, of the Middle
Temple, Esq., An Apprentice of the Common Law. London, 1761.
Pocock J.G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study
of English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge:
Cambridge UP, 1957.
Pocock J.G.A. The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study
of English Historical Thought in the Seventeenth Century; a Reissue with a
Retrospect. Cambridge, 1987.
Political Works of James I: Reprinted from the Edition of 1616 / Ed.
C.H. McLlwain. Cambridge, 1918.
Prest W.R. The Inns of Court under Elizabeth I and the Early Stuarts,
1590–1640. London, 1972.
Proceedings in Parliament 1610 / Ed. E.R. Foster. New Haven, 1966.
2 vol.
Sayles G.O. A Fifteenth-Century Law Reading in English // Law
Quarterly. 1980. Vol. 96. P. 562–574.
St. German C. Doctor and Student / Ed. T.F. Plucknett & J.L. Barton.
London, 1974.
Thompson F. Magna Carta: Its Role in the Making of the English
Constitution, 1300–1629. Minneapolis, 1948.
Wormald J. James VI and I, Basilicon Doron and the Trew Law of Free
Monarchies: the Scottish Context and the English Translation // The Mental
World of the Jacobean Court / Ed. L.L. Peck. Cambridge, 1991. P. 36–55.

УДК 94(420)“12”::Великая хартия вольностей

А.А. Анисимова
ГОРОЖАНЕ И ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ:
БЫТОВАНИЕ ДОКУМЕНТА В ГОРОДСКОЙ СРЕДЕ
В СРЕДНИЕ ВЕКА
В статье сделана попытка рассмотреть значение Великой хартии вольностей в
жизни средневековых английских горожан, что позволяет затронуть не только
вопросы, связанные с историей бытования ВХВ, но и с изменениями в делопроизводстве и самосознании горожан. Отправной точкой для исследования стала
копия ВХВ 1300 г. в архиве Фавершема, небольшого города в графстве Кент.
Ключевые слова: Великая хартия вольностей, средневековый город, письменная культура, XIII век.

Среди документов города Фавершема, относительно небольшого монастырского города в графстве Кент, сохранилась копия
Великой хартии вольностей (ВХВ) 1300 г.1, причем данный документ был записан специально для данного города, о чем свидетельствует имеющаяся на нем надпись: ‘pro baronibus portus
de Fauresham’. Наличие такого документа порождает множество
вопросов касательно истории самого города: зачем жителям Фавершема понадобилась копия ВХВ, почему именно в это время,
и какое значение она сыграла в истории данного города. В то же
время эти вопросы позволяют выйти на более широкую проблему
о роли ВХВ в жизни английских горожан, ее значимости для них,
а также о бытовании самого документа в средневековой Англии.
ВХВ и ее роль в конституционной истории Англии привлекали значительное внимание исследователей, правда, можно констатировать, что акцент прежде всего делался на ее роли в связи с
появлением английского парламента. Значительно меньшее внимание уделялось истории более поздних копий ВХВ, текстологическому анализу и в целом бытованию и использованию хартии в
повседневной жизни. Исключение составляют те драматические
периоды в истории Англии, когда происходили очередные подтверждения ВХВ (как, например, кризис 1297–1298 гг.)2.
Документ хранится вместе с архивом города Фавершема в архиве графства
Кент в Мэдстоне: Kent History and Library Centre, Fa/R/s/1.
2
Список библиографии Великой хартии вольностей см., например здесь: Magna
Carta Bibliography // Magna Carta Trust. Foundation of Liberty. [Электронный ресурс] URL: http://magnacarta800th.com/schools/downloads-and-resources/magnacarta-bibiography/ (дата доступа: 10.01.2016)
1

А.А. Анисимова

Прежде чем обратиться к решению поставленных вопросов,
необходимо кратко обозначить историю существования ВХВ и её
версий. Первоначальная хартия была подписана 15 июня 1215 г.
на лугу Раннимед; она была разослана для оглашения во все графства и, возможно, также епископства3. В августе 1215 г. король
Иоанн получил от папы римского буллу, аннулирующую данную
хартию4, но уже в ноябре следующего года новый король – малолетний Генрих III – издал новую, сокращенную версию ВХВ;
также была создана версия для Ирландии. Через год, в ноябре
1217 г., ВХВ была снова переиздана вместе с Лесной хартией5,
при этом текст претерпел значительные изменения. Следующая
версия была издана на 9 году правления Генриха III (1225 г.), когда тот стал совершеннолетним и официально взял управление
государством в свои руки. Именно в этой редакции6 хартия впоследствии подтверждалась им же еще девять раз и была заново
издана в 1265 г.7 Эта же редакция была воспроизведена в издании
1297 г. Эдуарда I (снова вместе с Лесной хартией).
Издание ВХВ Эдуардом I пришлось на время очередного политического кризиса в Англии, когда усилилось недовольство из-за
чрезмерного обложения (14 сборов в 1294–1297 гг.), а также внешней политики короля. Новое издание ВХВ с добавлениями было
призвано разрешить сложившуюся ситуацию8. Примечательно, что
пытаясь получить в июле 1297 г. согласие общин на очередную субсидию, а также сгладить создавшееся напряжение в стране, король
пообещал подтвердить ВХВ и разослал в сентябре письма с этим
Д. Карпентер выдвинул версию, что она была разослана по епископствам.
Pope Innocent III declares Magna Carta null and void, 24 August 1215 // English
Historical Documents. Vol 3: c. 1189–1327 / Ed. by H. Rothwell. London, 1996.
P. 315–317.
5
Лесная хартия – это хартия, закрепляющая положение о королевских лесах.
6
На самом деле в различных копиях хартии наблюдаются небольшие различия
(пропущенные слова, описки). Кроме того, есть копии, которые совмещают в
себе несколько редакций.
7
Даже современники зачастую смешивали и не различали процесс общего подтверждения предшествующих хартий (confirmatio) и новое издание
(inspeximus). Полный текст хартии 1225 г. был воспроизведен только в издании
1265 г. (Reynolds S.) Magna Carta 1297 and the Legal Use of Literacy // Historical
Research. 1989. Vol. LXII. No 149. P. 238.
8
Разные версии относительно формы представления этих добавлений см.
в: Edwards J.G. Confirmatio Cartarum and Baronial Grievances in 1297 // The
English Historical Review. 1943. Vol. 58. P. 147–171, 273–300; Rothwell H. The
Confirmation of the Charters, 1297 // The English Historical Review. 1945. Vol. 60.
P. 16–35, 177–191, 300–315.
3
4

Горожане и Великая хартия вольностей

обещанием мэрам 16 городов и констеблям 26 королевских замков9.
Этой меры оказалось, однако, недостаточно, и осенью 1297 г. обе
хартии были изданы (в октябре – принцем Эдуардом10, а в ноябре –
королем). При этом предписывалось, чтобы тех, кто будет нарушать
хартии, отлучали бы от церкви. Текст хартии предполагалось разослать по всей стране для оглашения перед жителями11.
Любопытно, что хотя ВХВ появилась в то время, когда уже
сложилась практика заносить документы в свитки12, она не была
таким образом записана. Только в 1297 г. хартия была впервые
записана в свитки канцелярии и в статутные свитки13. Связано ли
это со сложившейся к тому времени практикой оформления законодательных актов статутами или сложностью ситуации, трудно
сказать определенно.
Тем не менее уже в 1300 г. Эдуард I снова по требованию подданных подтверждает обе хартии, при этом назначается наказание за их несоблюдение14. Возможно, это повторное подтверждение, осуществленное вскоре после предыдущего (надо при этом
учесть, что король дал обещание еще в 1299 г.), было связано с
отсутствием короля в стране в тот момент, когда было проведено
подтверждение 1297 г. В то же время хартии были подтверждены
с добавлением, что они не должны нарушать интересы Короны15.
Это привело к новому противостоянию между королем и его подданными, пока 14 февраля 1301 г. не были снова изданы обе хартии с указанием, что должны соблюдаться все пункты хартий16.
В дальнейшем короли (вплоть до Генриха V17) неоднократно
подтверждали своими статутами ВХВ вместе с Лесной хартией,
Edwards J.G. Op. cit. P. 290. Текст писем опубликован в: Ryley W. Pleadings
in Parliament with the Judgements thereon, in the Reigns of Edward the First and
Edward the Second, Kings of England. London, 1661. P. 473–474.
10
Связано с тем, что король Эдуард I находился в то время во Фландрии.
11
См., например, соответствующее письмо шерифу Бэкингемшира: Calendar of
the Close Rolls. Edward I. 1296–1300. London, 1906. P. 137.
12
Данную практику ввел канцлер Хьюберт Уолтер на рубеже XII–XIII вв.
13
The Statutes at Large / Ed. by O. Ruffhead. London, 1758. Vol. 1. P. 1–10; The
Statutes: The Revised Edition. L., 1890. Vol. 1. P. 84–92.
14
The Statutes at Large. P. 139–147 (Stat. 3).
15
Ограничения в особенности касались Лесной хартии, тем более что практически сразу после подтверждения хартий была проведена перепись границ
лесов. Это вызвало значительное недовольство.
16
Morris M. A Great and Terrible King: Edward I and the Forging of Britain. London,
2010. P. 315–329.
17
Последнее такое подтверждение относится к 4-му году правления Генриха V –
1417 г. (статут 1).
9

А.А. Анисимова

получали петиции от Общин с требованием таких подтверждений (как правило, это был первый или второй пункт в списке их
требований), а в обмен король получал право на сбор очередной
субсидии. Единственным исключением является 1372 г., когда
такая петиция была оставлена без ответа18.
В то же время на протяжении первого столетия существования ВХВ происходят изменения в ее восприятии современниками,
которые связаны с общими изменениями в письменной и административной культуре Англии в XIII в. Как показывает М. Клэнчи,
ВХВ претерпела изменения: от документа, который фиксировал
соглашение, достигнутое между баронами и королем, и должен был
быть зачитан и услышан публикой (скорее чем увиден), к официально записанному и внесенному в статуты королевства к концу
XIII в.19 Отдельные попытки перевести этот документ в разряд
письменных хартий, которые должны были демонстрироваться
народу регулярно, можно увидеть, например, в инициативе архиепископа Печама, в 1279 г. предложившего вывесить текст ВХВ в
каждой цеpкви для всеобщего обозрения. Впрочем, эта идея не нашла отклика и вызвала подозрение у королевской администрации20.
Таким образом, время создания копии Фавершема – 1300 г. –
также представляется значимым для существования ВХВ. В этот
год копии ВХВ, скрепленные печатью (т.е. «официальные копии»)
были разосланы судьям, шерифам и другим должностным лицам
королевской администрации на местах, а также в кафедральные
соборы21. Было предписано зачитывать хартию четыре раза в год на
заседаниях судов графств22. Можно отметить, что в 1300 г. впервые
ВХВ была зачитана на английском языке. Еще более примечателен
тот факт, что в 1300 г. крестьяне из Бокинга (Эссекс) апеллировали
к ВХВ во время спора с бейлифом своего сеньора23. А значит можно считать, что хартия была достаточно хорошо известна.
Edward III: Parliament of 1372, November, Text and Translation // The Parliament
Rolls of Medieval England / Ed. C. Given-Wilson et al. CD-ROM. Scholarly Digital
Editions, Leicester, 2005. Item. 6.
19
Clanchy M.T. From Memory to Written Record, England 1066–1307. Oxford,
2009. P. 264.
20
Ibid. P. 265.
21
Ibidem.
22
Calendar of the Close Rolls. Edward I. 1296–1300. P. 396; Ryley W. Op. сit.
P. 481.
23
Carpenter D. Revival and survival: reissuing Magna Carta // The British Library.
URL: http://www.bl.uk/magna-carta/articles/revival-and-survival-reissuing-magnacarta (доступ: 10.01.2016).
18

Горожане и Великая хартия вольностей

Обратимся теперь к содержанию ВХВ. Во время переизданий
оно претерпело изменения, однако нас они будут интересовать только в том, что касалось непосредственно горожан или их интересов.
В версии 1215 г. горожан касались статьи относительно гарантий существующих у Лондона и других городов свобод (гл. 13:
«И город Лондон должен иметь все древние вольности и свободные
свои обычаи как на суше, так и на воде. Кроме того, мы желаем и
соизволяем, чтобы все другие города и бурги и местечки, и порты
имели все вольности и свободные свои обычаи»), снятия запруд с
рек (гл. 33), унификации мер в королевстве (гл. 35), свободы передвижения купцов и обращения с иностранными купцами (гл. 41),
свободы передвижения заграницу для всех (гл. 42), а также общие статьи относительно судопроизводства, обложения и т.д.24
Из всех городов по имени был назван только Лондон. Уже в
версии 1216 г. появляется отдельное упоминание «баронов Пяти
Портов»25, которое было сохранено в последующих версиях. Появление их там, возможно, связано с той важной ролью, которую
Пять Портов сыграли в событиях 1216–1217 гг., когда Дувр (главный порт Конфедерации) выдержал долгую осаду французских
войск принца Людовика. В целом же, изменения в тексте ВХВ не
затронули специфические для горожан статьи.
Хартия фактически закрепляла имеющиеся на тот момент
городские привилегии. Хотя нет никаких указаний на этот счет,
но можно предположить, что в данном случае имеются ввиду все
городские хартии, изданные до момента подписания хартии. Отдельное упоминание Лондона могло быть связано как с его фактическим положением самого влиятельного города Англии, так и с
активным участием лондонской верхушки в баронском движении26.
Текст ВХВ см. в: Памятники истории Англии XI–XIII вв.: Русский и латинский
тексты Великой хартии вольностей и других документов / пер. с лат. и введ.
Д.М. Петрушевского. М., 2010 (2-е изд.). С. 96–117. Из английских изданий
текста ВХВ можно отметить: Carpenter D. Magna Carta. London, 2015.
25
Конфедерация Пяти Портов – организация портовых городов юго-востока
Англии, расположенных преимущественно в графстве Кент, а также в графствах Сассекс и Эссекс. Изначально их действительно было пять – Гастингс,
Сэндвич, Дувр, Ромни и Хит (Hythe), откуда и пошло название – Пять Портов
(Cinque Ports, Quinque Portus). Видимо, почти сразу к этим пяти портам начали
присоединяться другие порты и местечки на подчиненных условиях. Исключение составляли только два порта – Рай и Уинчелси, которые были присоединены лишь в XII в. при Ричарде I (1190 г.) и именовались «два древних порта». Горожане портов, входящих в конфедерацию, именовались «баронами».
26
Мэр Лондона был одним из гарантов ВХВ.
24

А.А. Анисимова

Что касается привилегий Лондона, то в мае 1215 г. город получил
хартию, официально закрепляющую его право ежегодно избирать
мэра27. Так же можно говорить о сложившемся во второй половине
XII в. порядке выбора шерифов, пожалованной в 1191 г. коммуне28.
ВХВ могла помочь закрепить это положение вещей. В отношении
остальных городов можно предположить, что ВХВ фактически
подтверждает те городские хартии, которые ей предшествовали29.
Общее упоминание существующих городских свобод, без указания на то, каких именно, с одной стороны, позволяет делать глухие
отсылки к этим привилегиям, приписывая им зачастую значительно
большее значение, чем изначально имелось в виду, с другой, к концу
XIII в., учитывая процессы Quo warranto30, королевская власть все
меньше была склонна принимать в расчет такие общие пожалования как доказательство обладания конкретными привилегиями и
правами. Возможно, именно это обстоятельство объясняет тот факт,
что отсылки к ВХВ для городских хартий не характерны.
Такая общая формулировка могла отражать общее нежелание
королей (политика, традиционно приписываемая Генриху II) идти
на уступки в вопросах городского самоуправления.
Остальные статьи были призваны прямо или косвенно способствовать экономической деятельности горожан. В этом отношении
ВХВ несомненно отвечала потребностям времени. Начало XIII века – это время активного процесса урбанизации, который начался
еще в XII в., а фаза наиболее интенсивного основания новых городов пришлась как раз на 1190-е –1220-е годы. Все это происходило
на фоне общего экономического подъема и роста торговли31.
British Borough Charters 1042–1216 / Ed. by A. Ballard. Cambridge, 1913. P. 247.
Более подробно о процессе становления лондонской администрации, а также
о дискуссии историков на данную тему см.: Reynolds S. The Rulers of London in
the Twelfth Century // History. 1972. Vol. 57. No 191. P. 237–257; Brooke C.N.L.,
Keir G. London, 800–1216: A Shaping of a City. Berkeley & Los Angeles, 1975.
P. 185–257.
29
Собрание городских хартий этого периода см. в: British Borough Charters
1042–1216 / Ed. by A. Ballard. Cambridge, 1913. В нем насчитывается где-то
295 хартий для 113 городов Англии.
30
Имеется в виду практика расследований обоснованности обладания различными привилегиями. Об этом подробнее см.: Анисимова А.А. Et profert cartam
Domini Regis: легитимация привилегий в Англии XIII века // Средние века.
2013. Вып. 74 (3–4). С. 309–324.
31
Относительно современных тенденций в оценках экономического развития
Англии в начале XIII в. см.: Masschaele J. The English Economy in the Age of
Magna Carta // Magna Carta and the England of King John / Ed. by J.S. Loengard.
Woodbridge, 2015 (1st. ed. – 2010). P. 151–167.
27

Горожане и Великая хартия вольностей

Таким образом, ВХВ способствовала экономическому развитию городов и закрепляла их привилегии (в том числе и политические) в довольно абстрактной форме.
Насколько в последующем горожане считали для себя значимой ВХВ, должно было найти свое отражение в том, как часто и
в каких случаях они апеллировали к данному документу в городских хартиях и записях обычаев (т.е. при фиксации своих привилегий) или же в петициях и судебных разбирательствах горожан
(т.е. при отстаивании своих прав и привилегий). Акт получения
горожанами официальной (т.е. скрепленной печатью) копии ВХВ
также имеет особое значение.
Как уже отмечалось выше, первоначально тексты хартии были
разосланы по графствам или, возможно, епископствам. Существует теория, что текст 1215 г. был также послан в Дувр для Конфедерации Пяти Портов, однако никаких подтверждений такой
версии событий нет. Обещая заново издать ВХВ в 1297 г., Эдуард I рассылает об этом информацию 16 городам. Если проанализировать их список, то речь идет о крупных городах, являющихся
центрами графств. Единственным исключением тут является
Бери Сент-Эдмундс, присутствие которого в данном списке сложно объяснить. Однако нет никаких подтверждений, что именно в
эти города были посланы копии нового издания ВХВ. Известно,
что они были направлены шерифам и в кафедральные соборы.
Обретение городскими общинами копий ВХВ было, таким
образом, их собственной инициативой. Так, в архиве Лондона
хранятся копии хартии 1297, 1300, 1337 гг.32 Подтверждением
тому, что копия создавалась именно для данной корпорации, является надпись («Magna Carta de Libertationibus Anglie pro Civitate
London», 1300). Совсем недавно была обнаружена еще одна копия
1300 г. (вместе с Лесной хартией) среди документов города Сэндвича (являющегося, как и Фавершем, членом Конфедерации Пяти
Портов), но пока о ней мало что известно конкретного33. Также
фрагмент копии ВХВ 1300 г. сохранился в архиве Гисборо (небольшого монастырского города на северо-востоке Йоркшира)34,
Corporation of London Record Office. COL/CH/01/021 (1297 г.), COL/CH/01/
023/Z (1300 г.), COL/CH/01/036 (1337 г.).
33
Magna Carta edition found in Sandwich archive scrapbook [08/02/2015] //
BBC News. URL: http://www.bbc.com/news/uk-england-31242433 (доступ:
10.01.2016).
34
Фрагмент хранится в коллекции этого города в Архиве графства Северный
Йоркшир (North Yorkshire County Record Office, ZFM).
32

А.А. Анисимова

однако неизвестно, была ли данная копия составлена именно для
этого города. Неизвестно также происхождение копий того же
года, хранящихся в Вестминстерском аббатстве, соборе Дарема и
Колледже Ориэл в Оксфорде35.
Если обратиться к городским хартиям36, то только в двух случаях встречается прямая отсылка к ВХВ: хартия Скарборо 1253 г.
(«чтобы никто не причинял ущерба горожанам или кому-либо пришедшему в упомянутый город вопреки привилегиям, содержащимся в нашей Великой хартии, пожалованной магнатам и другим свободным людям Англии»37) и хартия Глостера 1256 г. (относительно
наложения королевскими служащими штрафов на горожан38). Кроме того, отсылка к ВХВ встречается в хартиях валлийского Суонси
(1306 г.) и ирландского Клонмеле (1299 г.). Наконец, лондонская
хартия 1327 г. апеллирует к привилегиям, закрепленным в ВХВ39.
Примечательно, что в текстах городских обычаев, собранных
Мэри Бейтсон40, нет указаний на прямые отсылки к ВХВ. Правда,
в обычаях города Сэндвича (начало XIV в.) содержится отсылка
к привилегиям, закрепленным в ВХВ и Лесной хартией41. Кроме
того, около 1325 г. в Квинборо (город в графстве Кент) городским
клерком42 был составлен сборник копий статутов до 1324 г., который включает среди прочих и ВХВ43. Однако здесь хартия (точнее
Для описания этих копий см., например: Tann P. Why did the Barons of Faversham
Acquire a Magna Carta for the Town in 1300? // Archaeologica Cantiana. 2015.
Vol. 136. P. 7.
36
British Borough Charters 1216–1307 / Ed. by A. Ballard, J. Tait. Cambridge, 1923;
British Borough Charters 1307–1660 / Ed. by M. Weinbaum. Cambridge, 1943.
37
British Borough Charters 1216–1307. P. 43: Et quod dicti burgenses vel aliqui
venientes ad predictum burgum non vexentur aut graventur ibidem ab aliquo contra
libertates contentas in Magna Carta nostra magnatibus et aliis liberis hominibus
Anglie confecta.
38
British Borough Charters 1216–1307. P. 215: non amercientur nisi secundum
formam magne carte nostre de libertatibus regno nostro Anglie concessis (20-й
пункт ВХВ 1215 г.).
39
British Borough Charters 1307–1660. Р. 75–76.
40
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. (Selden Society, Vol. 18, 21). London,
1904–1906.
41
Suggested contents of the Sandwich custumal of Adam Champneys (1301),
deduced from the later-fourteenth century text of Sandwich MS Sa/LC 1 // Croft J.
The Custumals of the Cinque Ports, c. 1290 – c. 1500. Studies in the Cultural
Production of the Urban Record. PhD Thesis. Canterbury, 1997. P. 340.
42
Нужно отметить, что городской статус Квинборо получил позднее, в 1368.
(British Borough Charters 1307–1660. P. 63.)
43
Книга хранится в архиве графства Кент в Мэдстоне: Kent History and Library
Centre, QB/AZ/1, 13–17v.
35

Горожане и Великая хартия вольностей

статут, содержащий ее текст), хотя и стоит первой, просто является одним из существующих статутов.
Если обратиться к сохранившимся парламентским петициям
конца XIII – начала XVI в.44, то только в нескольких случаях можно увидеть в них отсылки к ВХВ. Как уже говорилось, общины
в своих петициях всегда требовали подтверждения ВХВ и Лесной хартии, что король обычно «охотно» соизволял45. Однако в
частных петициях отсылок к ВХВ немного. Если проанализировать все петиции по содержанию, то можно выделить несколько
групп.
Пять петиций затрагивают вопрос о сохранении городских привилегий и обычаев, подтвержденных ВХВ (гл. 13 в ВХВ 1215 г.).
В 1318 г. горожане Лондона в своей петиции ссылались на подтверждение ВХВ их старинных обычаев и привилегий в связи с
вмешательством королевских должностных лиц – стюарда и маршала – в судебные дела города (хартия Эдуарда I жаловала право
судиться только в пределах города, кроме исков Короны)46, а в
1327 г. они подали петицию с просьбой сохранить при Эдуарде III
их привилегии, как говорилось в ВХВ47. Остальные петиции касательно привилегий городов были поданы коллективно, так что
только жители Лондона апеллировали к ВХВ частным порядком,
что вполне может объясняться тем фактом, что только Лондон
был поименован в тексте хартии.
В петиции Общин 1341 г. привычно содержится требование
подтверждения ВХВ, а также упоминаются в связи с ней привилегии всех городов, с поименным указанием Лондона, Йорка и
Пяти Портов48. При этом в итоговом тексте статута сохранились
Лондон, Пять Портов и другие города и бурги; что соответствует формулировке ВХВ в версии 1225 г. В ноябре 1373 г. общины
Тексты петиций содержатся в парламентских свитках (в данной публикации использовано издание: The Parliament Rolls of Medieval England / Ed.
C. Given-Wilson et al. CD-ROM. Scholarly Digital Editions, Leicester, 2005 (далее – PROME)), а также сохранились в виде отдельных петиций в Национальном архиве Великобритании (The National Archives, SC8).
45
См., например, The National Archives, SC8/175/8720 (1290 г.), SC8/272/13584
(1337–1339 гг.); Edward III: Parliament of 1327, January, Text and Translation //
PROME. Item 42; Edward III: Parliament of 1371, February, Text and Translation //
PROME. Item. 14; и др.
46
Edward II: Parliament of 1318, October, Text and Translation // PROME. Item
[142.]
47
Edward III: Parliament of 1327, January, Text and Translation // PROME. Item 2.
48
Edward III: Parliament of 1341, April, Text and Translation // PROME. Item 20.
44

А.А. Анисимова

городов и бургов Англии (ses poveres liges communes des citeez
et des burghs deinz le roialme d’Engleterre) обратились с общей
просьбой подтвердить все их привилегии и обычаи, как они содержатся в ВХВ. В ответ им было предложено точно обозначить,
каких именно привилегий они были лишены49. Вопрос о нарушениях в отношении привилегий городов (из-за чего те значительно обеднели) поднимался в общей петиции в апреле 1376 г.,
но снова было предложено более предметно объяснить нарушения50. Больше петиций, касающихся данного вопроса неизвестно. Тем не менее в XV в. (с 1401 г.) появляется формулировка,
что защищаются все привилегии церкви, светских и церковных
лордов, а также всех городов и бургов, которые были дарованы
предшественниками короля, а также подтверждаются ВХВ и Лесной хартией51. До этого специально оговаривалась лишь защита
прав церкви.
Пять петиций касаются проблемы запруд на реках (гл. 33 в
ВХВ 1215 г.). Вопрос о них поднимался горожанами Йорка (январь 1315 г.52, касательно запруд на реках Уза и Йор, которые были
поставлены там вопреки содержанию ВХВ; 1322 г.53), Лондона
(1414 г., относительно запруд на реках Темзе, Медуэй и Лиа, которая впадает в Темзу)54, а также общинами (1371 г.; октябрь 1472 г.,
вопреки ВХВ и статуту 1399 г.)55.
Четыре петиции касаются проблемы единых мер (гл. 35 в
ВХВ 1215 г.). В январе 1390 г. общины подняли вопрос о единых мерах, в связи с торговлей шерстью56, а в сентябре 1402 г.
рассматривалась петиция общин с вопросом о мерах и весе товаров, продаваемых в Лондоне, а также о плате за взвешивание
товаров, которая должна быть унифицирована, также как и сами
меры, по ВХВ57. Вопрос о мерах по всему королевству, особенно тех, которые используются при торговле шерстью, их доступности и платы за взвешивание в городах, бургах и городках
Edward III: Parliament of 1373, November, Text and Translation // PROME. Item 16.
Edward III: Parliament of 1376, April, Text and Translation // PROME. Item 52.
51
Henry IV: Parliament of 1401, January, Text and Translation // PROME. Item 49.
52
Edward II: Parliament of 1315, January, Text and Translation // PROME. Item 81
(68); The National Archives, SC8/165/8245.
53
The National Archives, SC8/2/73.
54
Henry V: Parliament of 1414, November, Text and Translation // PROME. Item 15.
55
Edward IV: Parliament of 1472, October, Text and Translation // PROME. Item
53.
56
Richard II: Parliament of 1390, January, Text and Translation // PROME. Item 42.
57
Henry IV: Parliament of 1402, September, Text and Translation // PROME. Item 39.
49

Горожане и Великая хартия вольностей

Англии (в стаплях и вне их), со ссылкой на ВХВ и статут Эдуарда III (25-й год правления – 1351), поднимался общинами также в
сентябре 1429 г. 58, октябре 1491 г.59 и январе 1497 г.60
Свобода передвижений купцов и отношения с иностранными купцами (гл. 41 в ВХВ 1215 г.) были рассмотрены в двух петициях. В мае 1368 г. мэр, элдермены и жители Лондона и всех
других городов и бургов Англии (les mair, aldremans et communes
de la cite de Loundres et touz autres citees et burghs d’Engleterre) в
рамках общей петиции заявили о содержащемся в ВХВ подтверждении их прав на свои привилегии и обычаи, выделив среди
них следующую: никто не может продавать в розницу товары или
продукты питания, если он не является полноправным членом городской общины этих городов и бургов. Это право существовало
с незапамятных времен и было отнято у них в 1335 г. (статут 1).
Кроме того, «чужой» (то есть не-горожанин) купец не может покупать товары у «чужого» купца для дальнейшей перепродажи.
В результате в Лондоне был введен временный (до следующего
заседания парламента) запрет на продажу продуктов питания
не-горожанами Лондона61.
В октябре 1435 г. купцы Англии жаловались (ссылаясь на
противоречие тому, что было сказано в ВХВ) на обращение с
ними в Пруссии и в городах Ганзы, а также на неэффективность
ответных мер против купцов оттуда в Англии62. Король, правда,
ответил уклончиво, что еще подумает над этим вопросом.
Отдельно стоят еще две петиции, упоминающие ВХВ. В октябре 1377 г. в парламенте рассматривался ряд петиций от горожан Лондона. В одной из них, ссылаясь на 29 главу ВХВ, они
опротестовывали право короля представлять защиту в делах о
долгах, отчетах и нарушениях, если истцом является полноправный горожанин Лондона63. При этом все свои привилегии они
просили подтвердить без всякой отсылки к ВХВ.
А в ноябре 1415 г. рассматривалась петиция от горожан Сэндвича о праве на рассмотрение дела в должном порядке (дело об
Henry VI: Parliament of 1429, September, Text and Translation // PROME.
Item 36.
59
Henry VII: Parliament of 1491, October, Text and Translation // PROME. Item 19.
60
Henry VII: Parliament of 1497, January, Text and Translation // PROME. Item 9.
61
Edward III: Parliament of 1368, May, Text and Translation // PROME. Item 16.
62
Henry VI: Parliament of 1435, October, Text and Translation // PROME. Item 27.
63
Richard II: Parliament of 1377, October, Text and Translation // PROME.
Item 133.
58

А.А. Анисимова

имуществе вдовы из Фландрии, которое было выброшено на берег
в результате кораблекрушения), как сказано в «статуте ВХВ», что
никто не может быть осужден иначе, чем согласно общему праву.
В ответ им было сообщено, что данное дело должно решаться
канцлером Англии в соответствии с мирными договорами между
Англией и Фландрией64.
Таким образом, несмотря на упоминания Великой хартии
вольностей в документах, нельзя утверждать, что она играла
значительную роль в жизни горожан Англии в целом. Не наблюдается какой-то устойчивой традиции или практики, по крайней
мере, на примере имеющихся в нашем распоряжении источников.
Наиболее активным в этом плане оказывается Лондон, что может
определяться его упоминанием в тексте ВХВ. Правда, этого же
нельзя сказать о Конфедерации Пяти Портов, которая также там
поименована, но не подала ни одной петиции, ссылающейся на
хартию. Только две других (помимо Лондона) городских корпорации ссылались на ВХВ в своих петициях – Йорк и Сэндвич, но
это единичные случаи.
Примечательно, что нельзя выделить какие-то конкретные
временные рамки для отсылок к ВХВ в парламентских петициях:
они распределены по всему рассматриваемому периоду. Можно
только отметить, что не зафиксировано больше петиций, апеллирующих к подтверждению привилегий городов после неудач
петиций 1370-х годов. На смену им с 1401 г., правда, пришло
специальное упоминание прав городов в общих подтверждениях
хартии в парламенте.
Рассмотрев общую тенденцию бытования ВХВ у городов,
обратимся теперь к Фавершему и его копии 1300 г. В связи с получением этого документа возникают два вопроса: какую роль
сыграла ВХВ в истории города Фавершема и почему именно в
этот момент горожане озаботились получением копии этой хартии, как они ее использовали.
В Средние века это был относительно небольшой сеньориальный город, который принадлежал расположенному в непосредственной от него близости монастырю – бенедиктинскому
аббатству Фавершем, основанному в 1147 г. королем Стефаном.
В XIII в. город вошел в Конфедерацию Пяти Портов в качестве
ассоциированного члена города Дувра.
64

Henry V: Parliament of 1415, November, Text and Translation // PROME. Item 9;
The National Archives, SC8/303/15127, 15128.

Горожане и Великая хартия вольностей

Обстоятельства получения копии ВХВ в 1300 г. неясны. Единственное, известно, что магистер Эдмунд из Лондона, который
завизировал копию, это Эдмунд де Пасселе(ве), который был
адвокатом высшей категории и, начиная с 1299 г. и, по крайней
мере, до 1316 г. служил «нарратором» (докладчиком?) при дворе,
сделал при этом неплохую карьеру, став королевским сержантом
(1309 г.) и бароном Казначейства (с 1323 г.)65. С Фавершемом его
связывал тот факт, что в 1301 г. мэр и присяжные города пожаловали ему ежегодную пенсию размером в 2 фунта.
На момент появления ВХВ (1215 г.) у Фавершема еще не было
своей городской хартии, так как первая такая хартия будет пожалована значительно позднее. В начале XIII в. жизнь в городе
определялась правами его сеньора – аббатства Фавершем, подтвержденными пожалованиями королей Стефана, Генриха II и
Иоанна66. Тем не менее практически весь XIII в., особенно вторая половина, прошел для жителей Фавершема в борьбе со своим сеньором за различные права, которые позволили бы создать
самоуправляющийся независимый город. Отправной точкой активной фазы этой борьбы можно считать 1252 г., когда баронами
Фавершема была получена королевская хартия, подтверждающая
их привилегии и членство в Конфедерации Пяти Портов67.
Во всех средневековых хартиях, полученных баронами Фавершема – от первой в 1252 г. до хартии об инкорпорации68 1546 г.
(всего 15 документов)69 – нет ни одного упоминания о ВХВ. Даже
хартия 1302 г., вскоре после того, как горожане получили свою
копию данного документа, о ней не упоминает. Примечательно,
что до недавнего времени об этой копии не говорили и историки
Фавершема. Так, ее «не заметил» городской клерк Ф. Жиро, сделавший много для изучения, в частности, хартий этого города,
Stages in the Development of Faversham // The Early Town Books of Faversham,
c. 1251–1581 / Ed. by D. Harrington, P. Hyde. Chippenham, 2008. Part 1. P. lvii.
66
Полные тексты хартий см., например, в: Frohnsdorff M. Charters and Other
Documents Relating to the Foundation and Endowment of Faversham Abbey //
Tann P. The Royal Charters of Faversham including the Magna Carta. Faversham,
2013. P. 36–46.
67
Текст хартии: Charter 1252 – Henry III // Tann P. The Royal Charters of Faversham.
P. 84–87.
68
Инкорпорация – создание официально признанной корпорации, которая имела определенных должностных лиц и могла коллективно владеть имуществом
и выступать в суде от лица всей общины.
69
Тексты грамот опубликованы в: Tann P. The Royal Charters of Faversham. P. 84–
115.
65

А.А. Анисимова

и пропустил «Отчет комиссии о муниципальных корпорациях»,
давший описание рукописей городского архива, в XIX в.; совсем
не упоминает К. Мюррей в XX в. Только в публикациях, осуществленных незадолго до очередного юбилея ВХВ в 2015 г., появляется упоминание об этом документе, хранящемся в архиве
данного города.
Лишь в одном случае представители Фавершема апеллировали к правам и привилегиям, закрепленным ВХВ, а также ее
подтверждением Эдуардом I. В судебном разбирательстве, происходившем в суде Королевской скамьи в 1301/1302 г. между мэром
и баронами Фавершема, с одной стороны, и Робертом Бургершемом, стражем Пяти Портов, с другой. Горожане подали жалобу на
последнего в связи с разными злоупотреблениями и нарушениями
прав их города. Главное обвинение заключалось в том, что весной
1301 г. страж прибыл в Фавершем и заявил свое право рассматривать местные судебные дела, в особенности уголовные. От сторон
потребовали доказательств их права на оспариваемую юрисдикцию. Горожане первоначально заявили о том, что этим правом
они обладали с незапамятных времен, но такое утверждение не
было принято как доказательство. Тогда они прибегнули к другой
аргументации, заявив, что право на юрисдикцию в городе закреплено различными королевскими хартиями, пожалованными горожанам Фавершема английскими королями. В списке приведенных
текстов и возникает ВХВ, которую король Эдуард I заново пожаловал, возобновил и подтвердил на заседании парламента в 28-й
год своего правления (1299–1300 гг.) по требованию прелатов, баронов и всей общины королевства, что подтверждает, что хартия
смогла выстоять проверку временем. Согласно данной хартии,
никакие королевские должностные лица не могут рассматривать
иски Короны и т.д. Также в дальнейшем упоминается, что их претензии подкрепляются специальным пунктом касательно судопроизводства в ее содержании ВХВ70. Можно отметить, что в результате данного разбирательства горожане должны были заплатить
500 марок штрафа королю, но получили новую королевскую хартию, подтверждающую их привилегии в рамках Конфедерации
Пяти Портов. Никакого упоминания о ВХВ в новом документе нет.
Весьма необычным оказывается то, что горожане попытались применить свое знание содержания ВХВ не против
70

Forteenth Century Faversham Records from the National Archives and the Centre
for Kentish Studies / Trans. and transl. by B. Jones // The Early Town Books of
Faversham. Appendix 5. P. 626–639.

Горожане и Великая хартия вольностей

своего сеньора, как можно было бы ожидать, учитывая, что
копия была получена в период интенсивного противостояния
между ними.
Примечательно, в этом своем забвении ВХВ Фавершем,
можно сказать, следует линии Конфедерации Пяти Портов. Будучи напрямую названа в тексте ВХВ (начиная с версии 1216 г.),
данная корпорация не упоминает ВХВ ни в одной из своих хартий, не ссылается на нее в своих документах. Любопытно, что
наименование «Пять Портов» возникает в хартии раньше, чем
оно появляется в собственно хартиях, пожалованных конфедерации как единому целому под одним названием. Исключением тут
оказывается Сэндвич, в записях обычаев которого есть пункт о
привилегиях ВХВ. Время, когда был составлен обычай, – 1301 г.,
совпадает с датировкой недавно найденной копии хартии в архиве
этого города и является периодом интенсивного противостояния
горожан с королевскими должностными лицами (столкновение
около Эша)71. Некоторое сходство ситуаций между двумя городами, не так уж далеко расположенными друг от друга и связанными членством в одной конфедерации, наводит на мысль, что жители Фавершема могли последовать за примером Сэндвича. Тем
более, что последний к этому моменту вышел из-под власти своего монастырского сеньора и стал королевским городом. Можно
также вспомнить о том, что столетие спустя жители этого города
будут пытаться апеллировать к ВХВ в своей парламентской петиции, т.е. хотя хартия не была широко востребована, но забыта
она не была.
В случае же Фавершема создается впечатление, что хартия
осталась фактически невостребованной. Это могло быть связано как раз с тем фактом, что город остался под властью своего сеньора-монастыря и защита и поддержка Пяти Портов для
него была очень важна, что заставило отступиться от некоторых
своих амбиций. Использование же ВХВ в качестве аргумента в
пользу ограничения вмешательства королевских служащих во
внутренние дела города вполне гармонизирует с изначальным
появлением ВХВ как документа, ограничивающего от королевского произвола. Для борьбы со своим сеньором нужны были
другие средства.
71

Более подробно о ситуации в Сэндвиче, см.: Croft J. An Assault on the Royal
Justices at Ash and the Making of the Sandwich Custumal // Archaeologia Cantiana.
1997. Vol. 117. P. 13–36.

А.А. Анисимова

БИБЛИОГРАФИЯ
Анисимова А.А. Et profert cartam Domini Regis: легитимация
привилегий в Англии XIII века // Средние века. 2013. Вып. 74 (3–4).
С. 309–324.
Brooke C.N.L., Keir G. London, 800–1216: A Shaping of a City. Berkeley
& Los Angeles, 1975.
Carpenter D. Magna Carta. London, 2015.
Clanchy M.T. From Memory to Written Record England 1066–1307.
Oxford, 2009.
Croft J. An Assault on the Royal Justices at Ash and the Making of the
Sandwich Custumal // Archaeologia Cantiana. 1997. Vol. 117. P. 13–36.
Croft J. The Custumals of the Cinque Ports, c. 1290 – c. 1500. Studies
in the Cultural Production of the Urban Record. PhD Thesis. Canterbury, 1997.
Edwards J.G. Confirmatio Cartarum and Baronial Grievances in 1297 //
The English Historical Review. 1943. Vol. 58. P. 147–171, 273–300.
Masschaele J. The English Economy in the Age of Magna Carta // Magna
Carta and the England of King John / Ed. by J.S. Loengard. Woodbridge,
2015 (1st. ed. – 2010). P. 151–167.
Morris M. A Great and Terrible King: Edward I and the Forging of
Britain. London, 2010.
Reynolds S. Magna Carta 1297 and the Legal Use of Literacy // Historical
Research. 1989. Vol. LXII. No. 149. P. 233–244.
Reynolds S. The Rulers of London in the Twelfth Century // History.
1972. Vol. 57. No. 191. P. 237–257.
Rothwell H. The Confirmation of the Charters, 1297 // The English
Historical Review. 1945. Vol. 60. P. 16–35, 177–191, 300–315.
Tann P. The Royal Charters of Faversham including the Magna Carta.
Faversham, 2013.
Tann P. Why did the Barons of Faversham Acquire a Magna Carta for the
Town in 1300? // Archaeologica Cantiana. 2015. Vol. 136. P. 1–16.

СВЯТОЙ ПРЕСТОЛ В СРЕДНИЕ ВЕКА:
АСПЕКТЫ ВЛАСТИ

УДК 94(4)“10/12”

С.А. Яцык
ФОРМИРОВАНИЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОГО ПРАВА
ПОНТИФИКОВ НА КАНОНИЗАЦИЮ (993–1234)*
Останавливаясь на канонизационных процессах Ульриха Аугсбургского, Гомобона
Кремонского и других святых (эти процессы создали прецеденты, впоследствии
зафиксированные в «Декреталиях» Григория IX), автор предпринимает попытку
проанализировать формальное, юридическое выражение попыток Святого престола подчинить своему контролю уже существующие и зарождающиеся культы
и сконструировать образ святого, наиболее точно отвечающий задачам Церкви.
Ключевые слова: процедура канонизации, святость, почитание святых, Гомобон Кремонский, virtus morum, virtus signorum.

Причисление к лику святых давало редко выпадавший человеку
Средневековья шанс сохранить память о себе и избежать забвения, которое после смерти ожидало большинство. Память о святом была чрезвычайно детальной и передавалась разными способами: она транслировалась через многовековую устную традицию, содержащую рассказы о
чудесах; через официальные жития; через иконографические образы и
многочисленные материальные напоминания в виде гробниц и реликвариев, которые значительно превосходили по силе воздействия любой
светский монумент благодаря присущему им в большей или меньшей
степени сакральному характеру. Ежегодные праздники, посвященные
памяти святого, присутствие его имени в святцах, упоминание его в
молитвах – все это способствовало укоренению образа святого в сознании мирян1. По этой причине Церковь с аккуратностью подходила
к отбору «кандидатов» в святые. За все Средневековье, между 9932
В данной научной работе использованы результаты проекта «Общее и особенное в динамике культурного и политического развития на Востоке и Западе
Европы в X–XVII вв.», выполненного в рамках Программы фундаментальных
исследований НИУ ВШЭ в 2016 г.
1
О том, насколько сложно было перекрыть все каналы, по которым транслировалась память о святом, на примере развенчания культа Томаса Бекета см.: Дмитриева О.В. Дискредитация святого: Томас Бекет и английская реформация // Казус:
Индивидуальное и уникальное в истории. 2003. М., 2003. Вып. 5. С. 305–332.
2
Дата первой известной папской канонизации, подробнее об этом см. С. 93 настоящего исследования.
*

С.А. Яцык

и 1500 гг., Римская курия канонизировала 78 праведников, в то время
как Иоанн Павел II (1978–2005)3, за 27 лет своего понтификата объявил святыми 482 человека4, а блаженными – почти 1400 человек5.
Поскольку сама идея канонизации, т.е. одобрения и принятия
культа церковной верхушкой и, в ее лице, – всем христианским сообществом, уходит корнями в Средние века, представляется интересным рассмотреть формирование процедуры папской канонизации, которая сложилась и была принята на территории католической
Европы к концу первой четверти XIII в., а затем воспроизводилась с
минимальным количеством изменений на протяжении столетий. Те
канонизации, о которых пойдет речь ниже, можно рассматривать как
исторические ситуации, достаточно похожие одна на другую, чтобы
увидеть в них воспроизведение некоего общего рисунка, и достаточно
своеобразные, чтобы можно было зафиксировать изменения, которые
каждая из них за собой повлекла6. Мы проследим за становлением
устойчивой процедуры канонизации в X–XIII вв. и постараемся обнаружить ключевые, переломные этапы этого процесса. Подчеркнем,
что в центре нашего внимания будут находиться не культы святых,
не феномен святости как таковой, а формальное, юридическое выражение попыток Святого престола регулировать уже существующие
и зарождающиеся культы и сконструировать наиболее точно отвечающий задачам Церкви образ святого. В данной статье мы не будем
касаться ритуальной и литургической сторон этого явления, сосредоточившись на его формальной сущности. Хотя литургическое воплощение канонизации, безусловно, заслуживает внимания7.
Иоанн Павел II был прозван «папой всех святых» (pape de la Toussaint) – не
только из-за интенсивной канонизационной деятельности, но и по той причине, что был рукоположен 1 ноября 1946 г., в день Всех святых.
4
Проведя, впрочем, всего 52 церемонии – в отличие от средневековых понтификов, он не пренебрегал групповыми канонизациями.
5
К концу 1990-х годов число беатифицированных подбиралось к 800, но за последние пять лет понтификата Иоанн Павел II его почти удвоил. См.: Chiron Y.
Enquête sur les canonisations. Paris, 1998. P. 303.
6
Подобное определение исторической ситуации предлагает М.А. Бойцов, см.:
Бойцов М.А. Накануне. Ахенские коронационные въезды под разными углами
зрения // Одиссей. Человек в истории. 1997. Культурная история социального.
М., 1997. С. 171–172.
7
И ещё только ждёт своего исследователя; нам известно всего работ, посвящённых
этой проблематике: Schimmelpfennig B. Die Berücksichtigung von Kanonisationen in
den kurialen Zeremonien büchern des 14. und 15. Jahrhunderts // Procès de canonisation
au Moyen age: aspects jukidigues et religieux. Roma, 2004. P. 245–257; Панфилова М.В. Необычный офферторий в составе канонизационной мессы: проблема
происхождения и символической интерпретации // На языке даров (в печати).
Klauser Th. Die Liturgie der Heiligsprechung // Idem. Gesammelte Arbeiten zur Liturgiegeschichte, Kirchengeschichte und Christlichen Archäologie / Hrsg. von E. Dassmann. Münster, 1974. (JACE; 3). S. 161–176.
3

Формирование исключительного права понтификов…

Как и другие сферы применения канонического права, канонизация регламентируется рядом нормативных документов и сводов, ключевым из которых, безусловно, являются «Декреталии»
Григория IX (1227–1241)8. Мы же проанализируем те источники,
которые ввели в практику канонизации некий принцип, сформировавший прецедент и превратившийся в норму права, которую
впоследствии стали переносить из документа в документ.
Формирование института папской канонизации – это частное
проявление наметившейся в период с XI по XIII в. тенденции к
усилению папского влияния на повседневную жизнь мирян, органическое продолжение так называемой папской революции.
Подобная политика папства по отношению к почитанию святых
вполне объяснима: к XIII в., когда были обнародованы «Декреталии», власть и влияние римских пап в западно-христианском
мире достигли своего апогея. Папы организовывали крестовые
походы; в тесном взаимодействии с папством зарождались и
развивались нищенствующие ордена; была создана инквизиция;
возникавшие университеты стремились получить учредительные
хартии из Рима; папский двор стал одним из важнейших культурных и политических центров Европы. Деятельность понтификов
8

Известно пять сводов папских указов – Quinque compilationes antiquae, предшествовавших «Декреталиям» Григория IX. Compilatio prima была составлена
Бернардом Павийским в 1191 г. Это наиболее влиятельная из всех компиляций – все последующие подражали принципам организации материала, которые в ней впервые были введены, вплоть до Liber sextus Бонифация VIII.
Декреталист Иоанн Уэльский, тезка францисканского проповедника и собирателя exempla, жившего во второй половине XIII в., около 1212 г. составил
Compilatio secunda, чтобы собрать материал, не вошедший ни в Compilatio
prima, ни в то, что мы называем Compilatio tertia, которая была собрана Петром Беневентским и содержит исключительно декреталии Иннокентия III за
первые 12 лет его понтификата. Compilatio quarta составил Иоанн Тевтонский
в 1216 г., включив туда большинство решений IV Латеранского собора и декреталии Иннокентия III, не вошедшие в Compilatio tertia. Compilatio quinta по
заказу папы Гонория III составил Танкред Болонский в 1226 г. Все эти тексты
легли в основу сборника Раймуна Пеньяфортского, известного под названием
«Декреталии» Григория IX. Подробнее об этом см., например: L’age classique
1140–1378. Sources et théories du droit. Paris, 1965. P. 228–232; Kuttner S. Raymond of Penafort as Editor: The «decretales» and «constitutiones» of Gregory IX //
Bulletin of Medieval Canon Law. 1982. Vol. 12. P. 65–80; Bertram M. Die Dekretalen Gregors XI: Kompilation oder Kodifikation? // Magister Raimundus: Atti del
Convegno per il IV centenario della canonizzazione di St. Raimondo de Penyafort
(1601–2001). R., 2002. P. 61–86, а также: Казбекова Е.В. Декреталии Григория IX // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 14. С. 340–342; Она же.
Декретальное право // Там же. С. 347–351.

С.А. Яцык

способствовала не только значительному расширению прерогатив папского престола в Церкви, но и увеличению его власти над
местными епархиями. Именно в этот период развивается теократическая идеология и формируется теория папской монархии. Это
расширение папских прав осуществлялось в рамках церковного
(в том числе канонического9) права церковными же юристамиканонистами10.
Кроме того, на XII–XIII вв. приходится массовый подъем
еретических движений, вызванный проснувшимся в мирянах желанием приблизиться к Богу, которое нередко реализовывалось
в обход клира. Простые верующие начали проявлять интерес к
Священному писанию, Библию стали переводить на народные
языки и подчас ее осмеливались комментировать люди, не являвшиеся священнослужителями и не находившиеся в русле учения
официальной Церкви.
Все это усиливало желание представителей Церкви взять под
контроль почитание святых, являвшееся неотъемлемой частью
религиозной жизни средневекового общества. Чтобы сделать из
Необходимо различать церковное (jus ecclesiasticum) и каноническое (jus
canonicum) право. Каноническое право является «церковным по происхождению, однако не исключительно церковным по содержанию» (Цыпин
В.А. Церковное право. Курс лекций. М., 1994. С. 13), т.е. правовые нормы,
которые относятся к каноническому праву, касаются не только церковных, но
и светских правовых отношений, входящих в юрисдикцию Церкви. К нему
относится любой законодательный акт, исходящий от церковного иерарха, вне зависимости от того, касается он церковных или гражданских дел.
А предметом церковного права являются правовые акты, регулирующие церковную жизнь, независимо от их происхождения: будь то каноны, изданные
папой или другими церковными лицами, или законы, изданные светской
властью.

Имеет место и хронологическое различие между содержанием этих терминов: понятие «каноническое право» в специальной литературе, как правило,
употребляют применительно к XII–XVI вв., тогда как термином «церковное
право» описывается более раннее законодательство (Казбекова Е.В. Отзыв на
автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических
наук Митрофанова Андрея Юрьевича «Кодификация канонического права
в период раннего средневековья (IV–XI вв.)». [Электронный ресурс] URL:
http://www.bogoslov.ru/text/2269093.html (дата обращения: 15.02.2016 г.).
10
Оживленное развитие канонического права началось во второй половине
XII в., одновременно с «теологическим всплеском», эпицентр которого находился в Париже. Интеллектуальным и институциональным центром же
изучения канонического права стала Болонья, университет которой сохранял
первенство в разработке этой дисциплины вплоть до XIV в. См., например:
L’Università a Bologna: Personnaggi, momenti et luoghi dalle origine al XVI sec. /
A cura di O. Capitani. Bologna, 1987.
9

Формирование исключительного права понтификов…

святых инструмент дидактического воздействия на мирян (или
хотя бы избежать негативного влияния нежелательных, потенциально деструктивных культов), папству нужно было создать
несколько необходимых условий для признания человека святым,
и запретить почитать кого бы то ни было, кроме одобренных Церковью персонажей.
Объектов церковного почитания к концу X в., когда римский
папа Иоанн XV (985–996) впервые принял участие в оформлении
нового культа, было уже немало. Практика почитания святых существовала с первых веков христианства и поначалу не была связана с какой-либо формальной регламентацией: представители
локальной христианской общины просто выделяли некоторых ее
покойных членов и совместно их поминали. Поминальные практики постепенно обрастали ритуалами, которые закреплялись и
воспроизводились с большей или меньшей степенью подобия
на протяжении длинных промежутков времени11. Таким образом,
признание чьей-либо святости было делом местной церкви, религиозной конгрегации или монастырского сообщества, к которому
принадлежал будущий святой. Однако, начиная с X в., можно наблюдать тенденцию к унификации почитания святых под контролем Церкви и к централизации этого контроля12.
Принято считать, что впервые папа формально учредил культ
святого 3 февраля 993 г.13 В этот день Иоанн XV канонизировал
Например, уже к концу эпохи гонений на христиан (начало IV в.) поминовения локальных святых стали сопровождаться литургией. См.: Vauchez A.
La sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Age d’après les procès de
canonisation et les documents hagiographiques. Rome, 1988. P. 16.
12
Boesch Gajano S. Sainteté // Dictionnaire raisonne de l’Occident médiéval / Dir.
J. Le Goff, J.-Cl. Schmitt. P., 1999. P. 1033.
13
Эту точку зрения разделяют многие ученые, такие как Р. Бартлетт (Bartlett R.
Why can the Dead do such Great Things? Saints and Worshippers from the Martyrs to the
Reformation. Princeton; Oxford, 2013. P. 57), А. Воше (Vauchez A. La sainteté. P. 25),
Э. Кемп (Kemp E.W. Canonization and authority in the Western church. Oxford;
London, 1948. P. 57–58), Т. Хед (Head Th. The Genesis of the Ordeal of Relics
by Fire in ottonian Germany: An alternative Form of Canonization // Procès de
canonisation au moyen âge. Aspects juridiques et religieux. Rome, 2004. P. 20).
Как о само собой разумеющемся факте о ней упоминал А.Я. Гуревич, говоря,
что впервые канонизационное расследование было проведено в конце X в. (Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры // Он же. Избранные
труды. Культура средневековой Европы. СПб., 2007. С. 88). Она приводится в
большинстве справочных изданий как зарубежных (Uhlirz K. Ulrich, Bischof
von Augsburg // Allgemeine Deutsche Biographie. Leipzig, 1895. Bd. 39. S. 220),
так и отечественных (Парамонова М.А. Канонизация // Словарь средневековой культуры / под ред. А.Я. Гуревича. 2-е изд. М., 2004. С. 209).
11

С.А. Яцык

епископа Ульриха (Удальриха) Аугсбургского. Большинство
исследователей сходится во мнении, что булла «Cum conventus
esset», объявившая Ульриха святым, является первой папской
буллой о канонизации, однако споры о том, аутентичен ли этот
документ, велись еще в конце XIX в. и порой возобновляются.
Несмотря на то что существует множество сомнений в подлинности папских булл и других документов, изданных до 1050 г.14,
буллу о канонизации св. Ульриха большинство исследователей
считает аутентичной15. Г. Циммерман, опубликовавший эту буллу
в конце 1980-х годов, подытожил споры предшествующих лет и
выразил ставшее общепринятым среди историков убеждение
в подлинности этого документа, однако Б. Шиммельпфенниг
вскоре высказал несогласие с этой позицией, назвав сделанный
в XV в. список буллы Иоанна XV «достоверной копией поддельного оригинала» (getreue Kopie des vermeintlichen Originals), снятой с
поддельного документа XI в.16 Г. Вольф также выражал сомнения
в подлинности буллы, основывая свою критику на отличии использованных в ней формулировок от сложившейся впоследствии
формы булл о канонизации, а Э.-Д. Хель, вслед за Циммерманом,
также настаивал на подлинности буллы17. До наших дней текст
этой буллы дошел только в виде копии в составе Жития Удальриха
в рукописи начала XV в.18, куда, помимо указа о начале официального почитания Ульриха, были перенесены также подписи папы19,
Обзор историографии по этому вопросу см.: Frenz T. Papsturkunden des
Mittelalters und der Neuzeit. Stuttgart, 2000. S. 15.
15
Goodich M. Miracles and Wonders: The Development of the Concept of Miracle,
1150–1350. (Church, Faith and Culture in the Medieval West). Aldershot, 2007. P. 71.
16
Zimmermann H. Papsturkunden, 896–1046. Wien, 1988. Bd. 1. S. 611; Schimmelpfennig B. Afra und Ulrich. Oder: Wie wird man heilig? // Zeitschrift des Historischen Vereins für Schwaben. 1993. Bd. 86. S. 23–44.
17
Wolf G. Die Kanonisationsbulle von 993 für den Hl. Oudalrich von Augsburg und
Vergleichbares // Archiv für Diplomatik, Schriftgeschichte, Siegel- und Wappenkunde. 1944. Bd. 40. S. 85–104; Hehl E.-D. Lucia/Lucina – Die Echtheit von JL
3848. Zu den Anfängen der Heiligenverehrung Ulrichs von Augsburg // Deutsches
Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1995. Bd. 51. S. 195–211.
18
Рукопись хранится в Баварской государственной библиотеке в Мюнхене (München, Bayerische Staatsbibliothek. Cod. lat. 4353. Fol. 14). Булла неоднократно
издавалась, см., например: AA. SS. Julii. 1721. T. 2. P. 80; Gerhard von Augsburg.
Vita Sancti Uodalrici. Die älteste Lebensbeschreibung des heiligen Ulrich,
lateinisch-deutsch. Mit der Kanonisationsurkunde von 993 / Еinleitung, kritische
Edition und Übersetzung von W. Berschin, A. Hase. Heidelberg, 1993. S. 413.
19
Ego Johannes sanctae romanae catholicae et apostolicae ecclesiae episcopus
huic deсreto a nobis promulgato consensi et subscripsi (AA. SS. Julii. 1721. T. 2.
P. 80).
14

Формирование исключительного права понтификов…

пяти епископов, девяти кардиналов и четырех диаконов. Примечательно, что в документе отражен факт участия нотария в его
составлении20.
Процесс канонизации Ульриха Аугсбургского был инициирован епископом Лиутольфом, его преемником на аугсбургской
кафедре. Лиутольф представил собравшемуся 31 марта 993 г. в
Латеранском дворце синоду «книжицу» (libellus) с описанием
праведной жизни Ульриха и совершенных им чудес. Предоставленные материалы произвели сильное впечатление на присутствовавших, и папа издал буллу, объявившую о начале официального почитания Ульриха. В ней говорится: «общим решением
мы постановили (communi consilio decrevimus)21 почитать его
(т. е. святого епископа Ульриха) память смиреннейшей любовью
и вернейшей набожностью, ибо мы чтим и почитаем реликвии
мучеников и исповедников, чтобы почитать Того, ради Кого они –
[суть] мученики и исповедники»22. Булла была разослана аббатам,
епископам и архиепископам Франции и Германии.
Примечательно, что в указанной булле еще нет термина
canonizare, говорится только о devotio fidelissima, что, пожалуй,
можно передать как «обоснованное почитание», и папа выступил как бы гарантом этой «обоснованности». Глагол «канонизировать» впервые встречается в 1024 г. в письме Бенедикта VIII
(1012–1024) Бонифацию III Каносскому (985–1052), маркграфу
Мантуи, Тосканы и Феррары, которым папа ратифицирует культ
cвятого Симеона Падолиронского (ум. 26 июля 1016 г.)23, разрешает воздвигнуть в честь него храм и торжественно перенести
туда мощи святого24.
См.: Goodich M. Miracles and Wonders. P. 71.
Коллегиальная природа решения о канонизации будет подчеркиваться в буллах вплоть до середины XII в., пока папа Евгений III не объявит святым императора Генриха II одной только властью Римской Церкви (auctoritate tamen
Sanctae Romanae Ecclesiae) – об этом см. ниже.
22
Communi consilio decrevimus memoriam illius, id est sancti Udalrici Episcopi,
affectu piissimo et devotione fidelissima venerandam: quoniam sic adoramus et
colimus reliquias Martyrum et Confessorum ut eum, cujus Martyres et Confessores
sunt, adoremus (AA. SS. Julii. 1721. T. 2. P. 80).
23
AA. SS. Julii. 1729. T. 6. P. 319–337; Kalendarium Benedictinum: Die Heiligen
und Seligen des Benediktinerorderns und seiner Zwiege / Hrsg. von A.M. Zimmermann. Metten, 1938. Bd. 2. S. 500–501.
24
Harrison D. Quod magno nobis fuit horrori... Honor, Power and Holiness within
the Context of Canonization // Procès de canonisation au moyen âge. Aspects juridiques et religieux. Rome, 2004. P. 40.
20
21

С.А. Яцык

Примечательно, что Бонифаций испросил разрешения именно
на перенос мощей св. Симеона. Перенесение мощей (translatio)
как термин в узком значении включает в себя перемещение тела
святого или других священных реликвий; в широком смысле, перенос мощей – это целый комплекс ритуально-литургических мероприятий, включающий в себя обнаружение (inventio, revelatio),
поднятие (elevatio), собственно перенесение (translatio), принятие (receptio) и, наконец, возложение реликвий в храме25.
Легенда о первом случае торжественного переноса мощей
святого датируется серединой IV в. и записана Иоанном Златоустом в «Книге о святом Вавиле и против Юлиана и язычников»;
речь идет об останках св. Вавилы Антиохийского, священномученика, пострадавшего около 250 г., во время гонений на христиан
императора Деция. Веком позже племянник Константина Великого и соправитель императора Констанция II кесарь Галл построил
небольшой храм в предместье Антиохии (неподалеку от святилища Аполлона) и перенес туда мощи святого; эффект последовал
незамедлительно: местный оракул, к которому хотел обратиться
за предсказанием Юлиан Отступник, перестал пророчествовать,
а местные жители стали вести гораздо более скромный и трезвый
образ жизни26. Опасаясь превращения святых в языческих идолов
и следуя норме римского законодательства, не позволявшей тревожить умерших, римская Церковь придерживалась формального
запрета на перенос тел мучеников вплоть до середины VIII в.,
но постепенно процедура переноса мощей приобрела характер
торжественного ритуала (ей предшествовало вскрытие гробницы, подтверждение подлинности мощей, засвидетельствованное
чудесами, пост и богослужение) и была интегрирована в систему
церковной литургии. Часто именно translatio давало первичный
импульс возникновению нового культа27.
Едва ли поступок епископа Лиутольфа был нацелен на то,
чтобы положить начало некой новой практике, однако прецедент
превратился в норму. Долгий процесс утверждения авторитета и
Heinzelmann M. Translation // Lexikon des Mittelalters. München, 1993. Bd. 8. S. 947.
AA. SS. Ianuarii. 1643. T. 2. P. 183.
27
Подробнее о переносах мощей см.: Bartlett R. Op. cit. P. 10–12; 282–296; Sigal P.A. Le déroulement des translations de reliques principalement dans les régions entre Loire et Rhin aux XIe et XIIe siècles // Les Reliques. Objets, cultes,
symboles. Actes du colloque international de l’Université du Littoral-Cote d’Opale
(Boulogne-sur-Mer). 4–6 septembre 1997 / Ed. par E. Bozoky et A.-M. Helvétius.
Turnhout, 1999. P. 213–227.
25
26

Формирование исключительного права понтификов…

власти (auctoritas и potestas) Римской курии в христианских культовых практиках шел уже давно, и канонизация Ульриха Аугсбургского стала одним из его важных этапов.
Существенные перемены можно наблюдать в понтификат
Григория VII (1073–1085). Именно он в знаменитом «Диктате
папы» настаивал на канонизации многих своих предшественников и объявил о том, что каждый папа, «если он был избран
в соответствии с канонами, 〈…〉 несомненно, станет святым»28.
В этом положении Григорий VII ссылается на Эннодия Павийского, который действительно, говоря о Лаврентьевской схизме,
писал, что наследники святого Петра обладают святостью29.
Однако святость, которую Григорий VII приписывал папам,
имеет особенный характер и не подразумевает ежегодные праздники поминовения, поклонение и ожидание чудес. Святость пап,
как позже отметил один из комментаторов «Декрета Грациана»,
была обусловлена не занимаемым ими положением, но «праведной жизнью и нравами» (non loca, sed vita et mores)30. «Святость»
понтифика – это скорее часть титулатуры, подобно введенной Григорием Великим формуле «раб рабов Божиих», mutatis mutandis,
аналогичная православному титулу «святейший» для патриарха,
который может быть вовсе не святым... Как любая титулатура,
папская «святость» отличается от святости, если угодно, общечеловеческой. Она как бы подразумевается теми исключительными
добродетелями, которые, согласно общецерковным и куриальным
представлениям, дают формальное право быть избранным на
римскую, т.е. главную, епископскую кафедру.
Папа, бренный человек, наделенный, однако, «божественной
властью» (divina potestas), получает право решать, кто еще достоин причисления к лику святых. Однако во время подготовки к
торжественному объявлению о канонизации нового святого папа
все равно призывал верующих молиться о том, чтобы не произошло ошибки. Помимо риска ошибочно объявить святым обычного
человека, существовала еще более страшная опасность – канонизировать кого-то, кто обладает сверхъестественными силами, но
наделен ими не Богом, а Дьяволом. Сатана мог вводить в заблуж Dictatus papae. 23 // Das Register Gregors VII. / Hrsg. E. Caspar. Berlin, 1920.
S. 207 (MGH. Epistolae Selectae in usum scholarum; Bd. 2/1).
29
Magni Felicis Ennodi. Opera / Hrsg. F. Vogel // MGH. Auctores Antiquissimi. Berolini, 1885. Bd. 7. S. 52.
30
Die Summa decretorum des magister Rufinus / Hrsg. H. Singer. Paderborn, 1902. P. 93.
28

С.А. Яцык

дение, принимая образ светлого ангела; мог и даровать чудесную
силу своим приспешникам31.
Вопрос, распространяется ли безошибочность римского папы
на канонизацию, волнует верующих и ученых32 и по сей день.
Средневековые знатоки канонического права тоже не обходили
его молчанием. С известной долей приближения можно выделить две ключевые позиции: папа Иннокентий IV (1243–1254) не
придавал этой проблеме большого значения, поскольку полагал,
что, даже если человек, причисленный к лику святых, на самом
деле не свят, молитвы, вознесенные к нему, все равно дойдут до
Бога и будут услышаны33. Канонист Генрих Сузанский допускал, что ошибка может произойти. Он не отрицал способность
церковных лиц, принимающих значимые решения, ошибаться.
В своем комментарии на часть «Декреталий» Григория IX, посвященную отлучению от Церкви, он, опираясь на трактат Августина Блаженного «Об упреке и благодати» (De correptione et
gratia), пишет: «Божий суд всегда основывается на правде, которая не есть заблуждение и не вводит в заблуждение. Решение
Церкви же порой основывается на мнении, которое зачастую и
бывает заблуждением, и вводит в заблуждение»34. Однако Генрих
не считал подобные ошибки критическими, потому что, по его
мнению, даже если святость «не настоящая», вера людей в этого
святого будет столь же искренней, как и в любого другого (esto
quod veritas canonizationis deficiat, non tamen deficiat fides ipsius).
Итак, несмотря на вероятность ошибки, можно наблюдать,
что мнение понтифика по вопросам канонизации приобретает все
больший вес. Желание прислушиваться к этому мнению порой
приобретало удивительные формы: с конца XI в. среди епископов
распространилось мнение, что существует некий декрет, запрещающий любую канонизацию, проведенную «без апостольской
воли», которой, как известно, наделены римские папы (statutum
Kleinberg A.M. Proving Sanctity: Selection and Authentication of Saints in the
Later Middle Ages // Viator. 1989. Vol. 20. P. 183.
32
Prudlo D. Certain Sainthood: Canonization and the Origins of Papal Infallibility in
Medieval Church. New York, 2016.
33
Venerandi sunt omnes sancti canonizati. Quod etiam si Ecclesia erraret quod
non est credendum, tamen preces per talem bona fide porrectas Deus acceptaret
(Innocentius IV. Commentaria in III librum decretalium. X 3.XLV. 1, De reliquiis
et veneratione sanctorum. Francofurtum ad Moenum, 1570. Репринт: Frankfurt am
Main, 1968. P. 457).
34
Hostiensis. Ad X 5. IXL. 28 // Lectura sive Apparatus domini Hostiensis super
quinque libris Decretalium. Argentoratus, 1512. Fol. 358.
31

Формирование исключительного права понтификов…

sit, ne quis sine apostolica auctoritate, et vita ipsius per viros
auctorabiles approbata, canonizaretur)35. В XII в. влияние папства
на канонизационные процессы усилилось. Начиная с Евгения III
(1145–1153), римские папы считают себя вправе принимать решение о канонизации, не созывая епископов, «одной только властью
Римской Церкви, стоящей над всеми советами»36, предпочитая
многолюдному собранию небольшой круг кардиналов.
Папа Александр III (1159–1181) проявил исключительную активность в канонизационной деятельности: при нем на рассмотрение
было выдвинуто 12 кандидатур, из которых пятеро были канонизированы. Будучи юристом по образованию, Александр III стремился внести рациональное зерно в практику канонизации. В начале
1170-х годов он написал ставшее впоследствии каноническим текстом письмо шведскому королю Кнуту I Эрикссону, начинающееся
с характерного: «Мы слышали» (Audivimus)37. В своем послании
Александр III замечает, что до него дошел слух о посмертном почитании в Швеции некоего человека, убитого в пьяном безобразии.
В историографии нет устоявшегося мнения о дате написания
этого письма. В тексте указан только день и место написания; его
датируют 1171, 1172 или 1181 гг., потому что только в эти годы
6 июля Александр III находился в г. Тускул38. Личности двух упомянутых в письме персонажей до сих пор остаются предметом
дискуссий между исследователями. В письме не указано полное
имя короля, к которому обращается папа Александр III, он назван
просто «король К». И, хотя большая часть исследователей сходится во мнении, что речь идет о Кнуте I Эрикссоне, некоторые полагают, что адресатом письма мог быть Коль Сверкерссон39. Что
касается человека, убитого в пьяном состоянии, то, вероятно, это
Он упоминается, например, в рассказе о переносе мощей Готхарда Хильденсхаймского (Translatio Godehardi episcopi Hildesheimensis // MGH. Sciptores (далее – SS). Hannoverae, 1856. Bd. 12. S. 641). Исследователям такой документ неизвестен; вероятнее всего, его никогда не было (Vauchez A. La sainteté. P. 27). Тем
примечательнее вера автора повествования о translatio в его существование.
36
Auctoritate tamen Sanctae Romanae Ecclesiae quae omnium conciliorum firmamentum est (Patrologiae cursus comletus. Ser. Latina / Ed. J.P. Migne. Paris, 1855.
T. 180. Col. 1118). Таким образом Евгений III в 1152 г. причислил к лику святых императора Генриха II.
37
Папе «докладывают», «рассказывают», «доносят», и ему следует реагировать.
38
Kemp E.W. Pope Alexander III and the Canonization of Saints: The Alexander Prize
Essay // Transactions of the Royal Historical Society, 4th Series. 1945. Vol. 27. P. 26.
39
Tunberg S. Erik den helige, Sveriges helgonkonung // Fornvännen. Meddelattden
från K. Vitterhets Historie och Antikvitets Akademien. № 36. Stockholm, 1941.
S. 273–275.
35

100

С.А. Яцык

был предшественник Кнута, король Эрик, которого в 1160 г. убил
Кнут Эрикссон, чтобы захватить власть40. Однако существует
также ряд предположений, что объектом почитания, осужденного
папой Александром III, был король Сверкер, убитый в 1156 г., или
его сын Карл Сверкерссон, убитый девять лет спустя41.
В своем письме понтифик предостерегал Кнута и его подданных от почитания пьяницы до тех пор, пока дело не будет рассмотрено папской комиссией: нельзя превозносить даже тех, кто
славится своими чудесами42. Представление о том, что ни один
культ не может существовать без папского дозволения, будет
позднее развито в «Декреталиях» Григория IX. А фрагмент этого
письма, начинающийся со слова «Audivimus», будет дословно переноситься в сборники декреталий, начиная с конца XII в.
Долгое время считалось, что это письмо является первым
официальным заявлением римского папы о своем исключительном праве на канонизацию, которое он не случайно впервые попытался применить именно на территории Швеции – государства,
принявшего христианство относительно недавно. Оспаривая эту
точку зрения, Каттнер и Шлафке43 основывали свою аргументацию на том, что вплоть до 1234 г. в официальных источниках
ничего не говорится о том, что один лишь римский понтифик
наделен правом причислять к лику святых и что папские буллы
о канонизации имеют бóльший вес, чем епископские указания.
А Э.В. Кемп отмечал, что, даже если не существовало закона,
признававшего нелегитимной любую канонизацию, кроме папской, на самом деле притязания папы уже обретали черты нормы,
которой придерживалась значительная часть епископата44.
Письмо Александра III представляется чрезвычайно показательным по двум причинам. Во-первых, оно иллюстрирует отно Vauchez A. La sainteté. P. 29.
Harrison D. Quod magno nobis fuit horrori. P. 41.
42
Cum etiam si signa et miracula per eum plurima fierent, non liceret vobis pro sancto absque auctoritate Romanae ecclesiae eum publice venerari. Похожий запрет на перенесение мощей без разрешения папы мы встречаем в письме Бенедикта VIII герцогу
Чехии, который украл и перевез в Прагу из Гнезно мощи святого Адальберта: quod
nulli liceat sine nostra permissione de loco ad locum sacrum transferre corpus (Die
Chronik der Böhmen des Cosmas von Prag (Cosmae Pragensis Chronica Boemorum) //
MGH. Scriptores Rerum Germanicarum, Nova Series. Berolini, 1923. Bd. 2. S. 9).
43
Kuttner S. La réserve papale du droit de canonisation // Revue historique de droit
français et étranger. 1938. Vol. 17. P. 172–228; Schlafke J. De competentia in causis
sanctorum decernendi a primis post Christum natum saeculis usque ad annum 1234.
Roma, 1961. P. 150–153.
44
Kemp E.W. Pope Alexander III. P. 28.
40
41

Формирование исключительного права понтификов…

101

шение папства конца XII в. к институту канонизации и проблеме
святости в целом. На тот момент почитание святых оставалось
для него маргинальной областью, регулировавшейся в соответствии с местными обычаями, без вмешательства центральной
церковной власти. Папа делегировал все полномочия, связанные
с «фильтрацией» культов, митрополиям и диоцезам и не испытывал потребности в законодательном закреплении своих прав
на контроль над канонизацией. Но чтобы напоминать о своей
главенствующей роли, понтифики изредка вмешивались в религиозную жизнь разных областей католического мира. Во-вторых,
в этом письме впервые проявляется позиция Святого престола в
отношении критериев, которым должен соответствовать человек
для его канонизации. Начинает выстраиваться иерархия необходимых и достаточных для признания святости признаков. Папа
ставит вопрос о том, может ли тот факт, что человек был убит, а
не умер естественной смертью, стать единственной причиной для
его канонизации, и отвечает на него, естественно, отрицательно.
Однако до рубежа XII–XIII вв. папский примат в вопросе канонизации не был юридически оформлен. Речь шла скорее о социальном
и политическом престиже папства, который повышался благодаря
формальному запрету канонизировать без разрешения Святого престола45. Епископы начали направлять в Рим просьбы о причислении к
лику святых некоторых выходцев из своих диоцезов46, однако целью
подобных обращений было лишь желание придать новому святому
больше славы. Предписание привлекать папу к созданию новых
культов еще не обладало юридической силой, что подтверждается
обилием «несанкционированных» переносов мощей (translatio).
При Клименте III (1187–1191) и Целестине III (1191–1198) святыми были признани всего восемь человек. А. Воше назвал этот
период «затишьем» канонизационной активности, отметив, что
папы, занятые другими вопросами, некоторое время не обращали
большого внимания на проблему канонизации47. Представляется,
что это не совсем корректно: несмотря на то что за время понтификатов Климента III и Целестина III не возникло ни одного документа, который сформировал бы прецедент, повлиявший на развитие канонического права, оба этих папы все-таки способствовали
укреплению позиций курии в связанных с канонизацией вопросах.
Парамонова М.Ю. Канонизация // Словарь средневековой культуры. С. 209.
С 993 г. до начала понтификата Григория VII при участии папы были признаны святыми десять человек. См.: Kemp E.W. Pope Alexander III. P. 14.
47
Vauchez A. La sainteté. P. 28.
45
46

102

С.А. Яцык

Так, Климент III снабдил буллу о канонизации Стефана Тьерского, основателя ордена гранмонтенсов, развернутым вступлением (которое он затем дословно воспроизвел в булле о канонизации ирландского святого Малахии, архиепископа Армы),
где обосновывался примат римской Церкви в том, что касается
наставления верующих, исправления их ошибок и решения спорных вопросов. Кроме того, как бы вскользь упоминалось о нерушимости принятых папой решений48. Представляется, что в этом
тексте присутствует – пусть пока только имплицитно – и идея о
наличии у папы прерогативы решать, кто свят, а кто нет.
Целестин III также провел несколько символически значимых
канонизаций, подготовивших почву для законодательного закрепления исключительности папского права создавать новые культы
святых. В 1197 г. буллой «Sicut fialae aureae»49 Целестин III канонизировал Геральда Аквитанского, бенедиктинца и основателя
аббатства Сов-Мажёр, почитание которого прослеживается сразу
после его смерти в 1095 г. Кроме того, внимания заслуживает канонизация Бернварда Хильдесхаймского (ум. 1023 г.), проведенная в 1192 г. Несмотря на то что вскоре после смерти его мощи
были торжественно перенесены, что как бы санкционировало
зарождение культа, Целестин III счел необходимым еще раз провести расследование и еще раз объявить Бернварда святым, уже
официально и в масштабе всего католического мира50.
Целестину III не в первый раз довелось иметь дело с переносом
мощей – до избрания на папский престол, будучи папским легатом
(тогда он еще звался Джачинто Бобоне), во время миссии в Испанию
он провел расследование, чтобы удостовериться в аутентичности
мощей трех мучеников (Клавдия Леонского, Виктора и Луперкия),
Ideo sacrosanctam Romanam Ecclesiam Redemptor noster caput omnium esse voluit
et magistram, ut ad eius dispositionem et nutum, divina gratia praeeunte, quae ubicunque a fidelibus gerenda sunt ordinentur, et errata in melius corrigantur, et ad eius
consilium in ambiguis recurratur; quod ipsa statuerit nemini, quantumcunque de suis
meritis glorietur, liceat immutare. Ne, si forte promiscua daretur universis licentia,
quaecunque sibi secundum voluntatem propriam occurrerent, perpetrandi confusa
libertas, cum secundum personarum diversitatem vota dissentiant, in aliorum aliquando scandalum, sine iusti discretione libraminis, commendanda supprimeret, et
minus digna laudibus immeritis celebraret (AA. SS. Februarii. 1658. T. 2. P. 204).
О рецепции этого текста см.: Krafft O. Papsturkunde und Heiligsprechung. Die
päpstlichen Kanonisationen vom Mittelalter bis zur Reformation. Köln, Weimar, Wien,
2005. S. 164–165.
49
AA. SS. Aprilii. Antverpiae, 1675. T. 1. P. 407.
50
Historia canonizationis et translationis S. Bernwardi episcopi // AA. SS. Octobris.
Antverpiae, 1858. T. 9. P. 1024–1034.
48

Формирование исключительного права понтификов…

103

которые папа Александр III повелел перезахоронить по просьбе
короля Фердинанда II51. Деятельность Джачинто Бобоне в качестве
легата заслуживает особенного внимания. В сентябре 1172 г. в Галисии он изучал Житие святого Росендо, епископа Мондоньедо; его
жизнь показалась легату столь добродетельной, что властью, данной
ему папой, он организовал перенос мощей Росендо (впоследствии,
7 октября 1175 г., уже заняв престол святого Петра, он его канонизировал), т.е., в сущности, санкционировал его почитание. Свидетельств о том, что Джачинто Бобоне просил на это разрешения у
Александра III, в письмах последнего не сохранилось.
Этот прецедент лег в основу нормы, зафиксированной уже
в XVIII в. папой Бенедиктом XIV (1740–1758), в соответствии
с которой папские легаты имели право проводить беатификацию, но не канонизацию52. Однако, как показывает пример Анно
Кёльнского53, в XII в. не существовало устойчивых представлений
о полномочиях легатов: когда в 1183 г. два папских легата попытались организовать торжественный перенос мощей Анно Кёльнского, похороненного в основанном им аббатстве Михаэльсберг в
Зигбурге, кёльнские клирики усомнились в оправданности этого
мероприятия, поэтому легатам пришлось запросить письмо из
Рима с одобрением translatio54.
Этими действиями Климент III и Целестин III подчеркивали
значимость одобрения курией почитания святых и ставили под
сомнение легитимность местных культов, даже созданных усилиями представителей локальной церковной элиты.
Преемник Целестина III папа Иннокентий III (1198–1216),
мудрый и дальновидный понтифик, значительно упрочивший
свою власть как в патримонии святого Петра, так и во всей Европе, благодаря продуманной и юридически обоснованной политике, весьма активно проводил канонизации и оказал ощутимое
влияние на саму концепцию католической святости.
Первую канонизацию он совершил через несколько месяцев
после папской интронизации. 12 января 1199 г. буллой «Quia
AA. SS. Octobris. Antverpiae, 1883. T. 13. P. 290–292.
Benedictus XIV. De servorum dei beatificatione et beatorum canonizatione. Venetiis, 1764. T. 1. P. 84. (Lib. I. Cap. XX. 19).
53
Translatio S. Annonis archiepiscopi // MGH. SS. Hannoverae, 1854. Bd. XI. S. 515.
54
Анализ этого эпизода см.: Kemp E.W. Pope Alexander III. P. 24–25. Впрочем,
местные клирики могли быть недовольны попыткой объявить Анно Кёльнского святым не только потому, что авторитет легатов казался им недостаточным,
но и из-за конфликтов на политической почве с архиепископом, активно вмешивавшимся в политику Священной Римской империи.
51
52

104

С.А. Яцык

pietas», обращенной к universo clero et popolo Cremonensi55, он
объявил святым Гомобона Кремонского (Omobono Tucenghi)56,
женатого торговца. Эту буллу можно считать революционной
по двум причинам. Во-первых, Гомобон стал первым незнатным
мирянином, выходцем из popolo, которого причислили к лику
святых; прежде объектами папских канонизационных процессов
были преимущественно клирики, с конца X в. до 1197 г. святыми было объявлено всего пять мирян, каждый из которых имел
знатное происхождение. Это Стефан Венгерский (канонизирован
Григорием VII в 1083 г.), император Генрих II (канонизирован
Евгением III в 1146 г.), король Англии Эдуард Исповедник (канонизирован Александром III в 1161 г.), император Карл Великий
(канонизирован антипапой Пасхалием III в 1165 г.; впрочем, как
и все остальные решения Пасхалия, эта канонизация была аннулирована решением III Латеранского собора) и герцог Шлезвига
Кнуд Лавард (канонизирован Александром III в 1169 г.)57. Во-вто А вовсе не ко всему христианскому миру, как, например, Бонифаций VIII в булле
о канонизации французского короля Людовика IX: Venerabilis fratribus universis
archiepiscois et episcopis, exemptis et non exemptis, per regnum franciae constitutis,
salutem et apostolicam benedictionem (Cherubini L. Magnum Bullarium Romanum: ab
Leone Magno usque ad S.D.N. Clementem X. Lugduni, 1673. T. 4. P. 446).
56
На староитальянском языке имя Omobono состоит из двух корней и переводится как «добрый человек». При переносе в другие языки оно чаще не
транскрибировалось, а переводилось (французы, например, называют этого
святого Homebon). В русскоязычных исторических сочинениях разных эпох
можно встретить множество форм этого имени, таких как Гомобонус, Хомобонус, Гомобон, Хомобон; Омобоно (староитальянское Omobono); Уомобуоно
(современная итальянская форма Uomo buono); иногда его называли даже
Гутманом (транскрипция немецкого Gutman).
57
Проблеме соотношения власти и святости посвящено немало исследований, самое
монументальное из которых, пожалуй, принадлежит перу Р. Фольца. Его монография «Святые короли средневекового Запада» посвящена культу 28 правителей,
почитавшихся между 516 г. (Сигизмунд, король бургундов) и 1297 г. (Людовик Святой). Фольц описывает постепенный переход от образа короля-мученика, пострадавшего за свой народ, к образу мудрого и добродетельного правителя, почитаемого
за праведность. Примечательно, что он исследует не только почитание, одобренное
папством, но и, например, казус Кнута Эриксона, о котором говорилось выше. См.:
Folz R. Les saints rois du Moyen Age en Occident, VI–XIIIe siècles. Bruxelles, 1984.
Также о святых правителях см.: Graus F. La sanctification du souverain dans l’Europe
centrale de X et XI siècles // Hagiographie, culture et sociétés. Paris, 1981. P. 559–572;
Vauchez A. La sainteté. P. 204–215; Парамонова М.Ю. Генеалогия святого: мотивы
религиозной легитимации правящей династии в ранней святовацлавской агиографии // Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 178–204; Она же. Центральная Европа накануне 1000 года: святой в политической игре центральноевропейских правителей // Там же. 1997. М., 1998. С. 47–70; Она же. Святые правители
Латинской Европы и Древней Руси. М., 2003.
55

Формирование исключительного права понтификов…

105

рых, – и это стало важнейшим нововведением понтификата
Иннокентия III – при канонизации Гомобона были впервые названы критерии святости, необходимые для того, чтобы человек
стал объектом литургического почитания: virtus morum и virtus
signorum, т.е. добродетельнейшая жизнь и способность посмертно творить чудеса58.
Важно понимать, что канонизация – это не процесс выявления
или обнаружения святости, которая, как харизма в веберианском
понимании этого слова, принадлежит людям помимо их воли59.
Проводившие канонизационное расследование комиссары могли
выяснить, что «кандидат» в святые был чрезвычайно праведен и
набожен, но тот факт, что он был свят, они раскрыть не могли.
Человек признавался святым (как на локальном уровне, так и во
всей Церкви) не из-за того, что он был добрым епископом, истязающим себя отшельником или скромным мирянином, а из-за
того, что в нем видны те качества, которые в коллективной памяти связаны со святостью60. Иннокентий III совершил чрезвычайно значимый шаг, сформулировав критерии, по которым Церковь
распознавала святых, и закрепив их, воспроизведя формулу virtus
morum et virtus signorum в буллах о канонизации Кунигунды Люксембургской (1200)61 и Гильберта Семпрингхемского (1202)62;
Еще до Иннокентия III папы придерживались идеи о том, что способность
творить чудеса является необходимым условием для канонизации. Так, Урбан II (1088–1099) отказал в канонизации Урлу (Urlou) из Кемперле, мотивируя тем, что не сохранилось свидетельств очевидцев, способных подтвердить,
что Урлу творил чудеса (non enim sanctorum quisque debet canonibus admisceri,
nisi et testes adsint, qui eius miracula visa suis oculis attestentur, et plenarie sinodi
communi firmetur assensu – Acta sanctorum Ordinis S. Benedicti in saeculorum
classes distributa / Ed. J. Mabillon et L. d’Achéry. Paris, 1701. Saeculum VI.
Pars 2. P. 109).
59
Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования.
1988. № 5. С. 68–78.
60
Vauchez A. La sainteté en Occident. P. 493.
61
AA. SS. Martii. 1668. T. 1. P. 280.
62
Протокол канонизационного процесса Гильберта Семпрингхемского сохранился полностью. Это самый древний из дошедших до наших дней протоколов; о предшествующих канонизациях мы можем судить почти только по
буллам. Материалы этого процесса опубликованы: Foreville R. Un procès de
canonisation à l’aube du XIIIe siècle (1201–1202): le Livre de saint Gilbert de
Sempringham. Paris, 1943. Из более ранних документов частично сохранился
протокол процесса канонизации Гальгано из Кьюздино (1148–1181), который
также опубликован: Schneider F. (Hrsg.). Der Einsiedler Galgan von Chiusdino
und die Anfänge von S. Galgano // Quellen und Forschungen aus italienischen
Archiven und Bibliotheken. 1914–1924. T. 17. P. 61–77.
58

106

С.А. Яцык

затем ее использовал Григорий IX в булле о канонизации Франциска Ассизского (1228)63, после чего она окончательно стала
нормой канонического права. В соответствии с этим принципом,
знаками святости являлись добродетельная жизнь и следовавшие
за ней посмертные чудеса.
Остановимся на этом сюжете поподробнее. Иннокентий III
полагал, что для канонизации были необходимы оба названных
качества, по отдельности же ни одно из них он не считал достаточным64. Чудеса без добродетельной жизни не могли быть аргументом для признания кого-либо святым, поскольку, как замечает
Иннокентий65, Сатана способен превращаться в ангела света66 и
творить чудеса, которые ничего не значат, как и чудеса египетских магов и Антихриста. Добродетельная жизнь человека, не
творившего чудес посмертно, могла быть признаком его святости, однако и ей нельзя ограничиваться (позднее папа Иннокентий IV (1243–1254) в комментарии на третью книгу «Декреталий»
Григория IX напишет, что нельзя быть абсолютно уверенным в
избранности человека Богом, опираясь только на сведения о его
праведной жизни, потому что любой человек может тайно предаваться греху67).
Своеобразная конкуренция между добродетелью и чудом
наблюдается на протяжении всего Средневековья. В XIII в. для
мирян самым достоверным подтверждением святости оставалась
способность творить чудеса. Попытки проповедников восхвалять
добродетели святого наталкивались на потребность народа в более убедительных аргументах: «добрых христиан» можно было
встретить в каждой общине, а с чудесами миряне все же сталкивались реже. Поэтому шаг, сделанный папой Иннокентием III,
Cherubini L. Magnum Bullarium Romanum. Lugduni, 1673. T. 1. P. 98–99.
Ad id nec opera sufficiunt sola nec signa, sed cum illis precedentibus ista succedunt,
verum nobis prebent indicium sanctitatis (Quia pietas // Die Register Innocenz’III /
Bearb. von O. Hageneder und A. Haidacher. Graz; Köln, 1964. (Publikationen der
Abteilung für historische Studien des Österreichischen Kulturinstituts in Rom).
Bd. I/1: Pontifikatsjaht, 1198/99. S. 762. № 528 (530)).
65
Он вновь вернется к этой аргументации в булле о канонизации Гильберта
Семпрингхемского – см.: Cum secundam evangelicam // Selected Letters of Pope
Innocent III concerning England (1198–1216) / Ed. by W. Semple, Ch. Cheney.
London etc., 1953. P. 27–28.
66
Quia pietas. S. 762.
67
Non novi vos, vitam tamen sine miraculis credere sufficeret, quod ad virtutem,
tamen ecclesia non debet tales canonizare propter hoc, quia in secreto potuerunt
laxiorem vitam ducere (Innocentius IV. In quinque libros Decretalium commentaria.
Francofurtum ad Moenum, 1570. Репринт: Frankfurt-am-Main, 1968. P. 457).
63
64

Формирование исключительного права понтификов…

107

гораздо смелее, чем может показаться на первый взгляд. Церковь,
в том числе и Римская курия, естественно, верила в чудо, но молву
о чьих-то чудесах не могла с легкостью принять на веру. Однако
Иннокентий III, образованный юрист, поставил чудеса в один ряд
с силой веры и праведностью жизни святого, чтобы использовать
исконную народную жажду чудесного для укрепления в среде мирян канонических религиозных воззрений и перевести ее в русло
борьбы с инаковерием как внутри христианства, так и вне его.
При этом Иннокентий, отметивший важность одних только
посмертных чудес, проявил известный скептицизм по отношению
к столь значимым для мирян и так ярко обычно описываемым в
агиографии чудесам прижизненным. Для него очевидной была
причинно-следственная связь между праведной жизнью и чудотворными способностями мощей, с помощью которых Господь
награждает или отмечает своих избранников68. При этом, однако,
в булле, отказывающей в канонизации Пейре из Кастельно, папа
выражает мнение, что способность творить чудеса являлась также и признаком почитания святого народом69. Подобная позиция
естественным образом вытекает из последней фразы 13 главы
Евангелия от Матфея, которую Иннокентий III цитирует. В Евангелии говорится: когда Иисус пришел в свое отечество, он начал
проповедовать в синагоге перед евреями, а они не слушали его и
не верили тому, что от сына плотника могут исходить откровения.
«И не совершил там многих чудес по неверию их» (Мф. 13:58).
В Евангелии от Марка этот случай описан еще более красноречиво: «И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих
больных возложив руки, исцелил их» (Мк. 6:5). В случае если
Чудеса – это живое, зримое свидетельство святости, результат «действия» той
virtus, которой святой наделен от Бога. См. надпись на гробнице Мартина Турского: «Здесь покоится святой памяти епископ Мартин, чья душа в руце Божией, но сам он целиком здесь присутствует, явленный во всяческих чудесах»
(Цит. по: Браун П. Культ святых. Его становление и роль в латинском христианстве. М., 2004. С. 14). Эта virtus способна переходить как на мощи святого
после его смерти, так и на другие связанные с ним реликвии: на предметы,
которыми он пользовался, или даже на предметы, просто соприкоснувшиеся с ним самим или с его могилой (так, довольно распространенным типом
реликвии были кусочки ткани, побывавшие на могилах святых – brandea).
О распространении чудотворной силы см., например: Bozoky E. La politique
des reliques de Constantin à Saint Louis. Paris, 2006. P. 23–24, 256–257; Herrmann-Mascard N. Les reliques des saints. Formation coutumière d’un droit. Paris, 1975. P. 45–49; Sigal P.-A. L’homme et le miracle dans la France médiévale
(XI–XII siècle). Paris, 1985. P. 40–60.
69
AA. SS. Martii. Antverpiae, 1668. T. 1. P. 412.
68

108

С.А. Яцык

сила веры мирян была недостаточной, чудеса могли не происходить, что и случилось (точнее, не случилось) на могиле Пейре из
Кастельно. Несмотря на то что его смерть была мученической70,
а жизнь – смиренной и праведной, на его могиле не происходили
чудеса, так как этому «мешало безверие»71 жителей Лангедока.
Иннокентий III неоднократно называл Пейре «мучеником» в своих письмах72, однако, в виду отсутствия посмертных чудес, не
смог его канонизировать.
Что же побудило едва взошедшего на престол папу совершить
такое решительное преобразование процедуры канонизации?
И по какой причине он избрал именно Гомобона Кремонского
в качестве кандидатуры для иллюстрации virtus morum и virtus
signorum?
Как мы уже говорили, Гомобон был выходцем из popolo73. Примечательно, однако, что Иннокентий не делает акцента на происхождении Гомобона, даже не упоминает его профессию. Папа
описывает святого как смиренного христианина, заботящегося о
бедных и чрезвычайно набожного. Гомобон принимал бедняков
в своем доме, кормил, давал им милостыню и хоронил тех, чьим
погребением никто не занимался (mortuis sepulture beneficium
Пейре (Пьер) де Кастельно и цистерцианский аббат Арнаут Амори были отправлены папой Иннокентием III в Прованс, чтобы помочь уже действовавшим там
легатам Ренье и Ги бороться с катарской ересью. Поначалу им сопутствовал успех; так, им удалось «бесконечным рядом наказаний и угроз городу мщением»
вырвать у магистра Тулузы клятвенное обещание отречься от ереси и изгнать
еретиков, в ответ на что они сами пообещали, что льготы и свободы города останутся неприкосновенными. Однако местное духовенство не оказывало папским
посланникам никакой помощи, ересь процветала; Пейре де Кастельно несколько
раз обращался к папе с просьбой разрешить ему оставить миссию и вернуться в
Италию, однако понтифик не позволял. Их попытки вернуть к ортодоксальному
католицизму население Южной Франции могли бы продлиться еще достаточно
долго, если бы 15 января 1208 г. Пейре де Кастельно не был убит придворными
графа Раймона VI Тулузского. Его смерть стала формальным поводом для объявления крестового похода против альбигойцев (см.: Ли Г.Ч. История инквизиции
в средние века. М., 1994. Т. 1. С. 93).
71
Qui profecto cum ob fidem et pacem quibus nulla est prorsus causa laudabilior ad
martirium sanguinem suum fuderit, claris iam ut credimus, miraculis coruscasset
nisi hoc horum incredulitas impediret. De quorum similibus in Evangelio legitur,
quia ibi virtutes Jesus non faciebat multas propter incredulitatem eorum (AA. SS.
Martii. 1668. T. 1. P. 413).
72
Эти письма опубликованы: Villemagne A. Bullaire du bienheureux Pierre de Castelnau, martyr de la foi (16 février 1208). Montpellier, 1917.
73
Его биографию и те изменения, которые она претерпевала с развитием культа, см.:
Vauchez A. Omobono di Cremona (1197): laico e santo: profilo storico. Cremona, 2001.
70

Формирование исключительного права понтификов…

109

consuerat). В поздних житиях появилась легенда о том, что дом
Гомобона после его смерти был превращен в приют для бездомных74. Горожане Кремоны в конце XII – начале XIII в. представляли собой политическую силу, с которой приходилось считаться
всей Ломбардии: так, в 1197 г. они настояли на том, чтобы на пост
подеста был назначен Кремозино Олдоино75, а в 1200 г. оказали
поддержку восставшим жителям Брешии, которые вовсе выгнали
часть представителей знати из города76. Поэтому выбор именно
Гомобона, «простого торговца», представляется продуманным
шагом, органично вписывающимся в политику Иннокентия III по
отношению к итальянским городам77.
Кроме того, на конец XII в. приходится расцвет еретических
движений в Ломбардии, с которыми Гомобон, по утверждению
Иннокентия III, боролся78. Возможно, канонизация Гомобона,
сопровождавшаяся таким четким определением знаков «настоящей» святости, была попыткой противопоставить что-то «совершенным» катаров79. В XIII в., начавшемся с Альбигойских войн
и не забывшем о крестовых походах против неверных, проблема
противостояния еретикам и иноверцам стояла как никогда остро.
Позиция еретиков по отношению к святости заметно отличалась
от ортодоксальных воззрений: вальденсы и катары скептически
относились к самому феномену почитания святых, их роль (а заодно и роль священников у катаров) уже при жизни, брали на себя
«совершенные» (perfecti, boni homines)80. К ним относились с особенным уважением при жизни, но не превозносили после смерти.
Vauchez A. Le «trafiquant celeste»: Saint Homebon de Crémone (1197), marchand
et «père des pauvres» // Horizons marins, itinéraires spirituels (V–XVIII siècles).
Paris, 1987. Vol. 1: Mentalités et sociétés. P. 120.
75
Этот год был особенно засушливым, предыдущий подеста обещал вырыть канал (который прозвали Мурмур), чтобы обеспечить город водой, но долго тянул
с началом работ, на проведение которых, к тому же, потребовал от жителей
очень высокий налог. Подробнее см.: Menant F. Un lungo Duecento (1183–1311):
il commune fra maturità istituzionale e lotte di parte // Storia di Cremona. Dall’Alto
Medioevo all’età Comunale / A cura di G. Andenna. Cremona, 2004. P. 298.
76
Bosisio A. Il Comune // Storia di Brescia. Brescia, 1961. Vol. I. P. 649.
77
Воскобойников О.С. Итальянские города между империей и папством: 1150–
1250 гг. // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 2000.
Т. 4. Extra muros. Город, общество, государство. С. 173–175.
78
([Homobonus] virebat quasi lilium inter spinas, hereticorum, quorum pernites partes illas infecit (Quia pietas. P. 763).
79
Goodich M. Miracles and Wonders. P. 69.
80
Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII веках. Петроград, 1915. С. 46.
74

110

С.А. Яцык

Иронично, что именно Гомобон (Homobonus) стал католической
альтернативой boni homines.
Даже в булле «Quia pietas» Иннокентий III отмечает ту роль,
которую в канонизации Гомобона сыграл Сикард, епископ Кремонский (1185–1215)81, лично явившийся в Рим, чтобы просить о
канонизации своего земляка. В этом тоже проявилось определенное новаторство Иннокентия: канонизация приобретает все больше
черт юридической процедуры; впервые в ней участвуют свидетели,
которые, поклявшись говорить только правду, лично и устно рассказывают о жизни святого (jurati dixerunt). Сикарда сопровождал священник Осберт, которому Гомобон исповедовался на протяжении
20 последних лет своей жизни, и другие достойные люди: как клирики, так и миряне (multis viris relidiosis et aliis honestis personis82).
Сикард привез с собой житие Гомобона83, содержащее в том числе
красочные описания чудес, происходивших на могиле святого.
Вероятно, житие оказало ощутимое влияние на Иннокентия III84.
Если предположить, что дошедшее до нас агиографическое произ Наиболее известные сочинения Сикарда – это «Митрал о богослужениях», литургический трактат, в котором епископ рассказывает об устройстве сакрального пространства церкви, о предметах, используемых в ходе богослужения,
и об участниках литургии (Sicardi Cremonensis Episcopi. Mitralis de officiis /
Ed. G. Sarbak, L. Weinrich. Tumhout, 2008. (Corpus Christianorum, Continuatio
Mediaevalis; Vol. 228)), и «Всемирная Хроника» (Chronica Universalis), доведенная им до 1213 г., в которой он среди прочего рассказывает о смерти и
канонизации Гомобона (Sicardi episcopi Cremonensis. Cronica / Ed. O. HolderEgger // MGH. SS. Hannoverae, 1903. Bd. 31. S. 22–181 (о Гомобоне – S. 176)).
82
Quia pietas. P. 762.
83
Существует несколько житий святого Гомобона. Самое раннее из них – Acta et
obitus sancti Homoboni cremonensis, которое Сикард привез Иннокентию в качестве иллюстрации святости Гомобона; оно считается утерянным (рукопись,
содержащая житие и написанная рукой Сикарда, хранилась в городском историческом архиве Кремоны, но в конце XIX в. была продана некоему канонику
из Оксфорда и с тех пор пропала из поля зрения ученых – см. об этом: Brocchieri E. Sicardo di Cremona e la sua opera letteraria. Cremona, 1958. P. 104). Однако
А. Воше полагает, что житие с незначительными изменениями сохранилось в
двух списках: München, Bayerische Staatsbibliothek. Ms. lat. 434, fol. 250–261 и
Venezia, Biblioteca Marciana. Ms. lat. IX, XXVIII (=2798), fol. 133–137 (Vauchez A.
Le «trafiquant céleste». P. 116, 121). С этой точкой зрения солидарна Д. Пьяцци
(Piazzi D. I tempi del vescovo Sicardo e di sant’Omobono // Storia religiosa della
Lombardia. Diocesi di Cremona / A cura di A. Caprioli, A. Rimoldi e L. Vaccaro.
Brescia, 1998. P. 83, 88), подготовившая критическое издание и перевод этого
текста на итальянский язык (Piazzi D. Omobono di Cremona. Biografie dal XII al
XVI secolo. Edizione, traduzione e commento. Cremona, 1991. P. 30–43).
84
Эту идею развивает Воше: Vauchez A. Innocent III, Sicard de Crémone et la canonisation de saint Homebon (1197) // Innocenzo III. Urbs et orbis. Roma, 2003.
Vol. 1. P. 449–451.
81

Формирование исключительного права понтификов…

111

ведение – тот же самый текст, который папа прочел перед тем, как
канонизировать Гомобона, можно обнаружить между ними немало
параллелей. Во-первых, процитированный выше пассаж про Сатану, способного притвориться ангелом света, Иннокентий III явно
позаимствовал у Сикарда85. Во-вторых, в житии Сикард рассуждает о природе чудес и говорит, что, несмотря на то что в первые
века христианства их происходило немало, в последнее время (т.е.
в конце XII в.) количество чудес уменьшается, потому что вера народа слабеет; при этом Дьявол не дремлет и стремится обмануть
наивных верующих, жаждущих чуда. Поэтому можно верить только в те чудеса, которые следуют за праведной и добродетельной
жизнью86. Эту идею о необходимости следования virtus signorum
за virtus morum Иннокентий III воспроизвел в булле «Quia pietas».
Помимо стремления придать некую формальную строгость
определению святости, Иннокентий III пытался также установить
правовую обязательность папского участия в канонизации. Так, в
булле о канонизации Кунигунды Люксембургской от 1200 г. он пишет, что «судить [о том, свят ли умерший праведник] может только
тот, кто является наследником Петра и наместником Христа»87.
В этой булле Иннокентий III впервые говорит об исключительном
праве папы на канонизацию как о части его plenitudo potestatis.
При Иннокентии III в сборники декреталий впервые было
включено бреве «Audivimus»88. Следующим документом, привнесшим существенные изменения в доктрину канонизации, стали
решения IV Латеранского собора 1215 г. Вскоре после завершения собора они были включены в «Четвертый свод» (Compilatio
quarta) вместе с декреталиями Иннокентия III, записанными
около 1215 г.; за редким исключением эти тексты впоследствии
вошли в «Декреталии» Григория IX. В 62 каноне IV Латеранско Ср.: Sed et miraculis nonnumquam decipimur specie recti quia pater mendacii
fructum simulat veritatis et filius tenebrarum transfigurat se in angelo lucis (Цит.
по: Piazzi D. Omobono di Cremona. Biografie dal XII al XVI secolo. P. 38).
86
verum si fides catholica et vita pariter honesta conveniunt et consecutive miraculis
roborantur, nihil remanet ambiguitatis (Ibidem).
87
AA. SS. Martit. 1668. T. 1. P. 280.
88
К. Пеннингтон объединяет в англо-нормандскую группу, восходящую к созданной в середине XII в. Collectio Tanneria; в нее входят такие сборники,
как Collectio Abrincensis I (создан в 1180-е годы), Collectio Sangermanensis и
Collectio Belverensis (или Bodleiana, создана после 1187 г.). См.: Pennington K.
A Decretal Collections: 1190–1234 // The History of Canon Law in the Classical
Period, 1140–1234: From Gratian to the Decretals of Pope Gregory IX / Ed. by
W. Hartmann, K. Pennington. Washington, 2008. P. 293–317.
85

112

С.А. Яцык

го собора дословно воспроизведено постановление Майнцского
собора 813 г. Cum ex eo, которое требует обязательной санкции
принцепса (princeps) на почитание «вновь обретенных» мощей
(de novo inventas)89. Различие, и немаловажное, заключается в
том, что на момент принятия постановления под «принцепсом»
подразумевался светский властитель, император, а теперь – римский понтифик. Хотя это постановление не касалось напрямую
канонизации, очевидно, что, если папа получил право одобрять
и запрещать почитание реликвий уже признанных святых, то его
контроль распространится и на формирование новых культов90.
Гонорий III (1216–1227), преемник Иннокентия III, несколько
отошел от озвученного его предшественником интереса к одним
только посмертным чудесам: в протоколах, проведенных им канонизационных процессов (Гуго Линкольнского, например91), снова
встречаются упоминания чудес, совершенных in vita. Однако частично Гонорий III все же продолжил политику Иннокентия III: он
предпринял усилие, чтобы упрочить связь между канонизацией и
перенесениями мощей. В 1223 г. он получил запрос на разрешение
переноса мощей святого Бирина92. Гонорий III поручил архиепископу Кентерберийскому и архидьякону Дорчестерскому провести
опрос о чудесах, совершавшихся на могиле святого Бирина, и перенести мощи только после этого и только в том случае, если свидетельства о чудесах покажутся им достаточно надежными, поскольку якобы имя св. Бирина находится в «каталоге святых» (nomen eius
in sanctorum catalogo habeatur)93. Хотя на момент издания буллы
(9 марта 1224 г.) святой Бирин еще не мог быть туда внесен, поскольку римского мартиролога еще не существовало, папа использовал
Inventas autem de novo nemo publice venerari praesumat, nisi prius auctoritate
Romani pontificis fuerit approbatae (цит. по: Les conciles oecuméniques. Paris,
1994. T. II/1: De Nicée à Latran IV / Ed. G. Albergio. P. 560).
90
Подробнее об этом см.: Herrmann-Mascard N. Les reliques des saints. Formation
coutumière d’un droit. Paris, 1975. P. 100–101.
91
Farmer H. The Canonization of St. Hugh of Lincoln // Lincolnshire Architectural
and Archaeological Society Reports and Papers. 1956. Vol. 6. No 2. P. 86–117.
92
Св. Бирин Дорчестерский был монахом-бенедиктинцем из Ломбардии. Занимался миссионерской деятельностью, основал епископскую кафедру в Дорчестере-на-Темзе, где и был похоронен. Сразу после его смерти к месту захоронения стали стекаться паломники, потому что около его мощей происходили
чудеса. Мощи святого Бирина многократно переносились: в 690, 980, 1150 и
1223 гг. Сейчас они покоятся в Винчестере. См.: New Catholic Encyclopedia.
2nd ed. Washington, 2002. Vol. 2. P. 408–409.
93
Ex parte dilectorum // Regesta Honorii papae III / Ed. P. Pressutti. Roma, 1888.
Vol. 1. P. 173.
89

Формирование исключительного права понтификов…

113

этот аргумент и эту формулировку, дабы представить перенос мощей естественным литургическим продолжением провозглашенной
им канонизации94. В 1230 г., после эпизода с мощами святого Франциска в Ассизи, уже Григорий IX будет отстаивать исключительное
право папы разрешать или запрещать перенос мощей и реликвий,
связанных со святыми. Насколько можно заключить из сочинений
канонистов, вплоть до XVI в. существовала практика перенесения
мощей внутри диоцеза по инициативе местного епископа, и римская
Церковь не стремилась уничтожить ее95. Но в канонизационной деятельности папы постепенно оттесняют епископов.
В первой четверти XIII в. процедура папской канонизации приобретает все более ясные черты, а к концу века оформляется окончательно. На 1230-е годы приходятся последние зафиксированные
случаи епископской канонизации без участия римского понтифика. По большей части они происходили в отдаленных уголках христианского мира, до которых с запозданием доходили неписанные
церковные нормы: так, в 1229 г. в Норвегии Нидаросский собор
признал святым епископа Эйстейна Эрлендссона. Последней
епископской канонизацией принято причисление к лику святых
в 1236 г. аббата Бертольда Гарстенского епископом Рудгером из
Пассау96. Однако этот случай исключителен, поскольку епископ
Рудгер был пламенным сподвижником императора Фридриха II
и демонстративно пренебрегал авторитетом Святого престола; он
настолько враждебно проявлял себя по отношению к папству, что в
1250 г. Иннокентий IV лишил его епископской кафедры97.
В 1234 г. в «Декреталии» Григория IX было включено положение о решающей роли папы в установлении культа святых (бреве
«Audivimus»). В связи с этим представляется более корректным
утверждать, что исключительное право римских пап на канонизацию окончательно утвердил именно Григорий IX, а не Александр III,
который скорее всего даже не думал о том, что создает некую норму права98. С этого момента ни одна епископская канонизация не
могла быть оправдана незнанием нормы – исключительное право папы на канонизацию было зафиксировано в церковном праве.
Впрочем, на XIII в. приходится не так много папских канонизаций
Vauchez A. La sainteté. P. 34.
Herrmann-Mascard N. Les reliques des saints. P. 187–189.
96
Lenzenweger J. Berthold, Abt von Garsten. Graz, 1958. S. 283–284; Gartner J.
Leben und Wunder des heiligen Abtes Berthold von Garsten (1110–1142). Wels, 2012.
97
Vauchez A. La sainteté. P. 34.
98
Kuttner S. La réserve. P. 172–228; Schlafke J. De competentia. P. 211–212.
94
95

114

С.А. Яцык

(из тех 48 канонизационных процессов, которые были инициированы в XIII в., успешно завершилось только 23), чему можно назвать
несколько причин. Во-первых, эта активность для пап была относительно новой, незнакомой и непривычной. Во-вторых, организация
канонизационного расследования требовала значительных расходов. Убедительной статистикой мы располагаем по крайне ограниченному количеству случаев, наиболее знаменитый из которых –
канонизация святого Осмунда99. Попытки провести расследование
его жизни предпринимались в 1228, 1387, 1406, 1416, 1442, 1452 и
1457 гг. Известно, что суммарно на его канонизацию было потрачено 713 фунтов cтерлингов и 13 пенсов, из которых 419 фунтов
13 пенсов заплатили каноники из Солсбери, а 312 фунтов пришлось
взять взаймы100. В-третьих, локальным церковным иерархам непросто было угодить интересам курии; нищенствующие ордена
начали оказывать колоссальное воздействие на канонизационную
политику, с помощью проповедей и cura animarum101, стремясь
создать образ «идеального» святого и не оставляя представителям
диоцезов почти никакой свободы для маневра102.
Святой Осмунд, епископ Солсберийский, был возведен на эту кафедру дядей,
Вильгельмом Завоевателем. Святой Осмунд считается создателем так называемого сарумского обряда, разновидности римского богослужебного чина,
позднее получившего распространение в Англии. Подробнее об Осмунде см.:
Torrance W.J. The Story of Saint Osmund, Bishop of Salisbury. Salisbury, 1978.
100
The Canonisation of St. Osmund / Ed. by A.R. Malden. Salisbury, 1901. P. 165.
101
Pellegrini L. Mendicanti e parroci: coesistenza e conflitti di due strutture organizzative della «cura animarum» // Francescanesimo e vita religiosa dei laici nel’ 200
(Assisi, 16–18 ottobre 1980). Perugia, 1981. P. 129–167.
102
Они не только ввели новые модели святости (помимо образа Франциска Ассизского, не стоит забывать о популяризации благодаря монахам нищенствующих
орденов святых целителей и проповедников), но и стремились контролировать
«производство» новых святых в рамках традиционной святости, в том числе
через обвинение в falsa sanctitas. Чтобы достичь своей цели, они использовали
несколько приемов: во-первых, деятельно принимали участие в канонизационных процессах, проводили опросы на местах и посылали в курию предложения
канонизировать членов братии. Во-вторых, монахи-священники, являвшиеся
чьими-то исповедниками (особенно – женщин-визионерок в конце XIII – начале XIV в.), выступали биографами своих подопечных, формируя тем самым
новую традицию. Наконец, в-третьих, помимо «работы» на позитивный образ,
братья боролись и с негативными образами, так, они осуждали и подчас даже
называли еретическими «ложные культы» (такая судьба постигла, например,
Гульельму Миланскую и Армана Пунгилупа (см.: Newman B. The Heretic Saint:
Guglielma of Bohemia, Milan, and Brunate // Church History. 2005. Vol. 74. No 1.
P. 1–38). О святости нищенствующей братии см.: Bartlett R. Why can the dead…
P. 65–71; Goodich M. The Politics of Canonization in the Thirteenth Century: Lay
and Mendicant Saints // Church History. 1975. Vol. 44. P. 294–307; Vauchez A. La
saintété. P. 243–256, 388–410.
99

Формирование исключительного права понтификов…

115

Отметим ключевые этапы юридического утверждения власти
папы над культами святых (не принимая в расчет действия понтификов, служащие той же цели, но не повлекшие за собой формирование нормы): первый шаг был сделан в 993 г. во время канонизации Ульриха Аугсбургского, когда впервые папа вмешался
в канонизационный процесс. Второй шаг был отмечен бреве
«Audivimus» Александра III, в котором впервые был сформулирован запрет почитать святого до одобрения его культа папой.
Третий шаг был сделан, когда Иннокентий III провозгласил два
ключевых признака, в отсутствие которых человек не мог быть
признан святым. И, наконец, «Декреталии» Григория IX закрепили устоявшуюся систему, возведя положение о решающей роли
папы в деле канонизации в обязательный для всей католической
Церкви закон.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бойцов М.А. Накануне. Ахенские коронационные въезды под разными углами зрения // Одиссей. Человек в истории. 1997. Культурная
история социального. М., 1997. С. 171–203.
Браун П. Культ святых. Его становление и роль в латинском христианстве. М., 2004.
Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования. 1988. №5. С. 68–78.
Воскобойников О.С. Итальянские города между империей и папством: 1150–1250 гг. // Город в средневековой цивилизации Западной
Европы. М., 2000. Т. 4. Extra muros. Город, общество, государство.
С. 167–184.
Казбекова Е.В. Декреталии Григория IX // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 14. С. 340–342.
Казбекова Е.В. Декретальное право // Православная энциклопедия.
М., 2007. Т. 14. С. 347–351.
Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII–
XIII веках. Петроград, 1915.
Парамонова М.Ю. Генеалогия святого: мотивы религиозной легитимации правящей династии в ранней святовацлавской агиографии //
Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 178–204.
Парамонова М.Ю. Центральная Европа накануне 1000 года: святой
в политической игре центральноевропейских правителей // Одиссей.
Человек в истории. 1997. М., 1998. С. 47–70.
Парамонова М.Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней
Руси. М., 2003.

116

С.А. Яцык

Парамонова М.Ю. Канонизация // Словарь средневековой культуры. / под ред. А.Я. Гуревича. 2-е изд. М., 2004. С. 209–212.
L’age classique 1140–1378. Sources et théories du droit. Paris, 1965.
Bartlett R. Why Can the Dead Do Such Great Things? Saints and
Worshippers from the Martyrs to the Reformation. Princeton; Oxford, 2013.
Benedictus XIV. De servorum dei beatificatione et beatorum canonizatione.
Venetiis, 1764. T. 1.
Boesch Gajano S. Sainteté // Dictionnaire raisonne de l’Occident
médiéval / Dir. J. Le Goff, J.-Cl. Schmitt. Paris, 1999. P. 1023–1037.
Bozoky E. La politique des reliques de Constantin à Saint Louis. Paris,
2006.
Brocchieri E. Sicardo di Cremona e la sua opera letteraria. Cremona, 1958.
The Canonisation of St. Osmund / Ed. by A.R. Malden.Wiltshire Record
Society, 1901.
Chiron Y. Enquête sur les canonisations. Paris, 1998.
Les conciles oecuméniques. Paris, 1994. T. II/1: De Nicée à Latran IV /
Ed. G. Albergio.
Farmer H. The canonization of St. Hugh of Lincoln // Lincolnshire
Architectural and Archaeological Society Reports and Papers. 1956. Vol. 6.
No 2. P. 86–117.
Folz R. Les saints rois du Moyen Age en Occident, VI–XIIIe siècles.
Bruxelles, 1984.
Foreville R. Un procès de canonisation à l’aube du XIIIe siècle (1201–
1202): le Livre de saint Gilbert de Sempringham. Paris, 1943.
Goodich M. The Politics of Canonization in the Thirteenth Century: Lay
and Mendicant Saints // Church History. 1975. Vol. 44. P. 294–307.
Goodich M. Miracles and Wonders: The Development of the Concept
of Miracle, 1150–1350. (Church, Faith and Culture in the Medieval West).
Aldershot, 2007.
Graus F. La sanctification du souverain dans l’Europe centrale de X et
XI siècles // Hagiographie, culture et sociétés. Paris, 1981. P. 559–572.
Harrison D. Quod magno nobis fuit horrori... Honor, power and holiness
within the context of canonization // Procès de canonisation au moyen âge.
Aspects juridiques et religieux. (Collection de l’École française de Rome;
340). Rome, 2004. P. 39–52.
Head Th. The Genesis of the Ordeal of Relics by Fire in Ottonian
Germany: An alternative Form of Canonization // Procès de canonisation au
moyen âge. Aspects juridiques et religieux. Rome, 2004. P. 19–37.
Hehl E.-D. Lucia/Lucina – Die Echtheit von JL 3848. Zu den Anfängen
der Heiligenverehrung Ulrichs von Augsburg // Deutsches Archiv für
Erforschung des Mittelalters. Bd. 51. 1995. S. 195–211.
Heinzelmann M. Translation // Lexikon des Mittelalters. München, 1993.
Bd. 8. S. 947–949.

Формирование исключительного права понтификов…

117

Herrmann-Mascard N. Les reliques des saints. Formation coutumière
d’un droit. Paris, 1975.
Kemp E.W. Pope Alexander III and the Canonization of Saints: The
Alexander Prize Essay // Transactions of the Royal Historical Society, Fourth
Series. 1945. Vol. 27. P. 13–28.
Kemp E.W. Canonization and Authority in the Western Church. Oxford;
London, 1948.
Klauser Th. Die Liturgie der Heiligsprechung // Idem. Gesammelte
Arbeiten zur Liturgiegeschichte, Kirchengeschichte und Christlichen
Archäologie. (JACE; 3). Münster, 1974. S. 161–176.
Kleinberg A. M. Proving Sanctity: Selection and Authentication of Saints
in the Later Middle Ages // Viator. 1989. Vol. 20. P. 183–205.
Krafft O. Papsturkunde und Heiligsprechung. Die päpstlichen
Kanonisationen vom Mittelalter bis zur Reformation. Köln; Weimar; Wien,
2005.
Kuttner S. La réserve papale du droit de canonisation // Revue historique
de droit français et étranger. 1938. Vol. 17. P. 172–228.
Pennington K. A Decretal Collections: 1190–1234 // The History of Canon
Law in the Classical Period, 1140–1234: From Gratian to the Decretals of
Pope Gregory IX / Ed. by W. Hartmann, K. Pennington. Washington, 2008.
P. 293–317.
Piazzi D. Omobono di Cremona. Biografie dal XII al XVI secolo.
Edizione, traduzione e commento. Cremona, 1991.
Piazzi D. I tempi del vescovo Sicardo e di sant’Omobono // Storia
religiosa della Lombardia. Diocesi di Cremona / A cura di A. Caprioli,
A. Rimoldi e L. Vaccaro. Brescia, 1998. P. 77–90.
Prudlo D. Certain Sainthood: Canonization and the Origins of Papal
Infallibility in Medieval Church. New York, 2016.
Schlafke J. De competentia in causis sanctorum decernendi a primis post
Christum natum saeculis usque ad annum 1234. Roma, 1961.
Schneider F. (Hrsg.). Der Einsiedler Galgan von Chiusdino und die
Anfänge von S. Galgano // Quellen und Forschungen aus italienischen
Archiven und Bibliotheken. 1914–1924. Bd. 17. S. 61–77.
Schimmelpfennig B. Afra und Ulrich. Oder: Wie wird man heilig? //
Zeitschrift des Historischen Vereins für Schwaben. 1993. Bd. 86. S. 23–44.
Sigal P.-A. L’homme et le miracle dans la France médiévale (XI–XII
siècle). Paris, 1985.
Sigal P.-A. Le déroulement des translations de reliques principalement
dans les régions entre Loire et Rhin aux XIe et XIIe siècles // Les Reliques.
Objets, cultes, symboles. Actes du colloque international de l’Université du
Littoral-Cote d’Opale (Boulogne-sur-Mer). 4–6 septembre 1997 / Ed. par
E. Bozoky et A.-M. Helvétius. Turnhout, 1999. P. 213–227.
Tunberg S. Erik den helige, Sveriges helgonkonung // Fornvännen.
Meddelattden från K. Vitterhets Historie och Antikvitets Akademien. № 36.
Stockholm, 1941. S. 257–278.

118

С.А. Яцык

Uhlirz K. Ulrich, Bischof von Augsburg // Allgemeine Deutsche
Biographie. Leipzig, 1895. Bd. 39. S. 215–221.
L’Università a Bologna: Personnaggi, momenti et luoghi dalle origine al
XVI sec. / A cura di O. Capitani. Bologna, 1987.
Vauchez A. Le «trafiquant celeste»: Saint Homebon de Crémone (1197),
marchand et «père des pauvres» // Horizons marins, itinéraires spirituels (V–
XVIII siècles). Paris, 1987. Vol. 1: Mentalités et sociétés. P. 115–122.
Vauchez A. La sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Age
d’après les procès de canonisation et les documents hagiographiques. Rome,
1988.
Vauchez A. Omobono di Cremona (1197): laico e santo: profilo storico.
Cremona, 2001.
Vauchez A. Innocent III, Sicard de Crémone et la canonisation de
saint Homebon (1197) // Innocenzo III. Urbs et orbis. Roma, 2003. Vol. 1.
P. 435–455.
Wolf G. Die Kanonisationsbulle von 993 für den Hl. Oudalrich von
Augsburg und Vergleichbares // Archiv für Diplomatik, Schriftgeschichte,
Siegel- und Wappenkunde. 1944. Bd. 40. S. 85–104.
Zimmermann H. Papsturkunden 896–1046. Wien, 1988. Bd. 1.
CПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
AA. SS. – Acta Sanctorum quotquot toto in orbi coluntur, vel a catolicis
scriptoribus celebrantur / Ex Latinis et Graecis aliarumque gentium antiquis
monumentis collegit, digessit, notis illustr. Ioannes Bollandus etc. Antverpiae,
1643–1931.
JACE – Jahrbuch für Antike und Christentum, Ergänzungsband
MGH – Monumenta Germaniae Historica

В ПРОСТРАНСТВЕ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ХРОНИК

УДК 94(430).022

А.С. Ануфриева
МОТИВ СМИРЕНИЯ ГОСУДАРЯ
В ПОЛИТИЧЕСКИХ СИМВОЛИЧЕСКИХ АКТАХ
(ПО СОЧИНЕНИЯМ ОТТОНОВСКИХ
ИСТОРИОГРАФОВ)
Статья посвящена проблеме интерпретации образа смиренного государя в нарративных источниках оттоновской эпохи. Основным объектом анализа являются
эпизоды из сочинений Лиутпранда Кремонского и Видукинда Корвейского, в
которых описаны сцены инаугурации немецкого короля Генриха I (919–936) и
итальянского короля Лотаря II (945–950). На этих примерах анализируется и
сопоставляется подход авторов к изображению актов символического самоумаления государя-основателя покровительствовавшей им Саксонской династии, и
властителя, принадлежавшего к «чужому», итальянскому контексту.
Ключевые слова: репрезентация власти, политические ритуалы, комплекс humiliatio–exaltatio, Оттон I, Генрих I, Лотарь II, Лиутпранд Кремонский, Видукинд Корвейский.

Амбивалентный образ «христианского государя», могущественного и в то же время проявляющего смирение перед Господом,
зародился еще в поздней античности и претерпевал на протяжении Средних веков многочисленные трансформации1. Изучение
1

В числе ключевых работ, затрагивающих эту проблему в контексте разных исторических периодов, можно назвать: Schieffer R. Von Mailand nach Canossa. Ein Beitrag
zur Geschichte der christlichen Herrscherbuße von Theodosius d. Gr. bis zu Heinrich IV. //
Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1972. Bd. 28. S. 333–370; Althoff G.
Humiliatio–exaltatio. Theorie und Praxis eines herrscherlichen Handlungsmusters // Text
und Kontext. Fallstudien und theoretische Begründungen. München, 2007. S. 39–52;
Koziol G. Begging Pardon and Favor. Ritual and political order in early Medieval France.
Ithaca; London, 1992. В отечественной историографии, прежде всего: Бойцов М.А.
Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе.
М., 2009; Он же. Раскаяние государя: император и епископ // Власть, общество,
индивид в средневековой Европе / под ред. Н.А. Хачатурян. М., 2008. С. 211–241;
Он же. Покаяние императора: Феодосий I и Амвросий Медиоланский // ВДИ. 2009.
№ 2. С. 21–48.

120

А.С. Ануфриева

исторических вариантов этого образа позволит обогатить наши
представления о непрерывно меняющемся языке символической
репрезентации власти. В данной статье предпринята попытка
проанализировать, какое воплощение он получил в середине Х в.
в сочинениях историографов, описывавших период царствования
первых правителей Саксонской династии (именуется также династией Людольфингов, династией Оттонов) – Генриха I (919–936 гг.),
короля Восточно-Франкского королевства, и Оттона I (936–
973 гг.), его сына и преемника, приобретшего титул императора.
В первые десятилетия правления Людольфингов в их окружении не было создано масштабных исторических сочинений2,
но 950–970-е годы стали периодом бурного расцвета оттоновской
историографии3. Возросшие политические амбиции Оттона I, его
военные походы в Италию (951–952, 961–965, 966–972 гг.), императорская коронация в 962 г., стремление к дальнейшему расширению влияния породили потребность в создании произведений,
посвященных деяниям Оттона и истории его рода, прославлявших могущественного государя и обосновывавших законность
его притязаний. В числе таких сочинений были многообразные
по жанрам, подчас несхожие в расстановке акцентов (при общей
безусловно «прооттоновской» направленности) произведения:
«Антаподосис» (958–962 гг.), «История Оттона» (964 г.) и «Донесение о посольстве в Константинополь» (969 г.) Лиутпранда
Кремонского, «Деяния саксов» (967/968–973 гг.) Видукинда Кор О проблеме соотношения раннесредневековой устной и письменной традиции
см.: Ong W.J. Orality and Literacy. The Technologizing of the Word. London, 1982;
Fried J. Die Kunst der Aktualisierung in der oralen Gesellschaft. Die Königserhebung Heinrichs I. als Exempel // GWU. Stuttgart, 1993. Bd. 44. S. 493–503; Althoff G. Verformungen durch mündliche Tradition // Iconologia sacra. Festschrift für
Karl Hauck zum 75. Geburtstag / Hrsg. von H. Keller, N. Staubach. Berlin, 1994.
S. 438–450.
3
Основными обобщающими работами, посвященными оттоновской историографии, на сегодняшний день являются: Karpf E. Herrscherlegitimation und
Reichsbegriff in der ottonischen Geschichtsschreibung des 10. Jahrhunderts. (Historische Forschungen; Bd. 10). Stuttgart, 1985.; Vaerst K. Laus inimicorum oder
Wie sag’ ich’s dem König? Erzählstrukturen der ottonischen Historiographie und
ihr Kommunikationspotential. (Wissenschaftliche Schriften der WWU Münster,
Reihe X; Bd. 3). Münster, 2010. Также подробный аналитический обзор этих
сочинений даётся в монографии: Körntgen L. Königherrschaft und Gottes Gnade.
Zu Kontext und Funktion sakraler Vorstellungen in Historiographie und Bildzeugnissen der ottonisch-frühsalischen Zeit. Berlin, 2001. S. 31–155, и в диссертации:
Isabella G. Modelli di regalità nell’età di Ottone I. (Tesi di dottorato in Storia Medievale). Bologna, 2007.
2

Мотив смирения государя…

121

вейского, продолжение «Хроники» Регинона Прюмского, созданное Адальбертом Магдебургским (966–967 гг.), эпическая поэма
Хросвиты Гандерсгеймской «Деяния Оттона» (965–967/968 гг.),
агиографические памятники, посвященные членам царствующего
рода: жития супруги Генриха I Матильды (Vita Mathildis reginae
antiquior, вероятнее всего, около 973–983 гг., существовала также
и вторая, «поздняя», версия сочинения, созданная уже за пределами рассматриваемого хронологического промежутка4) и младшего брата Оттона I, Бруно, архиепископа Кёльнского, написанное
Руотгером Кёльнским (967–969 гг.)5.
Эти памятники, с одной стороны, послужили возрождению и
развитию прерванной традиции каролингского историописания,
а с другой – заложили основу для последующей немецкой историографии. Анализируя данный период, мы имеем возможность
изучить начало процесса формирования нового символического
языка – первоначально на основе заимствованных, но по-своему
переосмыслявшихся элементов. Особенно ярко этот синтез старого и нового проявлялся при описании ситуаций публичного
явления властителя – политических ритуалов и других символических актов. В описаниях подобных сцен элементы литературной традиции подчас причудливо переплетались со сведениями о
реальных событиях, виденных самим автором или известных ему
со слов очевидцев. В данной статье внимание будет сосредоточено на анализе описаний в оттоновской историографии публичных
актов репрезентации власти.
4
5

О проблеме датировки подробнее см.: Isabella G. Modelli di regalità… P. 50–52.
Основная справочная литература о перечисленных авторах и их сочинениях.
Лиутпранд Кремонский: Karpf E. Liutprand von Cremona // LexMA. München; Zürich, 1991. Bd. 5. Sp. 2041–2042; Herbers K. Liudprand von Cremona // BBKL. Herzberg, 1993. Bd. 5. Sp. 139–140; Chiesa P. Liutprando di Cremona (Liuto, Liuzo) // DBI.
Roma, 2005. Vol. 65. P. 298–303. Видукинд Корвейский: Althoff G. Widukind von Corvey // LexMA. München, 1998. Bd. 9. Sp. 76–78; Nass K. Widukind // VL. Berlin; New
York, 1999. Bd. 10. Sp. 1000–1006; Springer M. Widukind von Corvey // RGA. 2006.
Bd. 33. S. 586–592. Адальберт Магдебургский: Wunder H. Adalbert von Magdeburg //
VL. Berlin; New York, 1978. Bd. 1. Sp. 32–34; Claude D. Adalbert // LexMA. München; Zürich. 1980. Bd. 1. Sp. 98–99. Хросвита Гандерсгеймская: Arndt K., Bautz F.W.
Hroswitha von Gandersheim // BBKL. Hamm, 1990. Bd. 2. Sp. 1095–1097; Düchting R.
Hrotsvit // LexMA. München, Zürich, 1991. Bd. 5. Sp. 148–149; Rädle F. Hrotsvit von
Gandersheim // VL. Berlin; New York, 1983. Bd. 4. Sp. 196–210. Житие Матильды:
Schütte B. Untersuchungen zu den Lebensbeschreibungen der Königin Mathilde. (MGH
Studien und Texte; Bd. 9). Hannover, 1994. Руотгер: Lotter F. Ruotger von Köln // LexMA. Bd. 7. Stuttgart; Weimar, 1999. Sp. 1104–1105; Schieffer R. Ruotger von Köln //
VL. Berlin; New York, 1992. Bd. 8. Sp. 400–401.

122

А.С. Ануфриева

Средневековое представление о неразрывной связи между
символическим самоуничижением государя и его возвышением в научной литературе принято обозначать как «комплекс
humiliatio–exaltatio». Л. Борншойер ввел это выражение в оборот
и впервые подробно рассмотрел данный феномен в контексте оттоновской репрезентации власти6. Впоследствии к той же теме
обращались многие другие выдающиеся специалисты по этому
периоду: следует упомянуть прежде всего П. Корбе, показавшего
значение комплекса humiliatio–exaltatio как одного из важнейших
топосов оттоновской династической агиографии7, и Г. Альтхофа,
изучавшего воплощение этой идеи в оттоновских политических
ритуалах8. Безусловно, сопутствующие друг другу унижение и
возвышение властителя являлись отсылкой к истории Христа,
однако не так легко определить, какую именно роль играла идея
подражания Христу, «христомимесиса», в оттоновской репрезентации власти.
Еще в первой половине ХХ в. в историографии утвердилось
представление об особой «христоцентрической», «христомиметической» концепции королевской власти при Оттонах и ранних
Салиях, о более существенном, чем в предшествующий и последующий периоды, значении второго лица Троицы в политической теологии той эпохи9. В качестве ключевого источника, подтверждавшего эту точку зрения, рассматривали так называемый
Майнцский коронационный чин, входивший в Романо-германский понтификал (его создание относят к периоду между 950 г.
и 963/964 г.10). В формулах, которые предписывалось произносить
в ходе ритуала, государь неоднократно сравнивался с Христом
и прямо уподоблялся Ему, именовался typus Christi. Кроме того,
Bornscheuer L. Miseriae regum. Untersuchungen zum Krisen- und Todesgedanken
in den herrschaftstheologischen Vorstellungen der ottonisch-salischen Zeit. Berlin,
1968.
7
Corbet P. Les saints ottoniens. Sainteté dynastique, sainteté royale et sainteté féminine autour de l’an Mil. Sigmaringen, 1986. P. 81–110, 163–173.
8
Althoff G. Die Macht der Rituale. Symbolik und Herrschaft im Mittelalter. Darmstadt, 2003. S. 106–119, 130–135, 187–203; Idem. Humiliatio–exaltatio…
9
В том числе в работах П.Э. Шрамма и Э.Х. Канторовича, см., например:
Schramm P.E. Kaiser, Könige und Päpste. Gesammelte Aufsätze zur Geschichte
des Mittelalters. Stuttgart, 1969. Bd. 3: Vom 10. bis zum 13. Jahrhundert. S. 423–
443; Канторович Э.Х. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии / пер. с англ. М.А. Бойцова, А.Ю. Серегиной. М., 2014.
С. 166–167.
10
Isabella G. Modelli di regalità…. P. 24.
6

Мотив смирения государя…

123

перед помазанием и коронацией властитель вместе с сопровождающими его епископами и священниками преклонялся перед
алтарем11 (причем специально оговорено, что они должны были
простираться на земле «крестообразно»)12.
Идея об особой «оттоновской концепции власти» продолжает
влиять на историков и по сей день13. Однако Дж. Изабелла, опираясь
на анализ нарративных источников, справедливо отмечает, что модель репрезентации власти, представленная в Майнцском чине, не
являлась универсальной: в сочинениях оттоновских историографов
можно обнаружить множество различных моделей, не сходных между собой14. Так, прямое уподобление Оттона Христу, именование его
Christus Domini, встречается лишь в «Деяниях Оттона» Хросвиты
Гандерсгеймской15, у других авторов мотив христомимесиса открыто
не представлен16. Но у большинства из них так или иначе упомина Преклонение перед алтарем является элементом акта принятия духовного сана,
церковная традиция в данном случае послужила основой для формирования процедуры инаугурации правителя (см., например: Schlesinger W. Die Königserhebung
Heinrichs I. zu Fritzlar im Jahre 919 // Fritzlar im Mittelalter. Festschrift zur 1250-Jahrfeier. Fritzlar, 1974. S. 136–137). Если, вслед за А. ван Геннепом, рассматривать
процедуры инаугурации как один из типов «обрядов перехода», то данный жест
непосредственно предшествует «новому рождению» правителя – его возвышению,
приобретению иного статуса, т.е. в определенной мере представляет его «символическую смерть» (Геннеп А. ван. Обряды перехода. Систематическое изучение
обрядов / пер. с фр. Ю.В. Ивановой, Л.В. Покровской. М., 1999. С. 103–104). Это
вполне согласуется с интерпретацией преклонения перед алтарем как выражения
смирения: акт покаяния является ключевой составляющей христианских «обрядов
перехода». Представляется, что Г. Альтхоф не без оснований рассматривал именно
«самоумаление» властителя как один из ключевых смыслов данного символического жеста (Althoff G. Die Macht der Rituale… S. 111).
12
«Ibi autem ante chorum designatus princeps pallium et arma deponat atque inter
manus episcoporum perductus in chorum usque ad altaris gradus incedat, cunctoque
pavimento tapetibus et palliolis contecto, ibi humiliter totus in cruce prostrates
iaceat, una cum episcopis et presbiteris hinc indeprostratis» (Цит. по: Althoff G.
Die Macht der Rituale… S. 217).
13
В том числе и в отечественной историографии, ср., например: Титова А.O.
Идеи typus Christi и imitatio Christi как ядро оттоновско-раннесалиевской концепции королевской власти // Изв. Российского гос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. СПб., 2009. № 96. С. 294–301.
14
Isabella G. Modelli di regalità…. P. 18. О том, что мотив подражания Христу в
оттоновской и ранне-салиевской репрезентации власти следует рассматривать
как существенный, но не как универсальный, писал и Л. Кёрнтген (Körntgen L.
Op. cit. S. 143–159, 298).
15
Hrotsvithae Gesta Ottonis // Hrotsvithae Opera omnia / Hrsg. von W. Berschin.
München; Leipzig, 2001. P. 283. (Vers. 233).
16
Isabella G. Modelli di regalità…. P. 68–69.
11

124

А.С. Ануфриева

ются политические символические акты (или отдельные символические жесты), включающие комплекс humiliatio–exaltatio. Обратившись к анализу эпизодов произведений оттоновских историографов,
можно попытаться установить, как интерпретируются в них эти акты
символического самоуничижения государя.
Необходимо отметить, что в случае с Оттоном I в сочинениях
историографов этого периода практически отсутствуют описания
символических актов, в ходе которых государь поступался бы
своим величием и переживал унижение. Свое благочестие Оттон I
публично проявляет чаще всего не через самоумаление, а через
оказание помощи униженным или сочувствие грешникам.
Так, он проливает слезы при примирении с восставшим против него сыном17 или молит о снисхождении к обвиняемому на
судебном процессе над папой Бенедиктом VIII18 (хотя низложение «незаконного» понтифика и было инициировано самим Оттоном19). Рассказывая о последнем дне жизни Оттона I, Видукинд
описывает повседневные церемониальные акты с участием императора (присутствие на богослужении, трапеза, прием послов),
упоминая также раздачу государем подаяния20. Милостыня традиционно рассматривалась не только как благодеяние, проявление
щедрости, но и как одна из необходимых составляющих покаяния – подобные мотивы можно найти, в частности, и в сочинениях
оттоновских авторов21. В данном эпизоде речь идет, по существу,
Widukindi monachi Corbeiencis. Rerum Gestarum Saxonicarum libri tres / Hrsg. von
P. Hirsch, H.E. Lohmann. Hannover, 1935. (MGH SSrGus; [Bd. 60]). (Далее – Wid.).
P. 104. (Lib. III. Cap. 40.). Данный сюжет анализируется в моей статье: Ануфриева А.С. Образ гневающегося государя в контексте ритуала deditio: Оттон I в
«Антаподосисе» Лиутпранда Кремонского // Вестник МГУ. Сер. 8. История. М.,
2015. № 3. С. 3–19. Подробнее об образе плачущего Оттона в описаниях ритуала deditio см. дискуссию Г. Альтхофа и П. Динцельбахера: Althoff G. Der König
weint. Rituelle Tränen in öffentlicher Kommunikation // «Aufführung» und «Schrift»
in Mittelalter und Früher Neuzeit / Hrsg. von J.-D. Müller. Stuttgart; Weimar, 1996.
S. 239–252; Idem. Tränen und Freude. Was interessiert Mittelalter-Historiker an Emotionen? // FMASt. 2006. Bd. 40. S. 1–11; Dinzelbacher P. Warum weint der König?
Eine Kritik des mediävistischen Panritualismus. Badenweiler, 2009.
18
Liutprandi Cremonensis. Historia Ottonis // Liutprandi Cremonensis. Opera Omnia / A cura di P. Chiesa. (CCCM; Vol. 156). Turnhout, 1998. P. 182–183. (Cap. 21).
19
Подробнее о данном синоде и о предшествовавшей борьбе за папский престол
см.: Zimmermann H. Papstabsetzungen des Mittelalters. Graz; Wien; Köln, 1968.
S. 87–92; Chiesa P. Cosi si costruisse un mostro. Giovanni XII nella cosiddetta
Historia Ottonis di Liutprando di Cremona // Faventia. 1999. Vol. 21/1. P. 85–102.
20
Wid. P. 125–127. (Lib. III. Cap.75).
21
В частности, у Хросвиты встречается мотив раздачи имущества как искупления греха, созвучный евангельскому: Hrotsvithae. Pafnutius // Hrotsvithae. Opera
omnia / Hrsg. von W. Berschin. München; Leipzig, 2001. P. 233. (Ср.: Мф. 19:20).
17

Мотив смирения государя…

125

о приуготовлении Оттона к смерти, однако и в подобном контексте
историограф описывает милостыню прежде всего как великодушное благодеяние государя, без коннотаций искупления им вины.
Важным исключением является эпизод из «первого» жития
Матильды22, где рассказывается о покаянии Оттона I перед матерью за то, что, взойдя на престол после смерти отца, он попытался принудить Матильду вернуть владения, которые перешли ей от
Генриха I (так называемый дотарий, т.е. приданое, передаваемое
женихом в распоряжение невесты23). Будучи наказан Господом за
это прегрешение (божьей карой, по интерпретации анонимного
автора жития, стали восстания противников Оттона в начале его
правления24), Оттон (по совету супруги и вместе с ней) явился к
матери и, припав к её ногам, молил о прощении, которое и снискал, после чего Матильда все же уступила его требованиям, но
сам король отныне стал щедро жертвовать церквам и основывать
монастыри25. Житие Матильды выделяется из сочинений оттоновского круга резко критическим отношением к Оттону; королева Матильда выступает в нем подчас на стороне сил, оппозиционных королю (в более поздней версии жития прямо говорится о
её стремлении видеть на престоле младшего брата Оттона, Генриха)26. Покаяние Оттона в данном случае лишено коннотаций,
связанных с утверждением его величия, – в житии, по существу,
описывается акт, напоминающий ритуал deditio, мольбу о снисхождении провинившегося подданного у ног государя27. То есть
и в данном случае речь не идет об амбивалентном смысле символического самоумаления государя: Оттон явно предстает в этом
эпизоде в невыгодном свете.
Vita Mathildis reginae antiquior // Vita Mathildis reginae antiquior. Vita Mathildis
reginae posterior / Hrsg. von B. Schütte. (MGH SSrGus; [Bd. 66]). Hannover,
1994. P. 122–125. (Cap. 5–6).
23
Подробнее о характере и размерах этих владений см.: Althoff G. Probleme um
die dos der Königinnen im 10. und 11. Jahrhundert // Veuves et veuvage dans le haut
Moyen Âge / Sous la dir. de M. Parisse. Paris, 1993. P. 123–132; Le Jan R. Douaires
et pouvoirs des reines en Francie et en Germanie (VIe–Xe siècle) // Dots et douaires
dans le haut Moyen Âge / Sous la dir. de F. Bougard, L. Feller e R. Le Jan. Rome,
2002. P. 457–497; Isabella G. Matilde, Edgith e Adelaide: scontri generazionali e
dotari delle regine in Germania // Reti Medievali. 2012. Vol 13(2). P. 1–43.
24
Vita Mathildis reginae antiquior… P. 123–124. (Cap. 5, 6).
25
Ibid. P. 124–125. (Cap. 6.).
26
Подробнее см.: Karpf E. Herrscherlegitimation... S. 204–206; Isabella G. Matilde,
Edgith e Adelaide… P. 16–18.
27
О формировании ритуала и посвященных ему исследованиях см.: Ануфриева А.С Образ гневающегося государя… С. 5–8.
22

126

А.С. Ануфриева

Таким образом, даже если символическое самоуничижение в
подражание Христу, по свидетельствам коронационных чинов, было
распространено в эпоху Оттона I, лояльные государю историографы
избегали описывать его в своих произведениях. В случае же описания
акта покаяния Оттона в житии Матильды подразумеваются прежде
всего негативные коннотации, скорее дискредитация, чем возвеличивание короля. Применительно к описаниям инаугурационных актов
мотив символического самоуничижения появляется в оттоновских
сочинениях, когда речь идёт не о самом Оттоне, а о других государях, – например, о его отце, Генрихе I, или об итальянских королях.
Рассмотрим наиболее выразительные примеры: сцены королевской
инаугурации Генриха I во Фрицларе в 919 г. и итальянского короля
Лотаря II (945–950) в Милане в 945 г.
Два эти сюжета во многом несхожи, однако в обоих случаях
речь идет о провозглашении нового правителя, состоявшемся
при исключительных обстоятельствах. Акты символического
самоуничижения государей в свете этих обстоятельств обретали
(по воле историографов) особый смысл, становясь уже не только
выражением универсального образа благочестивого государя.
Причем, если, повествуя о Генрихе I, отце собственного государя
и покровителя Оттона I, историографы стремились создать образ
могущественного и благочестивого государя, в случае с «чужим»,
итальянским королем, мотив символического самоуничижения
мог иметь, в том числе, негативные и комические коннотации.
* * *
Задачей авторов исторических сочинений в правление Оттона I
было не только восхвалить его собственные деяния, но и поведать об
истории Саксонской династии, обосновать особые права этого рода на
власть. Поэтому значительное внимание в их произведениях уделено
фигуре отца Оттона I, Генриха I, от которого он унаследовал королевский титул28. Образ Генриха, создававшийся историографами спустя
десятилетия после его смерти, осмыслялся в новом, оттоновском политическом контексте; на него проецировали образ самого Оттона;
отца и сына подчас уподобляли друг другу, а подчас, хоть и неявно,
противопоставляли. Тем не менее образ отца в данном случае является не только отражением образа сына, он в какой-то мере индивидуа28

Общие сведения о правлении Генриха I и его статусе: Leyser K.J. Henry I and
the Beginnings of the Saxon Empire // EHR. 1968. Vol. 83. № 326. P. 1–32; Неусыхин А.И. Очерки истории Германии в средние века (до XV в.) // Неусыхин А.И.
Проблемы европейского феодализма. М., 1974. С. 240–251.

Мотив смирения государя…

127

лен – в повествовании о Генрихе, безусловно, упоминаются детали и
события, восходящие непосредственно к периоду его правления.
Чрезвычайно значимую роль играл в оттоновской историографии образ Генриха как rex pacificus, «короля-миротворца»,
положившего конец внутренним междоусобицам и успешно отражавшего внешние угрозы, – данный мотив присутствует практически у всех авторов этого круга, но отображается у каждого
из них по-своему29. В одних сочинениях образ короля, водворяющего мир, тесно связан с фигурой Генриха-воителя, причем подчас весьма жестокого на поле брани30, в других – на первый план
выступают именно благочестивое стремление к миру, «кротость»
(mansuetudo) и «смирение» (humilitas) государя, в награду за которые Христос и устанавливает мир в его владениях31.
И если суровость Генрих проявлял, судя по рассказам историографов, прежде всего по отношению к внешним врагам, язычникам, то мягкость была свойственна ему при взаимодействии со
знатью внутри королевства. Такого рода христианское смирение –
отражение внутренней политики соглашений и компромиссов,
которую был вынужден вести Генрих, окруженный конкурентами
в борьбе за престол, многие из которых имели не меньше оснований претендовать на власть. Это оказало существенное влияние и
на то, как выстраивался образ «смиренного государя» Генриха в
контексте описаний политических символических актов.
Наиболее значимая сцена публичного выражения смирения
Генрихом I, описанная в оттоновской историографиии, – отказ от
помазания32 в ходе акта провозглашения его королем во Фрицларе,
в мае 919 г. Этот исторический эпизод принято считать началом
Isabella G. Modelli di regalità…. P. 134–136.
Adalberti. Continuatio Reginonis // Reginonis abbatis Prumiensis. Chronicon cum Continuatione Treverensi / Hrsg. von F. Kurze. (MGH SSrGus; [Bd. 50]). Hannover, 1890.
P. 159. (Ann. 936); Ruotgeri. Vita Brunonis archiepiscopi Coloniensis / Hrsg. von I. Ott.
(MGH SSrGNS; [Bd. 9]). Köln, 1958. P. 3–4. (Cap. 2–3); Wid. P. 47–51. (Lib. I. Cap.
38–40).
31
Hrotsvithae. Gesta Ottonis… P. 276. (Vers. 9–21); Vita Mathildis reginae antiquior... P. 112, 116–118. (Cap. 1–3).
32
Ключевые исследования, посвященные актам помазания государя в Средние
века: Angenendt A. Rex et Sacerdos. Zur Genese der Königssalbung // Tradition als
historische Kraft. Interdisziplinäre Forschungen zur Geschichte des früheren Mittelalters / Hrsg. von N. Kamp, J. Wollasch. Berlin; New York, 1982. S. 100–118;
Успенский Б.А. Царь и император. Помазание на царство и семантика монарших титулов. М., 2000; Cantarella G.M. Le sacre unzioni regie // Olio e vino
nell’alto medioevo: LIV Settimana di studio del Centro Italiano di Studi sull’Alto
Medioevo. Spoleto, 2007. Vol. 2. P. 1291–1329.
29
30

128

А.С. Ануфриева

правления Людольфингов: власть перешла от Франконской династии к Саксонской, представители франконской и саксонской
знати совместно провозгласили Генриха I королем. Исследователи, как правило, рассматривают это событие как соглашение знати двух племенных герцогств по утверждению компромиссной
фигуры правителя, вокруг которой можно было сплотиться в противостоянии амбициозным планам захвата власти баварским герцогом Арнульфом33.
Отказ Генриха от помазания в ходе его Фрицларского избрания по-разному представлен и интерпретирован в двух основных
историографических свидетельствах об этом эпизоде, – «Деяниях
саксов» Видукинда Корвейского и «Антаподосисе» Лиутпранда
Кремонского (сцена также описана в сочинении Адальберта Магдебургского, но эпизод передачи власти от Конрада к Генриху,
как убедительно показал К. Хаук, у Адальберта зависит от версии
Лиутпранда34). Наиболее подробное описание всей процедуры
провозглашения Генриха королем оставил Видукинд. По его свидетельству, во Фрицларе, перед собранием франконской и саксонской знати и при большом стечении народа, герцог Франконии
Эберхард «десигнировал»35 Генриха королем (причем действовал
Эберхард по указанию, полученному им от своего брата, прежнего
короля Конрада I Франконского, будто бы завещавшего передать
власть Генриху). Последующие события историограф описывает
так: «Когда же архиепископ, которым был в то время Херигер,
предложил ему [Генриху] помазание и венец, он не отверг [их],
но и не принял, говоря: “Мне достаточно того, что вы назвали и
десигнировали меня королем перед моими знатными [людьми],
по соизволению божественной благодати и вашего милосердия;
Позднее к соглашению присоединилась знать Швабии и Лотарингии, затем
Баварии. Подробнее о противостоянии Генриха с Арнульфом Баварским
также см.: Wolf G. Das sogenannte «Gegenkönigtum» Arnulfs von Bayern 919 //
MIÖG. 1983. Bd. 91. S. 375–400; Grabowski A.T. «Duel» between Henry I and
Arnulf of Bavaria according to Liudprand of Cremona // Konfliktbewältigung und
Friedensstiftung im Mittelalter / Hrsg. von R. Czaja, E. Mühle, A. Radziminski.
Toruń, 2012. S. 387–400.
34
Ср.: Adalberti. Continuatio Reginonis… P. 156. (Ann. 919). Анализ К. Хаука:
Hauck K. Erzbischof Adalbert von Magdeburg als Geschichtsschreiber // Festschrift
für Walter Schlesinger / Hrsg. von H. Beumann. Köln, 1974. Bd. 2. S. 285–289.
35
Об особенностях интерпретации термина «designare» см.: Schreyer B. Zum Begriff der Designation bei Widukind // ZRG GA. 1950. Bd. 67. S. 407–417; Wolf G.
«Designation» und «designare» bei Widukind von Corvey // Ibid. 1956. Bd. 73.
S. 372–375; Idem. Über Wort und Rechtsbedeutung von «designare» im 9. und 10.
Jahrhundert // Ibid. 1958. Bd. 75. S. 367–372.
33

Мотив смирения государя…

129

помазание же и венец пусть будут у тех, кто лучше нас: мы считаем себя недостойными такой чести”. Эта речь заслужила одобрение всей толпы, и, подняв правые руки к небу, они, приветствуя, с
громкими криками провозглашали имя нового короля»36.
К этому пассажу из сочинения Видукинда обращались многие
исследователи, стремясь объяснить, почему символический акт, с
которого в Новое время стало принято отсчитывать начало немецкой
государственности, сопровождался отказом Генриха от помазания.
Историки предлагали различные трактовки, связанные как с реалиями эпохи Генриха, так и с «реальностью текста», т.е. событиями
эпохи Оттона I, влиявшими на историографов37. Среди возможных
«реальных» причин, по которым Генрих не был помазан, упоминали, в том числе, отсутствие традиции помазания у саксов, ориентацию на примеры прежних непомазанных государей (в частности,
Арнульфа Каринтийского), конфликт Генриха с церковью, стремление подчеркнуть значение акта избрания короля светской знатью38.
Исходя из реалий оттоновской эпохи, предлагалось рассматривать
этот эпизод, например, в контексте современных Видукинду споров
архиепископов о приоритетном праве помазания немецких королей
(и необходимости «принизить» статус архиепископа Майнцского,
будто бы получившего отказ от Генриха еще в 919 г.)39.
Эта проблема остается предметом спора крупнейших немецких исследователей, вероятно, все еще далекого от окончательно Wid. P. 34. (Lib. I. Cap. 26). «Cumque ei offerretur unctio cum diademate a summo
pontifice, qui eo tempore Hirigerus erat, non sprevit, nec tamen suscepit: ‘Satis’, inquiens, ‘michi est, ut pre maioribus meis rex dicar et designer, divina annuente gratia
ac vestra pietate; penes meliores vero nobis unctio et diadema sit: tanto honore nos
indignos arbitramur’. Placuit itaque sermo iste coram universa multitudine, et dextris
in caelum levatis nomen novi regis cum clamore valido salutantes frequentabant».
37
Наиболее подробный обобщающий анализ «реальной» ситуации отказа Генриха от помазания в 919 г. приводится в статье В. Шлезингера (Schlesinger W.
Op. cit.). Предтечей «скептического» направления был еще историк первой
половины ХХ в. М. Линцель (Lintzel M. Designation, Königsheil, Wahl und
«Kur» Heinrichs I. // Idem. Ausgewählte Schriften. Berlin, 1961. Bd. 2. S. 240–
260). В 1995 г. была опубликована программная статья Й. Фрида, в которой
основное внимание было сконцентрировано прежде всего на анализе мотивов
историографов, использовавших в своих сочинениях данный сюжет (Fried J.
Die Königserhebung Heinrichs I. Erinnerung, Mündlichkeit und Traditionsbildung
im 10. Jahrhundert // Mittelalterforschung nach der Wende 1989 / Hrsg. von
M. Borgolte. München, 1995. S. 267–318), вслед за Фридом к той же проблематике обратился, в частности, и Ф. Бюк (Buc P. Noch einmal 918–919: Of the
Ritualized Demise of Kings and of Political Rituals in General // Zeichen, Rituale,
Werte / Hrsg. von G. Althoff. Münster, 2004. P. 151–178).
38
Schlesinger W. Op. cit.
39
Fried J. Die Königserhebung… S. 306–309.
36

130

А.С. Ануфриева

го разрешения. Однако, безусловно, Видукинд, спустя десятилетия после описанных событий, стремился не столько сообщить о
подлинных причинах отказа Генриха от помазания, сколько «вписать» сам факт отказа в свою историографическую концепцию.
Для понимания его описания символического акта необходимо
сосредоточить внимание на авторской интерпретации. Представляется, что для Видукинда в данной сцене одним из важнейших
мотивов являлись взаимоотношения знати и короля.
В «Деяниях саксов» отказ Генриха от помазания представлен
как публичное выражение его политической программы. В отличие от ряда более поздних историографов40, Видукинд не подразумевает, что, не будучи помазан, Генрих лишился тем самым
божественной милости: сам Генрих заявляет, что его «десигнирование» королем произошло «перед моими знатными [людьми],
по соизволению божественной благодати и вашего милосердия».
Как главные источники легитимации нового короля упоминаются в одном ряду божественная благодать и поддержка знати,
человеческое «милосердие»; Генрих становится христианским
государем фактически в результате светского десигнирования и
избрания.
Образ Генриха в оттоновской историографии в этом отношении несхож с образом Оттона I. Что закономерно, ведь обстоятельства восшествия двух этих государей на престол существенно отличались. Сразу после воцарения Генриха I его власть
основывалась прежде всего на соглашении представителей разрозненных немецких герцогств41. Но в ходе правления ему удалось достичь значительно большей консолидации подвластных
территорий, утвердить власть своей династии – что было зафик Так, в сочинении Титмара Мерзебургского (который, в свою очередь, опирался в этом на свидетельство жития св. Ульриха) отказ Генриха I от помазания расценивается уже именно как упущение, ущерб легитимности государя
(Thietmari Merseburgensis episcopi. Chronicon / Hrsg. von R. Holtzmann. (MGH
SSrGNS; [Bd. 9]). Berlin, 1935. P. 6–7. (Lib. I. Cap. 8); Gerhardi. Vita S. Oudalrici
episcope Augustani // Annales, chronica et historiae aevi Carolini et Saxonici / Hrsg.
von G. Waitz. (MGH SS; Bd. 4). Hannover, 1841. P. 388–390. (Cap. 3)). Подробнее
см.: Giese W. Ensis sine capulo. Der ungesalbte König Heinrich I. und die an ihm
geübte Kritik // Festschrift für Eduard Hlawitschka zum 65. Geburtstag / Hrsg. von
K. R. Schnith, R. Pauler. Kallmünz, 1993. S. 151–164. Schulmeyer-Ahl K. Der
Anfang vom Ende der Ottonen. Konstitutionsbedingungen historiographischer
Nachrichten in der Chronik Thietmars von Merseburg. Berlin; New York, 2009.
S. 351–352.
41
Goetz H.-W. Europa im frühen Mittelalter. 500–1050. Handbuch der Geschichte
Europas. Stuttgart, 2003. Bd. 2. S. 74–75.
40

Мотив смирения государя…

131

сировано, в частности, в установлении о престолонаследии 929 г.,
гарантировавшем Оттону I право на трон42. Сын Генриха I восходил на престол уже более полновластным государем, чем некогда
его отец, власть Оттона основывалась не только на избрании его
знатью, но прежде всего на праве наследования, хотя, безусловно,
влияние знати различных герцогств оставалось немалым, а права
нового короля почти сразу стали оспариваться в ходе герцогских
восстаний43.
Однако политические притязания государя были уже иными.
Так, в частности, знаменитая сцена прислуживания герцогов
Оттону I на пиру после коронации в 936 г., описанная Видукиндом44, фиксирует уже новые взаимоотношения короля и герцогов:
властителя в этом эпизоде трудно воспринимать в роли «первого
среди равных». Образ «смиренного» Генриха I, признававшего,
что власть он обрел лишь по воле знати, разительно отличался от
этой новой модели45. В данном контексте представляется обоснованным предположение Й. Фрида, что в фразе Генриха «помазание же и венец пусть будут у тех, кто лучше нас»46 имеются в виду
Оттон I и Оттон II, впоследствии достигшие большего могущества, чем Генрих I47.
Итак, в описании Видукинда отказ Генриха от помазания – не
только условный элемент ритуала, за которым должно последовать возвышение. Это еще и признание государем того, что своей
властью он обязан прежде всего поддержке знати. Автор использует риторические элементы, подчеркивающие христианское
смирение Генриха, но в этой сцене прочитывается не условный,
обобщенный образ благочестивого правителя, а конкретный политический смысл данного акта.
Совершенно иначе те же события представлены в «Антаподосисе» Лиутпранда Кремонского, который не упоминает о Фриц Ibid. S. 75; Schmid K. Neue Quellen zum Verständnis des Adels im 10. Jahrhundert //
Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. 1960. Bd. 108. S. 185–202; Idem.
Die Thronfolge Ottos des Großen // ZRG GA. 1964. Bd. 81. S. 80–163; Keller H.
Widukinds Bericht über die Aachener Wahl und Krönung Ottos I. // FMASt. 1995.
Bd. 29. S. 390–397.
43
Goetz H.-W. Op. cit. S. 75; Laudage J. Hausrecht und Thronfolge. Überlegungen zur
Königserhebung Ottos des Großen und zu den Aufständen Thankmars, Heinrichs
und Liudolfs // HJb. 1992. Bd. 112. S. 23–71.
44
Wid. P. 57. (Lib. II. Cap. 2).
45
Ibid. P. 34. (Lib. I. Cap. 26).
46
Ibidem. «penes meliores vero nobis unctio et diadema sit».
47
Fried J. Die Königserhebung… S. 306, n. 137.
42

132

А.С. Ануфриева

ларском избрании, а в качестве ключевой сцены передачи власти
от Франконской династии Саксонской описывает, как умирающий Конрад завещал Генриху знаки королевской власти48. Сцена
завещания инсигний представлена в «Антаподосисе» в качестве
некой торжественной публичной церемонии. Конрад собирает у
своего смертного одра герцогов Баварии, Швабии, Франконии
и Лотарингии и сообщает им свою последнюю волю: поставить
новым королем Генриха49. Этот выразительный эпизод, по всей вероятности, вымышлен самим историографом (в недавней статье
Ф. Бюка было убедительно показано, что Лиутпранд, «конструируя» эту сцену, заимствовал мотивы и детали из сочинений своих
предшественников, в частности, из анонимного «Панегирика Беренгару» 915 г.50). Лиутпранд, таким образом, транслирует совершенно иную идею, нежели Видукинд: герцоги в «Антаподосисе»
предстают не как самостоятельные акторы, которым Генрих обязан своей властью, а лишь как исполнители воли Конрада51.
Хотя историограф и не упомянул события во Фрицларе, он был
вынужден дать объяснения отказу Генриха от помазания: судя по
тому, что большинство оттоновских историографов так или иначе
комментируют это «упущение» при возведении Генриха на престол,
память о нем сохранялась и имела важное политическое значение
и в правление Оттона I. Но Лиутпранд, в отличие от Видукинда,
стремится показать, что жест Генриха не был нарушением установленного порядка. По свидетельству «Антаподосиса», после того,
как герцоги передали новому властителю завещанные Конрадом
инсигнии, он «сначала смиренно отказался от величия королевского
достоинства, однако вскоре без тщеславия принял [его]»52. Историограф здесь не говорит прямо именно об отказе от помазания, он сообщает, что Генрих первоначально отказался от предложенной ему
королевской власти, а затем переменил решение.
Liutprandi Cremonensis. Antapodosis // Liutprandi Cremonensis. Opera Omnia.
(Далее – Ant.). P. 43–44. (Lib. II. Cap. 20).
49
Ibidem.
50
Buc P. Noch einmal 918–919…. P. 151–178.
51
Подробнее данный эпизод был разобран в моем докладе: Ануфриева А.С.
Средневековый историограф как «создатель» политического ритуала: описание сцены завещания королевских инсигний в «Антаподосисе» Лиутпранда
Кремонского // Проблемы истории и культуры средневекового общества. Тез.
докл. XXXII Всероссийской конф. студентов, аспирантов и молодых ученых
«Курбатовские чтения». СПб., 2013. С. 5–8.
52
Ant. P. 44. (Lib. II. Cap. 20). «Qui regiae dignitatis culmen et prius humiliter declinavit, ac paulo post non ambitiose suscepit».
48

Мотив смирения государя…

133

В этой трактовке отказ, за которым сразу же следует согласие,
выглядит именно как клише, – Генрих поступает, как и подобает христианскому государю, за humiliatio следует заслуженная
exaltatio. Сама синтаксическая конструкция, используемая Лиутпрандом, как бы связывает два этих акта воедино53. Противоречивый эпизод, вызывавший сомнения в полноценной легитимности Генриха, представлен в «Антаподосисе» как бы мимоходом и
описан так, что не возникает подозрений, будто отец Оттона I хоть
в чем-то поступился собственным могуществом. Историограф
проводит ту же мысль, что и при описании сцены завещания инсигний: власть Саксонской династии с самого начала была столь
же сильной, что и при Оттоне I, у Лиутпранда нет отчетливо прослеживавшихся в сочинении Видукинда намеков на соглашение
знати, легитимировавшем власть Генриха I. Хотя далее в своем
сочинении Лиутпранд приводит сообщения, подтверждающие,
что Генриху даже после его провозглашения королем, пришлось
добиваться признания с немалыми усилиями54.
Итак, Лиутпранд Кремонский стремился создать впечатление, что
власть первого короля из Саксонской династии имела те же основания,
что и власть его наследников. В то время как Видукинд Корвейский,
напротив, отразил отличие в статусе отца и сына. Намерения Видукинда при этом можно истолковать не только как стремление восхвалить Оттона I, сумевшего преумножить могущество отца. Возможно,
историограф, чьи задачи были тесно связаны с интересами саксонской светской знати, вложил в свое повествование и иной подтекст:
Генрих I особо подчеркивал первостепенное значение поддержки,
которую оказали ему maiores, быть может, Оттону I, по мысли автора,
следовало бы в этом отношении ориентироваться на пример отца. Так
или иначе, Видукинд скорее противопоставляет две эпохи, делает
сюжет об отказе от помазания своего рода иллюстрацией к своему
пониманию взаимоотношений знати и короля при Генрихе I.
При всем различии подходов двух авторов, образ Генриха I
как «смиренного» христианского властителя у каждого из них
связан с фактом, который Лиутпранд стремится завуалировать, а
Видукинд, напротив, не скрывает: Генрих – правитель, получивший власть в результате избрания знатью. События во Фрицларе
И в том, и в другом властитель остается равно благочестивым: отказывается
от почестей «смиренно», а принимает их «без тщеславия».
54
Прежде всего это эпизод, в котором новый монарх оказался вынужден предоставить Арнульфу Баварскому в обмен на его покорность право назначать
епископов в своих владениях (Ant. P. 44–46. (Lib. II. Cap. 21–23)).
53

134

А.С. Ануфриева

919 г. для Видукинда становятся ключевой сценой обретения власти Саксонской династией, а у Лиутпранда прямо не упоминаются. Видукинд представляет акт отказа Генриха от помазания как
выражение его политической программы – стремления опираться
на поддержку светской знати, Лиутпранд обыгрывает отказ лишь
как условное проявление смирения перед принятием власти.
Оба автора представляют этот поступок как проявление благочестивого смирения, возвышающее Генриха. Однако Видукинд
ясно сообщает, что этот смиренный жест государя, с точки зрения
самого историографа, был не только условностью, но и знаком
ограниченности его могущества – по сравнению с «теми, кто
лучше», уделом которых, по словам Генриха, должны были стать
венец и помазание55. Лиутпранд, сообщая об отказе, сразу же
спешит оправдать его последующим согласием. Очевидно, в восприятии историографов проявление Генрихом I символического
самоуничижения было тесно связано с мотивом ограниченности
его власти (который, в зависимости от авторских интенций, требовалось показать или скрыть).
* * *
Конструируя образы правителей Саксонской династии, оттоновские историографы так или иначе представляли их в качестве могущественных властителей. При всем своем «смирении»
Генрих в их произведениях – государь сильный, а легитимность
его власти не ставится под сомнение. Зато повествуя об иных
государях, они могли описывать символическое самоуничижение
властителя уже совсем с иными коннотациями, например, в негативном или комическом контексте.
Ярким примером является описание Лиутпрандом Кремонским событий в Милане в 945 г., важной вехе в борьбе за итальянский престол между маркграфом Беренгаром Иврейским (король
Италии в 950–964 гг.) и королем Италии Гуго Арльским (926–
945 гг.), вместе с его сыном и соправителем Лотарем II56. Как сообщает Лиутпранд, к 945 г. Беренгар добился контроля над Миланом и поддержки большой части итальянской знати, а положение
55
56

Ср. сн. 47.
Подробнее см.: Delogu P. Berengario II, marchese d’Ivrea, re d’Italia // DBI.
Roma, 1967. Vol. 9. P. 26–35; Previté-Orton W. L’Italia nel X secolo // Storia del
Mondo Medievale. Milano, 1999. Vol. 2. P. 662–701; Фазоли Дж. Короли Италии. (888–962) / пер. с ит. А.В. Лентовской. СПб., 2007. С. 165–184.

Мотив смирения государя…

135

Гуго было настолько плачевным, что он намеревался искать военной помощи за пределами Италии57.
Лиутпранд в «Антаподосисе» описывает эти события так: «И вот,
в то время как он [Беренгар] пребывает в Милане и раздает италийские должности тем, кто примкнул к нему, король Гуго посылает не
к одному только Беренгару, но к собранию всего народа сына своего
Лотаря, прося, поскольку они свергают его, неугодного, чтобы во имя
Божьей любви приняли и возвратили хотя бы сына, который ничем
перед ними не провинился и угоден их воле. И вот, когда Лотарь
направился в Милан, король Гуго, покинув Павию со всеми своими
богатствами, задумал оставить Италию и идти в Бургундию. Но его
задержало то обстоятельство, что сподвигнутые милосердием [люди]
подняли Лотаря, простершегося перед крестом в церкви святых исповедников и мучеников Амвросия, Гервасия и Протасия, и поставили
своим королем, вскоре после чего отправили посла к Гуго и обещали,
что он вновь будет царствовать над ними»58.
Чтобы разобраться, какие коннотации в данном случае имеет
акт выражения государем смирения – преклонение Лотаря перед
алтарем, после которого его «поднимает» и провозглашает королем народ, «сподвигнутый милосерием», – необходимо проанализировать всю ситуацию, соотношение сил её участников.
Сам Лиутпранд вслед за описанием этих событий дает следующий комментарий: «Этот замысел, а вернее этот обман, не исходил от
всех, а был придуман Беренгаром, исполненным хитрости, не потому, что [Беренгар] рассчитывал, будто они будут царствовать, но, как
стало ясно впоследствии, для того, чтобы Гуго, имевший огромные
богатства, не ушел и не призвал за собой бургундцев или другие народы»59. На примере этого эпизода, таким образом, можно проана Ant. P. 140. (Lib. V. Cap. 28).
Ibid. «Eo itaque Mediolanii degente ac Italicas dignitates sibi adhaerentibus dispensante, rex Hugo Lotharium, filium suum, non ad Berengarii solum, verum ad
totius populi praesentiam dirigit, petens, quia se eis non morigerum abdicant, filium
saltem Dei pro amore, qui nil in eos deliquerat, suscipiant ac voluntatibus eorum
morigerum reddant. Lothario denique Mediolanium petente rex Hugo Papia omni
cum pecunia egressus Italiam deserere atque in Burgundiam ire cogitavit. Sed res
eum ista retinuit, quoniam, dum misericordia inclinati Lotharium in ecclesia beatorum confessoria et martyrum Ambrosii, Gervasii et Protasii ante crucem prostratum
erigerent regemque sibi constituerent, quam mox post Hugonem dirigunt nuntium,
quem se iterum super eos regnaturum promittunt».
59
Ibid. P. 141. «Hoc plane consilium, immo deceptionem, non omnes, sed Berengarius, ut erat calliditate suffarcinatus, adinvenit, non quo hos regnare disponeret,
sed, ut post claruit, ne Hugo discederet atque inmensa quam habebat pecunia Burgundionum aut aliarum gentium super se populo invitaret».
57
58

136

А.С. Ануфриева

лизировать одновременно и описание символического акта, данное
Лиутпрандом, и взгляд историографа на его политическую подоплеку. Эта глава «Антаподосиса» привлекла особое внимание историков,
стремившихся выявить «второй план», стоявший за средневековыми
политическими ритуалами, в частности, Ф. Бюка, искавшего в сочинениях Лиутпранда «подтасованные ритуалы»60.
Был ли описанный ритуал «подтасованным», а возвышение Лотаря, по выражению все того же Ф. Бюка, лишь «ложной коронацией»
(coronamentum fallax)?61 Сложная, подчас внутренне противоречивая
христианская символика этого ритуала позволяла увидеть в нём смыслы, выгодные каждой из противостоявших сторон конфликта. Символическое самоумаление Лотаря могло быть истолковано и как часть
акта, легитимирующего его власть, и как подлинное его унижение и
триумф его противников.
Итак, оценим расклад сил в Италии на тот момент, насколько
позволяет реконструировать его рассказ Лиутпранда. Маркграф
Беренгар и поддержавший его миланский архиепископ Ардерик
собирают в Милане представителей итальянской знати, отступившихся от короля Гуго, надеясь заполучить реальную власть над
Италией. Гуго, чувствуя, что в Италии он уже не имеет достаточной поддержки, стремится бежать в Бургундию, возможно, в
поисках военной помощи.
Лотарь, которого в силу его юного возраста историки расценивают как фигуру второстепенную и несамостоятельную62,
не всегда действовал в интересах отца. Лиутпранд, в частности,
описывает, как Лотарь «по детскому легкомыслию» сообщил Беренгару о намерении Гуго ослепить его63. Едва ли причиной столь
значимого политического акта (результатом которого и стал весь
масштабный конфликт с Беренгаром) могла быть лишь детская
непосредственность наследника. Более правдоподобным кажется
предположение, что «легкомысленного» Лотаря в данном случае
направлял кто-либо из сторонников Беренгара. Позиция Лотаря,
таким образом, была весьма неоднозначна – сын законного короля Италии, при этом не всегда лояльный своему отцу; вероятно,
это и сделало его удобной «компромиссной» фигурой. Символи Buc P. The Dangers of Ritual. Between Early Medieval Texts and Social Scientific
Theory. Princeton; Oxford, 2001. P. 30–37.
61
Ibid. P. 30.
62
Ср.: Marocchi M. Lotario II, re d’Italia // DBI. Roma, 2007. Vol. 66. P. 179.
63
Ant. P. 128. (Lib. V. Cap. 10).
60

Мотив смирения государя…

137

ческий акт с его участием, по-видимому, также был отнюдь не
однозначен.
В «Антаподосисе» говорится, что в результате описанных событий Гуго и Лотарю была – хотя и лишь номинально – возвращена
власть. Однако, судя по документальным свидетельствам, с весны
945 г. Лотарь, прежде бывший соправителем Гуго, стал считаться
царствующим единолично, вместо двух подписей под королевскими
грамотами ставилась лишь его64. Историограф второй половины XI в.
Арнульф Миланский (1030–1080)65, вероятно, опиравшийся на свидетельства более давней миланской традиции, в сочинении «Книга о
недавних деяниях» (Liber gestorum recentium) писал: Гуго «сделался
для всех невыносимым. Поэтому, когда всеми был предпочтен его
сын Лотарь, куда более кроткий, [Гуго] по общему согласию всего
королевства был принужден возвратиться в Бургундию и больше не
царствовал»66. В результате событий в Милане не восстанавливался
status quo – Лотарь, фактически, заново становился королём.
В «Антаподосисе» не упоминается о коронации или помазании Лотаря, осуществленных в ходе символического акта в базилике Сант-Амброджо. Однако смиренное преклонение перед алтарем, после которого происходит «возвышение», провозглашение его королем с одобрения
народа – характерные, уже знакомые нам составляющие легитимационного ритуала. Можно предположить, что либо ритуал действительно
включал только эти элементы, так как полная повторная коронация Лотаря, прежде являвшегося соправителем отца, была сочтена ненужной
либо историограф, описав преклонение и возвышение, подразумевал и
иные, прямо не упомянутые составляющие церемонии67. И в том, и в
другом случае, очевидно, что смиренный жест Лотаря упоминается как
часть акта легитимации, и, наряду со свидетельством Майнцского ко Marocchi M. Op. cit. P. 178–179.
Подробнее о нем см.: Fasola L. Arnulf von Mailand // LexMA. München; Zürich,
1980. Bd. 1. Sp. 1020; Zey С. Una nuova edizione del «Liber gestorum recentium»
di Arnolfo di Milano: un progresso? // Le cronache medievali di Milano. Milano,
2001. P. 12–27.
66
Arnulf von Mailand. Liber gestorum recentium / Hrsg. von. C. Zey. (MGH SSrGus;
[Bd. 67]). Hannover, 1994. P. 121. (Lib. I. Cap. 3): «...intolerabilis factus est universes. Preelecto itaque filio eius ab omnibus Lothario, admodum leniore, communi
conscensu regni totius compulsus est ipse remeare Burgundiam de cetero minime
regnaturus».
67
Прием описания всей символической сцены через одну или несколько ее
деталей встречается в сочинениях Лиутпранда. Так, например, историограф
создает образ целой процессии, упоминая, как Беренгар I нес щит, следуя за
Арнульфом Каринтийским (Ant. P. 20. (Lib. I. Cap. 22)).

64
65

138

А.С. Ануфриева

ронационного чина, это – одно из наиболее ранних описаний prostratio
государя перед его возведением на престол.
Однако в контексте повествования преклонение Лотаря перед
алтарем тесно связано и с мотивом покаяния и искупления вины.
Лиутпранд подчеркивает, что Гуго отправил сына в Милан вместо
себя, поскольку, в отличие от него, юный монарх был ни в чем не
повинен перед народом. Аналогичное объяснение присутствует
и в сочинении Арнульфа Миланского, который во многих других
аспектах описывает события иначе, чем Лиутпранд. В «Антаподосисе» о вине Гуго говорится обобщенно: он стал «неугоден»
(non morigerus – что подразумевает даже такие оттенки смысла,
как «непокорен», «не послушен») народу68. В сочинении Арнульфа Гуго обвиняется в конкретном преступлении: будто бы в ходе
конфликта короля с миланским архиепископом Ардериком Гуго
отдал приказ убить архиепископа, и посланные им устроили в
Милане резню, в которой погибло девяносто представителей
знати, но самому Ардерику удалось спастись69, далее Арнульф
говорит о покаянии, будто бы принесенном Гуго за это злодеяние
(по его свидетельству, в знак покаяния Гуго подарил миланскому
архиепископству аббатство Нонатола и преподнес драгоценную
церковную утварь)70.
Арнульф указывает на взаимосвязь между покаянием Гуго,
убийствами миланских аристократов, совершенными по его приказу, и избранием Лотаря королем. Очевидно, что этот рассказ
тесно связан с событиями 945 г. В повествовании Арнульфа явно
присутствуют элементы легенды, сложившейся позднее, а подоплека конфликта короля и архиепископа объясняется несколько
Ant. P. 140. (Lib. V. Cap. 28): «...ad totius populi praesentiam dirigit, petens,
quia se eis non morigerum abdicant, filium saltem Dei pro amore, qui nil in eos
deliquerat, suscipiant».
69
Arnulf von Mailand. Liber gestorum recentium... P. 120–121. (Lib. I. Cap. 2):
«Quoniam vero sepenumero cogitantem fallit opinio, prolixius vixit sacerdos in
seculo. Quod ubi persensit, necem ilico meditatur ocultam. Statuto autem generali
Papie colloquio cunctorum regni principum palatini lixe iubente ex industria cesare
cum Mediolanensibus litigabant, ut accepta occasione trucidaretur senex ille.
Quibus rixantibus gravis pugna committitur, qua feruntur interfecti Mediolanenses
nonaginta viri prudentes, set propicia divinitate liberatus evasit antistes. Cumque
diutius non posset latere dolus, vehementer erubuit criminis tanti reus, veritus etiam
beatum Ambrosium, cuius fuerat ille vicarious».
70
Ibid. P. 121. (Lib. I. Cap. 3): «Factum est autem, ut conventione digne satisfactionis
concederet ecclesie pro nonaginta interfectis abbatiam Nonantule, que propter
nonaginta sui iuris curtes sic vocata perhibetur, insuper et capellam auream cum
cruce, que super altare in yemalis ecclesie sunt collocata tugurio».
68

Мотив смирения государя…

139

упрощенно71. Использование автором мотива покаяния государя
за инициированное им массовое убийство наводит на мысль, что
Арнульф в данном случае опирался на куда более давнюю традицию, обратившись к сюжету о покаянии императора Феодосия по
инициативе Амвросия Медиоланского.
Суть этого сюжета, существенно повлиявшего на средневековую историографическую традицию72, такова. По повелению
Феодосия в 390 г. в Фессалонике была устроена «резня» – масштабные репрессии, послужившие карой за недавний мятеж
фессалоникийцев, и епископ Милана Амвросий потребовал от
императора покаяния за это злодеяние. Государь исполнил требование Амвросия, причем ключевым, заключительным актом
его покаяния была публичная церемония, в ходе которой Феодосий перед церковным алтарем сокрушался о своем прегрешении73.
Долгое время в средневековой Европе эпизод 390 г. был забыт, новое обращение к «феодосиевской» традиции покаяния
властителя произошло лишь при Людовике Благочестивом.
Сын Карла Великого, король франков и император (814–840 гг.)
совершал публичное покаяние дважды, – в 822 г. в Аттиньи и в
833 г. в Суассоне74. Сцена в Аттиньи, по мнению исследователей,
являла собой скорее «легитимационный» ритуал, утверждавший
Ibid. P. 120–121. (Lib. I. Cap. 2). Арнульф объясняет конфликт желанием Гуго
назначить вместо престарелого Ардерика своего внебрачного сына, не упоминая об интригах Ардерика против Гуго в поддержку Беренгара.
72
Р. Шифер называет основным источником распространения сочинение Кассиодора «Historia tripartita» (Schieffer R. Von Mailand nach Canossa... S. 347).
В Милане того времени могло быть известно житие Амвросия Медиоланского,
написанное диаконом Павлином (Скурат К.Е., Грацианский М.В. Амвросий
(разд. «Житие») // Православная энциклопедия. М., 2000. Т. 2. С. 119).
73
Детали этих событий с большой подробностью реконструируются М.А. Бойцовым (Бойцов М.А. Покаяние императора… С. 21–48). Там же исследователь
высказал интересное наблюдение: по его мнению, идею «возвеличивания
через унижение» в связи с покаянием Феодосия Амвросий был вынужден
«изобрести» позднее, когда епископу потребовалось в надгробной речи, посвященной этому императору, превознести его христианские достоинства, не
обходя стороной памятную всем сцену покаяния.
74
В целом об оформлении средневековой традиции публичного покаяния в эпоху Каролингов см., например: Koziol G. Begging Pardon… P. XIII. Ряд работ
посвящен непосредственно роли Людовика Благочестивого в этом процессе. В их числе: Noble T.F.X. Louis the Pious and his piety re-reconsidered // Revue belge de philologie et d’histoire. 1980. Vol. 58. No 2. P. 297–316; De Jong
M. Power and Humility in Carolingian Society: the Public Penance of Louis the
Pious // EME. 1992. Vol. 1. P. 29–52.
71

140

А.С. Ануфриева

могущество Людовика и представлявший его благочестивым
властителем75. Покаяние в Суассоне 11 лет спустя Людовик был
принужден совершать при собственном низложении. Символическое значение второго покаяния было противоположно значению первого: это было уже не символическое, возвышающее его
самоумаление перед Господом, а настоящее унижение, попытка
политической дискредитации76.
Два покаяния Людовика Благочестивого историки часто приводят в качестве примера, наглядно показывающего двойственность символического унижения государя. Кающийся властитель
мог выглядеть уличенным преступником (Суассон) или, напротив,
благочестивым христианским государем, возвышающимся через
унижение (Аттиньи)77. Образ кающегося государя, почерпнутый
в «феодосиевской» традиции, был перенят и переосмыслен в
каролингскую эпоху в новом символическом контексте78, а затем
передан далее, использовался как в литературной историографической традиции, так и в практике организации реальных символических актов.
В сочинении Арнульфа Миланского отчетливо прослеживается обыгрывание того же сюжета, причем аналогия усиливается
благодаря ряду совпадающих обстоятельств: события и в том, и в
другом случае разворачиваются в Милане, конфликт происходит
между «благочестивым» епископом и согрешившим государем
В частности, М. Де Йонг писала: «...явленное в Аттиньи смирение императора едва ли можно было бы назвать “унижением”»; «сравнение с могущественным императором Феодосием могло лишь повысить престиж правителя
франков» (De Jong M. Op. cit. P. 31–32). В первом эпизоде покаяние Людовика
совершалось, как свидетельствует его придворный историограф, «по примеру
императора Феодосия».
76
Это был один из наиболее драматичных эпизодов в истории противостояния
Людовика и его сыновей – Лотаря, Пипина и Людовика Баварского. Дети,
взбунтовавшиеся против отца, принудили его к отречению и повелели заключить в монастырь. Сопровождалось это унизительной процедурой публичного
покаяния. Р. Шифер даже назвал сцену в Суассоне «гротескной пародией» на
эпизод в Аттиньи (Schieffer R. Von Mailand nach Canossa… S. 355). Впрочем,
окончательно свергнуть Людовика не удалось: менее чем через год в Сен-Дени состоялась его «торжественная реабилитация» (De Jong M. Op. cit. P. 29).
77
Сопоставление этих эпизодов см.: De Jong M. Op. cit. P. 31; Schieffer R. Von
Mailand nach Canossa… S. 355; Бойцов М.А. Покаяние императора… С. 45.
78
Так, Т. Нобль выдвигает концепцию о ключевой роли в эпоху Людовика «монашеского идеала как имперского идеала» (Noble T. F. X. Op. cit.), а М. Де
Йонг развивает эту идею, говоря об особом «идеале покаяния» (penitentianal
ideal) (De Jong M. Op. cit.).
75

Мотив смирения государя…

141

(еще большее сходство придает сюжет с резней, устроенной Гуго79). У Лиутпранда упоминается, что символический акт с участием Лотаря (как бы «замещавшего» Гуго в акте покаяния) происходил «в церкви святых исповедников и мучеников Амвросия,
Гервасия и Протасия»; таким образом, Амвросий Медиоланский
как бы вновь оказывается свидетелем и даже соучастником событий, освящает происходящее. Этот храм традиционно связывался
и с преданием о покаянии Феодосия80.
Хотя у Арнульфа Миланского перекличка с сюжетом о покаянии Феодосия более заметна, а в «Антаподосисе» отсылка к
этому символическому прообразу прослеживается лишь в отдельных деталях; представляется, что оба эти свидетельства связаны
с традицией проведения аналогии между событиями в Милане
390 г. и 945 г. Возможно, речь идет сугубо о традиции интерпретации, которая сложилась в историографических сочинениях или
же в устных преданиях. Но можно допустить и то, что параллель
с покаянием Феодосия могла подразумеваться изначально самими
инициаторами ритуала.
В пользу версии об использовании мотива покаяния в самом
ритуале приведу догадку, основывающуюся на анализе хронологии. Соотнесение средневековых политических ритуалов с датами церковного календаря нередко позволяют увидеть ту или иную
«символическую ситуацию» в новом свете, глубже понять, каким
значением наделялся этот публичный акт81. Как уже было сказано,
после описанной Лиутпрандом сцены Лотарь единолично стал
королем. Последняя известная грамота, подписанная Гуго и его
сыном совместно, датируется 29 марта, первая, под которой стоит
уже подпись одного Лотаря, – 8 апреля82. Пасха в 945 г. выпала на
6 апреля83; таким образом, на промежуток, когда могла произойти
Вероятнее всего, сюжет вымышленный, или же сведения о количестве убитых
сильно преувеличены. Ср.: Bognetti G.P. Milano dopo la conquista franca // Storia di Milano. Milano, 1954. Vol. 2. P. 457.
80
Впрочем, однозначных достоверных сведений о месте, где в действительности
происходило покаяние Феодосия, нет; подробнее см.: Бойцов М.А. Покаяние
императора… С. 42.
81
Насколько важным считался в Cредневековье выбор дня для совершения торжественных политических актов, убедительно показал и проиллюстрировал
множеством примеров, в частности, Х.М. Шаллер: Schaller H.M. Der heilige
Tag als Termin mittelalterlicher Staatsakte // Deutsches Archiv für Erforschung des
Mittelalters. 1974. Bd. 30. S. 1–24.
82
Marocchi M. Op. cit. P. 178–179.
83
Du Cange C., Louis Henschel G.A., Carpenter P., Favre L., Adelung J.C. Glossarium mediae et infimae latinitatis. Niort, 1883. Vol. I. P. 275.
79

142

А.С. Ануфриева

интересующая нас сцена, приходилась Страстная неделя. Великий четверг традиционно считался в Милане днем примирения
кающихся с Церковью84, и можно предположить, что повторное
провозглашение Лотаря королем, предваренное его преклонением перед алтарем, произошло именно в этот день, т.е. 3 апреля
945 г. Такой выбор даты был бы выгоден Беренгару и архиепископу Ардерику, на чьей территории, а значит, и под их контролем,
разворачивались события. Соединение легитимационного ритуала с актом покаяния позволяло бы им дискредитировать Гуго и
показать свое превосходство, хотя власть формально возвращалась Лотарю.
Независимо от того, был ли подчеркнут мотив покаяния в
реальном символическом акте, произошедшем в Милане в 945 г.,
в сочинении Лиутпранда образ Лотаря, простершегося перед
алтарем, безусловно, связан с повествованием о грехах Гуго и
их искуплении. То есть символическое самоумаление государя
здесь – не только проявление смирения, подобающего благочестивому властителю, но и воздаяние за личные прегрешения, и
мотив этот, по-видимому, восходит еще к сюжету о покаянии императора Феодосия.
Кроме того, Лиутпранд повествует о символическом акте с
участием Лотаря не без насмешки. В «Антаподосисе» данный
эпизод упоминается прежде всего, чтобы в очередной раз продемонстрировать коварство ненавистного Беренгара Иврейского;
дискредитация политического противника Оттона и личного врага Лиутпранда была одной из главных задач историографа, создававшего свое сочинение накануне или во время второго итальянского похода Оттона I. И в этом отношении, для автора важнее
всего, что маркграф Ивреи превратил символическое действо в
объект собственных манипуляций: с точки зрения Лиутпранда,
«волеизъявление народа» было инсценировано, а Лотарь оказался лишь игрушкой в руках Беренгара. Символическое самоуничижение здесь сопряжено с реальным политическим унижением
Лотаря и Гуго. В этом отношении, случай с Лотарем подобен
ряду других эпизодов «Антаподосиса», в которых автор иронизировал над проявлением государями смирения, которое оказы84

Frank H. Ambrosius und die Büßeraussöhnung in Mailand: Ein Beitrag zur Geschichte der mailändischen Gründonnerstagsliturgie // Heilige Überlieferung. Ausschnitte aus der Geschichte des Mönchtums und des heiliges Kultes. (Festschrift
für I. Herwegen). Münster, 1938. S. 168–173.

Мотив смирения государя…

143

валось ложным или делало «благочестивого» властителя жертвой обмана85.
Таким образом, противоречивый христианский символизм
ритуала, описанного Лиутпрандом, отражает компромисс, стоявший за данным символическим актом. Символическое самоуничижение Лотаря при этом оборачивается реальным унижением,
политическим поражением, которое потерпел он и его отец Гуго.
Здесь образ «смиренного государя» лишён того ореола величия,
который сохранялся вокруг него в описаниях событий с участием
Генриха I, и тем более далёк он от образа могущественного государя Оттона I.
* * *
В оттоновской историографии не запечатлено масштабных
символических сцен покаяния государя, сопоставимых с описанными в каролингской традиции или в сочинениях последующих
эпох86, авторами упоминаются лишь отдельные акты символического самоуничижения государя. В целом можно утверждать, что
мотив этот был сравнительно мало распространен в произведениях авторов из окружения Оттона I, однако образ «смиренного
государя», по-разному интерпретировавшийся в Средневековье,
нашел отражение и в их сочинениях.
Показательно, что оба наиболее значимых примера проявления государем смирения в ходе инаугурационного акта – отказ
Генриха I от помазания в процессе его провозглашения королем
во Фрицларе в 919 г. и преклонение итальянского короля Лотаря II
перед алтарем в Милане в 945 г. – относятся к более раннему
периоду, и сам Оттон I непосредственно не вовлечен в события. Хотя, судя по свидетельству Майнцского коронационного
чина, акт humiliatio как составная часть легитимационного акта
в оттоновский период использовался в реальной «символической практике», это не получило отображения в историографии
Византийский император Роман I Лакапин (870–948 гг.), узурпировав престол,
сначала отказывается от императорских почестей, прося дать ему только пурпурные башмаки (Ant. P. 84–85. (Lib. III. Cap. 35)); король Гуго раздает пищу
нищим, в числе которых скрывается шпион Беренгара (Ibid. P. 133–132. (Lib.
V. Cap. 18)).
86
Например, покаяние Роберта Благочестивого (Hamilton S. A New Model for
Royal Penance? Helgaud of Fleury’s Life of Robert the Pious // EME. 1997. Vol. 6.
P. 189–200) или знаменитое «стояние в Каноссе» Генриха IV (Schieffer R. Von
Mailand nach Canossa… S. 359–368).
85

144

А.С. Ануфриева

данной эпохи. Лояльные Оттону авторы, создавая его образ как
благочестивого короля, подчеркивали скорее его снисхождение
к грешникам (часто – к врагам, над которыми он одерживал
победу), избегая упоминать в каком бы то ни было контексте
его собственное унижение. В житии Матильды покаяние Оттона описывается сугубо в негативном контексте, как искупление вины.
Анализ приведенных выше примеров показывает, что оттоновские историографы все же сознавали амбивалентность актов
символического самоуничижения, в частности, повествуя о Генрихе I, они подчеркивали именно «возвеличивающий» смысл.
Однако в случае с Оттоном I авторы сосредоточивали внимание
на других элементах ритуалов, где подчеркивалось именно величие государя и его превосходство над противниками, и это не
допускало возможности двоякого истолкования.
В символических актах с участием Генриха I и Лотаря II,
описанных Видукиндом Корвейским и Лиутпрандом Кремонским, образ «смиренного» правителя связан не только с условным и обобщенным «подражанием Христу», но и с конкретными
историческими обстоятельствами. Так, в случае с Генрихом I, в
качестве акта символического самоуничижения представлен его
отказ от помазания. Хотя и Видукинд, и Лиутпранд стремятся
представить смиренный жест Генриха именно как благочестивый
и возвеличивающий его, мотивом «христианского смирения» оба
автора оправдывают неполноценность легитимационного акта, в
результате которого пришел к власти первый король Саксонской
династии. Основания власти Оттона I были иными, чем у его отца:
он являлся не только избранным, но и помазанным властителем,
получившим престол по праву наследника. Описывая прежнюю
ситуацию, когда власть короля основывалась лишь на избрании
его знатью, историографы оправдывали этот «недостаток» мотивом символического самоуничижения государя.
Символический акт в Милане с участием Лотаря II описывается Лиутпрандом одновременно и как процедура легитимации
(Лотарь был провозглашен единоличным властителем), и как акт
покаяния (сын молил о прощении грехов своего отца, свергнутого
короля Гуго). Его воцарение являлось разрешением противоборства прежнего короля Гуго и маркграфа Беренгара, Лотарь стал
компромиссной фигурой: власть формально оставалась у прежней династии, но реально – сосредотачивалась в руках Беренгара.
Таким образом, и в данном случае соединение мотивов возвели-

Мотив смирения государя…

145

чивания и унижения властителя являлось отражением противоречивой ситуации, компромисса, стоявшего за ней (о чем историограф в данном случае рассказывает прямо, с долей насмешки над
незадачливыми итальянскими властителями).
Пример с миланским покаянием Лотаря выразительно показывает, что образ кающегося государя в эту эпоху связывался
с глубокой исторической традицией. В литературном описании
символического акта (а, возможно, и в реальном ритуале) присутствовали отсылки к сюжету о покаянии в 390 г. императора
Феодосия, инициированном Амвросием Медиоланским. На средневековом латинском Западе этот сюжет был впервые использован в связи с описанием покаяния Людовика Благочестивого в
822 г.; позднеантичный образ был передан через каролингскую
традицию и воспринят более поздними авторами87.
Используя амбивалентность христианского символизма, историографы, в зависимости от своих задач, могли как подчеркивать
мотив унижения властителя (подобно Лиутпранду, рассказывающему об итальянских королях), так и представлять смирение в
качестве добродетели христианского государя (как Видукинд и
Лиутпранд в повествовании об отказе Генриха I от помазания).
Тем не менее образы «униженных властителей», безусловно,
описывались не только исходя из политических реалий и политической целесообразности. Авторы обращались к этим образам
и в дидактических целях, стремясь привести примеры благочестивых христианских государей или, напротив, «анти-примеры»
государей нечестивых. И в этом отношении образы правителей
недавнего прошлого или современных автору рассматривались в
одном ряду с образами универсальными – библейскими или заимствованными из до-оттоновской историографической традиции
(каролингской или позднеантичной).
Индивидуальные стратегии разных авторов, как и их политические задачи, подчас существенно отличались, некой единой
модели репрезентации власти в оттоновской историографии не
сформировалось. Скорее, можно говорить о борьбе различных
моделей, «споривших» между собой. Вопрос о том, как эти «символические концепции», литературные образы символических
87

Анализ примера из данного периода позволяет дополнить линию преемственности «от Милана – к Каноссе», тщательно восстановленную Р. Шифером,
однако в ней не был представлен промежуток между эпохой Каролингов и
периодом борьбы за инвеституру (Schieffer R. Von Mailand nach Canossa…
S. 359–360).

146

А.С. Ануфриева

актов, вырабатывавшиеся каждым автором в зависимости от его
целей и предпочтений, соотносились с «реальной» символической практикой, остается одним из интереснейших возможных направлений дальнейших исследований.
БИБЛИОГРАФИЯ
ИСТОЧНИКИ
Adalberti Continuatio Reginonis // Reginonis abbatis Prumiensis
Chronicon cum Continuatione Treverensi / Hrsg. von F. Kurze. (MGH
SSrGus; [Bd. 50]). Hannover, 1890. P. 154–179.
Arnulf von Mailand. Liber gestorum recentium / Hrsg. von. C. Zey.
(MGH SSrGus; [Bd. 67]). Hannover, 1994.
Gerhardi Vita S. Oudalrici episcope Augustani // Annales, chronica et
historiae aevi Carolini et Saxonici / Hrsg. von G. Waitz. (MGH SS; Bd. 4).
Hannover, 1841. P. 377–428.
Hrotsvithae Gesta Ottonis // Hrotsvithae Opera omnia / Hrsg. von
W. Berschin. München; Leipzig, 2001. P. 276–305.
Hrotsvithae Pafnutius // Hrotsvithae Opera omnia / Hrsg. von
W. Berschin. München; Leipzig, 2001. P. 218–244.
Liutprandi Cremonensis Historia Ottonis // Liutprandi Cremonensis
Opera omnia / A cura di P. Chiesa. (CCCM, Vol. 156). Turnhout, 1998.
P. 167–183.
Liutprandi Cremonensis Antapodosis // Liutprandi Cremonensis Opera
omnia / A cura di P. Chiesa. (CCCM, Vol. 156). Turnhout, 1998. P. 3–150.
Ruotgeri Vita Brunonis archiepiscopi Coloniensis / Hrsg. von I. Ott.
(MGH SSrGNS; [Bd. 9]). Köln, 1958.
Thietmari Merseburgensis episcopi Chronicon / Hrsg. von R. Holtzmann
(MGH SSrGNS; [Bd. 9]). Berlin, 1935.
Vita Mathildis reginae antiquior // Vita Mathildis reginae antiquior. Vita
Mathildis reginae posterior / Hrsg. von B. Schütte. (MGH SSrGus; [Bd. 66]).
Hannover, 1994. P. 107–142.
Widukindi monachi Corbeiencis Rerum Gestarum Saxonicarum libri tres /
Hrsg. von P. Hirsch, H.E. Lohmann. (MGH SSrGus; [Bd. 60]). Hannover,
1935.
ЛИТЕРАТУРА
Ануфриева А.С. Средневековый историограф как «создатель» политического ритуала: описание сцены завещания королевских инсигний в
«Антаподосисе» Лиутпранда Кремонского // Проблемы истории и культуры средневекового общества. Тез. докл. XXXII Всероссийской конф.

Мотив смирения государя…

147

студентов, аспирантов и молодых ученых «Курбатовские чтения». СПб.,
2013. С. 5–8.
Ануфриева А.С. Образ гневающегося государя в контексте ритуала deditio: Оттон I в «Антаподосисе» Лиутпранда Кремонского // Вест.
МГУ. Сер. 8. История. М., 2015. № 3. С. 3–19.
Бойцов М.А. Раскаяние государя: император и епископ // Власть,
общество, индивид в средневековой Европе / под ред. Н.А. Хачатурян.
М.: Наука, 2008. С. 211–241.
Бойцов М.А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009.
Бойцов М.А. Покаяние императора: Феодосий I и Амвросий Медиоланский // ВДИ. 2009. № 2. С. 21–48.
Геннеп А. ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов / пер. с фр. Ю.В. Ивановой, Л.В. Покровской. М., 1999.
Канторович Э.Х. Два тела короля. Исследование по средневековой
политической теологии / пер. с англ. М.А. Бойцова, А.Ю. Серегиной.
М., 2014.
Неусыхин А.И. Очерки истории Германии в средние века (до
XV в.) // Неусыхин А.И. Проблемы европейского феодализма. М., 1974.
С. 212–374.
Титова А.O. Идеи typus Christi и imitatio Christi как ядро оттоновско-раннесалиевской концепции королевской власти // Изв. Российского
гос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. СПб., 2009. № 96. С. 294–301.
Успенский Б.А. Царь и император. Помазание на царство и семантика монарших титулов. М., 2000.
Фазоли Дж. Короли Италии (888–962) / пер. с ит. А.В. Лентовской.
СПб., 2007.
Althoff G. Probleme um die dos der Königinnen im 10. und 11.
Jahrhundert // Veuves et veuvage dans le haut Moyen Âge / Sous la dir. de
M. Parisse. Paris, 1993. P. 123–133.
Althoff G. Verformungen durch mündliche Tradition // Iconologia
sacra. Festschrift für Karl Hauck zum 75. Geburtstag / Hrsg. von H. Keller,
N. Staubach. Berlin, 1994. S. 438–450.
Althoff G. Der König weint. Rituelle Tränen in öffentlicher
Kommunikation // «Aufführung» und «Schrift» in Mittelalter und Früher
Neuzeit / Hrsg. von J.-D. Müller. Stuttgart; Weimar, 1996. S. 239–252.
Althoff G. Die Macht der Rituale. Symbolik und Herrschaft im Mittelalter.
Darmstadt, 2003.
Althoff G. Tränen und Freude. Was interessiert Mittelalter-Historiker an
Emotionen? // FMASt. 2006. Bd. 40. S. 1–11.
Althoff G. Humiliatio–exaltatio. Theorie und Praxis eines herrscherlichen
Handlungsmusters // Text und Kontext. Fallstudien und theoretische
Begründungen. München, 2007. S. 39–52.
Angenendt A. Rex et Sacerdos. Zur Genese der Königssalbung //
Tradition als historische Kraft. Interdisziplinäre Forschungen zur Geschichte

148

А.С. Ануфриева

des früheren Mittelalters / Hrsg. von N. Kamp, J. Wollasch. Berlin; New
York, 1982. S. 100–118.
Bognetti G.P. Milano dopo la conquista franca // Storia di Milano.
Milano, 1954. Vol. 2. P. 455–459.
Bornscheuer L. Miseriae regum. Untersuchungen zum Krisen- und
Todesgedanken in den herrschaftstheologischen Vorstellungen der ottonischsalischen Zeit. Berlin, 1968.
Buc P. The Dangers of Ritual. Between Early Medieval Texts and Social
Scientific Theory. Princeton; Oxford, 2001.
Buc P. Noch einmal 918–919: Of the ritualized demise of kings and of
political rituals in general // Zeichen, Rituale, Werte / Hrsg. von G. Althoff.
Münster, 2004. P. 151–178.
Cantarella G.M. Le sacre unzioni regie // Olio e vino nell’alto medioevo:
LIV Settimana di studio del Centro Italiano di Studi sull’Alto Medioevo.
Spoleto, 2007. Vol. 2. P. 1291–1329.
Chiesa P. Cosi si costruisse un mostro. Giovanni XII nella cosiddetta
Historia Ottonis di Liutprando di Cremona // Faventia. 1999. Vol. 21/1.
P. 85–102.
Corbet P. Les saints ottoniens. Sainteté dynastique, sainteté royale et
sainteté féminine autour de l’an Mil. Sigmaringen, 1986.
De Jong M. Power and Humility in Carolingian Society: the Public
Penance of Louis the Pious // EME. 1992. Vol. 1. P. 29–52.
Dinzelbacher P. Warum weint der König? Eine Kritik des mediävistischen
Panritualismus. Badenweiler, 2009.
Frank H. Ambrosius und die Büßeraussöhnung in Mailand: Ein Beitrag
zur Geschichte der mailändischen Gründonnerstagsliturgie // Heilige
Überlieferung. Ausschnitte aus der Geschichte des Mönchtums und des
heiliges Kultes (Festschrift für I. Herwegen). Münster, 1938. S. 168–173.
Fried J. Die Königserhebung Heinrichs I. Erinnerung, Mündlichkeit und
Traditionsbildung im 10. Jahrhundert // Mittelalterforschung nach der Wende
1989 / Hrsg. von M. Borgolte. München, 1995. S. 267–318.
Fried J. Die Kunst der Aktualisierung in der oralen Gesellschaft. Die
Königserhebung Heinrichs I. als Exempel // GWU. Stuttgart, 1993. Bd. 44.
S. 493–503.
Giese W. Ensis sine capulo. Der ungesalbte König Heinrich I. und die
an ihm geübte Kritik // Festschrift für E. Hlawitschka zum 65. Geburtstag /
Hrsg. von K. R. Schnith, R. Pauler. Kallmünz, 1993. S. 151–164.
Goetz H.-W. Europa im frühen Mittelalter. 500–1050. Handbuch der
Geschichte Europas. Stuttgart, 2003. Bd. 2.
Grabowski A.T. «Duel» between Henry I and Arnulf of Bavaria according
to Liudprand of Cremona // Konfliktbewältigung und Friedensstiftung im
Mittelalter / Hrsg. von R. Czaja, E. Mühle, A. Radziminski. Toruń, 2012.
S. 387–400.
Hamilton S. A New Model for Royal Penance? Helgaud of Fleury’s Life
of Robert the Pious // EME. 1997. Vol. 6. P. 189–200.

Мотив смирения государя…

149

Hauck K. Erzbischof Adalbert von Magdeburg als Geschichtsschreiber //
Festschrift für W. Schlesinger / Hrsg. von H. Beumann. Köln, 1974. Bd. 2.
S. 285–289.
Isabella G. Modelli di regalità nell’età di Ottone I. (Tesi di dottorato in
Storia Medievale). Bologna, 2007.
Isabella G. Matilde, Edgith e Adelaide: scontri generazionali e dotari
delle regine in Germania // Reti Medievali. 2012. Vol. 13 (2). P. 1–43.
Karpf E. Herrscherlegitimation und Reichsbegriff in der ottonischen
Geschichtsschreibung des 10. Jahrhunderts. (Historische Forschungen;
Bd. 10). Stuttgart, 1985.
Keller H. Widukinds Bericht über die Aachener Wahl und Krönung
Ottos I. // FMASt. 1995. Bd. 29. S. 390–453.
Körntgen L. Königherrschaft und Gottes Gnade. Zu Kontext und Funktion
sakraler Vorstellungen in Historiographie und Bildzeugnissen der ottonischfrühsalischen Zeit. Berlin, 2001.
Koziol G. Begging Pardon and Favor. Ritual and political order in early
Medieval France. Ithaca; London, 1992.
Laudage J. Hausrecht und Thronfolge. Überlegungen zur Königserhebung
Ottos des Großen und zu den Aufständen Thankmars, Heinrichs und
Liudolfs // HJb. 1992. Bd. 112. S. 23–71.
Le Jan R. Douaires et pouvoirs des reines en Francie et en Germanie
(VIe–Xe siècle) // Dots et douaires dans le haut Moyen Âge / Sous la dir. de
F. Bougard, L. Feller e R. Le Jan. Rome, 2002. P. 457–497.
Leyser K.J. Henry I and the Beginnings of the Saxon Empire // EHR.
1968. Vol. 83, № 326. P. 1–32.
Lintzel M. Designation, Königsheil, Wahl und «Kur» Heinrichs I. //
Lintzel M. Ausgewählte Schriften. Berlin, 1961. Bd. 2. S. 240–260.
Noble T. F. X. Louis the Pious and his piety re-reconsidered // Revue
belge de philologie et d‘histoire. 1980. Vol. 58, № 2. P. 297–316.
Ong W. J. Orality and Literacy. The Technologizing of the Word. London,
1982.
Previté-Orton W. L’Italia nel X secolo // Storia del Mondo Medievale.
Milano, 1999. Vol. 2. P. 662–701.
Schaller H.M. Der heilige Tag als Termin mittelalterlicher Staatsakte //
Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1974. Bd. 30. S. 1–24.
Schieffer R. Von Mailand nach Canossa. Ein Beitrag zur Geschichte
der christlichen Herrscherbuße von Theodosius d. Gr. bis zu Heinrich IV //
Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1972. Bd. 28.
S. 333–370.
Schlesinger W. Die Königserhebung Heinrichs I. zu Fritzlar im Jahre
919 // Fritzlar im Mittelalter. Festschrift zur 1250-Jahrfeier. Fritzlar, 1974.
S. 121–144.
Schmid K. Neue Quellen zum Verständnis des Adels im 10. Jahrhundert //
Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. 1960. Bd. 108. S. 185–202.

150

А.С. Ануфриева

Schmid K. Die Thronfolge Ottos des Großen // ZRG GA. 1964. Bd. 81.
S. 80–163.
Schramm P.E. Kaiser, Könige und Päpste. Gesammelte Aufsätze zur
Geschichte des Mittelalters. Stuttgart, 1969. Bd. 3: Vom 10. bis zum 13.
Jahrhundert.
Schreyer B. Zum Begriff der Designation bei Widukind // ZRG GA.
1950. Bd. 67. S. 407–417.
Schulmeyer-Ahl K. Der Anfang vom Ende der Ottonen.
Konstitutionsbedingungen historiographischer Nachrichten in der Chronik
Thietmars von Merseburg. Berlin; New York, 2009.
Schütte B. Untersuchungen zu den Lebensbeschreibungen der Königin
Mathilde (MGH Studien und Texte; Bd. 9). Hannover, 1994.
Vaerst K. Laus inimicorum oder Wie sag’ ich’s dem König? Erzählstrukturen der ottonischen Historiographie und ihr Kommunikationspotential.
Münster, 2010.
Wolf G. «Designation» und «designare» bei Widukind von Corvey //
ZRG GA. 1956. Bd. 73. S. 372–375.
Wolf G. Über Wort und Rechtsbedeutung von «designare» im 9. und 10.
Jahrhundert // ZRG GA. Bd. 75. 1958. S. 367–372.
Wolf G. Das sogenannte «Gegenkönigtum» Arnulfs von Bayern 919 //
MIÖG. 1983. Bd. 91. S. 375–400.
Zey С. Una nuova edizione del «Liber gestorum recentium» di Arnolfo
di Milano: un progresso? // Le cronache medievali di Milano. Milano, 2001.
P. 12–27.
Zimmermann H. Papstabsetzungen des Mittelalters. Graz; Wien; Köln,
1968.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
ВДИ – Вестник Древней истории
Ant. – Liutprandi Cremonensis Antapodosis // Liutprandi Cremonensis
Opera Omnia / a cura di P. Chiesa. (CCCM, Vol. 156). Turnhout, 1998.
P. 3–150
BBKL – Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon
DBI – Dizionario Biografico degli Italiani
EHR – English Historical Review
EME – Early Medieval Europe
FMASt – Frühmittelalterliche Studien
GWU – Geschichte in Wissenschaft und Unterricht
HJb – Historisches Jahrbuch
LexMA – Lexikon des Mittelalters
MGH – Monumenta Germaniae Historica
SS – Scriptores (in Folio)
SSrGNS – Scriptores rerum Germanicarum. Nova Series

Мотив смирения государя…

151

SSrGus – Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum separatim
editi
MIÖG – Mitteilungen des Institute fur Österreichische
Geschichtsforschung
RGA – Reallexikon der Germanischen Altertumskunde
VL – Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon
Wid. – Widukindi monachi Corbeiencis Rerum Gestarum Saxonicarum
libri tres / Hrsg. von P. Hirsch, H.E. Lohmann. (MGH SSrGus; [Bd. 60]).
Hannover, 1935
ZRG GA – Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte.
Germanistische Abteilung

УДК 94(4+7+569.4)“10”

В.В. Сидорова
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ИЗВЕСТИЙ О РАЗРУШЕНИИ
ХРАМА ГРОБА ГОСПОДНЯ В 1009 г.
И ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ НА ЗАПАДЕ
Статья посвящена восприятию разрушения Храма Гроба Господня в 1009 г. на
Западе, преимущественно в хрониках Адемара Шабаннского и Рауля Глабера.
Разбираются вопросы о причинах умолчания этого события в большинстве латинских текстов XI в., об источниках информации французских хронистов и
достоверности их интерпретации. Сведения латинских авторов сравниваются с
данными греческих и арабских источников.
Ключевые слова: Храм Гроба Господня, разрушение Храма в 1009 г., ал-Хаким, Фатимиды, исмаилизм, паломничества в Иерусалим, Адемар Шабаннский,
Рауль Глабер, Симеон Трирский, антииудейская полемика на Западе.

Разрушение Храма Гроба Господня в 1009 г. по приказу фатимидского халифа ал-Хакима (995–1021) часто упоминается в литературе по истории XI в., особенно посвященной отношениям
между христианским Западом и мусульманским Востоком. Одни
исследователи полагают, что оно сыграло важную роль в формировании идеи Крестового похода1, другие считают, что к концу
XI в. о нем полностью забыли на Западе2. При этом, из всех латинских источников XI в. это событие подробно освещается только в двух французских сочинениях: в «Хронике» Адемара Шабаннского (988–1034, Аквитания) и в «Историях» Рауля Глабера
(985–1048, Бургундия). Оба хрониста обвиняют в случившемся
евреев из Европы и помещают свой рассказ в контекст антииудейских выступлений, прокатившихся по Франции и Германии в
1007–1012 гг.
Canard M. La destruction de l’Eglise de la Résurrection par le Caliphe Ḥākim et
l’histoire de la descente du feu sacré // Byzantion. 1965. Vol. 25. P. 16–43; Gil M.
A History of Palestine, 634–1099. Cambridge, 1997; Brett M. The Rise of Fatimids. Leiden; Boston; Köln, 2001. P. 1; Flori J. La Guerre Sainte. La formation de
l’idée de Croisade dans l’Occident chrétien. Paris, 2001. P. 302–304; Guichard P.,
Sénac Ph. Les relations des pays d’islam avec le monde latin (Xe–XIIIe). Paris,
2001. P. 63.
2
France J. The Destruction of Jerusalem and the First Crusade // Journal of Ecclesiastical History. 1996. No 47. P. 1–17; Morris C. The Sepulchre of Christ in the
Medieval West. Oxford, 2005. P. 134–139.
1

Распространение известий о разрушении Храма…

153

Данная статья является попыткой разобраться, как информация о разрушении Храма попала к Адемару и Раулю, насколько
адекватно они ее интерпретировали и почему почти все другие
авторы XI–XII вв. обходят эту тему молчанием.

Религиозная политика ал-Хакима
Это событие является одним из наиболее необъяснимых эпизодов противоречивого правления ал-Хакима3, которое характеризовалось волнами репрессивных мер в отношении как христиан и иудеев, так и суннитов. При его отце, халифе ал-‘Азизе
(975–996), христиане и иудеи пользовались благоволением: они
занимали ключевые должности в администрации и обладали
большим влиянием в торговых и финансовых делах фатимидского Египта. Насколько привилегированное положение занимали
христиане, видно из стихов одного поэта той эпохи, который советует мусульманам принимать крещение4.
Раздражение суннитов росло не только против засилья христиан и иудеев в государственном аппарате, из-за которых они
оказались лишены многих карьерных возможностей, но и против
стремления Фатимидов насадить ислам исмаилитского толка.
Кроме того, как показал Р. Баллиет, используя данные антропонимики, на рубеже X и XI вв. мусульмане впервые составили большинство населения Египта5.
О правлении ал-Хакима см.: Bouthoul B. Le calife Hakim, Dieu de l’an mille. Paris,
1958; Assaad S.A. The Reign of al-Hakim bi Amr Allah: A Political Study. Beirut, 1974;
Ess J. van. Chiliastische Erwartungen und die Versuchung der Göttlichkeit: Der Khalif
al-Hākim (386–411). Heidelberg, 1977; Canard M. Al-Ḥākim Bi-Amr Allāh // Encyclopaedia of Islam. 2nd ed. / Ed. by P. Bearman, Th. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Heinrichs. Leiden; London, 1986. Vol. 3. P. 76–82; Walker P. Caliph of Cairo:
Al-Hakim bi-Amr Allah, 996–1021. Cairo, 2009. На русском языке: Семенова Л.А.
Из истории Фатимидского Египта. М., 1974; Рощин М.А. Халиф ал-Хаким и установление теократии в фатимидском Египте // Народы Азии и Африки. 1978. № 5.
С. 132–140; Рощин М.А. «Люди Писания» в государственной структуре фатимидского Египта (время правления халифа ал-Хакима) // Государственная власть и
общественно-политические структуры в арабских странах (история и современность). М., 1984. С. 12–18.
4
Сообщение Ибн-ал-Асира. См.: Медников Н.А. Палестина от завоевания ее
арабами до крестовых походов по арабским источникам // Православный палестинский сборник. СПб., 1897. Т. 17. Вып. 2, ч. II. С. 511.
5
Bulliet R.W. Conversion to Islam in the Medieval Period. An Essay in Quantitative
History. Cambridge, 1979. P. 102.
3

154

В.В. Сидорова

Ал-Хакиму, который на момент смерти ал-‘Азиза был еще ребенком, предстояло править в атмосфере растущей социальной
напряженности. Вспыльчивый и неуравновешенный нрав, жестокость и непредсказуемый стиль правления снискали ему репутацию безумца6. В то же время, многие рассказы о нем сохранили
образ справедливого, праведного правителя. Эти полярные точки
зрения обусловлены не в последнюю очередь состоянием источников. Фатимиды принадлежали к секте исмаилитов, последователи которой подверглись гонениям после 1171 г., когда власть в
Египте захватили Айyбиды, исповедовавшие ислам суннитского
толка и крайне враждебно настроенные к предыдущей династии.
Большая часть источников, созданных в фатимидское время либо
не сохранилась вовсе, либо дошла до наших дней в цитатах и конспектах более поздних суннитских авторов. Многие из них были
родом из аббасидского Ирака, где традиционно велась пропаганда против конкурирующей династии. Слухи и ложные сведения
под пером хронистов со временем превращались в исторические
факты. Практически все поздние египетские тексты, которые нам
доступны, имеют идеологическую окраску, а образ ал-Хакима
предстает в черном цвете7. На противоположном краю спектра
мы находим апологетические рассказы и легенды друзов, которые
почитают его в качестве махди8.
Ал-Хаким, возможно, считал, что применение репрессивных
мер то к одним, то к другим группам подданных позволит ему
играть на противоречиях между ними и обеспечит баланс власти. Сначала он продолжил политику исмаилизации, и христиане не подвергались гонениям, тем более, считается, что его мать
была мелькитской христианкой, а его дяди, Орест и Арсений, при
протекции халифа, получили сан патриархов соответственно Иерусалимского и Александрийского. Однако попытки искоренить
суннизм, в частности, почитание первых трех халифов, которых
шииты считают узурпаторами власти Пророка, не увенчались успехом. И хотя ал-Хаким до конца своего правления периодически
Иоанн Скилица именует его безумным (Ἀζίζιος μανέντος), хотя ошибочно
называет его именем отца (Ioannis Scylitzae Synopsis historiarum. Rom. 3. 14;
Bas. 2; Const. 8. 33). Гильом Тирский передает его имя как Hequen calipha и
тоже говорит о его безумии (insaniam ejus) (Willemi Tyrensis Chronicon. I. 4).
У Адемара и Рауля мотив безумия отсутствует.
7
Семенова Л.А. Из истории Фатимидского Египта… С. 5; Bianquis Th. Al-H’ākim
bi Amr Allāh ou la folie de l’unité chez un souverain Fāt’imide // Les Africains.
1978. Vol. 11. P. 108.
8
Bianquis Th. Al-H’ākim bi Amr Allāh… P. 110.
6

Распространение известий о разрушении Храма…

155

издавал указы, задевавшие суннитов (например, запрет отправляться в хадж), неудачи в пропаганде исмаилизма9 и стремление
ускорить исламизацию общества10 спровоцировали волну преследований христиан и, чуть позже, иудеев, которая прокатилась
с 1008 по 1020 г.; ее наивысшая фаза пришлась на 1012 г.
Вероятно, ал-Хаким рассчитывал, что притеснения (предписание христианам и евреям носить отличительные знаки; запрет
на проведение религиозных праздников; конфискация имущества), а потом и открытое принуждение заставят христиан и иудеев принимать ислам исмаилитского толка, что было попыткой,
с одной стороны, расширить социальную базу исмаилизма, а с
другой – продемонстрировать благоволение к суннитам, которые
все более агрессивно вымещали недовольство своим незавидным
положением на занимавших более высокие позиции зиммиях
(евреях и христианах). Репрессиям такого рода подвергались в
первую очередь христиане, занятые на государственной службе:
их арестовывали, многие не выдерживали пыток и меняли вероисповедание, но потом отпускали всех и даже восстанавливали
в должностях, в том числе тех, кто сохранил верность христианству11.
Примерно с 399 г. Хиджры (1008–1009 гг. от Р.Х.) проводились массовые разрушения церквей, которые могли объясняться
различными мотивами: желанием устрашить христиан и принудить их сменить веру, пополнить казну путем конфискации их
имущества, а также необходимостью изъятия земли под постройку мечетей, которых требовало растущее мусульманское население. В последнем случае христианам в качестве компенсации
предоставлялась другая земля12. Кроме того, разрушаемые церкви
отдавались на разграбление черни для ее задабривания. Синагоги
стали разрушаться с 1012 г.13
Разрушение Храма Гроба Господня в Иерусалиме было одним
из эпизодов в серии уничтожений церквей в 1009–1011 гг. по всей
державе Фатимидов. В то же время, это событие несколько выбивается из общего контекста. В Палестине мусульмане составляли
См.: Семенова Л.А. Из истории Фатимидского Египта… С. 128.
Рощин М.А. «Люди Писания»… С. 14.
11
Яхъя Антиохийский. Летопись // Медников Н.А. Палестина от завоевания…
С. 363, 366. (Далее – Яхъя).
12
Walker P. Caliph of Cairo… P. 210.
13
Mann J. The Jews in Egypt and in Palestine under the Fatimid Caliphs. Oxford,
1920. P. 34.
9
10

156

В.В. Сидорова

меньшинство14, а власть Фатимидов в этом регионе была довольно шаткой. Данное решение, вероятно, было обусловлено следующими мотивами. Во-первых, оно имело идеологическое значение.
Ал-Хаким рассчитывал доказать мусульманам свою правоверность и устрашить христиан, нанеся ущерб важнейшему центру
паломничества. Эта точка зрения нашла отражение у Гильома
Тирского15. Во-вторых, основной целью могло быть ограбление
церкви, великолепие которой вызывало зависть, а разрушению
она подверглась из-за желания отыскать скрытые сокровища16.
Третий возможный мотив был подробно изучен М. Канаром: желание халифа разгадать чудо снисхождения Благодатного огня на
Пасху17.
Очевидно, Храм не был полностью разрушен людьми ал-Хакима. Его первое восстановление было предпринято уже в 1012 г.
династией Джаррахидов, завоевавшей власть в Палестине. Известно, что в 1016 г. Храм снова сильно пострадал, на этот раз во время
землетрясения. В любом случае, богослужения продолжались.

Восточные источники о разрушении Храма
Очевидцы не оставили прямых письменных свидетельств о
разрушении Храма. Единственным источником, вероятно, зависящим от показаний человека, находившегося в момент разрушения Храма недалеко от Иерусалима, является «Житие Лазаря
Галесиота», написанное вскоре после его смерти в 1053 г. его
учеником Григорием Керуларием. Лазарь примерно с 991/993 до
1009 г. жил в Святой земле, сначала в лавре Саввы Освященного
(Мар Саба) в Иудейской пустыне, также впоследствии разрушенной ал-Хакимом, потом в лавре Св. Евфимия близ Иерусалима.
Сам он рассказывал, что присутствовал при разрушении Храма,
с чем и было связано его бегство из Палестины. Один из его
спутников даже принял ислам. Однако, согласно другой гипотезе,
выдвинутой на основании ряда нестыковок в его биографии, он
мог покинуть Иерусалим еще в 1005 г., а потом выдавать себя за
очевидца18.
Gil M. A History of Palestine… P. 171.
Willemus Tyrensis Chronicon, I. 4–6.
16
The Life of Lazaros of Mt. Galesion, an Eleventh Century Pillar Saint / Ed. and
transl. R.P. Greenfield. Washington, 2000. P. 101–104.
17
Canard M. La destruction de l’Eglise... P. 16–43.
18
The Life of Lazaros… P. 9–11, 101–104.
14
15

Распространение известий о разрушении Храма…

157

Подробный и хронологически самый ранний рассказ о разрушении Храма содержится в «Летописи» мелькитского историка
и врача Яхъи Антиохийского (около 980 – после 1034), которая
является одним из важнейших источников по истории Фатимидов и Византии 976–1034 гг.19 Яхъя родился и провел молодость
в Египте, но в 1014/1015 г. переселился в Антиохию, очевидно,
после того, как ал-Хаким дал разрешение христианам и иудеям,
подвергавшимся гонениям, эмигрировать в Византию. Его сочинение написано на арабском языке. Он основывался на сообщениях современников, сам был очевидцем многих событий, а
также использовал арабские, греческие и сирийские тексты, хотя
точных ссылок у него нет20.
От самого раннего мусульманского источника по истории
правления ал-Хакима, сочинения ал-Мусаббихи (977–1029), сохранилась лишь последняя глава, охватывающая период 1023–
1025 гг., уже после загадочной гибели ал-Хакима; ее единственная
рукопись хранится в Эскориале21. Некоторые фрагменты дошли
до нас в изложении ученого юриста ибн-Халликана (1211–1282)
и египетского историка ал-Макризи (1364–1442), который добросовестно собрал информацию из многочисленных источников
по истории Фатимидов, ныне по большей части утраченных22.
К сожалению, неизвестно, как Мусаббихи, сделавший карьеру при
Фатимидах, освещал события 1009 г., но он отзывался об ал-Хакиме с большим почтением, несмотря на то что сам был суннитом.
Сообщение о разрушении Храма имеется также в продолжении «Истории Александрийских патриархов», охватывающем пе Первым исследователем Яхъи был барон В.Р. Розен, который опубликовал
частичный перевод его сочинения на русский язык еще до издания арабских
рукописей: Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского. СПб., 1883. Значительная часть «Летописи» была
переведена Н.А. Медниковым в упомянутом выше труде «Палестина от завоевания…». Полное издание: Yahya b. Sa’id al-Antaki. Tarikh / Ed. par I. Kratchkovsky, trad. fr. par A. Vasiliev // Patrologia Orientalia. 1924. Vol. 18. P. 699–833.
1932. Vol. 23. P. 347–520. Part 3 / Ed. par I. Kratchkowsky, trad. fr. par F. Micheau,
G. Troupeau // Patrologia Orientalia. 1997. Vol. 47. P. 373–559.
20
Micheau F. Al-Antāqī, Yaḥyā b. Sa‘īd // Encyclopaedia of Islam. 3d ed. / Ed. by
G. Krämer, D. Matringe, J. Nawas, E. Rowson. Brill Online, 2013. [Электронный
ресурс] URL: http://referenceworks.brillonline.com/entries/encyclopaedia-of-islam-3/al-antaqi-yahya-b-said-COM_22999 (дата обращения: 14.02.2016).
21
Bianquis Th. Al-Mussabihī // Encyclopaedia of Islam. 2nd ed. Vol. 7. P. 650–652;
Walker P. Caliph of Cairo… P. 46–47.
22
Walker P. Exploring an Islamic Empire: Fatimid History and its Sources. London,
2002. P. 168–169.
19

158

В.В. Сидорова

риод с 886 по 1046 г. и написанном на коптском языке Михаилом,
епископом Тинисса. В этом тексте есть нарушения хронологии, и
факты перемешаны с легендами23. О событиях 1009 г. в Иерусалиме говорится и в «Книге странствий» (Сафар-наме) персидского
поэта и философа Насира Хосрова (1004–1088)24, который между
1046 и 1052 гг. много времени провел в Египте, где был обращен
в исмаилизм и стал проповедником (dā῾ī).
Из всех греческих текстов XI–XII вв. о разрушении Храма имеются лишь краткие упоминания в «Обозрении истории»
Иоанна Скилицы (конец XI – начало XII в.)25 и в сочинении его
компилятора Георгия Кедрина (конец XI – начало XII в.)26. Примечательно, что, как и в «Житии Лазаря», у этих двух авторов
ал-Хаким ошибочно назван именем своего отца, благосклонного
к христианам халифа ал-‘Азиза (Ἀζίζιος). Вероятно, их познания
о реальной ситуации в Египте были смутными.
Из латинских авторов, писавших в Святой Земле и опиравшихся на местную традицию, только Гильом Тирский (1130–1186)
оставил подробное описание событий 1009 г. Он утверждал, что
Храм был разрушен до основания27.

Латинские источники о разрушении Храма
и причины умолчания о событии
Как уже говорилось, на латинском Западе о разрушении Храма Гроба Господня и гонениях на христиан при ал-Хакиме сообщают только Адемар Шабаннский и Рауль Глабер, хотя интерес
к паломничествам в Иерусалим в столетие, предшествовавшее
History of the patriarchs of the Egyptian Church / Ed., transl., annotated by
A. Khater, A.S. Atiya, O.H.E. Burmester. Cairo, 1948. Vol. II (6). См. также: Bianquis Th. Al-H’ākim bi Amr Allāh... P. 109; Brett M. Al-Karāza al-Marqusīya. The
Coptic Church in the Fatimid Empire // Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid
and Mamluk Eras. Leuven, 2005. Vol. 4. P. 33–61.
24
Насир Хосров. Сафар-наме. Книга путешествия. М.; Л., 1933; Nāşir-i Khusraw.
Book of Travels = Safarnāma / Ed. and tr. by W.M. Thackston Jr. Costa Mese (Calif.), 2001.
25
Ioannis Scylitzae Synopsis historiarum / Ed. J. Thurn. Berlin; New York, 1973. Перевод на английский: John Skylitzes. A Synopsis of Byzantine History, 811–1057 /
Transl. by J. Wortley. Cambridge, 2010.
26
Georgius Cedrenus. Сompendium historiarum / Ed. I. Bekker. Bonn, 1838. 2 vol.
27
Willemi Tyrensis Archiepiscopi Chronicon / Ed. R.B.C. Huygens. 2 vols. Turnhout,
1986. P. 109–110. См.: Jotischky A. The Christians of Jerusalem, the Holy Sepulchre and the Origins of the First Crusade // Crusades. 2008. Vol. 7. P. 46–49.
23

Распространение известий о разрушении Храма…

159

Крестовым походам, выражен достаточно ярко28. Их сведения не
идентичны, но в целом, очень близки, весьма подробны и имеют
схожую интонацию. Однако ничто не указывает на то, что один
мог воспользоваться трудом другого. Более вероятно, что в рассказе об относительно недавних событиях оба историка опирались на сведения, полученные от одного круга очевидцев.
Они были современниками, но их жизненные пути не пересекались. Адемар почти всю жизнь провел в Аквитании между
Лиможем и Ангулемом. Смерть настигла его в 1034 г. во время
паломничества в Иерусалим; отправляясь в Святую Землю, Адемар собрал все свои сочинения в досье, куда, помимо хроники,
вошли стихи, басни, более 200 проповедей, музыкальные ноты
и рисунки29. Рауль приступил к работе над «Историями»30 около
1027 г. и трудился над ними с перерывами до 1047 г. Жизнь Рауля
прошла в разъездах между бургундскими монастырями, в первую
очередь Сен-Жермен-д’Осер, Сен-Бенинь-де-Дижон, Сен-Лежеде-Шампо, Нотр-Дам-дю-Мутье, Без и Клюни. Ему также удалось побывать в Северной Италии в качестве секретаря Гильома
из Вольпиано (он написал его житие), а умер он в Клюни между
1048 и 1050 гг.
В первой половине XI в. Адемар и Рауль были единственными
авторами Франции и в числе очень немногих в Европе в целом,
которые проявляли интерес к событиям во всей ойкумене и стремились написать действительно всемирную историю. Другие авторы либо не ставили такой цели, либо им не удавалось ее достичь.
Странно ожидать от человека, пишущего историю династии или
монастыря, что он будет уделять внимание событиям в далекой
Палестине. С другой стороны, столь яркое и громкое событие не
могло не вызвать бурю негодования, его отзвуки должны были бы
как-то отразиться в большем числе источников. Почему же этого
не произошло?
Во-первых, можно предположить, что из-за ограниченности
кругозора большинство авторов не считали нужным включать в
свои сочинения, преследовавшие конкретные локальные цели,
сведения о далекой, неведомой Палестине, даже если что-то слышали о тамошних событиях.
France J. The Destruction of Jerusalem... P. 1–17.
Landes R. Relics, Apocalypse and the Deceits of History. Ademar of Chabannes
989–1034. Cambridge; London, 1995. P. 3–14.
30
Rodulfus Glaber. Historiarum libri quinque // Rodulfus Glaber. Opera / Ed. J.
France. Oxford, 1989. (Далее – Rodulfus).

28
29

160

В.В. Сидорова

По мнению Джона Франса, на Западе разрушение Храма быстро выпало из памяти людей, потому что Иерусалим не играл
в их жизни той роли, какую пытаются приписать современные
историки. Это был всего лишь очень почитаемый символ, но
далекий и гораздо менее значимый, чем культы местночтимых
святых, точно так же, как местный сеньор воспринимался как
более реальный господин, чем король31. Потенциальные читатели
и заказчики исторических сочинений, весьма немногочисленных
в первой трети XI в., возможно, испытывали лишь ограниченный
интерес к Святой Земле, несмотря на то что через несколько десятилетий их потомки с готовностью восприняли призыв освобождать Гроб Господень из рук неверных.
Во-вторых, новости распространялись хаотично и неравномерно и могли не попасть в скрипторий к тому или иному хронисту. Так, в хронике Титмара Мерзебургского, хоть и писавшего,
в основном, о Центральной и Восточной Европе, содержится
несколько сведений о далеких от него Южной Италии и Константинополе, а также упоминание о захвате Иерусалима сарацинами, т.е. Фатимидами в 969 г.32, но нет ничего о разрушении 1009 г.
Правда, в тот год он занял епископскую кафедру, и его внимание было сосредоточено на других делах. Иногда новость могла
прийти спустя много лет. В Аугсбургских анналах под 1056 г. помещена запись: «Умирает царь Вавилона. Доступ к Гробу Господню прегражден, и, после того как изгнан патриарх, убиты многие
христиане»33. Вероятно, какой-то паломник, вернувшийся из Святой Земли в эти годы, рассказал историю, которую там услышал,
а хронист записал, как понял.
В-третьих, рукописи «Историй» Рауля Глабера и «Хроники»
Адемара получили небольшое распространение в Средние века34.
Но даже хорошо знакомые с этими источниками более поздние
авторы, не слишком охотно заимствовали рассказ о событиях
1009 г. в свои сочинения. Гуго, аббат Флавиньи (1096–1115), часто почти дословно пересказывающий «Истории» Рауля в своей
«Всемирной хронике», охватывающей период от сотворения
мира до 1112 г., сократил подробный и эмоциональный рассказ о
France J. The Destruction of Jerusalem… P. 14 со ссылкой на: Head T. Hagiography and the Cult of Saints. Cambridge, 1990.
32
Thietmarus Merseburgensis. Chronicon. II. 25 // MGH SS RG. Nova Series. Bd. 9.
33
Annales Augustani // MGH SS. Bd. 3. S. 127: Rex Babyloniae moritur. Sepulchrum
Domini Hierosolymis obstruitur, patriarcha eiecto, multi christiani trucidantur.
34
France J. Introduction // Rodulfus Glaber. Opera… P. XCVII–CVI.
31

Распространение известий о разрушении Храма…

161

разрушении храма до краткого и вполне нейтрального упоминания35. Автор Хроники Сен-Пьер-ле-Виф, созданной в Сансе при
аббате Арно (1096–1124), и вовсе отозвался на это событие одним
бесстрастным предложением36. При этом, в обоих сочинениях событие датировано иначе, чем у Глабера, хотя оба текста восходят
к его труду37. Возможно, рассказ Рауля либо не производил на них
впечатления, либо они считали его недостоверным, поскольку не
верили, что Господь мог допустить подобное с главной святыней
христианского мира.
Наконец, в-четвертых, вероятно, масштабы происшедшего в
1009 г. были на самом деле или казались современникам не столь
значительными. В этом смысле чрезвычайно показательны источники о жизни анжуйского графа Фулька III Нерра (987–1040).
Фульк совершил четыре паломничества в Иерусалим: как считается в современной историографии, в 1002–1003, 1009–1011,
1036 и 1039–1040 гг.38, таким образом, он, вероятно, второй, после Лазаря Галесиота, известный нам очевидец преследования
христиан при аль-Хакиме. Не исключено, что через него или его
окружение какая-то информация могла дойти до Рауля Глабера,
поскольку последний упоминает три его паломничества, хотя не
приводит подробностей39. Основные источники по биографии
Фулька – группа исторических сочинений, созданных в Турени,
главное из которых – «Деяния консулов Анжу», дошло до нас в
четырех редакциях середины XII в. Известно, что его авторы –
Фома из Лоша, Бретон из Амбуаза и Жан из Мармутье – делали
прямые ссылки на «Истории» Глабера40. Однако, несмотря на то
что в этом сочинении приводятся легендарные детали интере Hugo Flaviniacensis. Chronicon. II. 27 // MGH SS. Bd. 8. S. 288–503: Igitur anno
ab. inc. Dom. 1028 templum sepulchri Domini funditus eversum est iussu principis
Babiloniae, faciente Iudeorum nequicia.
36
Chronique de Saint-Pierre-le-Vif de Sens / Ed. et transl. R.-H. Bautier. Paris, 1979.
P. 107: Anno MVIII Hoc anno Sepulcrum Christi destructum est sub Heinrico imperatorem et francorum rege Rotberto.
37
Монастырь Флавиньи был подчинен аббатству Сен-Жермен-д’Осер в начале
XI в. Видимо, в Осере хранился автограф Рауля (BNF. MS 10912), из которого
Гуго делал обширные заимствования. См.: France J. The Destruction of Jerusalem and the First Crusade… P. 3–4.
38
Bachrach B. Fulk Nerra, the Neo-Roman Consul, 987–1040. London, 1993. P. 123;
France J. Les origines de la première Croisade. Un nouvel examen // Autour de la
première Croisade / Ed. M. Balard. Paris, 1996. P. 47–48.
39
Rodulfus. IV. 9. 26.
40
Gesta consulum Andegavorum // Chroniques des comtes d’Anjou et des seigneurs
d’Amboise / Publ. par L. Halphen et R. Poupardin. Paris, 1913. P. 49, 52, 58.
35

162

В.В. Сидорова

сующего нас второго путешествия Фулька, в них нет даже намека
на разрушение Храма Гроба Господня41.
Б. Бахрах доказывает, что Фульк отправился в паломничество
в 1009 г. через Рим, где встретился с папой Сергием IV, потом
в Константинополе был принят императором, а в Антиохии византийцы предоставили ему сопровождение для прохода по «сарацинской земле»42. Вероятно, он прибыл в Иерусалим в начале
1010 г. и провел там несколько месяцев. В 1011 г. на обратном
пути он снова оказался в Риме и мог рассказать папе о своих приключениях и о разрушении Храма.
Косвенным доказательством тому служит энциклика папы
Сергия IV, датируемая 1011 или 1012 г., подлинность которой
вплоть до наших дней подвергается сомнению, несмотря на детальный анализ, проведенный немецким исследователем Г. Шалером в 1991 г.43 Долгое время этот документ, сохранившийся в
единственной копии, было принято считать фальшивкой, составленной в Муассаке в 1096 г. во время визита Урбана II44, который
останавливался там по пути из Клермона в Тулузу. Во время этого
путешествия он также посетил Лимож45, где мог познакомиться с
хроникой Адемара и позаимствовать сюжет о разрушении Храма,
идеально подходящий для пропаганды идеи Священной войны.
Сначала автор энциклики пишет о множестве паломников,
устремившихся в Иерусалим. Потом он сообщает страшную
новость, «пришедшую из восточных областей»: Храм разрушен
«руками язычников». Далее он сокрушается, что нигде не читал,
ни у пророков, ни в псалмах, что Храм будет когда-либо разрушен, наоборот, он должен был устоять до скончания веков. Далее
следует страстный призыв к священной войне: все итальянцы,
римляне, тосканцы и прочие христиане должны отправиться за
Ibid. P. 50–51. Интересно, что из всего Туренского корпуса источников только
в одном сочинении XIV в. появляется искаженная информация о 1009 г.: MIX.
Jerusalem civitas sancta a Turcis capitur. См.: Chronicon Turonense Abbreviatum
(Ab incarnatione Jesu Christi ad annum 1337) // Recueil de Chroniques de Touraine / Publ. par A. Salmon. Tours, 1854. P. 187.
42
Bachrach B. Fulk Nerra… P. 165.
43
Schaller H.M. Zur Kreuzzugsenzyklika Papst Sergius IV // Papsttum, Kirche und
Recht im Mittelalter / Hrsg. von H. Mordek. Tübingen, 1991. S. 135–154. См.:
Flori J. La Guerre sainte... P. 302.
44
Gieysztor A. The Genesis of the Crusades: The Encyclical of Sergius IV // Medievalia et Humanistica. 1949. Vol. 5. P. 2–23. 1950. Vol. 6. P. 3–34.
45
Fliche A. Urbain II et la croisade // Revue d’histoire de l’Église de France. 1927.
Vol. 13. No 60. P. 304.
41

Распространение известий о разрушении Храма…

163

море под предводительством лично папы, сокрушить «агарян»,
убив их всех, и восстановить Храм. Тогда милость Божья будет на
их стороне, как это было «во времена Тита и Веспасиана, которые
отомстили за смерть Сына Божьего, хоть и не приняли крещение,
но благодаря победе, заслужили титул Императора Римлян и искупление (indulgentiam) своих грехов»46. Отсылка к Титу и Веспасиану любопытна тем, что, возможно, намекает на причастность
иудеев, на которых возлагали вину за произошедшее Адемар и
Рауль. Ни имени халифа, ни каких бы то ни было подробностей
разрушения в энциклике не приводится.
Стилистически этот текст напоминает одно из писем Герберта Орильякского, папы Сильвестра II (ум. 1003), которое ранее
также приписывалось Сергию IV. Однако Пьер Рише уверен в
аутентичности письма и датирует его примерно 984 г., т.е. задолго до гонений ал-Хакима на христиан. Письмо было адресовано
Гарену, аббату Сен-Мишель-де-Куша, который отправился в паломничество в Святую землю в 985 г. (согласно другой версии, в
991 г.). Герберт почти в тех же словах, что и Сергий IV, взывает
к «воину Христову», который должен встать на защиту святых
мест, разрушаемых язычниками по наущению дьявола (paganis
sancta loca subvertentibus)47. Впрочем, Герберт мог таким образом реагировать на действительно периодически имевшие место
акты агрессии мусульман против христиан на Ближнем Востоке. Известно, что около 1000 г. патриарх Иерусалимский Орест
(дядя ал-Хакима) обратился к папе Сильвестру II с просьбой о
помощи48. Десятью годами ранее его послы сообщили в Рим, что
«из-за страха перед мусульманами христиане могут позволить
только маленькие алтари в своих церквах»49.
Если энциклика Сергия IV подлинная, она, вероятнее всего, была издана под впечатлением от рассказов Фулька Нерры.
Косвенным аргументом в пользу того, что энциклика не является
фальшивкой, выгодной Урбану II, является то, что авторы хроник
Первого Крестового похода не обращались к теме разрушения
Epistula Encyclica Sergii IV // Schaller H.M. Zur Kreuzzugsenzyklika Papst Sergius IV… S. 150–153. См. также: Flori J. Guerre sainte, jihad, croisade. Violence
et religion dans le christianisme et l’islam. Paris, 2001. P. 316.
47
Gerbertus Aureliacensis. Epistula No 28 // Gerbert d’Aurillac. Correspondance /
Ed. P. Riché, J.-P. Callu. Paris, 1993. P. 59–61.
48
Gil M. A History of Palestine… P. 454–455.
49
Leonis abbatis et legati ad Hugonem et Rotbertum reges epistola // MGH SS. Bd. 3.
S. 689.
46

164

В.В. Сидорова

Храма, даже ради пропагандистского эффекта. Впрочем, Бодри де
Доль знал о захвате Иерусалима Фатимидами в 972 г., а у Фульхерия Шартрского и Роберта Монаха имеются несколько туманные
сведения о разрушении церквей в Палестине. Но никто из них не
пишет о разрушении Храма Гроба Господня и не называет альХакима50.
В «Истории английских королей» Вильяма Мальмсберрийского (около 1090–1143) удивительным образом соседствуют два свидетельства. Он делает экскурс в историю Иерусалима и описывает Храм Гроба Господня как «элегантное здание, построенное во
времена Константина Великого, которое никогда не страдало от
повреждений, причиненных врагами веры»51. В следующем параграфе он перечисляет патриархов Иерусалима, явно основываясь
на неизвестном нам документе, происходящем оттуда и, видимо,
вывезенном в Англию или Нормандию каким-то крестоносцем,
и указывает, что «при патриархе Оресте, пришел в Иерусалим с
войском его племянник, султан Аким, и разрушил все церкви, а
именно 4000, а патриарха, своего дядю по матери, приказал привести в Вавилон и убить»52. В общих чертах, сообщение достоверно, но примечательно, что речь не идет о разрушении Храма.

Источники информации Рауля и Адемара
Как Адемар Шабаннский и Рауль Глабер узнали о событиях в
Святой Земле? С 1000 г. фиксируется рост паломничеств в Иерусалим. Рауль акцентирует внимание на том, что обращение венгров в христианство, открыло дорогу в Святую Землю по суше,
а следовательно, сделало путешествие более безопасным и более
доступным для бедняков53. Самое массовое паломничество было
организовано в 1026–1027 гг., при финансовой поддержке нормандского герцога, Ришаром, настоятелем монастыря Сен-Ванн
France J. The Destruction of Jerusalem… P. 14.
Willelmus Malmesburiensis. De gestis Regum Anglorum / Ed. by W. Stubbs. London, 1889. P. 423 (Lib. IV § 367): Ibi decenti opera compacta ecclesia sancti sepulchri capax, a Constantino magno aedificata, nullam unquam ab inimicis fidei tulit
injuriam.
52
Ibid. (Lib. IV § 368): Orestes, in cujus tempore venit Achim Soldanus de Babilonia, nepos Orestis patriarchae; misit exercitum suum Jerusalem, et destruxit omnes
ecclesias, scilicet quatuor milia, et avunculum suum patriarcham adduci fecit Babiloniam et ibidem occidi.
53
Rodulfus. IV. 6. 18.
50
51

Распространение известий о разрушении Храма…

165

в Вердене. Среди нескольких сотен участников было немало владетельных сеньоров.
Адемар прямо указывает, что обо всем рассказал вернувшийся
из Иерусалима в 1010 г. Рауль, епископ Перигё54. Возможно, хронист был знаком с ним лично. Однако анализ текста показывает,
что главным информатором был не он, а Св. Симеон Трирский, с
которым Адемар встречался в Ангулеме около 1027 г.55
История Симеона могла бы лечь в основу приключенческого
романа. Он родился в Сиракузах, учился в Константинополе, владел латынью, работал гидом паломников в Иерусалиме, принял
постриг в монастыре на горе Синай. В 1026 г. он и другой монах,
по имени Косьма, были посланы в Нормандию забрать пожертвование монастырю от герцога Ришара I. В Каире они были арестованы, потом, освободившись, отплыли из Александрии, но были
захвачены пиратами, спаслись бегством, оказались в Антиохии,
где встретили паломников под предводительством Ришара из
Сен-Ванна. Симеон подружился с Гильомом, графом Ангулема, и
был приглашен погостить у него. Проведя два месяца в Ангулеме,
где они и встречались с Адемаром, Симеон и Косьма отправились
в Нормандию, не успев попасть в Руан до смерти герцога Ришара.
Так Симеон остался в Европе и поселился в Трире, где умер в
1032 г., проведя последние три года жизни добровольно замурованным в башне городских ворота Porta Nigra. В Трире он почитался святым, его житие написал его товарищ Эбервин, с которым
он также познакомился в Антиохии во время паломничества56.
В хронике Адемар не упоминает об этой встрече, но в одном
письме, защищаясь от обвинения в написании фальшивого жития Св. Марциала, он ссылается на двух греков, якобы подтвердивших, что в Византии этот святой тоже почитается как апостол
Христа. Только от Симеона Адемар мог получить сведения о Синае, куда, насколько мы знаем, западные паломники этого времени не добирались. В статье американского историка Р.Л. Вольфа убедительно доказывается, что именно от Симеона и Косьмы
Ademari Cabannensis Chronicon / Ed. P. Bourgain, R. Landes, G. Pon. Turnhout,
1999 (Corpus Christianorum Continuatio Mediaevalis, 129). III. 48. (Далее – Ademarus).
55
Wolff R.L. How the News Was Brought from Byzantium to Angouleme; or, the Pursuit of a Hare in an Ox Cart // Byzantine and Modern Greek Studies. 1978. No 4.
P. 183–189.
56
Ferrari M. From Pilgrims’ Guide to Living Relic: Symeon of Trier and his
Biographer Eberwin // Latin Culture in the Eleventh Century / Ed. M.W. Herren,
C.J. McDonough and R.G. Arthur. Turnhout, 2002. Vol. 1. P. 325–343.

166

В.В. Сидорова

Адемар вероятнее всего и получил сведения о четырех эпизодах
византийской истории X–XI вв., которые включил в свое сочинение. Ранее высказывалось бездоказательное предположение о
том, что Адемар (не знавший греческого) основывал свой рассказ
на какой-то византийской хронике57. Вольф не говорит, что Симеон мог быть также информантом Адемара о делах в Палестине
и Египте. Но, учитывая приведенные факты, а также поразительную биографию Симеона, вывод о том, что сообщения Адемара о делах на Востоке основывались прежде всего на рассказах
Симеона, напрашивается сам собой.
Установить источники Рауля Глабера несколько сложнее, сам
он, рассказывая о разрушении Храма, не сообщает, от кого он об
этом узнал. Он гораздо хуже, чем Адемар, осведомлен о событиях на Ближнем Востоке, из городов называет только Иерусалим
и Рамлу, т.е. места остановки паломников, что заставляет предположить, что его информатором был скорее латинянин, посетивший Иерусалим, но незнакомый с местной историей. На роль
такого человека подходит Одальрик, епископ Орлеана, в 1026 г.
отправившийся в паломничество в Иерусалим и одновременно с
дипломатической миссией в Константинополь от короля Роберта
Благочестивого. Неизвестно, был ли Рауль знаком с ним лично,
однако он записал подробный рассказ Одальрика о снисхождении
Благодатного Огня накануне Пасхи58.
Схожесть сообщений Адемара и Рауля, а также знакомство
Симеона Трирского с паломниками Ришара из Сен-Ванна, позволяют выдвинуть гипотезу, что записанная нашими хронистами версия истории разрушения Храма циркулировала именно в
этой среде и была принесена на Запад сразу после паломничества
1026–1027 гг. Стоит заметить, что Ришар из Сен-Ванна дружил с
Одилоном Клюнийским, а Одилон был в хороших отношениях с
Раулем.
С другой стороны, сами участники паломничества, видимо, не
оставили записей о разрушении Храма при ал-Хакиме. Вероятно,
этим можно объяснить неправильную датировку разрушения Храма (1028 г.) в хронике Гуго из Флавиньи. Гуго, хорошо знавший
биографию Симеона из Трира, а также Ришара из Сен-Ванна (житие последнего он включил в свою хронику)59, и располагавший
Wolff R.L. How the News… P. 139, 181–182.
Rodulfus. IV. 6. 19.
59
Hugo Flaviniacensis. Chronicon… P. 368–502. См: Dauphin H. Le bienheureux
Richard, abbé de Saint-Vanne de Verdun, m. 1046. Louvain, 1946. P. 18–35.
57
58

Распространение известий о разрушении Храма…

167

информацией о его паломничестве, не мог поверить Раулю, что
храм был разрушен до приезда паломников, которые видели его
уже восстановленным. Возможно, ему казалось более логичным
указать дату сразу после возвращения паломников в Европу.

Достоверность сообщений Адемара и Рауля
Разрушение самого Храма
Насколько достоверны сообщения Адемара и Рауля? Ал-Хакима они не называют по имени, говорят о нем только как о «принце» или «эмире Вавилона», впрочем, судя по всему, Адемар воспринял титул «эмир» как личное имя Admiratus60.
Утверждая, как и некоторые другие авторы, что Храм был
разрушен до основания по приказу халифа61, они тем не менее
отмечают, что сам Гроб Господень не поддался разрушению. По
словам Рауля, люди ал-Хакима «пытались разбить железными
молотками пустую гробницу, но их усилия были тщетны»62. Адемар в первой редакции своей хроники (α) указывает, что была
сокрушена сама «гробница вместе с ее церковью»63, но в основной редакции (β и γ) он уточняет, что поскольку «никак не удавалось разбить каменную гробницу, то применили они сильный
огонь, но она осталась недвижной и крепкой, словно адамант»64.
М. Биддл отмечает аллюзию к Энеиде и общее преувеличение, но
также то, что жар использовали для разрушения известняка, из
которого была высечена изначальная могила, и там могли остаться красные следы. Это могло бы подтвердиться археологическим
исследованием65.
В Средние века Каир часто называли Вавилоном. Rodulfus. III. 7. 24: principis Babilonis; Ademarus. III. 47: «...Nabuchodonosor Babilonie, quem vocant Admiratum».
61
Например: Willemus Tyrensis. I. 4: «…ecclesiam Dominicae Resurrectionis funditus dejici mandavit».
62
Rodulfus. III. 7. 24: «...anno nono post prefatum millesimum, ecclesia, quae apud
Hierosolimam sepulchrum continebat Domini ac Salvatoris nostri, eversa est funditus iussu principis Babilonis... Ipsum que concavum sepulchri tumulum ferri tuditibus quassare temptantes, minime valuerunt».
63
Ademarus. α. P. 10: «…gloriosum sepulchrum Domini cum basilica ipsius confregit».
64
Idem. III. 47: «…III kalendas octobris millesimo X anno ab incarnatione…peccatis
nostris promerentibus, basilica sepulchri Domini usque ad solum diruta. Lapidem
monumenti cum nullatenus possent comminuere, ignem copiosum superadiciunt,
sed quasi adamans immobilis mansit et solidus».
65
Biddle M. The Tomb of Christ. London, 1999. P. 72–73.
60

168

В.В. Сидорова

Эти уточнения показывают, что сведения были получены от
людей, видевших Храм своими глазами и знавших, что он был
сильно поврежден, но никак не стерт с лица земли. Дополнительным аргументом в пользу такой трактовки служат упомянутые
выше свидетельства из «Деяний консулов Анжу», возможно, восходящие к бахвальству анжуйского графа Фулька, несомненно,
чувствовавшего себя героем после второго благополучного возвращения из опасного путешествия.
Датировка
Что касается датировки события, то наиболее правильной принято считать дату Яхъи: 5 сафара 400 г. Хиджры, что соответствует 28 сентября 1009 г. от Р.Х. Адемар указывает третьи календы
октября (28 сентября), но 1010 г., а Рауль называет просто 1009 г.
Расхождение в годе может быть объяснено путаницей при переводе мусульманского летосчисления в христианское, поскольку
400 г. Хиджры пришелся на 1009–1010 гг. от Р.Х. Вряд ли Рауль
и Адемар имели представление о мусульманском летосчислении,
но их прямые или косвенные восточные информаторы, несомненно, хорошо разбирались в этом вопросе.
Разрушение других церквей
Помимо Храма Гроба Господня, оба хрониста упоминают
разрушение церкви Св. Георгия в Рамле, причем и тот, и другой
обращают внимание, что раньше она не подвергалась осквернению, а Рауль дополнительно поясняет: «Считалось, что Георгий
ослепляет всякого, кто вторгается в его церковь ради грабежа»66.
Следует пояснить, что Рамла – город, основанный арабами – был
хорошо известен паломникам, которые останавливались там на
пути в Иерусалим.
Адемар рассказывает, что церковь в Вифлееме не пострадала, так как «внезапно явился яркий свет, и все [мусульмане] по66

Rodulfus. III. 7. 24: «Beati martyris Georgii ecclesiam in Ramulo pariter subverterunt, cuius olim virtus Sarracenorum nimium gentem terruerat; fertur enim
crebro illuc eos ingredi cupientes raptim cecitatem pertulisse». Ademarus. III. 47:
«...ecclesia Sancti Georgii, que actenus a nullo Sarracenorum potuit violari, tunc
destructa est...».

Распространение известий о разрушении Храма…

169

гибли»67. Сарацины также не тронули монастырь на горе Синай,
когда увидели, что «вся гора пылает и пламя подымается к небесам, не касаясь оставшихся там людей». Сообщение об этом
отсутствует в первой редакции хроники и, наверное, было добавлено после встречи с Симеоном. С его слов Адемар, очевидно, и
записал, что в монастыре «жило больше 500 монахов под властью
настоятеля, имевших также своего собственного епископа», что
войско из «10 000 сарацин», остановилось за «четыре мили от
горы Синай»68. Сообщение аквитанского хрониста можно сравнить с рассказом Яхъи Антиохийского, по сведениям которого
синайский монастырь должен был быть превращен в мечеть, но
монахам удалось откупиться. Мудрый настоятель, старец Сельмун, смог убедить арабов, что им лучше забрать все сокровища
монастыря, поскольку разрушение монастыря обойдется в гораздо большую сумму69.
Интересно также, что впоследствии между Сельмуном и
ал-Хакимом возникли очень теплые отношения. В 1020 г. халиф
поручил ему восстановление монастыря ал-Кусайра Петра, вернул
все конфискованное имущество и освободил от налогов. Он стал
часто навещать настоятеля и даже одеваться в черную сутану, как
монах, хотя раньше носил белое платье70. Халиф отрастил волосы
до плеч и перестал стричь ногти. Яхъя сравнил его с Навуходоносором, описанным пророком Даниилом: «Его волосы выросли как
перья орла, а ногти как когти»71. Любопытно, что Адемар также
сравнивает его с Навуходоносором, видимо, проводя параллель с
захватом Иерусалима вавилонянами.
Ademarus. III. 47: «Bethleemiticam ecclesiam.., cum niterentur destruere, subito
apparuit eis lux fulgurans, et omnis multitudo paganorum corruens exspiravit, et sic
ecclesia Dei genitricis intacta remansit».
68
Ibid: «Ad monasterium quoque montis Sinai, ubi quingenti et eo amplius monachi
sub imperio abbatis manebant, habentes ibidem proprium episcopum, venerunt Sarracenorum decem milia armatorum, ut monachos perimentes habitacula eorum cum
ecclesiis diruerent. Propinquantes autem a quatuor fere milibus, conspiciunt totum
montem ardentem et fumantem, flammas que in celum ferri, et cuncta ibi posita
cum hominibus manere illesa».
69
Яхъя… C. 378–379.
70
Yahya (PO. 1997). P. 433–435; Яхъя… С. 382–386. Яхъя приводит текст грамоты
полностью. В «Истории александрийских патриархов» есть похожая история,
только вместо мелькита Сальмуна выступает коптский монах Пимин (Poemen), который построил монастырь Шахран недалеко от Фустата, и приобрел
большое влияние при дворе. См.: History of the Patriarchs… P. 205, 208.
71
Цит. по: Walker P. Caliph of Cairo… P. 244.
67

170

В.В. Сидорова

Репрессии против христиан
Адемар подробно пишет не только о разрушении «множества
церквей», но и о репрессиях, обрушенных ал-Хакимом на христиан. Халиф «причинил христианам великую скорбь, издав закон, согласно которому тех христиан, живущих под его властью,
которые не захотят стать сарацинами, следует либо перебить,
либо конфисковать их имущество». У многих христиан забрали
богатства, но «никто не оказался достоин смерти за Христа, кроме патриарха Иерусалимского, который был замучен до смерти
различными пытками, и двух юношей, родных братьев, которых
обезглавили в Египте и которые славятся многими чудесами».
В редакции своей хроники Адемар заменил фразу о конфискации
на утверждение, что «многие христиане обратились в сарацинское вероисповедание»72.
Ал-Хаким действительно конфисковывал имущество христиан и заставлял принимать ислам. Свидетельство об убийстве патриарха Иерусалимского абсолютно достоверно, так как патриарх
Александрийский Арсений совмещал оба служения после отъезда
в 1000 г. своего брата, патриарха Иерусалимского Ореста, в дипломатическую миссию в Константинополь, где тот умер четыре
года спустя. Арсений был убит 4 июля 1010 г.73 В то же время,
Адемар мог услышать историю о масштабном разрушении Храма
в 966 г. по приказу правителя Иерусалима ал-Синаджи за отказ
патриарха Иоанна платить подношения сверх установленных налогов. Патриарх прятался в церкви Воскресения в цистерне для
оливкового масла, его нашли, убили, а тело сожгли74.
Упоминание двух братьев интересно тем, что не встречается в
восточных источниках, даже в насыщенной легендами «Истории
патриархов Александрийских». Соблазнительно предположить,
что Адемар мог так интерпретировать сообщение о казни братьев Али и Мухаммеда, бывших сыновьями большого чиновника
Хусейна-ибн-Али-ибн-ал-Магриби, который после этого бежал
под покровительство восставшего против ал-Хакима в Палестине
Ademarus. III. 47: «…deditque legem ut quicumque christiani de sua potestate
nollent fieri Sarraceni, aut confiscarentur aut interficerentur. Unde factum est ut
innumerabiles christianorum facultates suas pro nihilo ducerent / converterentur
ad legem Sarracenam/, et nemo pro Christo morte dignus fuit preter patriarcham
Jherosolimorum, qui variis suppliciis occisus est, et duos adolescentes germanos in
Egipto, qui decollati sunt et multis claruerunt miraculis».
73
Yahya (PO. 1932). P. 496.
74
Яхъя… С. 339–340; Yahya (PO. 1924). P. 799–802.
72

Распространение известий о разрушении Храма…

171

бедуина Хассана-ибн-Муфарридж-ибн-ал-Джарраха. Ал-Макризи уточняет, что суд над братьями произошел в то время, «когда ал-Хаким принялся казнить состоявших на государственной
службе воевод, писцов и судей»75.
Еврейский заговор
Причины происшедшего Рауль и Адемар видели в еврейском
заговоре. Примечательно, что в обоих сочинениях рассказ о событиях в Палестине помещен в контекст антииудейских высказываний. В «Историях» Рауля главу об Иерусалиме, в нарушение
хронологического порядка, предваряет сообщение о графе Санса
Райнаре II (1012–1055), которого автор обвиняет в «осквернении
славы Церкви» и жестокости. «Райнар был так привязан к лицемерным обычаям иудеев, что приказал своему окружению прибавлять к его имени титул их короля» (т.е. «короля иудеев»). Хронист также называет его «жидовствующим (judaizante), а скорее,
безумным»76, подразумевая, что тесные контакты христианина с
иноверцами есть не что иное, как проявление душевной болезни.
В свою очередь Адемар, прежде чем перейти к длинному повествованию об осквернении христианских святынь в Палестине,
рассказывает, как епископ Лиможа Альдуин приказал проживавшим там евреям или креститься, или же покинуть город. Целый
месяц велся с ними диспут, дабы убедить их с помощью их же
книг. Три или четыре иудея приняли христианство, но все остальные предпочли бежать в другие города вместе с женами и детьми
или даже «сами перерезать себе горло»77.
Именно эти два пассажа в каждой из хроник предшествуют
рассказу о разрушении Храма: оба автора начинают повествование с того, что возлагают вину за случившееся непосредственно
на иудеев, которые якобы подстрекали халифа против христиан:
Рауль обвиняет только еврейскую диаспору Орлеана, а Адемар –
иудеев Запада в целом, якобы вступивших в сговор с сарацинами
Медников Н.А. Палестина от завоевания... С. 682.
Rodulfus. III. 6. 20–23: «Judaeorum quoque in tantum praevaricatorias diligebat
consuetudines, ut se regem ipsorum suo praenomine, Rainardus quippe dicebatur,
suis omnibus imperaret... Praeterea Rainardo, ut diximus, judaizante, quin potius
insaniente…» Словоупотребление judaizante встречается также у Одона Клюнийского применительно к отрицающему святость Геральду Орильякскому.
См.: Vita Sancti Geraldi // PL. Vol. 133. Col. 639–702.
77
Ademarus. III. 47.
75
76

172

В.В. Сидорова

Испании. Свидетельство Глабера имеет более яркую антииудейскую окраску, и он подробнее освещает гонения на евреев, зато
Адемар лучше осведомлен о событиях в самом Иерусалиме.
Рауль с гневом рассказывает: «Завистливый дьявол вновь начал изливать ядовитое зелье своей злобы на приверженцев истинной веры через приближенный к нему еврейский народ»78. Евреи
Орлеана, которые были еще более «напыщенными (tumidiores),
завистливыми (invidi) и наглыми (audatiores), чем весь остальной
их род», подкупили беглого серва Роберта, из Мутьер-Сент-Мари
«бродягу в одежде паломника». Возможно, Глабер жил в этом
монастыре в середине 1030-х, когда писал этот рассказ79. Иудеи,
якобы, дали Роберту письмо для Вавилонского халифа, написанное «еврейскими буквами» и пропитанное «обманом и подлостью», а пергамент спрятали в железном посохе, на случай, если
на Роберта нападут грабители. В этом письме была угроза, что,
если «халиф не разрушит христианский храм, то христиане скоро
захватят его государство, лишив власти»80. Адемар подтверждает,
что халиф получил такие письма, однако по его версии, их посылали «евреи Запада и сарацины Испании» с предупреждением,
что войско франков движется на сарацин Востока. Халиф пришел
в ярость и приказал преследовать христиан и разорять их церкви,
«поддавшись советам язычников»81.
Ж. Флори обратил внимание на логический перевертыш,
идеологическое смешение причины и следствия: халиф должен
ответить разрушением храма на угрозу нападения христиан,
между тем, как христианам было бы естественнее нападать на
халифа именно за разрушение храма82. Однако эта мысль, сколь
бы нелогичной она ни была, все же не лишена определенного исторического основания, так как на Ближнем Востоке церкви ча Rodulfus. III. 7. 24: «…rursus coepit invidus diabolus per assuetam sibi Iudaeorum gentem vere fidei cultoribus venenum sue nequitie propinare. Erat igitur huius
generis apud Aurelianensem Galliarum regiam urbem non modica multitudo, qui
ceteris sue gentis tumidiores et invidi atque audatiores sunt reperti».
79
France J. The Destruction of Jerusalem… P. 10.
80
Rodulfus. III. 7. 24: «...cum Hebraicis characteribus, scriptis epistolis... refertas
dolo et nequitia…nisi celerius domum Christianorum venerabilem subverteret,
sciret se in proximum, Christianis regnum illius occupantibus, omni penitus dignitate carere».
81
Ademarus. III. 47: «…accusantes Christianos et mandantes exercitus Francorum super Sarracenos orientales commotos esse... concitatus suasu paganorum in
iram…».
82
Flori J. Guerre sainte, jihad, croisade... P. 255.
78

Распространение известий о разрушении Храма…

173

сто разрушались на фоне успехов Византии. Яхъя сообщает, что
в 960–961 гг., когда вести о победах Никифора Фоки над арабами
достигли Египта, «поднялось страшное волнение среди сброда
и черни», и толпа мусульман разоряла и оскверняла яковитские,
мелькитские и несторианские церкви83.
На первый взгляд, абсурдное предположение Рауля и Адемара
о еврейском заговоре как причине приказа разрушить Храм имеет
объяснение, связанное не только с отражением волны еврейских
погромов, захлестнувшей Францию в 1007–1012 гг.84 Они также
могли воспринять литературную ближневосточную традицию обвинять евреев в подстрекательстве к разрушению церквей, восходящую к ирано-византийским войнам85. Монах Антиох Стратиг,
очевидец захвата Иерусалима персами в 614 г., описывает, как евреи предлагали выкупить захваченных в плен христиан, если они
согласятся обратиться в иудаизм, а когда те отказались, принялись
разрушать церкви86. Анонимный автор «Хузистанской хроники»
VII в. рассказывает, что иудеи сначала подожгли Церковь Воскресения, а потом предложили персидскому военачальнику Яздину
срыть Гроб Господень, чтобы откопать якобы зарытые под ним
сокровища, а на самом деле осквернить. Когда вместо сокровищ
была найдена гробница Св. Иосифа, Яздин приказал конфисковать имущество иудеев, их самих распять, а храмы и монастыри
отстроить заново87. Яхъя сообщает, что в 940 г. была разрушена
и разграблена церковь Св. Марии ал-Хадры («Зеленой») в Аскалоне. Мусульманам в этом деле помогали евреи, зажигая дрова
и поднимая их к самой высокой части потолка, чтобы он сгорел,
свинец на крыше растопился, и рухнули бы столбы, державшие
крышу88. Наконец, в 966 г., когда Храм Гроба Господня претерпел
поистине масштабные разрушения, по словам Яхъи, «евреи разрушали и грабили больше, чем мусульмане»89.
Медников Н.А. Палестина от завоевания... С. 335–336.
Chazan R. Medieval Stereotypes and modern anti-Semitism. Berkeley, 1997.
P. 1–18; Chazan R. 1007–1012: Initial Crisis for Northern European Jewry // American Academy for Jewish Research. 1970–1971. Vol. 38–39. P. 111–113.
85
Gil M. A History of Palestine… P. 5–6.
86
Марр Н. Я. Антиох Стратиг: Пленение Иерусалима персами в 614 г. СПб.,
1909 [груз. текст с рус. пер.]. С. 19–20.
87
Пигулевская Н.В. Анонимная сирийская хроника о времени Сасанидов (Сирийские источники по истории Ирана и Византии) // Записки Института востоковедения АН СССР. 1939. Т. 7 [рус. пер. с коммент.]. С. 55–78 (здесь – С. 70. пар. 14).
88
Яхъя… С. 330–331.
89
Там же. C. 339–342.
83
84

174

В.В. Сидорова

Действительно, Фатимиды имели значительную поддержку
среди евреев Палестины, в то время как многие мусульмане Палестины не признавали их власть90. Христиане, напротив, сотрудничали с Джаррахидами, иудеи при них оказались в более угнетенном положении, некоторые из них даже принимали христианство,
опасаясь преследований. В каирской генизе найдено письмо некоего еврея, который сообщает, что среди иудейских паломников
в Иерусалиме он повстречал одного бывшего христианина из Дамаска, принявшего иудаизм, и тот сказал ему, что хочет переехать
из Иерусалима в Фустат, так как христиане в Иерусалиме его
преследуют, а их влияние очень велико у правителей91.
Восстановление Храма
Адемар считал, что ал-Хаким сам приказал восстановить
Храм, так как раскаялся, узнав о чудесах, происходивших во
время попыток разрушения некоторых церквей. На его решение
повлиял и страшный голод, охвативший «всю сарацинскую землю» и терзавший ее три года, так что многие «становились пищей
для диких зверей и птиц»92. Голод, действительно, свирепствовал
в Египте зимой 1024/25 г. уже при сыне ал-Хакима, ал-Азизе93.
Эту информацию хронист также мог узнать от Симеона и использовать ее в нужном контексте. Вероятно, с его же слов, Адемар
передает и версию о гибели ал-Хакима: якобы он был захвачен
в плен напавшими на его земли арабами, ему вспороли живот,
выпустили внутренности вместе с «нечестивой душой», набили
тело камнями и утопили в море94. На самом деле, ал-Хаким исчез
при таинственных обстоятельствах в 1021, вероятно он был убит
заговорщиками, во главе которых стояла его сестра; тело так и не
было найдено95.
Согласно Раулю Глаберу, через пять лет после разрушения (т.е.
в 1014 г.) мать «эмира Вавилона», «наиблагочестивейшая христи Gil M. A History of Palestine… P. 353.
Ibid. P. 172.
92
Ademarus. III. 47: «…fierent homines cibum et sepultura feris et avibus…».
93
Gil M. A History of Palestine… P. 390–391.
94
Ademarus. III. 47: «Captus est ab eis rex Babilonius, qui se contra Deum erexerat
in superbiam, et vivus, ventro dissecto visceribus que extractis, impiam animam ad
baratrum projecit. Venter ejus, lapidibus oppletus, consutus est, et cadaver, ligato
plumbo ad collum, in mare demersum est».
95
Guichard P., Sénac Ph. Les relations… P. 65.
90
91

Распространение известий о разрушении Храма…

175

анка (mulier christianissima) по имени Мария», начала, на пожертвования со всего мира, восстанавливать храм из «шлифованных
квадратных камней» (politis et quadris lapidibus)96. Как мы знаем,
мать ал-Хакима действительно была христианкой, хотя восточные источники не приводят ее имя. В хронике Иоанна Скилицы
о ней говорится как о «пленной ромеянке» (Ῥωμαίας γυναικὸς
αἰχμαλώτου)97. Ал-‘Азиза Глабер считает тайным христианином и
поэтому называет «новым Никодимом»98.
Сообщения Адемара и Рауля о восстановлении Храма в целом достоверны. Первые реставрационные работы были проведены сразу же в 1009 г. и продолжены в 1012 по приказу ибн-альДжарраха. В 1023 г., после исчезновения ал-Хакима, его сестра
Ситт ал-Мульк (которую Рауль, вероятно, спутал с его матерью)
приказала Иерусалимскому патриарху Никифору предоставить в
Константинополь отчет о восстановлении церквей в Сирии, Палестине и Египте. В 1020-е годы Храм активно принимал паломников99. Ришар из Сен-Ванна во время своего паломничества в
1026–1027 гг. праздновал Пасху, как обычно, в Церкви Воскресения, которая, несомненно, была к этому времени уже восстановлена100. В 1027–1028 гг. было заключено соглашение между халифом ал-Захиром и византийским императором Константином VIII
о восстановлении Храма. Большая часть восстановительных работ была осуществлена к 1037 г., в правление Михаила IV Пафлагона (1034–1041 гг.). Окончательная реконструкция завершилась
к 1048 г. при Константине IX Мономахе (1042–1055 гг.)101.
Подводя итог, следует сказать, что сообщения Адемара и Рауля
весьма достоверны, хорошо соотносятся с восточными источниками и, очевидно, были получены в результате личных контактов
с участниками паломничеств 1026–1028 гг. Мусульмане в них не
предстают врагами, они описываются нейтрально, как экзотические «чужие», сами скорее оказавшиеся жертвами воспринимавшихся гораздо с большим негативом знакомых чужаков – евреев.
Rodulfus. III. 7. 25.
Ioannis Scylitzae Synopsis historiarum. Roman. III. 14. В «Истории Александрийских патриархов» она также названа ромеянкой. См.: History of the patriarchs of the Egyptian Church… P. 170.
98
Radulfus Glaber. Historiarum… III. 7. 25.
99
Biddle M. The Tomb of Christ… P. 74–81.
100
Hugo Flaviniacensis. Chronicon. II. 21.
101
Kühnel B. Productive Destruction: the Holy Sepulchre after 1009 // Konfliktbewältigung vor 1000 Jahren: Die Zerstörung der Grabeskirche in Jerusalem im Jahre
1009 / Ed. R. J. Lilie. Berlin, 2010. P. 33–56.
96
97

176

В.В. Сидорова

В то же время значение разрушения Храма Гроба Господня в
1009 г. для развития идеи Священной войны сильно преувеличено современной историографией, так как оно не использовалось
в пропагандистских целях в эпоху Первого Крестового похода и в
предшествующие десятилетия.
БИБЛИОГРАФИЯ
ИСТОЧНИКИ
Медников Н.А. Палестина от завоевания ее арабами до крестовых
походов по арабским источникам // Православный палестинский сборник. СПб., 1897. Т. 17, вып. 2.
Насир Хосров. Сафар-наме. Книга путешествия. М.; Л., 1933.
Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского. СПб., 1883.
Ademari Cabannensis Chronicon / Ed. P. Bourgain, R. Landes, G. Pon.
(Corpus Christianorum Continuatio Mediaevalis, 129). Turnhout, 1999.
Annales Augustani // MGH SS. Bd. 3. S. 127.
Chronicon Turonense Abbreviatum (Ab incarnatione Jesu Christi ad
annum 1337) // Recueil de Chroniques de Touraine / Publ. par A. Salmon.
Tours, 1854.
Chronique de Saint-Pierre-le-Vif de Sens / Ed. et transl. R.-H. Bautier.
Paris, 1979.
Georgius Cedrenus. Сompendium historiarum / Ed. I. Bekker. Bonn,
1838. 2 vols.
Gerbert d’Aurillac. Correspondance / Ed. P. Riché, J.-P. Callu. Paris,
1993.
Gesta consulum Andegavorum // Chroniques des comtes d’Anjou et des
seigneurs d’Amboise / Publ. par L. Halphen et R. Poupardin. Paris, 1913.
History of the Patriarchs of the Egyptian Church / Ed., transl., annotated
by A. Khater, A.S. Atiya, O.H.E. Burmester. Cairo, 1948. Vol. II (6).
Hugo Flaviniacensis. Chronicon. II. 27 // MGH SS. Bd. 8. S. 288–503.
Ioannis Scylitzae Synopsis historiarum / Ed. J. Thurn. Berlin; New York,
1973.
John Skylitzes. A Synopsis of Byzantine History, 811–1057 / transl. by
J. Wortley. Cambridge, 2010.
Leonis abbatis et legati ad Hugonem et Rotbertum reges epistola // MGH
SS. Bd. 3. S. 686–690.
Yahya b. Sa’id al-Antaki. Tarikh / Ed. par I. Kratchkovsky, trad. fr. par
A. Vasiliev // Patrologia Orientalia. 1924. Vol. 18. P. 699–833; 1932. Vol. 23.
P. 347–520. Part 3 / Ed. par I. Kratchkowsky, trad. fr. par F. Micheau et
G. Troupeau // Patrologia Orientalia. 1997. Vol. 47. P. 373–559.

Распространение известий о разрушении Храма…

177

The Life of Lazaros of Mt. Galesion, an Eleventh Century Pillar Saint /
Ed. and transl. R.P. Greenfield. Washington, 2000.
Nāşir-i Khusraw. Book of Travels = Safarnāma / Ed. and tr. by
W.M. Thackston, Jr. Costa Mese. Calif., 2001.
Rodulfus Glaber. Historiarum libri quinquie // Rodulfus Glaber. Opera /
Ed. J. France. Oxford, 1989.
Thietmarus Merseburgensis. Chronicon // Die Chronik des Bischofs
Thietmar von Merseburg und ihre Korveier Überarbeitung / Hrsg. von
R. Holtzmann. (MGH SS RG, Nova Series; Bd. 9). Berlin, 1935.
Vita Sancti Geraldi // PL. Vol. 133. Col. 639–702.
Willelmus Malmesburiensis. De gestis Regum Anglorum / Ed. by
W. Stubbs. London, 1889.
Willemi Tyrensis Archiepiscopi Chronicon / Ed. R.B.C. Huygens.
Turnhout, 1986. 2 vol.
ЛИТЕРАТУРА
Марр Н.Я. Антиох Стратиг: Пленение Иерусалима персами в 614 г.
СПб., 1909 [груз. текст с рус. пер.].
Пигулевская Н.В. Анонимная сирийская хроника о времени Сасанидов. (Сирийские источники по истории Ирана и Византии) // Записки
Института востоковедения АН СССР. 1939. Т. 7. С. 55–78 [рус. пер. с
коммент.].
Рощин М.А. «Люди Писания» в государственной структуре фатимидского Египта (время правления халифа ал-Хакима) // Государственная власть и общественно-политические структуры в арабских странах
(история и современность). М., 1984. С. 12–18.
Рощин М.А. Халиф ал-Хаким и установление теократии в фатимидском Египте // Народы Азии и Африки. 1978. № 5. С. 132–140.
Семенова Л.А. Из истории Фатимидского Египта. М., 1974.
Assaad S.A. The Reign of al-Hakim bi Amr Allah: A Political Study.
Beirut, 1974.
Bachrach B. Fulk Nerra, the Neo-Roman Consul, 987–1040. London,
1993.
Bianquis Th. Al-H’ākim bi Amr Allāh ou la folie de l’unité chez un
souverain Fāt’imide // Les Africains. 1978. Vol. 11. P. 107–133.
Bianquis Th. Al-Mussabihī // Encyclopaedia of Islam. 2nd ed. / Ed. by
P. Bearman, Th. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Heinrichs.
Leiden; London, 1986. Vol. 7. P. 650–652.
Biddle M. The Tomb of Christ. London, 1999.
Bouthoul B. Le calife Hakim, Dieu de l’an mille. Paris, 1958.
Brett M. Al-Karāza al-Marqusīya. The Coptic Church in the Fatimid
Empire // Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid and Mamluk Eras. Leuven,
2005. Vol. 4. P. 33–61.

178

В.В. Сидорова

Brett M. The Rise of Fatimids. Leiden; Boston; Köln, 2001.
Bulliet R.W. Conversion to Islam in the Medieval Period. An Essay in
Quantitative History. Cambridge, 1979.
Canard M. Al-Ḥākim Bi-Amr Allāh // Encyclopaedia of Islam,
2nd Edition / Ed. by P. Bearman, Th. Bianquis, C.E. Bosworth, E. van Donzel,
W.P. Heinrichs. Leiden; London, 1986. Vol. 3. P. 76–82.
Canard M. La destruction de l’Église de la Resurrection par le Caliphe
Hakim et l’histoire de la descente du feu sacre // Byzantion. 1965. Vol. 25.
P. 16–43.
Chazan R. 1007–1012: Initial Crisis for Northern European Jewry //
American Academy for Jewish Research. 1970–1971. Vol. 38–39.
P. 101–117.
Chazan R. Medieval Stereotypes and modern anti-Semitism. Berkeley,
1997.
Dauphin H. Le bienheureux Richard, abbé de Saint-Vanne de Verdun,
m. 1046. Louvain, 1946.
Ess J. van. Chiliastische Erwartungen und die Versuchung der
Göttlichkeit: Der Khalif al-Hākim (386–411). Heidelberg, 1977.
Ferrari M. From Pilgrims’ Guide to Living Relic: Symeon of Trier
and his Biographer Eberwin // Latin Culture in the Eleventh Century /
ed. M.W. Herren, C.J. McDonough, R.G. Arthur. Turnhout, 2002. Vol. 1.
P. 325–343.
Fliche A. Urbain II et la croisade // Revue d’histoire de l’Église de
France. 1927. Vol. 13. No 60. P. 289–306.
Flori J. Guerre sainte, jihad, croisade. Violence et religion dans le
christianisme et l’islam. Paris, 2001.
Flori J. La Guerre Sainte. La formation de l’idée de Croisade dans
l’Occident chrétien. Paris, 2001.
France J. Les origines de la première Croisade. Un nouvel examen //
Autour de la première Croisade / Ed. M. Balard. Paris, 1996. P. 43–56.
France J. The Destruction of Jerusalem and the First Crusade // Journal
of Ecclesiastical History. 1996. Vol. 47. P. 1–17.
Gieysztor A. The Genesis of the Crusades: The Encyclical of Sergius IV // Medievalia et Humanistica. 1949. No 5. P. 2–23; 1950. No 6.
P. 3–34.
Gil M. A History of Palestine, 634–1099. Cambridge, 1997.
Guichard P., Sénac Ph. Les relations des pays d’islam avec le monde
latin (Xe–XIIIe). Paris, 2001.
Jotischky A. The Christians of Jerusalem, the Holy Sepulchre and the
Origins of the First Crusade // Crusades. 2008. Vol. 7. P. 35–57.
Kühnel B. Productive Destruction: the Holy Sepulchre after 1009 //
Konfliktbewältigung vor 1000 Jahren: Die Zerstörung der Grabeskirche in
Jerusalem im Jahre 1009 / Ed. R. J. Lilie. Berlin, 2010. P. 33–56.
Landes R. Relics, Apocalypse and the Deceits of History. Ademar of
Chabannes 989–1034. Cambridge; London, 1995.

Распространение известий о разрушении Храма…

179

Mann J. The Jews in Egypt and in Palestine under the Fatimid Caliphs.
Oxford, 1920.
Micheau F. Al-Antāqī, Yaḥyā b. Sa῾īd // Encyclopaedia of Islam. 3d ed. /
Ed. by G. Krämer, D. Matringe, J. Nawas, E. Rowson. Brill Online, 2013.
[Электронный ресурс] URL: http://referenceworks.brillonline.com/entries/
encyclopaedia-of-islam-3/al-antaqi-yahya-b-said-COM_22999 (дата обращения: 14.02.2016).
Morris C. The Sepulchre of Christ in the Medieval West. Oxford, 2005.
Schaller H.M. Zur Kreuzzugsenzyklika Papst Sergius IV // Papsttum,
Kirche und Recht im Mittelalter / Hrsg. von H. Mordek. Tübingen, 1991.
S. 135–154.
Walker P. Caliph of Cairo: Al-Hakim bi-Amr Allah, 996–1021. Cairo,
2009.
Walker P.E. Exploring an Islamic Empire: Fatimid History and its
Sources. London, 2002.
Wolff R.L. How the News Was Brought from Byzantium to Angouleme;
or, the Pursuit of a Hare in an Ox Cart // Byzantine and Modern Greek Studies.
1978. No 4. P. 139–189.

БУРГУНДИЯ И НИДЕРЛАНДЫ

УДК 94(44+492)“130/145”

А.А. Майзлиш
ТАКАЯ РАЗНАЯ ФЛАНДРИЯ: МОНОПОЛИЯ ГЕНТА,
БРЮГГЕ И ИПРА НА ПРОИЗВОДСТВО ТКАНЕЙ
И ЕЕ ПРЕДЕЛЫ
(XIV – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XV в.)
В статье рассматриваются привилегии Гента, Брюгге и Ипра – наиболее влиятельных городов Фландрии, игравших значительную политическую роль в
графстве, в области производства тканей и анализируется сфера их применения.
Три города добивались от графов Фландрии защиты своих экономических интересов, но полученная ими в начале XIV в. монополия на изготовление экспортируемых высококачественных видов тканей никогда не затрагивала всю территорию графства и не относилась ко всем видам производимых во Фландрии
полотен. Тем не менее правители Фландрии активно использовали дарование
привилегий, выводящих другие центры производства из-под действия монополии Гента, Брюгге и Ипра, для усиления собственного политического влияния и
финансовых возможностей. Но в ряде случаев ни поддержка верховной власти,
ни усилия местных сеньоров, ни инициативы городских властей не способствовали развитию ткачества и не помогали справиться с кризисами производства
в том или ином центре, возникавшими как из-за давления трех городов, так и
из-за внешнеэкономической конъюнктуры или других факторов.
Ключевые слова: Фландрия, города, ремесло, ткачество, конфликты, политическая история, экономическая история, монополия, привилегии, Гент, Брюгге,
Ипр, XIV век, XV век.

На примере средневековой Фландрии – графства с высоким
уровнем урбанизации и огромной ролью производства тканей, наиболее качественные из которых экспортировались по всей Европе, – можно проследить многие процессы, характерные (как было
принято считать в «классической» историографии) для развития
цехового ремесла в городах Европы. Наиболее могущественные и
богатые фламандские города Гент, Брюгге и Ипр после получения
представителями ремесленных цехов права участвовать в городском самоуправлении в ходе «коммунальных революций» конца

Такая разная Фландрия

181

XIII – начала XIV в. превратились в значительную политическую
силу. Зачастую они успешно противостояли правителям графства
(представителям династии Дампьеров, а затем герцогам Бургундским из династии Валуа), заставляя их принимать выгодные
городам решения и неоднократно устраивая масштабные восстания, охватывавшие практически всё графство. Города стремились
расширить свои привилегии, не допустить вмешательства графов
Фландрии во внутригородские дела, а также присвоить себе права на участие в принятии решений в сфере внешней политики и
экономики. Их амбиции привели к тому, что сформировавшийся во Фландрии в течение XIV в. представительный институт –
«Три (затем – Четыре) Члена Фландрии» (Drie / Vier Leden van
Vlaanderen, Trois / Quatre Membres de Flandre) был образован по
«территориальному» принципу и состоял из представителей Гента, Брюгге и Ипра («трех городов» (drie steden)), принимавших
решения за свои округа1. К ним в конце XIV в. присоединились
представители Свободного округа Брюгге2 (в него входили в ос Точно датировать момент вытеснения широко использовавшегося в источниках
выражения «три города» формулировкой «три члена» невозможно. Согласно
А. Пиренну, это происходило на протяжении XIV в. и было связано с тем, что
делегаты Гента, Брюгге и Ипра всё больше претендовали на то, чтобы представлять всю Фландрию. Сам термин, возможно, восходит к представлению о
Фландрии как о «политическом теле», полноправными членами и представителями которой считали себя Гент, Брюгге, Ипр, а затем и Свободный округ
Брюгге. Корни фламандского представительства Пиренн видит в собраниях
эшевенов пяти крупных городов графства: Брюгге, Гента, Ипра, Лилля и Дуэ,
с XIII в. активно вмешивавшихся в общефламандские дела, но не обладавших
никаким законным статусом. Центры Французской Фландрии Лилль и Дуэ в
начале XIV в. оказались под прямым французским управлением, а оставшиеся в составе графства «три города» сохранили свои позиции. См.: Пиренн А.
Средневековые города Бельгии / пер. с фр. под ред. проф. Е.А. Косминского.
СПб., 2001. С. 468–469.
2
Brugse Vrije, Franc de Bruges – бывшее кастелянство Брюгге. В историографии
нет единого мнения по поводу причин и относительно точного времени включения Свободного (или Вольного) округа Брюгге в состав Членов Фландрии.
Его датируют периодом правления Людовика Мальского или Филиппа Храброго, что говорит о том, что вначале присутствие представителей Свободного
округа на собраниях штатов, возможно, не было постоянным. Вероятнее всего,
расширение состава Членов Фландрии было вызвано в первую очередь фискальными соображениями. Свободный Округ – богатый сельскохозяйственный
регион – вотировал сумму, почти равную сборам, которые соглашался выделять Гент. См. краткий обзор историографии: Майзлиш А.А. «Герои» с именами
и «герои» без имен в борьбе городов Фландрии «за общее благо» в конце XIV –
середине XV века // Средние века. 2013. Вып. 74 (3–4). С. 333–334.
1

182

А.А. Майзлиш

новном сельские общины и небольшие города), также сумевшего
добиться признания своих политических притязаний.
Впрочем, политические и экономические противоречия всегда существовали как между самими Гентом, Брюгге и Ипром,
так и между ними и другими городами и местечками Фландрии,
которые зачастую были вовлечены в конфликты, связанные со
стремлением «трех городов» защитить свои привилегии. Развитие производства тканей в небольших городах и сельских центрах, расположенных вблизи Гента, Брюгге и Ипра, представляло
собой, с точки зрения «трех городов», достаточно серьезную
угрозу для их благосостояния. Эти опасения, видимо, были связаны с тем, что существовала вероятность переориентации купцов, приезжавших за тканями в уже знакомые города Фландрии,
на продукцию новых центров. Их ткани могли быть дешевле за
счет отсутствия в них строгой цеховой регламентации. При этом
часто эти полотна были очень похожими на сукно, производимое
«тремя городами». Таким образом, борьба против развития конкурирующих центров вблизи Гента, Брюгге и Ипра была направлена на то, чтобы сохранить за собой уже налаженные торговые
контакты. Но подобная политика часто шла вразрез с интересами
других городов и иностранных купцов. Вместе с тем вмешательство в возникающие в сфере экономики конфликтные ситуации
являлось одним из рычагов, который использовали правители
Фландрии для ослабления позиций «трех городов» и укрепления
своей власти.
Стоит отметить, что во второй половине XX – начале XXI в.
созданный классиками бельгийской историографии (в первую
очередь А. Пиренном) образ Гента, Брюгге и Ипра, «железной
рукой» навязывавших свою волю остальной Фландрии и стремившихся затормозить развитие конкурирующих с ними центров и
«свободного ремесла» в графстве, во многом был пересмотрен3.
Созданию более «сбалансированного» представления о роли «трех
городов» во Фландрии может способствовать не только анализ их
долгого и не слишком успешного политического противостояния
правителям Фландрии, но и исследование нескольких вопросов
экономического и правового характера. Насколько далеко и глу3

См., например: Fujii Y. Draperie urbaine et draperie rurale dans les Pays-Bas méridionaux au bas Moyen Age. Une mise au point des recherches après H. Pirenne //
Journal of Medieval History. 1990. No 16. P. 77–97; Stabel P. Guilds in Late Medieval Flanders: Myths and Realities of Guild Life in an Export-Oriented Environment // Journal of Medieval History. 2004. No 30. P. 187–212.

Такая разная Фландрия

183

боко простиралось влияние Гента, Брюгге и Ипра? Затрагивало
ли оно в случае с производством тканей (как наиболее важной
отраслью ремесла для Гента и Ипра, а также Брюгге, пусть и в
меньшей степени) все его типы и уровни? Какими привилегиями
обладали «три города»? В каких случаях они шли на применение
жестких мер для борьбы с нарушениями этих привилегий?
В начале статьи уже отмечалось, что Фландрия представляла собой регион с высоким уровнем урбанизации, известный
своими высококачественными тканями. Хотя именно развитие
ткачества (или внедрение его новых, более эффективных форм)
в течение нескольких столетий рассматривалось во Фландрии как
действенное средство борьбы с возникающими экономическими
сложностями, текстильное производство, развивавшееся на территории графства, далеко не во всех случаях было ориентировано
на внешний рынок. Можно выделить несколько уровней производства тканей и центров различных типов, сосуществовавших
друг с другом на территории Фландрии в XIV–XV вв. (здесь лишь
вкратце обрисована сложившаяся ситуация, ряд других примеров
будет рассмотрен ниже):

1. Старые центры ткачества
Кроме Гента, Брюгге и Ипра к ним можно отнести еще несколько городов и местечек, например, Ауденарде, Куртре, Диксмёйде, Поперинге, Ауденбург, Лангемарк во фламандской части
графства; Лилль и Орши во французской (большую часть XIV в.
находившейся под прямым управлением французской короны),
а также Турне (центр епископства, подчинявшегося непосредственно французской короне, но тесно связанного с остальной
Фландрией экономически). К XIV в. большинство из них уже
являлись центрами ориентированного на экспорт производства
тканей в течение достаточно длительного периода и обладали
соответствующими привилегиями, ремесло в них было жестко
регламентировано.
Некоторые из этих городов, являвшиеся в XIII в. членами
Лондонской ганзы – объединения фламандских купцов, экспортировавших сукно, потеряли свое значение с переходом торговли
тканями в руки иностранцев. Другие же, например, Диксмёйде
и Поперинге, стремились приспособиться к изменившейся ситуации и сохранить своё положение и экономическую роль. Тем
не менее ни один из этих центров, за исключением Ауденарде,

184

А.А. Майзлиш

не смог получить от графов Фландрии привилегий, сопоставимых с теми, которыми с начала XIV в. обладали Гент, Брюгге и
Ипр. «Три города» пользовались правом на монопольное производство определенных видов тканей на некотором расстоянии
вокруг своих стен. Гент получил такую привилегию, распространявшуюся на 5 миль (около 30 км), в 1314 г., Брюгге и Ипру
привилегии были дарованы в 1322 г. Брюгге мог контролировать
производство тканей во всем своем округе (превратившемся из
кастелянства в «Свободный округ», но не освободившемся от
экономического давления со стороны Брюгге), а Ипр – на территории 3 миль (около 18 км) вокруг города. Последним подобную
монополию получил Ауденарде в 1338 г., она распространялась
на 2 мили (около 12 км) вокруг городских стен. Предоставление
таких привилегий должно было, в том числе, предотвратить
имитацию высококачественных тканей, производимых этими городами. Гент, Брюгге и Ипр, добиваясь монополии, стремились
представить защиту своих интересов в качестве необходимой
меры для защиты интересов всей Фландрии, а также её правителей, которые получали от «трех городов» большую часть своих
доходов4.
Несмотря на то что Гент, Брюгге и Ипр5 имели сходные привилегии, ситуация, в которой находилось производство тканей
как в самих трех городах, так и в их округах, в значительной
степени различалась. Огромный по средневековым меркам Гент
(в XIV в., вероятно, второй по численности населения город се Например, во время процесса Ипра против Поперинге в 1373 г., вызванного обвинениями в имитации Поперинге высококачественных тканей Ипра, последний приводил следующие аргументы в пользу того, что граф должен занять
его сторону: «Интересы страны заключаются не в том, чтобы много маленьких
городков производили ткани низкого качества и обманывали иностранных
купцов. Граф, несомненно, должен быть заинтересован в том, чтобы защищать
ткачество в главных городах…» («L’intérêt du pays n’est pas que beaucoup de
petites villes fabriquent des draps défectueux et trompent les marchands étrangers.
Le comte a tout intérêt à protéger la draperie des villes principales…») (Recueil de
documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie: Dès origines à l’époque bourguignonne / Ed. G. Espinas, H. Pirenne. Brussels, 1906–1924.
4 vol. T. 3. Pt. 1. P. 198. No 649).
5
Опустим в данном случае анализ ситуации с Ауденарде, который являлся давним экономическим и политическим соперником «трех городов» и противопоставлял себя им, зачастую поддерживая графов Фландрии в возникавших
конфликтных ситуациях. С этим может быть связано получение Ауденарде
привилегий от графа Людовика Неверского в 1338 г., когда во Фландрии началось восстание во главе с Якобом ван Артевельде.
4

Такая разная Фландрия

185

вернее Альп после Парижа6) был окружен достаточно крупными
городами-соседями (3–5 тыс. жителей), расположенными от него
на расстоянии 30–40 км7. Лишь некоторые из них, например, Дендермонде, оказались внутри зоны действия монополии Гента на
производство высококачественных тканей. Являясь в XIV–XV вв.
фактически политическим лидером графства, не сталкиваясь на
протяжении большей части этого периода с серьезным кризисом
традиционного цехового ремесла, Гент был в состоянии достаточно эффективно использовать и защищать полученную им монополию.
Для меньшего по размерам Брюгге производство тканей никогда не составляло основу экономики, которая процветала благодаря его роли «торговой и финансовой столицы» Северной Европы. Город был тесно окружен множеством небольших соседей
(с населением в 1,5–3 тыс. чел.), но Свободный округ, как будет
показано ниже, был одним из наименее развитых в отношении
производства высококачественных тканей регионов Фландрии8.
В связи с этим пристальное внимание Брюгге постоянно привлекали к себе лишь немногие его соседи, в первую очередь Слейс,
но и в этом случае речь шла больше о боязни Брюгге роста конкуренции со стороны Слейса в качестве торгового и складского
центра, чем центра производства тканей.
У нас нет точных данных о численности населения Гента в этот период. По
оценкам, сделанным на основании списков годных для службы в городском
ополчении мужчин в 1356–1358 гг., оно составляло в середине XIV в. около
64 тыс. человек. Приводящий эти цифры М. Боон уточняет, что население города к этому моменту значительно сократилось по сравнению с концом XIII –
началом XIV в., что было вызнано как голодом в 1315–1316 гг. и первой волной
Черной смерти, распространявшейся по Европе с 1348 г., так и потерями во время восстаний. Площадь Гента и протяженность городских стен в начале XIV в.
(644 га, 12 км) превышали соответствующие показатели Парижа (439 га, 5,3 км).
Впрочем, внутри стен Гента сохранялись значительные анклавы пустых земель
и сельскохозяйственных угодий. См.: Boone M. A Medieval Metropolis // Ghent.
A City Of All Times / Ed. M. Boone, G. Deneckere. Ghent, 2010. P. 53, 58.
7
Здесь и далее демографические данные приведены на основе работы Д.М. Николаса: Nicholas D.M. Structures du peuplement, fonctions urbaines et formation
du capital dans la Flandre médiévale // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 1978.
33e année. No 3. P. 507–509.
8
Stabel P. Décadence ou survie? Economies urbaines et industries textiles dans les
petites villes drapières de la Flandre orientale (XIVe–XVIe siècle) // Drapery Production in the Late Medieval Low Countries: Markets and Strategies for Survival
(XIVth–XVIth Centuries). Studies in Urban Social, Economic and Political History
of the Medieval and Modern Low Countries / Ed. M. Boone, W. Prevenier. Leuven;
Appeldorn, 1993. P. 66–68.
6

186

А.А. Майзлиш

С наибольшими проблемами сталкивался Ипр. Расцвет «традиционного» производства тканей здесь пришелся на XIII в., и
его кризис начался еще в конце того же столетия. Нежелание городских властей жить вместе с представителями ткацких цехов
привело к тому, что «рабочие кварталы» оказались за пределами
стен Ипра, что сделало невозможным осуществление эффективного контроля над контактами и передвижениями их обитателей9.
Открытость Ипра способствовала заимствованию технологии
производства местных тканей, и в окрестностях города появилось
значительное количество местечек, где изготавливались имитации. Ни введение монополии, ни другие меры, предпринимаемые
позднее центральной властью и городскими властями, так и не
смогли кардинально изменить ситуацию10. Таким образом, на
протяжении более столетия окрестности Ипра являлись наиболее
конфликтной зоной, но в то же время и зоной наиболее активного
развития новых центров ткачества (и внедрения производства
новых видов полотен), так же как и территория соседней с ними
Французской Фландрии.

2. Города, где производство тканей начало развиваться
позднее, а привилегии и регламентация были получены
в XIV–XV вв.
Часть этих центров, например, Малдегем (между Брюгге и
Экло) или Ло (вблизи Диксмёйде) была расположена за пределами
сферы действия монополии Гента, Брюгге и Ипра и теоретически
не должна была подвергаться какому-либо воздействию со стороны «трех городов». Впрочем, сам по себе факт удачного географического положения мало на что влиял. Находившиеся достаточно
далеко от «трех городов» новые и старые центры производства
тканей могли столкнуться с тем, что Гент или Ипр рассматривали
их в качестве своих конкурентов. В периоды крупных восстаний,
охватывавших всё графство, а также в моменты серьезных волнений представителей ткацких цехов внутри какого-либо из «трех
городов» это могло привести к враждебным действиям со стороны
Nicholas D.M. Town and Countryside: Social and Economic Tensions in Fourteenth-Century Flanders // Comparative Studies in Society and History. 1968.
Vol. 10. No 4. P. 460.
10
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 744–748. No 883, 884, 885.
9

Такая разная Фландрия

187

их милиции (т.е. народного ополчения) – наиболее радикальной
мере борьбы, а также к давлению на правителей Фландрии, целью
которого было введение официальных запретов на изготовление
определенных видов тканей в городах-конкурентах. С другой стороны, центры, расположенные вблизи «трех городов», могли получить от правителей специальные привилегии, позволявшие им
производить те же (а чаще вообще любые) виды тканей. Что, как
уже отмечалось выше, являлось одним из важных экономических
инструментов в борьбе графов Фландрии против влияния Гента,
Брюгге и Ипра.
Чаще новые центры не привлекали к себе внимание «трех
городов», а также правителей Фландрии, в том случае, если производство тканей в них не составляло серьезной конкуренции
Генту, Брюгге и Ипру. Например, городские власти Ло с начала
XV в. предпринимали ряд попыток внедрить изготовление пользовавшихся спросом видов тканей и научиться технологиям, существовавшим в успешных центрах ткачества того времени (Руселаре, Лангемарке, Торхауте, расположенном между Руселаре и
Брюгге). Но суконное производство в Ло в течение нескольких
последующих десятилетий существовало лишь на местном уровне. Его ткани, по всей видимости, не маркировались собственной
печатью, а их изготовление не было регламентировано до середины 1440-х годов, когда городские власти предприняли новую попытку научиться чужим технологиям производства более легких
видов тканей (в Байёле11 и Поперинге).
В 1444 г. герцог Бургундский Филипп Добрый (1419–1467)
даровал Ло печать и привилегию производить все виды тканей, а
также приказал разработать необходимую для этого регламентацию и контролировать качество продукции. Привилегия Филиппа
Доброго показывает, что развитие ткачества, как уже было отмечено выше, нередко воспринималось в качестве способа улучшить
экономическое положение того или иного города. Также в этом
документе указывается финансовая и фискальная мотивация,
которая часто стояла за дарованием привилегий. Герцог сообщает, что предоставляет Ло право изготавливать ткани по просьбе
городских властей, так как город не справляется с выплатами
своих долей экстраординарных налогов и обременен из-за этого
11

Флам. Белле (Belle) – один из значительных центров суконного производства
во Французской Фландрии, входивший в XIII в. в Лондонскую ганзу.

188

А.А. Майзлиш

значительными долгами12. Филипп Добрый оговаривает и сумму,
которая должна ему причитаться от каждого произведенного в
Ло полотна. Но, несмотря на получение привилегии и внедрение
новых технологий, Ло так и не стал в последующие десятилетия
крупным центром ткачества13.

3. Деревушки и небольшие города, где существовало
производство тканей, но оно имело лишь местное значение
на протяжении всего рассматриваемого периода
Далеко не всегда это было связано со стремлением Гента, Брюгге или Ипра помешать развитию конкурирующих центров. Скорее
напротив, новые центры производства тканей активно развивались
вокруг Ипра, несмотря на противодействие. В то же время выход
ткацкого ремесла на новый уровень в целом ряде других мест (например, в значительной части упоминавшегося выше Свободного
округа Брюгге) так и не произошел, хотя они получили привилегии,
защищавшие их от действия монополии «трех городов». На местном
уровне производства ремесло могло оставаться неорганизованным
и нерегламентированным, так как его продукция не выходила на
оптовые рынки и экспорт, не нуждалась в предоставлении гарантий качества и продавалась лишь в розницу. Последнее, правда, не
означало, что подобные ткани использовались лишь для домашнего
потребления изготавливающих их деревень и городков, их можно
было найти даже в крупных городах, так как дешевые виды тканей
пользовались спросом у значительной части населения.
Брюгге периодически производил проверки соблюдения его
привилегий на территории Свободного округа. Подобного рода опросы не всегда и не везде были связаны именно с попытками обнаружить и искоренить зародыши возможной будущей конкурен «…nous avons receu l’umble supplication de noz améz les bourgmaistres, eschevins,
manans et habitans de nostre ville de Loo… contenant que, comme tant a l’occasion de ce que nostre dicte ville ait moult petit de revenue… et.. soit... chargiee de
grandes debtes... 〈...〉 Pourquoy nous... au bien de la chose publique... consenti et
ottroyé... par manière de privilège perpétuel, que... ilz puissent avoir esward et seel,
drapper leurs draps de toutes laines et faire et ordonner les estatuz, keures, ordonnances, deffenses, amendes et toutes autres choses pour le bien et entretenement de leur
dicte drapperie...» (Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière
en Flandre, IIe partie: Le sud-ouest de la Flandre depuis l’époque bourguignonne /
Ed. H. de Sagher et al. Brussels, 1951–1966. 3 vol. T. 2. P. 660–661. No 380.
13
Ibid. P. 657–662.
12

Такая разная Фландрия

189

ции. Напротив, они могли быть вызваны стремлением выявить те
места, где стимулирование развития ткачества могло бы принести
экономические выгоды. Материалы одного из таких опросов, проведенного в окрестностях Диксмёйде в 1446 г., показывают достаточно интересную картину сохранения в этом редком для Фландрии
сельскохозяйственном районе «свободного» или «деревенского» ремесла. Всего в окрестностях Диксмёйде насчитывалось 11 деревень
и местечек. В семи деревнях производство велось, по всей видимости, исключительно для удовлетворения домашних нужд. Тот факт,
что в части из них проживали лишь представители одной из двух
ткацких «профессий» (либо ткачи, либо сукновалы), говорит о вероятном разделении функций между ремесленниками соседних поселений. Лишь в двух деревнях в окрестностях Диксмёйде ткачеством
не занимались вообще. Но еще в двух местечках всё же существовало производство тканей, ориентированное не только на нужды
домашнего потребления. В наиболее крупном – Эсене – работали
2 сукновала и 21 ткач, а производимые там полотна продавались на
рынках Диксмёйде и даже самого Брюгге (т.е. выходили на «региональный» уровень)14. Но нет никаких сведений о том, что местные
ремесленники когда-либо получали привилегии на изготовление
своих тканей или печати для их маркировки. По всей видимости, их
качество было низким, поэтому производство не считали нужным
ставить под какой-либо контроль.
Что же представляла собой регламентация ткацкого производства, теоретически необходимая для выхода продукции на оптовые рынки и экспорт? Даже в небольших центрах качественные
ткани для поступления в продажу в других городах должны были,
по крайней мере, пройти процесс маркировки, для чего существовали специальные печати. Они ставились на небольшие пломбы,
прикреплявшиеся к тканям в процессе их производства. Пломбы
с печатями позволяли определить как место производство товара,
так и его качество, а иногда и сырье, из которого изготавливались полотна. При производстве высококачественных тканей
разными пломбами отмечалось завершение каждого из технологических «циклов» производства, в связи с этим в городах, где
ремесленники были объединены в цехи, у прядильщиков, ткачей,
красильщиков и представителей других ткацких «профессий»
были свои собственные пломбы15. Но даже в случае отсутствия
14
15

Ibid. P. 247–251. No 258.
Munro J.H. Spanish Merino Wools and the Nouvelles Draperies: an Industrial
Transformation in the Late Medieval Low Countries // Economic History Rewiew.
2005. Vol. LVIII. No 3. P. 432, 451.

190

А.А. Майзлиш

цеховых объединений ремесленники должны были маркировать
свою продукцию. Права на маркировку печатью и, соответственно, оптовую продажу тканей обычно предоставлялись сеньорами, в зависимости от которых находился город или деревня, что
должно было согласовываться с графами Фландрии в том случае,
если они являлись сюзеренами данной сеньории либо непосредственно даровались правителями Фландрии.
На примере местечка Туркуэн во Французской Фландрии (к северо-востоку от Лилля) можно увидеть ряд проблем, с которыми
сталкивались ремесленники, начинавшие производство тканей.
Во второй половине XIV в. примерно в течение 10 лет Туркуэн
(позднее, уже в XV в., ставший достаточно крупным центром
ткацкого производства) не мог получить собственную печать из-за
конфликта между сеньорами, оспаривавшими на него свои права
(из-за этого было непонятно, чьей именно печатью следует маркировать ткани)16. Стоит отметить, что жители Туркуэна проявили
изобретательность и нашли временное решение проблемы – их
ткани отвозились в соседнее местечко Аллюэн (около 10 км к северо-западу), где на них ставились пломбы с печатью Аллюэна, и
затем поступали в продажу. В 1372 г. Туркуэну всё же удалось получить собственную печать и регламентацию для ведения производства. В соответствующей привилегии, данной сеньором городка, содержится описание трудностей, с которыми сталкивались до
этого местные ремесленники: «…[они] в течение долгого времени
производили ткани, не имея своей собственной печати, из-за чего,
преодолевая значительные трудности и затрачивая много усилий,
им приходилось отвозить свои ткани для маркировки в город Аллюэн, что приводило к очень большим затратам и издержкам…»17.
Получение печати, как видно из этого случая, обычно сопровождалось введением некоторой регламентации (так называемых
keurs), позволяющей контролировать качество продукции, а также
часто дарованием привилегии, которая легализовала производ Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 398–402. No 738. Согласно этому, вероятно (судя по тексту
следующего документа), так и оставшемуся неисполненным приказу короля
Франции Иоанна II Доброго (1350–1364), ткачам Туркуэна даровалась печать,
дабы избежать подделок и возможной путаницы в отношении полотен, производимых в этом местечке.
17
«…de longtams aient fait et démené drapprie en nostre dicte ville sans avoir seiel
qui fuist leur, mais à grant paine et travail les convenoit aler saieller tous leurs
draps en le ville de Haluwin, dont il encouroient et sont encourut en moult grans
frais et despens…» (Ibid. P. 402–410. No 739).
16

Такая разная Фландрия

191

ство. Четкой системы регламентации во Фландрии не существовало. Если необходимые условия не оговаривались в привилегии
или оговаривались в самой общей форме, было необходимо их
разработать, особенно в тех случаях, когда ремесло в том или ином
центре уже достигло цехового уровня развития. Такие документы
определяли виды тканей, которые разрешалось изготавливать в
данном месте, типы сырья, которое позволялось использовать в
производстве, места, где допускалась продажа продукции, штрафы за возможные нарушения и преступления и т.д. Ремесленные
регламентации или уставы могли быть более или менее разработанными (подробными) по своему содержанию. В соответствии
с уставами для проверки качества производимых тканей могли
назначаться специальные контролеры (например, так называемые wardeurs), оговаривалась причитавшаяся им плата. Также
устанавливались определенные места, где могла осуществляться
продажа тканей (те или иные рынки и ярмарки), в более крупных
центрах строились свои собственные торговые ряды18.
Но уже полученные печати, привилегии и уставы могли быть
отобраны властями из-за различного вида нарушений, что ставило дальнейшее производство на нелегальный уровень. Несмотря
на то что зачастую иностранные купцы сознательно закупали во
Фландрии более дешевые имитации дорогих тканей, проблемы
с качеством продукции и недовольство оптовых покупателей в
итоге приводили к конфискации (чаще всего временной) средств
маркировки и привилегий, разрешавших производство. Подобное
право (как и право возвращать конфискованное) принадлежало
графам Фландрии, что делало возможным осуществлять контроль
над оптовым производством тканей на территории графства и получать от него соответствующие доходы.
Например, в 1374 г. ремесленники Диксмёйде были вынуждены заплатить графу Людовику Мальскому штраф и лишились печатей и уставов из-за жалоб немецких купцов на низкое качество
производимой ими продукции19. До 1383 г. Людовик Мальский по
неизвестным из источников причинам отобрал печати у нескольких
небольших соседних местечек, включавших в себя Месен и Варнетон (на границе Фламандской и Французской Фландрии)20. Их
См. пример Лангемарка (Ibid. T. 3. Pt. 1. P. 4–6. No 597).
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre, IIe
partie... T. 2. P. 92–93.
20
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 56–57. No 617.
18
19

192

А.А. Майзлиш

сеньоры (аббатиса Месена и Иоланда Кассельская, графиня Бара,
владевшая Варнетоном) были вынуждены вести с графом переговоры о возвращении средств маркировки, чтобы возобновить
производство, которое по их утверждению, издавна велось в этих
местечках21. В случае с Месеном речь шла, вероятно, о производстве
местного значения. Людовик Мальский вернул ему печать в 1383 г.
Производство тканей в Варнетоне являлось более значимым.
Оно было регламентировано еще при Роберте Кассельском (1320–
1331 гг.). Определялись точные размеры изготовляемых тканей и
процесс оценки их качества: этим должны были заниматься четыре
«хороших и надежных» ремесленника, которые ставили пломбы на
прошедшие проверку ткани22. Затем полотна проходили процедуру
очистки и выбивания, после чего отправлялись на оценку еще раз
(за это отвечали уже два–три других ремесленника) и, в случае, если
работа была выполнена качественно, получали вторую пломбу23 (не
прошедшие эту процедуру с первого раза ткани оправлялись на «доработку»). Варентон вернул свою печать чуть позже, чем Месен, и
в конце XIV в. его сукно уже продавалось на немецких рынках24.
Так как наличие пломб с печатями было необходимым условием для законной оптовой продажи тканей, пломбы иногда крали. Например, в 1393 г. ипрский закройщик (tailleur de draps) был
изгнан из города (где внутренний контроль за производством был
достаточно высоким) и графства на семь лет за кражу пломб с
печатями, которыми он маркировал ткани низкого качества для
их продажи иностранным купцам25. В Ипре были зафиксированы
и случаи «подпольной» торговли тканями: в 1367 г. два человека
были приговорены к крупным штрафам за покупку тканей, пред «...comme en temps passé il ait pleu à notre <...> seigneur le conte de Flandres de
faire mettre main as séaulx de le draperie de le dicte ville de Waerneston et ossi en
pluseurs aultres lieux en la conté de Flandres...» (Ibid. P. 411–413. No 740).
22
«Item, tous draeps doivent estre jugiet par 4 vallés boins et créaules, et se li draep
sont boin, il leur donnent le séel délle ville...» (Ibidem).
23
«Item, tous les draeps séellées doivent li drapier faire bien netier et embourer et
faire estrikier et dont envoyer as mestres delle perche là 2 ou 3 boins vallés sont
commis; et s’il est bien fait, il leur donnent encore un séel, et s’il n’est bien fait
on les renvoie 2 fois, 3 ou 4 fois, tant qu’ïl sera bien fait, et dont le séelleront»
(Ibidem).
24
Ibid. P. 413–414. No 742.
25
«…qu’il osta seaux dez bons draps d’Ypre, scellés du grand séel, et lez atacha par
luy mesmes à autres draps mains souffisans pour avoir le séel… lez vendi as estrainges marchans pour bons draps d’Yppre…» (Ibid. P. 668. No 837). См. также
No 838 (Ibid. P. 668–670) – об обвинении в изготовлении зажимов для поддельных пломб, которые ставились на ткани.
21

Такая разная Фландрия

193

назначенных для экспорта, не на территории суконных рядов26.
За пределами крупных городов с их жесткой регламентацией и
контролем следить за качеством производимой продукции было,
вероятно, сложнее, что и приводило к жалобам иностранных купцов и конфискации печатей и привилегий.
Как уже отмечалось выше, для домашнего потребления и
местной розничной торговли могли производиться ткани, не подлежавшие контролю качества. Обычно это было дешевое грубое
сукно, так называемые нестандартные полотна (douken). Их изготавливали не только в деревнях, но и в крупных городах. Во время судебного разбирательства, связанного с обвинениями в имитации высококачественных тканей, выдвигаемыми Ипром против
Поперинге, в 1373 г. представители Поперинге обрисовали ситуацию с немаркированными тканями так: «Что касается производящихся здесь [в Поперинге] немаркированных полотен – они используются жителями [города], также как это происходит во всех
окрестных деревнях и во всех кастеллянствах Фландрии…»27.
Подобные полотна (douken) «не имеют фиксированной длины и
ширины, не проходили отделки и предназначены для розничной
продажи»28.
Как показывают некоторые из рассмотренных выше примеров,
в процесс регулирования производства тканей были вовлечены не
только городские власти и правители Фландрии, но часто и «промежуточные звенья» – местные сеньоры. Крупной знати в графстве
к XIV–XV вв. было достаточно мало и её влияние на политическое
и экономическое развитие, по сравнению с влиянием городов, оценивают обычно как незначительное. Тем не менее во многих конфликтных ситуациях, возникавших в отношениях между «тремя
городами» и теми центрами, в которых Гент, Брюгге и Ипр стре Ibid. P. 648. No 802.
«Quant aux douken non scellés qu’on y fabrique, c’est pour la consommation des
habitants, ainsi que cela a lieu dans les villages des alentours et de toutes les châlellenies de Flandre…» (Ibid. P. 205. No 649).
28
«sans largeur ni longueur fixes et sans apprêts et destinés à la vente en détail…»
(Ibid. P. 221. No 649). А. Пиренн и Ж. Эспина приводят в своей публикации
источников, связанных с историей производства тканей во Фландрии, лишь
пересказ тех тезисов, которые имели отношение непосредственно к данному
вопросу, опустив при этом целый ряд чисто правовых аспектов, фигурировавших в процессе. Полностью материалы процесса см.: Ypre jeghen Poperinghe
angaende den verbonden. Gedingstukken der XIVe eeuw nopens het laken / Ed.
N. de Pauw. Ghent, 1899 (Koninklijke Vlaamse Academie voor Taal- en Letterkunde. Publicaties. Reeks 3, n 16).
26
27

194

А.А. Майзлиш

мились не допустить развития высококачественного производства
тканей, можно увидеть, что в нем были заинтересованы местные
сеньоры, получавшие от развития ремесла определенный доход.
Рассмотрим пример Слейса, в течение большей части XIV в.
находившегося во владении графов Намюра. В 1336 г. граф Филипп III (1336–1337 гг.) даровал ремесленникам этого города печать и привилегию производить ткани так же, как это было принято в других «добрых городах Фландрии»29 (что подразумевало
возможность изготовления высококачественной продукции). Это
вызвало недовольство Брюгге, еще в 20-е годы XIV в. опасавшегося конкуренции со стороны Слейса и добившегося тогда от графа
Фландрии Роберта Бетюнского (1305–1322 гг.) запрета на организацию складов тканей (что было наиболее важным для Брюгге) и
их производство в Слейсе30, а также подчинения «малых цехов»
этого города ремесленным уставам, существовавшим в Брюгге.
Давление со стороны Брюгге оказалось достаточно сильным, и
в 1353 г. Слейс был вынужден согласиться на ряд ограничений,
которые разрешали его цехам производить лишь ткани для местных рынков, не предназначенные на экспорт. Цехи Слейса должны
были подчиняться Брюгге, представители которого получали право проводить инспекции, позволявшие контролировать ситуацию.
Несмотря на то что привилегия, дарованная Слейсу в 1336 г.,
несколько раз подтверждалась в конце XIV–XV в., ограничения,
наложенные Брюгге, сохраняли свое значение. После того, как
Слейс был приобретен герцогом Бургундским Филиппом Храбрым в конце XIV в., город попытался добиться большей политической независимости от Брюгге и особого статуса в «Свободном
округе», но его усилия не увенчались успехом31. В 1400 г. Филипп Храбрый наложил целый ряд ограничений на окрашивание
тканей в Слейсе, наиболее важное из которых касалось используемого сырья (накладывался запрет на английскую и шотланд «le seel ou enseigne et la loy de la draperie à tenir, maintenir et user en nostre dicte
ville aveucques tels estatus, cures et ordenances comme il est ou sera acoustumé
ès autres bonnes villes de Flandres» (Recueil de documents relatifs à l’histoire de
l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 18–19. No 604).
30
«Item, que l’on ne tiengne à L’Escluse nul estaple de drap, ne taille de draps, ne
hostiles, ne trons, ne liches, ne ne taigne de nulle tainture» (Ibid. P. 17). А. Пиренн
и Ж. Эспина приводят цитату из документа, опубликованного в собрании кутюмов Фландрии: Coutumes des pays et comté de Flandre. Quartier de Bruges.
Coutumes des petites villes et seigneuries enclavées / Par L. Gilliodts-van Severen.
6 vol. Bruxelles, 1890–1893. T. 4. P. 503.
31
Nicholas D.M. Town and Countryside… P. 469.
29

Такая разная Фландрия

195

скую шерсть и ткани, как и на любое другое импортное сырье).
Уточнялось, что окрашиваемые ткани предназначены лишь для
продажи внутри Фландрии. При этом разрешалось окрашивание
в два основных цвета – синий и красный и их оттенки32. В данном
случае настойчивость Брюгге в отстаивании своих привилегий,
действовавших на территории Свободного округа, была вполне
понятна. Шерсть и необработанные ткани ввозились через Слейс
и лишь затем переправлялись в Брюгге, где их продавали в другие
города. Поэтому порт Брюгге оказывался тем местом, где могла
происходить (и, вероятно, иногда происходила) «утечка» ввозимого во Фландрию сырья. Введенные против Слейса ограничения
и контроль оказались достаточно эффективными, не позволив
городу в какой-либо мере занять место Брюгге.
Но и получение привилегии на производство высококачественных тканей, исключавшей какой-либо город из монополии
Гента, Брюгге и Ипра, далеко не всегда обеспечивало успешное
развитие этого центра. В 1331 г. Малдегем получил привилегию
от графа Людовика Неверского, позволявшую ремесленникам
города заниматься самыми разными операциями, связанными с
изготовлением тканей33, а также «привозить и посылать» маркированные пломбами с печатью Малдегема полотна «на все ярмарки, во все города и на все рынки, так же как это могут делать
[суконщики] из наших городов Гента, Ауденарде, Куртре… и других городов Фландрии»34. Хотя производство тканей в Малдегеме
привлекло к себе внимание Гента в 1354 г., вероятно попытки
помешать ему носили скорее превентивный характер, так как нет
никаких сведений о том, что ткани, производимые в Маделгеме,
когда-либо вывозились за пределы графства35.
Тем не менее сами сведения о получении печатей для маркировки и привилегий, а также о появлении различных документов,
регулировавших производство тканей в городах и деревнях, где до
«Et ne pourront taindre aucuns draps d’Escoche, saves d’Engleterre, laine d’Escoche ou aucunes laines ou draps que l’on amenra de dehors nostre pays de Flandres
quand ce sera pour les porter hors d’icellui pays aprez ce qu’ilz seront tains, mais se
c’est pour les vendre ou allouer en nostre dit pays» (Recueil de documents relatifs à
l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 20. No 605).
33
«…draper et faire toutes manières de loyales i draperies, tistre, fouler, taindre,
lichier, mettre à liches…» (Idid. P. 46–48. No 612).
34
«…mener ou envoier en toutes foires, en toutes villes el à tous marchiés, en tel
forme el en tel manière comme cil de nos villes de Gand, de Audenarde, de Courtray… et d’autres de Flandres puent faire…» (Ibidem).
35
Ibid. P. 45.
32

196

А.А. Майзлиш

XIV–XV вв. ремесло оставалось «свободным» и где позднее оно
так и не достигло более высокого уровня развития, достаточно
интересны36. Они отражают как представления о необходимости
установления контроля над существовавшим производством и
его регулирования, так и стремление графов Фландрии и местных
сеньоров способствовать развитию ткачества в относительно небольших центрах, что позволяло увеличить собственные доходы
и избежать некоторых жестких ограничений, накладываемых на
технологические процессы цехами в крупных городах.
Дендермонде представляет собой более успешный пример
развития производства, которому способствовали местные сеньоры и не смог помешать Гент. Город находился в зоне действия
монополии Гента на высококачественные ткани и производил их
до получения Гентом этой привилегии – в 1311 г. продукция Дендермонде была конфискована в Куртре в качестве компенсации
за невыплату доли по репарациям, которые должна была выплачивать Фландрия Франции по условиям Атисского мира (1305 г.).
Дендермонде не счел нужным подчиниться введенной для Гента
монополии и продолжал закупать для своих ремесленников дорогостоящую импортную шерсть37. Дендермонде был достаточно
крупным центром производства тканей – известно о существовании в нем старых суконных рядов, которые в конце 1330-х годов
было решено заменить новыми (их строительство еще не было
закончено в середине 1340-х)38. Конкуренция со стороны Дендермонде привела к многолетнему конфликту с Гентом, обвинявшим
Дендермонде и в имитации гентских тканей39.
В публикации источников по истории ткачества во Фландрии можно найти множество подобных примеров. Среди них: Месен, расположенный к югу от Ипра
(Ibid. P. 56–57), Темсе – к северо-востоку от Дендермонде (Ibid. P. 344–346), Секлен – к югу от Лилля (Ibid. P. 341–343), Элвердинге – к северо-западу от Ипра
(Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre, IIe partie...
T. 2. P. 273) и целый ряд других городков и местечек почти по всей Фландрии.
37
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 349–353.
38
Ibid. P. 353–355. No 714, 358–359. No 716.
39
Подробнее о конфликте Гента и Дендермонде см.: Heins M. Gand contre Termonde. Épisode de l’histoire industrielle des Flandres au XIV siècle // Oudheidkundige Kring der Stad en des Voormaligen Lands van Dendermonde. 1895. Reeks II,
VI. P. 67–108; Майзлиш А.А. Борьба за городские привилегии как один из
факторов политического развития Фландрии в XIV в. // Электронный научнообразовательный журнал «История», 2014. T. 5. Выпуск 6 (29) [Электронный
ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.
jes.su/s207987840000808-7-2 (дата обращения: 09.01.2016).
36

Такая разная Фландрия

197

Во время восстания 1338–1346 гг. под руководством Якоба
ван Артевельде Дендермонде подвергался нападениям гентцев,
пытавшихся силой добиться прекращения производства тканей40.
Также, вероятно, город столкнулся с конфискацией необходимой
для маркировки его тканей печати (о причинах этого сведений
не сохранилось, известно лишь об отсутствии печати в 1344 г.).
Решить возникшую проблему сеньор города Ангерран д’Амбуаз
(около 1310 – около 1373) смог не сразу, что усугубляло конфликт
с Гентом, так как ткани Дендермонде в тот период, действительно, невозможно было идентифицировать. Производство тканей в
условиях отсутствия печати являлось нелегальным не только с
точки зрения «трех городов», подчинивших во время восстания
практически всю территорию Фландрии, но и с точки зрения
графа Людовика Неверского (1322–1346), который, вероятно, и
конфисковал у Дендермонде печать из-за каких-либо нарушений.
Тем не менее вскоре после получения реальной власти в графстве наследником Людовика Неверского Людовиком Мальским
(1346–1384) Дендермонде в 1355 г. были дарованы привилегии,
исключавшие производство тканей в нем из сферы действия монополии Гента41. Скорее всего принятию подобного решения способствовало то, что Дендермонде оказывал поддержку Людовику
Неверскому во время восстания 1338–1346 гг.
Но Дендермонде был не единственным городом, получившим
специальное разрешение на производство высококачественных
тканей от Людовика Мальского. Стремясь ослабить влияние
«трех городов» и повысить собственные доходы, этот граф проводил активную политику дарования подобного рода привилегий.
Во время его правления было легализовано изготовление дорогих видов тканей в целом ряде старых и новых центров, конкурировавших с Ипром. Руселаре, на тот момент еще небольшой
городок, производил сначала более дешевый вид тканей, идущих
на экспорт (draperie sèche, «сукно сухой отделки»), которые были
похожи на ипрские. Затем в Руселаре начали изготовлять более
дорогие виды – draperie gras или ghesmouile draperie («масляное сукно», «сукно мокрой отделки» – в ходе обработки шерсть
пропитывалась маслом, после чего очищалась)42. Вероятно, из-за
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 360–377.
41
Ibid. P. 379–381. No 727.
42
Ibid. P. 210. No 649. На пример Руселаре и Диксмёйде, перешедших от производства draperie sèche к ghesmouile draperie, ссылался в 1373 г. Поперинге,
также стремясь добиться легализации изготовления таких видов тканей.
40

198

А.А. Майзлиш

изготовления ghesmouile draperie с начала XIV в. Руселаре оказался в конфликте с Ипром. В 1357 г. Людовик Мальский даровал
Руселаре привилегию, подтверждающую право на производство
дорогостоящих тканей, специально оговаривая, что на Руселаре
не распространяются привилегии Ипра43. Интересно, что Руселаре продолжал и дальше перестраиваться на производство пользовавшихся спросом новых видов тканей, заимствуя технологии
у наиболее успешных центров. Например, в конце XIV в. там изготавливались имитации сукна Комина (города, расположенного
между Ипром и Лиллем), которые увозились немецкими купцами
на далекие русские рынки44.
Другой конкурирующий центр, расположенный к северу от
Ипра, Лангемарк, обладал привилегиями на производство тканей
еще со второй половины XIII в.45 Теоретически, это выводило его
из сферы действия монополии Ипра, но во время восстаний, охватывавших значительную часть XIV в., цеха Ипра предпочитали
рассматривать полученные ими привилегии в самом широком
смысле. Поэтому находившийся меньше чем в 10 км от Ипра Лангемарк (так же, как и Поперинге) несколько раз подвергался нападениям со стороны милиции Ипра, разрушавшей ткацкие станки
и другое оборудование. Во многом это было связано с успехом,
которого удалось достичь местным производителям тканей, –
Лангемарк оказался в числе первых относительно небольших
фламандских городов, продукцию которых начали закупать и вывозить на свои рынки (вплоть до Новгорода) ганзейские купцы46.
Попытки Людовика Неверского защитить ремесленников Лангемарка и Поперинге в конце 20-х годов XIV в. во время восстания
в Приморской Фландрии привели лишь к относительному успе Ibid. P. 225–226. No 650, 777–781. No 895. В 1357 г. Людовик Мальский издал
документ, подтверждавший монополию на производство высококачественных
тканей на расстоянии 3 миль вокруг Ипра, но исключавший из неё Руселаре,
Диксмёйде и Байёль.
44
Письмо, отправленное в 1401 г. ганзейским купцом из Великого Новгорода
городскому совету Ревеля (Таллина), сообщало о том, что подобного рода
имитации туда больше не ввозятся (Recueil de documents relatifs à l’histoire de
l’industrie drapière en Flandre, IIe partie... T. 2. P. 19. No 209).
45
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 5–9. No 597.
46
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre, IIe
partie... T. 2. P. 626–629.
43

Такая разная Фландрия

199

ху, и Ипр получил прощение за нанесенный соседним центрам
ущерб47.
Но во время восстания 1338–1346 гг. граф не контролировал
полностью ситуацию во Фландрии; вернувшись в свои владения
на недолгий период в 1342 г., он был вынужден подчиниться требованиям Ипра и издать приказ о прекращении производства тканей в Лангемарке, который следовало исполнить в течение восьми
дней48. Неподчинение этому указу привело к вторжению милиции
Ипра, противостоять которой жители Лангемарка не смогли. Мастерские ткачей и сукновалов, а также рамы, использовавшиеся
местными красильщиками, были разрушены. В дальнейшем Ипр
контролировал ситуацию, устраивая в Лангемарке регулярные
проверки. Лишь в 1348 г. граф Людовик Мальский вновь разрешил производство тканей в Лангемарке «для спасения и восстановления этого… города», подтвердив все привилегии, которые
были дарованы его предшественниками, а также специально оговаривая тот факт, что монополия Ипра не распространяется на
Лангемарк49.
Но последовавший за этим расцвет ткачества в Лангемарке
был относительно недолгим. К началу XV в. город (как и многие
другие) столкнулся с кризисом традиционных способов производства и попытался начать изготовление тканей по английскому
образцу. Затем в существовавшем в Лангемарке производстве
произошел резкий спад50. Пример Лангемарка в этом отношении
также не являлся единственным – лишь некоторые из старых
фламандских центров ткачества смогли успешно перестроиться
на изготовление пользовавшихся спросом новых видов тканей.
Ремесленники не справлялись с подобными кризисами, несмотря
на отсутствие какого-либо серьезного противодействия, оказываемого «тремя городами», и при существовании определенной
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 9–12. No 598, 599, 600.
48
«Comme nos boines genz de nostre ville d’Ypre nous aient monstre en complaingnant que, contre leur franchises et privilèges, ceux de Longhemarc et autres de
nostre chastelrie d’Ypre, à trois liewes près d’ycelle, maintiengnent draperie, nous
vous mandons… commandez estroitement de par nous à tous les habitans de le
dicte ville de Longhemarc et as autres là où il appartenra que, dedenz wyt jours
prochain… il cessent et démettent de tout en tout de faire draperie et ostent toutes
choses appartenans à draperie dedens ycelle ville…» (Ibid. P. 13. No 601).
49
«à la salvacion et recouvrance de nostre dicte ville» (Ibid. P. 14–15. No 602).
50
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre, IIe
partie... T. 2. P. 630–633.
47

200

А.А. Майзлиш

поддержки со стороны верховной власти. Не всегда были успешными и инициативы городских магистратов, пытавшихся ввести
производство новых видов тканей51.
Тем не менее на какой-то период активная экономическая
политика Людовика Мальского, направленная на легализацию и
регламентацию производства тканей в тех центрах, которые могли составить конкуренцию «трем городам», была в определенной
степени эффективной. Его правление стало пиком издания привилегий и ордонансов, урегулирования конфликтов в отношениях
между цехами и разработки уставов в тех местах, где их не существовало ранее52. Этот граф Фландрии стремился также возродить пребывавшее в упадке ткачество в ряде его старых центров.
Например, в 1353 г. Ауденбург – город, ткани которого до получения Брюгге монополии, распространявшейся на весь его округ,
составляли успешную конкуренцию тканям «экономической столицы» Северной Европы, – получил от Людовика Мальского необходимую для маркировки тканей для оптовой продажи печать.
В 1373 г. граф продал городским властям принадлежавшие ему
права на суконные ряды в Ауденбурге. Это может указывать на
определенный, хотя и недолгий, успех в возрождении производства тканей в этом центре. Тем не менее Брюгге продолжал рассматривать Ауденбург в качестве своего соперника (в том числе
это касалось и его роли в качестве одного из центров продажи
тканей), что, вероятно, стало одним из факторов, которые привели к полному упадку ткачества в этом городе в конце XIV в.53
Экономическая политика, проводимая Людовиком Мальским,
тем не менее не всегда была достаточно последовательной. «Три
города» действительно представляли собой значительную силу в
графстве, и открытые конфликты с ними были чреваты началом
новых масштабных восстаний. Поэтому, очевидно, что в некоторых случаях граф практически не мог сопротивляться давлению
со стороны Гента, Брюгге и Ипра, стремившихся не допустить
развития какого-либо конкурирующего центра ткачества. Попытки разрешить или нивелировать противоречия, возникавшие
Чистозвонов А.Н. Детерминанты технологии средневекового шерстоткачества
(преимущественно на материалах Нидерландов) // Чистозвонов А.Н. Генезис
капитализма: проблемы методологии. М., 1985. С. 278–280.
52
Эта тенденция была впервые отмечена Э. Корнером (Coornaert E. La draperie
rurale en Flandre // Revue d’histoire moderne. 1930. T. 5. No 25. Jan.–Feb. P. 26).
53
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre: Ie partie... T. 3. Pt. 1. P. 66–70. No 620, 621.
51

Такая разная Фландрия

201

из-за привилегий «трех городов», иногда на протяжении долгого
времени не приводили к каким-либо результатам.
Наиболее ярким примером в этом отношении являлся уже несколько раз упоминавшийся конфликт между Ипром и его наиболее
значительным противником – Поперинге. Последний официально
был большой «сеньориальной деревней» (как и у многих других
городов Фландрии, у него не было городской хартии) и принадлежал аббатству Сен-Бертен в Сент-Омере (Артуа). Местное производство тканей, сельское по своему происхождению, тем не менее
являлось достаточно успешным на протяжении длительного времени – уже в XIII в. Поперинге входил в Лондонскую ганзу. Как и
остальные окрестные городки и деревушки, Поперинге оказался
в сфере действия монополии Ипра, которую не соблюдал. Полотна Поперинге и в дальнейшем пользовались спросом у немецких
купцов. В отличие от многих других соседних местечек, именно
Поперинге не получил в начале правления Людовика Мальского
привилегии, которые помогли бы разрешить его противоречия с
Ипром, напротив, граф неоднократно подтверждал решение, принятое «тремя городами» во время восстания 1338–1346 гг., которое защищало интересы Ипра54. Это не помешало Поперинге продолжать производство тканей, которые, по утверждению Ипра,
представляли собой имитацию его продукции. С точки зрения
«ответчика», ткани Поперинге было невозможно спутать с тканями Ипра, и они были достаточно высокого качества, в противном
случае их производство не вызывало бы у Ипра беспокойства55.
Представители самого Поперинге во время судебного процесса 1373 г. ссылались на то, что они имеют разрешение на производство любых видов тканей и продажи их на собственных ярмарках, предоставленное им их сеньорами – аббатами Сен-Бертена.
Все решения, которые принимались «тремя городами» по поводу
производства тканей в Поперинге, он тоже позволял себе считать
недействительными, так как они были приняты без переговоров
с сеньором города и без согласия его жителей. Таким образом,
Поперинге успешно пользовался на практике фактом своей зависимости от «иностранного»56 церковного института57. Тем не
Ibid. P. 98–100, 120–158, 162, 166.
Ibid. P. 169–170, 196. No 649.
56
Артуа на тот момент находилось под властью матери Людовика Мальского –
графини Бургундии и Артуа Маргариты Французской (1361–1382 гг.), младшей дочери короля Франции Филиппа V (1316–1322 гг.).
57
Ibid. P. 182.
54
55

202

А.А. Майзлиш

менее горожане Поперинге пытались доказать и тот факт, что
признание законным производства ими определенных видов тканей принесет пользу всему графству и его правителям. Их представители утверждали: «Жители Ипра не могут ставить интересы своего ткацкого производства выше общих интересов страны.
А они состоят в его рассредоточении. Граф Фландрии станет
богаче, если такие городки как Поперинге, Диксмёйде, Фюрн и
Берг, будут производить ткани так же, как и Ипр. 〈…〉 Общее благо
важнее благополучия одного»58. Неизвестно, чем закончился процесс Ипра против Поперинге. Тем не менее в 1428 г. Ипр вместе с
некоторыми старыми центрами ткачества в его окрестностях активно выступал против множества новых местечек («деревень»),
составлявших им конкуренцию59.
Приведенная выше аргументация Поперинге, действительно
во многом отражала процессы, происходившие в экономическом
развитии Фландрии. На него оказали влияние несколько факторов. Политика Людовика Мальского, направленная на укрепление
старых и новых центров ткачества, продолженная его наследниками – герцогами Бургундскими, помогла составить некоторый
противовес позициям «трех городов». Хотя монополии Гента,
Брюгге и Ипра никогда не относились ко всей территории Фландрии и не касались всех видов производимых там тканей, ко второй половине XIV – началу XV в. целый ряд других городских
центров уже обладал необходимыми для производства экспортируемых высококачественных тканей привилегиями и был выведен
из сферы действия монополии «трех городов». Даже временный
успех того или иного центра способствовал увеличению доходов,
получаемых правителями графства. Но Гент, Брюгге, Ипр и Свободный округ (как Четыре Члена Фландрии) вотировали налоги,
и это, наряду с вероятностью начала новых городских восстаний,
во многом способствовало тому, что графы Фландрии были вынуждены считаться с их требованиями.
Противоречия, вызываемые конфликтом интересов между
различными городами и местечками, производящими ткани,
«Les Yprois ne peuvent invoquer l’intérêt général du pays en faveur de leur draperie. Celui-ci réside dans la diffusion de l’industrie. Le comte de Flandre serait plus
riche si les petites villes comme Poperinghe, Dixmude, Furnes, Bergues drapaient
autant qu’Ypres. 〈…〉 Le bien de tous doit avoir le pas sur le bien d’un seul» (Ibid.
P. 198).
59
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre, IIe
partie... T. 2. P. 22–24. No 212.
58

Такая разная Фландрия

203

были связаны и с некоторыми объективными причинами, которые
также часто не позволяли добиться их разрешения. Экономические позиции «трех городов» в большей или меньшей степени
подрывали сложности, которые испытывало их цеховое производство при необходимости переориентироваться на новые виды
производимой продукции. Отрицательным фактором являлись
и изменения во внешней конъюнктуре (проблемы с ввозом английской шерсти, усиливавшаяся конкуренция дешевых готовых
английских тканей). Тем не менее на протяжении всего XV в.
Фландрия и её главные города, как и возникавшие новые центры,
продолжали играть важную экономическую и политическую роль
в регионе, лишь постепенно уступая свои позиции другим областям Нидерландов.
БИБЛИОГРАФИЯ
Майзлиш А.А. Борьба за городские привилегии как один из факторов
политического развития Фландрии в XIV в. // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2014. T. 5. Вып. 6 (29) [Электронный
ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://
history.jes.su/s207987840000808-7-2 (дата обращения: 09.01.2016).
Майзлиш А.А. «Герои» с именами и «герои» без имен в борьбе городов Фландрии «за общее благо» в конце XIV – середине XV века //
Средние века. 2013. Вып. 74 (3–4). С. 323–343.
Пиренн А. Средневековые города Бельгии / пер. с фр. под ред. проф.
Е.А. Косминского. СПб., 2001.
Чистозвонов А.Н. Детерминанты технологии средневекового шерстоткачества (преимущественно на материалах Нидерландов) // Чистозвонов А.Н. Генезис капитализма: проблемы методологии. М., 1985.
С. 267–286.
Boone M. A Medieval Metropolis // Ghent. A City Of All Times / Еd.
M. Boone, G. Deneckere. Ghent, 2010. P. 50–95.
Coornaert E. La draperie rurale en Flandre // Revue d’histoire moderne.
1930. T. 5. No 25. Jan.–Feb. P. 21–33.
Coutumes des pays et comté de Flandre. Quartier de Bruges. Coutumes
des petites villes et seigneuries enclavées / Par L. Gilliodts-van Severen.
6 vol. Bruxelles, 1890–1893. T. 4.
Fujii Y. Draperie urbaine et draperie rurale dans les Pays-Bas méridionaux
au bas Moyen Age. Une mise au point des recherché après H. Pirenne //
Journal of Medieval History. 1990. No 16. P. 77–97.
Heins M. Gand contre Termonde. Épisode de l’histoire industrielle des
Flandres au XIV siècle // Oudheidkundige Kring der Stad en des Voormaligen
Lands van Dendermonde. 1895. Reeks II, VI. P. 67–108.

204

А.А. Майзлиш

Munro J.H. Spanish Merino Wools and the Nouvelles Draperies: an
Industrial Transformation in the Late Medieval Low Countries // Economic
History Rewiew. 2005. Vol. LVIII. No 3. P. 431–484.
Nicholas D.M. Structures du peuplement, fonctions urbaines et formation
du capital dans la Flandre médiévale // Annales. Histoire, Sciences Sociales.
1978. 33e année. No 3. P. 501–527.
Nicholas D.M. Town and Countryside: Social and Economic Tensions in
Fourteenth-Century Flanders // Comparative Studies in Society and History.
1968. Vol. 10. No 4. P. 458–485.
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en
Flandre: Ie partie: Dès origines à l’époque bourguignonne / Ed. G. Espinas,
H. Pirenne. Brussels, 1906–1924. 4 vol. T. 3. Pt. 1.
Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en
Flandre, IIe partie: Le sud-ouest de la Flandre depuis l’époque bourguignonne /
Ed. H. de Sagher et al. Brussels, 1951–1966. 3 vol. T. 2.
Stabel P. Décadence ou survie? Economies urbaines et industries textiles
dans les petites villes drapières de la Flandre orientale (XIVe–XVIe siècles) //
Drapery Production in the Late Medieval Low Countries: Markets and
Strategies for Survival (XIVth–XVIth Centuries). Studies in Urban Social,
Economic and Political History of the Medieval and Modern Low Countries /
Ed. M. Boone, W. Prevenier. Leuven; Appeldorn, 1993. P. 63–84.
Stabel P. Guilds in Late Medieval Flanders: Myths and Realities of Guild
Life in an Export-Oriented Environment // Journal of Medieval History.
2004. No 30. P. 187–212.
Ypre jeghen Poperinghe angaende den verbonden. Gedingstukken der
XIVe eeuw nopens het laken / Ed. N. de Pauw. Ghent, 1899. (Koninklijke
Vlaamse Academie voor Taal- en Letterkunde. Publicaties: Reeks 3. No 16).

УДК 94(44)“14”

Е.И. Носова
ЗАКОН И ЕГО ИНТЕРПРЕТАЦИЯ:
ОРДОНАНС ГЕРЦОГА БУРГУНДСКОГО ФИЛИППА
ДОБРОГО (1437 г.)
В 1437 г. герцог Бургундский Филипп Добрый (1419–1467) опубликовал новый ордонанс, целью которого было сокращение расходов ввиду войны с Англией. Среди
перечисленных мер фигурирует сокращение числа мэтров прошений и секретарей.
Возникает вопрос, почему только эта категория была урезана, тогда как прочие
должностные лица сохраняли свои посты в прежнем объеме. На основании ежедневных счетов можно предположить, что ордонанс был составлен таким образом,
что количество мэтров прошений и секретарей в действительности не было сокращено и, возможно, даже увеличилось. Первое объяснение этому феномену видится
в противостоянии между знатью и чиновниками-оффисье. Вынужденный играть
роль арбитра между этими социальными группами, герцог не хотел тем не менее
ущемлять интересы ни одной из них, поэтому формальное ограничение обернулось привилегией. Второе объяснение связано с тем, что секретарям, которые не
фигурируют в ордонансе поименно, было запрещено составлять и подписывать
грамоты герцога. Таким образом, эта мера может трактоваться как попытка контроля за документацией и способ избежать подделки грамот.
Ключевые слова: герцогство Бургундское (1363–1477), Филипп Добрый (1419–
1467), ордонанс, канцелярия, двор.

Двор герцогов Бургундских овеян ореолом роскоши и богатства. Знаменитые банкеты и торжественные въезды в города, восторженно описанные бургундскими хронистами, создали образ
пышности, которая, по мнению Й. Хейзинги, подчас граничила с
дурным вкусом1. Младший сын короля Франции Иоанна II Доброго, герцог Бургундский Филипп Храбрый (1363–1404), который
получил в 1363 г. герцогство Бургундское и основал новую династию, был самым богатым среди французских принцев2. Венецианские хронисты ставили доходы герцогства на первое место в
Европе в начале XV в. и на второе – в середине того же столетия3.
Хейзинга Й. Осень Средневековья: Исследование форм жизненного уклада и
форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах / пер. Д.В. Сильвестрова. М., 2002. С. 109, 305.
2
Schnerb B. L’État bourguignon, 1363–1477. Paris, 1999. P. 114.
3
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.
Т. 3: Время мира / пер. Л.Е. Куббеля. М., 2007. С. 107–110.
1

206

Е.И. Носова

Образ богатейшего «великого герцога Запада»4 настолько укоренился в умах современников, что постепенно был унаследован
историографией5.
Вместе с тем приходится констатировать, что как раз к тому
времени, которое считается периодом наивысшего расцвета
бургундского двора, т.е. к правлению Филиппа Доброго (1419–
1467) и его сына Карла Смелого (1467–1477), расходы на двор
сократились вдвое. Если Филипп Храбрый тратил на содержание
придворных штатов около 13 т чистого серебра в год, то в эпоху
Филиппа Доброго и Карла Смелого на это уходило примерно 5 т
ежегодно6. Менялись не только абсолютные цифры, но и относительные: Карл Смелый тратил около 15% своих доходов на двор,
тогда как его прадед Филипп Храбрый – почти 75% всех своих
поступлений. Основная масса средств Карла (около 60%) шла на
преобразование армии7. Это свидетельствует о смене приоритетов: двор перестает быть главной статьей расходов и предметом
особой заботы герцога. Вспомним также, что придворные штаты
имели тенденцию к постоянному росту. В сочетании со снижением финансирования двора, это неизбежно должно было приводить к сокращению суммы расходов как на двор в целом, так и в
перерасчете на одного человека.
Помимо изменения объемов финансирования двора в ущерб
последнему, общая экономическая ситуация во владениях герцогов Бургундских была далека от идеальной. В целом бюджет
всегда оставался профицитным за исключением небольшого промежутка при Филиппе Храбром8. Проблема заключалась в том,
что расходы герцогов неуклонно росли, в то время как способов
«Le grand duc du Ponant». По сообщению Жоржа Шатлена, так называли Филиппа Доброго мусульмане. Жан Молине использовал выражение «le très grand
et renommé duc d’Occident». См.: Bonenfant P. L’origine des surnoms de Philippe
le Bon // Annales de Bourgogne. 1944. Vol. 16. P. 101–102.
5
Подробнее см.: Prochno R. Mythos Burgund: Entstehung, Bedeutungen und Fortleben bis zur Gegenwart // Archiv für Kulturgeschichte. 2001. No 83. S. 93–120;
Paravicini W. La fin du mythe bourguignon? // La cour de Bourgogne et l’Europe:
le rayonnement et les limites d’un modèle culturel / Dir. W. Paravicini. Ostfildern,
2013. P. 12.
6
Lassalmonie J.-Fr. Le plus riche prince d’Occident? // La cour de Bourgogne et
l’Europe. P. 74. Tabl. 9.
7
Ibid. P. 72–73. Можно возразить, что армия состояла, во многом, из той же
придворной знати. Однако в данном случае меняется мотивация выплат. Если
раньше рыцарь получал жалованье за службу при дворе, то теперь он получает
его за военную службу.
8
Ibid. P. 75.
4

Закон и его интерпретация

207

увеличить поступления было немного. Введение новых налогов
зависело от их одобрения Штатами, что в свою очередь требовало
уступок сословиям со стороны герцога, а попытки прямого давления были чреваты восстаниями. Кроме того, взимание налогов
представляло собой длительную процедуру, и не всегда удавалось
получить деньги вовремя, в результате чего возникали лакуны в
бюджете. Прочие источники доходов были еще менее стабильными. Попытки ввести постоянный налог хотя бы во Фландрии провалились9. Казна французского короля, к которой имели доступ
первые два герцога, оказалась навсегда потерянной после убийства герцога Иоанна Бесстрашного (1404–1419) и раскола между
Бургундией и Францией10. Иногда герцоги прибегали к разного
рода займам11, но перманентный долг отрицательно влиял на репутацию. В этом контексте становится очевидной необходимость
рассчитывать бюджет и, возможно, даже прибегать к экономии
в кризисные моменты. Иными словами, образ финансового благосостояния герцогов Бургундских, укрепившийся в историографии, несколько меркнет.
* * *
В 1437 г. финансовая система герцогства Бургундского подверглась испытанию на прочность. Считается, что экономическая
напряженность была спровоцирована военной кампанией против англичан, последовавшей за заключением Аррасского мира
1435 г.12 Этот договор положил конец вражде между Бургундией
и Францией, но вовлек Бургундию в противостояние с ее вчерашним союзником – Англией. Косвенным последствием этого
9 Boone M. Stratégies fiscales et financières des élites urbaines et de l’État bourguignon naissant dans l’ancien comté de Flandre (XIVe–XVIe siècle) // Actes des
congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement supérieur public, 28е congrès. Clermont-Ferrand, 1997. Р. 244; Idem. Les ducs, les villes et l’argent des contribuables: le rêve d’un impôt princier permanent en Flandre à l’époque
bourguignonne // L’impôt au moyen âge. L’impôt public et le prélèvement seigneurial en France, fin XIIe – début XVIe siècle. Vol. II. Les espaces fiscaux / Dir.
Ph. Contamine. Paris, 2002. P. 323–341.
10
Lassalmonie J.-Fr. Le plus riche prince d’Occident... Р. 76.
11
Boone M., Dumolyn J. Les officiers-créditeurs des ducs de Bourgogne dans l’ancien
comté de Flandre: aspects financiers, politiques et sociaux // Finances et financiers
des princes et des villes à l’époque bourguignonne / Еd. par J.-M. Chauchies. Turnhout, 2004. P. 63–78.
12
Die Hofordnungen der Herzöge von Burgund / Hrsg. H. Kruse, W. Paravicini. Bd.
1. Herzog Philipp der Gute (1407–1467). Ostfildern, 2005. S. 135.

208

Е.И. Носова

конфликта стало восстание во Фландрии. Военные действия на
два фронта и удар по фламандской экономике из-за проблем с импортом шерсти спровоцировали финансовые проблемы13.
В этой непростой обстановке появился ордонанс, датированный 1 февраля 1437 г. (н. ст.). Его целью было «избежать больших
и чрезмерных расходов, трат и издержек, которые мой высокочтимый сеньор монсеньор герцог Бургундский претерпевал во
многих и разнообразных формах как по случаю его войн, так и
из-за содержания двора, а также из-за дарений, жалований и пенсионов»14. Итак, согласно ордонансу, необходимо было сократить
расходы, причем основными причинами экономии средств были
война, с одной стороны, и чрезмерные траты на двор, с другой.
В ордонансе перечисляются меры, которые необходимо реализовать, чтобы противостоять кризису, вызванному войной.
Первые две статьи запрещают всем придворным, за исключением
первого камергера, обедать в своих комнатах. Трапезы должны
быть совместными и происходить в общей зале. Тем, кто по какой-либо причине опоздал, могли накрыть стол одновременно с
герцогом. Следить за выполнением этого приказа вменялось в
обязанность гофмейстерам (maître d’hôtel).
Третья статья отменяет на два года (начиная с 1 января 1437 г.)
все пенсионы придворных самого герцога, герцогини и наследника, сроком на два года. Это сокращение оправдывалось наличием
ежедневных выплат, позволяющих придворным «содержать себя
достойно»15. В следующей статье наполовину урезаются жалованья и пенсионы всем прочим должностным лицам на ближайший
год. Исключение составляют лишь «бедные и бывшие слуги» как
Munro J.H. An Economic Aspect of the Collapse of the Anglo-Burgundian Alliance,
1428–1442 // The English Historical Review. 1970. No 85. Р. 240; Лобанов А.М. Переговоры 1439 года в Кале в контексте англо-бургундских отношений: Аррас наоборот? // Новый век: история глазами молодых: Межвуз. сб. науч. тр. молодых ученых,
аспирантов и студентов / под ред. Л.Н. Черновой. Саратов, 2011. Вып. 10. С. 17.
Более подробно о конфликте см.: Schnerb B. L’État bourguignon... P. 377–378. О предыстории англо-фламандских отношений см.: Майзлиш А.А. Англо-фламандские
торговые договоры начала XV века: к вопросу о модели бургундской государственности // Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 54–79.
14
«… eviter les grandes et excessives despenses, frais et missions que mon tres redoubte seigneur monseigneur le duc de Bourgoingne [...] a eues et soustenues en
maintes et diverses manieres, tant a l’occasion de ses guerres comme de l’entretenement des despenses ordinaires des hostelz de lui [...] et aussi des dons, gaiges et
pensions…» (Die Hofordnungen. S. 138).
15
«…les gaiges ordinaires […] pevent et doivent de raison souffire pour eulx gouverner honnestement sans avoir autres pensions…» (Die Hofordnungen. S. 140. § 3).
13

Закон и его интерпретация

209

самого Филиппа Доброго, так и его предшественников16, а также
наемные солдаты замков и крепостей.
Пятая статья касается сокращения количества мэтров прошений двора (maître des requêtes)17. Поскольку их число велико и
многие из них имеют иные должности, то при герцоге остаются
лишь девять человек, чьи имена перечислены в тексте ордонанса. Участи мэтров прошений не избежали и секретари. Согласно
шестой статье, их количество надлежит сократить с семнадцативосемнадцати18 до семи человек, включая сборщика печатных
пошлин (audiencier)19. Кроме того, пяти секретарям назначается
замена на случай их отсутствия. Помимо указанных двенадцати
секретарей никто не смеет подписывать акты, исходящие от имени герцога. В случае перехода на другую должность, смерти или
ухода со службы по какой-либо иной причине, ушедшего должен
заменить тот, кто назначен служить в его отсутствие. Ни при
каких обстоятельствах эти пятеро не вправе отказаться от своей
должности в пользу кого-то другого.
В седьмой статье герцог возвращается к теме ограничения
выплат и указывает, что в течение всего 1437 г. запрещены дарения кому бы то ни было. Исключение составляют выплаты по
случаю браков и выкупа из плена. Также возможны были дарения
«иностранцам»20 и тем, кто не имел никакого жалованья от имени
герцога. Восьмая статья урезает наполовину жалованье придворным. В девятой статье герцог запрещает совершать поездки и
посольства, «под видом которых придворные занимались своими
«… excepté toutesvoyes les povres et anciens serviteurs de mondit seigneur ou de
sesdiz predecesseurs…» (Ibid. P. 140–141. § 3).
17
В обязанности мэтров прошений входил сбор и подача монарху ходатайств
его подданных. См.: Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. М., 2012. С. 87–88.
18
Die Hofordnungen. S. 141–142. § 6. В ордонансе без каких-либо объяснений
указано, что число секретарей составляет от 17 до 18 персон.
19
В его обязанности входил контроль над взиманием пошлины, которая уплачивалась за прикладывание печати к грамотам, и предоставление финансового
отчета в Палату счетов Лилля. См.: Cockshaw P. Le personnel de la chancellerie
de Bourgogne-Flandre sous les ducs de Bourgogne de la maison de Valois (1384–
1477). Kortrijk-Heule, 1982. P. 61–63.
20
«gens estrangiers» (Die Hofordnungen. S. 143. § 7). Учитывая состав бургундских владений, вопрос о том, кого назвали «иностранцем» при бургундском
дворе, кажется вдвойне сложным. Б. Шнерб предлагает в качестве одного из
критериев политическую и юридическую зависимость от герцога Бургундского (Schnerb B. Avant-propos // Revue du Nord. 2002. T. 84. No 345–346: Les
étrangers à la cour de Bourgogne: statut, identité, et fonctions. P. 225–226).
16

210

Е.И. Носова

личными делами»21. Такие посольства не будут оплачиваться герцогом, независимо от результатов. Далее, в десятой статье герцог
требует, чтобы те придворные, которые имеют привилегии горожан, отказались бы от них, ибо это может пойти в ущерб службе и
герцогу. В одиннадцатой статье ограничиваются права судейских
чиновников: отныне во время выездных сессий и каникул они
лишаются дополнительного жалованья. В двенадцатой статье оговаривается, что остальные должностные лица могут претендовать
на следующие выплаты: священнослужители и рыцари «среднего
положения»22 должны получать по три франка в день; советники
и мэтры прошений – по два франка, прочие же придворные – в соответствии с их положением. Что же до дальних путешествий, то
герцог оставлял за собой право определять размер выплат в зависимости от обстоятельств, равно как и жалованье «прелатов, баннеретов23 и прочих высокопоставленных лиц»24, отправляемых им
в посольства. Тринадцатая статья гласит, что для доставки своей
корреспонденции должностные лица должны использовать пеших
посыльных, если дело не требует спешки. Если же дело срочное, то
они могут прибегнуть к услугам всадника, но за разумные деньги.
Доставкой корреспонденции самого герцога занимались курьеры,
состоявшие при конюшне. Кроме того, он мог прибегнуть к помощи других посыльных, но за минимальную плату. Наконец, четырнадцатая статья категорически запрещает всем должностным
лицам, упомянутым в ордонансе, ходатайствовать перед герцогом
о компенсации ущерба, нанесенного перечисленными выше мерами, в чем они должны принести торжественную клятву25.
* * *
Появление ордонанса кажется вполне обоснованным, ибо оно
проистекает из общей финансовой обстановки и полностью согласуется с ней. Действительно, необходимость экономии средств,
«…soubz umbre d’iceulx, a ses despens aler en leurs besoingnes et affaires…» (Die
Hofordnungen. S. 143. § 9).
22
«de moyen estat» (Ibid. S. 144. § 12).
23
Баннерет (banneret) – рыцарь, который, имея достаточное количество вассалов,
обладал правом поднять знамя, т.е. сформировать подразделение для битвы
под своими знаменами. См.: Banneret // Trésor de la langue française informatisé /
Сentre national de ressources textuelles et lexicales. [Электронный ресурс].
URL.: http://www.cnrtl.fr/definition/banneret. (дата обращения: 25.11.2015).
24
«des prelas, banneres ou autres grans seigneurs» (Die Hofordnungen. S. 144. § 12).
25
Ibid. S. 138–144.
21

Закон и его интерпретация

211

вызванная войной, оправдывает введение экстренных мер. Эту
стройную картину, на наш взгляд, нарушают статьи, касающиеся сокращения количества мэтров прошений и секретарей.
В целом проблема роста штатов была обычна для двора, который
обладал чрезвычайной притягательностью как для знати, так и
для простых смертных. В отсутствие четкого контроля любой
мог находиться при дворе и получать доступ ко всем его благам.
Отсюда возникла необходимость издания придворных ордонансов: только те, кто был зафиксирован в ордонансе, имели право
кормиться при дворе или получать жалованье. Проблема роста
двора усугублялась тем, что придворная служба подразумевала
принесение клятвы герцогу. Это фиксировалось в письмах о назначении на должности. Точный ритуал этой клятвы неизвестен,
но в текстах писем о назначении неизменно фигурирует клятва
«es mains»26, что отсылает к ритуалу оммажа27. Таким образом,
придворный и герцог оказываются связаны узами, которые исчезают только со смертью одного из них. Устойчивость службы
при дворе создает проблему для инкорпорирования в придворный
штат новых членов. Разумеется, двор – живой организм, подверженный естественному старению и обновлению. Место скончавшегося придворного занимал другой, зачастую его близкий родственник. Однако в 1420–1440 гг. этот естественный процесс не
обеспечивал потребностей герцога. В этот период в конгломерат
бургундских владений были включены обширные территории.
В 1424 г. Филипп Добрый получил от Генриха VI графства Осер,
Макон и кастеллянство Бар-сюр-Сен. После Голландии, Зеландии
и Генненау (1428–1433 гг.) Филипп Добрый присоединил в 1430 г.
герцогства Брабант и Лимбург. Кроме того, в 1429 г. Филипп получил долгожданный Намюр, купленный ранее, но остававшийся
в течение девяти лет во владении предыдущего хозяина – графа
Иоанна III28. Герцог Бургундский принял при своем дворе знать
из новых владений с тем, чтобы гарантировать ее лояльность29.
Попытки включить новых членов двора автоматически привели
Письма о назначении хранятся сегодня в большом количестве в Генеральном
архиве Бельгии: Archives générales du Royaume. Chambre des comptes. Chartes
de l’Audience.
27
Débax H. La féodalité languedocienne, XIe–XIIe siècles: serments, hommages et
fiefs dans le Languedoc des Trencavel. Toulouse, 2003. P. 135–136.
28
Schnerb B. L’État bourguignon... P. 202–217.
29
Paravicini W. Expansion et intégration. La noblesse des Pays-Bas à la cour de
Philippe le Bon // Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der
Nederlanden. 1980. Vol. 95. P. 298–314.
26

212

Е.И. Носова

к разрастанию штатов как раз в тот момент, когда финансовая
ситуация требовала сокращения расходов. Иными словами, двор
балансировал между политическими и экономическими реалиями. Частичное решение этой проблемы было найдено благодаря
службе по очереди (service à tour) – системе, заимствованной у
французского королевского двора30. Большая часть придворных
находилась при дворе в течение трех, четырех или шести месяцев в году, и только за этот период они получали жалованье. Это
позволяло дать доступ к придворной службе большему числу людей, не слишком обременяя казну31. Однако, по-видимому, этого
оказалось недостаточно.
В тексте самого ордонанса причина, по которой сокращению
подлежат только мэтры прошений и секретари, не объясняется.
Между тем, следует отметить, что речь идет о немногочисленной,
но незаменимой группе, на которой лежали обязанности, связанные с функционированием не только двора, но и всего административного аппарата. При этом их содержание обходилось герцогу
дешевле, чем, к примеру, содержание камергеров32.
Сокращение одиннадцати секретарей за год давало экономию
в размере максимум 3613,5 ливров по 40 грошей за ливр33. На
фоне общей суммы затрат на двор, которая в 1437 г. превышала
150 тыс. ливров по 40 грошей за ливр34, 3613,5 ливров не выглядят
крупной суммой. Кроме того, финансовая выгода сама по себе не
Moirez P. Les offices de bouche à l’Hôtel du roi de France, de Philippe VI à Charles
VI (1328–1422). Thèse de doctorat, Ecole nationale des chartes. Paris, 2002. P. 88.
31
Kruse H. Die Hofordnungen Herzog Philipps des Guten // Höfe und Hofordnungen. 1200–1600 / Hrsg. von H. Kruse und W. Paravicini. Sigmaringen, 1999.
S. 141–165.
32
Пример одного из счетов дает представление о разнице в размере жалованья:
Prosopographia Burgundica. [Электронный ресурс] URL: http://burgundicae.heraudica.org/fmi/iwp/cgi?-db=Prosopographia%20Curiae%20Burgundicae&-loadframes. ID écrou 10538 (дата обращения: 01.02.2016). Здесь и далее при ссылках на лица и счета, упомянутые в базе данных Prosopographia Burgundica, мы
будем указывать только идентификационный номер – уникальный набор цифр,
присвоенный каждому должностному лицу (ID) или документу (ID écrou).
33
Поскольку в тексте ордонанса не указано, сколько месяцев в год должны были
служить указанные одиннадцать секретарей, мы подсчитали максимально
возможное жалованье. Умножение 18 су (40 грошей за ливр) – ежедневного
жалованья секретарей – на количество секретарей и на 365 дней в году дало
нам 72 270 су. В ливре 20 су, следовательно, мы получаем 3613,5 ливров по
40 грошей за ливр. Сюда следует добавить некоторые расходы на еду для секретарей и их клерков и слуг, которую все они получали от герцога. Однако
подсчитать эту сумму не представляется возможным.
34
Archives départementales du Nord. B 1961. Fol. 64r.
30

Закон и его интерпретация

213

снимает вопроса о том, почему только лица, исполнявшие обязанности мэтров прошений и секретарей, должны были лишиться
своих позиций, а прочие должностные лица сохранены в прежнем
количестве. Это противоречие привело нас к попытке проверить,
выполнялось ли это положение ордонанса на практике.
При проверке численности мэтров прошений и секретарей
мы можем опереться на данные придворной бухгалтерии, в частности, на ежедневные счета. Эти счета составлялись каждый
день: в них вносилось имя должностного лица и денежная сумма, полагавшаяся ему на корм для лошадей за конкретный день,
указанный в самом начале документа35. Сами должностные лица
и их слуги кормились при дворе. Таким образом, если некто отсутствовал при дворе, его имя не фиксировалось в счетах36. Более
того, для получения жалованья одного присутствия при дворе
недостаточно, необходимо было быть внесенным в придворный
ордонанс, благодаря чему устанавливается связь между ордонансами и счетами. Таким образом, ордонансы отражают состав двора в общих чертах, а счета – детализируют ситуацию, давая представление о фактическом присутствии при дворе того или иного
лица37. Сохранность ежедневных счетов невысока: от периода
правления Филиппа Доброго до нас дошло 5,09%38, от периода
правления Карла Смелого – 6,29%39. За 1437 г. сохранилось всего
четыре счета: за 31 января, 1 февраля, 2 февраля и 10 июня.
Sommé M. Que représente un gage journalier de 3 sous pour l’officier d’un hôtel
ducal à la Cour de Bourgogne au XVe siècle? // Les niveaux de vie au Moyen
Âge. Mesures, perceptions et représentations / Ed. J.-P. Sosson. Louvain-la-Neuve,
1999. P. 297–315.
36
Кроме того, в счетах не фиксировались пешие слуги, а также те, кто служил
при конюшне, так как они имели право пользоваться лошадьми из герцогской
конюшни. В 1445 г. система изменилась: отныне каждому придворному полагалось по 3 су на «рот», т.е. и на слугу и на лошадь. Это привело к тому, что
в счетах стали более полно отражать состав двора (см.: Sommé M. Isabelle de
Portugal, duchesse de Bourgogne: une femme au pouvoir au XVe siècle. Villeneuve
d’Ascq, 1998. Р. 242–243). Таким образом, переход от обеспечения слуг пищей
и кровом к денежным выплатам происходит как минимум в два этапа. Этот
переход играет одну из важнейших ролей в формировании корпорации чиновничества. Подробнее см.: Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной
Европе в Средние века. М., 2008. С. 174–175.
37
Paravicini W. «Ordonnances de l’Hôtel» und «Escroes des gaiges». Wege zu einer
prosopographischen Erforschung des burgundischen Staats im funfzehnten Jahrhundert // Medieval Lives and the Historian / Dir. N. Bulst, J.-Ph. Genet. Kalamazoo, 1986. S. 255.
38
Подсчитано на основании базы данных Prosopographia Burgundica.
39
Paravicini W. «Ordonnances de l’Hôtel» und «Escroes des gaiges»... S. 251–252.
35

214

Е.И. Носова

Ордонанс 1437 г. перечисляет имена тех мэтров прошений,
которые должны были остаться при дворе: епископ Турне Жан
Шевро (Chevrot)40, прево церкви Нотр-Дам в Сент-Омере Квентин
Менар (Menart), Филипп де Морвилье (Morvillier), Жан де Теран
(Terrant), Филипп де Нантер (Nanterre), Пьер Бранден (Brandin),
архидьякон Турне Жан де Туази (Thoisy) Франсуа де Ган (Gand) и
Госсен Ле Соваж (Sauvage). Причем Жан Шевро, Квентин Менар,
Филипп де Морвилье, Жан де Теран и Филипп де Нантер служили постоянно, а остальные четыре человека – по двое в течение
полугода41. Если эти девять человек должны были остаться при
дворе, то кто же был уволен? Согласно предыдущему ордонансу,
датированному 1433 г., при дворе в качестве мэтров прошений
служили четверо: Квентин Менар, Жан де Теран, Филипп Могар
и Пьер Бранден42. Из четверых мэтров прошений в новом ордонансе не упомянут только Филипп Могар (Maugart). Формально это
означает, что он не остался при дворе герцога. Однако, возможно,
вопреки ордонансу, он все же сохранил должность, так как, согласно счетам, 1 и 2 февраля он получал 32 су43. Впоследствии он
появлялся в счетах за 1440, 1441 и 1444 гг.
Есть вероятность, что кроме перечисленных выше четверых
мэтров прошений при дворе были и другие, имена которых по тем
или иным причинам не появились в ордонансе. Дело в том, что
оригинал ордонанса 1433 г. не сохранился. На сегодняшний день
исследователю доступна лишь копия XV в. в регистре Палаты счетов в Лилле44, несколько более поздних копий и выдержки из ордонанса 1433 г., встречающиеся в других источниках45. Поэтому мы
не имеем в своем распоряжении дополнений, которые обычно вносились в оригинал ордонанса на протяжении срока его действия46.
Следовательно, за четыре года, разделяющие два ордонанса, число
Согласно мнению составителей базы данных, Жан Шевро занимал пост главы
герцогского совета (chef du conseil), но в ордонансе это никак не обозначено
(ID 0736).
41
Die Hofordnungen. S. 141. § 5.
42
Die Hofordnungen. S. 123. § 331–335.
43
ID 0578.
44
С оригинала ордонанса обычно снимались копии для Палат счетов. В самих
Палатах после получения этих копий текст ордонанса регистрировался, т.е.
переписывался (Die Hofordnungen. S. 8–9).
45
Die Hofordnungen. S. 109.
46
Ордонанс мог действовать в течение десяти и более лет. Если кто-то выбывал
из придворного штата, то его имя вычеркивалось, а рядом вписывалось имя
нового должностного лица.
40

Закон и его интерпретация

215

мэтров прошений могло пополниться, и именно в силу этого потребовалось ограничение их количества. Имена мэтров прошений,
которые служили при дворе с 1433 г. по 1437 г., мы можем попытаться обнаружить в ежедневных счетах. Всего за 1433–1436 гг. сохранилось 90 ежедневных счетов47. В них за указанный промежуток
времени мы находим троих мэтров прошений: Филиппа Могара,
Филиппа Терана48 и Пьера Брандена49. Бросается в глаза отсутствие имени Квентина Менара50, который теоретически тоже должен был служить при дворе. Однако, несмотря на то что Квентин
Менар, согласно ордонансам, занимал должность мэтра прошений
с 1433 г. по 1449 г., в ежедневных счетах он фигурирует только в
1418–1420 гг. На наш взгляд, это объясняется тем, что Менар часто
отсутствовал при дворе, выполняя дипломатические поручения51.
С одной стороны, учитывая далеко не идеальную сохранность
ежедневных счетов, мы не можем утверждать, что при бургундском дворе не служили другие мэтры прошений. С другой – несмотря на относительно небольшой процент сохранившихся счетов, по крайней мере за 1436 г., они представляют собой довольно
репрезентативную выборку, так как счета не сконцентрированы в
одном квартале. Всего за 1436 г. сохранилось 49 счетов (13,4%),
которые распределились по дням следующим образом:
Месяц
Январь
Февраль
Март
Апрель
Май
Июнь
Июль
Август
Сентябрь
Октябрь
Ноябрь
Декабрь

Кол-во счетов
9
3
0
4
2
0
6
8
6
4
4
3

Даты
3, 4, 12, 16, 17, 19, 20, 21, 26
5, 7, 8
–
18, 25, 28, 30
4, 7
–
3, 10, 13, 23, 24, 25
2, 7, 8, 9, 13, 16, 23, 28
9, 10, 11, 12, 14, 18
8, 12, 21, 22
11, 13, 15, 18
4, 16, 30

22 счета за 1433 г., 1 счет за 1434 г., 18 – за 1435 г. и 49 – за 1436 г. См.: Prosopographia burgundica.
48
ID 0610.
49
ID 0603.
50
ID 0030.
51
Cockshaw P. Prosopographie des secrétaires de la cour de Bourgogne (1384–1477).
Ostfildern, 2006. P. 65. No 63.
47

216

Е.И. Носова

Поскольку, как было сказано выше, при дворе служили по три,
четыре или шесть месяцев, шанс на установление нового, ранее
не выявленного имени, возрастает. Однако таковых обнаружено
не было. Тогда получается, что в течение года, предшествовавшего изданию ордонанса 1437 г., количество мэтров прошений если
и увеличилось, то незначительно, вследствие чего ни один из них
не попал в счета. Из этого следует, что новый ордонанс, возможно, не сократил, а напротив – законодательно закрепил увеличение количества мэтров прошений в 2 раза по сравнению с тем
количеством, которое зафиксировано в предыдущем ордонансе.
Что касается секретарей, то их число, согласно ордонансу,
должно было быть сокращено с семнадцати-восемнадцати до семи
человек, включая сборщика печатных пошлин (аudiencier)52. Число восемнадцать вызывает недоумение. В ордонансе 1433 г. назначается шесть секретарей, один из которых – сборщик печатных
пошлин. Получается, что к 1437 г., т.е. за четыре года, количество секретарей утроилось. При попытке с помощью ежедневных
счетов выяснить имена секретарей, служивших в 1436 г., нам удалось выявить только семерых секретарей, получавших ежедневное жалованье за этот год53. Вместе с тем справочник П. Кокшоу
упоминает шестнадцать секретарей, служивших при бургундском
дворе в 1434–1436 гг.54, но их имена не появляются в счетах. С одной стороны, это противоречие можно объяснить недостаточной
сохранностью счетов. Хотя репрезентативность счетов за 1436 г.
достаточно велика, этого нельзя исключить. П. Кокшоу в своем
каталоге использует дополнительные документы, недоступные
автору настоящей статьи. Логично, что выявленные им секретари
будут более многочисленны, чем те, что были обнаружены нами.
С другой – большую часть этих секретарей Кокшоу относит к
В ордонансе речь идет об одном сборщике печатных пошлин, так как audiencier стоит в единственном числе. Между тем, известно, что в 1437 г. при
бургундском дворе было уже два сборщика, так как одновременно использовалось две печати: большая и секретная. Большую печать хранил канцлер, а
секретную – первый камергер. Анализ фамилий, указанных в ордонансе и в
счетах, свидетельствует о том, что следует говорить не о шести секретарях и
одном сборщике, а о пяти секретарях и двух сборщиках.
53
Поль Дешан (Deschamps, ID 0590), Готье да Ла Мандр (Mandre, ID 0542).
Кристиан Отен (Hautain, ID 0186), Тома Буэссо (Bouesseau, ID 0246), Жорж
д’Остенде (Oostende, ID 0247), Жан Ибер (Hibert, ID 0374), Жан Шапюи (Chapuis, ID 0517).
54
Cockshaw Р. Prosopographie. No 12, 59, 91, 111, 129, 132, 137, 144, 164, 166,
174, 176, 188, 211, 244, 264.
52

Закон и его интерпретация

217

категории «функционеры, именуемые секретарями»55. В данном
случае Кокшоу трактует звание секретаря как почетный титул, не
поясняя, к сожалению, на чем основана эта точка зрения. Из его
каталога можно сделать вывод, что все секретари, упомянутые в
этом разделе, исполняли другие обязанности, которые были первостепенными. Отсюда мы заключаем, что в бургундской канцелярии термин «секретарь» не был достаточно четким, и его могли
добавлять к другим административным должностям. Это может
объяснить отсутствие в счетах имен тех шестнадцати секретарей, которых упоминает П. Кокшоу: в действительности они не
присутствовали при дворе, выполняя свои обязанности в других
местах, и имели довольствие в соответствии со своей первичной
должностью. Неудивительно, что они не получали жалованье как
секретари, которое выплачивалось только тем, кто непосредственно присутствовал при дворе. Если это так, то получается, что численность секретарей, которых следовало сократить, составляла не
восемнадцать, а семь человек, т.е. ровно столько, сколько устанавливает ордонанс 1437 г. Учитывая, что пяти секретарям из семи
были назначены заместители на случай их отсутствия56, получается, что ордонанс дает доступ ко двору не семи, а двенадцати персонам. Из этого следует, что парадоксальным образом ордонанс не
сокращает, а увеличивает число если не должностей как таковых,
то хотя бы людей, имевших к ним доступ.
В качестве дополнительного аргумента, мы попытались
узнать, насколько это позволяют источники, выполнялись ли
другие статьи этого ордонанса. В частности, ордонанс 1437 г.
лишал слуг разнообразных дарений. Исключительным правом
получать подарки от герцога пользовались «иностранцы и прочие, не имеющие жалованья и выгоды от него [герцога. – Е.Н.]»,
которых он имел право одарить «к своему удовольствию»57. Таким образом, фактически герцог лишился одного из мощнейших
рычагов управления. Роль даров в древнем и средневековом обществах неоднократно анализировалась в историографии58, и уже
«les fonctionnaires ducaux appelés secrétaires» (Ibid. P. 12).
Секретари часто включались в состав посольств или отправлялись самостоятельно с поручениями герцога. На случай отъезда или болезни им назначались заместители, чтобы гарантировать работу канцелярии. Жалованье в этом
случае получает тот, кто находится при дворе (Die Hofordnungen. S. 142. § 6).
57
«gens estrangiers et autres non ayans gaiges ou prouffis de lui, lesquelz il reserve a
donner et bien faire a son bon plaisir» (Die Hofordnungen. P. 143).
58
Magnani E. Les médiévistes et le don. Avant et après la théorie maussienne // Bulletin du centre d’études médiévales d’Auxerre. 2008. Hors-série No 2. P. 2–13.
55
56

218

Е.И. Носова

доказано их символическое значение. Дар превращается в инструмент управления, подтверждающий социальный контракт между сеньором и вассалом. При бургундском дворе практика даров
была настолько распространенной, что ордонансом 1433 г. герцог
Филипп Добрый был вынужден ограничить каждого придворного
одним подарком в год59.
Выплата дарений фиксировалась в так называемых генеральных счетах по всем финансам (recette générale de toutes les
finances), где для них выделялись специальные рубрики. Несмотря на запрет, наложенный в ордонансе 1437 г. на дарения любого
рода, в годовом счете за 1437 г. появляется обычная глава «Дарения и компенсации» (Dons et recompensations). Впрочем, надо
отметить, что запрет на дары не был полным. Если придворные
не получали иных дотаций от герцога, то герцог мог сделать подарок. Итак, кому в 1437 г. выплачивались дары и имели ли они
на них право?
Мы исключили из этих подсчетов выплаты в случае брака и
выкупа из плена, а также возмещения за поездки, выполненные
по приказу герцога, так как ордонанс не запрещает эти виды
выплат60. Кроме того, как было сказано выше, запрет не касался
иностранцев и тех, кто не получал жалованья от герцога. Однако
если человек занимал какую-либо должность, то это, как правило, отмечалось в тексте счета. На основании этих указаний мы
отобрали только тех, кто занимал какую-либо должность. Особый
случай представляет собой вдова Гуго Стара (Start), которая не
служила при дворе. Однако она получила дарение, предназначавшееся ее покойному мужу, поэтому мы сочли возможным включить ее в наш список. Наконец, необходимо учитывать повсеместную задержку платежей. Например, только в 1437 г. генеральный
сборщик выплатил 12 ливров кузнецу (maréchal de forge) Жако де
Бонамур (Bonneamour) для приобретения лошади, которые полагались ему еще с 24 октября 1431 г.61 В счете за 1437 г. попадаются выплаты, назначенные в 1431–1436 гг. Разумеется, их мы
также не включаем в анализ.
Всего было выявлено 50 выплат. Первая особенность, которая
бросается в глаза, – это концентрация дарений 29 июня. В этот
день в Лилле был праздник святых апостолов Петра и Павла.
Как правило, торжества как светские, так и религиозные, дава Die Hofordnungen. P. 129. § 450.
См. приложение 1.
61
Archives départementales du Nord. B 1961. Fol. 136v.
59
60

Закон и его интерпретация

219

ли повод для демонстрации герцогской щедрости. Многие из
этих выплат были зафиксированы в одном свитке и затем единым блоком скопированы в счет за 1437 г.62 Вторая характерная
черта – принадлежность почти всех одаряемых к числу придворных. Только один человек занимал пост вне двора – Жак Барре –
сборщик налогов в Дуэ, получивший в подарок 12 ливров. Иными словами, здесь наблюдается прямое отступление от текста
ордонанса.
* * *
Неполнота источниковой базы заставляет быть крайне осторожным в выводах. Возможно, по отдельности приведенные факты не производят впечатление неопровержимых аргументов, но
вместе взятые они свидетельствуют о том, что применение ордонанса 1437 г. едва ли можно назвать последовательным. Запрещенные дары выплачивались герцогом если не в прежнем объеме,
то в значительном количестве. Само по себе невыполнение закона
не должно удивлять: средневековая законодательная инициатива
в тех редких случаях, когда ее можно назвать проскриптивной,
ориентировалась главным образом на ближайшее будущее и не
предполагала, что закон должен применяться веками63. Однако
ордонанс 1437 г. не выполнялся полностью уже в течение ближайшего года. Более того, статьи, касающиеся сокращения количества мэтров прошений и секретарей, заставляют думать, что
они изначально были сформулированы таким образом, чтобы не
уменьшать числа мэтров прошений и секретарей. Почему ордонанс принял такую изощренную и запутанную форму? Какие политические, экономические или социальные реалии вызвали его
к жизни?
Во введении придворных ордонансов как таковых было заинтересовано все придворное сообщество во главе с самим герцогом. Герцог получал инструмент контроля как за людьми, так
и за ресурсами, а придворные обретали гарантии выполнения
«A messier Toussains, chappellain de la chappelle et abbe de Joyeuse Folye de
l’ostel de mondit seigneur et autres nommez et escripz en ung grant roole de parchemin au bout duquel est escript le mandement de mondit seigneur» (Archives
départementales du Nord. B 1961. Fol. 150r).
63
Бойцов М.А. Нюрнбергская часть Золотой буллы 1356 г.: аспекты проскриптивный и ретроспективный // Ретроспективная информация источников: образы и реальность / под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., 2013.
С. 111.
62

220

Е.И. Носова

герцогом обещаний64 и добивались ограничения круга избранных,
что автоматически повышало их собственный статус. Такого рода
коллективные договоры маркировали переход к диалогу власти не
с одним человеком, а с корпоративной группой65. Если все игроки
были заинтересованы в создании документа, следовательно, они
были заинтересованы и в его исполнении. В противоположность
практике издания обычных придворных ордонансов, ордонанс
1437 г. угрожал всем, поэтому его реализация была под сомнением с самого начала. Однако то, что ордонанс нанесет серьезный
урон всем сторонам, было очевидно еще на стадии его подготовки и обсуждения66. Если он все же был принят и вступил в силу,
значит, были весомые причины для его издания.
Как полагает В. Паравичини, причиной издания ордонанса
стали не только финансовые затруднения, но и меморандум одного из советников герцога Гуго де Ланнуа67, в котором тот описывает меры, которые необходимо принять ввиду войны с Англией68. Прежде всего он предлагает герцогу стать посредником
в переговорах между королями Франции и Англии и попытаться
склонить их к заключению мирного договора. Затем де Ланнуа
напоминает, что герцог Бургундский – один из принцев христианского мира и он может апеллировать к своим собратьям. Наконец,
если война станет реальностью, герцогу надлежит озаботиться
своими финансами. Де Ланнуа предупреждает Филиппа Доброго
об опасности введения налогов во Фландрии. Выходец из фламандской знати, де Ланнуа знал об этой опасности лучше, чем
кто-либо другой. Поэтому он предлагает ввести режим экономии
и перечисляет, чем именно, по его мнению, следует пожертвовать
во имя оздоровления герцогских финансов. Так, надлежит пересмотреть управление двором самого герцога и его супруги, сократить размеры дарений и избегать той легкости, с которой герцог
их раздавал. Кроме того, требовалось изжить обилие финансовых
wert U.Ch. Organiser l’ordre. L’arrangement formel dans les ordonnances de
E
l’hôtel bourguignon sous l’angle de la théorie économique // La cour de Bourgogne... P. 122–123.
65
Хачатурян Н.А. Власть и общество... С. 181.
66
То, что ордонанс обсуждался в герцогском совете, следует из текста самого
ордонанса. См.: Die Hofordnungen. S. 145. § 15.
67
Die Hofordnungen. S. 135.
68
Подробнее см.: Vaughan R. Hue de Lannoy and the Question of the Burgundian State // Das spätmittelalterliche Königtum im europäischen Vergleich / Hrsg.
R. Schneider. Sigmaringen, 1987. P. 335–345.
64

Закон и его интерпретация

221

и прочих советников герцога и их смешение69. Наконец, следовало назначить новых, «добрых и мудрых» судей и восстановить
практику дарений после заключения мира70. На полях рукописи
имеются пометы71. Замечание, касающееся советников герцогов,
было подправлено. Изначально в тексте меморандума речь шла
об обилии финансовых чиновников и о «смешении секретарей,
служителей капеллы и камердинеров»72. Иными словами, сокращение секретарей и прочих выглядит как запрос со стороны представителя знати, который подает это как меру, необходимую для
укрепления финансов герцога.
Конкуренция между знатью, с одной стороны, и чиновничеством – с другой, была одним из постоянных социальных конфликтов во Франции с начала XIV в. На протяжении XIV – начала XV в.
во Франции происходит стабилизация института Парламента и
складывание парламентской среды73. Формирование корпорации
служителей власти потребовало выработки идеологической основы для их самоидентификации. Чиновники преподносили себя
как «рыцарей закона», что отражало их претензию на привилегированный статус. Знать не могла спокойно взирать на узурпацию
своих прав и на то, с какой легкостью неблагородные, вооруженные дипломом, делали карьеру и обогащались при дворе74.
Подобные процессы были характерны и для владений Филиппа
Доброго. Герцог часто становился арбитром между этими двумя
социальными группами, но поскольку сам он нуждался как в
знати, так и в чиновничестве, то был вынужден играть двойную
роль, чтобы не потерять поддержку ни одной из этих групп. Требование сокращения числа мэтров прошений и секретарей могло
быть вызвано как стремлением знати не допускать чиновничью
«...oster les perfluytés ct confusions qui y soint en moult de manières en nombre sur vos
conselliers de vos finances, dont tout le monde parle tant, et aultres de vos gens» (Kervyn
de Lettenhove J.M.B.C. Programme d’un gouvernement constitutionnel en Belgique au
quinzième siècle // Bulletin de l’Académie Royale des Sciences, des Lettres et des BeauxArts de Belgique. 2e serie. 1862. Т. XIV. P. 233). В тексте ордонанса также появляется
выражение «confusion des secretaires», т.е. смешение, путаница, что может послужить указанием на родство этих текстов, хотя это предположение нуждается в более
глубоком анализе.
70
Ibid.
71
Описание рукописи см.: Œuvres de Ghillebert de Lannoy, voyageur, diplomate et
moraliste / Recueillies et publiées par Ch. Potvin. Louvain, 1878. P. 490–491.
72
Kervyn de Lettenhove J.M.B.C. Programme d’un gouvernement... P. 233. No 2.
73
Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989. С. 72.
74
Цатурова С.К. Формирование института государственной службы. С. 491–
492.
69

222

Е.И. Носова

корпорацию до двора, чтобы избежать их влияния на герцога и
на принятие политических решений, так и борьбой за функции
представителей чужих интересов перед герцогом. Особенно это
справедливо для мэтров прошений, основной функцией которых
и было предъявление герцогу ходатайств. Люди и группы, не
имевшие прямого доступа к персоне правителя, или те, кто не
был уверен в исходе дела в свою пользу, часто прибегали к поиску посредника, задачей которого было представить ситуацию
перед герцогом в наиболее выгодной для просителя форме. За это
посредник получал дары от того, чьи интересы он защищал75.
Таким образом, увеличение числа чиновников означало для знати
не только ущемление ее традиционных привилегий, связанных с
участием в управлении, но и возможную потерю доходов.
Вторая причина, которая вызвала к жизни сокращения, касающиеся мэтров прошений и секретарей, лежит, на наш взгляд, не
в социальной, а в административной плоскости. Ордонанс 1437 г.
настаивает на запрете кому бы то ни было, кроме указанных в
них поименно секретарей, составлять и подписывать герцогские
грамоты. Эта формулировка кочует из ордонанса в ордонанс: она
появляется вновь в 143876, 144977 и 1458 гг.78 Бургундская канцелярия существовала в русле французской традиции, в рамках
которой подпись правителя еще не стала в XV в. средством сообщения документу юридической силы. Подпись использовалась в
личной переписке и для удостоверения приказов короля членам
администрации79. Функцию валидации акта по-прежнему выполняла печать80. Однако в бургундской, как и во французской, канцелярской практике на плике81 оригинала секретарь оставлял помету, в которой он сообщал канцлеру, кто приказал ему составить
настоящий акт. Без такой пометы, заверенной подписью секретаря, канцлер не должен был скреплять документ печатью. Ставя
Derville A. Pots-de-vin, cadeaux, racket, patronage: essai sur les mécanismes de
décision dans l’État bourguignon // Revue du Nord. 1974. Vol. 56. No 222. P. 341–
364.
76
Die Hofordnungen. S. 182–184. § 385, 395.
77
Die Hofordnungen. S. 302–303. § 484, 497.
78
Die Hofordnungen. S. 413. § 589, 600.
79
Jeay C. La naissance de la signature dans les cours royales et princières de France
(XIVe–XVe siècle) // Auctor et Auctoritas. Invention et conformisme dans l’écriture
médiévale / dir. M. Zimmermann. Paris, 2001. P. 460.
80
Tessier G. Diplomatique royale française. Paris, 1962. P. 127.
81
Плика – нижняя часть пергамена, которая загибалась, чтобы место крепления
печати было более плотным и надежным.
75

Закон и его интерпретация

223

свою подпись, секретарь брал на себя ответственность не только
за форму грамоты, но и, по всей вероятности, за ее содержание82.
В условиях большого количества секретарей контроль над исходящей документацией становился трудной задачей. Свободный
доступ к процессу составления актов открывал дорогу подлогам
и фальсификациям.
Надо отметить, что у герцога Бургундского были все основания опасаться собственной администрации. В 1428 г. был
отстранен Ролан дю Буа (Bois), мэтр палаты счетов Лилля.
Согласно расследованию специально назначенной комиссии,
он подделывал отчеты, поступавшие в Палату счетов, путем
интерполяций и изменения курса монеты, фальсифицировал
документы, подтверждающие финансовые операции, и даже
посылал своего писаря в Палату счетов, чтобы тот ночью вынес
какие-то бумаги 83. Учитывая тот факт, что мэтр Палаты счетов
был последней инстанцией в процессе проверки финансовой
документации, это стало наглядной демонстрацией изъянов
бургундской административной системы.
В 1438 г. Филипп Добрый был вынужден снять с должности генерального сборщика финансов в Бургундии Матье Реньо
(Regnault), виновного в махинациях, и назначить на этот пост Луи
де Визена (Visen). Вскоре Луи де Визен скончался и генеральным
сборщиком финансов стал его брат Жан де Визен, который исполнял свои обязанности вплоть до своей смерти 20 ноября 1457 г.
Палата счетов Дижона временно назначила на это место Николя
де Ла Луайе (Loye), который служил клерком еще при Луи де Визене. В этот момент вскрылись все злоупотребления последнего84.
Nelis H. Lettre patente de Philippe-le-Bon annulée par les commis des finances
(1460) // Revue belge de philologie et d’histoire. 1926. T. V. Fasc. 4. P. 949–954;
Cockshaw P. Le personnel... P. 159–160.
83
Santamaria J.-B. Un maître prévaricateur à la Chambre des comptes de Lille sous
Philippe le Bon: Roland du Bois // Revue du Nord. 2009. No 380. P. 421–447.
84
Cockshaw P. Heurs et malheurs de la recette générale de Bourgogne // Annales
de Bourgogne. 1969. Vol. 41. P. 247–271. О других нарушениях в бургундской администрации см.: Kruse H. Les malversations commises par le receveur général Martin Cornille à la cour de Philippe le Bon d’après l’enquête de
1449 // Revue du Nord. 1995. T. 77. No 310. P. 283–312. Возможно, именно
обвинение в нарушениях по службе привелo к самоубийству Ролана Пиппа
(Pippe). См.: Paravicini W., Blockmans W. Patronage, Brokerage and Corruption
as Symptoms of Incipient State Formation in the Burgundian-Habsburg Netherland // Klientelsysteme im Europa des fruhen Neuzeit (Schriften des historischen
Kollegs, Kolloquien 9) / Ed. A. Maczak, E. Muller Luckner. München, 1988.
P. 117–126.

224

Е.И. Носова

Герцогская канцелярия не отставала от финансовых чиновников. Известны обвинения в подделке актов, направленные
против секретарей Жоржа де Марка (Marc), Жака дю Валя (du
Val) и Антуана Мишеля (Michiel)85. Более того, два документа,
которые были подделаны Жоржем де Марком, защищают права
герцога на кастелянства Лилль, Дуэ и Орши, и, следовательно,
он сам мог быть их заказчиком86. Иными словами, к 1437 г. герцог был слишком хорошо осведомлен о деталях разнообразных
махинаций, чтобы полностью доверять собственным чиновникам.
Появление в тексте ордонанса пунктов, касающихся сокращения мэтров прошений и секретарей, можно рассматривать как
уступку знати со стороны герцога. При этом, как было показано
выше, есть вероятность, что в действительности герцог не сократил количество мэтров прошений и секретарей. Кроме того,
этот же ордонанс герцог использовал еще с одной целью: сделал
попытку упорядочить процедуру составления актов и облегчить
контроль за ней, очерчивая круг лиц, которые могли составлять и
подписывать документы. Вместе с тем чиновники тоже получили
определенную выгоду. Во-первых, согласно ордонансу, они сохранили пенсионы, которых de jure были лишены все остальные87.
Во-вторых, в ордонансе сказано, что, для того чтобы «покончить
с увеличением количества секретарей», только заместитель вправе занять место того, кого он замещает, если тот покинет службу.
Однако, как показывает практика, в этом случае ему тоже назначали заместителя. Так, когда Жан де Ган стал членом герцогского совета в Генте, его место занял Луи Домессен. Заместителем
Луи Домессена стал Гуго Буанто (Bointeau)88. Иными словами,
заместителям секретарей официально гарантируют их должность. Практика передачи должности заместителю после ухода
или смерти основного держателя была распространена при бургундском дворе. Не случайно придворные стремились добиться
Cockshaw P. Fausses lettres et faux sceaux des ducs de Bourgogne, comtes de
Flandre (1384–1477) // Marques d’authenticité et sigillographie. Recueil d’articles
publiés en hommage à René Laurent. Bruxelles, 2006. P. 177–192.
86
Bonenfant P. Philippe le Bon: sa politique, son action. Paris; Bruxelles, 1996.
P. 264–266.
87
Мэтры прошений получали жалованье и пенсионы в соответствии со своими
письмами о назначении: «…a telz gaiges et pensions que mondit seigneur par ses
lettres leur a ordonnez…» (Die Hofordnungen. S. 141. § 5).
88
Ibid. S. 142–143. § 6a, 6b.
85

Закон и его интерпретация

225

назначения своих детей в качестве собственных заместителей89.
Однако это не было законодательно закреплено, и ничто не мешало герцогу назначить кого-то другого, и лишь в случае с секретарями эта традиция зафиксирована письменно.
* * *
Итак, в ответ на меморандум Гуго де Ланнуа, идя на уступки знати, Филипп Добрый издал ордонанс, основной целью
которого, как гласит текст самого документа, было уменьшение
расходов. Для этого отменялись пенсионы, запрещались дарения от имени герцога и урезались многие другие привилегии.
Среди прочих мер фигурирует сокращение числа мэтров прошений и секретарей, тогда как другие должности сохраняются
в прежнем количестве. Однако при ближайшем рассмотрении
можно предположить, что в действительности число мэтров прошений и секретарей не было уменьшено. Декларируемая мера
была своего рода реверансом герцога в сторону знати, которая
традиционно конкурировала с чиновничеством за доминирующие позиции в сфере управления. Вместе с тем герцог использует ордонанс для решения административной проблемы. Расплывчатость термина «секретарь» приводила к тому, что было
не совсем понятно, кто имел право составлять акты от имени
герцога, что в свою очередь затрудняло контроль за исходящей
документацией. Несколько громких дел научили герцога не доверять собственным чиновникам. В ордонансе 1437 г. поименно
названы секретари, чья подпись могла фигурировать в герцогских грамотах. В то же время герцог делает уступку чиновникам,
сохраняя их пенсионы и гарантируя заместителям получение
должности после ухода основного секретаря. Иными словами,
ордонанс 1437 г. направлен не только на решение финансовых
проблем: как минимум по двум пунктам он не отвечал той цели,
для которой он якобы был предназначен. Вместе с тем ордонанс 1437 г. предстает изящным решением для удовлетворения
интересов всех сторон и соблюдения равновесия в окружении
герцога.
89

Brand H. Appointment Strategies at the Court of Duke Philip the Good: New
Applications of Old Mechanisms // The Court as a Stage: England and the Low
Countries in the Later Middle Ages / Ed. S.J. Gunn, A. Janse. Woodbridge, 2006.
P. 93.

226

Е.И. Носова

Приложение 1. Дарения при бургундском дворе в 1437 г.
(фр.= франк, л.= ливр, гр.= грош)90 91
№

Имя

Должность

Сумма

Дата

Арди (Hardi),
Энекен

Слуга при волах (valet
de sommiers91)

48 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

Аркур (Harecourt), Гийом

Паж (page)

32 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

Аррас (Arras),
Жан

Арфист (harpeur) герцо- 60 су
гини Бургундской
(40 гр. за ливр)

29 июня

Байель (Baillel),
Пьер

Виночерпий (échanson) 24 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

Барре (Barre),
Жак

Сборщик податей (rece- 12 л.
veur de Douai)
(40 гр. за ливр)

29 июня

Бодис (Baudice)

Вдова Гуго де Стара,
40 фр.
лучника личной охраны (32 гр. за франк)
герцога (archer du
corps)

1 февраля

Бонекен
(Baunequin)

Ответственный за ово- 8 л.
щи (potagier)
(40 гр. за ливр)

1 февраля

Таблица составлена на основании годового отчета за 1437 г. (Archives départementales du Nord. B 1961). Система счетно-денежных единиц, которая используется в большинстве бургундских счетов, отличается неоднородностью. В
счетах за 1433–1444 гг. фигурирует не менее 11 счетно-денежных единиц.
Среди них можно выделить две доминирующие: ливр по 40 грошей и фламандский ливр, который делился на 240 грошей. Обе системы базировались
на новом фламандском гроше, который был введен в 1433 г. Филиппом Добрым. Учитывая финансовое лидерство Фландрии, эта система стала наиболее употребительной. Однако вместе с ней продолжали использовать турский
и парижский ливры. Поскольку в основе этих систем лежали разные монеты,
то соотношение между французскими и фламандскими счетными единицами
варьировалось. В 1433–1442 гг. парижский ливр оценивался в 45 фламандских
грошей. Турский ливр и ливр по 40 грошей соотносились как 10 к 9. В дополнение к ливрам в качестве счетно-денежной единицы использовался франк.
Он был равен 36, 32 или 33 фламандским грошам. В 1436 и 1437–1438 гг.
все три стоимости использовались в одном счете. См.: Spufford P. Monetary
Problems and Policies in the Burgundian Netherlands (1433–1496). Leyde, 1970.
P. 13–28, 166–169.
91
Для перевозки имущества герцога во время его постоянных разъездов использовались повозки, которые запрягались волами.

Закон и его интерпретация

227

Продолжение таблицы
№

Имя

Должность

Сумма

Дата

Брито (Brito),
Жиль

Шталмейстер (écuyer
d’écurie)

300 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

Бургундия

Герольд (heraut)

84 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

10.

Буржуа
Гонец (chevaucher)
(Bourgois), Этьен

24 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

11.

Бутелер
Извозчик (charretier)
(Bouteleur), Жос

6 л.
(32 гр. за ливр)

29 июня

12.

Валь (Vale),
Виллекен

Слуга при стойле (valet 12 л.
d’étable)
(40 гр. за ливр)

29 июня

13.

Водре (Vaudrey), Виночерпий
Антуан

160 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

14.

Водре, Пьер

Советник (conseiller)

500 фр.
(32 гр. за франк)

1 февраля

15.

Вутр (Woutlre),
Ламбер

Кузнец (maréchal)

6 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

16.

Вье Рю (Viez
Rue), Жан de

Помощник виночерпия 345 л.
(sommelier de l’échan- (40 гр. за ливр)
sonnerie)

7 августа

17.

Гийар (Guillart),
Андре

Гонец

14 л. 2 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

18.

Гийо (Guillot),
Жан

Извозчик

6 л.
(32 гр. за ливр)

29 июня

19.

Гийо (Guillot),
Матье

Извозчик

6 л.
(32 гр. за ливр)

29 июня

20.

Домессен
Секретарь (secrétaire)
(Domessens), Луи

200 фр.
(32 гр. за франк)

1 февраля

21.

Дье Ле Фи (Dieu Гонец
le Fit), Анри

4 л. 16 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

22.

Женет (Genetz),
Аларден

Гонец

36 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

23.

Жерар (Gerard),
Жан

Извозчик

6 л.
(32 гр. за ливр)

29 июня

228

Е.И. Носова

Продолжение таблицы
№

Имя

Должность

Сумма

Дата

24.

Жу (Joue), Гийом Виночерпий

160 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

25.

Зегре (Zegres),
Жиль

6 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

26.

Каншет
Гофмейстер (maitre
100 фр.
(Canchette), Жан d’hôtel) графа д’Этамп (32 гр. за франк)

1 февраля

27.

Клекен
(Claisquin)

Пеший слуга

6 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

28.

Коммин
(Commines),
Колар

Камергер (chambellan)

29 июля
196 л.
(по 20 новых грошей92 за ливр)

29.

Копен (Copin),
Филипо

Тафельдекер (valet
servant)

8 л.
(40 гр. за ливр)

30.

Ментон
(Menthon), Гийом de

Камергер

30 августа
287 фр. в королевской монете93

31.

Мер (Maire),
Анотен и др.

Шесть слуг при борзых собаках (valets de
levriers)

36 л.
29 июня
(40 гр. за ливр)
(по 6 л. каждому)

32.

Мессир Туссен
(Toussains)94

Капеллан

23 л. 10 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

33.

Младший герольд Жермоль
(Germolles)

Младший герольд
(poursuivant d’armes)

48 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

34.

Не указано

Прачка (lavandier) графа Шароле

12 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

35.

Огниво

Младший герольд орде- 24 л.
на Золотого руна
(40 гр. за ливр)

29 июня

36.

Остед (Hostede), Гонец
Анри

8 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

37.

Пети (Petit),
Пьер

48 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

1 2 3

Ответственный
за охотничьих птиц

Пеший посыльный
(messagier à pied)

29 июня

Под новым подразумевается грош до реформы 1433 г. Старый и новый ливры по 20 грошей за ливр соотносились как 8 к 7. См.: Spufford P. Monetary
problems... P. 168.
93
Т.е. турских ливров.
94
Возможно, речь идет о прозвище, данном в честь праздника Всех Cвятых.
92

Закон и его интерпретация

229

Окончание таблицы
№

Имя

38.

Плесси
(Plessyes),
Жан de

39.

Должность
Секретарь

Сумма

Дата

48 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

Рагело (Raguelot) Извозчик

6 л.
(32 гр. за ливр)

29 июня

40.

Райар (Raillart),
Жан

Камергер

72 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

41.

Сален (Salins),
Жан

Конюх (palefrenier)
герцогини

80 л.
(40 гр. за ливр)

30 августа

42.

Серсе (Sercey),
Гийом

Шталмейстер

300 фр.
(32 гр. за франк)

12 марта

43.

Томасен
(Tomassin)

Паж (page)

8 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

44.

Тремуй (Tremoille),
Жан де Ла

Советник и камергер

1000 фр.
(32 гр. за франк)

29 июня

45.

Турне

Герольд

18 су
(40 гр. за ливр)

29 июня

46.

Фио (Fiot),
Гийом

Секретарь и клерк
(clerc d’office)

100 л.
(40 гр. за ливр)

1 февраля

47.

Шапюи
(Chapuis), Жан

Секретарь

200 фр.
(32 гр. за франк)

21 мая

48.

Шенюи (Chenui), Слуга, вращающий вер- 6 л.
Жан
тел (hâteur de la cuisine (40 гр. за ливр)
d’Isabelle de Portugal)

29 июня

49.

Шер (Chere),
Эн (Heyne) le

Ответственный за
охотничьих птиц (espréveteur)

6 л.
(40 гр. за ливр)

29 июня

50.

Шомержи
(Chaumergy),
Жан

Шталмейстер

72 л.
(40 гр. за ливр)

12 марта

БИБЛИОГРАФИЯ
Бойцов М.А. Нюрнбергская часть Золотой буллы 1356 г.: аспекты
проскриптивный и ретроспективный // Ретроспективная информация
источников: образы и реальность / под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., 2013. С. 91–116.

230

Е.И. Носова

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм,
XV–XVIII вв. Т. 3: Время мира / пер. Л.Е. Куббеля. М., 2007.
Лобанов А.М. Переговоры 1439 года в Кале в контексте англо-бургундских отношений: Аррас наоборот? // Новый век: история глазами
молодых: Межвуз. сб. науч. тр. молодых ученых, аспирантов и студентов / под ред. Л.Н. Черновой. Саратов, 2011. Вып. 10. С. 15–22.
Майзлиш А.А. Англо-фламандские торговые договоры начала
XV века: к вопросу о модели бургундской государственности // Средние
века. 2007. Вып 68 (3). С. 54–79.
Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние
века. М., 2008.
Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М.,
1989.
Хейзинга Й. Осень Средневековья: Исследование форм жизненного
уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах /
пер. Д.В. Сильвестрова. М., 2002.
Цатурова С.К. Формирование института государственной службы
во Франции XIII–XV веков. М., 2012.
Bonenfant P. L’origine des surnoms de Philippe le Bon // Annales de
Bourgogne. 1944. Vol. 16. P. 100–103.
Bonenfant P. Philippe le Bon: sa politique, son action. Paris; Bruxelles,
1996.
Boone M. Les ducs, les villes et l’argent des contribuables: le rêve d’un
impôt princier permanent en Flandre à l’époque bourguignonne // L’impôt
au moyen âge. L’impôt public et le prélèvement seigneurial en France, fin
XIIe – début XVIe siècle. Vol. II. Les espaces fiscaux / Dir. Ph. Contamine.
Paris, 2002. P. 323–341.
Boone M. Stratégies fiscales et financières des élites urbaines et de l’État
bourguignon naissant dans l’ancien comté de Flandre (XIVe–XVIe siècle) //
Actes des congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement
supérieur public, 28е congrès. Clermont-Ferrand, 1997. Р. 235–253.
Boone M., Dumolyn J. Les officiers-créditeurs des ducs de Bourgogne
dans l’ancien comté de Flandre: aspects financiers, politiques et sociaux //
Finances et financiers des princes et des villes à l’époque bourguignonne /
Еd. J.-M. Chauchies. Turnhout, 2004. P. 63–78.
Brand H. Appointment Strategies at the Court of Duke Philip the Good:
New Applications of Old Mechanisms // The Court as a Stage: England
and the Low Countries in the Later Middle Ages / Ed. S.J. Gunn, A. Janse.
Woodbridge, 2006. P. 85–100.
Cockshaw P. Fausses lettres et faux sceaux des ducs de Bourgogne,
comtes de Flandre (1384–1477) // Marques d’authenticité et sigillographie.
Recueil d’articles publiés en hommage à René Laurent. Bruxelles, 2006.
P. 177–192.
Cockshaw P. Heurs et malheurs de la recette générale de Bourgogne //
Annales de Bourgogne. 1969. Vol. 41. P. 247–271.

Закон и его интерпретация

231

Cockshaw P. Le personnel de la chancellerie de Bourgogne-Flandre sous
les ducs de Bourgogne de la maison de Valois (1384–1477). Kortrijk-Heule,
1982.
Cockshaw P. Prosopographie des secrétaires de la cour de Bourgogne
(1384–1477). Ostfildern, 2006.
Débax H. La féodalité languedocienne, XIe–XIIe siècles: serments,
hommages et fiefs dans le Languedoc des Trencavel. Toulouse, 2003.
Derville A. Pots-de-vin, cadeaux, racket, patronage: essai sur les
mécanismes de décision dans l’État bourguignon // Revue du Nord. 1974.
Vol. 56. N 222. P. 341–364.
Die Hofordnungen der Herzöge von Burgund / Hrsg. H. Kruse,
W. Paravicini. Bd. 1. Herzog Philipp der Gute (1407–1467). Ostfildern,
2005.
Ewert U.Ch. Organiser l’ordre. L’arrangement formel dans les
ordonnances de l’hôtel bourguignon sous l’angle de la théorie économique //
La cour de Bourgogne et l’Europe: le rayonnement et les limites d’un modèle
culturel / Dir. W.Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 117–132.
Jeay C. La naissance de la signature dans les cours royales et princières de
France (XIVe–XVe siècle) // Auctor et Auctoritas. Invention et conformisme
dans l’écriture médiévale / Dir. M. Zimmermann. Paris, 2001. P. 457–475.
Kervyn de Lettenhove J.M.B.C. Programme d’un gouvernement
constitutionnel en Belgique au quinzième siècle // Bulletin de l’Académie
Royale des Sciences, des Lettres et des Beaux-Arts de Belgique. 2e serie.
1862. Т. XIV. P. 218–250.
Kruse H. Die Hofordnungen Herzog Philipps des Guten // Höfe
und Hofordnungen. 1200–1600 / Hrsg. von H. Kruse und W. Paravicini.
Sigmaringen, 1999. S. 141–165.
Kruse H. Les malversations commises par le receveur général Martin
Cornille à la cour de Philippe le Bon d’après l’enquête de 1449 // Revue du
Nord. 1995. T. 77. No 310. P. 283–312.
Lassalmonie J.-Fr. Le plus riche prince d’Occident? // La cour de
Bourgogne et l’Europe: le rayonnement et les limites d’un modèle culturel /
Dir. W.Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 63–82.
Magnani E. Les médiévistes et le don. Avant et après la théorie
maussienne // Bulletin du centre d’études médiévales d’Auxerre. 2008. Horssérie No 2. P. 2–13.
Moirez P. Les offices de bouche à l’Hôtel du roi de France, de Philippe VI
à Charles VI (1328–1422). Thèse de doctorat, Ecole nationale des chartes.
Paris, 2002.
Munro J.H. An Economic Aspect of the Collapse of the AngloBurgundian Alliance, 1428–1442 // The English Historical Review. 1970.
Vol. 85. No 335. Р. 225–244.
Nelis H. Lettre patente de Philippe-le-Bon annulée par les commis des
finances (1460) // Revue belge de philologie et d’histoire. 1926. T. V. Fasc. 4.
P. 949–954.

232

Е.И. Носова

Œuvres de Ghillebert de Lannoy, voyageur, diplomate et moraliste /
Recueillies et publiées par Ch. Potvin. Louvain, 1878.
Paravicini W. «Ordonnances de l’Hôtel» und «Escroes des gaiges».
Wege zu einer prosopographischen Erforschung des burgundischen Staats im
funfzehnten Jahrhundert // Medieval Lives and the Historian / Dir. N. Bulst,
J.-Ph. Genet. Kalamazoo, 1986. S. 253–266.
Paravicini W. Expansion et intégration. La noblesse des Pays-Bas
à la cour de Philippe le Bon // Bijdragen en Mededelingen betreffende de
Geschiedenis der Nederlanden. 1980. Vol. 95. P. 298–314.
Paravicini W. La fin du mythe bourguignon? // La cour de Bourgogne
et l’Europe: le rayonnement et les limites d’un modèle culturel / Dir.
W. Paravicini. Ostfildern, 2013. P. 9–17.
Paravicini W., Blockmans W. Patronage, Brokerage and Corruption
as Symptoms of Incipient State Formation in the Burgundian-Habsburg
Netherland // Klientelsysteme im Europa des fruhen Neuzeit (Schriften des
historischen Kollegs, Kolloquien 9) / Ed. A. Maczak et E. Muller Luckner.
München, 1988. P. 117–126.
Prochno R. Mythos Burgund: Entstehung, Bedeutungen und Fortleben
bis zur Gegenwart // Archiv für Kulturgeschichte. 2001. No 83. S. 93–120.
Santamaria J.-B. Un maître prévaricateur à la Chambre des comptes de
Lille sous Philippe le Bon: Roland du Bois // Revue du Nord. 2009. No 380.
P. 421–447.
Schnerb B. Avant-propos // Revue du Nord. 2002. T. 84. No 345–346: Les
étrangers à la cour de Bourgogne: statut, identité, et fonctions. P. 225–226.
Schnerb B. L’État bourguignon 1363–1477. Paris, 1999.
Sommé M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne: une femme au
pouvoir au XVe siècle. Villeneuve d’Ascq, 1998.
Sommé M. Que représente un gage journalier de 3 sous pour l’officier
d’un hôtel ducal à la Cour de Bourgogne au XVe siècle? // Les niveaux de vie
au Moyen Âge. Mesures, perceptions et représentations / Ed. J.-P. Sosson.
Louvain-la-Neuve, 1999. P. 297–315.
Tessier G. Diplomatique royale française. Paris, 1962.
Vaughan R. Hue de Lannoy and the Question of the Burgundian State //
Das spätmittelalterliche Königtum im europäischen Vergleich / Hrsg.
R. Schneider. Sigmaringen, 1987. P. 335–345.

УДК 94(44+492)“146/147”

Р.М. Асейнов
ОТНОШЕНИЯ БУРГУНДИИ И ГЕЛДЕРНА
В 60–70-е годы XV в.
В ОСВЕЩЕНИИ БУРГУНДСКИХ ХРОНИСТОВ*
В статье анализируются сообщения бургундских и французских историографов
о событиях в Гелдерне, которые предшествовали его присоединению к владениям герцогов Бургундских и непосредственно связанные с завоеванием этого
нидерландского княжества Карлом Смелым. Эти яркие события, как показывает
исследование, в силу ряда причин, не нашли достаточно подробного отражения
и осмысления в трудах непосредственно бургундских историков (Ж. Шатлена,
О. де Ла Марша, Ж. д’Энена). Наиболее детальными и содержащими оценки
оказываются сочинения Филиппа де Коммина, перешедшего на сторону Франции, и Тома Базена, француза по происхождению, упоминающего некоторые
подробности (сообщение об оммаже, принесенном Карлом Смелым за Гелдерн
императору Фридриху III), о которых практически молчит бургундская историография.
Ключевые слова: Бургундия, Гелдерн, историческая мысль, Карл Смелый,
внешняя политика, династические конфликты, XV век, Нидерланды.

Конфликт между Бургундией и Гелдерном и присоединение
Гелдерна к Бургундскому государству представляют собой последний этап в занявшем более столетия процессе формирования
*

Основой статьи является текст устного выступления автора на международной
научной конференции «Модернизационные процессы в Старой Европе: структуры, коллизии, люди (К 100-летию со дня рождения А.Н. Чистозвонова)»,
которая проходила в ИВИ РАН 9–10 июня 2014 г. Текст нам любезно передал
брат Рената, Д.М. Асейнов, которому мы хотим выразить нашу большую благодарность. Во время конференции сложилась «нидерландская» секция. Её первое заседание в основном было связано с историей Бургундского государства.
Доклад Рената вызвал большой интерес, за ним последовала дискуссия, которую мы продолжили и во время кофе-брейка. Материалы этой «бургундской
подсекции» мы хотели издать одним «блоком» в «Средних веках», но были
вынуждены отложить свои планы больше чем на год из-за большого количества работы над другими текстами. К сожалению, к этому времени Рената уже
не стало. Но мы имеем возможность опубликовать эту работу. В текст добавлены ссылки на источники и историографию; в первую очередь мы опирались
на тот круг исследований, которые обычно привлекал Ренат в своих трудах.
В ряде случаев внесены необходимые пояснения и уточнения, во многом
основанные на репликах Рената во время устного обсуждения (Е.И. Носова,
А.А. Майзлиш).

Отношения Бургундии и Гелдерна…

235

владений герцогов Бургундских. Он в разной мере освещался и
неоднозначно оценивался историками того времени. От чего зависела расстановка акцентов в описании гелдернских событий тем
или иным хронистом? На этот вопрос мы попытаемся ответить в
настоящей статье.
Гелдерн, одно из княжеств в восточной части Нидерландов,
стал играть заметную роль в регионе значительно раньше, чем
соседние герцогства Клеве и Юлих. Первоначально отношения
между Бургундией и Гелдерном носили враждебный характер
из-за территориальных противоречий с Брабантом. Основатель
бургундской династии Филипп Храбрый (1363–1404) поддерживал герцогиню Иоанну Брабантскую (1356–1406), чьи права на
ряд владений после смерти ее мужа, герцога Венцеслава Люксембургского (1337–1383), оспаривал другой Венцеслав Люксембургский, король Германии (1376–1400) и Чехии (1378–1419), и
его союзник Вильгельм, герцог Юлиха и Гелдерна (1380–1402)1.
Герцоги Бургундские стали заключать союзы с герцогами Гелдернскими с конца 20–30-х годов XV в.: герцог Гелдерна Арнольд
(1423–1465, 1471–1473) заключил альянс с Филиппом Добрым
(1419–1467), боровшимся с Якобой Баварской (1417–1428/1433)
за Голландию, а также поддержал его против епископа Утрехта
Рудольфа ван Дипхолта (1423–1455) в 1426–1427 гг. В 1435 г.
Арнольд Гелдернский входил в состав бургундской делегации на
переговорах в Аррасе. С этого времени Гелдерн вступил в сферу
интересов бургундских герцогов2. Но на протяжении правления
Филиппа Доброго и Карла Смелого (1467–1477) правители Гелдерна из династии Эгмонтов – Арнольд, а затем его сын Адольф,
выступали как союзниками Бургундского государства, так и его
противниками3. При выстраивании отношений с Гелдерном герцоги Бургундские использовали проверенные временем средства,
одним из которых являлось заключение династических браков.
Так, Арнольд Гелдернский был с 1430 г. женат на Екатерине
Клевской (1417–1479), племяннице Филиппа Доброго, а его сын
Адольф – с 1463 г. на Екатерине Бурбонской (1440–1469), сестре
Vaughan R. Philip the Bold. The Formation of the Burgundian State. Cambridge,
1962. P. 97. Подробный анализ причин и хода брабантско-гелдернских конфликтов конца XIV в., в которых участвовал Филипп Храбрый, см: Boffa S.
Warfare in Medieval Brabant, 1356–1406. Woodbridge, 2004. P. 29–43.
2
Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970. P. 62, 292.
3
Например, сразу после заключения Аррасского мира англичане попытались
заключить с Гелдерном союз против Филиппа Доброго (Ibid. P. 74).
1

236

Р.М. Асейнов

графини де Шароле и супруги будущего Карла Смелого Изабеллы4. Другим, без сомнения, важным инструментом включения в
сферу влияния Бургундского дома правителей соседних политических образований и местной элиты был орден Золотого руна.
Молодой Адольф Гелдернский получил цепь рыцаря ордена из
рук Филиппа Доброго на капитуле в Сент-Омере в 1461 г.5
Тем не менее, несмотря на эти связи – династические и братские в рамках рыцарского ордена, отношения Бургундского государства и Гелдерна не всегда развивались гладко. В 1450-е годы
герцог Арнольд занял сторону противников Филиппа Доброго по
«люксембургскому» вопросу – права на герцогство Люксембург
предъявляли также Вильгельм III Саксонский (титулярный герцог
Люксембурга в 1457–1469), король Венгрии (1440, 1445–1457) и
Чехии (1457) Ладислав Постум из династии Габсбургов, а затем и
король Франции Карл VII (1422–1461)6.
В 1456 г. Филипп и Арнольд столкнулись из-за кандидатуры
на епископский престол в Утрехте: Филипп Бургундский желал
видеть епископский посох в руках своего незаконнорожденного
сына Давида (1456–1496), а Арнольд прочил на это место Стефана
Баварского7. Именно в это время внутри самой правящей династии
Гелдерна зародился конфликт, который привел в конечном итоге
к политическому кризису в Гелдерне в 1460-х – начале 1470-х
годов и к вмешательству герцогов Бургундских в дела княжества.
В противовес герцогу Арнольду Филипп Добрый стал поддерживать его сына Адольфа, который, по-видимому, находился под
сильным влиянием матери. Екатерина Клевская пыталась всеми
силами противиться антибургундской политике своего мужа. Филипп, опираясь на недовольство в Гелдерне не слишком успешным
управлением Арнольда, предложил заменить его на герцогском
престоле сыном Адольфом, но эта идея встретила сопротивление
См. генеалогическую таблицу на с. 234.
Les Chevaliers de l’Ordre de la Toison d’or au XVe siècle. Notices bio-bibliographiques / Dir. de R. de Smedt. Frankfurt-am-Main, 2000. P. 140.
6
Stavelot J. de. Chronique / Publ. par A. Borgnet. Bruxelles, 1861. P. 451, 457–459.
7
Lacaze Y. Philippe le Bon et les terres d’Empire. La diplomatie bourguignonne à
l’oeuvre en 1454–1455 // Annales de Bourgogne. 1964. Vol. 36. P. 95. Стефан Баварский (1421–1485) – один из внуков короля Германии Рупрехта Пфальцкого
(1400–1410) из династии Виттельбахов. Был каноником в Страсбурге, Кёльне,
Майнце, Шпейере и Льеже. Старший брат Стефана пфальцграф и герцог Зиммерна Фридрих (1417–1480) в 1454 г. женился на дочери Арнольда Гелдернского Маргарите (1436–1486), что объясняет поддержку, которую оказывал
Стефану герцог Гелдерна.
4
5

Отношения Бургундии и Гелдерна…

237

со стороны городов8. В 1459 г. конфликт вспыхнул вновь9. При
посредничестве Вильгельма ван Эгмонта (1412–1483)10, младшего
брата Арнольда, конфликт был урегулирован благодаря подписанию 13 октября 1459 г. договора в Батенбурге, согласно которому
Адольф получил управление столицей Гелдерна Неймегеном и
его окрестностями, а также Дутинхемом11.
И всё же эти полученные благодаря бургундской поддержке
права не смогли удовлетворить амбиции наследного принца Гелдерна. В 1464 г. Адольф при помощи своей матери попытался
организовать государственный переворот и отстранить отца от
власти, однако потерпел неудачу и вынужден был отправиться
в паломничество в Святую землю. Его возвращение в январе
1465 г. должно было привести к окончательному примирению
отца и сына, однако закончилось новой попыткой Адольфа захватить власть в Гелдерне, на этот раз удачной. В ночь на 10 января
1465 г. Адольф заточил своего отца в тюрьму, вынудил его отречься и провозгласил себя герцогом12. Захват власти был поддержан
гелдернской знатью и всеми крупными городами, включая Неймеген.
События 1465 г. положили начало политическому кризису
в Гелдерне, в который оказались втянуты соседнее герцогство
Клевское и Бургундское государство. После ареста Арнольда его
сыном в конфликт вмешался Иоанн, герцог Клевский (1448–1481),
занявший сторону Арнольда13. Поскольку Адольф и Иоанн были
рыцарями ордена Золотого руна, это привело к ситуации, строжайше запрещенной орденскими статутами, – к вооруженным
столкновениям между рыцарями ордена14. Карл Смелый попытался выступить посредником между противоборствующими сторонами и примирить герцога Клевского с Адольфом. На заседании
капитула ордена в 1468 г. в Брюгге Карл призвал всех прекратить
противостояние, а Адольфу было приказано освободить своего
Les chevaliers… P. 140.
Du Clerque J. Memoires / Publ. par F. baron de Reiffenberg. Bruxelles, 1823. T. 2.
P. 360–361.
10
После присоединения Гелдерна к бургундским владениям в 1473 г. Вильгельм
ван Эгмонт был назначен статхаудером (наместником) Гелдерна.
11
Les chevaliers... P. 140. Дутинхем в этот период являлся одним из важных центров графства Зютфен, находившегося в личной унии с Гелдерном.
12
Vaughan R. Charles the Bold: The Last Valois Duke of Burgundy. London, 1973.
P. 112–113.
13
Брат жены Арнольда Екатерины Клевской.
14
Les chevaliers... P. 140.
8
9

238

Р.М. Асейнов

отца. Однако молодой герцог не собирался уступать завоеванные
позиции. Летом 1468 г. его войска одержали решительную победу над силами Иоанна Клевского, что в значительной степени
укрепило позиции Афольфа в Гелдерне и уверенность герцога в
собственных силах15.
Тем не менее в конце 1470 г. Адольф все же прибыл к герцогу
Бургундскому для переговоров. Карл настаивал на том, чтобы
Адольф освободил для участия в них отца16. К этому требованию
присоединился и папа римский17. В декабре 1470 г. Карл отправил
в Гелдерн отряд, который должен был освободить Арнольда18. Он
был доставлен к Карлу Смелому в Эден19 и некоторое время содержался при дворе герцога. Используя свои права как суверена
ордена Золотого руна, Карл снова попытался оказать влияние на
Адольфа с целью примирить его с отцом. Но вскоре герцог Бургундский обвинил Адольфа в союзе с врагами (подробнее речь об
этом пойдет ниже). 10 февраля 1471 г. Адольф сумел покинуть
бургундский двор, где, видимо, его удерживали силой, но был
пойман и арестован в Намюре через несколько дней. Вплоть до
гибели Карла Смелого в битве при Нанси в 1477 г. Адольф содержался под арестом20. 7 декабря 1472 г. Арнольд лишил своего
сына наследства и признал своим преемником герцога Бургундского, несмотря на возражения Штатов Гелдерна. После смерти
Арнольда Гелдерн был занят бургундской армией в июне-июле
1473 г.21
Казалось бы, эти яркие события, завершившиеся присоединением к Бургундскому государству новых земель, должны были
привлечь к себе внимание современников, в том числе бургундских историков. Но, освещая упомянутые выше события в Гелдерне и рассказывая о роли в них Карла Смелого, бургундские
хронисты весьма немногословны.
Nijsten G. In the Shadow of Burgundy: The Court of Guelders in the Late Middle
Ages. Cambridge, 2004. P. 144, 252–253.
16
Les chevaliers... P. 140.
17
Ж. Бланшар в комментариях к «Мемуарам» де Коммина указывает, что это
был папа Сикст IV (9 августа 1471–1484) (Philippe de Commynes. Mémoires /
Éd. par J. Banchard. Genève, 2007. T. II. Р. 1063). Анри Дюбуа говорит о Павле
II (1464 – 26 июля 1471) (Dubois H. Charles le Téméraire. Paris, 2004. P. 267).
18
Dubois H. Charles le Téméraire. P. 267–268.
19
Замок-резиденция герцогов Бургундских в Артуа.
20
Vaughan R. Charles the Bold… P. 115–116.
21
Schnerb B. L’État bourguignon, 1363–1477. Paris, 1999. P. 417.
15

Отношения Бургундии и Гелдерна…

239

Официальный историк Бургундского дома Жорж Шатлен
(1415–1475) в своей хронике мало интересуется Гелдерном и его
правителями. Однако Шатлен всё же коротко сообщает о враждебных действиях Арнольда Гелдернского в 1450-е годы и о противодействии ему его супруги и сына22. Также хронист отмечает
присутствие Адольфа Гелдернского в 1457 г. на крестинах дочери
Карла Смелого Марии Бургундской (1477–1482)23, что, вероятно,
указывает на особое положение Адольфа при бургундском дворе
в то время и расположение к нему Карла, тогда еще наследного
принца. Еще одним эпизодом, привлекшим внимание Шатлена,
стало заключение в 1463 г. брака Адольфа с Екатериной Бурбонской24, что, безусловно, рассматривалось бургундской стороной как важное событие, укрепившее родственные связи между
Гелдерном и Бургундией25. Дальнейшие события в Гелдерне не
находят практически никакого отражения в хронике Шатлена
(сохранившиеся до наших дней фрагменты этого произведения
заканчиваются событиями 1470 г.26). Единственное, о чем хронист
упоминает, это отсутствие герцогов Клевского и Гелдернского
(а именно Адольфа) на капитуле ордена Золотого руна в Брюгге в
1468 г., т.е. на первом капитуле после смерти Филиппа Доброго.
Причиной отсутствия этих герцогов Шатлен называет войну между ними, но не посвящает читателя в истоки противостояния двух
рыцарей ордена27.
Другой бургундский хронист и государственный деятель
Оливье де Ла Марш (1422/1427–1502) также уделяет «гелдернскому вопросу» не слишком много внимания. В своих «Мемуарах» (написанных в 1470–1475 гг.), в главе, посвященной
бургундскому завоеванию Гелдерна и Лотарингии, де Ла Марш
Chastellain G. Oeuvres / Ed. J. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1864. Т. 3.
P. 174–176.
23
Ibid. P. 296–298. Сам герцог Филипп не присутствовал на крестинах, так как,
по сообщению Шатлена, Мария была «всего лишь девочкой».
24
Екатерина Бурбонская (1440–1469) была внучкой герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного (1404–1419) по женской линии и родной сестрой Изабеллы
Бурбонской (1436–1465), второй жены Карла Смелого и матери Марии Бургундской.
25
Chastellain G. Oeuvres… 1864. Т. 4. P. 446–448.
26
Ж. Кервин де Леттенхове в своем издании трудов Шатлена сообщает о том, что
хроника второго (с 1475 г.) официального бургундского историографа Жана
Молине (1435–1507) сохранила сведения о тех последних главах Шатлена,
которые не дошли до нашего времени. Среди них была и глава, посвященная
завоеванию Гелдерна (Chastellain G. Oeuvres… 1864. Т. 5. P. 505).
27
Ibid. P. 376.
22

240

Р.М. Асейнов

кратко сообщает о заточении Арнольда своим сыном. Историк
отмечает недовольство Карла Смелого столь непочтительным
поведением Адольфа и упоминает, что сам Адольф был заключен
герцогом Бургундским и не получил свободы до смерти Карла28.
Дальнейшее повествование сводится к рассказу о завоевании
Гелдерна и Зютфена, которое прошло без видимого сопротивления29. Подводя итог главы, де Ла Марш констатирует, что Карлу
удалось очень быстро стать правителем Гелдерна, а затем и Лотарингии30.
В очень пространном «Введении» к «Мемуарам», добавленном де Ла Маршем к своему труду позднее, уже около 1490 г.,
и написанном для юного Филиппа Красивого Габсбурга (1482–
1506), внука Карла Смелого и наследника его владений, историк
также лишь вскользь касается гелдернского сюжета. Он сообщает,
что Карл отправился завоевывать это герцогство после капитула
ордена Золотого руна в Валансьене в 1473 г. де Ла Марш также
отмечает, что завоевание Гелдерна и Зютфена внушило страх жителям всех соседних земель и особенно непокорным фризам, которые испугались так, как будто бы герцог уже дошел до Девентера, Кампена и Зволле31. Интересно, что сообщая о состоявшейся
после захвата Гелдерна встрече Карла и императора Фридриха III
(1452–1493), историк ничего не говорит об оммаже, принесенном
герцогом Бургундским за Гелдерн, при этом подчеркивая стремление договориться о браке между родителями Филиппа Красивого – Марией Бургундской и будущим императором Максимилианом Габсбургом (1508–1519)32.
Еще более краток Жан д’Энен (1423–1495). Во второй части
своих «Мемуаров», которая была написана им с чужих слов, он
упоминает лишь о том, что Карл Смелый отправился в поход против Гелдерна 18 мая 1473 г. после завершения капитула ордена
Золотого руна в Валансьене, на котором отсутствовали Адольф
Гелдернский (автор уточняет затем, что он находился в заключе Olivier de la Marche. Les mémoires de messire Olivier de la Marche, augmentés
d’un estat particulier de la maison du duc Charles le Hardy / Ed. par M. Petitot.
(Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France, depuis de règne
de Philippe-Auguste, jusqu’au commencement du dix-septème siècle; T. IX–X.)
Paris, 1825. T. 2. P. 391.
29
Ibid. P. 392, 393.
30
Ibid. P. 394.
31
Olivier de la Marche. Les mémoires… T. 1. P. 189–190.
32
Ibid. P. 190.
28

Отношения Бургундии и Гелдерна…

241

нии у герцога Бургундского) и Иоанн Клевский33. Как бывшего
участника многих походов бургундской армии, д’Энена интересовали некоторые подробности, связанные с завоеванием герцогства, и он сообщает читателям о сопротивлении, оказанном его
столицей – Неймегеном. Ничего не упоминая о причинах и предыстории конфликта, мемуарист констатирует, что в Неймегене
были захвачены малолетние дети Адольфа, а сам Карл, покорив
Гелдерн, принес за него оммаж императору и стал считать его
собственным владением, хотя и Адольф, и его наследники были
живы. Эту оговорку можно расценить как не самую положительную оценку д’Эненом действий герцога Бургундского, но рассказ
историка слишком отрывочен и лаконичен, чтобы с уверенностью
утверждать это34.
Наиболее подробно о событиях, связанных с присоединением
Гелдерна к бургундским владениям, сообщают Филипп де Коммин и Тома Базен.
Де Коммин, судя по его рассказу, сам был непосредственным
участником некоторых важных событий в истории Гелдерна, ибо
выступал в роли посланника Карла Смелого к Адольфу в 1470 г. и
должен был передать последнему новые предложения от герцога
Бургундского по поводу урегулирования ситуации. По словам де
Коммина, Адольф «однажды вечером схватил своего отца, когда
тот собирался идти спать, провел его босым в очень холодную
пору пять немецких лье, заключил в подвал башни, куда почти
совсем не проникал свет, кроме как через слуховое окошко, и
продержал его там пять лет»35. Далее де Коммин кратко говорит
о посредничестве папы римского и императора (Фридриха III),
которые повелели герцогу Бургундскому любыми способами
освободить Арнольда из тюрьмы. Мемуарист отмечает, что Карл
так и сделал, ибо Адольф не осмелился ему отказать, «видя, сколь
многие важные лица вмешались в это дело, и боясь герцога Бургундского»36.
Также де Коммин рассказывает о бесконечных спорах отца
с сыном при дворе Карла Смелого, о том, как Арнольд вызывал
Jean de Haynin. Les mémoires de messire Jean, seigneur de Haynin et de Louvegnies, chevalier. 1465–1477 / Ed. par R. Chalon. Mons, 1842. T. 2. P. 214, 215,
220.
34
Ibid. P. 221.
35
Филипп де Коммин. Мемуары / пер., ст. и примеч. Ю.П. Малинина. М., 1986.
С. 124.
36
Там же.
33

242

Р.М. Асейнов

своего сына на поединок. Важным представляется замечание де
Коммина о симпатии, которую питал Карл Смелый к Адольфу.
Мемуарист пишет, что именно поэтому герцог пытался примирить отца с сыном, сохранив за первым титул герцога и пообещав
Арнольду пенсион в 3 тыс. флоринов, а за вторым – фактическое
управление герцогством и практически все доходы от него. Однако примирение не состоялось, ибо молодой герцог был настроен
враждебно по отношению к своему отцу, который, по его словам,
«пробыл герцогом 44 года – так пора уже и ему [Адольфу. – Р.А.]
стать герцогом»37. Далее де Коммин сообщает об аресте Адольфа,
его освобождении в 1477 г. (спустя шесть лет) гентцами, намеревавшимися женить его на Марии Бургундской38, и его гибели при
осаде Турне в конце июня того же 1477 г.39
Несомненно, де Коммин приводит данный рассказ не только для
того, чтобы дать читателю наставление, хотя он и отмечает свое желание показать, что «подобные жестокости и злодеяния не остаются
безнаказанными», а также подчеркивает «безрассудство» Адольфа40.
Переход на сторону французского короля наложил отпечаток на мемуары Филиппа де Коммина41. Образ недальновидного Карла Смелого отчетливо противопоставлен фигуре мудрого короля Франции42.
Там же.
Согласно каталогу Р. Смедта, Адольфа освободили фламандцы с условием, что
он никогда не появится в Гелдерне и не предпримет ничего в ущерб интересам
Марии Бургундской (Les chevaliers... P. 140). Об освобождении Адольфа из
замка в Куртре, где его содержали, пишет и д’Энен. Он сообщает, что это
было сделано по приказу Марии Бургундской, после чего Адольфа привезли к
герцогине в Гент (Jean de Haynin. Op. cit. T. 2. P. 304).
39
Филипп де Коммин. Мемуары. С. 125. После гибели Карла Смелого в битве
при Нанси в 1477 г. Адольф занял сторону его дочери Марии Бургундской.
Он был назначен главой войск, которые должны были взять Турне. Однако
осада оказалась неудачной, и во время штурма Адольф погиб (Les chevaliers...
P. 141). Тома Базен сообщает, что фламандцы выбрали Адольфа своим предводителем, так как император Фридрих и его сын Максимилиан в это время
еще находились далеко от Нидерландов, а больше защищать земли Марии от
наступления французов было некому (Basin Th. Histoire des règnes de Charles
VII et de Louis XI / Publ. par J. Quicherat. Paris, 1857. Т. 3. P. 32).
40
Речь тут идет, вероятно, об осуждении действий Адольфа, а не Карла. В другом
пассаже де Коммин объясняет, что герцог Гелдернский был «злодейски убит»,
оставшись без охраны, так как «господь, видимо, не счел его пребывание в
тюрьме достаточным отмщением за оскорбление, нанесенное отцу» (Филипп
де Коммин. Мемуары. С. 125).
41
Подробный разбор см.: Dufournet J. La destruction des mythes dans les «Mémoires» de Philippe de Commynes. Genève, 1966.
42
Малинин Ю.П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Филипп де Коммин.
Мемуары. С. 419.
37
38

Отношения Бургундии и Гелдерна…

243

Задачей де Коммина в первой главе четвертой книги, где историк
и рассказывает историю Адольфа Гелдернского, было продемонстрировать упрямство, с которым Карл Смелый пытается вмешаться
в дела княжеств, расположенных на западных границах империи,
одним из которых был и Гелдерн. По свидетельству де Коммина,
завоевав это герцогство, Карл вернулся в свои земли «преисполненный гордости». После успеха в Гелдерне герцог Бургундский
решил вмешаться в дела Германии, в частности – в борьбу за власть
в Кёльнском епископстве, поддержав Рупрехта Баварского43.
Однако для этого Карлу был необходим мир с Францией, что
позволило бы избежать войны на два фронта. Де Коммин замечает, что некоторым советникам Людовика XI (1461–1483) казалось,
что не следует продлевать мир с Бургундией. Но «более мудрые»
рекомендовали королю сделать это, предвидя, что Карл Смелый
увязнет в германских проблемах и сам себя погубит44. Де Коммин
в данном случае имел в виду, конечно, себя.
Ю.П. Малинин и Ж. Бланшар сходятся во мнении, что это
утверждение не соответствует действительности и что де Коммин выставляет себя и Людовика в наилучшем свете45. Мемуарист стремится подчеркнуть мудрость короля и его советников,
которые якобы предполагали, что Карл Смелый, получив свободу действий благодаря перемирию с Францией, из-за неуемного
властолюбия и бурного темперамента в итоге потерпит полное
поражение46. Однако можно предположить, что это решение
пришло королю позднее, после 1474 г., а в начале 1470-х годов
его бездействие и продление перемирия с Карлом было вызвано
скорее недостатком сил для того, чтобы повлиять на ход событий,
нежели мудростью монарха47.
Епископ Кёльна (1463–1480), сын курфюрста Людвига III Пфальцкого из Баварской династии (Виттельсбахов).
44
Филипп де Коммин. Мемуары. С. 125.
45
Там же. С. 447; Philippe de Commynes. Mémoires. Vol. II. P. 1064.
46
«Они говорили следующее: “Как только герцог возьмет один город или закончит одну войну, он начнет другую, поскольку такой уж он человек, что
никогда не удовлетворится чем-то одним (и этим он отличается от короля,
ибо чем больше впутывался, тем сильнее запутывался), и лучший способ ему
отомстить – предоставить свободу действий… при размерах и могуществе
Германии он неизбежно вскоре истощит свои силы и потерпит полное поражение…”» (Филипп де Коммин. Мемуары. С. 125–126).
47
Schnegg A. Bittmann (Karl). Ludwig XI und Karl der Kühne. Die Memoiren des Philippe de Commynes als historische Quelle. 2. Band. 1. Teil. Göttingen, 1970. [Compterendu] // Revue belge de philologie et d’histoire. 1973. T. 51. Fasc. 1. Antiquité – Oudheid. P. 118–120.
43

244

Р.М. Асейнов

Второй историк, подробно сообщающий нам о событиях, связанных с Гелдерном, – епископ Лизьё Тома Базен (1412–1490)48.
По сравнению с де Коммином он менее красноречив. Однако Базен рассказывает о весьма интересных деталях этого конфликта.
Во-первых, как и Ж. Шатлен, на первом этапе конфликта французский историк признает наличие оппозиции герцогу Арнольду
внутри Гелдерна, которую возглавляли его сын и жена. Противники герцога были недовольны его политикой и, в частности, неспособностью обеспечить безопасность своим подданным. Это в
итоге и привело к отстранению Арнольда от власти49.
Во-вторых, Базен отмечает, что вмешательство герцога Бургундского уже во время правления Адольфа было вызвано и защитой интересов самого Бургундского государства, ибо Адольф
заключил союзы с врагами Карла Смелого – некоторыми знатными фамилиями Голландии и фризами. Попытки Адольфа отрицать существование этих союзов не увенчались успехом, так
как в руки герцога Бургундского попали письма с личной подписью и печатью Адольфа. Именно это и вызвало арест молодого
герцога Гелдернского. Таким образом, рассказ Базена помогает
понять причину упоминания О. де Ла Маршем об устрашающем
воздействии, которое оказало на фризов известие о завоевании
Карлом Смелым Гелдерна. Сам Базен также сообщает об охватившем фризов страхе, вызванном опасениями того, что герцог
Бургундский продолжит свое наступление в направлении их областей. Подобное развитие событий было вполне вероятным, так
как Базен упоминает о претензиях на власть над землями фризов,
которые предъявляли как графы Голландии (присоединенной к
бургундским владениям еще при Филиппе Добром), так и предыдущие правители только что завоеванного Карлом Смелым
Гелдерна50.
Описывая само завоевание Гелдерна, французский историк
рассказывает о том, что города и знать герцогства не захотели признавать власть Карла, и о достаточно серьезном сопротивлении,
Тома Базен являлся одним из политических противников Людовика XI. Он
принял участие в Лиге общественного блага и был вынужден покинуть свое
епископство в Нормандии, занятое после поражения Лиги французскими
войсками (в 1471 г. отказался от епископского титула). После этого Базен в
основном жил в различных (входивших в состав бургундских владений и не
относившихся к ним) княжествах Нидерландов.
49
Basin Th. Op. cit. 1856. T. 2. P. 315.
50
Ibid. P. 316–317.
48

Отношения Бургундии и Гелдерна…

245

оказанном бургундским войскам некоторыми городами Гелдерна
(Венло, Неймегеном). По сообщению Базена, Карл Смелый, захватив Неймеген, в наказание лишил жителей столицы Гелдерна
их привилегий и обязал выплачивать контрибуцию51.
Из повествования Базена также становятся более понятными
причины изменения отношения Карла Смелого к Адольфу Гелдернскому. Выше упоминалось, что на него делал ставку еще
Филипп Добрый, не случайно посвятивший его в рыцари ордена
Золотого руна и женивший на представительнице дома Бурбонов.
Вероятно, и Карл Смелый возлагал на Адольфа определенные
надежды, полагая, что он будет проводить политику в русле бургундских интересов. Вполне возможно, что симпатии Карла к
Адольфу, о которых пишет де Коммин, объяснялись и свойством
через супругу Карла Изабеллу.
Хорошему отношению герцога Бургундского к этому правителю Гелдерна в какой-то период мог также способствовать конфликт Адольфа с отцом. Карл, как никто другой, понимал, что
это такое. Его ссора с Филиппом Добрым продолжалась почти
10 лет и грозила закончиться лишением Карла наследства. Карл
мог помнить, что престарелый отец находился под влиянием
враждебно настроенных к бургундскому принцу представителей
крупной аристократии, в частности семейства де Круа, и некоторые внешнеполитические действия Филиппа Доброго наносили
вред интересам Бургундского государства. Например, Филипп
позволил французскому королю Людовику XI вернуть себе города на Сомме, которые были яблоком раздора между Францией
и Бургундией c 1435 г.52 Это предположение, безусловно, весьма
трудно, если не сказать невозможно, подтвердить сведениями из
каких-либо источников, однако оно вполне могло влиять на отношение Карла к Адольфу. Тем более, что в случае конфликта
между Арнольдом и Адольфом стороны также во многом винили
влияние дурных советников53.
Стоит отметить, что желание де Коммина убедить всех в безрассудности Карла Смелого, решившего вмешаться в германские
дела, в течение долгого времени оказывало влияние на исследователей, которые представляли себе внешнюю политику этого гер Ibid. P. 316–317, 319–320.
Подробнее см., например: Горбачева Л.П. Города на Сомме и борьба за политическое объединение Франции во второй половине XV века. Автореф. дис. …
канд. ист. наук. М., 1955.
53
Nijsten G. In the Shadow of Burgundy… P. 124–128.
51
52

246

Р.М. Асейнов

цога Бургундского как не слишком хорошо продуманную авантюру. Однако завоевание Гелдерна вполне укладывалось в рамки
начавшейся еще при Филиппе Добром политики закрепления
бургундских позиций на территории империи54.
Захват Гелдерна стимулировал и план Карла Смелого короноваться в качестве римского короля в ноябре 1473 г. Одним из
любопытных эпизодов, произошедших во время переговоров герцога Бургундского с императором Фридрихом III в ноябре 1473 г.
в Трире, стала имперская инвеститура Карла в качестве герцога
Гелдернского. Первый раз за всю историю Бургундского дома
Валуа герцог приносил оммаж императору за имперскую землю.
Филипп Добрый, например, присоединяя к своим владениям
Брабант, Люксембург или другие имперские земли, никогда не
соглашался на признание их зависимости от империи, объявляя
аллодиальный статус своих новых владений55.
Оммаж императору был принесен Карлом с крайней неохотой.
По сообщению Тома Базена, описавшего эту пышную церемонию, Карл Смелый прибыл в сопровождении знамен, на которых
в числе гербов других его владений был и герб Гелдерна. Герцог
Бургундский произнес свою клятву настолько тихо, что услышать
её могли только те, кто стоял близко к Карлу и Фридриху56. По
всей вероятности, оммаж должен был узаконить переход Гелдерна к Бургундскому дому, ибо это герцогство было получено в
результате завоевания, а не наследования. С другой стороны, это
мог быть лишь дипломатический ход в целях добиться главного – коронации. Ведь оскорбленный своим сыном Арнольд признал Карла Смелого законным наследником57. Возможно, поэтому
Базен сообщает, что герцог Бургундский не удовлетворился получением от императора титула герцога Гелдерна, желая восстановления существовавшего некогда Бургундского королевства и
приобретения его короны58. Но для нас более примечателен тот
факт, что об инвеституре не пишет ни один из непосредственно
Vaughan R. Philip the Good… P. 64–65, 70–73.
Jonkees A.G. Charles le Téméraire et la souveraineté: quelques considérations // Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis der Nederlanden. Den Haag, 1980.
D. 95. P. 323.
56
Basin Th. Op. cit. T. 2. P. 322–324.
57
Ibid. P. 318, см. также No 2. Сначала в 1472 г. передача прав на управление
Гелдерном была оформлена в качестве продажи, и лишь перед смертью Арнольд уступил Карлу свой титул и признал его наследником.
58
Ibid. P. 324–325.
54
55

Отношения Бургундии и Гелдерна…

247

бургундских историков, за исключением лишь вкратце упомянувшего о ней д’Энена.
Данная работа в основном построена на анализе сообщений и
оценок, содержащихся в бургундской и французской историографии того времени. Но другие виды источников дают нам прекрасную возможность услышать голос одного из главных действующих лиц конфликта между Гелдерном и Бургундией – герцога
Карла Смелого. Речь идет прежде всего о протоколах капитулов
ордена Золотого руна. Наиболее интересным для нас является запись выступления герцога на капитуле 1473 г., т.е. в преддверии
завоевания Гелдерна, открывающая исследователям некоторые
подробности в отношении рассматриваемого конфликта и попыток его разрешения.
Карл Смелый начинает с краткого рассказа о событиях 1465–
1471 гг. – конфликте Арнольда с Адольфом, акцентируя внимание рыцарей ордена на неподобающем обращении сына с отцом.
Герцог отмечает, что пытался выступить посредником между
ними. Как суверен ордена Золотого руна он призывал Адольфа к
примирению с отцом под страхом исключения из ордена. Далее
Карл переходит к рассказу о своих встречах с Адольфом в Эдене
и Дуллане59, отмечая, что призвал герцога Гелдерна ответить на
обвинения «перед его правосудием». Но Адольф ответил, что
не признает над собой власти ни одного живущего государя, за
исключением императора. При этом герцог Гелдерна вел себя непочтительно и дерзко. Затем, уже находясь под арестом, Адольф
в ответ на приглашение принять участие в капитуле ордена или
назначить своего представителя, отказался это сделать. При этом
Карл признает, что Адольф является в данный момент его пленником, но надеется, что он образумится и будет ему таким же
добрым родственником и другом, каким является по отношению
к нему Карл Смелый60.
В речи герцога обращают на себя внимание несколько моментов. Во-первых, нежелание Адольфа признать герцога Бургундского своим сеньором. Де юре он им и не являлся, так как Гелдерн
находился в вассальной зависимости только от императора, а не
от герцога Бургундского. Однако Карла Смелого, видимо, чрезвычайно задело то, что Адольф отказывался признать его верховенство хотя бы в рамках ордена Золотого руна, в котором Карл
59
60

Город в Пикардии, к северу от Амьена.
Die Protokollbücher des Ordens vom Goldenen Vlies / Hrsg. S. Dünnebeil. Stuttgart, 2009. Bd. 3. P. 34–36.

248

Р.М. Асейнов

являлся сувереном. Во-вторых, Карл Смелый обвинил Адольфа в
неблагодарности (ingratitude) по отношению к Бургундскому дому.
Можно предположить, что речь идет о том, что Адольф не проводил ориентированную на Бургундию политику (как герцогство
Клевское, например), которую от него ожидали Филипп Добрый и
Карл Смелый, первоначально поддерживавшие Адольфа в борьбе
против отца. В протоколах открыто сказано, что молодой герцог
пренебрег честью и любовью, которые Карл ему выказал, дав пенсион, и усилиями герцога Бургундского и его совета, стремившихся урегулировать проблему между Адольфом и его отцом61.
История отношений герцогов Бургундских и Гелдерна во
многом является «показательным примером» внешней политики
Бургундского государства, нацеленной на расширение его владений и сферы влияния. Этому способствовали такие мирные инструменты, как установление династических связей, привлечение
правителей соседних княжеств и элиты этих земель к бургундскому двору с помощью избрания их в члены ордена Золотого
руна. В то же время, в случае необходимости, герцоги прибегали
к насильственным методам установления своей власти и поддержания влияния.
Рассмотренное нами отношение бургундских и французских
хронистов к освещению «гелдернского вопроса» свидетельствует о том, что авторы преследовали различные цели. Ж. Шатлен,
Ж. д’Энен и О. де Ла Марш уделяют проблеме Гелдерна сравнительно немного внимания. В случае с Шатленом мы не можем сделать
каких-либо выводов о возможном содержании, степени подробности изложения утерянной части его труда, в том числе главы, посвященной завоеванию Гелдерна, или сделанных в ней автором акцентах. Д’Энен, который провел вторую часть своей жизни в родовом
имении, возможно, не обладал достаточным количеством сведений
для составления более пространного рассказа о событиях.
Что касается де Ла Марша, как уже отмечалось, он писал свои
«Мемуары» для юного принца Филиппа Красивого и, вероятнее
всего, стремился не описать во всех подробностях историю Бургундского дома, а прославить его62. В соответствии с этой целью
де Ла Марш подбирал эпизоды «Мемуаров», в меньшей степени
освещая внутренний конфликт в Гелдерне и делая акцент на ярких военных успехах деда Филиппа Красивого.
61
62

Ibid. P. 36.
Devaux J. Olivier de la Marche, moraliste et pédagogue // Publications du Centre
Européen d’Études Bourguignonnes. 2003. Vol. 43. P. 29–43.

Отношения Бургундии и Гелдерна…

249

Де Коммин пытался в рассказе о завоевании Гелдерна и
влиянии этого события на дальнейшую политику Карла Смелого
оправдать свою концепцию о безрассудном вмешательстве герцога Бургундского в дела империи. В то же время Тома Базен,
будучи в данном случае относительно беспристрастным автором,
доносит до нас краткий, но снабженный любопытными деталями
рассказ, который позволяет глубже понять мотивацию некоторых
поступков герцога Бургундского.
БИБЛИОГРАФИЯ
Горбачева Л.П. Города на Сомме и борьба за политическое объединение Франции во второй половине XV века. Автореф. дис. ... канд. ист.
наук. М., 1955.
Малинин Ю.П. Филипп де Коммин и его «Мемуары» // Филипп
де Коммин. Мемуары / пер., ст. и примеч. Ю.П. Малинина. М., 1986.
С. 384–437.
Boffa S. Warfare in Medieval Brabant, 1356–1406. Woodbridge, 2004.
Devaux J. Olivier de la Marche, moraliste et pédagogue // Publications
du Centre Européen d’Etudes Bourguignonnes. 2003. Vol. 43. P. 29–43.
Dubois H. Charles le Téméraire. Paris, 2004.
Dufournet J. La destruction des mythes dans les «Mémoires» de Philippe
de Commynes. Genève, 1966.
Jonkees A.G. Charles le Téméraire et la souveraineté: quelques
considérations // Bijdragen en Mededelingen betreffende de Geschiedenis
der Nederlanden. Den Haag, 1980. D. 95. P. 315–334.
Lacaze Y. Philippe le Bon et les terres d’Empire. La diplomatie
bourguignonne à l’oeuvre en 1454–1455 // Annales de Bourgogne. 1964.
Vol. 36. P. 81–121.
Les Chevaliers de l’Ordre de la Toison d’or au XVe siècle. Notices biobibliographiques / Dir. de R. de Smedt. Frankfurt-am-Main, 2000.
Nijsten G. In the Shadow of Burgundy: The Court of Guelders in the
Late Middle Ages. Cambridge, 2004.
Schnegg A. Bittmann (Karl). Ludwig XI und Karl der Kühne. Die
Memoiren des Philippe de Commynes als historische Quelle. 2. Band. 1. Teil.
Göttingen, 1970. [Compte-rendu] // Revue belge de philologie et d’histoire.
1973. T. 51. Fasc. 1. Antiquité – Oudheid. P. 118–120.
Schnerb B. L’État bourguignon, 1363–1477. Paris, 1999.
Vaughan R. Charles the Bold: The Last Valois Duke of Burgundy.
London, 1973.
Vaughan R. Philip the Bold. The Formation of the Burgundian State.
Cambridge, 1962.
Vaughan R. Philip the Good. The Apogee of Burgundy. London, 1970.

УДК 94(492)“15”

О.К. Тилкес
ОТ КРОВОЖАДНОГО МОНСТРА ДО РЕФОРМАТОРА
НАЛОГОВ: ДЕСЯТЫЙ ПФЕННИГ И ИЗМЕНЕНИЕ
ОБРАЗА ГЕРЦОГА АЛЬБЫ В НИДЕРЛАНДСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ
Статья посвящена изменению в нидерландской историографии сконструированного пропагандой принца Оранского образа герцога Альбы. На материале
нидерландских и бельгийских исследований, посвященных попытке Альбы
ввести постоянный всеобщий налог, в том числе и пресловутый 10-й пфенниг,
воссоздается история этой налоговой реформы, разбираются ее цели, этапы
проведения и причины неудачи. Созданный пропагандой гезов образ главного
виновника экономического кризиса в Нидерландах предстает в новом свете, как
и отношения Альбы с провинциальными Штатами, препятствовавшими введению постоянных налогов из страха потерять власть и политическое влияние.
Ключевые слова: XVI век, Восьмидесятилетняя война, Филипп II, герцог Альба, принц Оранский, Семнадцать провинций, провинциальные Штаты, политическая пропаганда, налоговая реформа, 10-й пфенниг.
Англичане рассказывают, что один из их королей, победив
и взяв в плен государя, который оспаривал у него корону,
вздумал упрекать его за неверность и измену. «Да ведь всего
только мгновение тому назад, – ответил ему незадачливый
государь, – выяснилось, кто из нас двоих изменник».
Монтескье. Персидские письма
Подданные государства должны, по возможности, соответственно своей способности и силам участвовать в
содержании правительства, т.е. соответственно доходу,
каким они пользуются под покровительством и защитой
государства. Налог, который обязывается уплачивать
каждое отдельное лицо, должен быть точно определен,
а не произволен. Срок уплаты, способ платежа, сумма
платежа – все это должно быть ясно и определенно для
плательщика и для всякого другого лица.
Адам Смит. Исследование о природе и причине
богатства народов

Герцог Альба – несомненно, один из самых отпетых bad guys
всемирной истории. В девяти случаях из десяти его имя сопровождается предикатом «кровавый», который, если не относится к нему
самому, обязательно возникает, когда речь заходит об учрежден-

От кровожадного монстра до реформатора налогов

251

ных им в Нидерландах Советах по Беспорядкам, о казни Эгмонта
и Горна или о расправе с защитниками Мехелена, Зютфена или
Харлема. Этот привычный, заведомо негативный образ Черной легенды и Песен гезов, варьирующийся от «печально известного» до
«синонима жестокости и изуверства»1, в специальной литературе
о Восьмидесятилетней войне уже какое-то время корректируется2.
Cконструированный пропагандой принца Оранского образ был подхвачен Вольтером, представившим в «Опытах о нравах и духе народов» (1756) нидерландское восстание не как борьбу за власть, а как борьбу свободолюбивого народа с
тиранией и религиозным фанатизмом. Взгляд Вольтера унаследовали Шиллер и
Гете, одновременно создавшие романтические образы жертв испанской тирании,
дона Карлоса и Эгмонта, имевшие мало общего с прототипами. Спустя столетие, когда бельгийские «либералы» вели ожесточенную борьбу с «клерикалами»
и старались представить католицизм квинтэссенцией всего консервативного и
реакционного, Шарль де Костер, переработав народные легенды, создал роман,
в котором Тилю Уленшпигелю, борцу за свободу Фландрии, весельчаку и балагуру, противопоставил карикатурного тирана и мучителя животных Филиппа
и его приспешника Альбу (Van Nuffel H. De Opstand van de Nederlanden in de
literatuur. Opstand en de Pacificatie in de Lage Landen. Gent, 1976. P. 240–273).
Генри Кэмен частично объясняет отрицательный образ испанцев отказом Филиппа от пропаганды: «Ненависть к Испании не была вызвана исключительно ее
преступлениями. Чрезвычайно эффективная пропагандистская кампания была
начата в это время протестантскими религиозными лидерами и протестантскими
государствами. (…) Главным образом клевета возводится на короля. Рождаются
легенды, которые по сей день извращают его образ. Как ни странно, Филипп не
верил в необходимость пропаганды. Он верил, что правда – его правда – победит
ложь его врагов. (…) Это одна из его самых серьезных ошибок. Отказавшись
вступать в пропагандистскую войну, он оставил поле боя за англичанами и
голландцами, чья блестящая публицистика создала образ Испании, известный
как Черная легенда, повлиявший даже на то, как видели своего короля сами
испанцы» (Kamen H. Philip of Spain. New Haven; London, 1997. P. 241).
2
Если в 1973 г. видный нидерландский историк охарактеризовал книгу Джеффри Паркера (Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659.
Cambridge, 1973 (2nd ed. 2004)) как «происпанскую» и «прокатолическую», то
название коллективной монографии, вышедшей в Нидерландах в 2013 г., говорит само за себя – «Alba: General and Servant to the Crown». Говоря о репутации
герцога в Нидерландах, авторы повторяют мысль о том, что конструирование
отрицательного образа было частью разработанной в Мадриде стратегии.
В Южных Нидерландах созданию негативного образа Альбы во многом способствовали натянутые отношения герцога с иезуитами, пользовавшимися там
большим влиянием. С самого начала восстания демонизация образа Альбы
стала важной частью пропаганды принца Оранского. Так, в письме Вильгельму Гессен-Кассельскому, датированному апрелем 1568 г., принц задается вопросом, что более действенно: нападки на короля или дискредитация Альбы.
Выбор, как не раз случалось до и после этого, пал не на короля, а на его «злонамеренного советника». После разделения Семнадцати провинций на Республику и Испанские Нидерланды созданный образ не только сохранил свое
пропагандистское значение в Республике, но и оказался на руку дворянству
Южных Нидерландов, прибегавшему к этому символу неверного пути всякий
1

252

О.К. Тилкес

Пожирающий детей монстр, каким изображался Альба на многочисленных гравюрах периода восстания, мало-помалу превращается в верного слугу испанской короны и католической церкви,
который не мог относиться к восставшим иначе, как к бунтовщикам и мятежникам.
Важной составляющей негативного образа Альбы, часто использовавшейся в пропаганде Вильгельма Оранского, была попытка герцога ввести новый налог, пресловутый 10-й пфенниг, в
котором многие – как испанцы, так и нидерландцы – долгое время
видели причину и / или повод к восстанию.
В Нидерландах губительные последствия введения налога
были впервые поставлены под сомнение в середине XIX в. Р. Бакхейзен ден Бринк в своей обстоятельной статье первым пересмотрел «наследие гезов». Тон статьи задан уже на первых страницах:
«Из всех жестокостей правления Альбы 10-й пфенниг – наименее
темное пятно на его памяти. (…) Будучи неизбежным следствием
централизации, которую ему поручено было провести, эта мера,
с некоторыми оговорками, могла бы принести стране и ее жителям большую пользу, положив конец бесчисленным проволочкам,
несправедливостям и вымогательствам»3. Писавшие позднее о
налоге Альбы неизменно откликались на эту оценку-заявление.
Бельгиец Я. Краайбекс в статье «Десятый пфенниг Альбы –
миф?» полемизирует с точкой зрения, высказанной за 100 лет до
него, не сомневаясь в том, что налог имел бы катастрофические
последствия для экономики страны – будь он собран. «Мифом»
налог является именно потому, что собран он никогда не был.
Другой миф – экономический спад, якобы вызванный 10-м пфенраз, когда Габсбурги вновь угрожали их свободам и привилегиям (Pollmann J.,
Stensland M. Alba’s Reputation in the Early Modern Low Countries // Alba: General and Servant to the Crown / Ed. by M. Ebben, M. Lacy-Brujin, R. van Hövell
tot Westerflier. Rotterdam, 2013. P. 311). Важной составляющей устрашающего
образа герцога было представление о жестокости и высокомерии испанцев,
которые, согласно протестантам, унаследовали эти черты от арабов и евреев. Поэтому в песнях гезов Альба, защитник католической церкви, предстает
«испанским предателем, жаждущим крови христиан», а Вильгельм Оранский
называет Альбу в 1572 г. «приверженцем турецких суеверий» и «сыном еврейского неверия, тайной причины его ненависти к нам» (Ibid. P. 312). Нападая на
Альбу, Вильгельм Оранский и его сторонники старались ни в коем случае не
создать впечатления, что причиной их нападок является католицизм Альбы,
так как это лишило бы их поддержки католического большинства.
3
Bakhuizen van den Brink R.C. Over den Tiende Penning // Studiën en Schetsen.
1863. Vol. I (переиздано в: Cartons voor de geschiedenis van den Nederlandschen
Vrijheidsoorlog. ’s-Gravenhage, 1891. P. 186–187).

От кровожадного монстра до реформатора налогов

253

нигом. По мнению историка, нельзя винить налог, к сбору которого даже не приступили, в экономическом спаде, наблюдаемом уже
до прихода Альбы в Нидерланды4.
Государственный секретарь по вопросам финансов, профессор налогового права Лейденского университета Ф. Грапперхаус,
автор вышедшей в 1982 г. монографии «Альба и Десятый пфенниг», видит во введении 10-го пфеннига современный налог, отвечающий требованиям справедливости, определенности, удобства
и экономичности Адама Смита5. К этому выводу Грапперхаус
приходит в результате детального анализа налоговой реформы
Альбы.
Как же теперь, четыре с половиной века спустя, видится попытка Альбы ввести в Нидерландах 10-й пфенниг? Прежде чем
перейти к ответу на этот вопрос, несколько общих замечаний о
политической и финансовой структуре Семнадцати провинций.
В 1547 г., за год до ознакомительного приезда Филиппа II и
за 20 лет до карательной экспедиции герцога Альбы, император
Карл V предоставил Бургундскому округу статус нераздельного
комплекса земель, и Нидерланды стали единым политическим целым – на бумаге. В реальности же страна, как, впрочем, и другие
владения Карла V, представляла конгломерат земель, объединенных лишь общим сувереном. В каждой из них у него был свой титул: в Брабанте он был герцогом, в Голландии, Фландрии, Артуа,
Геннегау, Зеландии, Намюре и Зютфене – графом, во Фрисландии, Утрехте, Оверэйсселе, Дренте, Гронингене – владетельным
сеньором. Все эти герцогства, графства, сеньории представляли
самостоятельные политические, экономические, культурные и
языковые образования, имевшие между собой больше различий,
чем сходств. Фриз не сознавал себя соотечественником голландца
или брабантца, жители других земель в прямом смысле были чужеземцами, и законы провинций запрещали выбирать их на административные посты. Земли и города гордились отвоеванными за
долгую историю правами и привилегиями, и любое посягательство на них неизменно вызывало протест.
Наряду с землями, входившими в состав Бургундских Нидерландов и унаследованными Карлом V от отца (так называемые патримониальные земли: Франш-Конте, Фландрия, Намюр, Геннегау,
Голландия, Зеландия, Брабант), другие были присоединены им са Craeybeckx J. Alva’s Tiende Penning – een Mythe? // Bijdragen en Mededelingen
van het Historisch Genootschap. 1962. Vol. LXXVI. P. 12.
5
Grapperhaus F.H.M. Alva en de tiende penning. Zutphen, 1982. P. 293.
4

254

О.К. Тилкес

мим относительно недавно: Фрисландия (1523–1524), Оверэйссел
и Утрехт (1528), Гронинген и Дренте (1536), Гелдерн (1543). Давала себя знать и многолетняя вражда: Гелдерн, поддерживавший
Францию, был извечным врагом Голландии и Брабанта, Голландия
враждовала с Утрехтом и Фландрией, Гронинген – с Фрисландией.
Разнились земли и по своему экономическому развитию. Самыми богатыми провинциями на юге Нидерландов были Фландрия и Брабант, особенно Фландрия, название которой использовалось тогда для обозначения всей страны, а на севере – Голландия,
по которой позднее станут называться отделившиеся Семь провинций. Об этих трех провинциях, составлявших экономический
и политический центр Нидерландов, и пойдет далее речь. В городах этих провинций проживала большая часть трехмиллионного
населения страны. Здесь процветали торговля, мануфактуры и
промышленность, интенсивное сельское хозяйство, рыболовство
и судоходство. В землях на северо-востоке страны (Оверэйссел,
Дренте, Гелдерн) преобладало патриархальное сельское хозяйство с пережитками феодальных отношений.
Разобщенность земель выражалась в расплывчатости самого
названия Нижние Земли или в еще более неопределенном les pays
de par delà – «тамошние земли», которым герцоги Бургундские
обозначали приобретенные ими в XV в. территории, противопоставляя их les pays de par deçà, «здешним землям», – самой
Бургундии. Попытка централизации земель Бургундского округа
и юридическое закрепление их цельности и неделимости отразились в новом, более «очерченном» названии «нидерландские
провинции» или в еще более определенном «Семнадцать нидерландских провинций».
Все провинции управлялись из Брюсселя, но в каждой из них
оставались свои провинциальные Штаты, состав которых отражал политико-экономическую ситуацию на местах. Так, в Штатах Брабанта были представлены большие аббатства, дворянство
и четыре города: Брюссель, Антверпен, Лувен и Схертогенбос,
население каждого из которых превосходило население любого
города Голландии. Во Фландрии решающие голоса принадлежали
представителям городских советов Гента, Брюгге, Ипра и населения округа Брюгге. В Голландии, где дворянства практически
не было, решения принимали (по старшинству городов) депутаты
Дордрехта, Делфта, Харлема, Лейдена, Амстердама и Гауды.
Провинциальные Штаты посылали депутатов в Генеральные
Штаты, без согласия которых правитель не мог ни начать войну,

От кровожадного монстра до реформатора налогов

255

ни заключить мир. Но обычно правитель (или наместник) созывал
Генеральные Штаты, чтобы получить от них денежную помощь
(bede). Поэтому не-патримониальные земли добились права не
участвовать в собраниях Генеральных Штатов, присылая депутатов только по особо торжественным случаям, как, например,
объявление в 1555 г. об абдикации Карла V.
Налоговая система Карла V мало чем отличалась от системы
его бургундских предшественников: «сильный» (правитель) брал
на себя обязанность защитить «слабых» (подданных) от внешнего
и внутреннего врага, а те обязывались оказывать ему посильную
финансовую помощь. Со времени Филиппа Красивого установилась традиция подавать Петицию о помощи в Генеральные Штаты, которые передавали ее в Штаты провинций.
Помощь могла быть обычной или чрезвычайной. Обычная
помощь предоставлялась на несколько лет, собиралась дважды в
год и использовалась главным образом на содержание управленческого аппарата. Со временем она так укоренилась, что отказать
Штаты уже не могли. Иначе обстояло дело с чрезвычайной помощью, получить которую правитель мог, лишь доказав, что деньги
необходимы ему для обеспечения безопасности и защиты подданных. Однако в условиях постоянного военного конфликта между
Габсбургами и Валуа, требовавшего колоссальных средств, особенно в период правления Карла V, часто возглавлявшего армию6,
Штатам порой трудно было решить, оборонительная это война
или наступательная. На войну в Италии или в Средиземноморье
они не давали ни цента: использование собранных денег на местах было непременным условием всех провинций7.
В силу взятых на себя обязательств Штаты не могли отклонить
хорошо аргументированную петицию о чрезвычайной помощи, но
могли затянуть процесс вынесения решения, так как согласие должны
О разнице расходов между empresa и кампаниями, не возглавляемыми императором, см.: Tracy J. Emperor Charles V, Impresario of War. Cambridge, 2010. P. 110.
7
То же условие ставили и кортесы Кастилии, и парламент Неаполя, но Штаты
Нижних Земель были в состоянии контролировать использование помощи. Возможно, провинции так беспокоились об использовании собранных ими денег на
местах, потому что их взносы составляли 75% поступлений в казну Брюсселя
(25% приносили домены правителя). Неаполитанские donativi и кастильские servicios составляли значительно меньшую часть поступлений, особенно в начале
правления Карла V. В 1519–1523 гг. поступления только из Фландрии и Голландии составили 307 840 дукатов, поступления из Неаполя – 560 000 дукатов,
из Кастилии – 128 711 дукатов. За время правления Карла (с учетом инфляции
каждого отдельного региона) налоговые поступления вырастут в Нидерландах
на 42%, в Неаполе на 73,5% и в Кастилии на 49% (Ibid. P. 250).
6

256

О.К. Тилкес

были дать все провинциальные Штаты. В провинциальных Штатах к
согласию должны были прийти представители всех трех сословий, а
в городах – представители магистрата и гильдий. И на каждом уровне
решение должно было быть принято единогласно! Достигнуть единогласия групп, каждая из которых преследовала свои интересы, можно
было только путем уступок, что требовало времени. При возникновении неразрешимой ситуации, наместник мог «заместить» несогласных, но прибегали к «замещению» лишь в исключительных случаях.
Каждая земля, вступая в переговоры о помощи, выставляла
свои требования, которые часто шли вразрез с требованиями
соседей (общим для всех было лишь требование использовать
средства на их территории и для их пользы). Неудивительно, что
все переговоры о помощи неизменно оборачивались длительным
торгом: за помощь каждая группа требовала привилегий. Карл не
раз сетовал в письмах брату на то, что в Нижних Землях «каждый требует привилегий, идущих вразрез с моим положением
(hauteur), как будто я их компаньон, а не правитель»8. Обычно
Штаты предоставляли лишь часть запрошенной суммы, ссылаясь
на неурожай, засуху, наводнение, долги и пр.
Сумма помощи распределялась между землями по установленным
квотам: Брабант вносил четверть всей помощи, Фландрия – на 1/6 больше Брабанта, Голландия – половину доли Брабанта, Артуа и Геннегау –
по четверти доли Брабанта, Зеландия – четверть доли Голландии, Утрехт – десятую доли Голландии и т.д.9 Доля трех главных провинций
составляла 75% помощи10.
Ibid. P. 52–53.
Республика заимствует соотношение квот Семнадцати провинций, поэтому
несоразмерность вклада Голландии, платившей 57% обычной и 58% чрезвычайной помощи, вкладам других провинций, которую неизменно отмечают историки, лишь кажущаяся. Учитывая численность населения и то, что торговля,
промышленность, судоходство были сосредоточены именно в Голландии, где к
тому же была и самая плодородная почва и где не шли военные действия, эта
провинция вкладывала, скорее, слишком мало, чем слишком много (Israel J. De
Republiek 1477–1806. Franeker, 1996. P. 315–316).
10
Помощь только Фландрии и Голландии, население которых (около 1 250 000
жителей) составляло чуть больше 1/2 населения Неаполитанского королевства и
1
/4 населения Кастилии, в два раза превышала «долю» Неаполя и превосходила
дотации Кастилии. Но в налогах, как пишет Трэйси, огромную роль играет их
восприятие, и жители Нижних Земель, хотя и считали, что император превратил
их страну в «дойную корову», не поменялись бы местами с кастильцами, платившими и алькабалу, и терцию. Даже провинции, граничившие с Францией, хотя и
вносили в казну значительно меньше трех главных провинций, все же вносили с
квадратного километра больше, чем Испания (Tracy J. Op. cit. P. 252).
8
9

От кровожадного монстра до реформатора налогов

257

Доля каждой провинции распределялась по областям, районам, городам и общинам в соответствии с местными квотами. Города вносили свою долю11 из кассы магистрата, пополнявшуюся
преимущественно акцизами на пиво (составлявшими около половины поступлений в городскую кассу), торф, кожи, железо, уголь,
шерсть, соль, рыбу, зерно и мясо. Для сбора чрезвычайной помощи
города получали разрешение на продажу под залог акциза долговых обязательств и облигаций. Чтобы обойти запрет на ссудный
процент (получавшие прибыль от ростовщичества не допускались
к причастию), процентную ссуду представляли продажей: кредитор
«продавал» денежную сумму в обмен на определенные выплаты в
установленные сроки. Доля сельской местности распределялась по
приходам, где специальные уполномоченные определяли размер
взноса каждого хозяйства в зависимости от его величины и дохода.
Сбор «доли» был не менее длительным, чем предшествовавшие ему переговоры. А поскольку деньги нужны были срочно,
правитель/наместник занимал деньги под залог той суммы, которую только предстояло собрать, предпочитая иметь дело с местными сборщиками налогов, а не с Фуггерами и Вельзерами, предоставлявшими краткосрочные займы под высокий процент, но
нередко был вынужден обращаться и к аугсбургским банкирам.
Государственный долг Нидерландов стремительно возрастал.
В 1545 г. он составлял около 1,5 млн гульденов, в 1555 г. достиг
7 млн. Не покрывали его и дотации из Кастилии, долги которой
выросли за время правления Карла V с 5 до 81 млн дукатов!12
С течением времени города стали разрешать помощь, только если получали скидку
(«gratie»). Если в 1525 г. в обычной помощи Дордрехт и Харлем получали скидку в
64%, Лейден – в 17%, Делфт – в 15%, Гауда – в 8%, Амстердам – в 5%, то в 1536 г.
Лейден уже вытребовал скидку в 66%, Делфт и Гауда – в 50%, Амстердам – в 25%
(van der Heijden M. Geldschieters van de stad, Financiële relaties tussen stad, burgers
en overheden 1550–1650. Amsterdam, 2006. P. 75). Общая скидка городов Голландии составляла 61,8% и съедала 35% «доли» провинции. В 1531 г., в первый год
правления Марии Венгерской и первый год шестилетней обычной помощи, Брюгге
платил менее 7% своей квоты, Гент – менее 12%, Ипр – менее 9%, округ Брюгге –
15%, а вся Фландрия платила на 34,82% меньше оговоренной «доли» (Tracy J. Op.
cit. P. 72). Скидку города получали после наводнений, пожаров, неурожаев, строительства дамб и крепостей. Освобождение или скидка одного города не означало
увеличения «доли» другого, поэтому в землях, где города имели в Штатах всего
лишь один голос, получить помощь было легче, чем, например, в Голландии, в
Штатах которой были представлены шесть городов, каждый из которых старался
уменьшить свою «долю» (Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 29).
12
De Vries J., van der Woude A. Nederland 1500–1815: De eerste ronde van moderne
economische groei. Amsterdam, 1995. P. 120.
11

258

О.К. Тилкес

Преимущество системы квот заключалось в том, что заранее
было известно соотношение вкладов разных земель. Недостатков
было значительно больше. Во-первых, неповоротливая система
квот не поспевала за развитием экономики, не учитывая ни оптовой торговли, ни вкладов капитала в различные формы государственной задолженности. Во-вторых, помощь, собираемая главным
образом из акцизов на товары первой необходимости, тяжелым
бременем ложилась на плечи неимущих. Больше всех страдали от
системы квот крестьяне: главные «вкладчики» в сельской местности, приезжая в город, они платили там акциз на все товары.
Дворянство и духовенство изначально были освобождены от
помощи, но уже при Карле V освобождения от участия в чрезвычайной помощи отменялись: роль дворян в защите страны перешла к наемным войскам, а заботы о неимущих и детях взяли на
себя местные власти. Снять освобождение знати и клира от вклада в обычную помощь оказалось значительно труднее. В разных
провинциях борьба за отмену освобождений шла по-разному, но
везде чем выше была знать, тем труднее было сломить ее сопротивление. Примером может служить процесс против Штатов Голландии, который вели принц Оранский и графы Эгмонт и Горн13.
Но главная проблема помощи для Брюсселя (и, следовательно,
для Вальядолида, Толедо, а затем Мадрида) состояла в финансовой зависимости от местных властей. Понимание необходимости
усиления финансовых полномочий верховной власти росло с увеличением финансового дефицита, который в свою очередь зависел
от военных расходов Габсбургов14. Предполагается, что с начала
1552 г. до февраля 1554 г., несмотря на возражения Филиппа, в
Нидерланды из Испании поступило 9 124 000 гульденов. Однако
после абдикации отца и тетки Филипп II достаточно скоро убедился, что без дотаций из Кастилии Семнадцать провинций не могут
противостоять Франции: война у их южных границ требовала как
минимум 2 000 000 в год. И Филипп II посылает в Нидерланды
еще большие суммы, чем его отец. С момента абдикации Кар Дворяне считали, что имеют право на освобождение от налога с доходов от своих
голландских владений, потому что их служба королю и наместнику стоила немалых денег и не оплачивалась. В 1556 г., чтобы умилостивить дворян и компенсировать их затраты в Государственном совете, Филипп II постановил освободить
их от «доли» в помощи и вернуть им уже выплаченные 70 тыс. гульденов. Штаты
Голландии, которым разрешалось вычесть сумму из «доли» провинции, были
недовольны решением Филиппа II, так как оно создавало прецедент, и другие
могли последовать их примеру (Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 45–46).
14
О росте расходов на военные кампании см.: Parker J. The Army of Flanders and
the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1978.
13

От кровожадного монстра до реформатора налогов

259

ла V до февраля 1558 г. в Нидерланды было послано 12 000 000
гульденов (плюс 3 000 000 гульденов на обмен дукатов и конвой
ценного груза). Были годы, когда испанские дотации Нидерландам превышали поступления золота и серебра из Америки15. Долг
Кастилии все возрастал, и 1 сентября 1557 г. Филипп II приостановил платежи и перевел краткосрочные высокопроцентные займы в долгосрочные 5–7% juros. Но через три года долги Кастилии
снова достигли 29 млн дукатов, и Филипп II, несмотря на непредсказуемую ситуацию в Северной Европе, вернулся в Испанию,
преисполненный решимости, как он пишет 24 июня Гранвелю16,
«найти выход» из перманентного финансового кризиса17.

Начало беспорядков и приход Альбы
(август 1566 – август 1567)
Наместницей в Нидерландах Филипп II оставил единокровную сестру Маргариту Пармскую. В августе 1566 г. давно назревавшее в стране недовольство разразилось всполохом иконоборчества: за одну неделю с 10 по 18 августа на западе Фландрии
было разгромлено около 400 церквей, монастырей и часовен.
К концу месяца волна разрушений докатилась до Антверпена,
Гента, Бреды, Мидделбурга, Амстердама, Делфта. 25 августа
Маргарита объявила о приостановлении действия законов против
еретиков. Восстание пошло на убыль. Но напуганный стремительным развитием событий, Филипп, перед тем как вернуться
в Нидерланды (чего, как мы знаем, не произошло), послал туда
войска под командованием 60-летнего герцога Альба, самого
опытного на тот момент испанского военачальника. Помимо подавления восстания и наказания виновных Филипп II, выславший
сестре между 1561–1567 гг. более 5 500 000 гульденов, поручил
Альбе навести порядок в финансах Нидерландов, чтобы Испании
не приходилось больше покрывать дефицит Нижних Земель18.
Craeybeckx J. Op. cit. P. 21.
Ван Дюрме приводит в биографии Гранвеля 16 вариантов написания его имени.
Через 15 лет после того как Филипп II уступил дворянам и удалил Гранвеля из Нидерландов, о чем позднее неизменно сожалел, он вызовет 62-летнего советника в
Мадрид и доверит ему политику страны, по неписаным правилам которой высокие
посты отводились преимущественно кастильским грандам. Только тогда Гранвель
и станет Гранвеллой (van Durme M. Antoon Perrenot, bisschop van Atrecht, kardinaal
van Granvelle, minister van Karel V en van Filips II (1517–1586). Brussel, 1953. P. 1).
17
Parker J. The Grand Strategy of Philip II. New Haven; London, 2000. P. 88.
18
Parker J. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge,
1978. P. 139.
15
16

260

О.К. Тилкес

В середине июня 1567 г. 8795 пехотинцев и 1250 кавалеристов
выступили из Асти в поход через Альпы. Армия шла дорогой,
по которой испанским солдатам придется ходить еще 40 лет и
которая получит название Испанской. 22 августа, совершив двухмесячный марш, армия Альбы вошла в Брюссель. Пять дней спустя был учрежден Совет по Беспорядкам (Conseil des Troubles), а
9 сентября волна арестов прокатилась по всей Фландрии. Ни один
из них не вызвал такого волнения, как арест графов Эгмонта и Горна. Возмущенная арестом своих бывших советников, Маргарита
Пармская сложила с себя управление, и герцог Альба, посланный
в Нидерланды во главе армии, оказался во главе страны.
Весной 1568 г. герцог предложил своим главным нидерландским советникам – юристу Виглиусу19, графу Берламону20, Нуаркарму21 и Гаспару Шетцу22 – ввести одноразовый 1% налог со всего
движимого и недвижимого имущества и постоянные 10% налог
на все торговые операции (10-й пфенниг) и 5% налог с продажи
(земельной) собственности (20-й пфенниг)23. Все планы герцога
Виглиус (Viglius, 1507–1577), глава-президент Тайного совета в период 1549–
1569 гг. и председатель Государственного совета в 1554–1577 гг.
20
Карл, граф Берламон (Berlaymont, 1510–1578), с 1550 г. глава Совета финансов, с 1554 г. член Государственного совета.
21
Филипп Сент-Альдегонд (Filips van St. Aldegonde, около 1530–1574), владетель Нуаркарма, с 1566 г. штатгальтер Геннегау, с 1568 г. член Совета финансов и Государственного совета. Не путать с Филиппом ван Марниксом СентАльдегонд, сторонником принца Оранского!
22
Гаспар Шетц (Gaspar Schetz, 1513–1580), с 1564 г. генеральный казначей Совета финансов.
23
Историки выдвигают различные предположения о том, как возникла идея
10-го пфеннига, но все они сходятся на том, что она не исходила от нидерландских юристов. Не исходила она и от короля, иначе герцогу Альбе не надо
было бы ждать согласия Филиппа II до января 1569 г. Когда в начале 1572 г.
Виглиус попросил Альбу показать распоряжение короля о введении налога,
тот разгневался, но распоряжение не показал (Grapperhaus F.H.M. Op. cit.
P. 232). Гранвель писал, что план финансировать испанский полк в Нидерландах, введя постоянный налог, подобный алькабале, обсуждался еще во время
осады Меца, в которой принимал участие и Альба. Но тогда этот план, как и
многие другие планы Карла, не был реализован. Предположение Гранвеля о
том, что идея налога восходит к осаде Меца, косвенно подтверждается и тем,
что Альба, став в 1556 г. вице-королем Неаполя, предложил налог, напоминавший алькабалу. И там жители не приняли налог, но согласились на акциз на
вино и хлеб (Koenigsberger H. Monarchies, States Generals and Parliaments. The
Netherlands in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge, 2001. P. 176). По
свидетельству Виглиуса, Альба поделился планом введения всеобщего налога
с Берламоном и Нуаркармом сразу по приезде в Нидерланды (Bakhuizen van
den Brink R.C. Over den Tiende Penning. P. 207).
19

От кровожадного монстра до реформатора налогов

261

советники приняли в штыки, даже план 100-го пфеннига, не вызвавший позднее возражений у Штатов24.
Докладывая Филиппу о дебатах с советниками, Альба пересказывает свои аргументы: во-первых, постоянный налог освободит короля от необходимости обращаться за помощью, что
наносит урон его престижу, и положит конец его зависимости от
подданных. Во-вторых, 10-й пфенниг (именно этот налог, напоминавший испанскую алькабалу25, вызвал наибольшие возражения)
справедливо распределит бремя налогового обложения по всем
землям, причем наибольшая тяжесть ляжет на плечи имущих
купцов и ремесленников, облегчив положение крестьян, так как
одновременно с введением 10-го пфеннига Альба планировал отменить акциз на продукты питания и одежду. Советники отвечали
ему, что Нидерланды – не окруженная морями и горами Испания,
что здесь все держится на торговле, и соседи-конкуренты только
и ждут возможности отбить клиента. Желание облегчить тяготы
крестьян весьма похвально, но перекладывать их расходы на плечи купцов все равно, что разрушать алтарь Петру, дабы возвести
алтарь Павлу26.
Сомнения в целесообразности планов Альбы раздавались и
в Мадриде, и герцог знал о них. Несмотря на все возражения,
весной 1668 г. он начал переговоры с депутатами Брабанта, правда, первый разговор оказался пока и последним: началась летняя
кампания, ставшая и началом открытой войны с принцем Оранским.
23 мая 1568 г. войска под командованием Луи и Адольфа ван
Нассау, братьев принца Оранского, одержали первую победу. Эта
битва, в которой пал Адольф, считается официальным началом
Восьмидесятилетней войны. Ответом на победу принца Оранского стала казнь Эгмонта и Горна, состоявшаяся 5 июля на Большом
рынке Брюсселя. В октябре принц Оранский вступил в Брабант во
главе 30-тысячной армии наемников, но города не открывали ему
ворота, герцог Альба следовал за ним по пятам, и измотанная изнуряющими и бесцельными переходами армия принца Оранского
ушла ни с чем. Альба выполнил возложенную на него миссию:
бунт был усмирен, враг повергнут.
100-й пфенниг составил важную статью поступлений в казну – 3 628 507 гульденов, собранных к февралю 1571 г.
25
Зная о дурной славе испанского налога (см. сн.10), в марте 1572 г. Альба просит
Филиппа не называть 10-й пфенниг алькабалой (Craeybeckx J. Op. cit. P. 23).
26
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 101–106.
24

262

О.К. Тилкес

Но в Нидерландах оставалась испанская армия, и она требовала денег. Отправляясь в Нидерланды, герцог получил от Филиппа 1 650 000 гульденов, и, израсходовав их, он занял деньги
у Штатов27, надеясь, что обещанная в 1558 г. Девятилетняя помощь будет продлена еще на год. Но полученные суммы не могли
покрыть расходы на содержание армии. Филипп послал Альбе
400 000 золотых крон, но драгоценный груз захватила Елизавета28. Дотации из Испании составили в 1567 г. 65% поступлений
Брюсселя, и в Мадриде все громче высказывалось мнение, что
Нидерланды должны сами платить за порядок в стране и охрану
своих границ. То же писал Альбе и король.

Вынужденное согласие на налоги (март–август 1569)
В марте 1569 г. герцог Альба созвал блиц-сессию Генеральных
Штатов и 20 марта появился перед депутатами, окруженный рыцарями Золотого руна и нидерландскими советниками, что должно было придать всему происходившему couleur locale. Филибер
де Брюссель, обычно выступавший от имени герцога, обратился
к нескольким стам депутатов от патримониальных Штатов и, расписав заслуги Альбы в восстановлении порядка и спокойствия,
призвал депутатов сохранить завоевания. Для этого требовались
армия и деньги, чтобы платить солдатам. И советник рассказал
о налоговых планах Альбы и о самом трудном его пункте, 10-м
пфенниге.
10-й пфенниг вкупе с упразднением акциза на товары первой
необходимости, напитки и одежду, будет выгоден прежде всего бедным. Но и у купца из десяти полученных центов девять
останется на руках. Дабы не вызвать упадок торговли, от 10-го
пфеннига освобождалась первая продажа импортных товаров,
например английской шерсти или остзейского зерна. Освобождалась от налога и первая продажа выращенных сельскохозяйственных продуктов и скота, т.е. от налога освобождались земле(вла)
дельцы, продававшие свое зерно или скот. Заканчивалось предло Альба занял у Фландрии 340 000, у Брабанта – 300 000, у Голландии – 150 000
гульденов.
28
В начале ноября 1568 г. испанские суда зашли в Плимут, и Елизавета наложила секвестр на перевозимые на них деньги. Альба захватил английскую
собственность в Нидерландах, Елизавета ответила захватом нидерландской и
испанской собственности в Англии, торговля Англии с Испанией и Нидерландами прекратилась.
27

От кровожадного монстра до реформатора налогов

263

жение уверениями герцога Альбы в том, что он ни в коем случае
не хочет препятствовать развитию торговли и промыслов, что он
готов полюбовно разрешить все проблемы, связанные с новыми
налогами, не исключая снижения тарифа и освобождения определенных трансакций. Налог «для нужд Его Величества в годины
бедствий» вводился до тех пор, пока не будет найден лучший способ налогового обложения29. Затем сам герцог вкратце повторил
то же сам, так что понять его могли далеко не все, хотя многие
дворяне Нижних Земель говорили по-испански.
И Штаты провинций приступили к обсуждению предложений. В каждой провинции оно проходило по-разному, но везде
согласие или несогласие с планами Альбы зависело от интересов
сословий, городов, монастырей, гильдий, и бурно протекавшие
обсуждения часто заходили в тупик, так как достигнуть полного
согласия разных групп было практически невозможно.
Представители Штатов Голландии еще в Брюсселе заверили Альбу в том, что «как верные и преданные подданные своего
повелителя (…) они сделают все, что в их силах, дабы получить
согласие на все предложения»30. И Штаты действительно быстро
согласились с сотым пфеннигом. Но против налога 10-го и 20-го
пфеннинга выдвинули длинный список возражений. Во-первых,
продажа не всегда означала прибыль, она могла означать и убыток. И если купец, понеся убыток, должен будет платить налог,
он не сможет совершать другие торговые операции. Во-вторых,
товары, облагавшиеся налогом до продажи, могли потонуть в
море или попасть в руки пиратов. И даже достигни они назначения, где гарантия, что они будут проданы? В-третьих, введение
10-го пфеннига обернется катастрофой для бедняков. Ведь чтобы
не оказаться в накладе, купцы вздуют цены на жизненно важные
продукты…
Под списком возражений подписались не все. Немногочисленное дворянство Голландии тут же согласилось на все налоги:
10-й пфенниг их не касался. Согласие дворян не удивило никого,
но то, как быстро поддался на уговоры штатгальтера Дордрехт,
старейший город Голландии, другие города расценили как предательство. Харлем, Лейден, Делфт, Амстердам и Гауда настаивали на замене налогов выплатой 100 тыс. гульденов в течение
7 лет, но, прижатые к стенке, 3 июня сдались и они. Депутаты от
29
30

Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 112–113.
Koenigsberger H. Op. cit. P. 230.

264

О.К. Тилкес

Амстердама и Харлема специально оговорили, что дают согласие
под нажимом Альбы, который отказывается рассмотреть любые
другие предложения31.
Не были приняты планы герцога и во Фландрии. Уже на
первом заседании Штатов Гент высказался против 10-го пфеннига, опасаясь его последствий для суконщиков: налог должен
был взиматься с продажи овец, шерсти, мыла, масла, квасцов,
т.е. еще до того, как сукно найдет потребителя, оно облагалось
многоступенчатым кумулятивным налогом (позднее налог будет
изменен)32. Против выступил и Брюгге, предложив заменить налог трехлетним откупом в 1 000 000 гульденов. Ипр против 10-го
пфеннига не возражал, если он будет взиматься не дольше трех
лет, и не с оборота, а с прибыли. Округ Брюгге выступил против
всех пфеннигов.
Одним словом, против выступили все, но каждый предлагал
замену, выгодную только ему. Ничего нового здесь не было, так
проходили все обсуждения помощи. Собственно, так проходит в
Нидерландах (и других странах с многопартийной системой) обсуждение бюджета и сегодня. В конце концов, Штаты Фландрии
согласились с 100-м пфеннигом, но не приняли 10-й и 20-й, «пагубные для экономики провинции». Альба дал Штатам 10 дней
на пересмотр резолюции, пригрозив в случае несогласия наказать
Фландрию в назидание другим провинциям, и 29 июня Фландрия
дала согласие, выразив надежду, что 10-й пфенниг вводится не
«навечно» и будет заменен другим налогом.
В Брабанте уже через две недели после предложений герцога
первое и второе сословия согласились на 100-й пфенниг, а 10-й и
20-й приняли на срок в девять лет, при условии, что налоги будут
взиматься и в не-патримониальных провинциях. Альба потребовал принять предложения без оговорок, и в тот же день дворяне и
прелаты дали согласие при условии, что налоги будут приняты и
третьим сословием.
Третье сословие по-разному было представлено в четырех
главных городах провинции – Брюсселе, Антверпене, Лувене и
Схертогенбосе. Первым членом третьего сословия везде были
Интересно отметить, что города, активно сопротивлявшиеся введению налогов Альбы, позднее не будут поддаваться и пропаганде принца Оранского,
обещавшего отменить 10-й пфенниг, и поздно присоединятся к восстанию
(например, Амстердам). Магистраты же, сразу принявшие налоги герцога
Альбы, также быстро откроют ворота и войскам принца.
32
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 139.
31

От кровожадного монстра до реформатора налогов

265

члены магистрата, далее шли старшины гильдий. В Лувене вторым членом были так называемые Sint-Pietersmannen, патрициат
города, исторически связанный с приходом церкви св. Петра.
Третьим членом были старшины гильдии суконщиков Лувена,
четвертым членом – старшины других гильдий. Все они должны
были сначала прийти к согласию между собой, а затем к согласию
с другими городами.
Начались обсуждения. Магистрат Лувена согласился на 100-й
пфенниг и на 10-й и 20-й пфенниги сроком на три года, но три
других члена третьего сословия Лувена выступили против налогов. Магистрат Антверпена тоже дал согласие на все налоги,
но другие члены третьего сословия города приняли лишь 100-й
пфенниг. Под нажимом герцога Альбы в конце апреля Антверпен
согласился на все налоги – при условии согласия трех других городов провинции. Это «при условии согласия всех других» было
обычным рефреном дававших вынужденное согласие. При наличии несогласных оно ничего не стоило.
Несмотря на данное согласие, в Антверпене оставалось множество противников новых налогов, некоторые из них были арестованы. Среди арестованных был Людовико Гвиччардини (1521–1589),
флорентийский купец, известный больше как автор «Описания Нидерландов», вышедшего в год прихода армии герцога Альбы в Нидерланды. Гвиччардини написал герцогу письмо, в котором подверг
критике его налоговые планы, за что и просидел за решеткой почти
полтора года. Историки предполагают, что причиной ареста было
не столько содержание письма, сколько то, что адресант делился
своими взглядами с другими, а не только с адресатом33.
В середине мая, после угроз герцога Альбы, согласие дал
Схертогенбос.
Но старшины гильдий Брюсселя и Лувена продолжали упорствовать. Чтобы выйти из патовой ситуации, дворяне и прелаты
Брабанта предложили заменить в формулировке принятия решений Штатами провинции «согласие всех» «согласием первых членов двух городов и согласием двух других городов», т.е. согласие
можно было признать достигнутым и без третьего и четвертого
членов Лувена и третьего члена Брюсселя. Но сначала города
должны были принять новую формулировку. И все повторилось:
магистрат Антверпена тут же дал согласие на новую формулировку, но гильдии настаивали на «всеобщем согласии».
33

Ibid. Р. 144.

266

О.К. Тилкес

У Альбы оставался один путь – «замещение». 13 августа он
созвал Штаты Брабанта и объявил о замещении членов третьего
сословия, отказавшихся дать согласие. Третьи члены Брюсселя и
Лувена были заменены, о четвертом члене Лувена все как будто
забыли – никому не хотелось снова противоречить Альбе. Несогласные получили две недели на раздумье, но уже через несколько
дней Брюссель и Лувен сдались (правда, Лувен согласился лишь
после угрозы Альбы разместить в городе испанских солдат).
31 августа Альба праздновал победу над Брабантом.

Метания герцога Альбы (осень 1569 – лето 1571)
Итак, в конце августа герцог Альба получил согласие на введение новых налогов всех провинций, кроме Утрехта, не-патримониальной провинции на особом положении34. Но казна оставалась пустой. И в октябре герцог, еще недавно и слышать не
желавший об откупе, решает на шесть лет заменить 10-й и 20-й
пфенниги ежегодным откупом в 2 000 000 гульденов и за это время рассмотреть возражения Штатов.
Почему Альба, получив согласие провинций на новые налоги,
вдруг вернулся к откупу? Конечно, изменить решение его заставила острая нужда в деньгах: летняя кампания закончилась, и
солдат нельзя было отчислить, не заплатив. Пойдя навстречу провинциям, настаивавшим на замене налогов откупом, он надеялся
быстро собрать деньги. Во-вторых, на шесть лет он обеспечивал
себя средствами. В-третьих, усердный и честолюбивый слуга короля, герцог Альба действительно хотел установить как можно
более справедливую и совершенную систему налогов и за шесть
лет надеялся преуспеть в своем намерении35.
Когда Карл V нуждался в деньгах для завоевания не-патримониальных земель, Голландия предоставила ему помощь, надеясь взамен получить земли
Утрехта. Однако Утрехт воспротивился насильственному присоединению и
по соглашению 1534 г. остался самостоятельной провинцией, но имел того же
штатгальтера, что и Голландия. Представители Утрехта обязывались вместе с
депутатами Голландии обсуждать с центральным руководством вопросы финансов и обороны, но постоянно саботировали эти обсуждения, предпочитая
заплатить больше, лишь бы не платить вместе с патримониальными землями.
35
По мнению Краайбекса, Альба «частично умерил свои безумные требования»
из-за сопротивления налогам. Он не сомневается в «честности упрямого и сурового слуги короля», но считает, что «его понимание экономических и фискальных вопросов не шло дальше понимания вояки» (Craeybeckx J. Op. cit.
P. 36–37).
34

От кровожадного монстра до реформатора налогов

267

Если постоянными налогами облагались только патримониальные земли (и Утрехт), то 2 000 000 гульденов распределялись
по всем провинциям, так как и не-патримониальные земли находились под защитой короля. Правда, вклад этих земель в казну всегда был небольшим, но, во-первых, с паршивой овцы хоть
шерсти клок, во-вторых, обязывая платить всех, герцог лишал
патримониальные земли обычного аргумента, что несправедливо взимать налог с одних и не взимать с других. Все провинции
должны были согласиться на откуп, в противном случае герцог
вынужден будет вернуться к прежним планам.
Вместо вздоха облегчения, на который, вероятно, надеялся
Альба, решение заменить налог откупом вызвало бесконечные
споры. Так, в Штатах Голландии одни города выступали за откуп,
но предлагали снизить долю провинции с 271 000 гульденов до
100 000 гульденов, другие высказывались за уже одобренные 10-й
и 20-й пфенниги. То же происходило и в других провинциях.
13 марта 1570 г. герцог представил на рассмотрение Штатов
новое предложение, которое сам он назвал Значительным смягчением 10-го пфеннига. Учтя возражения Штатов, он внес в первоначальный проект множество освобождений. Главным было
то, что товары облагались 10-м пфеннигом лишь при продаже
потребителю. Дабы стимулировать рост мануфактур, налогом не
облагалась продажа сырья и материалов, используемых в производственном процессе: из кумулятивного налога 10-й пфенниг
превращался в одноразовый налог. Смягчение устанавливалось
сроком на шесть лет. Пойдя на уступку, значительно сокращавшую возможные налоговые поступления, Альба счел себя вправе
ввести дополнительный 100-й пфенниг (на случай войны или
мятежа). В конце нового предложения герцог снова делал крутой
поворот, соглашаясь на откуп в 2 000 000 гульденов!
Непоследовательность и метания когда-то «железного» герцога объяснялись одним: нужны были деньги! Зная, как долго тянутся обсуждения в Штатах, он прибегнул к угрозе: если Штаты
не дадут ответ в течение трех недель, 10-й пфенниг будет введен
без смягчений!36
Штаты охватило смятение. Теперь споры шли о том, что выгоднее: смягченный 10-й пфенниг или выкуп. Год назад они уже
дали согласие на 10-й пфенниг и теперь не могли отклонить то же
предложение, составленное с учетом их возражений.
36

Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 160.

268

О.К. Тилкес

В Голландии дворяне, Дордрехт и Лейден выступили за смягченный налог, Харлем, Делфт, Амстердам и Гауда – за откуп в
271 000 гульденов, правда, между последними городами тут же
возникли споры о том, где взять деньги. В конце концов, Голландия выбрала откуп, но тут Альба неожиданно изменил срок
его действия с шести лет на два года! После новых переговоров,
теперь уже о сроке в два года, после требований и ультиматумов
Штаты Голландии приняли откуп, но опять-таки при условии, что
с откупом согласятся все провинции.
Принятие решения снова затягивалось. Последняя провинция – Артуа – дала согласие на откуп лишь 15 октября 1570 г.
Но уже в письме от 9 августа герцог заверяет Филиппа II в том,
что необходимость в присутствии короля отпала: политическая
ситуация стабилизировалась, и финансовая тоже скоро пойдет на
лад. Через два года надо будет либо продлить откуп, либо ввести
смягченный 10-й пфенниг, на который все Штаты уже дали свое
согласие и который даже после всех смягчений будет приносить в
казну огромные суммы.
На какие же суммы рассчитывал Альба? Чтобы хотя бы приблизительно подсчитать, сколько может принести налог, он поручил оценить стоимость производимых в стране товаров. В 1570 г.
во всех провинциях, за исключением Люксембурга, Гелдерна и Зеландии, товаров было произведено на сумму в 47 068 883 гульдена.
И 10 августа 1570 г., уже смягчив 10-й пфенниг, герцог Альба сообщал Филиппу II, что сборщики налогов предлагают ему за право
сбора налога 4 000 000 гульденов в год, но он отказывается, так как
поступления намного превзойдут эту сумму. По расчётам Альбы,
убежденного в том, что Нидерланды могут стать вторым Эльдорадо или на худой конец сравняться с приисками Перу, после затрат
на оборону и государственный аппарат от налоговых поступлений,
которые он оценивал примерно в 10 000 000 гульденов, останется
еще 2 000 000 гульденов. Но поговаривали и о 50 000 000 гульденов в год! Историки, отваживавшиеся прикинуть, сколько мог бы
приносить в казну 10-й пфенниг, сходятся на 6 000 000 гульденов,
хотя и отмечают «произвольность» этой цифры37.
37

Ibid. P. 119–120. Краайбекс приплюсовывает к поступлениям от 10-го пфеннига, которые, по его подсчетам, должны были составить 13 600 000 гульденов,
налог на импортные товары, налог на экспорт товаров, изготовленных в Нидерландах, и 20-й пфенниг на трансакции недвижимости. Не называя общей
цифры, он ссылается на Альбу, оценивавшего поступления в 20 000 000 гульденов (Craeybeckx J. Op. cit. P. 34–35).

От кровожадного монстра до реформатора налогов

269

Финансовые тяготы 1570 г. не ограничились чехардой налога и откупа. Летом через Нидерланды должна была проехать в
Испанию Анна Австрийская, четвертая и последняя жена Филиппа II, приходившаяся ему племянницей и двоюродной сестрой. Высокую гостью нельзя было не одарить, и герцог Альба
предложил собрать 100 000 гульденов на подарок (ковры, ткани,
мебель).
В это время относительного затишья в политике и финансах
разбушевалась природная стихия. В ночь с 1 на 2 ноября произошло наводнение, одно из многих, получивших название по
празднику Всех Святых. Побережье Нижних Земель, от Фландрии до северо-западной Германии, оказалось затопленным. Предполагается, что в морских пучинах погибло более 20 000 человек.
Десятки тысяч оказались без крова, лишились скота и зимних
запасов.
Штаты Голландии тут же попытались уменьшить долю провинции в общем котле. Они просили герцога на год освободить
их от уплаты откупа и от третьей и последней части 100-го пфеннига, срок которого истекал 25 декабря 1570 г. Далее они просили
снизить их долю в подарке королеве с 29 000 до 15 000 гульденов
и разрешить им выплатить недостающие 14 000 гульденов через
два года. Штаты писали, что теперь, когда от наводнения пострадало 4/5 провинции, они не могут повысить акциз на продукты
питания, из которого собирались выплатить 75 000 гульденов
откупа. А повышенный акциз на вино и пиво теперь нужен им
самим для ремонта плотин и насыпей, дорог и шлюзов. Не говоря
уже о людях, оставшихся без куска хлеба и крова над головой…
После долгого молчания Альба ответил, что готов предоставить
отсрочку платежа пострадавшим. Просьбу уменьшить долю Голландии в подарке королеве он счел недостойной, но дал отсрочку
до 25 декабря следующего года.
Сбор откупа – в 1570–1571 гг. было собрано около 4 000 000
гульденов в год38 – проходил не так быстро, как надеялся Альба, и это значительно подорвало его политический престиж.
И чем слабее и уязвимее становилась позиция герцога, тем решительнее выступали против налогов его нидерландские советники. 7 июля 1571 г. герцог Альба сообщил Филиппу II, что по
38

В 1570 г. из Кастилии в Нидерланды было послано 881 379 гульденов, в
1571 г. – 229 999 гульденов. То, что Нидерланды смогли обеспечить себя в
1570–1571 гг., несмотря на кампанию 1568 г., Паркер называет почти чудом
(Parker J. The Army of Flanders. P. 287).

270

О.К. Тилкес

завершении срока откупа он введет 10-й пфенниг, несмотря на
расхождения по этому вопросу со своими финансовыми советниками39.

Введение новых налогов в августе 1571 г. и их саботаж
31 июля 1571 г. вышло Постановление о введении с 15 августа 10-го и 20-го пфеннигов40. Неожиданностью оно не было, но
вызвало во всей стране такое волнение, что в письме Филиппу II
от 3 сентября Нуаркарм выражал опасения, что сбор 10-го пфеннига может привести к печальным последствиям. Но внимание
короля было направлено в это время на Лепанто, где 7 октября
объединенный флот Испании, Венеции и папского престола под
командованием Хуана Австрийского, единокровного брата Филиппа II, нанес сокрушительное поражение турецкому флоту.
Герцог Альба никогда не был сторонником участия Испании
в Священной лиге, во-первых, потому что считал еретиков, внутренних врагов, более опасными, чем турки, а во-вторых, потому
что понимал, что участие Испании в коалиции умалит и без того
недостаточные суммы, посылаемые из Мадрида в Нидерланды.
Тем большие надежды связывал он с новыми налогами, которые
должны были гарантировать финансовые поступления.
В Постановлении говорилось, что 10-й и 20-й пфенниги вводятся с согласия Штатов провинций, и теперь Штаты, опасаясь
народных волнений, старались доказать, что данное ими согласие не имеет силы. Штаты Брабанта приводили аргумент замены
третьих членов Брюсселя и Лувена (не говоря уже о четвертом
члене Лувена). Штаты Геннегау дали согласие, пойдя на поводу у
штатгальтера, уверившего их, что принятие налогов не что иное,
как формальное свидетельство верности королю. Все Штаты ссылались на то, что согласились на налоги, полагая, что платить их
будут все, но в Постановлении от 31 июля не-патримониальные
земли даже не упоминались41.
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 188.
Всем землям были посланы детально разработанные программы: назначение
в городах и в сельской местности генерального сборщика, который выбирался
местными представителями власти, назначение сборщиков особых податей,
сырых товаров, дичи и птицы, рыбы, крупяных товаров и хлеба, тканей, измеряемых локтями, и товаров, продаваемых на вес, правила записи в гроссбухе,
сроки платежей, процедура подачи жалоб и многое другое.
41
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 237.
39
40

От кровожадного монстра до реформатора налогов

271

Стоило герцогу Альбе выпустить Постановление, как его
снова одолели сомнения. В письме Филиппу II от 23 сентября он
пишет, что готов пойти на дальнейшие уступки. К вопросу о 10-м
пфенниге он возвращается и в письме от 19 октября, сокрушаясь,
что советники лишь вставляют ему, герцогу Альбе, палки в колеса! Ни отрубленные головы, ни отмененные привилегии не вызвали такого протеста, какой вызвало Постановление о введении
налога. В письме от 4 ноября мучимый приступом подагры герцог повторяет, что введение постоянного налога позволит Филиппу II получать из Нидерландов деньги, не торгуясь со Штатами
за каждый цент. Штаты сопротивляются введению налогов, так
как понимают, что впредь не смогут диктовать свою волю. Дело
вовсе не в промышленности и рыболовстве, за которые они якобы
радеют, а в боязни утратить рычаги воздействия на короля. Герцог предупреждает Филиппа II, что Штаты, вероятно, обратятся
к нему с просьбой об отмене налога, и если он им уступит, ему
никогда уже не быть полноправным сувереном этой страны42.
Сам герцог Альба уступать не собирался. 16 октября он отдал
местным властям распоряжение назначить сборщиков налогов.
Как всегда в неспокойные времена, по стране поползли слухи:
рассказывали, что купцы Рейсела (Лилля) в знак протеста закрыли лавки, что король вовсе не хотел взимать 10-й и 20-й пфенниги,
что все это затея если не папы римского и инквизиции, то самого
Альбы43. Во Фландрии и в Брабанте Постановление сначала даже
не напечатали, надеясь, что герцог передумает. В Генте оно было
опубликовано лишь 22 августа, в Брюгге – в начале сентября, хотя
говорилось в нем о введении налога с 15 августа! Когда же стало
ясно, что Альба тверд в своем решении, Штаты принялись составлять резолюции о неправомочности данного ими согласия на
налог и отправлять к герцогу делегации с ремонстрациями.
21 октября было объявлено о новых послаблениях: 10-й пфенниг на экспорт ремесленных изделий снижался до 30-го пфеннига. То же касалось экспорта рыбы. Освобождались от налога
напитки и товары, измеряемые мерами емкости (это было ответом на просьбы Штатов помочь тем, кто не мог закупать продукты питания большими партиями), и ткани. Две недели спустя от
10-го пфеннига были освобождены жидкости и масла, используемые при изготовлении других продуктов. Еще через две недели –
42
43

Idem. P. 191.
Bakhuizen van den Brink R.C. Over den Tiende Penning. P. 221–222.

272

О.К. Тилкес

пшеница и рожь (урожай 1571 г. погиб, поэтому цены на хлеб
взлетели; налоговое послабление действовало до следующего
урожая)44.
В уступках Альбы его противники видели доказательство действенности выбранного ими пути45. С осени 1571 г. сопротивление
новому налогу стремительно растет как среди нидерландских советников Альбы, так и в Штатах провинций, среди духовенства и
знати, в магистратах и на улицах городов. В августе гуманист Бенито Ариас Монтано, изначально приветствовавший финансовую
политику Альбы и его намерение централизации налогов, писал,
что 10-й пфенниг ввергнет страну в разорение и сделает короля
ненавистным для подданных46.
В начале декабря магистрат Брюсселя, резиденции Альбы,
предписал торговцам и лавочникам принести в ратуше присягу в
готовности платить 10-й пфенниг. Отказавшиеся лишались права торговли. В ратушу не пришел никто. Такой же приказ получили мясники и торговцы дичью и битой птицей. Снова никого.
Старшин гильдии арестовали, мясные ряды закрыли, а торговлю
мясом временно разрешили нечленам гильдии. Не помогло и это.
В итоге магистрат разрешил мясникам отсрочить плату налога до
следующего года и посоветовал им обратиться к Альбе с письмом, в котором они объяснили бы герцогу, что выступают против
налога не из строптивости, а из-за нищеты.
Слова эти не были отговоркой. Эпидемия чумы 1571 г. унесла
стольких, что летом некому было убирать зерно, и оно так и сгни Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 202.
Этого же мнения придерживается и Краайбекс, считающий, что смягчения
налога были лишь вынужденными уступками королю и его советникам, не
желавшим введения 10-го пфеннига. Встречая одно непонимание, Альба
готов был поступиться крохами, дабы достичь своей главной цели: заставить Нидерланды финансировать политику Испании в Северной Европе. Из
письма Альбы к Филиппу II от 23 сентября 1571 г. историк делает вывод, что
смягчение налога на импортные товары было всего лишь тактическим шагом:
дав купцам время привыкнуть к налогу, герцог намеревался постепенно его
повышать – «эта характерная деталь, до настоящего времени ускользавшая от
внимания, проливает свет на так называемую заботу наместника об экономических интересах Нидерландов» (Craeybeckx J. Op. cit. P. 36–37).
46
Посланный Филиппом к Плантену для работы над Королевской Библией,
Монтано, приехав в Нидерланды, твердо верил, что жители страны уклоняются от уплаты своего финансового долга. Именно испанский гуманист вдохновил герцога на сооружение памятника самому себе, отлитого из чугуна пушек
принца Оранского. Под влиянием нидерландских друзей из секты Семья любви Монтано изменил отношение к финансовым реформам герцога Альбы.
44
45

От кровожадного монстра до реформатора налогов

273

ло на корню. Цены на хлеб подскочили, и даже в Амстердаме,
перевалочном пункте зерна, запретили его вывоз. С приходом
чумы замерла торговля. Конец эпидемии положили лишь суровые
морозы: зима 1571/72 г. вошла в историю снежными ураганами и
невиданными холодами, продолжавшимися с середины февраля
до конца марта, так что померзли фруктовые деревья47. Природный катаклизм вызвал экономический кризис, усиленный ростом
пиратства морских гезов и англичан, датско-шведской войной,
прекращением с 1568 по 1573 г. торговых сношений с Англией48,
дефицитом соли, необходимой для хранения рыбы и составлявшей
один из главных товаров Балтийской торговли (за соль получали
зерно)49. Сказывались еще и последствия ноябрьского наводнения 1570 г., и тяготы постоя испанских солдат, и высокие цены
на хлеб, каких не было со времен 1566 г., и общая неуверенность
в завтрашнем дне. Причин нищеты было много, но главную все
видели в «испанском» налоге, ставшем катализатором растущего
недовольства. Эти настроения отразились в Гентском Отче наш
(1572), одном из многочисленных переложений всем известного
текста:
Адский бес, иже отселе до Брюсселя еси!
Да будет проклято имя твое вдали и вблизи,
Да сгинет царствие твое без промедления,
Слишком уж затянулось твое правление;
Да воле твоей воспротивятся впредь
И земная, и небесная твердь.
Хлеб наш насущный отнял ты,
Семья на грани нищеты;
Долги наши ты никому не спишешь,
Ведь ты лишь алчной злобой дышишь.
Все народы вводишь ты в искушение,
Неся им хаос и разрушение.
О, Отче наш, иже еси на небесех,
Избави от этого адского беса нас всех,
Его советников уничтожь,
Повсюду сеющих кровь и ложь,
А с ними и всю испанскую рать,
Что сатанинскому войску под стать50.
Kroniek Godevaert van Haecht. Т. II. Р. 150–152, 167.
Только в Антверпене более 1600 семей жили обработкой английского сукна, и
это не считая красильщиков (Craeybeckx J. Op. cit. P. 22).
49
Idem. P. 23.
50
Перевод Н. Тархан-Моурави.

47
48

274

О.К. Тилкес

Теперь против 10-го пфеннига стало активно выступать и духовенство. Епископ Ипра, нарушив субординацию, подал жалобу
королю. Просили герцога об отмене налога и епископы Фландрии,
причем в течение трехчасового разговора – прелаты обращались к
Альбе на латыни, он отвечал им по-испански – герцог так и не предложил просителям сесть. После этого и им не оставалось ничего
другого, как обратиться к Филиппу II, которому они писали, что
справедливый король не может настаивать на введении несправедливого закона, что 10-го пфенниг на руку принцу Оранскому и еретикам, что благоверных подданных налог только введет в соблазн
ложной присяги51, имевшей в то время почти сакральное значение.
Священник церкви Cв. Мартина в Кортрейке открыто критиковал в своих проповедях как 10-й пфенниг, так и вялый протест
местных властей. На Рождество он отказался отпустить грехи
сборщику налога и членам магистрата. Резкой критике подвергли
налог иезуиты и монахи нищенствующих орденов, также отказывавшие в отпущении грехов сторонникам налога. Аббаты Брабанта, давшие в свое время согласие на сбор 10-го пфеннига, теперь
заявляли, что если герцог Брабанта нарушает условия Радостного
Въезда, его подданные освобождаются от присяги на верность52.
В начале января 1572 г. герцог запретил продажи без 10-го
пфеннига – пивовары, бакалейщики и аптекари Брюсселя тут же
закрыли свои лавки. Альба приказал устроить показательную
распродажу товаров богатого купца, отказавшегося платить 10-й
пфенниг, – тому в наказание, другим для острастки – но на распродажу не пришел никто. Как сообщал Гранвелю Морийон, охотников на товары не нашлось бы, даже раздавай их герцог задаром53.
Виновниками происходящего Альба считал городские советы,
потакавшие саботажникам. Так, вместо того чтобы сломить сопротивление пивоваров, городские власти предложили заплатить
за них 10-й пфенниг, что было равно неприемлемо как для Альбы,
так и для самих пивоваров.
Плакат от 24 февраля 1572 г. должен был противостоять потачкам магистратов: лавочники обязывались указать объем продаж
Чтобы обложить купца налогом, надо было иметь доступ к его гроссбуху, но
об этом не могло идти и речи. Власти выразили готовность довольствоваться
клятвенным заявлением самого купца, но это встретило возражения церкви.
Аргумент невозможности раскрыть размер капитала будет оставаться в силе
до 1896 г.!
52
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 228.
53
Idem. P. 222.
51

От кровожадного монстра до реформатора налогов

275

со времени введения налогов. Отказавшиеся облагались штрафом
от 30 до 60 гульденов. Угрожавшие закрыть лавку лишались права торговли. С пивоваров, мясников, пекарей, трактирщиков, т.е.
всех тех, кто обеспечивал город продуктами, в случае прекращения торговли взимался штраф. Закрывшие торговлю по сговору
высылались из города. Гильдия, давшая согласие на прекращение
торговли, лишалась прав, и все ее имущество подлежало конфискации. Дела прекративших торговлю рассматривались специальными судами. Треть штрафа поступала правительству, треть – магистрату, треть – выявившим нарушение54. Недовольство герцога
Альбы проволочками проявлялось в угрозах и штрафах.
Недовольство горожан 10-м пфеннигом находило выражение
в пасквилях и памфлетах, которые вывешивали на дверях магистрата или церкви рядом с ордонансами герцога. Их содержание и
тон были разными, но часто они строились на шутке и языковой
игре. Так, в Брюсселе под портретом Альбы кто-то подписал: Est
ne hic Alvarus Dux iam pius, immo prudens? Est ne hoc carmen? (Не
благочестив ли и мудр этот герцог Альба? Не стих ли это?). На
следующий день там же висел ответ: Tollantur decimae et erit (Убери каждую десятую и получишь ответ). Убрав каждую десятую
букву, жители читали: Est ne hic avarus Dux impius immo rudens (Не
жадный ли это правитель и хитрый зверь?)55. Позднее, когда герцог обратится к тактике устрашений, игра примет макабрические
черты, но тема 10-го пфеннига останется: во время осады Харлема
защитники города пошлют осаждающим 11 голов их соратников с
запиской, что это и есть их 10-й пфенниг, а 11 голова – рента.
Но пока депутаты от сословий, земель и городов еще спешили
в Брюссель в надежде, что смогут убедить герцога Альбу в том,
что сбор 10-го пфеннига приведет к полному расстройству экономики страны. Все они, зная, что председатель Государственного
совета на их стороне, обращались за помощью к Виглиусу, и тот
устраивал аудиенции. Но не раз и не два став свидетелем приступов гнева Альбы, Виглиус стал советовать депутатам оставить их
затею. Обращаться к Альбе не имело смысла. С таким же успехом
они могли изложить свои возражения памятнику, воздвигнутому
герцогом самому себе и давно уже вызывавшему нещадную критику как врагов, так и друзей.
Но и сам герцог не получил пока ни цента. Маленькие города
откладывали сбор налога, ожидая, когда он начнется в больших, а те
54
55

Idem. P. 238.
Idem. P. 239.

276

О.К. Тилкес

не приступали к сбору, опасаясь бунта. Чиновники городского совета
Амстердама долгое время не решались даже зачитать постановление
о назначении сборщиков: постановление от 16 октября 1571 г. было
прочитано с лестницы ратуши лишь 21 марта 1572 г.! Волнений оно
не вызвало, но объясняли это тем, что толпа во время чтения так шумела, что никто ничего не услышал56. Магистрат Амстердама отказался собирать налог, и Альба пригрозил упрятать его членов за решетку,
а в городе расквартировать гарнизон солдат. Обошлось штрафом в
25 000 гульденов. Штрафы были назначены и другим злостным саботажникам: Лиллю и Дуэ – по 12 000 гульденов...
Не стремились к выполнению обязанностей и сами сборщики,
старавшиеся под любым предлогом уклониться от назначения. Некоторые уверяли, что не только не умеют вести бухгалтерский учет,
но не владеют даже начатками грамоты. Если не помогало и это, заболевали, лишь бы не приносить присягу. А остававшиеся в добром
здравии желали непременно принести присягу вместе с заболевшими коллегами, и торжественный момент все откладывался. Как
сообщает свидетель событий из Антверпена, сборщики говорили,
что «лучше уж просто отдать Богу душу, чем быть до смерти забитым камнями разъяренной толпой»57. К сбору налога практически
нигде так и не приступили, и даже в Антверпене, власти которого не
перечили Альбе, купцы отделывались письменными заверениями
заплатить налог, когда его заплатят ремесленники58.

Делегации к Филиппу II (осень 1571 – весна 1572)
По мере того как все очевиднее становилось, что ни возражения, ни проволочки не способны поколебать решение герцога,
все чаще и все громче раздавалось предложение послать послов
к Филиппу II59. Уже давно ходили слухи, что идея 10-го пфеннига
Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 216.
Kroniek Godevaert van Haecht. Т. II. Р. 157.
58
Craeybeckx J. Op. cit. P. 20.
59
По мнению Краайбекса, Штаты осмелились послать делегации к Филиппу II,
так как страх массовых выступлений (1566 г. был еще у всех в памяти) пересилил страх перед Альбой. Краайбекс ссылается и на Морийона, писавшего Гранвелю: «Je pense bien que, par ce boult, ilz (четыре Члена Фландрии) vouldroyent
couvrir vers le peuple leurdict consentement (согласие, данное в 1569 г.)», и на
запись из архива Штатов Геннегау, пославших делегацию к Филиппу «pour contenir le peuple et démonstrer que chacun averoit faict son debvior à la descharge de
sa conscience», и на католика Де Поттера, писавшего в дневнике, что и Штаты,
и магистраты посылают депутации к Филиппу из страха «седиции или восстания, боясь, что тогда достанется и им самим» (Idem. P. 16–17).
56
57

От кровожадного монстра до реформатора налогов

277

исходила не от короля, а от герцога, и теперь в обращении к монарху видели последнюю надежду на избавление от налога.
Ни Штаты провинций, ни магистраты не могли направить
посольство к королю в обход наместника, но 22 августа решение
послать депутатов в Испанию приняли Штаты Геннегау, через
неделю их примеру последовал магистрат Брюгге.
Обращаться к королю могли лишь Штаты Брабанта (это право
оговаривалось в Радостном Въезде), но они решили в последний
раз направить прошение Альбе60. Правда, еще не дождавшись ответа герцога, они постановили послать к Филиппу II делегацию,
в состав которой должны были войти прелат, дворянин, депутат
от Штатов и два человека с университетским образованием, владевшие латынью, французским и испанским. Найти волонтеров
на роль посланников оказалось непросто. Одни, опасаясь гнева
герцога, благодарили за честь и отказывались, другие соглашались ехать, но лишь с согласия герцога. В конце января 1572 г.
Штаты Брабанта сообщили Альбе о намерении лично просить
короля заменить 10-й пфенниг выкупом в 2 000 000 гульденов
сроком на 6–8 лет61.
Запретить посольство герцог Альба не мог, но он препятствовал ему до последнего момента. Когда вечером 16 марта выехавшая из Брюсселя делегация (вместе со слугами набралось 18 человек) остановилась в трактире Бергена, туда прискакал посыльный
герцога со спешной депешей. Альба сообщал о только что полученном письме от короля, в котором тот просил воспрепятствовать
их отъезду. Горе-послы обратились с запросом в Штаты. Через десять дней, полных слухами о том, что Альба арестовал депутатов
и перехватил их депеши Штатам, посольство двинулось дальше.
Послы Брабанта прибыли в Мадрид лишь 9 мая 1572 г.
Собирались послать в Мадрид своих представителей и Штаты Голландии, но события апреля 1572 г. заставили их на время
забыть о налоге. Голландские дети до сих пор радостно декламируют стишок о том, как 1 апреля Альба потерял свои очки: «Op 1
april/Verloor Alva zijn bril». 1 апреля 1572 г. герцог потерял больше, чем очки (bril). В этот день судьба и ветер занесли морских
18 декабря Штаты Брабанта обратились с прошением, 10 января 1572 г. получили стандартный ответ о готовности герцога выслушать их соображения о
негативных последствиях введения налогов.
61
И здесь между депутатами от разных городов не было согласия. Представители Брюсселя считали, что достаточно будет и 4-х лет (Grapperhaus F.H.M.
Op. cit. P. 246).
60

278

О.К. Тилкес

гезов в Брилле, маленький, но стратегически важный порт к северу
от дельты больших рек. Испанцев в городке не оказалось, гезы заняли его, и теперь у них появилась не только база для нападений на испанцев на Северном море, но и водный путь во Фландрию и Брабант.
Положение испанцев стало еще более угрожающим, когда 24 мая
группа французских гугенотов под командованием Луи ван Нассау заняла Монс (Берген), форпост в борьбе с Францией. После
объявления о браке гугенота Генриха Бурбона с сестрой короля
Маргаритой Валуа в неизбежности французской интервенции
не сомневался уже никто… Эти ожидания и страхи перечеркнет
Варфоломеевская ночь, которая станет вторым в 1572 г. поворотным пунктом в ходе военных действий в Нидерландах. Недаром
французский посол в Мадриде докладывал Карлу IX, что когда
он пришел к Филиппу II после событий Варфоломеевской ночи,
тот, «смеясь, сказал, что должен признать, что обязан Вашему
Величеству своими Нижними Землями»62. Но до Варфоломеевской ночи оставалось еще пять месяцев, и за это время Альба
увеличит численность испанской армии, состоявшей по большей
части из жителей Нидерландов и Германии, с 13 000 до 67 000
человек. Филипп II, твердо решивший не посылать больше денег
«во Фландрию», пошлет в 1572 г. еще 3 500 000 гульденов.
Пока же король принял первые делегации, выразив недовольство их самовольным приездом, но терпеливо выслушав рассказы
о том, как и почему они дали согласие на налог, и их просьбы
временно заменить налог помощью в 2 000 000 гульденов в год.
В мае, когда в Мадрид прибыли делегации Брабанта и Артуа, Филипп II был уже не на шутку встревожен положением в
Нидерландах. Он не только выслушал длинную ремонстрацию, в
которой говорилось о губительных последствиях 10-го пфеннига
для экономики страны, но и попросил делегатов высказать свои
соображения о том, как восстановить порядок и спокойствие63.
Kamen H. Alba, een biografie. Antwerpen; Amsterdam, 2005. P. 150.
Вопрос короля застал депутатов врасплох: у них не было полномочий отвечать на такой вопрос. Поэтому депутаты Брабанта дали ответ не как представители провинции,
а как частные лица. Ответ их был предсказуемым и сводился к тому, что король сам
должен приехать в Нидерланды, 10-й и 20-й пфенниги следует заменить традиционной помощью, расквартированных в Нидерландах солдат надлежит обязать соблюдать
дисциплину. Представители Валлонской Фландрии, также опасавшиеся превысить
данный им мандат и отступить от главной цели приезда – отмены 10-го пфеннига,
ответили, что хотя и не считают себя вправе давать королю советы, им кажется, что
если Филипп заменит 10-й и 20-й пфенниги помощью в 2 млн, радость в стране
будет такой, что волнения тут же прекратятся (Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 260).

62
63

От кровожадного монстра до реформатора налогов

279

26 июня король согласился временно заменить налоги откупом в
2 000 000 гульденов и призвал депутатов к лояльности и благонамеренности64.
Уже на следующий день Альба сообщил о намерении короля
Штатам. И все тут же вернулось на круги своя. Еще вчера готовые
на все, лишь бы заменить ненавистный налог, получив принципиальное согласие, Штаты и магистраты тут же начали торги.

Отмена 10-го пфеннига
Алкмар, Дордрехт, Харлем, Лейден, Роттердам и Делфт перешли на сторону гезов, и в середине июля Штаты Голландии провозгласили штатгальтером Вильгельма Оранского. Принц часто
будет возвращаться в своих воззваниях к ненавистному налогу
(трижды только в Апологии!), и епископ Намюра напишет Маргарете Пармской, что принц Оранский купил Голландию и Зеландию за 10-й пфенниг65. Уже 23 июля Голландия обещала принцу
Оранскому 500 000 гульденов.
30 января 1573 г. Филипп II подписал приказ о замене герцога
Альбы (и Мединачели) Луи де Рекесенсом, который должен был
закончить войну «умеренностью и милосердием». Понимая всю
безвыходность ситуации, де Рекесенс писал брату, что Фландрия
«потеряна», что он «не солдат», что не говорит ни по-французски,
ни по-фламандски, короче, что «у него есть тысяча причин отказаться от этого назначения»66. Пробовал он убедить в своей непригодности и короля, но тот собственноручно написал бывшему
товарищу по детским играм пять длинных писем, и де Рекесенс
нехотя согласился.
Вопрос 10-го пфеннига он считал решенным во время мадридской встречи Филиппа II с депутатами Штатов и магистратов.
Но въехав в Брюссель 17 ноября 1573 г., он увидел, что это не так.
И новому наместнику не оставалось ничего другого, как снова
обратиться с денежной просьбой к королю, которому он пишет,
что Штаты готовы дать 2 000 000 лишь при условии отмены 10-го
пфеннига. Он советует Филиппу II выбрать «синицу» в виде двух
миллионов, отменив «журавля» – 10-го пфеннига, который, по его
мнению, и стал главной причиной Второго восстания (Первым
Idem. P. 261.
Idem. P. 255.
66
Parker J. The Grand Strategy of Philip II. P. 132.
64
65

280

О.К. Тилкес

испанцы считали иконоборческую волну 1566 г.). Настаивая на
сохранении 10-го пфеннига и отказываясь от квотированной помощи, королевская казна лишь обирает себя, и уже теперь Штаты
жалуются на сокращение торгового оборота67.
18 декабря герцог Альба покинул Брюссель. Но и после отъезда его не оставляют мысли о провалившемся налоговом проекте. В длинном письме де Рекесенсу от 1 января 1574 г. он вновь
возвращается к 10-му пфеннигу, доказывая, что данное Брабантом согласие правомочно, что канцлер провинции неоднократно
заверял его, что при голосовании можно «заменить» даже целый
город, и приводил примеры таких замен. Не возражали против
«замещения» и его нидерландские советники.
Но доводы герцога Альбы не интересовали нового наместника, уже предложившего мадридскому комитету по делам Нидерландов отменить 10-й пфенниг и объявить всеобщую амнистию.
В январе весь комитет, за исключением Антонио де Толедо, шурина Альбы, поддержал эти предложения. 10 марта Филипп II
дал разрешение, а 8 июня об отмене Советов по Беспорядкам и
10-го и 20-го пфеннигов было объявлено на заседании Генеральных Штатов. Штаты обязывались предоставить двухмиллионную
помощь и второй 100-й пфенниг (разрешение на который было
дано в 1570 г.). Деньги так никогда и не были собраны… В 1574 г.
из Испании в Нидерланды было послано 7 360 000 гульденов.
1 сентября 1575 г. Филипп II объявил Испанию банкротом.
Платить армии было нечем. 4 ноября 1576 г. недовольство солдат
разразилось Испанской яростью – пожаром и грабежом, учиненным испанскими солдатами в Антверпене. Испанская ярость
ускорила Гентское умиротворение, соглашение, заключенное
8 ноября 1576 г. между северными и южными провинциями, по
которому испанские войска должны были покинуть Нидерланды.
Всего этого де Рекесенс уже не застал: он умер от тифа 4 марта
1576 г. Денег на похороны не было, и его тело еще долго оставалось не захороненным.
В роттердамском Музее налогов и таможни смотрителей
обычно больше, чем посетителей. Лишь иногда сюда приводят
школьников, и те толкутся у витрин с экзотическими животными,
найденными таможенниками в багаже путешественников, рассматривают толстые тулупы, в которых полицейские послевоенных лет поджидали ночами промышлявших контрабандой спирт67

Grapperhaus F.H.M. Op. cit. P. 274–275.

От кровожадного монстра до реформатора налогов

281

ным и сигаретами, или изобретательные приспособления самих
контрабандистов. Но обязательное начало экспозиции – театрализованное представление со световыми и звуковыми эффектами
о том, как кровавый герцог Альба пытался навязать Нидерландам
испанского короля, католическую веру и 10-й пфенниг. Новый
взгляд на наместника и его налоги остается достоянием лишь
академических журналов.
БИБЛИОГРАФИЯ
Alba, General and Servant to the Crown / Ed. by M. Ebben, M. LacyBruijn, R. van Hövell tot Westerflier. Rotterdam, 2013.
Bakhuizen van den Brink R.C. Over den Tiende Penning // Studiën en
Schetsen. 1863. T. I (переиздано в: Cartons voor de geschiedenis van den
Nederlandschen Vrijheidsoorlog. ’s-Gravenhage, 1891. T. 3. P. 186–289).
Craeybeckx J. Alva’s Tiende Penning – een Mythe? // Bijdragen
en Mededelingen van het Historisch Genootschap. 1962. Vol. LXXVI.
P. 10–42.
van Durme M. Antoon Perrenot, bisschop van Atrecht, kardinaal van
Granvelle, minister van Karel V en van Filips II (1517–1586). Brussel,
1953.
Grapperhaus F.H.M. Alva en de tiende penning. Zutphen, 1982.
van der Heijden M. Geldschieters van de stad, Financiële relaties tussen
stad, burgers en overheden 1550–1650. Amsterdam, 2006.
Israel J. De Republiek 1477–1806. Franeker, 1996.
Kamen H. Philip of Spain. New Haven; London, 1997.
Kamen H. Alba, een biografie. Antwerpen; Amsterdam, 2005.
Koenigsberger H. Monarchies, States Generals and Parliaments. The
Netherlands in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge, 2001.
Kroniek van Godevaert van Haecht pver de troebelen van 1565 tot 1574
te Antwerpen en elders / Ed. R. van Roosbroeck. Antwerpen, 1929–1930.
2 vol.
van Nuffel H. De Opstand van de Nederlanden in de literatuur // Opstand
en de Pacificatie in de Lage Landen. Bijdragen tot de studie van de Pacificatie
van Gent / Ed. M. Edward, J. Baelde. Gent, 1976. P. 240–273.
Parker J. The Army of Flanders and the Spanish Road 1567–1659.
Cambridge, 1978.
Parker J. The Grand Strategy of Philip II. New Haven; London, 2000.
Pollmann J., Stensland M. Alba’s Reputation in the Early Modern Low
Countries // Alba, General and Servant to the Crown. Rotterdam, 2013.
P. 309–325.
de Vries, J., van der Woude A. Nederland 1500–1815: De eerste ronde
van moderne economische groei. Amsterdam, 1995.
Tracy J. Emperor Charles V, Impresario of War. Cambridge, 2010.

ДЕЛОВЫЕ СТРАТЕГИИ В ЭПОХУ РЕНЕССАНСА

УДК 94(450)“14”

М.А. Рябова
ПРОБЛЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ СЕМЕЙНЫМ
ТОВАРИЩЕСТВОМ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ВЕНЕЦИИ:
СЛУЧАЙ ФРАТЕРНЫ СОРАНЦО1
В статье изучается механизм управления венецианской торговой фирмой, организованной в виде фратерны – семейного товарищества, которое создавалось
братьями, сохранявшими после смерти своего отца совместное владение фамильным имуществом. Преимущества и недостатки этой формы ведения бизнеса
показаны на примере фратерны Соранцо, активной в первой половине XV в. и
имевшей деловые контакты с Сирией, Египтом, Причерноморьем и странами
Западной Европы. В результате анализа счетных книг фирмы и связанных с нею
судебных документов автор приходит к выводу, что внутреннему устройству фратерны были присущи децентрализованный характер и слабость иерархических
отношений, проистекавшие из патриархальной, а значит неформализованной
природы этого объединения. Хотя в условиях средневековой экономики подобная организация имела определенные достоинства, в случае братьев Соранцо она
нарушила согласованность действий между партнерами и оказалась причиной
длительного судебного конфликта, который осложнил нормальное функционирование семейного предприятия и, в конечном счете, привел к его ликвидации.
Ключевые слова: Венецианская республика, Позднее Средневековье, история
торговли, формы организации бизнеса, торговая фирма, семейное товарищество, фратерна Соранцо, счетные книги, бухгалтерский учет.

1. Cчетные книги венецианских купцов и актуальные
подходы к их изучению
Современные представления об экономической истории Венеции в первой половине XV в. во многом основываются на данных,
почерпнутых из бухгалтерских документов этого периода, а имен1

Исследование подготовлено в рамках работы по проекту «Причерноморье
и Средиземноморский мир в системе отношений Руси, Востока и Запада в
Средние века», поддержанному Российским научным фондом (соглашение
№ 14–28–00213 от 15 августа 2014 г. между Российским научным фондом и
МГУ им. М.В. Ломоносова).

Проблемы управления семейным товариществом…

283

но записей братьев Соранцо (1406–1434 гг.)2 Андреа Барбариго
(1431–1449 гг.)3 и Джакомо Бадоэра (1436–1440 гг.)4. Вместе с тем
изучение счетных книг фирмы Соранцо, характеризующих более
ранний промежуток времени, чем бумаги двух других купцов,
осложняют особенности их природы как исторического источника. В бухгалтерском регистре, получившем обозначение «libro
vechio real» (букв. «старая главная книга», 1410–1416 гг.), утрачено
большое количество листов, а сами счета имеют незавершенный
вид (например, в них редко подводится баланс). Анализ второй
из книг Соранцо, известной под заглавием «libro real nuovo» (т.е.
«новая главная книга», 1406–1434 гг.), показал, что она является
компиляцией, созданной по случаю тяжбы в магистратуре giudici
di petizion. Судебное разбирательство имело целью установить
величину вклада Донадо Соранцо, старшего из братьев, в капитал
семейного предприятия, а также размеры прибылей, следовавших
ему от совершенных фирмой торговых операций. Вычисление конкретных сумм осуществлялось специально нанятыми счетоводами,
один из которых и подготовил libro real nuovo, видимо, в качестве
своеобразного экспертного заключения. Будучи предназначенной
для использования в судебной дискуссии, книга отразила активность предприятия лишь в той мере, в какой это оказывалось необходимым для рассмотрения дела. Более того, материалы процесса
позволяют заподозрить составителя libro real nuovo в предвзятом
отношении к отбору копируемых счетов. Содержание компиляции
подкрепляет не столько требования истца, т.е. Веттора Соранцо,
сына и наследника Донадо, сколько аргументы ответчиков – братьев Джакомо, Пьеро и Лоренцо Соранцо. Последние стремились
уменьшить выплаты, положенные племяннику, в том числе путем
занижения общей доходности предприятия, а значит, их интересам отвечало создание бухгалтерской выписки, которая с максимальной полнотой фиксировала бы издержки торговли, опуская
при этом часть успешных сделок и акцентируя внимание судей на
наименее удачных. Иными словами, замысел libro real nuovo мог
подразумевать формирование ложного впечатления об экономи Archivio di Stato di Venezia (далее – ASV). Miscellanea Gregolin. Busta 14. Libro
real nuovo. Libro vechio real.
3
ASV. Archivio Grimani e Barbarigo. B. 41 (zornal A, mastro A); 42 (zornal B, mastro B).
4
ASV. Cinque Savi alla Mercanzia. Ser. I. Diversorum. B. 958. См. также полную
публикацию манускрипта: Giacomo Badoer. Il libro dei conti di Giacomo Badoer
(Costantinopoli, 1436–1440) /A cura di U. Dorini e T. Bertelè. Roma, 1956.
2

284

М.А. Рябова

ческой эффективности фирмы Соранцо, поэтому всякая информация, почерпнутая из регистра, требует критического восприятия
и тщательного сопоставления с материалами других источников,
например судебных документов или торговых писем5.
Невзирая на фундаментальные недостатки, присущие книгам
Соранцо, обращение к ним в рамках исторического исследования
оправдано по нескольким причинам. Во-первых, записи освещают
хронологический промежуток, не охваченный бумагами Барбариго и Бадоэра, но важный для реконструкции общего тренда, характеризующего развитие венецианской экономики. Показатели этого
периода помогают понять, какими темпами происходило преодоление Республикой неблагоприятных последствий кризиса середины
XIV в., выражавшееся, например, в постепенном восстановлении
объемов торговли. Помимо датировки, ценность документов Соранцо обусловлена также тем, что они описывают активность торговой фирмы, а не индивидуального купца, как это делают книги
Барбариго и Бадоэра. В данном случае природа субъекта, совершающего коммерческие операции, расширяет набор применимых
к ним исследовательских подходов и аналитических процедур.
Поясняя эту мысль, уместно будет напомнить возможные способы использования историками бухгалтерских записей. Скудость
количественных источников, дошедших от эпохи Средневековья,
порой вынуждает медиевистов опираться на материалы счетных
книг при изучении хозяйственной жизни в масштабах отрасли,
страны или даже целого региона. С точки зрения экономической
теории, подобные исследования лежат в сфере макроэкономического анализа, который предполагает обращение к агрегированным показателям, полученным путем обработки статистических
данных. Поскольку таковые, за редким исключением, недоступны
специалистам по истории Средних веков, они заменяются сведениями из бухгалтерской отчетности индивидуальных лиц и компаний, имеющими сугубо частный характер. Подобное замещение
может привести к поспешным и неточным выводам, будь оно
недостаточно отрефлексировано или произведено без должного
обоснования. Менее уязвимыми в методологическом отношении
являются работы жанра case studies, привлекающие счетные книги
для изучения бизнес-стратегий, выбираемых конкретными предпринимателями. Среди трудов по истории венецианской торговли
непревзойденным образцом этого подхода остается монография
5

Подробнее о природе libro real nuovo см.: Рябова М.А. Счетные книги братьев
Соранцо в материалах венецианского суда по петициям // Средние века. 2015.
Вып. 76 (1–2). С. 110–136.

Проблемы управления семейным товариществом…

285

Фредерика Лэйна, посвященная Андреа Барбариго6. Вместе с тем
рассмотрения в микроэкономическом ключе заслуживают не только индивидуальные коммерсанты, но и хозяйствующие субъекты
иных типов, прежде всего различные купеческие объединения.
Особенно перспективным выглядит их анализ в свете так называемой институциональной теории фирмы – направления экономической мысли, основы которого заложил в 1937 г. Рональд Коуз7.
Ученые, развивающие эту концепцию, стремятся проникнуть в
суть феномена фирмы, вскрыв причины ее возникновения, законы
внутренней организации и механизмы функционирования, а также реконструировав весь ее жизненный цикл, от первых активных
шагов до полного прекращения деятельности8. Комплекс источников, дошедших от торгового дома Соранцо, уникален тем, что в
совокупности счетные книги, письма и судебные документы дают
возможность решать аналогичные задачи на материалах Венеции
XV в. В первую очередь взгляд на фирму Соранцо под институциональным углом меняет восприятие упомянутой выше тяжбы,
увенчавшей ее существование. На передний план выходит вопрос
о том, оказался имущественный конфликт между участниками
предприятия результатом случайного стечения обстоятельств, или
его нужно объяснять более глубокими причинами, а именно, несовершенством организации бизнеса. В поисках ответа целесообразно будет отталкиваться от доступной историку информации о
внутреннем устройстве компании и механизме руководства ею.

2. Определение фратерны. Происхождение
и функции института
По своей юридической природе фирма Соранцо являлась
фратерной, т.е. сообществом братьев, осуществлявших совместное владение и управление семейным имуществом9. Согласно
Lane F.C. Andrea Barbarigo, Merchant of Venice (1418–1449). Baltimore, 1944.
Именно в этом году Р. Коуз (1910–2013) опубликовал классическую статью
«Природа фирмы», где были сформулированы важнейшие тезисы его концепции. См.: Coase R.H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. No. 16.
P. 386–405. См. также русский перевод работы: Коуз Р. Природа фирмы //
Коуз Р. Фирма, рынок и право. М., 2007. С. 36–57.
8
К последователям Р. Коуза относят таких авторов, как Армен Алчиан, Гарольд
Демсец, Дуглас Норт, Герберт Саймон и Оливер Уильямсон. Краткое изложение сути их идей см., например: Курс экономической теории / под общ. ред.
М.Н. Чепурина, Е.А. Киселевой. 6-е изд. Киров, 2007. С. 216–224.
9
Ferro M. Dizionario del diritto comune e veneto. 2a ed. Vol. I. Venezia, 1845.
P. 772–774; Pertile A. Storia del diritto italiano dalla caduta dell’Impero romano alla
6
7

286

М.А. Рябова

статутам дожа Якопо Тьеполо 1242 г., подобное образование возникало автоматически, если после смерти венецианца его сыновья не заключали особого соглашения о разделе собственности,
и могло продолжаться во втором поколении, охватывая сыновей
и племянников его первоначальных участников, приходившихся
друг другу двоюродными братьями10. Напротив, сестры и дочери того же семейства не принадлежали к фратерне, поскольку
их наследственные права реализовывались в виде приданого, и
после его выделения они переставали претендовать на отцовское
имущество11. Практическим выражением ассоциации между
братьями служило часто то, что они проживали в одном доме и
вели совместное хозяйство, инвестируя свои капиталы в недвижимость, бумаги государственного займа или торговлю. Занятия
коммерцией, обычные для венецианского патрициата, придавали
фратерне вид долговременного купеческого объединения, основанного на общности фамильного имущества12, однако предcodificazione. 2a ed. riveduta e migliorata. Vol. III: Storia del diritto privato. Torino,
1894. P. 282, 322; Molmenti P. La storia di Venezia nella vita privata dalle origini alla
caduta della Repubblica. 7a ed. Vol. I. Bergamo, 1927. P. 456; Besta E. La famiglia
nella storia del diritto italiano. Padova, 1933 (ristampa Milano, 1962). P. 43, 207–209;
Lane F.C. Family Partnerships and Joint Ventures // Venice and History: the Collected
Papers of Frederic C. Lane. Baltimore, 1966. P. 36–37. В качестве специального исследования, посвященного этому институту, см.: Fumagalli C. Il diritto di fraterna
nella giurisprudenza da Accursio alla codificazione. Torino, 1912.
10
Gli statuti veneziani di Jacopo Tiepolo del 1242 e le loro glosse / [A cura di]
R. Cessi. Venezia, 1938. P. 125 (Lib. 3, cap. IIII). См. также русский перевод
главы: Статут Якопо Тьеполо (1242 г.) / пер. А.А. Талызиной // Антология
мировой правовой мысли: В 5 т. Т. 2: Европа V–XVII вв. / отв. ред. Н.А. Крашенинникова, соред. С.П. Карпов, В.А. Томсинов. М., 1999. С. 475–476.
11
Ercole F. L’istituto dotale nella pratica e nella legislazione statutaria dell’Italia
superiore // Rivista italiana per le scienze giuridiche. 1908. Vol 45. P. 212–213,
218–231; Chojnacki S. Dowries and Kinsmen in Early Renaissance Venice // The
Journal of Interdisciplinary History. 1975. Vol. 5. No 4. P. 575–576; Bellavitis A.,
Chabot I. People and Property in Florence and Venice // At Home in Renaissance
Italy / Ed. by M. Ajmar-Wollheim and F. Dennis. London; New York, 2006. P. 80.
12
Davis J.C. The Decline of the Venetian Nobility as a Ruling Class. Baltimore,
1962. P. 26–27; Шитиков М.М. Венецианское купечество в первой половине
XV века в его торговых сношениях с Византией // Учен. зап. МГПИ. 1965.
№ 237. С. 116; Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное
Причерноморье в XIII–XV вв.: проблемы торговли. М., 1990. С. 177–178;
Caravale M. Le istituzioni della Repubblica // Storia di Venezia dalle origini alla
caduta della Serenissima. T. III: La formazione dello Stato patrizio / A cura di
G. Arnaldi, G. Cracco, A. Tenenti. Roma, 1997. P. 313. См. также электронную
версию главы на сайте издательства «Istituto dell’Enciclopedia Italiana fondato
da Giovanni Treccani S.p.A.», [Электронный ресурс] URL: http://www.treccani.
it/enciclopedia/la-formazione-dello-stato-patrizio-diritto-finanze-economia-leistituzioni-della-repubblica_(Storia-di-Venezia)/ (дата обращения: 09.05.2015).

Проблемы управления семейным товариществом…

287

принимательская деятельность не была ни единственным назначением такого образования, ни побудительным стимулом к его
созданию. Иными словами, определение фратерны исключительно как организационной формы бизнеса сузило бы значение термина, под которым понималась в первую очередь одна из базовых
ячеек венецианского общественного устройства и экономической
жизни13.
Изучение этого института, имеющее давние традиции не
только в медиевистике, но и в юриспруденции, породило немало острых дискуссий о путях его генезиса, хронологических
рамках существования, социально-экономической роли и хозяйственной эффективности. Наибольшие разногласия вызывает в
современной историографии вопрос об экономических функциях венецианской фратерны. Многие специалисты, в том числе и
весьма авторитетные, воспринимают этот метод хозяйствования
скептически и видят в нем патриархальный пережиток, не приспособленный к реалиям XIII–XV вв. – эпохи, когда итальянские
морские республики достигли значительных высот в организации
торговли и банковского дела, выработав для их нужд сложный и
высокоразвитый инструментарий. Утверждается, будто в качестве коммерческого партнерства фратерна безнадежно устарела уже
в XII в., и ее вытеснили другие виды объединений: коллеганца
(комменда), «морское товарищество» (societas maris), компания
с фиксированным сроком деятельности и проч.14 Согласно одной
из теорий, несоответствие фратерны потребностям торговли не
привело к исчезновению этой социальной единицы, и в XVI–
XVIII вв., когда капиталовложения патрициата переместились в
сферу недвижимости, она служила адекватным механизмом для
эксплуатации земельных владений15.
Lane F.C. Family Partnerships… P. 36–37; Vismara G. Scritti di storia giuridica.
Vol. V: La famiglia. Milano, 1988. P. 20, 28–29; Trebbi G. La società veneziana //
Storia di Venezia dalle origini alla caduta della Serenissima. T. VI: Dal Rinascimento al Barocco / A cura di G. Cozzi e P. Prodi. Roma, 1994. P. 152–153. См.
также электронную версию главы, URL: http://www.treccani.it/enciclopedia/
dal-rinascimento-al-barocco-la-societa-la-societa-veneziana_(Storia_di_Venezia)/
(дата обращения: 09.05.2015); Crescenzi V. Il diritto civile // Storia di Venezia...
T. III. P. 418–427. См. также электронную версию главы, URL: http://www.treccani.it/enciclopedia/la-formazione-dello-stato-patrizio-diritto-finanze-economiail-diritto-civile_(Storia-di-Venezia)/ (дата обращения: 09.05.2015).
14
Lopez R.S. The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350. Cambridge,
1976. P. 74–77; Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 177–178.
15
Lopez R.S. Op. cit. Р. 74.
13

288

М.А. Рябова

Альтернативное направление историографии приписывает
фратерне системообразующее значение, считая ее первичной
ячейкой экономической жизни в Венецианской республике16. Как
наиболее элементарную форму купеческого объединения, семейное партнерство отличал ряд объективных достоинств: отсутствие учредительной процедуры, предполагавшей нотариальную
регистрацию; высокий уровень доверия между участниками, связанными между собой родственными узами; более широкие, по
сравнению с индивидуальным предпринимателем, возможности
для привлечения капиталов; простота внутреннего устройства,
сокращавшая трансакционные издержки17. Даже неограниченная
ответственность партнеров, которую современная наука относит
к серьезным недостаткам фирм, организованных по типу полного
товарищества18, имела позитивные стороны в условиях средневековой экономики. Подобная норма гарантировала ресурсами
целой компании платежеспособность отдельных ее участников,
обеспечивая им высокий кредит доверия и хорошую деловую репутацию19. Кроме того, необходимым следствием солидарной ответственности было право каждого из партнеров распоряжаться
всеми активами предприятия, что, в свою очередь, способствовало максимальной оперативности в принятии решений и составляло ценное конкурентное преимущество в эпоху низких темпов
обмена деловой информацией20.
Таким образом, историки этого направления обосновывают
существование фратерны торговыми интересами венецианцев,
в то время как эксплуатация земельных владений оказывается
лишь второстепенной функцией института. По некоторым оценкам, с начала XVI в. структура семейного товарищества создавала все бóльшие сложности для управления недвижимостью.
Переход патрициата от заморской торговли к покупке имений
на Терраферме сопровождался аристократизацией жизненного
стиля и возникновением дополнительных затрат на его поддер Davis J.C. The Decline… P. 26; Lane F.C. Family Partnerships… P. 36; Caravale M. Le istituzioni... P. 313; Crescenzi V. Il diritto civile. P. 418–427; Bellavitis
A. Family and Society // A Companion to Venetian History, 1400–1797 / Ed. by
E.R. Dursteler. Leiden; Boston, 2013. P. 323, 335.
17
Crescenzi V. Il diritto civile. P. 318–327; Trebbi G. La società veneziana. P. 152–
153.
18
Курс экономической теории. С. 225–226; Макконнелл К.Р., Брю С.Л. Экономикс: Принципы, проблемы и политика. 16-е изд. М., 2007. Т. I. С. 92–93.
19
Vismara G. Scritti di storia giuridica. Vol. V. P. 33 (nota 78).
20
Trebbi G. La società veneziana. P. 153.
16

Проблемы управления семейным товариществом…

289

жание, а значит, возрастали риски, связанные с неограниченной
ответственностью по обязательствам: теперь расточительность
одного из братьев с легкостью могла привести к разорению целого семейства21. Хотя соображения оперативности, актуальные в
купеческой среде, утратили былой вес, и юридически ничто не
препятствовало ликвидации фратерны, такое решение проблемы
зачастую не являлось приемлемым. Поскольку в Венеции отсутствовал институт майората, и имущество отца должно было распределяться в равных долях между сыновьями, роспуск семейного товарищества приводил к дроблению земельных владений,
а вслед за этим, с высокой вероятностью, к обнищанию патрицианского рода и понижению его общественного статуса22. Благодаря общему стремлению избежать подобного сценария, вплоть
до падения Республики фратерна сохранилась в виде социальной
ячейки, несколько адаптированной к изменившимся историческим условиям. В 1619 г. Большой Совет принял так называемый
закон Приули (по имени дожа Антонио Приули, 1618–1623),
освободивший участников семейного товарищества от необходимости отвечать по обязательствам друг друга, кроме тех случаев,
когда они давали на это ясно выраженное согласие23. На практике постановление означало, что отныне кредиторы кого-либо из
членов семьи могли взыскать его имущество только в пределах
доли, положенной тому при эмансипации. Помимо законодательных мер, целостность земельных владений, принадлежавших
патрицианской фамилии, оберегалась с помощью специфической
матримониальной стратегии, выработанной венецианцами XVI–
XVIII вв. Она подразумевала широкое распространение мужского
безбрачия: в каждом поколении задачу продолжения рода принимал на себя один из сыновей, обзаводившийся женой и детьми,
в то время как другие оставались холостяками, вне зависимости
Burke P. Venice and Amsterdam: A Study of Seventeenth-Century Élites. London,
1974. P. 30; Trebbi G. La società veneziana. P. 153.
22
Hunecke V. Il corpo aristocratico // Storia di Venezia dalle origini alla caduta della
Serenissima. T. VIII: L’ultima fase della Serenissima / A cura di P. Del Negro e P.
Preto. Roma, 1998. P. 392–396. См. также электронную версию главы, URL:
http://www.treccani.it/enciclopedia/l-ultima-fase-della-serenissima-economia-esocieta-il-corpo-aristocratico_(Storia-di-Venezia)/ (дата обращения: 10.05.2015);
Bellavitis A. Family and Society. P. 329–332.
23
Novissimum statutorum ac Venetarum legum volumen, edentibus Joanne Antonio
et Hermolao Pinelli. Venetiis, 1729. C. 175r; Pertile A. Storia del diritto italiano…
P. 282; Angiulli M. I contributi consortili tra beneficio e capacità contributiva. Bari,
2014. P. 22 (nota 5).
21

290

М.А. Рябова

от того, избирали они духовную или светскую карьеру24. После
смерти дядьев, не имевших потомства, их доли в наследстве переходили племянникам, и этот механизм обеспечивал постоянное
воспроизводство семейного товарищества, позволяя обойти законодательную норму о максимальных сроках его существования.
Из сказанного выше явствует, что современная историография
полна самых противоречивых суждений о венецианской фратерне.
Некоторые дискуссии, возникшие вокруг этого института, носят
довольно умозрительный характер, подобно спору о его генезисе, и
едва ли придут к завершению в результате изучения отдельно взятого источника, сколь бы тщательным оно ни было. Напротив, в полемике об экономических функциях фратерны следующим этапом,
логически вытекающим из предшествующего ее хода, должно стать
привлечение конкретных образцов такой организации для реконструкции ее внутреннего устройства и способа функционирования.
Как уже говорилось выше, документы фирмы Соранцо отличаются от множества близких им хронологически материалов тем, что
могут быть рассмотрены в контексте институционального анализа.
Прояснение вопросов об иерархической структуре этой компании,
наличии у нее продуманной менеджерской стратегии, порядке принятия управленческих решений и их адекватности ситуации, а также
других в подобном роде, послужит углублению знаний о семейном
товариществе в целом, продемонстрирует уровень его эффективности в качестве формы ведения бизнеса и выявит, в какой степени
оно удовлетворяло потребностям венецианской торговли.

3. Cпецифика фирмы Cоранцо
как образца венецианской фратерны
Первоначальными участниками фратерны Соранцо были
братья Донадо, Джакомо, Пьеро и Лоренцо25, сыновья некоего
Веттора Соранцо из прихода Сан-Самуэле26. В тех бухгалтерских
Hunecke V. Il corpo aristocratico. P. 391–403; Bellavitis A. Family and Society.
P. 326, 329–332.
25
Состав фратерны Соранцо см., например: Libro real nuovo. F. 1d («Debitori
e chrededori tratti del l’estrato fato per ser Iachomo Boltremo», дебет, статья
№ 8), – а также в заголовках следующих счетов: F. 8s («Fraterna zioe ser Donado, Iachomo, Piero e Lorenzo Sora[n]zo fo de misser Vetor…»); 161s («Fraterna
de ser Donado, Iachomo, Piero Lorenzo Soranzo fradelli…»); 167d («Fraterna di
ser Donado, Iachomo, Piero e Lorenzo Soranzo fo de misser Vetor…»).
26
Имя Веттора Соранцо-старшего (не смешивать с Веттором Соранцо-младшим – сыном Донадо и истцом в судебном процессе против Джакомо, Пьеро
24

Проблемы управления семейным товариществом…

291

записях, где название фирмы приводится в развернутом варианте,
они перечислены именно в такой последовательности, которая,
как можно заключить, соответствовала порядку старшинства.
Во всяком случае, первородство Донадо не подлежит сомнению,
будучи фактом, многократно упоминаемым в показаниях сторон
по делу Соранцо27. Судебные документы также свидетельствуют,
что младшим из четверых братьев являлся Лоренцо: в отличие от
остальных, в 1406 г. он занимал в семье положение «pupillo»28, т.е.
несовершеннолетнего, находившегося на иждивении родственников. Поскольку Лоренцо Соранцо был зарегистрирован для
прохождения церемонии Balla d’Oro29 1 декабря 1421 г.30, а допуск
к этой процедуре осуществлялся по достижении 18-летнего возраста, день его рождения с наибольшей вероятностью окажется в
промежутке между 4 декабря 1402 г. и 1 декабря 1403 г. Следовательно, отец братьев Соранцо ушел из жизни не ранее мая 1402 г.
В libro real nuovo счет на его душеприказчиков содержит записи,
помеченные 20 января 1404 г. по венецианскому стилю (т.е. 20 января 1405 г. по современному календарю) и 1406 г., без указания
и Лоренцо) присутствует в нескольких счетах на фратерну (см. предыдущую
сноску). В заглавии одного из счетов на ведомство фиска можно встретить
указание на приход Сан-Самуэле: «Chamera da inprestedi per raxon nuova
de ieredi mascholli de misser Vetor Soranzo in sestier di San Marcho in contrada
San Samuel…» (Ibid. F. 126d). Согласно налоговой переписи 1379 г., именно
там проживал единственный Веттор Соранцо, бывший главой патрицианского
семейства. См.: Ferrara F. Gli antichi banchi di Venezia // Nuova antologia di
scienze, lettere ed arti. 1871. Vol. 16. Fasc. 1 (gennaio). P. 185–186; Gallicciolli G. Delle memorie venete antiche profane ed ecclesiastiche. Venezia, 1795. T. 2.
P. 125.
27
ASV. Giudici di petizion. Sentenze a giustizia. Reg. 98. F. 160r. Reg. 99. F. 172v.
28
Ibid. Reg. 68. F. 21r. Reg. 98. F. 158v.
29
Balla d’Oro (букв. – «золотой шар») представляла собой подобие государственной лотереи, организуемой Венецианской республикой для молодых
патрициев 4 декабря каждого года, т.е. в праздник св. Варвары (или Барбары,
отсюда второе название церемонии – Барбарелла (Barbarella)). Победителям,
вынувшим из урны золотые шары, разрешалось участвовать в заседаниях
Большого Совета с 20 лет, вместо обычных 25-ти. Подробнее об этой процедуре см.: Maranini G. La Costituzione di Venezia. Vol. 2: Dopo la serrata del
Maggior Consiglio. Venezia; Perugia; Firenze, 1931 (ristampa anastatica Firenze,
1974). P. 42–43; Law J.E. Age Qualification and the Venetian Constitution: The
Case of the Capello Family // Papers of the British School at Rome. 1971. Vol. 39.
P. 128–133; Chojnacki S. Kinship Ties and Young Patricians in Fifteenth-Century
Venice // Renaissance Quarterly. 1985. Vol. 38. No. 2. P. 240–270; Idem. Political
Adulthood in Fifteenth-Century Venice // The American Historical Review. 1986.
Vol. 91. No. 4. P. 801–804.
30
ASV. Avogaria di Comun. Balla d’oro. Reg. 162-I (1405–1434). F. 161r.

292

М.А. Рябова

дня и месяца31, а значит, для возникновения фратерны Соранцо
остается временной интервал продолжительностью почти в три
года (с мая 1402 г. по январь 1405 г.).
Хотя систематическое отображение в «новой главной книге»
торговых операций, производимых фирмой, берет начало с января 1407 г. (1406 г. вен. ст.), в документе зафиксированы платежи, датируемые рядом предшествующих лет, в том числе 1400–
1401 гг. – периодом, когда жив был Веттор Соранцо-старший32.
Упоминаются, в частности, траты, которые Донадо понес во время
поездки в Сирию, длившейся с 1400 по 1404 г.33 и аналогичной торговым экспедициям, совершаемым братьями в 1410–1420-е годы.
Судя по этой информации, кончина Веттора Соранцо повлекла за
собой не обращение его сыновей к новому для них роду деятельности, а лишь организационное переустройство существовавшей
к тому моменту семейной компании. На новом этапе ее активности
бразды правления фирмой, которые сосредотoчивал в своих руках
pater familias, перешли к четырем сыновьям последнего. Согласно
букве венецианского закона, семейное имущество принадлежало
им в равных долях, за исключением объектов, выведенных из патримония и передаваемых по завещанию. Способность индивида
распоряжаться фамильной собственностью могла быть ограничена, скажем, в силу его юного возраста, однако совершеннолетние
участники фратерны имели одинаковый юридический статус, и
старший брат получал только некоторые преимущества административного характера – например, при ликвидации объединения
именно он решал, к чьей доле относились те или иные активы34.
Статуты Якопо Тьеполо не регламентировали распределение полномочий в действующей семейной компании, но дух равенства,
поддерживаемый ими внутри одного поколения, предполагал, что
все члены фратерны обладали эффективными рычагами влияния
на ее политику.
Идея равноправия братьев, постулируемая венецианским
законодательством, не находит достаточно последовательного
воплощения в документах фирмы Соранцо. Еще на рубеже XIX–
Libro real nuovo. F. 160d.
Ibid. F. 5s («Ser Chabriel Soranzo», дебет, ст. 6; кредит, ст. 8-9); 8s («Fraterna»,
дебет, ст. 9); 64d («Chassa de chontadi», дебет, ст. 2; кредит, ст. 13); 154s («Fitti
de le chaxe», кредит, ст. 4).
33
Ibid. F. 167d («Fraterna», дебет, ст. 3); 168s («Ser Donado Soranzo», кредит,
ст. 2).
34
Gli statuti veneziani di Jacopo Tiepolo del 1242… P. 125 (Lib. 3, cap. IIII–V).
31
32

Проблемы управления семейным товариществом…

293

XX вв. историки бухгалтерского дела, впервые обратившиеся к
изучению libro real nuovo, обнаружили в книге особый порядок
расчетов с Донадо Соранцо. Прибыли и убытки, проистекавшие
от ряда операций, делились между двумя счетами, из которых
один был открыт на фратерну в целом, а другой – на старшего
брата в отдельности («in proprio»)35. Принцип получения конкретных сумм зачастую оказывался непонятным, поскольку бухгалтер
использовал не одну и ту же пропорцию, одинаковую для каждого случая, а различные соотношения, причем если в расходных
статьях они были вполне стандартными (пятьдесят на пятьдесят,
одна треть на две трети), то в доходных преобладали более экзотические.
Применение подобной схемы многие ученые связывали с особой ролью Донадо Соранцо в структуре семейного предприятия.
Немецкий специалист Генрих Зивекинг утверждал, будто между
старшим братом и фратерной существовал договор комменды, в
котором Донадо играл роль трактатора, или активного партнера («socius tractans»)36. К такому выводу историка подтолкнуло
употребление глагола «recomandare» в заголовках счетов на торговые экспедиции этого персонажа (например, «Viazo d’Aman
rechomandado a ser Donado Soranzo…»)37. Формулируя свою позицию, Г. Зивекинг вполне осознанно пренебрегал тем, что распределение экономического результата в libro real nuovo не соответствовало стандартным условиям комменды. Как правило, socius
См. три счета прибылей и убытков, озаглавленные «Utelle e dano che apertien
a ser Donado Soranzo e fradelli e a ser Donado Soranzo propio» (Libro real nuovo.
F. 166s, 166d, 167s), их транскрипцию в монографии С. Сасси (Sassi S. Sulle
scritture di due aziende mercantili veneziane del Quattrocento. Napoli, [1950?].
P. 172–193), а также коррелирующие с ними счета на фратерну (Libro real nuovo.
F. 161s, 167d); Sassi S. Op. cit. P. 208–215. Донадо Соранцо (Libro real nuovo.
F. 65s). Часть сумм, распределяемых подобным образом, представляла собой
сальдо товарных счетов, однако большинство бралось автором libro real nuovo
из особых счетов на прибыли и убытки Донадо и его братьев (Libro real nuovo.
F. 63d, 68d; Sassi S. Op. cit. P. 154–171) и Донадо Соранцо «in proprio» (Libro
real nuovo. F. 64s; Sassi S. Op. cit. P. 194–197), т.е. фиксируемая здесь операция
совершалась с этими средствами повторно. Усложненный механизм проводки, который возникал из-за подобных пертурбаций, проанализирован нами в
следующей статье: Рябова М.А. Судебный процесс братьев Соранцо по данным счетных книг их фирмы // Средние века. 2014. Вып. 75 (3–4). С. 279–284.
36
Sieveking H. Aus venetianischen Handlungsbüchern. Ein Beitrag zur Geschichte
des Grosshandels im 15. Jahrhundert // Jahrbuch für Gesetzgebung, Verwaltung
und Volkswirtschaft im Deutschen Reich. 1902. Jg. 26. S. 193.
37
См., например: Libro real nuovo. F. 41s; 63s; 66d.
35

294

М.А. Рябова

tractans получал четверть прибыли, a socius stans – оставшиеся три
четверти38, однако если коллективным инвестором являлась фратерна, т.е. равноправное сообщество четверых братьев, Донадо
Соранцо мог рассчитывать на дополнительные три шестнадцатых
(1/4 от 3/4). Следовательно, его суммарная доля должна была достигать семи шестнадцатых от чистого дохода фирмы. По мнению
Г. Зивекинга, подобные выплаты легли бы непосильным бременем на финансы семейного предприятия, поэтому его участники
применяли иной, нетрадиционный, порядок расчетов39. С таким
рассуждением, однако, нельзя согласиться, ведь зачастую libro
real nuovo предусматривала для Донадо Соранцо более высокое
вознаграждение, чем то, которое полагалось бы ему по договору
комменды. В поисках подтверждения достаточно обратиться к записям счета прибылей и убытков на 166-м листе книги. В его первых статьях 9 лир, 16 сольди, 9 гроссо и 28 пикколи, извлеченные
от продажи 6 мешков хлопка, распределяются таким образом, что
5 лир, 2 сольди, 3 гроссо, 13 пикколи пополняют счет фратерны, а
4 лиры, 14 сольди, 6 гроссо и 15 пикколи отходят Донадо Соранцо
«in proprio» (in specialità)40. В отличие от Г. Зивекинга, автор libro
real nuovo не прибавлял ко второй из названных сумм средства,
причитавшиеся Донадо как участнику семейного товарищества;
это ясно, например, из заглавия счета на прибыли и убытки фратерны, в котором упоминаются все четыре брата Соранцо. Тем
не менее в рассматриваемом примере доля Донадо «in proprio»
превышала семь шестнадцатых от общей прибыли предприятия,
эквивалентных 4 лирам, 6 сольди, 1 гроссо и 10 1/4 пикколи.
Что касается лексического наблюдения Г. Зивекинга о значении глагола «recomandare», оно было отвергнуто более молодыми
коллегами ученого – итальянцем Джино Луццатто и американцем
Фредериком Лэйном. Первый посвятил комменде специальное исследование, где отмечал, среди прочего, что в Венецианской республике этот тип контракта обозначался термином «коллеганца»
(colleganza) и вышел из употребления в середине XIII в., уступив
De Roover, R. The Organization of Trade // The Cambridge Economic History of
Europe. Vol. III: Economic Organization and Policies in the Middle Ages / Ed.
by M.M. Postan, E.E. Rich, E. Miller. Cambridge, 1965. P. 49–53. Библиографию комменды см.: Карпов С.П. Контракт комменды в итальянской торговле
в Южном Причерноморье (XIII–XV вв.) // Византийский временник. 1987.
Т. 48. С. 23–24 (Сн. 2–3).
39
Sieveking H. Op. cit. S. 193.
40
Libro real nuovo. F. 166s («Utelle e dano», кредит, ст. 1; дебет, ст. 1-2).
38

Проблемы управления семейным товариществом…

295

место иным формам организации бизнеса, прежде всего институту комиссионных агентов41. Опираясь на изыскания Дж. Луццатто, Ф. Лэйн подверг тщательному анализу использование глагола «recomandare» в счетных книгах братьев Соранцо, Андреа
Барбариго и Джакомо Бадоэра. Согласно заключению американского специалиста, в бухгалтерских источниках венецианского
происхождения различные формы этого слова не указывают на
существование договора комменды, а сообщают о комиссионных поручениях, возложенных на партнеров или агентов. Формула «Viazo di [X] rechomandado a ser Donado Soranzo…», давшая
Г. Зивекингу материал для построения его гипотезы, переводится
буквально как «Путешествие в [пункт X], порученное господину
Донадо Соранцо…» и открывает счета на отдельные направления
поставок, организуемых старшим из участников фратерны. Та
же самая лексическая конструкция характеризует деятельность
других комиссионных агентов (в том числе Пьеро и Лоренцо Соранцо, когда они выступают в этом качестве42), а значит, факт ее
употребления не может служить объяснению особой доли Донадо
Соранцо в прибылях семейного предприятия43.
Развенчивая концепцию Г. Зивекинга, Ф. Лэйн предлагал и
собственную интерпретацию взаимоотношений между братьями
Соранцо: именно он впервые четко выразил мысль о том, что
Донадо не только выполнял комиссионные поручения фирмы, но
и инвестировал в ее операции личные средства, а потому его конечный доход рассчитывался в каждом случае пропорционально
стартовой сумме вклада44. К сожалению, этот сюжет был пери Luzzatto G. La commenda nella vita economica dei secoli XIII e XIV con particolare riguardo a Venezia // Idem. Studi di storia economica veneziana. Padova,
1954. P. 61 (nota 3), 79. Впервые работа была опубликована в 1934 г. в сборнике «Atti [della] Mostra bibliografica e [del] Convegno internazionale di studi
storici del diritto marittimo medioevale. Amalfi, luglio-ottobre 1934» / A cura di
L.A. Senigallia. Napoli, 1934. Vol. I. P. 139–164. До Дж. Луццатто комменду и
коллеганцу отождествлял, например, А. Сачердоти (Sacerdoti A. Le colleganze
nella pratica degli affari e nella legislazione veneta // Atti del R. Istituto Veneto di
scienze, lettere ed arti. 1899–1900. T. 59 (Serie VIII. T. 2). Parte 2. P. 3); полемизировал с этой точкой зрения Р. Чесси (Cessi R. Note per la storia delle società
di commercio nel medio evo in Italia // Rivista italiana per le scienze giuridiche.
1917. Vol. 59. P. 12–32).
42
См., например: Libro real nuovo. F. 57s («Viago de Soria rechomandado a ser
P. Soranzo nostro frar…»); 90s («Viazio d’Aman rechomandado a nostro fradello
Lorenzo Soranzo…»).
43
Lane F.C. Andrea Barbarigo… P. 161 (n. 5), 202–205.
44
Ibid. P. 203.
41

296

М.А. Рябова

ферийным для интересов американского историка и не получил
дальнейшего развития в его работах. Без ответа остались многие
важные вопросы, закономерно вытекавшие из теории Ф. Лэйна, –
например, об источнике инвестиций Донадо, их форме (наличные деньги, драгоценные металлы в слитках, товары или др.) и
правовом статусе. Непонятно также, почему распределению между фратерной и старшим братом «in proprio» подверглись лишь
экономические результаты сделок, совершенных в 1407–1411 гг.,
и означает ли это, что в последующий период Донадо Соранцо
изъял свои личные средства из кассы семейного предприятия.
Историки, обращавшиеся к записям Соранцо после Фредерика Лэйна, сосредотoчивали внимание на других аспектах их изучения, не пытаясь оспорить или углубить выводы американского
специалиста. Вместе с тем успехи, достигнутые в начале 1950-х
годов источниковедением libro real nuovo, должны были повлиять
на решение любой исследовательской проблемы, поставленной
при анализе этой рукописи. Напомним, в работе 1952 г. итальянец Томмазо Дзерби выступил с новой интерпретацией счетной
книги, обосновав ее компилятивную природу специфическим,
судебным назначением, связанным с процессом в венецианской
магистратуре giudici di petizion45. Из помет, сопровождающих
записи libro real nuovo, несложно было понять, что истцами по
делу являлись наследники Донадо Соранцо, а ответчиками – его
младшие братья Джакомо, Пьеро и Лоренцо; к подобному заключению пришел, например, Сальваторе Сасси в своей монографии, опубликованной примерно в то же время46. Таким образом,
особый механизм расчетов с Донадо, принятый в книге, получал
альтернативное объяснение: он мог быть не простым отражением
роли старшего брата в семейной фирме, а результатом интереса,
который представляла его фигура в свете судебного разбирательства, и соответствующего «технического задания», полученного
автором libro real nuovo. В пользу этой версии говорит, например,
наличие многочисленных ссылок на решения суда в счетах, распределяющих прибыли и убытки между Донадо и фратерной47.
Примечательно также отсутствие в них точных датировок, замененных упоминанием марта или сентября 1434 г. в заголовках;
данное обстоятельство почти наверняка свидетельствует о том,
Zerbi T. Le origini della partita doppia: Gestioni aziendali e situazioni di mercato
nei secoli XIV e XV. Milano, 1952. P. 371–377.
46
Sassi S. Op. cit. P. 17–19.
47
Libro real nuovo. F. 166s, 166d, 167s.
45

Проблемы управления семейным товариществом…

297

что раздел средств выполнялся постфактум, через много лет после того, как фирмой были получены или потрачены те или иные
суммы. Однако если оценивать записи libro real nuovo в совокупности, они едва ли сообщают достаточно информации для аргументированного выбора одной из гипотез, описывающих взаимоотношения между Донадо и фратерной. Чтобы восстановить всю
полноту картины, потребуется обращение к дополнительным источникам, – а именно, торговым письмам братьев Соранцо и материалам тяжбы, повлекшей за собою создание libro real nuovo.

4. Проблемы управления фирмой
в документах процесса Соранцо
К сожалению, из-за сложных перипетий истории Венецианского архива в его собрании сохранилась лишь небольшая часть
официальной документации, порожденной процессом Соранцо.
На данный момент автором настоящей работы обнаружены записи
четырех сентенций, т.е. судебных решений, вынесенных по этому
делу магистратурой giudici di petizion в 1434 и 1445 гг.48; начало
их анализу было положено в статье, опубликованной в журнале
«Средние века»49. Для выяснения вопроса о статусе Донадо и его
функциях в семейной компании первостепенное значение имеет
наиболее раннее из затронутых постановлений, датированное
9 декабря 1434 г. Оно содержит не только традиционные элементы сентенции – вводную формулу, резюме искового заявления и
возражений ответчика, а также решение судей по предмету спора, – но и многочисленные выдержки из документов, иллюстрирующих механизм управления фирмой Соранцо50. Ценность подборки, инкорпорированной судебными клерками в резолютивную
часть сентенции, тем более велика, что оригиналы большинства
цитируемых в ней источников считаются ныне утраченными.
Постановление от 9 декабря 1434 г. служит ответом на петицию, поданную Веттором Соранцо, сыном Донадо, против
младшего из своих дядьев – Лоренцо Соранцо, интересы кото ASV. Giudici di petizion. Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21r–25v (сентенция от
9 декабря 1434 г.). Reg. 99. F. 103v–105v (15 мая 1445 г.). Reg. 98. F. 156v–160v
(16 июня 1445 г.). Reg. 99. F. 170v–173v (16 июля 1445 г.).
49
Рябова М.А. Счетные книги братьев Соранцо в материалах венецианского
суда по петициям // Средние века. 2015. Вып. 76 (1–2). С. 110–136.
50
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21r–25v (См. особ. документы на листах 22v–
25r).
48

298

М.А. Рябова

рого защищали в суде его братья Джакомо и Пьеро. Последние,
в свою очередь, явились мишенью для аналогичного иска, направленного Веттором в магистратуру giudici di petizion несколькими месяцами ранее; решение по этой жалобе, вынесенное
18 января 1434 г., упоминается в сентенции от 9 декабря51, но запись
его текста отсутствует в дошедших до нас регистрах. Очевидно,
разделение иска на две части было обусловлено формальными причинами, а именно, состоявшейся в 1430 г. эмансипацией Лоренцо52,
поскольку в том и другом случае Веттор выдвигал одни и те же
требования, добиваясь полного возмещения ему отцовской доли в
капитале торговой фирмы и прибылях от совершаемых ею операций.
Дядья не отрицали справедливости этих притязаний, но расходились
с племянником по ключевым аспектам их реализации, в том числе по
вопросу о размере конкретных сумм, причитавшихся Донадо. В результате проблема роли старшего брата в семейном предприятии,
неоднократно затронутая исследователями libro real nuovo в XX в.,
стала центральной и для судебной дискуссии, развернувшейся между
участниками процесса Соранцо в магистратуре giudici di petizion.
В петиции Веттора Соранцо от 1434 г. характеристика взаимных обязательств, существовавших внутри фратерны, начиналась
с информации, неожиданной в контексте счетных книг этой фирмы. Истец утверждал, что в январе 1406 г. (1407 г. по совр. календарю) его отец «отделился» от других братьев («se dividesse da
suo fradelly»)53. Речь едва ли идет о полной эмансипации, которая
подразумевала бы получение Донадо четверти фамильного имущества, включая недвижимое, и его переход к самостоятельному
ведению хозяйства. Подобный вариант развития событий противоречит бухгалтерским записям, неизменно применяющим обозначение «фратерна Соранцо» к фирме четверых братьев и после
1407 г.54 Вероятнее всего, из совместного управления была изъята
лишь некоторая часть имущества, а то время как остальное сохранялось в общем владении. Точные условия соглашения неизвестны; даже Веттор Соранцо, очевидно, не располагал скрепившей
его бумагой, поскольку в подтверждение своих слов он предъявил
суду не ее, а целый набор вторичных свидетельств: корреспонденцию Донадо и Джакомо, счетную книгу сирийского путешествия
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 22r.
ASV. Cancelleria inferiore. Miscellanea notai diversi. B. 33 (Emancipazioni e divisioni di società fraterna, sestiere San Marco). [F. s.n.].
53
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21v.
54
См. сн. 25.
51
52

Проблемы управления семейным товариществом…

299

Донадо и, наконец, «памятку» («memoria»), а точнее, расписку,
составленную 27 января 1407 г. рукой Джакомо Соранцо55.
Опираясь на эти документы, Веттор относил к компонентам имущества, выведенным его отцом из капитала фратерны,
так называемые dota, choriedi и provixion56. Имеются в виду три
типа выплат, предусмотренных брачным контрактом между Донадо и семьей его супруги Кьяры (Клары). Под «dota» следует
понимать приданое в собственном смысле слова, т.е. имущество, выделенное родственниками девушке, выходящей замуж. Согласно венецианскому законодательству, оно заменяло женщине
долю в наследстве ее отца и должно было по завершении брака
(как правило, в связи с кончиной одного из супругов) перейти к
рожденным от него детям, а в случае их отсутствия – вернуться
в семью жены. Муж, таким образом, являлся не собственником
приданого, а лишь его распорядителем, и был обязан обеспечить возможность его реституции57. Термин «choriedi» эквивалентен латинскому «corredium» (также известному в вариантах
«corredum», «conredium», «conredum», «correda» и проч.58) и обо Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21r.
Ibid. F. 21r: «…del 1406 del mexe di zenaro el ditto misser Donado se dividesse da
suo fradelly e in exchuxacion de quessto el trazesse fuora di tuto el monte la suo
dotta, choridi e provixion…» (курсив мой. – М.Р.).
57
Из многочисленных работ, посвященных институту приданого в Венеции, назовем лишь основные: Zordan G. I vari aspetti della comunione familiare di beni nella
Venezia dei secoli XI–XII // Studi veneziani. 1966. Vol. 8. P. 127–194; Chojnacki S.
Dowries and Kinsmen… P. 571–600; Idem. The Power of Love: Wives and Husbands
in Late Medieval Venice // Women and Power in the Middle Ages / Ed. by M. Erler and
M. Kowaleski. Athens, GA; London, 1988. P. 126–148; Queller D.E., Madden Th.F.
Father of the Bride: Fathers, Daughters, and Dowries in Late Medieval and Early
Renaissance Venice // Renaissance Quarterly. 1993. Vol. 46. No 4. P. 685–711; Bellavitis A. Dot et richesse des femmes à Venise au XVIe siècle // Clio. Histoire, femmes et sociétés. 1998. No 7. P. 91–100. См. также электронную версию журнала; URL: https://
clio.revues.org/346 (дата обращения: 3.10.2015); Chojnacki S. Nobility, Women, and
the State: Marriage Regulation in Venice, 1420–1535 // Marriage in Italy, 1300–1650 /
Ed. by T. Dean and K.J.P. Lowe. Cambridge, 1998. P. 128–151; Idem. Riprendersi la dote:
Venezia, 1360–1530 // Tempi e spazi di vita femminile tea medioevo ed età moderna /
A cura di S. Seidel Menchi, A. Jacobson Schutte, Th. Kuehn. Bologna, 1999. P. 461–
492; Guzzetti L. Dowries in fourteenth-century Venice // Renaissance Studies. 2002.
Vol. 16. No 4. P. 430–473; Lanaro P. Fedecommessi, doti, famiglia: la trasmissione
della ricchezza nella Repubblica di Venezia (XV–XVIII secolo). Un approccio economico // Mélanges de l’École française de Rome. Italie et Méditerranée modernes et
contemporaines. 2012. T. 124. No. 2. P. 519–531. См. также электронную версию
журнала; URL: http://mefrim.revues.org/801 (дата обращения: 3.10.2015).
58
Du Cange Ch. et al. Glossarium mediae et infimae latinitatis. Niort, 1883. T. 2.
P. 511–512.
55
56

300

М.А. Рябова

значает, в настоящем контексте, брачный дар, или имущество, которое муж получал от родственников жены в личную собственность59. Наконец, provixion60 представлял собой денежную сумму, выплачиваемую семьей невесты на содержание молодоженов
в первые годы их совместной жизни, до обретения ими экономической самостоятельности61.
Изъятие из капитала фратерны средств, причитавшихся Донадо по брачному контракту, выражалось на практике в том, что старший из братьев Соранцо мог отныне инвестировать их от своего
имени и по собственному усмотрению и являлся единственным
бенефициаром подобных сделок. Одновременно Донадо продолжал совершать торговые операции в интересах семейной фирмы,
а потому актуальной оказывалась задача разграничения двух
финансовых потоков, проходивших через его руки. С этой целью
27 января 1407 г. была составлена «памятка» (ит. «memoria»),
целиком воспроизведенная в резолютивной части сентенции от
9 декабря 1434 г.62 В ней Джакомо Соранцо, выступавший также от лица Пьеро и Лоренцо, удостоверял, что из 1340 дукатов,
Первоначально понятие «corredum» было ближе к современному «trousseau»
(фр., англ.) и подразумевало личные вещи невесты, необходимые ей во время
свадебных торжеств и при организации нового хозяйства (предметы одежды,
драгоценности, домашнюю утварь и проч.). Однако в последние десятилетия
XIV в. институт претерпел значительную эволюцию и приобрел характер денежного подарка жениху, используемого патрицианскими кланами в качестве
инструмента в конкурентной борьбе за более выгодные брачные партии. См.:
Chojnacki S. From Trousseau to Groomgift in Late Medieval Venice // Medieval and
Renaissance Venice / Ed. by E.E. Kittell and Th. F. Madden. Urbana, IL; Chicago,
1999. P. 147–157. См. дополнительно о понятии «corredum»: Ercole F. L’istituto
dotale… Vol. 45. P. 201–203; Zordan G. I vari aspetti… P. 133; Caso A. Per la storia della società milanese: i corredi nuziali nell’ultima età viscontea e nel periodo
della Repubblica Ambrosiana (1433–1450), dagli atti del notaio Protaso Sansoni //
Nuova rivista storica. 1981. Vol. 65. P. 521–551; Klapisch-Zuber Ch. Le «zane»
della sposa. La fiorentina e il suo corredo nel Rinascimento // Memoria. Rivista
di storia delle donne. 1984. No. 11–12 (2–3). P. 12–23; Chabot I. Richesses des
femmes et parenté dans l’Italie de la Renaissance: Une relecture // La famille, les
femmes et le quotidien (XIVe–XVIIIe siècle): Textes offerts à Christiane KlapischZuber et rassemblés par I. Chabot, J. Hayez et D. Lett. Paris, 2006. P. 277–279.
60
Венец. диал. «provixion» («provisiòn») = итал. «provvisione», рус. «запас, провизия, провиант, припасы». См.: Boerio G. Dizionario del dialetto veneziano.
2a ed. aumentata e corretta. Venezia, 1856. P. 539 (s.v. Provisiòn); Зорько Г.Ф.
Новый большой итальянско-русский словарь. 4-е изд. М., 2008. С. 820.
61
См. пример включения подобной выплаты в брачный договор: Chojnacki S.
From Trousseau to Groomgift... P. 154–155, 164 (n. 62).
62
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 22v.
59

Проблемы управления семейным товариществом…

301

переданных их старшему брату для закупки различных товаров
в Сирии, половина вносилась фратерной, а другая – самим Донадо («ser Donado Soranzo in proprio»)63. Таким образом, Джакомо,
Пьеро и Лоренцо имели в капитале заморской экспедиции одинаковые доли, равные одной восьмой собранных средств; Донадо
же мог претендовать на пять восьмых, которые складывались из
пая, принадлежавшего ему как участнику фратерны (1/8), и его
инвестиций «in proprio» (1/2).
Разделяя ресурсы предприятия и личное имущество Донадо,
«памятка» Джакомо Соранцо не предписывала дифференцированных условий их использования. Согласно этому документу, старший из братьев получал неограниченные полномочия по распоряжению обеими суммами64; тем самым достигалась максимальная
оперативность в принятии решений, бывшая сильной стороной
фратерны как формы организации бизнеса. Вместе с тем, имплицитно «памятка» подразумевала определенную цель активности
Донадо – приобретение в Сирии восточных товаров, в первую
очередь хлопка. Закупленное отправлялось в Венецию вместе с
самой необходимой документацией, например, письмом с основными сведениями о составе груза. Полную информацию о своих
издержках Донадо заносил в специальную бухгалтерскую книгу,
находившуюся при нем вплоть до возвращения на родину65. Тем
временем товары, посланные в Венецию, принимал Джакомо,
второй по старшинству брат, который, по словам его племянника,
«управлял всем, согласно желанию упомянутого господина Пьеро и Лоренцо Соранцо»66. В его книге, известной под названием
«libro vechio real», на каждую партию импорта открывался особый
товарный счет, фиксирующий в дебете накладные и транспортные
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 22v: «…in tuto ducati milletrexento e quaranta, i
qual aspeta a vui ser Donado la mitade dei diti e l’altra mitade aspeta a mi Iacomo,
Piero e Lorenzo Soranzo e fradelli 〈…〉. Avixone che i diti danari aspecta la mitade
a vui ser Donado e l’altra mitade aspecta a vui D(onad)o et a mi Iacomo, Piero et
Lorenzo per quarto…».
64
Ibid. F. 22v: «…in tuto ducati milletrexento e quaranta 〈…〉, doi quali con Dio
avanti fare zonto de lì in Soria ne proveder e fare quello a vui parera, che di tuto et
per tuto ne fare di tuto ne piaxera».
65
Многочисленные цитаты из этого источника присутствуют и в судебных документах, и в бухгалтерских записях. См., например: Libro real nuovo. F. 6d;
9s; 24s et passim (статьи со ссылками «apar in libro tegnudo per ser D. Soranzo
in Aman»); Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 22v.
66
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21r: «…misser Iac(om)o, el qual governava tuto di
volontate del ditto ser Piero e Lorenzo Sovranzo…».
63

302

М.А. Рябова

расходы, оплачиваемые в пункте назначения, а в кредите – выручку от продаж67. По прибытии Донадо следовало объединить эти
данные с записями из книги сирийского путешествия и подсчитать, какие из закупок принесли фирме прибыль, а какие оказались
убыточными. Таким образом, контроль над действиями старшего
из братьев Соранцо осуществлялся бы в рамках механизма бухгалтерской отчетности, как и при работе с комиссионными агентами.
Еще в меньшей степени, чем статус Донадо, «памятка» от
27 января 1407 г. регламентировала полномочия Джакомо Соранцо. Последний не только вел счетные книги предприятия, но и
организовывал сбыт товаров, поступавших с Востока. Не случайно в документах фирмы отсутствуют указания на то, что он
когда-либо покидал Венецию: торговля на Риальто, подобно любой другой, требовала особых знаний и умений, а также деловых
связей (например, с немецкими купцами из Фондако деи Тедески,
если речь шла о продаже хлопка), поэтому Джакомо был освобожден от участия в заморских экспедициях. Судя по набору исполняемых им обязанностей, второй из братьев Соранцо руководил
венецианским, т.е. центральным, подразделением компании; этим
фактом, видимо, и объясняется фраза племянника о том, что он
«управлял всем» («governava tuto»)68. Роль администратора, однако, нельзя воспринимать как свидетельство более высокого, чем
у Донадо, положения Джакомо, поскольку юридическая природа
фратерны не предполагала отношений господства-подчинения.
В данном случае следует говорить не об иерархической структуре,
а о внутренней специализации между партнерами, позволявшей
повысить эффективность предприятия.
Недостаточно формализованный характер подобного разделения обязанностей ставил фирму Соранцо перед серьезными
организационными затруднениями. Пребывание Донадо в Сирии
продолжалось около трех лет, с 1407 по 1409 г., а значит, все это
время он не мог самостоятельно перевозить в Венецию товары,
закупленные на личные средства, и заниматься их реализацией.
Стремясь избежать длительного складирования собственных
грузов в ожидании возвращения на родину, Донадо обратился к
помощи фратерны и доверил их продажу Джакомо. Так как по
К сожалению, текст libro vechio real за 1407–1409 гг. утрачен; копии записей
Джакомо Соранцо, однако, включены в «новую главную книгу»: Libro real
nuovo. F. 10d («Gotoni d’Aman»); 11s («Bochasini d’Aman»); 12s («Gotoni
d’Aman») et passim, см. статьи со ссылками «apar in libro real vechio».
68
Sentenze a giustizia. Reg. 68. F. 21r.
67

Проблемы управления семейным товариществом…

303

условиям соглашения об эмансипации тот не имел права распоряжаться этими товарами, его полномочия нужно было обосновать
одним из двух возможных способов: либо старший брат рассматривался в качестве инвестора семейной фирмы, либо Джакомо назначался его агентом. В первом варианте личные закупки
Донадо подлежали объединению с прочими и реализовывались
в общем порядке, а их владелец получал затем пять восьмых от
суммарных прибылей; во втором Джакомо продавал эти товары
независимо от фратерны, и тогда возникал справедливый вопрос
о компенсации затраченных им времени и усилий.
«Памятка» от 27 января 1407 г. не оговаривала, какой из двух
схем намеревались придерживаться братья Соранцо. Фрагменты
переписки между Донадо и Джакомо, воспроизведенные в резолютивной части сентенции от 9 декабря, передают разногласия,
которые существовали между партнерами по этому поводу69. Резюмируя их, Веттор Соранцо заявлял, будто его отец «инвестировал за свой счет, поставив собственный знак, и послал в Венецию
господину Джакомо Соранцо с указанием продать и вырученное
в дукатах отправить на его имя, пометив клеймом»70, однако дядя
«продал то, во что [Донадо] вложился таким образом, вместе с
другим того же качества, в которое вложилась фратерна»71. Иными словами, семейная фирма в лице Джакомо произвела слияние
своего капитала с активами старшего из братьев без ведома последнего и даже вопреки его желанию.
Донадо потерпел поражение в споре об управлении своими
активами, поскольку не обладал достаточными рычагами воздействия на оппонента – второго по возрасту участника фратерны.
Природа семейного товарищества подразумевала, что полномочия
Джакомо в Венеции и Донадо в Сирии были одинаково широки,
ни один из них не контролировал другого и не нуждался в его
санкции для совершения торговых операций, а значит, в случае
разногласий каждый апеллировал преимущественно к личному авторитету. Если опыт, характер и способности одного из участников
Ibid. F. 23r–25r.
Ibid. F. 21r: «…el ditto misser Donado invesstisse per suo raxon propia e segnada di suo segno e mandasse a Veniexia a misser Iaco(mo) So(ranzo) chon ordene
chel dovesse vender et el trato mandarlly in ducati per suo raxon e segnadi di suo
segno…». Согласно сентенции, Донадо использовал клеймо в виде звезды, а
знак фратерны имел форму креста.
71
Ibid. F. 21r: «…ditto misser Iaco(mo) quella tal invesstida vendesse insieme chon
altra invesstida de la fraterna di quella qualitade».
69
70

304

М.А. Рябова

не обеспечивали ему безоговорочного доминирования, присущая
фирме горизонтальная организация с легкостью оборачивалась
несогласованностью действий, неисполнением обязательств по
отношению к третьим лицам и, в конечном итоге, неэффективностью. Не случайно Ф. Лэйн считал децентрализованную структуру основной слабостью фратерны как формы ведения бизнеса.
В подтверждение этого тезиса он приводил два примера, одним из
которых являлась фирма братьев Соранцо. Впрочем, обстоятельства судебного процесса между Веттором и его дядьями были неизвестны американскому историку, поэтому из всех неблагоприятных последствий ее внутреннего устройства он обращал внимание
лишь на медлительность партнеров при сведении бухгалтерских
записей в единый, консолидированный регистр72.
В краткосрочной перспективе слияние личных средств Донадо с активами фратерны, произведенное Джакомо Соранцо при
попустительстве старшего брата, увеличило капитал семейного
товарищества и повысило его конкурентоспособность, но в дальнейшем оно привело к губительным результатам. Донадо Соранцо и его супруга Кьяра ушли из жизни в 1421 г.73, а во второй
половине 1420-х годов их сын Веттор обратился в суд, чтобы
оформить выделение ему отцовской доли в фамильном имуществе. Последовавшая за этим тяжба с дядьями длилась, как минимум, с 1429 по 1445 г., и стороны все еще сохраняли взаимные
претензии в 1451 г., когда было составлено завещание Веттора74.
Разбирательству сопутствовали, среди прочего, конфискация и
ревизия бухгалтерских книг; своеобразный «аудит» фирмы, проведенный судьями-арбитрами в 1429–1431 гг.; полная эмансипация Лоренцо Соранцо в 1430 г.; финансовые и репутационные
потери для всех участников, а также значительные затраты их
сил и времени75. Возможно, судебный процесс ускорил смерть
Джакомо Соранцо, наступившую в 1446 г.76; двое других братьев
Lane F.C. Andrea Barbarigo… P. 87–90.
В бухгалтерских записях фирмы счет на душеприказчиков Донадо открыт
5 января 1421 г. (Libro real nuovo. F. 91s), а на душеприказчиков Кьяры (Клары) – 3 мая 1421 г. (Ibid. F. 92s).
74
ASV. Notarile. Testamenti. B. 986 (Notaio Francesco Rogeri). No 134.
75
Изложение обстоятельств тяжбы см.: Рябова М.А. Судебный процесс…
С. 272–287; Она же. Счетные книги братьев Соранцо… С. 110–120.
76
Kohl B.G., Mozzato A., O’Connell M. The Rulers of Venice, 1332–1524:
Interpretation, Methods, Database. 2012. Renaissance Society of America. [Электронный ресурс] URL: http://rulersofvenice.org/. (дата обращения: 5.10.2015).
Rec. 19816.
72
73

Проблемы управления семейным товариществом…

305

продолжали вести торговлю хлопком в 30–40-е годы, пусть и в
иных организационных формах77, но после 1448 г. Лоренцо Соранцо сосредоточился на политической карьере78. Таким образом,
тяжба с племянником положила конец существованию фратерны
Соранцо в ее первоначальном виде, хотя это не было делом дней
или месяцев, а происходило на протяжении довольно длительного промежутка времени.
«Вечный» характер процесса Соранцо объяснялся прежде
всего технической сложностью задачи, решаемой судьями. Документы фонда giudici di petizion представляют яблоком раздора
не какие-либо объекты семейного имущества и даже не приданое
Кьяры Соранцо, а прибыли, полученные фирмой от использования личных средств Донадо. Вычисление этих сумм оказалось
затруднено из-за несовершенства бухгалтерских записей. Например, в libro vechio real Джакомо Соранцо открывал по одному товарному счету на партию импорта, не выделяя ту ее часть,
что была куплена на деньги старшего брата «in proprio». Кроме
того, он систематически пренебрегал добавлением в такие счета
издержек из сирийской книги Донадо, а равно и подведением их
балансов, выражающих чистые доходы фирмы79. Необходимость
восполнить этот пробел возвращала ответчиков, судей и экспертов по делу к давнему спору между Донадо и Джакомо.
Изучение обстоятельств тяжбы выявило два подхода ее участников к вычислению прибылей, которые, как теперь ясно, кор См. путевые счета, открытые на Пьеро и Лоренцо Соранцо в книгах Андреа
Барбариго: ASV. Archivio Grimani e Barbarigo. B. 41. Mastro A.F. 101; 167; 267.
B. 42. Mastro B. F. 22. В этих записях Пьеро и Лоренцо выступают в роли комиссионных агентов третьего лица, действующих иногда сообща, а иногда –
поодиночке. Барбариго сотрудничал с братьями Соранцо с 1434 по 1441 г., но
затем полностью отказался от их услуг.
78
Среди достижений Лоренцо в этой сфере можно отметить, например, членство в Сенате (с 1448 по 1453 г.) и в Совете Десяти (1453 г.), посты подестà
Равенны (1455 г.) и управляющего государственными доходами (governatore
delle entrate, 1467 г.), участие в выборах дожа в 1457, 1462 и 1473 гг. См. Kohl
B.G., Mozzato A., O’Connell M.O. The Rulers of Venice, 1332–1524. [Электронный ресурс] URL: http://rulersofvenice.org/ (дата обращения: 5.10.2015) Rec.
20472, 20776, 20962, 21252, 21644, 21748, 21727, 22101, 14402, 61411, 61481,
62556, 62602, 30133, 61875.
79
Из счетов на поставки 1407–1409 гг. в оригинале сохранился только один:
Libro vechio real. F. 18 («Bochaxin d’Aman bl. una e una pizola»). О способе
ведения прочих можно судить по их копиям в «новой главной книге»: Libro
real nuovo. F. 10d («Gotoni d’Aman»); 11s («Bochasini d’Aman»); 12s («Gotoni
d’Aman») et al.
77

306

М.А. Рябова

релируют с позициями братьев Соранцо в дискуссии об управлении личными активами Донадо. На первом этапе процесса, в
1429–1431 гг., назначенные судом арбитры пытались определить
общее сальдо операций фирмы, чтобы затем разделить его пропорционально вкладу каждого в ее капитал. Их действия выглядят
своеобразным продолжением планов Джакомо, изложенных в его
письмах в Сирию. К 1434 г. разбирательство вернулось в непосредственную юрисдикцию суда по петициям, и в марте–сентябре
этого года магистраты издали ряд постановлений, распределяющих между фратерной в целом и старшим братом «in proprio»
прибыли и убытки от конкретных партий товаров, ввезенных в
1407–1409 гг.80 Содержание этих судебных решений передают те
самые счета libro real nuovo, которые оказались в центре изложенной выше дискуссии о роли Донадо Соранцо в семейной фирме81. Напомним, бóльшая часть издержек поделена в них поровну
между фратерной и старшим братом «in proprio», а при разбивке
прибылей применяются, на первый взгляд, произвольные отношения. Они получают объяснение только в свете изложенных
выше разногласий между Донадо и Джакомо. Очевидно, в марте и
сентябре 1434 г. магистраты признали правоту Веттора Соранцо,
защищавшего позицию своего отца, и обязали фирму произвести
отдельные выплаты прибыли по товарам, помеченным клеймом
в виде звезды – знаком старшего из братьев. Поскольку книги
фратерны не сортировали ни выручку от продаж, ни накладные
и транспортные расходы по признаку того, касались ли они личных закупок Донадо, искомые величины нельзя было получить
обычным путем, т.е. в рамках товарных счетов. Венецианский суд
преодолел это препятствие весьма изящным способом: сальдо открытых Джакомо и завершенных арбитрами счетов на хлопок и
бокасины делились пропорционально соотношению двух частей
партии по стоимости их приобретения на Востоке82. Показатели
О двух этапах тяжбы см.: Рябова М.А. Судебный процесс… С. 272–287.
Libro real nuovo. F. 166s, 166d, 167s.
82
Вернемся к рассмотрению примера, приведенного выше. Общая прибыль от
12 мешков хлопка равнялась 9 лирам, 16 сольди, 9 гроссо и 28 пикколи (Libro
real nuovo. F. 10s («Gotoni d’Aman», дебет, ст. 11); 166s («Utelli e dano», кредит, ст. 1)), а расходы на их закупку в Сирии составили 54 лиры, 13 сольди,
6 гроссо и 15 пикколи, или 28 лир, 8 сольди, 6 гроссо и 15 пикколи на 6 мешков
«с крестом» (Ibid. F. 10s, дебет, ст. 9) и 26 лир и 5 сольди на 6 мешков «со звездой» (Ibid. F. 10s, дебет, ст. 10). Доли в прибыли были рассчитаны по правилу
пропорции: скажем, для Донадо 9 лир, 16 сольди, 9 гроссо и 28 пикколи умножались на 26 лир и 5 сольди, а затем делились на 54 лиры, 13 сольди, 6 гроссо
80
81

Проблемы управления семейным товариществом…

307

сирийских издержек подходили в качестве отправной точки, поскольку они были взяты из путевых записей Донадо, где, естественно, рассчитывались для товаров с различными клеймами в
особых статьях. Впрочем, после 1409 г. подобное разграничение
полностью исчезло из бухгалтерских книг фирмы, поэтому судьям и экспертам по делу пришлось устанавливать величину вклада
Донадо и положенных ему прибылей с помощью других ориентиров, что привело к дальнейшему затягиванию процесса.
Итак, поводом для судебного иска Веттора Соранцо против
троих братьев его отца оказалось недостаточно корректное и прозрачное использование личных средств последнего в торговых
операциях фратерны. Разумеется, в своих конкретных проявлениях судебный конфликт был результатом уникального стечения
обстоятельств и столкновения индивидуальных интересов, однако для его возникновения существовали и более глубокие предпосылки, обусловленные природой семейной фирмы. Отчасти
проблема заключалась в децентрализованной структуре фратерны, которая мешала ее участникам выработать единый механизм
принятия решений, основанный на иерархической цепочке. Несогласованность действий, порожденная его отсутствием, с наибольшей яркостью проявилась в разнице подходов к управлению личным («in proprio») имуществом Донадо Соранцо. В то же
время история Венеции знает примеры семейных товариществ,
где бразды правления сосредотoчивал в своих руках один из братьев, а потому степень централизации была довольно высокой.
Эта особенность конкретных предприятий, однако, не меняла их
юридической сущности, общей для всех образцов фратерны и
чреватой другими организационными недостатками. Прежде всего подобные объединения отличались патриархальностью, придававшей им неформальный характер. Их экономические функции
тесно переплетались с социальными, и грань между фратерной
как семьей особого типа и как бизнес-организацией не ощущалась ее участниками, которые, если судить по счетным книгам,
и 15 пикколи, что в результате дало 4 лиры, 14 сольди, 6 гроссо и 15 пикколи.
Все использованные данные включены в текст бухгалтерских записей. См.
кредит счета прибылей и убытков, ст. 1: «…per gotoni d’Aman s. XII de do
segnalli vegnudi la muda di setenbrio 1407 〈…〉 vene delli l. 54-13-6-15 per vadagno
seguido de quelli…» (Ibid. F. 166s); см. дебет того же счета, ст. 2: «E dito di per
ser Donado Soranzo propio per utelle seguido di s. 6 go(toni) aman vegnudi la
dita muda segna di la* [stella] 〈…〉 vene delli l. 26-5-0-0, se vadagna l. 9-16-9-28
se mete per quello i tocha chome zudexi di petizion termena…» (Ibid. F. 166s).

308

М.А. Рябова

воспринимали посредническую торговлю в комплексе с иными
видами своей деятельности – ведением домашнего хозяйства, управлением фамильной недвижимостью, операциями с векселями
и бумагами государственного займа и проч. Поскольку фратерна
возникала по умолчанию после смерти отца семейства, и венецианские статуты не предусматривали для нее учредительной процедуры с образованием отдельного юридического лица, права и
обязанности участников не становились предметом рефлексии,
а регулировались обычаем или имплицитно подразумеваемыми
договоренностями. В таких условиях один из братьев мог утвердить свое лидерство, опираясь на личные качества, но его роль
не получала официального признания и не закреплялась публичными или частными актами. Неудивительно, что при роспуске
фратерны необходимость перевести вклад партнеров в денежное
выражение вызывала споры внутри венецианских семей; очевидно, ситуация с Веттором Соранцо была в этом отношении вполне
стандартной. Вместе с тем, документы братьев Соранцо запечатлели отдельные, пусть и весьма непоследовательные, попытки их
авторов формализовать процесс управления фирмой, преодолев
патриархальность ее устройства. К таковым относятся, например,
распределение бытовых расходов фратерны по персональным
счетам ее участников и составление в январе 1407 г. «памятки»,
фиксирующей объем личных инвестиций Донадо в сирийскую экспедицию. Хотя ни эти меры, ни применение сложной и высокоразвитой системы бухгалтерского учета не уберегли предприятие
от внутреннего конфликта, не стоит думать, будто его деятельность была с самого начала обречена на неудачу. В конце концов,
фратерну Соранцо характеризовали продолжительность существования и значительный масштаб совершаемых ею торговых операций. На протяжении 22 лет, охваченных счетными книгами, и
еще некоторого промежутка времени, оставшегося за их рамками,
фирма являлась одним из наиболее крупных импортеров сирийского хлопка в Венецию и обеспечивала себе достойную норму
прибыли, несмотря на исключительно узкую специализацию. Это
оказалось возможным благодаря высокой компетентности Донадо
и Джакомо и хорошему знанию ими рынков, а также потому, что
в условиях средневековой экономики фратерна как форма ведения бизнеса имела свои преимущества: бóльшую оперативность
принятия решений (иногда даже в ущерб их согласованности),
постоянство состава участников и, соответственно, предсказуемость их действий, потенциал для экономии на гонорарах аген-

Проблемы управления семейным товариществом…

309

там и привлечения дополнительных инвестиций. Таким образом,
торговая фирма братьев Соранцо была адекватна задачам повседневного управления, невзирая на ряд организационных слабостей
и несовершенств, выделяемых в ее внутреннем устройстве современной наукой.
БИБЛИОГРАФИЯ
Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XV вв.: проблемы торговли. М., 1990.
Карпов С.П. Контракт комменды в итальянской торговле в Южном
Причерноморье (XIII–XV вв.) // Византийский Временник. 1987. Т. 48.
С. 23–32.
Коуз Р. Природа фирмы // Коуз Р. Фирма, рынок и право. М., 2007.
С. 36–57.
Курс экономической теории / под общ. ред. М.Н. Чепурина, Е.А. Киселевой. 6-е изд. Киров, 2007.
Макконнелл К.Р., Брю С.Л. Экономикс: Принципы, проблемы и политика. 16-е изд. М., 2007. Т. I.
Рябова М.А. Судебный процесс братьев Соранцо по данным счетных
книг их фирмы // Средние века. 2014. Вып. 75 (3–4). С. 264–289.
Рябова М.А. Счетные книги братьев Соранцо в материалах венецианского суда по петициям // Средние века. 2015. Вып. 76 (1–2).
С. 110–136.
Статут Якопо Тьеполо (1242 г.) / пер. А.А. Талызиной // Антология мировой правовой мысли: В 5 т. Т. 2: Европа V–XVII вв. / отв. ред.
Н.А. Крашенинникова, соред. С.П. Карпов, В.А. Томсинов. М., 1999.
С. 472–477.
Шитиков М.М. Венецианское купечество в первой половине
XV века в его торговых сношениях с Византией // Учен. зап. МГПИ.
1965. № 237. С. 85–137.
Angiulli M. I contributi consortili tra beneficio e capacità contributiva.
Bari, 2014.
Bellavitis A. Dot et richesse des femmes à Venise au XVIe siècle // Clio.
Histoire, femmes et sociétés. 1998. No 7. P. 91–100.
Bellavitis A. Family and Society // A Companion to Venetian History,
1400–1797 / Ed. by E.R. Dursteler. Leiden; Boston, 2013. P. 319–351.
Bellavitis A., Chabot I. People and Property in Florence and Venice //
At Home in Renaissance Italy / Ed. by M. Ajmar-Wollheim and F. Dennis.
London; New York, 2006. P. 76–85.
Besta E. La famiglia nella storia del diritto italiano. Padova, 1933
(ristampa Milano, 1962).
Boerio G. Dizionario del dialetto veneziano. 2a ed. aumentata e corretta.
Venezia, 1856.

310

М.А. Рябова

Burke P. Venice and Amsterdam: A Study of Seventeenth-Century Élites.
London, 1974.
Caravale M. Le istituzioni della Repubblica // Storia di Venezia dalle
origini alla caduta della Serenissima. T. III: La formazione dello Stato patrizio
/ A cura di G. Arnaldi, G. Cracco, A. Tenenti. Roma, 1997. P. 299–364.
Caso A. Per la storia della società milanese: i corredi nuziali nell’ultima
età viscontea e nel periodo della Repubblica Ambrosiana (1433–1450),
dagli atti del notaio Protaso Sansoni // Nuova rivista storica. 1981. Vol. 65.
P. 521–551.
Cessi R. Note per la storia delle società di commercio nel medio evo in
Italia // Rivista italiana per le scienze giuridiche. 1917. Vol. 59. P. 3–95.
Chabot I. Richesses des femmes et parenté dans l’Italie de la Renaissance:
Une relecture // La famille, les femmes et le quotidien (XIVe–XVIIIe siècle):
Textes offerts à Christiane Klapisch-Zuber et rassemblés par I. Chabot,
J. Hayez et D. Lett. Paris, 2006. P. 263–290.
Chojnacki S. Dowries and Kinsmen in Early Renaissance Venice //
The Journal of Interdisciplinary History. 1975. Vol. 5. No. 4. P. 571–600.
Repr. in: Chojnacki S. Women and Men... P. 132–152.
Chojnacki S. From Trousseau to Groomgift in Late Medieval Venice //
Medieval and Renaissance Venice / Ed. by E.E. Kittell and Th.F. Madden.
Urbana, IL; Chicago, 1999. P. 141–165. Repr. in: Chojnacki S. Women and
Men... P. 76–94.
Chojnacki S. Kinship Ties and Young Patricians in Fifteenth-Century
Venice // Renaissance Quarterly. 1985. Vol. 38. No. 2. P. 240–270. Repr. in:
Chojnacki S. Women and Men... P. 206–226.
Chojnacki S. Nobility, Women, and the State: Marriage Regulation in
Venice, 1420–1535 // Marriage in Italy, 1300–1650 / Ed. by T. Dean and
K.J.P. Lowe. Cambridge, 1998. P. 128–151. Repr. as: Chojnacki S. Marriage
Regulation in Venice, 1420–1535 // Chojnacki S. Women and Men...
P. 53–75.
Chojnacki S. Political Adulthood in Fifteenth-Century Venice // The
American Historical Review. 1986. Vol. 91. No. 4. P. 791–810. Repr. in:
Chojnacki S. Women and Men... P. 227–243.
Chojnacki S. The Power of Love: Wives and Husbands in Late Medieval
Venice // Women and Power in the Middle Ages / Ed. by M. Erler and
M. Kowaleski. Athens, GA; London, 1988. P. 126–148. Repr. in: Chojnacki S.
Women and Men... P. 153–168.
Chojnacki S. Riprendersi la dote: Venezia, 1360–1530 // Tempi e spazi
di vita femminile tra medioevo ed età moderna / A cura di S. Seidel Menchi,
A. Jacobson Schutte, Th. Kuehn. Bologna, 1999. P. 461–492. Repr. as:
Chojnacki S. Getting Back the Dowry // Chojnacki S. Women and Men…
P. 95–111.
Chojnacki S. Women and Men in Renaissance Venice: Twelve Essays on
Patrician Society. Baltimore; London, 2000.

Проблемы управления семейным товариществом…

311

Crescenzi V. Il diritto civile // Storia di Venezia dalle origini alla caduta
della Serenissima. T. III: La formazione dello Stato patrizio / A cura di
G. Arnaldi, G. Cracco, A. Tenenti. Roma, 1997. P. 409–474.
Davis J.C. The Decline of the Venetian Nobility as a Ruling Class.
Baltimore, 1962.
Du Cange Ch., et al. Glossarium mediae et infimae latinitatis. Niort,
1883–1887. T. 1–10.
Ercole F. L’istituto dotale nella pratica e nella legislazione statutaria
dell’Italia superiore // Rivista italiana per le scienze giuridiche. 1908. Vol 45.
P. 191–302. 1910. Vol. 46. P. 167–257.
Ferrara F. Gli antichi banchi di Venezia // Nuova antologia di scienze,
lettere ed arti. 1871. Vol. 16. Fasc. 1 (gennaio). P. 177–213. Fasc. 2 (febbraio).
P. 435–466.
Ferro M. Dizionario del diritto comune e veneto. 2a ed. Vol. I.
Venezia, 1845.
Fumagalli C. Il diritto di fraterna nella giurisprudenza da Accursio
alla codificazione. Torino, 1912.
Gallicciolli G. Delle memorie venete antiche profane ed ecclesiastiche.
T. 2. Venezia, 1795.
Giacomo Badoer. Il libro dei conti di Giacomo Badoer (Costantinopoli,
1436–1440) / A cura di U. Dorini e T. Bertelè. Roma, 1956.
Gli statuti veneziani di Jacopo Tiepolo del 1242 e le loro glosse / [A cura
di] R. Cessi. Venezia, 1938.
Guzzetti L. Dowries in fourteenth-century Venice // Renaissance Studies.
2002. Vol. 16. No. 4. P. 430–473.
Hunecke V. Il corpo aristocratico // Storia di Venezia dalle origini
alla caduta della Serenissima. T. VIII: L’ultima fase della Serenissima /
A cura di P. Del Negro e P. Preto. Roma, 1998. P. 359–429.
Klapisch-Zuber Ch. Le «zane» della sposa. La fiorentina e il suo corredo
nel Rinascimento // Memoria. Rivista di storia delle donne. 1984. No. 11–
12 (2–3). P. 12–23.
Kohl B.G., Mozzato A., O’Connell M. The Rulers of Venice, 1332-1524:
Interpretations, Methods, Database. 2012. Renaissance Society of America.
[Электронный ресурс] URL: http://rulersofvenice.org/ (дата обращения:
5.10.2015).
Lanaro P. Fedecommessi, doti, famiglia: la trasmissione della ricchezza
nella Repubblica di Venezia (XV–XVIII secolo). Un approccio economico //
Mélanges de l’École française de Rome. Italie et Méditerranée modernes et
contemporaines. 2012. T. 124. No. 2. P. 519–531.
Lane F.C. Andrea Barbarigo, Merchant of Venice (1418–1449).
Baltimore, 1944.
Lane F.C. Family Partnerships and Joint Ventures in the Venetian
Republic // Venice and History: the Collected Papers of Frederic C. Lane.
Baltimore, 1966. P. 36–55.

312

М.А. Рябова

Law J.E. Age Qualification and the Venetian Constitution: The Case of
the Capello Family // Papers of the British School at Rome. 1971. Vol. 39.
P. 125–137.
Lopez R.S. The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350.
Cambridge, 1976.
Luzzatto G. La commenda nella vita economica dei secoli XIII e XIV
con particolare riguardo a Venezia // Luzzatto G. Studi di storia economica
veneziana. Padova, 1954. P. 59–79.
Maranini G. La Costituzione di Venezia. Vol. 2: Dopo la serrata
del Maggior Consiglio. Venezia; Perugia; Firenze, 1931.
Molmenti P. La storia di Venezia nella vita privata dalle origini alla
caduta della Repubblica. 7a ed. Vol. I. Bergamo, 1927.
Novissimum statutorum ac Venetarum legum volumen, edentibus Joanne
Antonio et Hermolao Pinelli. Venetiis, 1729.
Pertile A. Storia del diritto italiano dalla caduta dell’Impero romano alla
codificazione. 2a ed. riveduta e migliorata. Vol. III: Storia del diritto privato.
Torino, 1894.
Queller D.E., Madden Th.F. Father of the Bride: Fathers, Daughters,
and Dowries in Late Medieval and Early Renaissance Venice // Renaissance
Quarterly. 1993. Vol. 46. No. 4. P. 685–711.
De Roover, R. de. The Organization of Trade // The Cambridge Economic
History of Europe. Vol. III: Economic Organization and Policies in the
Middle Ages / Ed. by M.M. Postan, E.E. Rich, E. Miller. Cambridge, 1965.
P. 42–118.
Sacerdoti A. Le colleganze nella pratica degli affari e nella legislazione
veneta // Atti del R. Istituto Veneto di scienze, lettere ed arti. 1899–1900.
T. 59 (Serie VIII. T. 2). Parte 2. P. 1–45.
Sassi S. Sulle scritture di due aziende mercantili veneziane del
Quattrocento. Napoli, [1950?].
Sieveking H. Aus venetianischen Handlungsbüchern. Ein Beitrag
zur Geschichte des Grosshandels im 15. Jahrhundert // Jahrbuch für
Gesetzgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft im Deutschen Reich. 1901.
Jg. 25. S. 1489–1521. 1902. Jg. 26. S. 189–225.
Trebbi G. La società veneziana // Storia di Venezia dalle origini
alla caduta della Serenissima. T. VI: Dal Rinascimento al Barocco. A cura di
G. Cozzi e P. Prodi. Roma, 1994. P. 129–213.
Vismara G. Scritti di storia giuridica. Vol. V: La famiglia. Milano,
1988.
Zerbi T. Le origini della partita doppia: Gestioni aziendali e situazioni di
mercato nei secoli XIV e XV. Milano, 1952.
Zordan G. I vari aspetti della comunione familiare di beni nella Venezia
dei secoli XI–XII // Studi veneziani. 1966. Vol. 8. P. 127–194.

УДК 94(494).03

К.В. Перепечкин
РАЗВИТИЕ ИЗДАТЕЛЬСКОЙ СТРАТЕГИИ
ИОГАННА ФРОБЕНА (1491–1527)*
В центре внимания автора – формирование и развитие издательской стратегии
базельского типографа Иоганна Фробена (1460–1527). На основании статистического изучения репертуара его типографии, анализа отношений Фробена с
коллегами-гуманистами, выявления изменений во внешнем облике его книг в
статье сделан вывод, что Фробен создал научную гуманистическую типографию, взяв за основу итальянскую издательскую практику. Типограф внимательно следил за тенденциями на книжном рынке и перестраивал свою издательскую
стратегию, исходя из внешних факторов.
Ключевые слова: книгопечатание; Иоганн Фробен; издательская модель; печатная культура; гуманизм; Базель.

Книгопечатание Базеля второй половины XV – первой трети XVI в. отличалось пестротой и многообразием издательских
практик1. Репертуар базельских типографий включал в себя весь
спектр литературы, которая издавалась на тот момент в Европе:
церковная литература, сочинения классических латинских и греческих авторов, учебная литература (прежде всего грамматики и
словари), юридическая, а также назидательная литература (сначала на латыни, затем и на вернакулярных языках)2. Хотя богатый
репертуар позволял охватить широкую читательскую аудиторию,
большинство базельских типографов в начале XVI в. не успевали
за растущими потребностями читателей и изменяющимися практиками чтения. Содержание книг (преимущественно церковная
литература), их внешний облик (предпочтение формата in folio),
неразвитая структура (отсутствие аппарата, содержания, примечаний) ограничивали читателя в способе использования книги.
*

Данная работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ проекта
№ 15-31-01009а1 «Печать и коммуникативные практики конфессиональной эпохи. Центральная Европа и Прибалтика» (руководитель – проф. А.Ю. Прокопьев).
1
Перепечкин К.В. Черное искусство в Базеле // Vox medii aevi. 2014. № 1(11).
С. 19–32. [Электронный ресурс] URL: http://ciberleninka.ru/article/n/chernoeiskusstvo-v-bazele (дата обращения: 1.11.2015).
2
Haegen P.L. van der. Der frühe Basler Buchdruck: ökonomische, soziopolitische und informationssystematische Standortfaktoren und Rahmenbedingungen. Basel, 2001. S. 32.

314

К.В. Перепечкин

С развитием книжного рынка и стремительным ростом популярности печатной книги типографы были вынуждены придумывать новые способы привлечения читателей, совершенствовать
свою издательскую политику. Постоянно расширялся репертуар,
росло жанровое разнообразие литературы, но главные изменения
коснулись материального воплощения, оформления и структуры
книги, основные принципы которых сформировались именно в
начале XVI в.3 В Базеле первые попытки предложить читателю
нечто новое предпринял выдающийся типограф Иоганн Амербах
(около 1440–1513): он сделал акцент на качественные, хорошо
вычитанные тексты и на продуманный аппарат книги.
В дальнейшем издательскую модель Амербаха развил его
ученик и коллега Иоганн Фробен (около 1460–1527). Продолжая
издавать качественные и структурированные тексты, Фробен взял
за основу итальянскую издательскую практику. В итоге ему удалось создать поистине гуманистическую типографию, привлекая
гуманистов и ученых к работе над книгами, издавая их же гуманистические и научные сочинения, а также работая над внешним обликом книги в традициях итальянского Ренессанса. Для
книгопечатания Базеля начала XVI в. это был радикально новый
подход к издательскому делу, что позволило Фробену оставить
своих конкурентов далеко позади.
Необходимо подчеркнуть два обстоятельства, важных для
понимания Иоганн Фробена и его деятельности. Во-первых, он
не имел достаточного образования. Матрикулы Университета Базеля не содержат никаких упоминаний об Иоганне Фробене, что
исключает его учебу в университете4. Во-вторых, он не знал латыни, что подтверждается его перепиской и словами Беата Ренана
о том, что Фробен не мог прочесть адресованные ему латинские
письма5. В этих обстоятельствах успех издательской деятельности Фробена был в значительной степени обусловлен работой его
окружения, коллег и друзей, которые сделали типографию именно научной. Но это не должно умалять заслуг самого типографа,
Функе Ф. Книговедение. Исторический обзор книжного дела. М., 1982. С. 63.
Sebastiani V. Die kulturelle, geistige und materielle Bedeutung des Bündnisses zwischen Humanismus und Druckwesen im Basel der frühen Neuzeit // Basel als Zentrum des geistigen Austausches in der frühen Reformationszeit. Tübingen, 2014.
S. 79–95.
5
Briefwechsel des Beatus Rhenanus / Hrsg. A. Horawitz, K. Hartfelder. Leipzig,
1886. No 84. Von Desiderius Erasmus. 1518.
3
4

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

315

который, будучи недостаточно образован, находился в центре интеллектуального движения того времени.
Издательская деятельность Иоганна Фробена, в сравнении
с деятельностью его современников, была весьма протяженной
и длилась 36 лет: первая его книга вышла в Базеле 1491 г., последняя – там же в 1527 г. Началу издания книг предшествовали
пять лет работы корректором в типографии Антона Кобергера в
Нюрнберге (1486–1490), где Фробен успешно освоил новое ремесло. Под влиянием двух компаньонов и своих земляков6, также родившихся во Франконии, – Иоганна Амербаха и Иоганна
Петри – в 1490 г. Фробен переехал в Базель и довольно быстро
получил гражданство (уже 12 мая 1490 г.) под именем «Johannes
der Buchdrucker»7. В Базеле он недолго работал корректором в
типографии Амербаха и уже в 1491 г. издал свою первую книгу8.
Три с половиной десятилетия его издательской карьеры можно
разделить на два периода: первый длился с 1491 по 1513 г., когда
Фробен тесно сотрудничал с Амербахом и Петри и находился под
их влиянием, второй – с 1513 по 1527 г. – период самостоятельной
издательской деятельности.
В течение первого периода Иоганн Фробен был подчинен
издательской стратегии Амербаха. Поначалу он был его учеником, не имея собственной типографии и достаточных средств на
самостоятельное издание книг. С 1491 по 1495 г. в Базеле вышло
семь книг, в колофоне которых значилось только имя Фробена. Но
эта самостоятельность была только на бумаге, так как о реальной
независимости не может идти речи: Амербах обеспечивал его
типографским оборудованием и, судя по всему, спонсировал его
издания.
В этот период Фробен работал совместно с Себастьяном
Брандтом, который ранее уже сотрудничал с Амербахом. Фробен
и Брандт издали декреты Грациана в июне 1493 г.9, декреталии
Григория IX10 в мае и декреталии Бонифация VIII в сентябре
Hieronymus F. 1488 Petri – Schwabe 1988. Eine traditionsreiche Basler Offizin im
Spiegel ihrer frühen Drucke. Basel, 1997. Bd. 1. S. 25.
7
Stehlin K. Regesten zur Geschichte des Buchdrucks bis zum Jahre 1500 // Archiv
für Geschichte des Deutschen Buchhandels. Leipzig, 1891. Bd. 12. No 1268.
8
Biblia integra… Basilee: per Johanem froben de Hammelburck, 1491. 8o. (Номер
по «Gesamtkatalog der Wiegendrucke» 4269; далее – GW).
9
Decretu[m] Gratiani ſu[m]mo ſtudio elaborate[m]… Baſilea: per Iohannem froben
de Hammelburg, 1493. 4o. (GW 11377).
10
Decretalium d[omi]ni Gregorij noni co[m]pilatio … [Basel]: Ioha[n]nes froben de
Hammelburg, 1494. 4o. (GW 11488).
6

316

К.В. Перепечкин

1494 г.11 Помимо этого, были напечатаны сочинения учителя
Амербаха, гуманиста и основоположника французского книгопечатания Иоганна Хейлина в 149212 и книга фламандского мистика
Хендрика Херпа в 1496 г.13 Параллельно Фробен начал издавать
книги совместно с Иоганном Петри, также в типографии Амербаха и также сохраняя тематику его изданий. Главный их труд –
Библия с комментариями средневекового богослова Николая де
Лира, подготовленная Себастьяном Брандтом14. В 1500 г. в свет
вышли книги, в колофоне которых значились уже имена Амербаха и Фробена: в течение года снова появились декреты Грациана15, декреталии Григория IX16 и Бонифация VIII17.
В 1502 г. период «ученичества» Фробена закончился, и типограф стал компаньоном Амербаха и Петри: вместе они основали
издательскую фирму. Такая форма совместной работы предусматривала общие доходы и расходы на производство книг и была
достаточно распространенной в Европе18. На деле мало что изменилось: Амербах по-прежнему руководил общим процессом и
определял издательскую политику, поэтому тематика издаваемых
книг ничуть не изменилась: книги по каноническому праву и сочинения Отцов церкви.
За десять лет фирма подготовила более десяти фундаментальных изданий, часть из которых – переиздания того, что ранее выпускал Амербах. Печать книг по-прежнему осуществлялась в его
типографии, финансовыми вопросами и продажей книг занимался Иоганн Петри, а Иоганн Фробен находился в фирме на условном втором месте, отвечая за технический процесс19. Формально
Sextus decretalium cu[m] certis additionibus Johan[n]is Andree. Basilee: Joh[an]es
froben de Ham[m]elburg, 1494. 4o. (GW 4890).
12
Resolutoriu[m] dubior[um] circa celebrationem missaru[m] occurrentiu[m]…
Basilee: Johanne[s] Froben de Ha[m]melburg, 1492. 8o. (GW M07810).
13
Speculum Aureum fratris Heinrici Herp: de preceptis diuine legis. Basilea: Johan[n]
em Froben de Ha[m]melburg, 1496. 4o. (GW 12228).
14
Prima pars biblie cu[m] glosa ordinaria… [Basel]: [Johannes Froben et Johannes
Petri], [1498]. 2o. 6 vol. (GW 4284).
15
Decretum Gratiani. Basilea: Iohannem Amerbach et Iohannem froben de Ha[m]
melburg, 1500. 4o. (GW 11389).
16
Decretalium d[omi]ni pape Gregorij noni co[m]pilatio… Basilee: Joh[ann]es de
Amerbach et Joha[n]nes Froben de Ha[m]melburg, 1500. 4o. (GW 11502).
17
Sextus decretalium cum certis additoinibus Johannis Andree. Basilee: Joh[ann]em
de Amerbach et Joh[ann]em froben de Ha[m]melburg, 1500. 4o. (GW 4905).
18
Kapp F. Geschichte des Deutschen Buchhandels bis in das siebzehnte Jahrhundert.
Leipzig, 1886. Bd. 1. S. 273.
19
Hieronymus F. 1488 Petri – Schwabe 1988… Bd. 1. S. 26.
11

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

317

издательская фирма перестала существовать со смертью Иоганна Петри в 1511 г. Однако в течение 1512 г. Фробен и Амербах
заканчивали работу над изданием декретов Грациана20. Тогда же,
в сентябре 1512 г., вышло первое за много лет самостоятельное
издание Фробена: «Postille maiores fratris Guilhelmi in Epistola set
Euangelia…»21.
После смерти Иоганна Амербаха в 1513 г. в жизни Фробена
начался новый этап: он стал преемником фирмы и типографии.
Важнейшим решением, которое принял Фробен и которое определило вектор развития его типографии на дальнейшие годы – это
переориентация на итальянскую издательскую модель, которая
подразумевала прежде всего печать научных сочинений гуманистов и ренессансный облик книг. Дальнейший успех типографии
Фробена был обусловлен также большой командой ученых и гуманистов, вместе воплощавших его замысел.
Будучи преемником издательской фирмы, Фробен сохранил
существующий уклад и организацию работы типографии: как и
прежде, с ним работали сыновья Иоганна Амербаха, ставшие к
этому времени зрелыми учеными: Бруно, который помогал Фробену в административных вопросах22, и Бонифаций, занимавшийся юриспруденцией во Фрайбурге, который помогал в поиске
необходимых текстов для печати и пересылал для Фробена необходимые книги23. Другим помощником Фробена стал его тесть,
известный базельский книготорговец Вольфганг Лахнер, который взял на себя финансовое управление типографией24. Однако
Лахнер не просто следил за расходами типографии, часто он напрямую спонсировал издания или помогал своему зятю держаться на плаву: например, в 1516 г. после больших затрат Фробена
Decretum Gratiani. Basileae: Johannes Amorbachius, Johannes Peter et Johannes
Frobenius, 1512. 2o. (Номер по «Verzeichnis der im deutschen Sprachbereich erschienenen Drucke des 16. Jahrhunderts» C 5182; далее – VD16).
21
Postille maiores fratris Guilhelmi in Epistola set Euangelia… Basileae: Ioannis
Frobenius, 1512. 4o. (VD16 E 4383).
22
Hilgert E. Johann Froben and the Basel University scholars, 1513–1523 // The
Library quarterly. April 1971. Vol. 41. No 2. S. 145.
23
Одно из многочисленных писем Бруно Амербаха к брату Бонифацию о потребности типографии Фробена в новых текстах: Die Amerbachkorrespondenz / Hrsg. A. Hartmann. Basel, 1942–1943. Bd. 2. No 601. Bruno an Bonifacius.
Basel, 8 Febr. 1518.
24
Hieronymus F. Wolfgang Lacher, Buchhändler und Verleger, Schwiegervater Johann Frobens // Gutenberg-Jahrbuch. 1985. Bd. 60. S. 145–152.
20

318

К.В. Перепечкин

на издание девятитомного собрания сочинений св. Иеронима25.
В 1518 г. Бруно Амербах в письме к брату сообщил о смерти
Вольфганга Лахнера26 и отметил, что он занимался всеми финансовыми операциями в типографии Фробена, а также представлял
его на ярмарке во Франкфурте27. Эразм Роттердамский же в письме Петру Барбириусу назвал Лахнера «главой типографии Фробена» («Officinae Frobenianae princeps»)28.
Определяющим фактором в дальнейшем развитии издательской деятельности Фробена стал Эразм, знакомство с которым
произошло в 1514 г. Этому предшествовали события, связанные
с печатью одной из его книг. В 1508 г. в Венеции Альд Мануций
переиздал ставший уже популярным сборник античных пословиц,
собранных Эразмом – «Adagia»29 (впервые он вышел в Париже в
1500 г. у Жана Филиппи30). В свою очередь, в 1513 г. Фробен переиздал «Adagia» по образцу книги Мануция31. Издание Фробена
выделяет роскошное оформление титульного листа, для которого
Урс Граф создал гравюру под названием «Humanitas», а также предисловие, в котором Фробен лестно назвал Эразма «Немецкой гордостью» (рис. 1, 2, 3). Увидев новое издание своей книги, Эразм
решил познакомиться с типографом и отправился в Базель в августе 1514 г. Деловые и дружеские отношения, которые сложились
между Фробеном и Эразмом, побудили Гуманиста окончательно
перебраться в Швейцарию. Сначала он жил в Базеле до мая 1516 г.,
а через некоторое время приехал уже надолго: с 1518 по 1529 г.
с небольшими перерывами Эразм жил в Базеле в доме Фробена.
Знакомство с Фробеном имело значительные последствия и для
самого Эразма: во многом он обязан своей славе именно книгопечатанию. «Эразм принадлежал к поколению, которое выросло вместе с
появлением книгопечатания, ставшего для тогдашнего мира неким новоприобретенным органом чувств. 〈…〉 Уверенность, что напечатанная
Johann Froben, 1460–1527. Gedächtnis-Ausstellung. 28. Dezember 1927 – 29. Januar 1928 / Hrsg. H. Koegler. Basel, 1927. S. 17.
26
Die Amerbachkorrespondenz. Bd. 2. No 601. Bruno an Bonifacius. Basel, 8 Febr. 1518.
27
Ibid. No 606. Bruno an Bonifacius. Basel, 12 (?) März, 1518.
28
Opus Epistolarum Des. Erasmi Roterodami / Ed. P.S. Allen, H.M. Allen. Oxford,
1913. Vol. III. No 803. To Peter Barbirius. Louvain. 26 March 〈1518〉.
29
Erasmi Roterodami Adagiorvm Chiliades Tres, Ac Centvriae Fere Totidem.
Venetiis: Aldus, 1508. 2o.
30
Desyderii Herasmi Roterdami veterum maxime atque insignium paroemiarum id
est adagiorum collectanea… Parrhisiis: Johann Philippi, 1500. 4o.
31
Erasmi Roterodami Germaniae decoris Adagiorvm chiliades tres. Ac centvriae fere
totidem. Basileae: Ioannis Frobenii Hammelbvrgensis, 1513. 2o. (VD16 E 1931).
25

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

319

Рис. 1. Титульный лист из издания «Adagia» Фробена (1513) с гравюрой Урса
Графа «Humanitas».

320

К.В. Перепечкин

Рис. 2. Сравнение начальных страниц текста пословиц из издания «Adagia»
Мануция (1508) и Фробена (1513).

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

321

Рис. 3. Сравнение начальных страниц текста пословиц из издания «Adagia»
Мануция (1508) и Фробена (1513).

322

К.В. Перепечкин

книга предоставит тысячам читателей совершенно одинаково один и
тот же текст, была его гордостью, которой были лишены предыдущие
поколения. 〈…〉 Эразм был одним из первых, кто, создав себе писательское имя, работал в течение долгого времени непосредственно для
печати», – пишет Хейзинга32.
Плодовитый ученый нашел трудолюбивого типографа – так
можно кратко описать отношения Фробена и Эразма. С 1514 г.
Фробен сосредоточил свою деятельность на переиздании и публикации сочинений Гуманиста, который регулярно создавал новые
тексты. Итогом первого базельского периода Эразма стало издание двух наиболее значительных его работ в 1516 г.: это Новый
Завет33, греческий текст которого Эразм заново создал на основе
найденных им рукописей (в последующих изданиях появился и
латинский текст, подготовленный Эразмом), и девятитомное собрание сочинений св. Иеронима, которое Эразм считал главным
своим трудом и о публикации которого давно мечтал34.
Эразм много работал в самой типографии: вычитывал и перерабатывал тексты, готовил к публикации новые сочинения.
Чтобы материально поддерживать типографию Фробена, некоторые сочинения ему приходилось издавать в спешке, отчего мы
имеем большое количество переизданий его работ35. Например,
«Familiarium colloquiorum» издавался восемь раз36, а «Paraphrasis
in Evangelium secundum Ioannem» пять раз37. Спешная подготовка
новых изданий была связана также и с Франкфуртской книжной
ярмаркой, которая проводилась дважды в год: весной на Пасху и
осенью в день св. Михаила: в предваряющие их месяцы количество выходивших в типографии изданий возрастает вдвое. Франк
Иеронимус отмечает, что Фробен спешил издавать бόльшее число
книг к ярмаркам под влиянием Вольфганга Лахнера38.
Хейзинга Й. Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма.
Рисунки. СПб., 2009. С. 277–278.
33
Novum Instrumentu[m] omne, diligenter ab Erasmo Roterodamo recognitum &
emendatum… Basileae: Ioannis Frobenij Hammelburgensis, 1516. 2o. 2 vol. (VD16
B 4196; VD16 E 3271).
34
Omnium operum divi Eusebii Hieronymi Stridonensis Tomus primus [–nonus]. Basel: Johann Froben, 1516. 2o. 9 vol. (VD16 H 3482).
35
Johann Froben, 1460–1527. Gedächtnis-Ausstellung... S. 10.
36
Первое издание – 1518 г., затем два издания в 1519, и по одному в 1522, 1523,
1524, 1526, 1527 гг.
37
Четыре издания в 1523 и одно в 1524 г.
38
Hieronymus F. Autor und Verleger // Erasmus von Rotterdam. Vorkämpfer für Frieden und Toleranz. Ausstellung zum 450. Todestag des Erasmus von Rotterdam veranstaltet vom Historischen Museum Basel. Basel, 1986. S. 50.
32

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

323

Яркой иллюстрацией тому, насколько сильным было влияние
Эразма на Фробена, служит история с публикациями сочинений
Лютера. Как и многие типографы, Фробен с интересом отнесся к
стремительному росту его популярности. Издатели видели в нем
смелого молодого автора, который, более того, следует христианской философии Эразма39. В 1518 г. Фробен анонимно издал
«Ad Leonem X. Pontificem maximvm, Resolutiones disputationum
de uirtute indulgentiarum...»40, которое стало самым прибыльным
изданием в карьере типографа на тот момент, о чем Фробен
написал Лютеру в октябре 1518 г.41 Второе анонимное издание
Лютера42 также с успехом было распродано.
Вскоре ситуация изменилась: из-за ссоры Эразма и Лютера,
Фробен был вынужден прекратить публиковать работы Реформатора, так как Эразм поставил Фробена перед выбором: либо
издавать его сочинения, либо сочинения Лютера43. Фробен сделал
выбор в пользу Эразма, поэтому дальнейшая печать реформационных сочинений осуществлялась в Базеле силами других типографов, прежде всего Адама Петри. Отказ от печати Лютера имел
для Фробена двоякие последствия. С одной стороны, это позволило ему сохранить за собой статус нейтрального типографа, который не участвует в реформационной полемике, и сосредоточится
на печати научной литературы. С другой стороны, это лишило его
потенциального источника доходов. Возможно, именно это побудило Эразма в 1521 г. предоставить Фробену эксклюзивные права
на печать всех своих новых работ44, сделав Фробена, по сути, монополистом.
Начав работать в типографии Амербаха, Фробен оказался в
центре гуманистического движения Базеля и стал частью этого
интеллектуального круга. После смерти старших коллег эти связи
не исчезли, и уже сам Фробен был центром большого гуманистического кружка. Появление же Эразма сделало Фробена частью
Bietenholz P.G. Der Basler Buchdruck und die Reformation. Szeged, 1998. S. 77.
Ad Leonem X. Pontificem Maximvm… [Basel]: [Johann Froben], [1518]. 4o.
(VD16 L 3407).
41
Brief des Buchdruckers Froben an Luther 14.2.1519 // Stachel E. Das Buch der
Basler Reformation. Basel, 1929. S. 23–24.
42
Appellatio Fra. Martini Luther ad concilium. [Basel]: [Johann Froben], [1518]. 4o.
(VD16 L 3842).
43
Bietenholz P.G. Der Basler Buchdruck und die Reformation… S. 78.
44
Vanautgaerden A. Érasme Typographe: Humanisme et Imprimerie au Début du
XVIe siècle. Genève, 2012. S. 455.
39
40

324

К.В. Перепечкин

общеевропейского интеллектуального движения и прославило
его среди ученых45.
Гуманисты занимали подавляющее большинство среди авторов типографии Фробена. Из 129 имен 12 – средневековые теологи, 20 – античные авторы, 28 – раннехристианские богословы
и 69 – гуманисты и ученые конца XV – начала XVI в. Среди гуманистов больше всего итальянских и немецких авторов – 29 и
21 соответственно. Это обусловлено тем, что Базель находился
на пересечении торговых путей между Италией и Германией, а
значит теснее всего контактировал с этими регионами.
Значительную часть авторов привел в типографию Эразм.
Наиболее известным из них был, пожалуй, Томас Мор. Первая
работа Мора в типографии Фробена – подготовка переводов
нескольких сочинений Лукиана вместе в Эразмом, которые вышли в 1517 г.46 В марте 1518 г. Фробен осуществил первое издание его «Эпиграмм», вышедшее одной книгой с «Утопией»47.
Это издание стало весьма популярным, о чем говорит несколько переизданий, первое из которых появилось уже в декабре
1518 г.48
Другим ученым, с которым тесно работал Фробен, был Беат
Ренан. В Базеле он оказался в 1511 г., где продолжал свое обучение греческому языку. Знакомству с Фробеном он обязан братьям
Амербахам, с которыми они вместе учились в Парижском университете49. Ренан быстро включился в работу типографии Фробена.
Главным образом, он работал как корректор и редактор, хотя некоторые из его немногочисленных работ также были напечатаны
Фробеном50. В 1513 г. Ренан подготовил к публикации «Adagia»
Эразма, а после приезда последнего в Базель у них также сложились дружеские отношения. В дальнейшем Ренан занимался
Johann Froben, 1460–1527. Gedächtnis-Ausstellung... S. 7.
Querela pacis undique gentium eiectae profligataeque… Basel: Johann Froben,
1517. (VD16 E 3488).
47
De optimo reip. statu, deque nova insula Utopia… Basel: Johann Froben, 1518.
(VD16 M 6299).
48
Фролова О.Э. Прижизненное издание «Эпиграмм» Томаса Мора в Российской
национальной библиотеке (об одном владельческом экземпляре) // Книга: исследования и материалы. 2003. Сб. 81. С. 259–265.
49
Hieronymus F. Autor und Verleger // Erasmus von Rotterdam… S. 49.
50
См., например: Quando Quidem nobis animus est, antiquis autoribus excudendis rem iuvare literaria[m], damus nu[n]c vobis Panegyricos quotquot ex vetustate
co[n]servatos nancisci potuimus. Basileae: Io. Frob., 1520. 8o. (VD16 ZV 13220).
45
46

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

325

подготовкой его изданий к печати, редактированием греческих
текстов и отвечал за общую корректуру в типографии51.
Конкуренция на издательском рынке была высока, поэтому
типографы должны были как можно выгоднее представить свой
товар. Один из способов подчеркнуть уникальность конкретного издания – отметить на титуле или в предисловии известных
ученых, которые принимали участие в подготовке текста. В колофонах стали отмечать, что отпечатанный текст усердно и качественно подготовлен и исправлен трудами «таких-то» ученых52. Как
уже было отмечено, Фробен, как и Амербах, уделял большое внимание подготовке текстов к публикации. Эразм писал, что издания Фробена напрямую зависели от наличия профессиональных
корректоров, и что Фробен тратил значительные суммы денег на
оплату труда лучших из них53. К началу 1520-х годов вокруг типографии Фробена сложилась большая группа ученых и гуманистов, которые работали с ним над изданием книг. Кроме Эразма,
братьев Амербахов и Ренана в окружение Фробена входили Людвиг Бэр (католический теолог, гуманист), Вольфганг Капито (теолог, реформатор), Иероним Артольф (гуманист, медик), Людвиг
Каринус (гуманист, врач), известные ученые Конрад Пеликан и
Себатьян Мюнстер и др. Благодаря тому, что Фробен смог умело
организовать работу большого коллектива ученых, корректоров,
редакторов и художников, он стал одним из ведущих издателей
научной литературы в Европе54.
Во главе большого числа корректоров стоял Беат Ренан. Важным качеством, которым он обладал, была скорость его работы.
Это было особенно важно, учитывая, что Фробен часто торопился
с печатью изданий и требовал проверять тексты в сжатые сроки55.
Например, в одном из писем к Эразму, Ренан описал случай, когда
Фробен пришел к нему в дом и, тяжело дыша, потребовал подготовить текст для печати к следующему утру56. В другом письме
Ренан жаловался Эразму на одного из корректоров Фробена –
Вольфганга Ангста: он назвал его необразованным, и сетовал на
Bietenholz P., Thomas B. Contemporaries of Erasmus: A Biographical Register of
the Renaissance and Reformation. Toronto, 1985. Vol. 1. S. 104–109.
52
Grafton A. The Culture of Correction in Renaissance Europe. London, 2011. S. 23–26.
53
Kapp F. Geschichte des Deutschen Buchhandels… Bd. 1. S. 370.
54
Hilgert E. Johann Froben and the Basel University scholars… S. 150.
55
Grafton A. The Culture of Correction… S. 32–36.
56
Briefwechsel des Beatus Rhenanus. No 64. An Desiderius Erasmus. Basel. 24.
April 1517.
51

326

К.В. Перепечкин

Рис. 4. Сравнение набора издания «Statuta ordinis cartusiensis» (1510), выполненного издательской фирмой Амербаха, Фробена и Петри, и издания
«Opuscula Plutarchi nuper traducta» (1514), выполненного Фробеном самостоятельно.

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

327

Рис. 5. Сравнение набора издания «Statuta ordinis cartusiensis» (1510), выполненного издательской фирмой Амербаха, Фробена и Петри, и издания
«Opuscula Plutarchi nuper traducta» (1514), выполненного Фробеном самостоятельно.

328

К.В. Перепечкин

то, что в любой сложной ситуации он обращается за помощью
к нему, Вольфгангу Капито или Бруно Амербаху57, что, по сути,
обесценивало его труд.
Но этот случай скорее исключение, чем правило: большинство
корректоров Фробена были не просто образованными людьми:
они сами часто являлись авторами сочинений, которые издавал
Фробен. Многие из них приезжали в Базельский университет и
параллельно начинали работать в его типографии. Среди них были
швейцарский историк, географ и поэт Генрих Глареан, известный
ученый Иоганн Эколапмадий, гуманист и педагог Яков Непос,
которого привел в типографию Эразм, Каспар Хедиус, немецкий
историк и теолог, проработавший у Фробена с 1516 по 1520 г.,
Каспар Велиус, гуманист, поэт и историк58. Другая половина корректоров вышла из стен Университета Базеля. Например, Конрад
Бруннер, однокурсник Бонифация Амербаха, Альберт Бюрер,
который был помощником и учеником Беата Ренана, Сикст Бирк,
ученик Глареана и Эколапмадия59, Вильгельм Несен, гуманист и
педагог, работавший у Фробена с 1515 по 1520 г.60
Помимо общего влияния, которое оказывал Эразм на Фробена,
он также способствовал его переходу на итальянскую издательскую модель, которая была ориентирована на гуманистическую
печать. Хотя Амербах был первым издателем гуманистической
литературы в Базеле, по мнению Битенхольца, именно Фробен
и Эразм сделали гуманистическую печать образцовой61. Здесь
они ориентировались на венецианскую издательскую практику и
прежде всего на Альда Мануция, с которым Эразм работал одно
время и находился в добрых отношениях.
Решение ориентироваться на Венецию и Мануция Фробен
принял еще до знакомства с Эразмом, о чем говорят первые книги, изданные им самостоятельно, например, «Adagia» 1513 г. или
издание Плутарха 1514 г.62, которые резко отличались от того, что
делала фирма, прежде всего внешним обликом. Если во внешнем облике изданий фирмы доминировала готическая традиция,
Ibid. No 64. An Desiderius Erasmus. Basel. 24. April 1517.
Bietenholz P., Thomas B. Contemporaries of Erasmus… Vol. 1. P. 169–171.
59
Лурье З.А. Письма Сикста Бирка к Освальду Миконию 1532–1536 гг. / Вступ.
ст., пер. и коммент. // Религия. Церковь. Общество. Исследования и публикации по теологии и религии. 2013. № 2. С. 273–294.
60
Hilgert E. Johann Froben and the Basel University scholars… S. 161.
61
Bietenholz P. Der italienische Humanismus und die Blütezeit des Buchdrucks
in Basel. Basel; Stuttgart, 1959. S. 15–17.
62
Opuscula Plutarchi nuper traducta. Basilaeae: Frobenius, 1514. 4o. (VD16 P 3713).
57
58

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

329

то в изданиях Фробена налицо итальянское влияние (рис. 4, 5).
В университетской библиотеке Базеля хранится порядка 30 книг,
имеющих владельческие пометы Фробена. Хотя большинство из
них – книги, изданные в Базеле, среди «иностранных книг» больше всего именно венецианских. Это не только книги Мануция, но
и других типографов: Филиппа Пинкиуса, Бернардина Беналиума
и Христофора де Пенсиса. Но именно благодаря Эразму Фробену
удалось полностью реализовать переход на новую модель, прежде всего за счет печати его сочинений и его обширных контактов.
Подтверждением успеха выбранной издательской стратегии служит то, что уже современники стали называть Фробена «Северный Альд»63.
Так совпало, что окончательный переход к новой модели произошел в 1515 г., в год смерти Альда Мануция. Поэтому Фробен
имел все шансы занять освободившуюся издательскую нишу:
«печать научной литературы в красивой и изящной форме»64.
В этом стремлении Фробена поддерживал и Вольфганг Лахнер,
который, как успешный книготорговец, понимал, что немецкая
традиция книгопечатания уступает по популярности и качеству
итальянской. Благодаря Лахнеру, Эразму и Бонифацию Амербаху
типография Фробена постоянно поддерживала связи с Венецией65,
поэтому Фробену были хорошо знакомы итальянские книги.
К середине 1510-х годов вокруг Фробена уже сложился гуманистический кружок, члены которого работали над текстами или
создавали их. Следующим шагом к реализации итальянской модели были изменения во внешнем облике книги. Фробен, следуя
за Альдом, совершил три таких изменения: перешел с готического шрифта на итальянскую антикву, позже добавив греческий
курсив, сделал выбор в пользу малого и среднего форматов для
печати научной литературы, а также стал регулярно использовать
издательскую марку (рис. 6, 7)66.
Кроме того, за счет филологических способностей Эразма
Фробен успешно освоил греческую печать, основоположником
Johann Froben, 1460–1527. Gedächtnis-Ausstellung… S. 8–9.
Tschudin P. Erasmus und der Buchdruck // Erasmus von Rotterdam. Vorkämpfer für
Frieden und Toleranz. Ausstellung zum 450. Todestag des Erasmus von Rotterdam
veranstaltet vom Historischen Museum Basel. Basel, 1986. S. 45.
65
Bietenholz P. Der italienische Humanismus… S. 15–17.
66
Wolkenhauer A. Zu schwer für Apoll. Die Antike in humanistischen Druckerzeichen des 16. Jahrhunderts. Weisbaden, 2002. S. 53–58.
63
64

330

К.В. Перепечкин

Рис. 6. Страница из издания «Novum Instrumentum omne diligenter ab Erasmo
Roterodamo» (1516). Пример антиквы и греческого курсива Фробена;
гравированная рамка и инициалы Урса Графа.

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

Рис. 7. Издательская марка Иоганна Фробена (1523 г.).

331

332

К.В. Перепечкин

которой также был Мануций, что сделало Базель новым центром
греко-латинской печати до конца 1520-х годов67.
Единственным, в чем типография Фробена уступала типографии Мануция, была прибыльность производства. Мануций
происходил из венецианской знати и был способен издавать книги самостоятельно. Более того, он ввел практику печати за счет
«акционеров» или заказчиков68. Уступая Мануцию в финансовом
благополучии, Фробен, однако, перенял общеитальянскую практику: наряду с дорогостоящими изданиями, требующими большой работы и финансовых затрат, он издавал дешевые и массовые книги, которыми можно было заработать69.
Итальянское влияние проявлялось также и в оформлении книг,
которые отличались изяществом и одновременной строгостью.
Самостоятельно издав более 270 книг, лишь несколько из них Фробен снабдил иллюстрациями, в то время как украшение остальных
подчинялось строгим правилам: гравированный титульный лист,
большое число инициалов и бордюров. Трое художников, которые
работали в типографии – Ганс и Амброзий Гольбейны и Урс Граф –
воспроизводили в своих графических работах образы итальянского Возрождения. Братья Гольбейны учились у своего отца, чье
творчество отмечено итальянским влиянием70, а Урс Граф приобрел большой художественный опыт во время участия в военных
походах в Италию, где он выступал как наемник71. Среди этих
художников особенно выделялся Ганс Гольбейн, чьи способности
по достоинству оценил именно Фробен72. А воплотить рисунки
художников в жизнь удалось благодаря талантливому резчику печатных форм – Якобу Фаберу, – который работал у Фробена над
шрифтами, гравюрами и тиснением на переплетах с 1516 по 1524 г.
(рис. 8, 9)73.
Хорошей иллюстрацией развития издательской модели Фробена служат изменения в количестве издаваемых им книг (график 1).
Колебания в количестве публикуемой литературы отражают изменения, которые происходили в типографии Фробена, а также те
Bietenholz P. Der italienische Humanismus… S. 15–17.
Kapp F. Geschichte des Deutschen Buchhandels… Bd. 1. S. 310.
69
Ibid.
70
Пахомова В.А. Графика Ганса Гольбейна Младшего. М., 1989. С. 30–31.
71
Hieronymus F. Das Aufkommen der Renaissancemotive und -formen in Basel //
Gutenberg-Jahrbuch. 1986. Bd. 61. S. 68–80.
72
Butsch A. Bücherornamentik der Renaissance. Leipzig, 1878. S. 39.
73
Ibid. S. 26.
67
68

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

333

процессы, которые происходили вовне. С 1512 по 1517 г. Фробен
постепенно наращивал объем публикуемой литературы: в этот
период наблюдался плавный рост, плюс два–четыре издания в
год. Затем, в 1518–1519 гг., произошел резкий скачок, когда количество изданий увеличилось в три раза: 40 и 38 соответственно.
С 1520 по 1527 г. среднее количество книг, которые Фробен издавал в течение года – 20. Однако есть небольшие колебания в этот
период: количество публикуемой литературы снизилось до минимума к 1521 г., а затем произошел очередной рост, пик которого
пришелся на 1523 г.
Одной из причин резкого количественного роста изданий в
1518–1519 гг. вероятно было увеличение производственной мощности типографии Фробена: Фридрих Капп отмечает, что он увеличил число прессов в своей типографии с четырех до семи74
(хотя и не оговаривает, когда именно это произошло). Кроме того,
в 1518 г. Эразм поселился в доме Фробена – это привело к интенсивному участию Гуманиста в работе типографии. Если в 1517 г.
Фробен опубликовал 6 сочинений Эразма, то в 1518 г. – уже 13,
а также четыре под его редакцией. В 1519 г. это количество увеличилось до 17 сочинений (график 2). Более того, в этот период
вообще доминировали гуманистические сочинения: помимо работ Эразма, Фробен опубликовал «Немо» Ульриха фон Гуттена75,
«Утопию» Томаса Мора, сочинения итальянского поэта и алхимика Джованни Аугурелли76, швейцарского географа и историка
Генриха Глариана77 и др. И наконец, в 1518–1519 гг. Фробен начал
издавать реформационные сочинения Лютера, Андреаса Карлштадта, Филиппа Меланхтона78 и Ульриха Цазия (график 3)79.
Другая причина стремительного роста производительности
типографии заключается в формате изданий. Большинство из
них были среднего формата и небольшого объема, а значит не
требовали крупных трат на печать, что позволяло быстрее сбыть
Kapp F. Geschichte des Deutschen Buchhandels… Bd. 1. S. 203.
Outis [Nemo]. Basileae: Ioannem Frobenivm, 1518. 4o. (VD16 H 6385).
76
Ioannis Aurelii Augurelli P. Ariminensis chrysopoeiae libri. III. et geronticon liber
primus. Basileam: Ioannem Frobenivm, 1518. 4o. (VD16 A 4133).
77
Descriptio de situ Helvetiae, & vicinis gentibus per Eruditissimum uirum
Henricu[m] Glareanu[m] Heluetium, Poetam Laureatum. Basileae: Io. Frobenivm,
1519. 4o. (VD16 L 2675).
78
Philippi Melanchthonis sermo habitus apud iuventute[m] Academiae Vuittenberg.
Basileae: Io. Frobenivm, 1519. 4o. (VD16 M 4234).
79
Udalrici Zasii LL. doctoris Apologetica defensio contra Joanne[m] Eckium
Theologum… Basilleae: Ioannem Frobenium, 1519. 4o. (VD16 Z 135).
74
75

334

К.В. Перепечкин

Рис. 8. Титульный лист издания «D. Erasmi Roterodami paraphrasis in Evangelium
secundum Ioannem» (1523) с гравюрой «Cleopatra» Ганса Гольбейна.

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

335

Рис. 9. Титульный лист издания «Io. Frobenius politioris literaturae cultoribus…»
(1523) с гравюрой Амброзия Гольбейна.

336

К.В. Перепечкин

График 1. Количество изданий в типографии Иоганна Фробена (1512–1527)

продукцию. Если в 1510-х годах Фробен отдавал предпочтение
среднему формату, то с начала 1520-х годов большинство книг
было издано в малом формате, in octavo (график 4). Фробен и
здесь ориентировался на итальянскую моду, где малые форматы
стремительно набирали популярность.
Последовавшее за пиком падение производительности типографии в 1520 г. можно объяснить, во-первых, смертью Вольфганга Лахнера, который, как уже было отмечено, принимал деятельное, в том числе и финансовое, участие в работе типографии;
во-вторых, в этот период Фробен опубликовал крайне затратные
и сложные в изготовлении книги: в 1520 г. появился последний из
десяти томов собрания сочинений св. Иеронима80, а в 1521 произошло увеличение изданий в большом формате (in folio – 6 изданий, in quarto – 5, in octavo – 6). Кроме того, в 1520 г. Фробен под
влиянием Эразма прекратил издавать реформационные сочинения, что также проявилось в общем падении количества изданной
литературы.
80

Omnivm opervm divi Evsebii Hieronymi Stridonensis. Tomvs primvs. [–nonvs.
–index]. Basileam: officina Frobeniana, 1516–1520. 10 vol. 2o. (VD16 H 3482).

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

337

График 2. Участие Эразма Роттердамского в работе типографии

С начала 1520-х годов наблюдается тенденция уменьшения печати
именно гуманистических сочинений. Вероятно, это вызвано падением популярности самого жанра, который уступил место реформационной полемике. Так как Фробен не стал участвовать в «памфлетной
войне», дальнейшая работа типографии была нацелена на печать теологической научной литературы, пик публикаций которой приходится на 1523 г. Помимо этого, возросла и доля учебной литературы.
Из-за обострения реформационных споров в интеллектуальной среде Базеля городской совет был вынужден ввести в городе цензуру в 1524 г. Отныне типографы должны были просить у
совета разрешения опубликовать то или иное сочинение, а также обязательно указывать выходные данные на книгах81. Эразм
был активным сторонником таких мер, так что в октябре 1524 г.
даже написал письмо в городской совет Базеля, в котором обвинил типографов Кратандера и Бебеля в печати и распространении
анонимных памфлетов на французском языке82. Введение цензу81
82

Tschudin P. Erasmus und der Buchdruck // Erasmus von Rotterdam… S. 47.
Bietenholz P.G. Basle and France in the sixteenth century. The Basle humanists and
printers in their contacts with Francophone culture. Geneva, 1971. S. 34–35.

338

К.В. Перепечкин

График 3. Динамика изменений количества книг по тематике

ры объясняет уменьшение производительности типографии после 1523 г.: теперь выбирать книги для публикации нужно было
с осторожностью. Цензура также отразилась и на тематике литературы, которую публиковал Фробен: доля гуманистических и
теологических работ начала падать, а взамен выросло количество
учебной литературы.
Цензура могла способствовать тому, что Фробен попытался
перестроить свою издательскую стратегию за счет печати сочинений на немецком языке, аудитория которых была значительно
шире. Издав в 1525–1526 гг. три переводных сочинения Эразма,
Фробен использовал сразу два успешных фактора: доступность
немецкого текста и популярность автора83. Кроме того, Фробен
первым в Базеле начал печатать на древнееврейском языке, прежде всего благодаря стараниям Себастьяна Мюнстера и Конрада
83

Ein schön buch, Wie man Gott bitten, loben und dancken soll... Basell: Ioan. Froben, 1525. 8o. (VD16 E 3179); Hochprysung der ungemessnen Barmhertzikeit Gottes… Basel: Ioannem Frobenium, 1525. 8o. (VD16 E 3045); Entdeckung Doctor
Erasmi von Roterdam der dückischen arglistenn eines Büchlin inn teutsch… Basell: Io. Frobenio, 1526. 8o. (VD16 E 2617).

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

339

График 4. Динамика изменения количества форматов в изданиях типографии
Иоганна Фробена

Пеликана, которые начали активно работать в типографии с середины 1520-х годов (график 5). Первое издание на древнееврейском вышло в типографии Фробена в 1516 г. – это была Псалтырь84.
В 1520 г. одним изданием вышли Книга притчей Соломоновых, которую подготовил Пеликан, и древнееврейская грамматика, над которой работал Мюнстер85. С середины 1520-х годов Фробен регулярно
издавал грамматики86, словари87 и псалтыри88 на древнееврейском.
Последний год издательской деятельности Иоганна Фробена
прошел также активно, как и предыдущие: типограф подготовил
два десятка изданий, треть из которых это учебная литература
на древнееврейском, а четверть – теологические работы. Но основной труд в последние годы его жизни – собрание сочинений
Sefer tehillim. Hebraicum Psalterium. Basileae: [Johannes Froben], 1516. 8o.
(VD16 B 3102).
85
Mishle Shelomoh. Proverbia Salomonis. Basileae: Ioannem Frobenivm, 1520. 8o.
(VD16 B 3563).
86
Sefer had-diqduq. Grammatica hebraica absolutissima… Basileae: Io. Frobenium,
1525. 8o. (VD16 E 1001).
87
Miqrê dardaqê. Dictionarium hebraicum ex Rabbinorum commentarijs collectum… Basileae: Io. Frob., 1525. 8o. (VD16 M 6659).
88
Sefer tehillim. Psalterium Hebraicum. Basileae: Ioannis Frobenii, 1523. 8o. (VD16
B 3103).
84

340

К.В. Перепечкин

График 5. Доля языков в изданиях типографии Иоганна Фробена

св. Августина89, из девяти запланированных томов которого типограф увидел только два, умерев в Базеле в октябре 1527 г. Остальные тома были отпечатаны под руководством его старшего
сына и наследника – Иеронима Фробена, который стал продолжателем дела отца.
Первая гуманистическая типография в Базеле – типография Амербаха. Вокруг нее сложился крупный гуманистический
кружок, что для конца XV в. было новым явлением. Гуманисты
активно трудились в самой типографии, работали над совершенствованием текстов, но сама тематика издаваемой литературы
оставалась традиционной: преимущественно канонические и
юридические книги. Иоганн Фробен, взяв за основу издательскую
модель Амербаха, значительно расширил ее. Благодаря обширным контактам Бонифация Амербаха, Беата Ренана, Вольфганга
Лахнера и Эразма Роттердамского, которые были ближайшими
друзьями и коллегами Фробена, типограф смог привлечь к работе
образованных и талантливых людей эпохи: ученых, поэтов, гума89

D. Aurelii Augustini, Hipponensis Episcopi, Omnium operum primus [–decimus]
tomus, summa vigilantia repurgatorum à mendis innumeris. Basileae: in officina Io.
Frobenii, 1528–1529. 2o. (VD16 A 4148).

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

341

нистов, художников. Кроме того, каждый из упомянутых соратников Фробена внес свой вклад в развитие его типографии: Амербах
выполнял административные функции, Ренан следил за подготовкой и качеством текстов, Эразм был идейным вдохновителем типографии и вместе с Вольфгангом Лахнером способствовал переориентации типографии Фробена на итальянскую издательскую
модель. Высокий литературный уровень текстов, обеспеченный,
главным образом, учеными из Базельского университета, глубокие художественные образы Урса Графа и братьев Гольбейнов,
а также продуманная и проработанная структура книги сделали
продукцию типографии Фробена образцовой.
Читательская аудитория, на которую ориентировался Фробен, в целом не менялась на протяжении его карьеры: это была
образованная группа населения, начиная от ученых и заканчивая
горожанами. Однако Фробен старался расширить эту аудиторию
за счет стремления сделать свои книги доступнее, в том числе и
для необеспеченных читателей: он учитывал общую тенденцию к
переходу на малые форматы и стоящее за ней развитие «домашнего» или «бытового» чтения, а также чтения «для удовольствия».
Печать доступной учебной литературы говорит об ориентире на
студенческую аудиторию.
Издательская стратегия Фробена постоянно менялась, подстраивалась под читательские вкусы и внешние обстоятельства.
Попытка расширить репертуар типографии за счет издания реформационных памфлетов, прежде всего сочинений Лютера, которая была прервана Эразмом, свидетельствует о том, что Фробен внимательно следил за тенденциями на рынке. Под влиянием
цензуры Фробен сделал ставку на теологическую и учебную литературу, особенно на древнееврейском, а также попробовал печатать на немецком языке. Издательская стратегия Фробена была
воспринята его наследниками и современниками, и оказала на
книжную культуру Базеля большое влияние, так что последующие базельские типографы шли по следам Фробена, подражая
ему в репертуаре, материале, книжном оформлении и шрифтах.
БИБЛИОГРАФИЯ
ИСТОЧНИКИ
Brief des Buchdruckers Froben an Luther 14.2.1519 // Stachel E. Das
Buch der Basler Reformation. Basel, 1929. S. 23–24.
Briefwechsel des Beatus Rhenanus / Hrsg. A. Horawitz, K. Hartfelder.
Leipzig, 1886.

342

К.В. Перепечкин

Die Amerbachkorrespondenz. Bd. 2 / Hrsg. A. Hartmann. Basel, 1942–
1943.
Opus Epistolarum Des. Erasmi Roterodami / Ed. P.S. Allen, H.M. Allen.
Oxford, 1906–1926. Vol. II–VII.
Stehlin K. Regesten zur Geschichte des Buchdrucks bis zum Jahre
1500 // Archiv für Geschichte des Deutschen Buchhandels. Leipzig, 1891.
Bd. 12–14.
ЛИТЕРАТУРА
Лурье З.А. Письма Сикста Бирка к Освальду Миконию 1532–1536 гг. /
вступ. ст., пер. и коммент. // Религия. Церковь. Общество. Исследования
и публикации по теологии и религии. 2013. № 2. С. 273–294.
Пахомова В.А. Графика Ганса Гольбейна Младшего. М., 1989.
Перепечкин К.В. Черное искусство в Базеле // Vox medii aevi. 2014.
№ 1(11). С. 19–32. [Электронный ресурс] URL: http://ciberleninka.ru/
article/n/chernoe-iskusstvo-v-bazele (дата обращения: 1.11.2015).
Фролова О.Э. Прижизненное издание «Эпиграмм» Томаса Мора в
Российской национальной библиотеке (об одном владельческом экземпляре) // Книга: исследования и материалы. 2003. Сб. 81. С. 259–265.
Функе Ф. Книговедение. Исторический обзор книжного дела. М.,
1982.
Хейзинга Й. Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные
письма. Рисунки. СПб., 2009.
Bietenholz P. Der italienische Humanismus und die Blütezeit des
Buchdrucks in Basel. Basel; Stuttgart, 1959.
Bietenholz P.G. Basle and France in the sixteenth century. The Basle
humanists and printers in their contacts with Francophone culture. Geneva,
1971.
Bietenholz P.G. Der Basler Buchdruck und die Reformation. Szeged,
1998.
Bietenholz P., Thomas B. Contemporaries of Erasmus: A Biographical
Register of the Renaissance and Reformation. Toronto University Press,
1985. Vol. 1.
Butsch A. Bücherornamentik der Renaissance. Leipzig, 1878.
Grafton A. The Culture of Correction in Renaissance Europe. London,
2011.
Haegen P.L. van der. Der frühe Basler Buchdruck: ökonomische,
soziopolitische und informationssystematische Standortfaktoren und
Rahmenbedingungen. Basel, 2001. (Schriften der Universitätsbibliothek
Basel; Bd. 5).
Hieronymus F. 1488 Petri – Schwabe 1988. Eine traditionsreiche Basler
Offizin im Spiegel ihrer frühen Drucke. Basel, 1997. Bd. 1.

Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена

343

Hieronymus F. Autor und Verleger // Erasmus von Rotterdam. Vorkämpfer
für Frieden und Toleranz. Ausstellung zum 450. Todestag des Erasmus von
Rotterdam veranstaltet vom Historischen Museum Basel. Basel, 1986.
S. 49–57.
Hieronymus F. Das Aufkommen der Renaissancemotive und -formen in
Basel // Gutenberg-Jahrbuch. 1986. Bd. 61. S. 68–80.
Hieronymus F. Wolfgang Lacher, Buchhändler und Verleger,
Schwiegervater Johann Frobens // Gutenberg-Jahrbuch. 1985. Bd. 60.
S. 145–152.
Hilgert E. Johann Froben and the Basel University scholars, 1513–1523 //
The Library quarterly. April 1971. Vol. 41. No 2. P. 141–169.
Johann Froben, 1460–1527. Gedächtnis-Ausstellung. 28. Dezember
1927 – 29. Januar 1928 / Hrsg. H. Koegler. Basel, 1927.
Kapp F. Geschichte des Deutschen Buchhandels bis in das siebzehnte
Jahrhundert. Leipzig, 1886. Bd. 1.
Sebastiani V. Die kulturelle, geistige und materielle Bedeutung des
Bündnisses zwischen Humanismus und Druckwesen im Basel der frühen
Neuzeit // Basel als Zentrum des geistigen Austausches in der frühen
Reformationszeit. Tübingen, 2014. S. 79–95.
Tschudin P. Erasmus und der Buchdruck // Erasmus von Rotterdam.
Vorkämpfer für Frieden und Toleranz. Ausstellung zum 450. Todestag des
Erasmus von Rotterdam veranstaltet vom Historischen Museum Basel. Basel,
1986. S. 41–48.
Vanautgaerden A. Érasme Typographe: Humanisme et Imprimerie au
Début du XVIe siècle. Genève, 2012.
Wolkenhauer A. Zu schwer für Apoll. Die Antike in humanistischen
Druckerzeichen des 16. Jahrhunderts. Weisbaden, 2002.

MEMORIA

НАТАЛИЯ АЛЕКСАНДРОВНА БОГОДАРОВА
(13.11.1944–01.10.2015)
1 октября 2015 г. не стало замечательного человека, исследователя и педагога – Наталии Александровны Богодаровой.
Наталия Александровна родилась в тяжелое для страны время,
в конце Великой Отечественной войны, в провинциальном городке Усмань Липецкой области. Окончив в родном городе среднюю
школу, она поступила на исторический факультет МГУ (1963).
Одна из троих абитуриентов – выпускница провинциальной школы получила оценку «отлично» за сочинение, что говорило о ее
высокой литературной и языковой подготовке. Любовь и интерес
к литературе – научной и художественной, ее прекрасное знание сопровождали Наталию Александровну на протяжении всей
жизни. Она была осведомлена о книжных новинках, благодаря
чему всегда могла поддержать высокий уровень творчества и
преподавания. К этому Наталия Александровна приучала и своих учеников. На втором курсе обучения ею была выбрана специализация – Средние века. В те годы на кафедру шли учиться
немногие студенты: эта специализация не слишком приветствовалась (хотя и не открыто), а прием на кафедру был ограничен.
В университете Наталии Александровне посчастливилось учиться у такого видного медиевиста, как д.и.н., профессор Е.В. Гутнова (1914–1992), учениками которой в разные годы были А.А. Сванидзе, Л.М. Брагина, Ю.И. Писарев, Л.П. Репина, Д.Г. Федосов и
другие, составившие цвет отечественной медиевистики. Евгения
Владимировна помогла во многом сформироваться Наталии Александровне и как исследователю, и как педагогу. Под её руководством была написана дипломная работа «Социальные и идейные
основы творчества Джеффри Чосера» (1968), а затем и диссертация «Культура английского средневекового города в XIV – начале
XV вв. (по литературным памятникам)» (1978). После окончания
университета Наталия Александровна поступила в аспирантуру
ИВИ АН СССР к известному историку, урбанисту и специалисту
по аграрной истории Англии д.и.н., профессору Я.А. Левицкому
(1906–1970). Яков Александрович, как и Евгения Владимировна,

Memoria

345

помог своей ученице с выбором темы исследования, которая была
развита в работах Наталии Александровны в дальнейшем: английский средневековый город. И хотя культура города не входила в круг интересов Я.А. Левицкого, он оказывал всестороннюю
поддержку Наталии Александровне в её исследованиях. К сожалению, сотрудничество оказалось недолгим, в 1970 г. Я.А. Левицкий скончался и руководство написанием кандидатской диссертации на последнем этапе взяла на себя Е.В. Гутнова.
70-е годы XX в. в советской исторической науке были непростыми. Интерес к экономической истории среди молодых ученых
начинал угасать, в то время как интерес к культуре, истории ментальности, исторической психологии, наоборот, набирал силы.
Заниматься историей культуры в то время было не так просто,
как несколько десятилетий спустя. Выбирая тему кандидатской
диссертации, Наталия Александровна понимала, с какими трудностями ей придется столкнуться. В своих исследованиях молодому ученому не раз приходилось отстаивать свою точку зрения,
которая порой расходилась с общепринятой.
Одной из важных, если не сказать центральных, тем исследований ученого было творчество Джеффри Чосера. Хотя библиография работ о Чосере чрезвычайно обширна, Наталии Александровне удалось поставить его произведения в широкий контекст
английской дидактической, сатирической, политической поэзии,
религиозной лирики и рыцарской литературы. Новыми были не
только выводы, но и сами источники, с которыми работала Наталия
Александровна. Еще одним увлечением Наталии Александровны
был театр как явление городской культуры. Исследовав тексты
мистерий XIV–XV вв., документы городских советов крупных
городов, Наталия Александровна сделала важные выводы о роли
театра мистерий для горожан того времени. Она показала его массовость, отражение через театр явлений действительности. Исследовав большой корпус политической поэзии (250 песен и поэм
середины XIII – начала XV в.), Наталия Александровна показала роль городской среды в такого рода литературе. Она обратила
внимание на аудиторию, для которой были написаны эти произведения, на различный социальный статус авторов, проследила
возрастающий к XV в. интерес в поэзии к горожанам и городу.
Её внимание привлекло положение различных слоев населения
и терминология, которую использовали авторы. Одно из важных
замечаний Наталия Александровна сделала по поводу использования и значения термина «commons» (общины). Городская куль-

346

Memoria

тура предстала в трудах ученого не только через театр и мистерии
или городскую поэзию, но и через библиотеки, и организацию
городских праздников и многое другое. Ею же был сделан перевод и комментарии важного источника по истории города Лондона, трактата У. Фиц-Стефана «Описание благороднейшего города Лондона» (XII в.). Стоит упомянуть также о ее краеведческих
изысканиях, подготовленных методических рекомендациях.
Научная деятельность Наталии Александровны гармонично
сочеталась с педагогической. С конца 1970-х годов и до последних дней своей жизни она читала курс лекций по истории Средних веков в Калужском государственном университете. Тогда же,
в далеких 1970-х годах, когда Наталия Александровна только
приехала в Калугу, многое приходилось создавать с нуля, но эти
трудности не пугали молодого преподавателя. Она создала не
только свой курс истории западноевропейского Средневековья,
но и ряд интересных спецкурсов, курс латинского языка (который до ее прихода на кафедру не преподавали). Все нововведения
Наталия Александровна описала в методических статьях, делясь
опытом со своими коллегами. За заслуги в области образования и
воспитания Наталия Александровна была удостоена звания «Заслуженный работник образования РФ».
В лице Наталии Александровны отечественные наука и педагогика получили настоящего подвижника, интеллигента до мозга
костей, сохраняющего и несущего дальше традиции не только
отечественной науки, но и старой русской интеллигенции, болеющей всей душой за близких и далеких, за всех и за каждого.
Светлая память о Наталии Александровне всегда будет жить в
сердцах ее родных, коллег, друзей и учеников.
Т.П. Гусарова, С.А. Захаров

ПАМЯТИ Н.А. БОГОДАРОВОЙ (1944–2015)
1 октября 2015 г. после тяжелой болезни на 71-м году жизни
скончалась Наталия Александровна Богодарова, кандидат исторических наук, доцент Калужского государственного университета.
Для ее друзей, для ее студентов как бывших, так и нынешних, эта
печальная весть оказалась просто невероятной – ведь не прошло
и года, как в Калуге, с которой связана вся профессиональная
деятельность Наталии Александровны, ее чествовали по поводу
юбилея и искренне называли «легендой истфака»…
Выпускница кафедры истории Cредних веков Московского университета, Н.А. Богодарова прошла прекрасную научную школу, прежде всего – у своего руководителя, профессора
Е.В. Гутновой, с которой поддерживала деловые и дружеские
контакты до самой кончины Евгении Владимировны. По приглашению Наталии Александровны Е.В. Гутнова приезжала в 1974 г.
читать спецкурс студентам-историкам тогдашнего Калужского
пединститута. А сама Н.А. Богодарова, приехав на работу в Калугу в конце 1971 г., так и осталась здесь до конца своей жизни,
став для многих студентов олицетворением неразрывной связи
провинциального вуза с миром высокой науки.
В течение многих лет Н.А. Богодарова исследовала проблемы культуры английского средневекового города XIV–XV вв.,
результатом чего явилась ее кандидатская диссертация «Культура английского средневекового города в XIV – начале XV в. (по
литературным памятникам)», блестяще защищенная в 1977 г.
в Институте всеобщей истории АН СССР (оппонентами были
А.А. Кириллова и Л.М. Брагина), и целый ряд статей, опубликованных как в сборнике «Средние века», так и в других авторитетных научных изданиях (сб. «Европа в средние века: экономика,
политика, культура. К 80-летию академика С.Д. Сказкина», М.:
Наука, 1972; сб. «Средневековый город», Саратов, и др.). Как и ее
научного руководителя, Наталию Александровну отличало «несуетное» служение науке: тщательная работа над источниками,
взвешенная оценка предшествующей исследовательской литературы.
Подобно Евгении Владимировне, Н.А. Богодарова видела
в марксизме не «идеологически необходимую» методологию, а
теорию, потенциально позволяющую глубоко проанализировать
и концептуально осмыслить факты и явления прошлого, в том
числе и явления культуры. Поэтому Наталия Александровна и в

348

Memoria

последние четверть века не хотела отказывать марксизму в его
эвристических возможностях и в его историософской глубине.
Внимательно следя за новейшими тенденциями в науке, Н.А. Богодарова не спешила «опорочить» традиционные подходы, как
это делали некоторые ее коллеги в 90-е годы.
Это относится и к осмыслению социально-политических
событий. Как и все люди ее поколения, Наталия Александровна
жила «на сломе эпох». Никогда не будучи членом КПСС, Н.А. Богодарова гораздо драматичнее переживала крах коммунистических идей (или иллюзий?), чем многие историки с длительным
партийным стажем. Она относилась к числу тех, уже нечасто
встречающихся, людей, для кого идеалы 1917 г. были «записаны на скрижали» и понимались прежде всего как стремление
к социальной справедливости и равенству. Поэтому в 70–80-е
годы Наталия Александровна была «чужой» в среде циников с
партийным билетом в кармане; поэтому ее убеждения не могли вполне считать «своими» и либералы в «перестроечную» и
«постперестроечную» эпохи; поэтому она не могла принять все
время меняющиеся «правила игры» в российском обществе начала ХХI в. … Наталия Александровна не умела мимикрировать в
негласно предписываемом властями направлении и могла, пусть
в мягкой форме, дать нравственную оценку поступкам и высказываниям других людей. Порой нелегкая в общении, Н.А. Богодарова вызывала всегда уважение, так как в ее глубокой порядочности
никто не мог усомниться.
Свое истинное призвание Наталия Александровна нашла в
педагогической деятельности. Всегда поражало ее стремление
«дойти» до каждого, даже самого нерадивого и не обремененного
талантами, студента, а уж со своими непосредственными учениками Н.А. Богодарова могла «возиться», абсолютно не считаясь
со временем. Поэтому многие выпускники Калужского университета (прежде – педагогического института) с гордостью говорят, что они прошли «школу Богодаровой». Где бы они позже ни
работали – в школе, вузе, на административном поприще или в
бизнесе, они всегда вспоминают не только лекции и семинары
Наталии Александровны по средневековой истории и культуре,
но и ее уроки нравственности и доброты, бескорыстного служения науке – вспоминают человека, стремившегося к познанию
культуры в самых разных ее проявлениях.
Не имея в квартире ни телевизора, ни компьютера (да и мобильный телефон ей «навязали», подарив к какому-то празднику!),

Memoria

349

не интересуясь теми конъюнктурными передачами, которые часто
обсуждают «в кулуарах», Наталия Александровна до конца своих
дней внимательно следила за новыми явлениями в сфере исторической науки, литературы, главными тенденциями политики и
культуры. Она оставалась читательницей «толстых» журналов и
тогда, когда их почти все перестали выписывать и, естественно,
читать. Ее советы в области литературы всегда оставались компетентными. Как грустно, что теперь уже нельзя будет вести с ней
дискуссии на литературные, научные, философские и политические темы!
Как грустно, что она больше никогда не поднимется по широкой университетской лестнице, не войдет на кафедру, не откроет
ящик письменного стола, где все еще лежат ее бумаги. Мы осиротели, говорят коллеги. Многие из них – ее ученики. Только теперь,
когда время неудержимо уносит в прошлое последний сентябрь
ее жизни, становится пронзительно очевидно – чем она была для
всех нас. С ее педантизмом и въедливостью, колкими насмешками, умением совершенно по-детски радоваться простым вещам.
С ее безграничной добротой.
«У меня есть печенье, хотите половину?»…
Она всегда заботилась о себе в последнюю очередь. В первую – о тех, кто рядом. Кто замерз и устал, у кого проблемы, о
которых некому рассказать – она всегда выслушивала и помогала
чем могла. Студенты, коллеги, друзья, просто соседи или знакомые… А еще – кошки, собаки и птицы. Она кормила бездомных
кошек и ставила воду для птиц в жаркие дни. Человечность высшей пробы – несуетная, не напоказ, естественная, как дыхание, –
как и все, что она делала.
Предметом ее особой и постоянной заботы были родные.
Сама обладавшая с молодых лет слабым здоровьем, она все время
помогала – сначала своей маме, потом – старшей сестре, потом –
племянникам и внучатым племянникам. Помогала, не считаясь
со своим временем, физическими возможностями да и со своими
весьма скромными материальными ресурсами… Уже, как оказалось, безнадежно больная, она поехала в г. Усмань Липецкой обл.,
где жили ее родные, чтобы им помочь…
Уход Наталии Александровны Богодаровой оставил пустоту,
которую невозможно заполнить. Разве только памятью. Светлой,
благодарной памятью об этом замечательном человеке.
В.С. Савчук, Н.О. Майорова

ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ Н.А. БОГОДАРОВОЙ
1. К вопросу об образованности в Англии в XIV – первой половине
XV в. // Европа в средние века: Сб. ст. / отв. ред. З.В. Удальцова. М.:
Наука, 1972. С. 395–406.
2. Театр мистерии и город в Англии в XIV – первой половине XV в.
(К вопросу о культуре английского средневекового города) // Средние
века. 1975. Вып. 39. С. 179–195.
3. Культура английского средневекового города в XIV – начале XV в.
(по литературным памятникам) / Дис. ... канд. ист. наук. М., 1978.
4. Культура английского средневекового города в ХIV – начале
XV в. (по литературным памятникам). Автореф. дис. ... канд. ист. наук.
М., 1978.
5. Социально-политические воззрения Дж. Чосера // Из истории социальных движений и общественной мысли. Сб. ст. / отв. ред. М.И. Михайлов. М., 1981. С. 204–219.
6. Городские мотивы в английской политической поэзии XIV –
начала XV в. // Средние века. 1982. Вып. 45. С. 81–103.
7. Чосер и Боэций. К вопросу о формировании этических воззрений
поэта // Взаимосвязь социальных отношений и идеологии в средневековой Европе: Сб. ст. / отв. ред. Е.В. Гутнова. М., 1983. С. 209–221.
8. Средневековый Лондон глазами современников // Городская жизнь
в средневековой Европе: Сб. ст. / под ред. Е.В. Гутновой. М.: Изд-во АН
СССР, 1987. С. 44–55.
9. Фиц-Стефен У. Описание благороднейшего города Лондона / пер.
и коммент. Н.А. Богодарова//Городская жизнь в средневековой Европе:
Сб. ст. под ред. Е.В. Гутновой. М.: Изд-во АН СССР, 1987. С. 135–142.
10. Курс по истории средневековой культуры в ВУЗе // Средние века.
1988. Вып. 51. С. 238–243.
11. Содержание термина «commons» в некоторых английских памятниках XIII – первой половине XV в. // Классы и сословия средневекового общества: Сб. ст. / под ред. З.В. Удальцовой. M.: МГУ, 1988.
С. 83–88.
12. Джеффри Чосер: штрихи к портрету// Средние века. 1990.
Вып. 53. С. 213–225.
13. Образ государя в сочинениях Томаса Окклифа // Средневековый
город: Саратов, 1991. Вып. 10. С. 74–84.
14. Парламентарий, парламент и король глазами англичан XIV века // Средневековый город. Саратов, 2004. Вып. 16.
15. Представления о власти в английской литературе XIV – начале
XV в. // Власть и политическая культура в Средневековой Европе: Сб.
ст. / под ред. Е.В. Гутновой. М., 1992.

Memoria

351

16. [Рец. на кн.] Девятайкина Н.И. Мировоззрение Петрарки: этические взгляды. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1988 // Средние века.
1992. Вып. 55. С. 296–298.
17. Собор в средневековом городе // Город в средневековой цивилизации Западной Европы: В 4 т. Т. 3: Человек внутри городских cтен.
Формы общественных связей: Сб. ст. / отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 2000.
С. 193–201.
18. Очерки истории выборов и избирательного права / ред. Ю.А. Веденеев, Н.А. Богодарова. Калуга; Москва, Фонд «Символ» РЦОИТ, 2002.
692 с.
19. Джеффри Чосер // Культура Возрождения. Энциклопедия / под
ред. О.Ф. Кудрявцева. М., 2011. Т. 2. С. 531–533.
20. Томас Хокклив // Культура Возрождения. Энциклопедия / под
ред. О.Ф. Кудрявцева. М., 2011. Т. 2. С. 584–587.
Составитель С.А. Захаров

НАУЧНЫЕ ТРУДЫ Р.М. АСЕЙНОВА
2007
Политическая мифология и проблема самоопределения Бургундии в XV веке // Средние века. 2007. Вып. 68 (3). С. 80–101.
2008
Восстание в Генте 1452–1453 гг. в бургундской историографии XV в. // Вестник Московского университета. Серия 8: История. М., 2008. № 2. С. 105–122.
Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV века: Aвтореф. дис. ... канд. ист. наук: 07.00.03. М., 2008.
28 с.
Историческая и общественно-политическая мысль в Бургундии XV века. Дис. ... канд. ист. наук: 07.00.03. Защищена в Моск.
гос. ун-те им. М.В. Ломоносова в 2008 г. М., 2008. 407 с. (на правах рукописи).
Образ государя в «Обращении к герцогу Карлу» Ж. Шатлена // Власть, общество, индивид в средневековой Европе / под
ред. Н.А. Хачатурян, О.С. Воскобойникова. М., 2008. С. 398–422.
2010
Кристина Пизанская // Большая Российская Энциклопедия
(далее – БРЭ). Т. 16. С. 63–64.
Лабрус Э.К. // Там же. С. 542.
Ла Марш О. де // Там же. С. 636.
Лангедок // Там же. С. 650–651.
Ле Гофф Ж. // Там же. Т. 17. С. 150.
Ле Руа Ладюри Э. // Там же. С. 308.
«Лига общественного блага» // Там же. С. 445.
2011
Васко да Лусена, португальский историк, гуманист, переводчик при дворе герцогов Бургундских // Культура Возрождения.
Энциклопедия: В 2 т. Т. 2: Книга первая «Л-П». М.: РОССПЭН,
2011. С. 136–137.
Жан Молине, французский и бургундский историк, поэт //
Там же. С. 296–298.
Ангерран де Монстреле, французский и бургундский историк-хронист, государственный деятель // Там же. С. 304.

Memoria

353

Гийом Фийатр младший, французский и бургундский церковный и государственный деятель, историк // Культура Возрождения. Энциклопедия: В 2 т. Т. 2: Книга вторая. «Р-Я, А, S». М.:
РОССПЭН, 2011. С. 41–417.
Филипп Добрый, герцог Бургундский из династии Валуа //
Там же. С. 425–428.
Жорж Шатлен, французский и бургундский историк, поэт //
Там же. С. 594–596.
Лотарингия // БРЭ. Т. 18. С. 66–67.
2012
«Милостью Божьей герцог Бургундии…»: представления о
власти герцога в бургундской политической мысли // Средние
века. 2012. Вып. 73 (1–2). С. 17–41.
Субъективность в истории: образ автора в бургундских хрониках и мемуарах // Историческая память в культуре эпохи Возрождения / отв. ред. Л. М. Брагина. М., 2012. С. 184–206.
Васко да Лусена и историческая культура при дворе герцогов
Бургундских во второй половине XV в. // «Переходные периоды»
во всемирной истории и трансформации исторического знания /
отв. ред. М. С. Бобкова. М., 2012. C. 188–216.
Мария Бургундская // БРЭ. Т. 19. С. 137.
Мария Медичи // Там же. С. 140.
Мезере Ф. Э. де // Там же. С. 580.
Молине Ж. // Там же. Т. 20. С. 680.
2013
Герои и предки Бургундской герцогской династии Валуа:
мифы и реальность // К 400-летию дома Романовых. Монархии и
династии в истории Европы и России: Сборник материалов международной научной конференции. СПб., 2013. Ч. 1. С. 67–78.
Историческая культура при дворе герцогов Бургундских: к
вопросу о «бургундской школе // Придворная культура в эпоху
Возрождения / oтв. ред. Л.М. Брагина. М., 2013. С. 134–151.
Филипп де Коммин и галеас «Нотр – Дам Сент – Мари»: два
документа из коллекции Н. П. Лихачева // Средние века. 2013.
Вып. 74 (3–4). С. 428– 461 (совместно с Е.И. Носовой).
Монморанси А. де // БРЭ. Т. 21. С. 29.
Намюр (историч. область) // Там же. С. 749.
Намюр (город, историч. очерк) // Там же. С. 749–750 (совместно с Т.А. Галкиной).
Нантский эдикт 1598 // Там же. Т. 22. С. 20.

354

Memoria

«Новая историческая наука» // Там же. Т. 23. С. 128–129.
Обинье Т. А. д’ (часть статьи) // Там же. С. 475.
2014
Бургундская общность и проблемы ее идентификации в
XV в. // Этносы и нации в Западной Европе в Cредние века и раннее Новое время. СПб., 2014. С. 91–120.
Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов // Французский ежегодник 2014. Жизнь двора во
Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под ред. А.В. Чудинова, Ю.П. Крыловой. М., 2014. № 46. С. 115–150.
«Одряхлевшее дворянство» и «Община»: Бургундские земли
перед лицом французской агрессии в 1477 г. // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. Всеобщая история». М., 2014. № 13.
С. 83–93.
«Хроника» Жоржа Шатлена: информационная среда и проблема «заказа» // Люди и тексты. Исторический альманах. «Заказ» на историю? Актуализация информационного пространства
прошлого. М., 2014. С. 17–32.
Рецензия на книгу: Bubenicek M. Entre rébellion et obéissance:
L’espace politique comtois face au duc Philippe le Hardi (1384–
1404). Genève: Droz, 2013. (Бубеничек М. Между неповиновением
и покорностью. Политическое пространство Франш-Конте перед
лицом герцога Филиппа Храброго (1384–1404). Женева: Дроз,
2013) // Средние века. 2014. Вып. 75 (3–4). С. 454–460.
Кламанж Никола де // Православная энциклопедия. Т. 35.
С. 248–250.
Климент VI, папа Римский // Там же. С. 512–515.
Климент XIII, папа Римский // Там же. С. 553–558.
Конрад Марбургский // Там же. Т. 36. С. 662.
Орлеан (историч. очерк) // БРЭ. Т. 24. С. 423–424.
Орлеаны // Там же. С. 425–426.
Отман Ф. // Там же. С. 662.
Падуя (историч. очерк) // Там же. Т. 25. С. 53–54.
Палермо (историч. очерк) // Там же. С.136–138.
Парма (историч. очерк) // Там же. С. 361–362.
«Пастушки» // Там же. С. 429.
Пезаро (историч. очерк) // Там же. С. 514–515.
Перуджа (историч. очерк) // Там же. Т. 26. С. 27–28.
Пескара (историч. очерк) // Там же. С. 39.
Пётр Амьенский // Там же. С. 84.

Memoria

355

Пиза (историч. очерк) // Там же. С. 179–180.
Пикардия // Там же. С. 191.
Пистоя (историч. очерк) // Там же. С. 276–277.
2015
Бургундские войны // Российская историческая энциклопедия / отв. ред. А.О. Чубарьян. М., 2015. Т. 3. С. 356–357.
От Бургундского двора ко двору короля Франции: Филипп
По, сеньор де Ла Рош // Кому благоволит Фортуна? Счастливцы
и неудачники при дворе в Средние века и Новое время / отв. ред.
Ю.П. Крылова. М., 2015. С. 113–126.
Собирательство и меценатство в среде бургундского дворянства во второй половине XV в.: великий сенешаль Бургундии
Филипп По (около 1428–1493) // Собирательство и меценатство
в эпоху Возрождения / Ред.-сост. А.В. Доронин, О.Ф. Кудрявцев.
М., 2015. С. 177–178.
«Весь ваш, Филипп де Коммин»: письмо де Коммина к Чикко
Симонетте // Вспомогательные исторические дисциплины. 2015.
Т. 33. С. 311–335 (совместно с Е.И. Носовой).
Почётного легиона орден // БРЭ. Т. 27. С. 314–315.
Прагматическая санкция 1438 // Там же. С. 372.
Прато (историч. очерк) // Там же. С. 389–390.
Пуатье (битва) // Там же. С. 730–731.
Пьемонт // Там же. Т. 28. С. 73–74.
Реймс (историч. очерк) // Там же. С. 345–346.
Религиозные (гугенотские) войны // Там же. С. 373–374.
Рене I Анжуйский // Там же. С. 388–389.
Ришельё А. // Там же. С. 559.
Руан (исторический очерк) // Там же. С. 726–728.
Савойя // Там же. Т. 29. С. 194–195.
Сиена (исторический очерк) // Там же. Т. 30. С. 153–155.
2016
Отношения Бургундии и Гелдерна в 60-е – 70-е гг. XV в. в
освещении бургундских хронистов // Средние века. 2016. Вып. 77
(1–2). С. 233–249.
Aseynov R. L’intégrité ou l’absolutisation de la vertu et du vice
chez les chroniqueurs bourguignons: le cas de Georges Chastelain //
Normes et gouvernement de l’Antiquité a nos jours. L’intégrité: vertu,
pratique, atteintes / Sous la dir. M. Bubenicek Besançon: Presses
universitaires de Franche-Comté, (série Historique), 2016 (в печати).

356

Memoria

Карл Смелый, Гийом Югоне и политическая мысль при бургундском дворе в 1470-е годы // Политическая культура в Cредние
века и раннее Новое время (в печати).
Роль прозвища в характеристике государя в сочинениях бургундских историков XV века // Культурные коды Средневековья
(в печати).
Рыцари и горожане в представлениях бургундских хронистов об иерархии общества // Иерархическое Средневековье
(в печати).
Друзья и коллеги

ПРИГЛАШЕНИЕ К ДИСКУССИИ

«ОБРАТНОЙ ДОРОГИ МОЖЕТ И НЕ БЫТЬ…»
(Взгляд «новиста» на книгу медиевиста: Уваров П.Ю. Между «ежами» и «лисами». Заметки об историках. М.: Новое
литературное обозрение, 2015. 280 с.)
Ничто не изнуряет тела и
души людей так, как изнуряют
тоскливые думы.

А.М. Горький

Не столь частый случай, когда сборник уже публиковавшихся
статей того или иного историка вызывает живой интерес. Сам я книгу Павла Юрьевича Уварова, разумеется, приобрёл, порадовался,
что названием ее стало название статьи, вышедший именно у нас,
во «Французском ежегоднике», просмотрел оглавление и поставил
на полку. Статьи эти я уже читал – что-то давно, что-то недавно,
но мне показалось удобным иметь их под рукой. Прошел месяц,
другой, и я с изумлением стал слышать от коллег, причем преимущественно, в силу сферы моих собственных интересов, «новистов»,
их размышления по поводу этой книги. Заподозрить их в том, что
она стала их первым знакомством с этими статьями или, тем более,
с творчеством П.Ю. Уварова, было решительно невозможно. Это
заинтриговало меня до такой степени, что пришлось последовать
их примеру и прочитать книгу от начала до конца. И действительно,
собранные в одном месте и дополненные комментариями автора,
эти тексты во многом производят совершенно иное впечатление.
Отбор автором включенных в сборник материалов поначалу
мне показался довольно удивительным. В предисловии, названном «Попытка объяснения», Павел Юрьевич поясняет, что решил
сюда не включать ни исследовательские тексты, ни историографические обзоры специальных проблем, ни рецензии. Если в
первом случае автора понять не сложно, то остальное заставило
меня загрустить. Моей любимой статьей у П.Ю. Уварова до сих
пор является его рецензия на книгу Н.Е. Копосова1, а для препо1

варов П.Ю. Думают ли историки? А если думают, то зачем? Заметки о книге
У
Н.Е. Копосова «Как думают историки» (М., 2001) // Одиссей. Человек в истории. 2003. М., 2003. С. 303–331.

358

Д.Ю. Бовыкин

давателей Новой истории чрезвычайно полезными мне видятся
его размышления об открытии социального2. Что же остается?
Остаются, как пишет сам П.Ю. Уваров, «заметки историка об
историках, некие наблюдения, сделанные “изнутри профессии”».
Значительную часть этих заметок составляют размышления о корпорации медиевистов – размышления человека, много лет к ней
принадлежащего и испытывающего от этого немалую гордость.
«Осуществив достаточно успешный синтез с марксизмом, отечественная медиевистика отличалась от большинства смежных дисциплин повышенной требовательностью к профессиональному уровню
историка (добротная лингвистическая подготовка, опора на источники, их скрупулезный анализ, максимально полный учет того, что
сделано предшественниками). То, что медиевистика вполне соответствовала этому образу, считали не только сами медиевисты, но и
большинство их коллег» (С. 63).

В другом тексте, написанном в том же 2006 г., эти мысли выражены ещё более ярко:
«Их профессиональная этика была замешана на обостренном чувстве служения и даже подвига, благо трудностей, подлежащих преодолению, всем хватало в избытке. Медиевистам было свойственно
тайное высокомерие по отношению к коллегам, более зависимым в
своих выводах от политической конъюнктуры. В этой корпорации
ценился профессионализм, здесь не терпели халтурщиков, и бытовал особый “гамбургский счет”. Это была очень требовательная
среда, причем планка требований поднималась с течением времени
все выше» (С. 84).

Первое чувство: невозможно поверить, что где-то там, на
краю земли живут люди-песьеглавцы и даже совсем безголовые, а
также звери с глазами на груди, но как не поверить-то, если автор
видел их собственными глазами?!
Через некоторое время появляется желание этот феномен
осмыслить.
«Будучи, по сравнению с другими, более актуальными дисциплинами не столь идеологически ангажированной, советская медиевистика могла позволить себе роскошь считаться “настоящей” наукой,
свободной от влияния конъюнктуры» (С. 63).

И далее:
2

огомонов А.Ю., Уваров П.Ю. Открытие социального (парадокс XVI века) //
С
Одиссей. Человек в истории. 2001. М., 2001. С. 199–215.

«Обратной дороги может и не быть…»

359

«Конечно, степень идеологической свободы не стоит преувеличивать, но у советской медиевистики было еще одно важное преимущество: солидная школа, опиравшаяся на давнюю, не прерывавшуюся с дореволюционных времен, традицию».

Но как это правильно осмыслить? Ведь сам П.Ю. Уваров
пишет о том, что и у медиевистов «каждый исследователь имел
свои особые приоритеты в цитировании – кто предпочитал раннего Маркса, кто позднего Ленина, кто решения очередного съезда КПСС, а кто загадочного итальянского коммуниста Антонио
Грамши» (С. 64); А.Я. Гуревичу «свои выводы удалось подкрепить вполне уместными ссылками на Сталина» (С. 89). Где же
здесь свобода от влияния конъюнктуры, при том, что, как и у других историков, цитаты эти со временем, очевидно, менялись?
Кроме того, мне так и не удалось осознать (разумеется, в этом
странно было бы винить кого-то, кроме самого себя, поскольку
П.Ю. Уваров отнюдь не брался написать цельную историю корпорации медиевистов), как сочетается особый «гамбургский счёт»
с теми вненаучными конфликтами, которые не раз сотрясали
корпорацию? В различных статьях Павла Юрьевича проводится
мысль о том, что бывало, конечно, всякое, но, в общем-то, медиевисты знали, кто чего стоит; своих коллег, даже если они были
не согласны с ними в научном плане, они (в том числе и те, кого
принято считать «злодеями») старались в острых ситуациях, особенно перед лицом внешнего мира, поддерживать.
С этим-то как раз, на мой взгляд, не до конца сочетается ряд
событий, красной нитью проходящих через историю советской
медиевистики, начиная, в частности, с того, что происходило на
кафедре Средних веков МГУ на рубеже 40-х и 50-х годов XX в.
Не могу здесь не упомянуть попутно и еще одно бесконечно
изумляющее меня (с учетом безупречной научной репутации участвующих в этом фигур) обстоятельство: из всех специалистов по
всеобщей истории медиевисты оказались едва ли не единственными, кто продолжил выяснение отношений не только после падения советской власти, но и даже после смерти былых оппонентов,
о чем наглядно свидетельствуют как переписка А.Я. Гуревича и
М.А. Бойцова на страницах «Казуса»3, так и обсуждение опубликованного в сборнике текста П.Ю. Уварова о А.Я. Гуревиче.
3

уревич А.Я. Казус с «Казусом» // Казус. Индивидуальное и уникальное в исГ
тории. 2004. М., 2005. С. 401–406; Бойцов М.А. Казус с «Одиссеем» // Там же.
С. 407–444.

360

Д.Ю. Бовыкин

В качестве гипотезы рискну предположить, что в середине
1940-х годов в корпорации медиевистов всё же что-то поменялось. Насколько я смог заметить, П.Ю. Уваров этого изменения
не фиксирует, однако его отмечает, к примеру, Ю.Л. Бессмертный. «Когда я в конце 1945 г. пришел учиться в Московский
Университет, – пишет он, – ни у кого не было сомнений, на какой кафедре сохранились хоть некоторые традиции настоящей
науки – на кафедре истории средних веков. Среди сотрудников
этой кафедры было несколько учеников Петрушевского, Виппера,
Савина. Профессора этой кафедры знали не только работы русских дореволюционных медиевистов. Они стремились следить
и за мировой наукой»4. Здесь, очевидно, он не расходится ни с
П.Ю. Уваровым, ни с А.Я. Гуревичем5, ни с Е.В. Гутновой6. Однако далее Юрий Львович отмечает, что постепенно «стало происходить и внутреннее перерождение интеллигенции. Из кодекса ее
поведения исчезали свободомыслие, независимость, дух поиска,
приобщенность к мировой культуре. Их место занимали духовная
робость, угодничество, догматизм мышления. События в медиевистике конца 40-х – начала 50-х годов не были таким образом
случайностью. В них отражались общие особенности того времени. Их ближайшим результатом был глубокий спад науки. Число
оригинальных исследований еще более сократилось. Публикация
новых работ стала редкостью. Вакансии для молодых ученых не
открывались. Талантливая молодежь была вынуждена либо уходить из медиевистики в новейшую историю, либо уезжать в провинцию. Но там для занятий западным средневековьем не было
никаких возможностей»7.
Мне видится (как при любом взгляде со стороны, многое воспринимается иначе и совсем не обязательно верно), что корпорация медиевистов и далее сохранила свою абсолютную уникальность, однако она заключалась не совсем в том, что подчеркивает
Павел Юрьевич:
«“Поколение учителей” сумело решить еще одну сложнейшую
задачу: сформировать себе смену уже из советских студентов, не
имевших гимназического образования, не знавших древних языков,
не владевших философской базой, а, зачастую – и не обладавших
ессмертный Ю.Л. Пути медиевиста в СССР // Французский ежегодник 2002.
Б
М., 2002. С. 257.
5
Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С. 15 и след.
6
Гутнова Е.В. Пережитое. М., 2001. Гл. 17.
7
Бессмертный Ю.Л. Указ. соч. С. 260.
4

«Обратной дороги может и не быть…»

361

элементарной эрудицией. Те, кто заканчивали кафедру Средних
веков, в итоге получали солидные знания, знали несколько новых
языков и как минимум один древний, умели тщательно изучать
источники. Поэтому с конца 1930-х годов и до конца советского
периода медиевисты среди прочих коллег пользовались репутацией
профессиональной элиты, как сказали бы сейчас, “спецназа” советской исторической науки» (С. 83–84).

Употребляя и явно не случайно (в дальнейшем он будет еще
к нему возвращаться) слово «спецназ», П.Ю. Уваров становится
заложником его неоднозначного толкования. Это, в частности,
показывает его комментарий:
«Это уподобление до сих пор вызывает спор у читателей, насколько
можно судить по откликам в интернете. Обижаются антиковеды и
востоковеды, ничуть не уступающие медиевистам. Но А.Я. Гуревич
как медиевист если с кем и сравнивал свою дисциплинарную принадлежность, то скорее с историками России или со специалистами
по Новой и Новейшей истории. Идеологическая нагрузка на медиевистов была немного большей, чем на слишком специфических
востоковедов и слишком удаленных от современности античников»
(С. 110).

Если «спецназ» понимать, как «лучшие», то понятно, почему
для Павла Юрьевича антиковеды и востоковеды ничуть медиевистам не уступают. Однако не понятно, ни почему он тогда не
считает «спецназом» этих ученых, ни что именно имел в виду
А.Я. Гуревич, если ни при чём здесь идеологическая нагрузка.
Если же «спецназ» понимать как «ударный отряд», то с идеологической нагрузкой все становится ясно, но, очевидно, были
направления, на которые она оказывалась куда более сильной,
нежели у медиевистов. Впрочем, этот путь рискует привести нас
к спорам, практически по Е. Шварцу, о том, кто и почему оказался
первым учеником.
Мне же уникальность медиевистов видится в их сплоченности, энергичности (проявляющейся, в частности, в бесчисленном
количестве конференций, семинаров, сборников, активности в
приглашении известных иностранных ученых), в восприятии
своей корпорации как единого целого. Вместе с тем оценка
П.Ю. Уваровым медиевистов как людей, в среде которых «процветал особый культ источника», настоящих ученых, которым
учителя, за счет преемственности, давали то, чего не могло дать
советское образование, – эти тезисы видятся мне значительно
более спорными. Возможно потому, что меня, например, учили,

362

Д.Ю. Бовыкин

что граница между «своими» и «чужими» проходит в ином месте:
свои – это либо франковеды, вне зависимости от изучаемого периода, либо историки, занимающиеся западной историей в целом
и разделяющие какие-то общие профессиональные ценности.
Кроме того, заметно, что деление это для П.Ю. Уварова сугубо институционально. Видимо, поэтому Р. Мунье, доходивший в
своих штудиях до XVIII в., – свой, а Б.Ф. Поршнев – свой условно, в книге Павел Юрьевич пишет о нем очень по-разному. Но как
только мы говорим об истории институций, то для меня, как для
выпускника кафедры Новой и новейшей истории истфака МГУ,
картинка становится стократ более сложной.
Действительно, в изучении истории Нового времени усмотреть столь ярко выраженную преемственность, как у медиевистов,
невозможно; и не только потому, что ведущие сотрудники нашей
кафедры – Н.М. Лукин, Г.С. Фридлянд, В.М. Далин – были перед
войной репрессированы. Лукин считается учеником Р.Ю. Виппера, тоже, кстати, медиевиста, однако, как показал в своих работах
А.В. Чудинов, на его становление как ученого это не сильно повлияло8. Далин был учеником Лукина и В.П. Волгина, который,
в свою очередь, учился у Виппера. Фридлянд числится учеником
М.Н. Покровского, а тот – В.О. Ключевского и П.Г. Виноградова, т.е. опять-таки медиевиста, у которого учился, в частности,
А.Н. Савин. Если же взять героев очерков П.Ю. Уварова, то
А.И. Неусыхин – ученик Д.М. Петрушевского, Е.А. Косминский
и С.Д. Сказкин – А.Н. Савина, Д.М. Петрушевского, Р.Ю. Виппера. Если вспомнить о том, что Петрушевский – ученик Виноградова, Виноградов учился у В.И. Герье, а Виппер – у Герье и
Ключевского, то научные «предки» у медиевистов и «новистов»
окажутся не столь уж разными, они явно ветви одного древа и
даже ближе друг к другу, чем Валуа и Бурбоны9.
В годы войны кафедра Новой истории не действовала, а
«первые послевоенные годы были очень трудными: отсутствовал
постоянный состав преподавателей»10. Фактически, возрождение
удинов А.В. Французская революция: история и мифы. М., 2006. Гл. 2.
Ч
Н.М. Лукин: у истоков советской историографии.
9
Сам сюжет видится мне весьма любопытным. Оставляли ли медиевистику
люди более политически ангажированные? Более увлеченные марксизмом?
Те, кого привлекала революционная романтика? В любом случае, не понятно, почему они не наследовали от учителей те качества, которые привлекают
П.Ю. Уварова. Или все же наследовали?
10
Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет. М., 2004. С. 336.
8

«Обратной дороги может и не быть…»

363

кафедры начинается с конца 1950-х – начала 1960-х годов, и вот
здесь появляется феномен, который мне объяснить до сих пор
довольно сложно. Если медиевисты, по П.Ю. Уварову, не теряли
преемственности, и отсюда стали нормой и ориентация на источник, и знание нескольких языков, и общее развитие, то абсолютно
то же самое я могу сказать и про свою кафедру в то время, когда я
на ней учился: чрезвычайная требовательность к текстам и к системе доказательств с опорой на источник, знание как минимум
двух иностранных языков, преподаватели точно также старались
заполнить те пробелы в эрудиции учеников, которые оставляла
средняя школа… Чрезвычайно интересно было бы когда-нибудь
прочитать исследование на эту тему: как в данном случае обеспечивалась научная преемственность, откуда взялись эти нормы
и стандарты, которых нередко не было у довоенного поколения,
ориентированного на совершенно иные вещи.
Кроме того, не может не возникнуть вопрос: кто такие медиевисты для П.Ю. Уварова? Выпускники кафедр истории Средних
веков МГУ и ЛГУ? Но едва ли кто-то усомнится, что сам он медиевист. Работники отдела западноевропейского Средневековья и
раннего Нового времени ИВИ РАН? Но едва ли запись в трудовой
книжке делает человека медиевистом. Те, кто учился у медиевистов и, таким образом, усвоил их методы работы и представления
о прекрасном? Но как тогда быть с Лукиным, Фридляндом? А ведь
этот список можно продолжить: Е.В. Тарле учился у медиевиста
И.В. Лучицкого и т.д. Получается, что как только историк перестает заниматься, собственно, Средними веками, та священная
частица, которая, как у французских королей, поселилась в его
душе, сразу же ее покидает? Но покинула ли она исследователей
так называемой русской школы историков, занимавшихся предреволюционной Францией? И как тогда быть с тем, что «Средние
века» при советской власти заканчивались в разное время и, бывало, доходили даже до Французской революции XVIII в.?
Признаюсь, читая книгу П.Ю. Уварова, я не раз испытывал
чувства любимого ребенка из благополучной семьи, которому в
детстве ни в чем не отказывали. И все же другая семья, где десять
детей, все живут на голове друг у друга, часто ссорятся, но в случае чего старший брат поможет сделать уроки и заступится перед
хулиганами, не может не вызывать известного чувства зависти.
Именно оно, разумеется, и движет мною во всех этих размышлениях.

364

Д.Ю. Бовыкин

В книгу собраны работы за 1999–2013 гг. Чем ближе к сегодняшнему дню, тем сильнее меняется масштаб тех сюжетов, которые интересуют П.Ю. Уварова. Старые темы – размышления о
ремесле историка и о корпорации медиевистов – никуда не уходят. Но руководство отделом западноевропейского Средневековья
и раннего Нового времени, избрание членом-корреспондентом
РАН, пост ответственного редактора журнала «Средние века» и,
наконец, руководство экспертным советом по истории в ВАК, по
всей видимости, заставляют автора все чаще задумываться над
сюжетами глобальными: о советской и российской исторической
науке в целом, о российских историках как об экспертном сообществе, о методологических трансформациях и девиациях.
Тексты при этом выглядят предельно честными, словно Павел
Юрьевич, анализируя жизненный путь и книги других историков, не считает правильным скрывать свои мысли от будущих
исследователей корпорации, а добавленные автором в настоящем
издании комментарии еще больше увеличивают степень этой откровенности.
То, что привлекает меня в этой книге едва ли не сильнее
всего, – это то, что она написана человеком неравнодушным.
Неравнодушным к тому, что происходит с ним самим: П.Ю. Уваров отлично осознает, что чем меньше ему удается проводить
времени в архивах и за написанием, собственно, научных трудов,
чем больше приходится заниматься общими, методологическими
проблемами, а то и административной работой, тем чаще приходится задавать себе вопрос: «Кто я? Могу ли я еще считаться
практикующим историком?» В интервью Л.Р. Хут11 он говорит об
этом с теми же интонациями, с которыми обычно говорят о по11

Прочитав текст этого интервью в монографии, любезно подаренной мне
Людмилой Рашидовной (Хут Л.Р. Теоретико-методологические проблемы изучения истории Нового времени в отечественной историографии рубежа XX–
XXI вв. М., 2010), я, помнится, долго находился под впечатлением от того, что
П.Ю. Уваров не уходил от ответа ни на один вопрос; его откровенность выглядела особенно удивительно на фоне других интервью в той же книге. Чувствовалось, что не все вопросы Людмилы Рашидовны ему нравятся, порой, как
казалось, он испытывал от них раздражение, но все же это интервью – лучшее
доказательство того тезиса, который высказывает сам автор, вспоминая видных медиевистов, с которыми ему довелось работать: «Мы здесь все равные.
Ты имеешь право задать вопрос, я имею право показать, что вопрос мне не
нравится, но я обязан на него ответить. Это принцип нормальной научной корпорации – сообщества формально равных личностей» (С. 170). Чрезвычайно
рад тому, что автор решил включить это интервью в нынешний сборник.

«Обратной дороги может и не быть…»

365

тере близких людей. Действительно, в определенном смысле для
него это потеря: «Это опасно, потому что, как правило, обратной
дороги может и не быть». Чувствуется, что этот сюжет для автора
очень болезненный: внешне человек остается живым, «практикующим историком», но историк ли он теперь, как говорит Павел
Юрьевич, – большой вопрос (С. 176).
Безусловно, неравнодушен Павел Юрьевич и к самому ремеслу историка. Очень рано в его текстах возникает понятие Beruf:
«Если ты уверен, что твой труд есть служение, то ты боишься
потерять уже не только зарплату, но еще и Beruf, что совсем уж
невыносимо» (С. 132). Как писатель – это тот, кто не может не
писать, так и настоящий историк для П.Ю. Уварова – это тот, кто
не может не заниматься историей, и к лишению старших коллег
возможности работать по специальности в сталинские и послесталинские годы его мысль то и дело возвращается. Возвращается в том числе и для того, чтобы ставить один и тот же вопрос:
что допустимо, чтобы сохранить возможность быть историком?
И выбор между справедливостью и Beruf начинает выглядеть
уже совсем иначе, нежели известный выбор из «Гадких лебедей»
А. и Б. Стругацких между справедливостью и маринованными
миногами. Что, собственно, и позволяет П.Ю. Уварову его сделать, прибегнув, для ослабления пафоса, к помощи формулировки известных бардов А. Иващенко и Г. Васильева: «Лучше быть
нужным, чем свободным» (С. 141). Слова эти сказаны вроде бы
мимоходом, убраны в примечания, но мне они видятся очень важными для понимания мыслей автора.
Неравнодушен П.Ю. Уваров и к тому, что происходит сейчас в
российской исторической науке. В разных текстах, объединенных
в эту книгу, Павел Юрьевич ищет ответ на вопрос: как же так
получилось, что российская дореволюционная историография
по всеобщей истории была в мире востребована, советская историография последних десятилетий существования советской
власти – частично востребована (речь идет о национальной историографии в целом, не об отдельных личностях), а современная
российская историография, свободная от догматизма, с широкими
возможностями для международной интеграции или, по крайней
мере, для работы с зарубежными источниками – не востребована вовсе. Один из ответов, который находит автор, видится мне
очень остроумным: как французы после 1871 г., как немцы после
1945 г., российские историки после поражения СССР в холодной
войне стали миру не интересны (С. 160). Может быть, правда, не

366

Д.Ю. Бовыкин

как представители проигравшей державы, но как представители
державы, переставшей восприниматься как великая, но, действительно, не в этом ли дело?
Другой сюжет, к которому автор возвращается вновь и вновь:
не говорит ли отсутствие национального сообщества историков о
том, что больной скорее мертв, чем жив?
«Корпорация желательна, но не обязательна. Без неё можно существовать. Без сообщества существовать нельзя. Один историк в
вакууме остаётся гениальным писателем в стол, писателем гениальных текстов, духовидцем, кем угодно. Для нормального функционирования историку, увы, нужны ученики, нужны читатели, как
восхищённые читатели, так и критики, оппоненты, иногда враги –
это нужно историку. Это нужно сообществу историков, структуре
этого сообщества. Видите, во мне жив дух структурализма, столь
критикуемого сейчас. Всё-таки я так воспитан, что ж тут скрывать.
Поэтому мне кажется, если это прекратить, прервётся существование сообщества, а затем умрёт и корпорация» (С. 168–169).

Задачи этого сообщества, с точки зрения П.Ю. Уварова, весьма разнообразны. Именно оно осуществляет научную экспертизу – для соотечественников, для власти, для коллег. Если этого не
происходит, решения о «правильном» восприятии тех или иных
событий, спускаются сверху:
«Каждый историк в отдельности интересуется своей частной проблемой. Или интересуется “как думают историки”. Или интересуется методами. Он интересуется всем, кроме того, чем, в общем,
нужно интересоваться, если ты академический историк, если ты
вообще историк-исследователь. Очень хорошо, что тебе интересны
какие-то вещи, и ты ими занимаешься. Но ты займись тем, что может
быть тебе и не очень интересно, но что нужно. Попробуй вынести
какое-то квалифицированное суждение по этому важному поводу,
которое потом, ссылаясь на твоё мнение, можно тиражировать. Или
не хочешь в это влезать – не влезай, но выступи с критикой. Вот
написали учебник, создали концепцию – напиши, что ты с этим не
согласен, потому что тут ошибка, тут неверно, это противоречит
тому-то и тому-то… Никто это не делает. […] И если ты не будешь
этого делать, не будешь думать над учебниками и всякими там компендиумами, не будешь на них реагировать, это сделают за тебя и
поставят перед фактом, спустят сверху готовое решение. Объяснят
тебе, где там Средние века, а где Новое время. От сих и до сих.
Поэтому ты обязан делать эту, может, не очень интересную и даже
небезопасную, но общественно-необходимую работу, а потом работать уже над своей проблематикой» (С. 188–189).

«Обратной дороги может и не быть…»

367

Более того, если этого не происходит, если научное сообщество регулярно воздерживается от оценок и имеющих к нему отношение решений власти, и работ коллег, история просто перестает
быть наукой:
«Вы спрашиваете, история наука или нет? Да, в определённые периоды она претендовала и успешно на роль науки. Была ли она на
самом деле наукой или не была – не важно, но она претендовала на
эту роль, она считала себя наукой. Сейчас, похоже, она готова сдать
эту позицию» (С. 175).

Предметом особой грусти П.Ю. Уварова служит то, что даже
корпорация медиевистов, тот самый «спецназ», о котором с таким уважением говорится в его более ранних текстах, уходит в
прошлое. Одна из статей сборника так и называется: «Мы теряем
его!». И именно в ней (намеренно, подозреваю), заостряя свою
оценку, автор с горечью констатирует: «В российской медиевистике сегодня МОЖНО ВСЁ! Мне трудно называть работу, которая по своему уровню не могла бы быть защищена даже в нашем
Учёном совете, отнюдь не худшем, а относящемся к числу лучших» (С. 210).
То, что сообщество не выполняет функции контроля, П.Ю. Уваров, в частности, видит в отсутствии критических рецензий, приводя в пример историков первого поколения «Анналов» (С. 212).
Как человек, полностью разделяющий его печаль, замечу все же,
что это не только «индикатор распада сообщества», но, на мой
взгляд, и следствие двух других факторов: атомизации сообщества и очень малого количества выходящих исторических книг. Превращение в узкого специалиста вполне может вызывать неуверенность в возможности достаточно квалифицированно разобрать
книгу другого узкого специалиста. К тому же в условиях, когда
количество книг по твоей специальности можно пересчитать по
пальцам, рецензия теряет функцию сообщения о новинках: про
них и так отлично знают даже те, кто хотя бы раз в год заходит
в магазин специальной литературы или просматривает каталоги
таких магазинов через интернет. К тому же корпорация столь
узка, а выпустить новую книгу столь сложно, что автор критической рецензии неминуемо начинает чувствовать себя человеком,
критикующим долгожданного ребенка знакомой семейной пары
за то, что тот родился не совсем здоровым.
Кроме этого, притчей во языцех, безусловно, является и поток слабых диссертаций – этого сюжета П.Ю. Уваров также неоднократно касается в своих статьях. Ценой его критики ВАК

368

Д.Ю. Бовыкин

стала невозможность отказаться от того, чтобы взвалить на себя
еще и обязанности председателя экспертного совета по истории
(С. 217) – на редкость мудрое решение Минобразования, оно
заставит каждого трижды подумать, прежде чем критиковать
сложившуюся систему. Судя по тому, что ни в принципах формирования ВАКовского списка, ни в традициях назначения оппонентов, которые Павел Юрьевич неоднократно критиковал (см.,
например, с. 211), ничего формально не изменилось, видимо, это
уровень принятия решений не председателя экспертного совета12.
Неформально же, говорит Павел Юрьевич в одном из интервью,
«единственное, что мы можем – это сделать замечание совету за
некорректный подбор оппонентов. Но мне несколько раз говорили, что такой формулировки нет. Вы можете сделать замечание,
что они плохо документы составили. Или что они голосовали, а
в это время какой-то там человек вышел, и это зафиксировано на
видео. А то, что не подобрали специалистов по этой теме – это,
мол, ваша вкусовщина»13. Система, безусловно, демонстрирует
отменную устойчивость, хотя для меня всегда оставалось загадкой, что мешает ее изменить руководству ВАК, которое состоит
исключительно из докторов наук и профессоров, т.е. людей, для
которых эти проблемы должны быть столь же прозрачны. Всё это
приводит к тому, что чем ближе к концу книги и чем ближе включенные в нее тексты к нашему времени, тем менее оптимистичным становится тон ее автора.
Впрочем, мои размышления как читателя, пожалуй, еще более пессимистичны. (Не рискну, естественно, говорить про сообщество историков вообще, более или менее представляя себе
лишь, что творится у медиевистов и «новистов».) Павел Юрьевич
Уваров, на мой взгляд, абсолютно прав в том, что для нормализации ситуации с защитами диссертаций возможны лишь два
пути: либо самоорганизация исторического сообщества, которое
начнет, наконец, выполнять экспертную функцию, либо принятие
решений сверху, но это будут решения чиновников, и историки
Об этом косвенно говорят и более поздние интервью П.Ю. Уварова. См.,
например: «Лишение степени – очень неприятная процедура». Председатель экспертного совета ВАК рассказал о пользе и вреде «Диссернета» //
Газета.ru. [Электронный ресурс] URL: http://www.gazeta.ru/science/2014/12/
10_a_6329889.shtml. (Дата обращения: 09.09.2015).
13
Бер И. Без «Диссернета» точно никакого толчка к самоочищению не было
бы... // «Диссертнет». [Электронный ресурс] URL: http://www.dissernet.org/
publications/ber_uvarov.htm. (Дата обращения: 09.09.2015).
12

«Обратной дороги может и не быть…»

369

им могут не обрадоваться (как это, собственно, и происходит сегодня). Помещенные П.Ю. Уваровым в эту книгу тексты говорят
о том, что веры в первый вариант он еще не утратил, абсолютно
рационально исходя из того, что историкам необходимо осознать:
это в их интересах. А осознание неминуемо должно повлечь за
собой действие, поскольку кто же будет поступать себе во вред.
Рационализм мне, как историку XVIII в., чрезвычайно близкий с одной лишь поправкой: сейчас в лидерах (формально или не
формально) находится, пожалуй, последнее поколение, которое
еще помнит, «как было раньше». Но это поколение сильно прорежено массовым уходом коллег из изучения истории в другие
сферы в начале 1990-х годов и к тому же обладает сильнейшей
аллергией на любые попытки соорганизовать или соорганизоваться, поскольку это подразумевает подчинение меньшинства
большинству. Значительная его часть получила возможность
заниматься тем, чем ему хочется, и совершенно не стремится за
что-то бороться. То, что П.Ю. Уваров фиксирует как стремление
изучать «частные проблемы» наследуется и учениками. В итоге
создается ситуация, когда сообщество еще готово говорить, но
уже не готово договариваться. Для меня было весьма показательно, что конференция, которую упоминает Павел Юрьевич в своей
книге – обсуждение границы раннего Нового времени – окончилась без явно видимого результата, если не считать удовольствия
от самого процесса.
Подозреваю, здесь сказывается и еще один фактор. Экспертное сообщество, в чем с П.Ю. Уваровым сложно не согласиться,
безусловно, должно обсуждать глобальные сюжеты. Однако при
этом отсутствует механизм претворения результатов этих обсуждений в жизнь. Более того, отсутствует, на мой взгляд, и понимание того, каким этот механизм должен быть. Думаю, коллеги согласятся с тем, что вопрос об адекватности понятия «феодализм»
не решается путем голосования. Не решается он и директивно –
по крайней мере, очень не хочется вернуться в те времена, когда
было именно так. Вместе с тем и П.Ю. Уваров об этом пишет,
существуют учебники и обобщающие труды, та же «Всемирная
история», в которых глобальные вопросы должны быть «решены», по ним должен быть достигнут консенсус. Бесспорно. Но
каков приводной механизм между сообществом и авторами учебников? По идее, его роль должна играть система грифования, но с
ним ситуация обстоит примерно также, как и с реакцией научной
среды на слабые диссертации.

370

Д.Ю. Бовыкин

Еще более очевидна эта же проблема в отношении раннего
Нового времени. В ситуации, когда вся административная система
(и отделы в ИВИ РАН, и кафедры в вузах) выстроена под периодизацию, дискуссия о «границах» и «полянах» неминуемо должна
иметь своим финалом некие административные решения. Но кто
и на каком основании может их принять? А пока «общественный
договор» между историками на эту тему отсутствует, продолжает
царить «право сильного». Мне самому виделась бы идеальной
ситуация, когда научное лидерство совпадало бы с лидерством
институциональным, но П.Ю. Уваров от этой роли отказывается,
подчеркивая, что он и не лидер корпорации (с. 183) и плохой руководитель. «А кто вы?» – спрашивает Л.Р. Хут, и Павел Юрьевич
отвечает: «Я собеседник». И добавляет: «Людям нравится, когда
с ними беседуют, но результаты плачевные» (С. 194).
В этом и заключается, на мой взгляд, один из выводов, к которым невольно приходишь по прочтении этой книги. Спору нет,
если говорить «высоким штилем», то в сообществе действительно существует запрос на лидера-собеседника и руководителя-собеседника. Одно плохо: «Результаты плачевные».
Все это, на мой взгляд, мешает поколению П.Ю. Уварова стать
основой превращения российских историков в сообщество. А у
поколений, которые придут следом, представления о том, «как
правильно» будут уже существенно иными. Если они вообще
придут: при работе на истфаке МГУ хорошо видно, как много
сильных и талантливых ребят уже не мечтают по известным всем
причинам связать жизнь с историей (или с ее изучением в нашей
стране). Да и сам Павел Юрьевич говорит о том, как мало у него
защитившихся аспирантов – по сравнению с теми, кто «сошел с
дистанции» (С. 204).
Мы теряем его? Да, безусловно, и часовой механизм уже
включен.
Д.Ю. Бовыкин

РЕЦЕНЗИИ И ОБЗОРЫ

ГАЛЧЕВА Т., ГОЛУБОВИЧ И. «ПОНЕМНОГУ ПРИСПОСОБЛЯЮСЬ К “НЕЗАВИСЯЩИМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ”».
П.М. БИЦИЛЛИ И СЕМЬЯ ФЛОРОВСКИХ В ПЕРВЫЕ ГОДЫ
ЭМИГРАЦИИ / научн. ред. В.В. Янцен. София: Изд-во Солнце,
2015. 320 с.
Болгарская исследовательница Таня Галчева по праву может считаться одним из лучших знатоков жизни и творчества блестящего русского медиевиста, историка культуры и литературоведа П.М. Бицилли
(1879–1953), который с 1924 г. был профессором Софийского университета. Ее перу принадлежит ряд интересных публикаций1, кроме того
она ведет сайт «Saved Archives», посвященный разработке научного
наследия П.М. Бицилли. В свое время Т. Галчева испытала сильнейшее воздействие личности и круга интересов бывшего зятя Бицилли
А.П. Мещерского (1915–1992), который привил ей увлечение творчеством замечательного ученого и оставил часть своего архива.
Особенностью исследовательского подхода Т. Галчевой является
то, что она хочет знать о Бицилли все. Биографические подробности,
уточнение дат, текстологические вопросы, «человеческий контекст»,
генеалогия идей – все это в равной мере интересует исследовательницу.
Иногда может показаться, что она затрачивает непомерно много сил на
педантичное выяснение незначительных деталей и это порой отяжеляет
изложение. Но, несомненно, что такая установка очень полезна и важна
для науки, ибо без нее многие общие концепции и построения рискуют
оказаться построенными на песке. При этом Т. Галчева живо и темпераментно воспринимает своих героев и стремится разгадать загадки их
личности.
В 2015 г. Т. Галчева вместе с профессором философского факультета
Одесского университета И.В. Голубович выпустили книгу «Понемногу
приспособляюсь к “независящим обстоятельствам”». П.М. Бицилли и
семья Флоровских в первые годы эмиграции. Эта книга содержит архив1

См., например: Галчева Т. П.М. Бицилли – опыт возвращения // Бицилли П.М.
Избранное: Историко-культурологические работы. София, 1993. Т. 1. С. 7–40;
Петкова Г., Галчева Т. Писма на проф. П.М. Бицилли до акад. И. Дуйчев //
Годишник на Софийския университет «Св. Климент Охридски». Център на
славяно-византийски проучвания «Иван Дуйчев». 2011. Т. 97 (16). С. 337–
355; Галчева Т. Новый текст профессора П.М. Бицилли // Средние века. 2013.
Вып. 74 (1–2). С. 286–292.

372

Рецензии и обзоры

ные материалы, так или иначе связанные с отношениями П.М. Бицилли
с членами известной в истории русской науки одесской семьи Флоровских.
Книга состоит из трех частей. Первую часть, полностью подготовленную Т. Галчевой, составляют письма П.М. Бицилли К.В. Флоровской
1920–1923 гг. с присоединением одного его письма А.В. Флоровскому.
Это был очень трудный период в жизни Бицилли, когда он, после отъезда из Одессы в начале 1920 г., оказался с семьей в Югославии (тогда еще
именовавшейся Королевством сербов, хорватов и словенцев), сначала в
городке Вранье, а затем в Скопье (Скопле), где он преподавал в только
что основанном филиале Белградского университета. Бицилли жестоко
страдал от отсутствия книг и научной среды в этих тогда глубоко провинциальных городах. Переписка со старой одесской знакомой К.В. Флоровской, оказавшейся в Софии, стала для него настоящей отдушиной.
Отрывки из писем Бицилли к ней цитировались в биографическом очерке об историке, составленном в середине 1950-х годов А.П. Мещерским
и напечатанном через 45 лет2. Теперь Т. Галчева полностью публикует
все 19 писем, тексты которых были получены ею от внучки П.М. Бицилли Н.А. Галь. Письма подробнейшим образом прокомментированы
и являются ценнейшим материалом для биографии ученого, давая яркое
представление об обстоятельствах жизни, работе и интеллектуальных
интересах их автора в эти годы3. Напомним, что именно в Скопье была
в основном написана одна из важнейших и лучших книг П.М. Бицилли
«Очерки теории исторической науки», вышедшая в 1925 г. в Праге.
Одновременно Т. Галчева реконструирует историю жизни и дает
«человеческий портрет» его корреспондентки. Клавдия Васильевна
Флоровская (1883–1965) была дочерью одесского священника и сестрой
двух выдающихся ученых – специалиста по русской истории XVIII–
XIX вв. профессора Новороссийского, затем Пражского университета
Антония Васильевича Флоровского (1884–1968) и православного теолога и историка русской мысли Георгия Васильевича Флоровского (1893–
1979), который с середины 1920-х годов был профессором Богословского института в Париже, а после Второй мировой войны перебрался в
США. К.В. Флоровская окончила в 1909 г. Высшие женские (Бестужевские) курсы в Петербурге, специализировалась по западному Средневековью. Она была оставлена И.М. Гревсом при кафедре, занималась в
заграничных библиотеках и опубликовала до революции несколько ста2
3

См.: Бицилли П.М. Трагедия русской культуры. М., 2000. С. 570–587.
Для историка отечественной медиевистики, быть может, небезынтересно, что в начале 20-х годов XX в. с Бицилли поддерживал переписку его оставшийся в Одессе
ученик О.Л. Вайнштейн, который позднее стал достаточно ортодоксальным советским историографом. О.Л. Вайнштейн сам рассказывал об этом незадолго до своей
кончины в 1980 г. автору настоящей рецензии, и о полученных от него письмах
Бицилли несколько раз сообщал Флоровской. Переписка их не сохранилась.

Рецензии и обзоры

373

тей по религиозной истории Италии XIII–XIV вв. В 1917–1920 гг. она
являлась приват-доцентом Новороссийского университета, т.е. коллегой
проф. Бицилли, а затем эмигрировала с родителями в Софию, где в течение многих лет преподавала латинский и русский языки в гимназиях.
В 1955 г. К.В. Флоровская вернулась в Россию вместе с близким ей русским семейством Любощинских, последние 10 лет жизни прожила во
Внуково под Москвой, переписывалась с братьями и друзьями, оставшимися за рубежом, в том числе с семьей Бицилли-Мещерских. В дополнение к приведенным Т. Галчевой сведениям можем сообщить, что в
эти годы К.В. Флоровская выполняла переводы для Московской патриархии (информация одной из ее софийских учениц, также вернувшейся
в Россию) и была членом объединения бестужевок, существовавшего с
конца 50-х годов в Ленинграде и Москве.
Второй частью рецензируемой книги является комментированная
публикация обнаруженного И.В. Голубович в архиве Свято-Владимирской православной семинарии в Нью-Йорке очень интересного письма
П.М. Бицилли Г.В. Флоровскому по поводу его неопубликованной и
не сохранившейся полностью диссертации «Историческая философия
Герцена», которая была защищена в 1923 г. в Праге. Публикация подготовлена И.В. Голубович, вступительная статья и комментарии написаны
Т.Н. Галчевой и И.В. Голубович. Чрезвычайно обстоятельный комментарий охватывает на этот раз и различные аспекты биографии и деятельности Г. Флоровского. Можно, однако, сомневаться в том, что упоминаемый в письме Бицилли некто Зак (С. 173) – это немецкий историк Георг
Закке, как полагают комментаторы (С. 187).
Наконец, третья часть книги озаглавлена «Рукопись с двух континентов» (публикация, вступительная статья и комментарии Т.Н. Галчевой и И.В. Голубович). Речь идет об анонимном и недатированном
двадцатистраничном машинописном тексте «Историческая философия
Данилевского», один экземпляр которого был обнаружен Т. Галчевой
в Софии среди книг А.П. Мещерского, два других – И.В. Голубович в
архиве Г.В. Флоровского в Принстонском университете. Текст, напечатанный по старой орфографии, относится по всей вероятности к началу
20-х годов и содержит внесенную от руки правку, не идентичную в сделанных под копирку экземплярах (С. 200).
Статья заключает в себе краткое и в общем благожелательное изложение историософских построений Н.Я. Данилевского и некоторые критические замечания по их адресу. Т. Галчева и И. Голубович пытаются
установить автора публикуемой ими статьи и склоняются к выводу, что
им являлся Бицилли. К сожалению, эта атрибуция не представляется нам
убедительной. Никаких прямых доказательств ее авторы публикации не
приводят. Косвенные же аргументы, каковы особенности нумерации
страниц, пользование пишущей машинкой и т.п. и отдельные словесные
совпадения с работами Бицилли (в том числе такие, как «мы видим»,
«таким образом», «во главе угла» и даже частница «же»), здесь явно

374

Рецензии и обзоры

недостаточны. Некоторые же фразы статьи, такие, например, как: «искреннее и смиренное обращение к Православию является причиной так
называемых кротости и мягкости русского народа, словом, тех свойств,
которые определяют собою историю России как внутреннюю, так и
внешнюю» (С. 222–223) или «католичествующий западник Соловьев
бросил Данилевскому упрек в косности и реакционности» (С. 224)
представляются нам немыслимыми в устах Бицилли. Не беремся судить, мог ли быть автором Флоровский. Вполне вероятно, что эта статья
принадлежала перу третьего лица и попала к Бицилли и Флоровскому в
период подготовки одного из евразийских сборников начала 20-х годов4.
По правде сказать, сам этот анонимный текст не представляется нам
столь значительным, чтобы per fas et nefas устанавливать его авторство.
В целом же, повторяем, книга «П.М. Бицилли и семья Флоровских в
первые годы эмиграции» является ценным вкладом в изучение истории
отечественной науки и русского зарубежья.
С полиграфической точки зрения издание выполнено прекрасно.
Украшают его интересные фотографии из альбомов, хранящихся в семье Бицилли.
Б.С. Каганович

Об отношении Бицилли к евразийцам позволю себе сослаться на статью:
Каганович Б.С. К теме: П.М. Бицилли и евразийцы // Диаспора. СПб., 2001.
Вып. 2. С. 291–299.

ELLIS S.G. DEFENDING ENGLISH GROUND: WAR AND
PEACE IN MEATH AND NORTHUMBERLAND, 1460–1542.
Oxford: OUP, 2015. 240 p.
ЭЛЛИС С.Г. ЗАЩИЩАЯ АНГЛИЙСКУЮ ЗЕМЛЮ: ВОЙНА
И МИР В МИТЕ И НОРТУМБЕРЛЕНДЕ, 1460–1542.
Оксфорд, 2015. 240 с.
Первая половина 10-х годов XXI в. была ознаменована рядом актуальных и юбилейных событий, затрагивающих британскую историю.
Юбилеи двух весьма значимых событий в истории англо-шотландских
контактов – битвы при Флоддене и битвы при Баннокберне – совпали с
референдумом о независимости Шотландии и вызвали всплеск интереса к истории взаимоотношений двух стран. Интерес к англо-шотландским отношениям, истории и предыстории Унии двух Корон не мог не
стимулировать интерес к возникновению Великой Британии в целом, к
аккумулированию в руках английских монархов власти не только над
Шотландией, но и над Ирландией и их инкорпорации в английские политические и социальные структуры. Эпоха Тюдоров занимает в этом
процессе особое место. Распространение власти английской Короны
на всю Ирландию, распространение английской административной системы на Уэльс и окончательное его объединение с Англией, попытки
втянуть в орбиту влияния Шотландию – все это превращает период
правления Тюдоров в важный этап строительства Великой Британии.
В самой Англии монархи из династии Тюдоров так же много сделали
для централизации и унификации системы управления.
В состав монархии Тюдоров входили как земли в собственно Британии (Англия и Уэльс), так и в Ирландии и на континенте (Кале).
Традиционно перемены, которые происходили в тюдоровской системе управления, рассматривались в рамках независимых друг от друга
национальных нарративов, например, истории Англии и истории Ирландии. В 80-х годов XX в. с появлением «новой британской истории»
возникла тенденция рассматривать политические, социальные и экономические процессы, происходящие в тюдоровскую эру, взаимосвязанно,
как части единого политического развития в рамках одной монархии.
Одним из пионеров такого подхода стал Стивен Эллис, преподаватель
Национального Университета в Гэллоуэе. Перу С. Эллиса принадлежит
ряд интересных работ по истории Тюдоровской Ирландии1. Исследо1

Ellis S.G. Tudor policy and the Kildare ascendancy in the lordship of Ireland, 1496–
1534 // Irish Historical Studies. 1976. Vol. 20; Idem. Thomas Cromwell and Ireland,
1532–1540 // Historical Journal. 1980. Vol. 23. No 3; Idem. Tudor Ireland: Crown,
Community and the Conflict of Cultures, 1470–1603. London, 1985; Idem. Reform
and Revival: English Government in Ireland, 1470–1534. London, 1986.

376

Рецензии и обзоры

вание проблем, связанных с существованием Пэйла, английской зоны
поселений в Ирландии, расположенной в восточной части острова,
вывело историка на сравнение с другими пограничными областями
Тюдоровской монархии. На рубеже 80-х и 90-х годов вышел в свет ряд
книг и статей, посвященных сравнительному анализу ситуации в пограничных марках на границах Тюдоровской монархии, преимущественно
ирландской и англо-шотландской2. Автор стал рассматривать динамику
отношений между центром и пограничными землями как важнейший
этап в становлении государства современного типа.
В рецензируемой книге Эллис обратился к сравнению двух пограничных графств: Мит в Ирландии и Нортумберленда в Англии. Мит
располагался на севере английских владений на Зеленом острове и из
четырех графств, составлявших Пэйл, представлял собой наиболее обширное территориальное образование, а также обладал наиболее протяженной границей с землями ирландцев. Нортумберленд включал в себя
земли на северо-востоке английского королевства. Оба графства играли
ключевую роль в обороне Пэйла и англо-шотландского пограничья соответственно. Работа состоит из шести глав. В первой содержится общий
очерк развития и состояния Пэйла в Ирландии и английского «дальнего» севера. Вторая глава посвящена непосредственно проблеме военной
защиты английских пограничных марок. В третьей автор исследует кризис системы управления пограничьем во время Войн Роз. Четвертая глава посвящена положению дворянских сообществ в рамках пограничного
общества. В пятой и шестой главах анализируется влияние тюдоровских
административных новаций на графства Мит и Нортумберленд.
Такая структура работы определена тем кругом проблем, которые
хочет обсудить автор. В первую очередь, С. Эллиса интересуют взаимоотношения центра и периферийных регионов. На протяжении десятилетий исследователь отстаивает мысль о важности периферии для развития английской монархии. Окраины, преимущественно, укрепленные
пограничные территории, требовали особого подхода со стороны Короны. Анализ политики по отношению к пограничным землям и является
одной из важнейшей частей книги. Довольно часто обособленность как
ирландских земель Тюдоров, так и их северных британских территорий
подвергается определенной ревизии в историографии. Исследователи
Пэйла подчеркивают взаимодействие английского и ирландского населения, отмечают постоянные контакты между ними и постепенную
2

Ellis S.G. Crown, Community and Government in the English Territories, 1450–
1575 // History. 1986. Vol. 71; Idem. The Pale and Far North: Government and
Society in the Early Tudor Borderlands. Galway, 1988; Idem. England in the Tudor
State // Historical journal. 1986. Vol. 26. No 1; Idem. Tudor State Formation and
the Shaping of the British Isles // Conquest and Union: Fashioning a British State
1485–1725 / Ed. by S. Ellis, S. Barber. London, 1995; Idem. Frontiers and Power
in the Early Tudor State // History Today. 1995, April; Idem. Tudor Frontiers and
Noble Power: The Making of British State. Oxford, 1995.

Рецензии и обзоры

377

ассимиляцию англичан. Историки, занимающиеся изучением англошотландского пограничья, обращают внимание на «английскость» северных земель, отрицают серьезные отличия в социальном и культурном
развитии пограничья и центральной Англии3. Таким образом, изучение
экономического развития и социальных практик населения пограничных регионов стало второй важной частью работы. Третьей проблемой,
затронутой в исследовании и тесно связанной с первыми двумя, стал
вопрос об изменениях в анализируемых регионах в результате политики
первых Тюдоров.
Историк прослеживает становление пограничных марок в Англии
и Ирландии. Земли, входящие в состав как Ирландского Пэйла, так и
марок на шотландской границе, вошли в состав английской монархии
достаточно поздно. В обоих случаях они формировались постепенно, на
протяжении довольно долгого времени, и, таким образом, представляли
своеобразную пристройку к каркасу английской средневековой «государственности». Пограничные земли отличались от центральной части
Англии ландшафтом, климатическими условиями, местными традициями и обычаями. В результате жители этих областей наделялись особыми характеристиками, отличающими их от жителей остальной Англии.
В то же время, подчеркивает Эллис, сами обитатели пограничья считали
себя англичанами и всячески свою «английскость» подчеркивали. Автор
особенно настаивает на английской самоидентификации жителей Пэйла, ибо как раз ее наличие вызывает определенные сомнения.
Важным фактором, формирующим особенности пограничных земель, исследователю представляется военная угроза. Обе марки были
созданы в первую очередь с военными целями и были призваны защищать от набегов ирландцев и шотландцев. Историк признает, что размер
опасности, который исходил от вторжения шотландцев, далеко превосходил те неприятности, что представляли рейды ирландских вождей.
Шотландский король мог собрать большую и хорошо вооруженную
армию и быстро достигнуть жизненно важных областей, в то время как
предводители ирландских политических объединений были разрозненны, располагали относительно небольшим количеством достаточно бедно оснащенных воинов. Тем не менее и в том и в другом случае именно
военные потребности формировали политический и социальный облик
территории. Необходимость защищаться приводила к строительству
замков или укрепленных домов-башен, которые покрывали пограничные земли. Постоянные набеги опустошали целые районы, отбрасывая
население назад в социальном плане и заставляя переходить к более
удобной клановой организации. Наконец, военные нужды заставляли
терпимо относиться к могуществу аристократических фамилий, на которых часто и держалась оборона пограничья.
3

Pollard A.J. Use and Ornament: Late Twentieth Century Historians on the Late
Medieval North-East // Northern History. 2005. Vol. 42. Nо 1. P. 61–74.

378

Рецензии и обзоры

Война Роз и последующее разделение пограничной знати на сторонников Ланкастеров и Йорков привели, как показывает автор, к проблемам
в защите пограничья. Наиболее могущественные пограничные лорды,
Ричард, герцог Йоркский в Ирландии и Генрих, 3-й граф Нортумберленд
в северных марках пали в первые годы противостояния. В результате и
английский север и английская Ирландия погрузились в хаос междоусобиц и вражеских вторжений. Йоркам в 70–80-е годы XV в. с большим
трудом удалось восстановить стабильность на границах королевства, но
разными методами. Если на шотландской границе Эдуард IV не стал
отказываться от управления с помощью нобилитета и сделал ставку на
своего брата Ричарда, герцога Глостера и Генриха, 4-го графа Нортумберленда, то в Ирландии, как считает Эллис, король решил опереться на
мелкую титулованную знать и дворянство.
Анализ развития графства Мит в раннетюдоровскую эпоху, как
считает исследователь, подтверждает эту картину. Эллис обращает
внимание на то, что от населения пограничья правительство ожидало
в первую очередь военной службы. Система местной администрации
должна была также соответствовать этим нуждам. Ландшафт графства
делил его на две части – холмистую, пограничную и равнинную глубинную, «maghery». Жители пограничья должны были быть готовы
принять участие в походах и содержать определенное количество воинов. Обитатели равнинной части обязаны были обеспечить средства
транспортировки к границе. Наиболее влиятельные землевладельцы в
каждой баронии назначались стражами мира и должны были следить
за исполнением военных обязательств, а также регулярно созывать
ополчение на сборы. Автор отмечает, что военные нужды заставляли
джентри Пэйла кооперироваться. Довольно долго значительная часть
местной администрации была выборной, и это способствовало регулярному общению дворянства Пэйла. Эллис подчеркивает тесные связи
друг с другом дворян Пэйла в целом и графства Мит в частности. После
гибели герцога Йоркского ни один из лордов, проживающих в графстве,
не смог заполучить такого же влияния. Более того, значительную конкуренцию им составляли богатые и влиятельные джентри, особенно из
равнинной восточной части. Джентри из западных, пограничных земель
были беднее, значительно реже занимали важные должности в местном
управлении, но зато располагали значительной военной силой. В целом,
исследователь подчеркивает активное участие дворян графства Мит в
зависимости от их достатка и социального статуса в системе местного
управления на самых разных уровнях.
По мнению исследователя, в Нортумберленде система местного
управления работала иначе. Автор обращает внимание на большую
протяженность графства, включавшего в себя сразу две пограничные
марки. Нортумберленд в силу большой протяженности был не только
ландшафтно разнообразен, но и включал население с различными хозяйственными занятиями и уровнем социального развития. Значительную

Рецензии и обзоры

379

часть графства занимали холмистые территории. Автор подчеркивает
бедность населения графства – малочисленность городских поселений,
небольшое количество и бедность дворянства. Особое значение имело
пребывание в числе обитателей графства кланов из Тайндейла и Ридсдейла. В то же время значительные земельные владения были сконцентрированы в руках аристократии – прежде всего семьи Перси, но
также Невилей, Огл, Мэннерс. В результате, по мнению исследователя,
в отличие от Ирландии, говорить о каком-то дворянском сообществе в
Нортумберленде сложно, если вообще возможно. Местная администрация работала плохо – ни мировые судьи, ни судьи ассиз не проводили
заседаний достаточно часто, чтобы обеспечить порядок в графстве.
Осложняло работу местной администрации наличие множества иммунитетов, в которых действия королевских чиновников были ограничены. Должность шерифа графства преимущественно контролировалась
представителями местной знати либо региональной администрации.
Исследователь подчеркивает незащищенность Нортумберленда от набегов шотландцев и пограничных кланов и вызванную этим необходимость содержать большое количество вооруженных людей. В результате
именно наличие достаточного количества воинов, а не юридическое
образование или богатство считались главным преимуществом среди
дворян графства и наиболее ценной характеристикой в глазах центральной администрации.
Политические и административные изменения, произошедшие при
первых Тюдорах, по-разному повлияли на развитие Нортумберленда и
Мита. В Ирландии благодаря деятельности королевских наместников,
графов Килдэр, возобновилось продвижение англичан в глубь острова.
Дворяне графства Мит активно принимали участие в походах. В результате территория графства расширилась. Отстранение 9-го графа Килдэра
от должности и восстание его сына привели к серьезным сбоям в системе защиты Пэйла. Ирландцы получили возможность проникать далеко в
глубь английских владений. Графство Мит, в котором у Килдэров к тому
же были обширные земельные владения, также оказалось беззащитно
перед ирландцами. В августе 1539 г. совместные силы кланов О’Нейл и
О’Доннел при поддержке множества других менее влиятельных кланов
продвинулись глубоко внутрь графства и захватили большую добычу.
Кризис этот, однако, был быстро ликвидирован. Систему защиты пограничья удалось восстановить. По мнению Эллиса, восстание Килдэра в
целом не очень тяжело отразилось на графстве. Гарнизоны крепостей
совместно с местным дворянством смогли обеспечить не только защиту
графства, но и сбор налогов с него. За исключением упомянутого выше
кризиса Мит, по мнению исследователя, в раннетюдоровскую эпоху
процветал, демонстрируя рост благосостояния местного населения.
Подавляющая часть графства показывала устойчивый рост количества
обрабатываемой земли и дохода с нее. Только некоторые приграничные
районы по-прежнему представляли собой малозаселенные и запустев-

380

Рецензии и обзоры

шие территории. Таким образом, как считает автор, система управления
графством оказалась достаточно эффективной. В 1542 г. Мит, ставший
слишком обширным, был разделен на два графства – Мит и пограничный Уэстмит (Западный Мит). Мит стал значительно меньше в размерах, утратил свой пограничный статус и превратился в небольшое, но
очень плотно заселенное графство. Создание Уэстмита, с точки зрения
исследователя, показывает успешность избранной в Ирландии стратегии обороны английских владений.
Нортумберленд, по мнению автора, представляет собой пример
кризиса системы обороны пограничья. В своем отношении к графству
Тюдоры исходили из двух противоречивых стремлений: снизить уровень насилия и укрепить традиционные английские административные
институты, с одной стороны, продолжить оборону пограничья преимущественно силами его обитателей с минимальной помощью со стороны
центра – с другой. Кроме того, Корона постоянно металась между двумя подходами к кандидатуре Стража пограничных марок – сильного и
влиятельного местного магната, традиционно одного из семьи Перси,
или выходца из другого региона, не пользующегося большой поддержкой в графстве, но больше зависимого от центра. Наиболее ярко противоречия в королевской политике в отношении северного пограничья, с
точки зрения Эллиса, видны на примере деятельности Томаса, барона
Дакра, который с 1511 по 1525 г. занимал пост Стража Западной, Восточной и Средней марок. Дакр был выходцем из Камберленда, владения
в Нортумберленде у него были небольшие и, соответственно, невелика
была и поддержка со стороны местного дворянства. Барон постоянно
сталкивался с бездействием или даже с противодействием со стороны
местной знати и в конечном итоге был смещен по ее настоянию. Попытка
управлять графством с помощью Совета герцога Ричмонда, по мнению
исследователя, закончилась провалом, и только возвращение должности
Стража Средней и Восточной марки в руки семьи Перси в лице 6-го графа Нортумберленда позволило восстановить в графстве порядок. После
смерти графа и Благодатного Паломничества Корона оказалась вынуждена перейти к непосредственному управлению графством с помощью
знати и должностных лиц из других регионов и представителей местного дворянства. Однако, по мнению исследователя, это привело лишь к
усилению раздоров в графстве, нежеланию местных дворян служить и
необходимости направлять в пограничье дополнительные контингенты
войск с юга.
Таким образом, согласно Эллису, с одной стороны, состояние двух
пограничных регионов монархии Тюдоров – в Англии и Ирландии –
демонстрирует значительное сходство, обусловленное, в том числе
общим монархом и общей системой администрации. Общество и Нортумберленда, и Мита было прежде всего «обществом, организованным
для войны», обеспечение обороны было одной из главных задач системы местного управления в этих регионах. С другой, как считает автор,

Рецензии и обзоры

381

королевская политика при первых Тюдорах привела к тому, что развитие двух графств пошло различными путями. В обоих случаях Тюдорам
удалось избавиться от сильных региональных магнатов, но если в Ирландии, в графстве Мит, местное дворянство смогло обеспечить своими
силами оборону пограничья, то в Нортумберленде исчезновение аристократов, проживающих непосредственно в графстве, привело к кризису в
системе защиты пограничья.
Новая работа Стивена Эллиса предлагает интересный взгляд на развитие окраин королевства Тюдоров. Сравнительный подход позволил
автору сделать ряд интересных наблюдений и выводов. В то же время
данный труд рождает и некоторые вопросы. В данном исследовании
Эллис скорректировал свои взгляды на развитие пограничных территорий Тюдоровской монархии и влияние королевской политики на этот
процесс. В более ранних работах историка результатом мероприятий
первых Тюдоров оказывалось исключительно разорение пограничных
земель как на севере Англии, так и в Ирландии. Казус графства Мит,
описанный автором, ставит вопрос о том, был ли этот случай исключением, или другие пограничные графства в Ирландии развивались похожим образом.
В данной работе, как и в целом ряде предыдущих трудов, исследователь выделяет управление с помощью аристократии как одну из характеристик, отличающих пограничные регионы от других английских
земель. В исторической литературе давно и справедливо обращается
внимание на то, что такая политика была характерна отнюдь не только для северных или ирландских окраин, но и для вполне образцового
восточноанглийского графства Норфолк4. Соответственно возникает
вопрос, почему в Норфолке власть Ховардов могла быть терпима, а на
севере Англии власть Перси нет. Действительно ли политика Короны
по отношению к знати в пограничных областях исходила из определенных предпочтений или была результатом конкретной ситуации.
Автор ставит под сомнение существование «дворянского сообщества»
в Нортумберленде. Однако тогда непонятно, почему примерно схожие
обстоятельства, связанные с военной необходимостью в Мите, привели
к появлению кооперации в дворянской среде, а в Нортумберленде нет.
Более того, некоторые данные, приводимые самим автором, если не противоречат этой точке зрения, то, по крайней мере, рождают сомнения.
Неспособные к кооперации дворяне Нортумберленда смогли, однако,
совместными усилиями подвигнуть короля на отставку Дакра. Сведения
о том, что жители графства достаточно четко осознают свою региональную идентичность и не очень любят чужаков, встречаются в источниках
достаточно часто. Жители Нортумберленда, конечно, любили сводить
счеты друг с другом, но точно так же этим отличались и жители Йорк4

Hoyle R. Faction, Feud and Reconciliation amongst the Northern English Nobility,
1525–1569// History. 1999. Vol. 84. P. 590–613.

382

Рецензии и обзоры

шира, например. Продолжая эту тему, следует отметить, что изысканий
по дворянским родам пограничья и их отношениям друг с другом, с
магнатами и Короной в раннетюдоровскую эпоху не так много. Хорошие работы М. Мейкл5 и Д. Ньютон6 посвящены среднетюдоровской,
елизаветинской и раннестюартовской эпохе. Без исследований подобного рода, посвященных правлению первых Тюдоров, делать какие-либо
категоричные умозаключения достаточно рискованно.
А.А. Бельцер

Meikle M. A British Frontier? Lairds and gentlemen in the Eastern Borders, 1540–
1603. East Linton, 2004.
6
Newton D. North-East England, 1569–1625: Governance, Culture and Identity.
Woodbridge, 2006.
5

VANDERPUTTEN S. REFORM, CONFLICT, AND THE SHAPING
OF CORPORATE IDENTITIES: COLLECTED STUDIES ON
BENEDICTINE MONASTICISM, 1050–1150. Wien: LIT, 2013.
XXXII, 281 p. (Vita regularis; 54).
ВАНДЕРПУТТЕН С. РЕФОРМА, КОНФЛИКТЫ И СОЗДАНИЕ
КОРПОРАТИВНЫХ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ: СБОРНИК СТАТЕЙ
ПО БЕНЕДИКТИНСКОМУ МОНАШЕСТВУ, 1050–1150. Вена:
Изд-во «ЛИТ», 2013. XXXII, 281 c. (Серия «Vita regularis»; Т. 54).
Стивен Вандерпуттен является одним из крупнейших современных
специалистов по средневековому монашеству Западной Европы. Он
родился в маленьком бельгийском городе Уккель в 1976 г. В 1998 г. в
Университете Антверпена он защищает диплом, посвященный проблеме
нормативного законодательства Каролингов в отношении Церкви. Его
диссертация, представленная в Университете Гента, изучает вопросы
социального восприятия и общественного позиционирования в средневековом монашеском историописании (VIII–XV вв.). После успешной
защиты он продолжил трудиться в Университете Гента в департаменте
истории Средних веков: c 2005 г. как доцент, с 2012 г. как приват-доцент,
а в 2012 г. С. Вандерпуттен стал профессором департамента истории
Раннего и Высокого Средневековья. Его работы в области изучения
средневекового монашества были неоднократно отмечены премиями: он
стал лауреатом в области гуманитарных наук Королевской Бельгийской
Академии (2013 г.), был награжден премией им. Вильгельма Фридриха
фон Бесселя, предоставляемой Фондом братьев Гумбольдтов (2012 г.),
и премией Королевской Бельгийской Академии за лучшее диссертационное исследование по истории Фландрии. За эти годы он опубликовал несколько работ по истории монашества: «Понимание монашеских
практик устной коммуникации (Западная Европа, XI–XIII вв.)»1, «Монашеская реформа как процесс. Реальность и репрезентация в средневековой Фландрии, 900–1100 гг.»2, «Ecclesia in medio nationis. Размышления
об изучении истории монашества»3, «Религия, культура и ментальность
в Нижних землях в Средневековье»4, подготовил к изданию источники
Vanderputten S. Understanding Monastic Practices of Oral Сommunication (Western
Europe, Eleventh–Thirteenth Centuries). Turnhout: Brepols, 2011.
2
Idem. Monastic Reform as Process: Realities and Representations in Medieval
Flanders, 900–1100. Ithaca; London: Cornell University Press, 2013.
3
Idem. Ecclesia in medionationis. Reflections on the Study of Monasticism in the
Central Middle Ages = Réflexions sur l’étude du monachisme au Moyen Âge
Central. Leuven: Leuven University Press, 2011.
4
Idem. Religion, Culture, and Mentalities in the Medieval Low Countries. Medieval
Essays of Ludo Milis. Turnhout: Brepols, 2005.
1

384

Рецензии и обзоры

по истории Церкви5. C 2009 по 2014 г. он руководил международной
исследовательской группой «Конвент: проблемы религиозной киновийной жизни в Высокое Средневековье». С. Вандерпуттен – член «Общества Анри Пиррена по изучению Средневековья», он входит в научную ассоциации «Episcopus». C 2012 г. он также является постоянным
членом Института по сравнительному изучению истории монашества
(FOVOG) при Техническом Университете Дрездена. В настоящее время
он руководит двумя исследованиями по изучению монашеской реформы
в X–XII вв. и диссертационным исследованием по проблеме женского
монашеского служения в IX–XI вв. Активная научная деятельность
Стивена Вандерпуттена содействовала тому, что Гент стал новым крупным европейским научным центром по изучению истории монашества
в Западной Европе.
Его работа «Реформа, конфликты и создание корпоративных идентичностей» стала итогом многолетних исследований истории западного
монашества в переломную для него эпоху – XI–XII вв., когда происходит
принципиально важный переход в структурной организации религиозных общин: монастыри еще продолжают существовать как самостоятельные, отдельные сообщества, однако уже намечаются тенденции к
региональному и межрегиональному объединению нескольких монастырей в братства (различного рода confraternitas) с целью добиться единства (unitas) и единообразия (uniformitas) в монашеском служении. Вандерпуттен ставит перед собой амбициозную задачу показать, насколько
плодотворным может быть региональный подход к изучению истории
становления и развития бенедиктинского монашества. В этом плане он
оспаривает принятую в историографии точку зрения, что Фландрия, в
отличие от французских или германских земель, не внесла значительного вклада в создание межрегиональных «движений» и объединений и не
дала существенного материала в изучении феномена бенедиктинского
монашества. Автор обращает внимание на то, что исследователи часто
забывают, что вплоть до XII в. фундаментальной парадигмой институциональной организации в традиционном монашеском контексте был
независимый монастырь. До начала XII в. Западная Европа представляла собой фрагментированный монашеский ландшафт, и развитие, а
также социальная значимость бенедиктинских монастырей во многом
определялась локальным контекстом (P. XXIV).
Книга состоит из десяти опубликованных ранее статей, которые
разделены на три тематических блока. В первом блоке, озаглавленном
«Аббат, институциональная конкуренция и решения реформы» (Р. 3–82),
Вандерпуттен изучает развитие фламандского монашества в период с
5

Edition of the Acts of the Synod against the «heretics» of Arras (1025): Gerardi
Cameracensis Acta Synodi Atrebatensis; Vita Autberti; Vita tertia Gaugerici,
varia scripta ex officina Gerardi exstantia, Turnhout: Brepols, 2014. (Corpus
Christianorum. Continuatio Mediaevalis: 270).

Рецензии и обзоры

385

1050 г. до первых двух десятилетий XII в., исследует роль и значение
бенедиктинского монашества в светской политике, в частности, графов
Фландрии. Историк оспаривает сложившуюся историографическую
традицию, согласно которой развитие монастырей полностью контролировалось графами Фландрии. Анализируя отдельные письменные
свидетельства конкретных обителей, он показывает, что монастыри не
пользовались патронажем или даже неформальной поддержкой графа
и часто должны были рассчитывать исключительно на самих себя. Обращаясь к вопросу о кризисе киновийного общежития (Р. 30–81), автор
приходит к выводу, что внутренние институциональные процессы и возросшая конкуренция среди бенедиктинских институций привели к глубокому сдвигу в общественном положении «старого монашества». На
примере аббатств Сен-Бертен и Берг Сен-Виннок С. Вандерпуттен показывает, как историческое наследие и традиция препятствовали в адаптации обители к меняющимся экономическим, политическим и иным
изменениям, и, одновременно, в каких условиях эти факторы помогали
вернуть утраченные позиции и позволяли активно вмешиваться в реформу своих непосредственных конкурентов. В статье «Как начиналась
реформа» (Р. 32–51) на примере аббатства Сен-Бертен исследователь
изучает механизмы внедрения клюнийской реформы. Аббат Ламберт
участвовал в ряде публичных мероприятий, которые предшествовали
любому формальному объявлению о реформе, но содействовали успеху
ее проведения.
Второй блок тем концентрируется вокруг проблемы институционального и социального развития бенедиктинского монашества. Здесь
автор рассматривает вопросы монастырского управления и автономии.
Он настаивает на том, что при изучении истории развития монастырей
Фландрии необходимо учитывать институциональную нестабильность,
неуверенность в патронаже и защите со стороны светской власти, а
также жесткую конкуренцию с другими бенедиктинскими обителями.
В статье «Послушание аббату, литургическая реформа и угроза монашеского самоуправления» (Р. 83–110) исследователь обращается к комплексу литургических и архивных источников Арраского епископства,
относящихся к попыткам епископа Ламберта сохранить контроль над
монашескими общинами своего диоцеза. Вандерпуттен отмечает, что
хотя введение письменного обещания послушания, которое приносили
аббаты местному епископу, консолидируется в литургических книгах
только в конце XII в., пример Арраса свидетельствует, что уже в конце
XI – начале XII в. епископы-реформаторы экспериментировали с литургическими службами, в которых можно найти аллюзии на светский
оммаж.
Во второй статье блока «Время великой смуты. Второе поколение
клюнийских реформаторов и сопротивление централизации» (Р. 111–
134) Вандерпуттен изучает попытки аббатов и церковных иерархов из
Реймсского архиепископства упорядочить и реорганизовать местное

386

Рецензии и обзоры

монашество в период с 1125 по 1145 г. Чтобы добиться этой цели, второе поколение клюнийских реформаторов использовало методы визитации, принятые в цистерцианском ордене, но основанные на клюнийском
понимании внутренней жизни обители. По наблюдениям автора, в XII в.
в Реймсском архиепископстве создалась новая форма регионального наблюдения, тем не менее бенедиктинские монастыри все еще не были
организованы в хорошо структурированную и иерархичную структуру.
Церковные реформаторы искали компромисс с местными настоятелями,
однако их намерения и желания сталкивались с политическими интересами различных церковных и светских феодалов, определявших практическое осуществление реформы.
Третий блок тем, которые рассматриваются в работе, посвящен непосредственно монашеской реформе. С 1100 г. обители Фландрии пережили волну реформ, которые традиционно определялись как клюнийские. Вандерпуттен спорит с теми из исследователей, кто утверждал,
что «клюнизиация» бенедиктинского монашества была феноменом,
исходящим из желания некоторых аббатов и их патронов организовать
жизнь обители в соответствии с клюнийскими обычаями. Автор книги
также оспаривает сложившееся в историографии убеждение о том, что
реформы всегда происходили внезапно. Ученый показывает, что еще задолго до внедрения клюнийских реформ в любой из монастырей Фландрии аббаты инициировали процесс обновления и перемен, который
можно описать «реформой среди реформ». По мнению Вандерпуттена,
церковная реформа XII в. не имела универсальных характеристик, которые одновременно распространялись бы на все обители и одинаковым
образом меняли бы монашескую жизнь. Исследователь также обращает
внимание, что реформе не всегда предшествовал институциональный
или дисциплинарный упадок.
В этот блок также включена статья о переносе реликвий и отношении монахов к реликвиям святых покровителей (Р. 193–215). Вандерпуттен показывает тесную связь между монастырями и светской властью,
которая в это время переживала период экспансии и консолидации.
Церковные реформаторы понимали, что возможный упадок светского
правления во Фландрии не только угрожает безопасности монашеских
сообществ, но также ставит под вопрос статус их святого покровителя
как «лорда» монашеской вотчины.
Таким образом, работа Стивена Вандерпуттена во многом опровергает сложившиеся в современной историографии взгляды на монашескую
реформу XI–XII вв., ее внедрение и роль в развитии бенедиктинского
монашества, пересматривает значение реформы с учетом локального
социального и политического контекста.
И.С. Редькова

WOOD I. THE MODERN ORIGINS OF THE EARLY MIDDLE
AGES. Oxford, 2013. XIV, 374 p.
ВУД И. СОВРЕМЕННЫЕ ОСНОВАНИЯ РАННЕГО
СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. Оксфорд, 2013. XIV, 374 c.
Иан Вуд, профессор университета г. Лидс, известный специалист
по истории раннего Средневековья, особенно его политической и религиозной истории, вряд ли нуждается в представлении читателю нашего
журнала. Неожиданностью можно считать лишь то, что на этот раз он
выступил с книгой по историографии, т.е. в жанре достаточно редком
для Запада, и написал ее в необычном ключе.
В названии монографии И. Вуда нетрудно услышать перекличку с
названием другой книги, которая фигурирует в его библиографии, хотя
он ее не анализирует. Я имею в виду «Миф нации. Средневековые основания Европы» П. Гири1. Однако отправной точкой его исследования
были, вероятно, слова бывшего министра образования Великобритании,
Чарльза Кларка, который в мае 2003 г. заявил: «...я не возражаю, чтобы
ради орнаментальных целей у нас было сколько-то медиевистов, но нет
причин, чтобы государство платило за них»2. Эта замечательно выраженная мысль со всей ясностью доказывает, что агрессивное невежество не
является прерогативой какой-то определенной нации. И. Вуд разделался
с оппонентом одним ударом, напомнив о важности знания истории, в
том числе удаленных от нас эпох, для ведения осмысленной политики
в наши дни, сделав это на примере Балканского кризиса рубежа XX–
XXI вв. Перечень аргументов, притом еще более близких нам хронологически, можно было легко продолжить, но политические пристрастия
есть не только у министров, но и у медиевистов, и И. Вуд ограничился
всего одним примером, тем более что самого его интересовал другой
аспект, а именно влияние событий и теорий Нового и Новейшего времени на представления о раннем Средневековье, точнее о переходном
периоде к нему от поздней Античности, начиная от св. Константина и
заканчивая приблизительно 700 г.
Для отечественной историографии мысль о влиянии Современности,
характерных для нее идейных течений, как и личного опыта историка, на
понимание им прошлого не нова; в советское время она, пожалуй, даже
набила оскомину. Но в Англии, как едва ли не повсюду на Западе, такой
подход для большинства исследователей в новинку (редкая западная кни1
2

Geary P. The Myth of Nations: the Medieval Origins of Europe. Princeton, 2002.
Процитировано на первой же странице предисловия со ссылкой на: Nelson J.L.
Leadership in Society and the Academy. Belfast, 2010. P. 4–5: «I don’t mind there
being some medievalists around for ornamental purposes but there is no reason for
the state to pay for them».

388

Рецензии и обзоры

га содержит хоть какой-то историографический обзор), так что неудивительно, что, судя по рецензиям и частным отзывам коллег, монография
И. Вуда была встречена на ура, во всяком случае, в англоязычном мире3.
Структура книги несколько хаотична и отражает разные принципы
организации материала. Тем не менее шаг за шагом, и, по возможности, группируя авторов по национальному или тематическому принципу,
И. Вуд предлагает нам обзор важнейших работ и идей, начиная с А. де
Буленвилье, Ж.Б. Дебо и Г. Мабли, определивших, на его взгляд, парадигму изучения краха Римской империи вплоть до наших дней (с. 51).
Он последовательно рассматривает основные концепты, определявшие
историографические споры, которые задали тон науке XVIII, XIX и большей части XX вв.: «завоевание», «господство», «власть», «германскую
свободу», «культуру», «нацию», «класс», «расу», «право», «народный
дух» и т. д. Много внимания уделяется чисто или преобладающе религиозным истолкованиям рождения Средневековья, давших нам в разные
времена такие имена, как Ш. Монталамбер, А.-Ф. Озанам, К. Доусон,
А.-И. Марру и П. Браун. Параллельно он анализирует ряд ключевых научных проектов этой эпохи, таких как Monumenta Germaniae Historica
и изучение топонимии и археологии прежде всего в Германии, с конца
XIX в. и вплоть до конца нацистской эпохи.
Книга действительно хороша, хотя автору отчаянно не хватало листажа, особенно по мере приближения к современности. В ней собрана
информация, которая вряд ли когда-либо появлялась рядом в рамках не
энциклопедического издания. Вот всего лишь один пример. Оказывается, что публикация и ранняя стадия изучения «Беовульфа» были тесно
связаны со спорами о политическом будущем Шлезвиг-Гольштейна и с
3

Fouracre P. [Rec. ad op.: Wood I. The Modern Origins…] // Reviews in History,
2014, September: http://www.history.ac.uk/reviews/review/1650; Goetz H.-W. [Rec.
ad op.: Wood I. The Modern Origins…] // www.sehepunkte.de, 2014, Ausgabe 14,
No 3; Moore R.I. [Rec. ad op.: Wood I. The Modern Origins…] // English Historical
Review, 2015. Vol. 130 (542). P. 138–140; Palmer J. [Rec. ad op.: Wood I. The Modern
Origins…] // History, 2015. Vol. 100. Issue 341. P. 436–437; Effros B. [Rec. ad op.:
Wood I. The Modern Origins…] // The American Historical Review, 2015, February.
Vol. 120 (1). P. 309–310; Ehlers C. // H-Soz-Kult, 22.01.2015 (http://www.hsozkult.
de/publicationreview/id/rezbuecher-22797); Maddox M. [Rec. ad op.: Wood I. The
Modern Origins…] // Medievally Speaking, August 2, 2015 (http://medievallyspeaking.
blogspot.de/2015/08/wood-modern-origins-of-early-middle-ages.html, 13.03.2016).
Более критичны в своих оценках: Collins R. [Rec. ad op.: Wood I. The Modern
Origins …] // Book Review, 2015. Vol. 3. No 1. P. 48–50 (не лишенная дельных
замечаний, но в целом откровенно недоброжелательная и малосодержательная рецензия); Vincent N. Why the Middle Ages are still with us // Times Literary
Supplement. July 2. 2014.
http://www.the-tls.co.uk/tls/public/article1429218.ece (все обращения к интернетресурсам 13.03.2016). Мне не удалось идентифицировать ни одну французскую рецензию и всего французского одного автора (Р. Ле Жан), читавшего эту
книгу и при этом высоко ее оценившую.

Рецензии и обзоры

389

размышлениями едва ли не всех германских народов об их идентичности
(с. 161–168). Одна из самых сильных глав называется просто «О Бельгии». В ней на примере личных судеб и текстов Г. Курта и А. Пиренна, с
одной стороны, и К. Лампрехта, – с другой, показано, как научные представления об ареалах расселения древних германцев и геополитические
амбиции высших классов Германии перемешались до такой степени, что
уже невозможно сказать с уверенностью, что было первопричиной, а
что следствием. Как бы там ни было, ясно, что К. Лампрехт несет свою
долю ответственности за развязывании войны и уничтожении немалой
части целого европейского государства. И. Вуд не формулирует тезис о
личной ответственности ученого. Но в Англии едва ли не всем известна
печальная участь Фландрии, особенно Ипра, уничтоженного, включая кафедральный собор, полностью (впоследствии он был тщательно восстановлен в прежнем виде), где едва ли не на каждой ферме есть кладбища,
а между ними – подчеркнуто скромные мемориалы, где каждую минуту
тихий женский голос называет имя, воинское звание, возраст погибшего,
дату его смерти… и где находиться сколь-нибудь долго невыносимо. We
are the dead, как незадолго до своей смерти под Ипром написал канадский военный хирург и поэт Джон МкКрей. Кстати, во время войны в
бельгийской больнице, при несколько странных обстоятельствах, умер
К. Лампрехт, а на поле боя погиб сын А. Пиренна Пьер.
Одной из самых привлекательных черт книги является то, что творчество изучаемых им авторов И. Вуд не только вписывает в контекст
эпохи, но и уделяет внимание их биографиям. Некоторые из них драматичны и удивительны, и я искренно жалею, что не узнал о жизни его
героев раньше – я бы воспринимал их книги несколько иначе.
Кстати, И. Вуд не ограничивается изучением научного наследия и
переписки своих авторов. Он привлекает публицистику, историческую
художественную литературу, либретто опер (например, «Аттилы» Верди или «Нормы» Беллини), изобразительное искусство разных жанров,
особенно монументальную живопись и скульптуру, которые нередко
создавались для широкой публики под прямым влиянием того или иного историка. Такой подход был облегчен тем обстоятельством, что некоторые историки, как Ж. Сисмонди или Ф. Дан, успешно выступали
также на литературном поприще, другие, как Н.Д. Фюстель де Куланж,
повлияли на государственные программы «монументальной пропаганды». Наряду с выдающимися авторами, И. Вуд анализирует творчество
второстепенных и полузабытых историков и литераторов, игравших,
однако, в свое время немаловажную роль. Имея в виду его эрудицию и
дотошность, иногда удивляешься отсутствию или слабости внимания к
некоторым действительно большим ученым, таким, как Ж. Флакк или
М. Блок, но ведь они писали очень мало о той эпохе, которой посвящена данная книга. Не забудем, что перед нами монография, посвященная
конкретной проблеме, но не учебник историографии. Труднее объяснить невнимание к крупнейшим философам Нового времени, например,

390

Рецензии и обзоры

к Гегелю или Марксу. Похоже, что И. Вуд вообще не знаком с поздними
трудами Маркса, с его рассуждениями о «германской общине» и ее отличии от «античной». Во всяком случае, упоминая его три-четыре раза,
он ограничивается общими утверждениями, за которыми не ощущается
знание вопроса. Не менее удивительно отсутствие каких-либо упоминаний об О. Шпенглере и А. Тойнби.
Тем не менее то, что И. Вуд хотел сделать, он сделал хорошо, в целом лучше, чем делали у нас. По тщательности проработки материала
я сравнил бы его книгу с курсом лекций Е.А. Косминского4 и монографией Б.Г. Реизова5. Но, к сожалению, начав с эпохи Просвещения и
проследив историографию вопроса приблизительно до 1960-х или даже
1970-х годов, И. Вуд почему-то не захотел или не смог сколь-нибудь
подробно проанализировать влияние на нашу дисциплину событий и
идейных течений последних трех-четырех десятилетий. Не берусь судить, основываясь на нескольких ремарках, отрефлектировал ли он это
влияние, но у читателя остается ощущение незавершенности работы и
нежелания автора анализировать наиболее злободневные вопросы. Кроме того, и это не менее важно, весьма спорна сама конфигурация его
исследования.
Хронологические рамки работы определены таким образом, что Византия должна была бы оказаться, наряду с Франкией, в центре рассмотрения тех авторов, чье творчество анализирует И. Вуд, да и его самого.
На деле же представления о Византии, хотя она и упоминается несколько раз мимоходом, в книге специально не изучаются, разве что в связи
с высказываниями Э. Гиббона и Ш. Монтескье, позднее – П. Виллари.
Комментируя международный исследовательский проект «Трансформация Римского мира», И. Вуд, как один из его активных разработчиков и
участников, заметил, что с самого начала было решено, что «проект будет сосредоточен заметно больше на латинском Западе, чем на греческом
Востоке» (с. 316). Соответственно мы не находим в книге ни Зенона, ни
Фоку, ни Ираклия, правда, находим, и не раз, «императора Юстиниана»,
т.е., конечно, Юстиниана I, как будто Юстиниан II не существовал.
Вероятно, это намерение следовало отразить и в самом названии.
Но включить в название упоминание о Западной Европе и тем самым
ею и ограничить исследование было бы не вполне корректно, потому
как И. Вуд анализирует в основном историографию Англии, Франции,
Италии, Бельгии, Германии и Австрии. Испанскую историографию он
не берет в расчет, потому как, на его взгляд, будучи сконцентрированы на арабской Конкисте гораздо больше, чем на вторжении свевов и
вестготов, испанцы до недавнего времени (лет 30 назад) сравнительно
мало участвовали в обсуждении ключевых вопросов падения Рима и
осминский Е.А. Историография средних веков. V – середина XIX в. Лекции.
К
М., 1963.
5
Реизов Б.Г. Французская романтическая историография (1815–1830). Л., 1956.
4

Рецензии и обзоры

391

возникновения варварских государств (с. 17–18). Это касается и других историографических традиций. Некоторое внимание, в основном в
связи с Англией (которая, впрочем, и сама находится на обочине его
исследования), уделяется кельтам и скандинавам, но явно меньшее, чем
они заслуживают, славяне же, к VII в. уже зримо присутствующие на
европейской арене, не упоминаются вовсе или совсем уж вскользь. Болгары появляются на страницах его монографии лишь однажды (с. 65),
в пересказе исторического романа Ж.-Ф. Мармонтеля «Велисарий»
(1767), сербы тоже однажды, и совсем уж походя, при упоминании
книги Бранимира Анзуловича «Неземная Сербия: от мифа к геноциду»
(с. IX); впрочем, еще сколько-то раз автор упоминает современных сербов. Некоторые медиевисты прежних поколений, которыми занимается И. Вуд, упоминают славян, хотя и редко, но заметно чаще, чем он
сам. Таким образом, И. Вуд занимается проблемой перехода от Античности к Средневековью и теми, кто ее изучал на материале «старой»
«настоящей» Европы, как она понимается на северо-западе нашего
континента. Это его безусловное право, но, может быть, это тоже стоило отразить в названии и оглавлении книги и более ясно обосновать
в предисловии к ней.
Принципы отбора автора не всегда ясны: он уделяет полстраницы
чешскому еврею и марксисту Франтишку Граусу, автору написанной на
немецком языке книги «Народ, Святые и Господа» (возможно, потому,
что после 1968 г. тот работал в Германии и Швейцарии), но ни словом
не упоминает польского еврея Кароля Модзелевского, героя «Солидарности» и автора «Варварской Европы», не числящего себя марксистом,
хотя с марксистами не воюющего. Насколько я могу понять, И. Вуду не
понравилась его книга, переведенная теперь на основные западноевропейские языки, включая английский, и он решил с ней не связываться.
В библиографии упоминается коллективное издание Regna und Gentes,
вышедшее в 2003 г. под редакцией Х.-В. Геца, В. Поля и Й. Йарнута, но,
по крайней мере, первый из этих авторов явно обделен вниманием6. Не
найдем мы в монографии и отсылок (любых) к работам наших соотечественников, причем я говорю, конечно, лишь о тех работах, что написаны на доступных ему языках. Концепция автора не имеет при этом
значения: не упомянуты ни А.И. Неусыхин, ни А.Я. Гуревич, ни аз грешный. Несколько раз назван М.И. Ростовцев, в библиографии фигурирует
книга Л.Н. Гумилева «Этногенез и биосфера земли», – и все. П.Г. Виноградов упоминается в одинаковом контексте дважды (с. 217, 220), но со
ссылкой на Дж. Б. Бэри, который либо знал русский язык, либо сумел
6

Правда, И. Вуд не мог отреагировать на вышедшую в том же году фундаментальную монографию Х.-В. Геца (Goetz H.-W. Die Wahrnehmung anderer
Religionen und christlich-abendländisches Selbstverständnis im frühen und hohen
Mittelalter. Berlin, 2013), но у того было немало более ранних книг, посвященных этой или смежной тематике.

392

Рецензии и обзоры

добыть перевод7. Любопытно, что И. Вуд не приводит даже названия работы русского медиевиста, что вряд ли адекватно с академической точки
зрения. Но я далек от мысли о том, что автором двигали антиславянские
настроения. Славянскую историографию (если такое обобщение допустимо) он попросту не знает и, возможно, не жалует, но почти столь же
авторитарен и порой необъясним отбор авторов, пишущих на известных
ему языках. Так, он пропустил солидную книгу французского историка
права Ж.-П. Поли о семье древних германцев, названную в рекламных
целях по требованию издателя «Путями варварской любви»8. Равным
образом И. Вуд ни словом не обмолвился о капитальной монографии
американского медиевиста М. Мак-Кормика «Истоки европейской экономики. Коммуникации и торговля 300–900 гг.»9, хотя речь в ней идет
о «тезисе Пиренна» и многих других вопросах, которые он пристально рассматривает в собственной книге. И уж совсем странно, что явно
претендующая на синтез имеющегося на сей день знания об этой эпохе
монография К. Уикхэма10, его коллеги и близкого приятеля, удостоилась
в тексте И. Вуда пяти строк (с. 312). Правда, ей несколькими годами
раньше он посвятил достаточно подробную рецензию11. Словом, налицо
высокая и не всегда убедительная селективность.
В центре внимания автора – отношения Рима и союзов германских
племен, позднее – отношения римской и германской цивилизаций, еще
позднее – соотношение романского и германского начал в жизни средневековой, новой и современной Европы. Он показывает, как политические идеи и обстоятельства Нового времени побуждали этих авторов,
хотя и с очень разными акцентами, изображать народы, жившие полторы тысячи лет до нас, наподобие народов Нового времени. Не берусь
судить, кто берет верх в И. Вуде при анализе этого блока проблем – медиевист или гражданин Европейского Союза, где доминируют потомки
германцев и романцев. Но именно романцы и германцы и те, кто писали
о них, будучи того или другого корня, и составляют основной предмет
его внимания. Именно этим книга интересна и нам.
Bury J. B. The invasion of Europe by the Barbarians. London, 1928. P. 269–272.
On the vexed subject of the status of Italians, and of their land, he turned to an
article by Vinogradov, which, however, had appeared in Russian, an had therefore
been missed by other scholars. Вероятно, имеется в виду первая монография
П.Г. Виноградова: Происхождение феодальных отношений в Лангобардской
Италии. СПб., 1880.
8
Poly J.P. Le chemin des amours barbares. Paris, 2003.
9
McCormick M. Origins of the European Economy. Communications and commerce
AD 300–900. Cambridge, 2001.
10
Wickham Ch. Framing the Early Middle Ages. Europe and the Mediterranean 400–
800. Oxford, 2005.
11
Wood I. Landscapes compared // Early Medieval Europe, 2007. Vol. 15. P. 223–
237.
7

Рецензии и обзоры

393

Как и любая книга, монография И. Вуда написана неровно. Некоторые главы читаешь с усилием (в том числе потому, что при относительно небольшом объеме книги некоторым авторам, например А. де
Буленвилье и Ф.-Р. де Шатобриану, отведено слишком много места), от
других невозможно оторваться. Впрочем, дело тут может быть не только
в степени осведомленности или симпатиях английского историка, но и
в неодинаковой яркости и оригинальности автора, о котором он пишет.
Его очерки о Н.Д. Фюстель де Куланже (в котором он предстает в совершенно другом свете, чем, скажем, в учебнике Е.В. Гутновой), Ч. Бальбо,
Ф. Дане, А. Пиренне, Дж.-М. Уоллесе-Хедрилле, многих других написаны не просто ярко и увлекательно, но проливают свет на эпоху, в которую они творили. Читая очерк о Ф. Дане, понимаешь, что катастрофа
1914 г. была неизбежна.
Помимо уже оговоренных недочетов, самым серьезным, на мой
взгляд, является тот, что заложен в избранных им хронологических рамках со всеми вытекающими отсюда ограничениями источниковедческого характера. Дело в том, что вплоть до 700 г. даже историк Италии или
Галлии, не говоря уже об историках других стран, почти не располагает
документами, да и источниками некоторых других видов. Поэтому он
сильно ограничен в возможности исследовать социально-экономический
строй и изменения, вызванные в нем вторжением германцев, как и историю народной культуры и ряд других вопросов. Разговор идет поневоле
почти о том же, о чем спорили 300 или 200 лет назад: о кризисе власти,
о положении этносов и возможности их слияния, о степени разрушения
городов, о роли Церкви и истории институтов... Но глубинные аспекты
проблематики (это, конечно, не только социально-экономический строй,
но и аграрная сфера, история семьи, организация пространства, массовые представления и т. д.) остаются без внимания. Отчасти это, видимо,
соответствует кругу интересов автора, но дело еще и в состоянии источников, обусловленных избранной эпохой, и, как следствие, отбором
авторов и концепций.
Развивая идеи П. Гири, который при всей своей оригинальности
опирался в данном случае на разработки венской школы, например на
исследования Р. Венскуса12, И. Вуд доказывает, что gentes и nationes раннего Средневековья не только радикально отличались от наций Нового
времени и во многом являлись его историографическим конструктом,
но и сами эти нации следует понимать прежде всего в культурном, а
не в биологическом смысле. Как следует из его же книги, эта мысль
возникла как реакция на нацизм Третьего рейха и другие крайне националистические идеи прежних поколений. В свете все более популярных
историко-генетических исследований эта мысль кажется сегодня менее
12

Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung: das Werden der frühmittelalterlichen
Gentes. Köln, 1956. Его взгляды И. Вуд анализирует достаточно подробно
(с. 299–305).

394

Рецензии и обзоры

очевидной, чем несколько десятилетий назад, но кто всерьез в наши дни
станет доказывать расовую чистоту раннесредневековых племен, тем
более племенных союзов? Движение родовых групп самого разного размера, их объединения и разъединения, включение в варварскую семью
рабов, институт побратимства, наконец межплеменные браки, затрудняют видеть в древних германцах этнические монолиты. Принадлежность
к какой-то определенной культуре, сложившейся вокруг определенного
родоплеменного ядра, несомненно, играла заметно большую роль, чем
представлялось совсем недавно. Однако что-то мешает принять идею
малой важности этнического фактора во всей желанной И. Вуду и его
сторонникам полноте.
Критически анализируя взгляды авторов прошлого, доказывавших
вопреки фактам чуть ли не тождественность языковых и «естественных» политических границ и делавших упор на «народном духе» и
т. д., И. Вуд словно забывает, что вне языка нет и мышления, а значит
и культуры, в том числе национальной. Но и это еще не все. События
последних лет, в частности, тот факт, что распространение англофонии
не уберегло американский melting pot от трещин и упрочения позиций
не англоязычных общин США, не признающих некую единую американскую культуру (П. Гири, видимо, исходил из того, что доминировать
будет противоположная тенденция), заставляют по-новому посмотреть
на эту проблему. Крах политики мультикультурализма в Западной Европе, миграционный кризис наших дней побуждают думать, что дело
обстоит существенно сложнее.
Закончить мне хотелось бы на том, где И. Вуд остановился, не захотел или не смог пойти дальше. Его замечательная книга с ее акцентом
на преимущественно не этническом характере противостояния римлян и
германцев, на взаимопроникновении их культур, начиная с Античности,
на политической заданности представлений, возникших в Новое и Новейшее время, о якобы изначальной взаимной враждебности и неизбежности
подчинения одного этноса другому, да и о самом преувеличении приписываемых им различий, выдает в авторе (который этого и не скрывает)
приверженца Европейского Союза. Пускай не в реальности, но в мечтах
очень многих, член Союза – лишь немного англичанин, тем более француз, немец или голландец: в первую очередь он – европеец. Не менее показательно отсутствие в книге искреннего интереса к славянам, венграм,
скандинавам, испанцам и прочим европейским маргиналам, к их истории,
политическим мифам и, конечно, к их историографии. Настоящая Европа
находится по берегам Рейна и Ла Манша, может быть, еще между Римом
и Веной, все остальное – периферия, призванная сплотиться вокруг этих
осей, и только. Самостоятельного интереса эти народы не представляют...
Меньше трех дет прошло с момента выхода в свет книги И. Вуда,
но сколько за это время переменилось! Радикально и, может быть, навсегда.
И.С. Филиппов

SUMMARIES

Yury Kanyashin
AGER AND VILLA AS SPATIAL CONCEPTS OF
LANDOWNERS IN THE REGION OF MÂCON DURING
THE 10TH–11TH CENTURIES
The article deals with the correspondence between terms widely used in
the 10th–11th-century documents for the denomination of land surveying
(«pagus» – «ager» – «villa» – «locus» (field) – land plot (parcella)) and the real
situation as it was perceived by the charter-writers and their contemporaries.
The realities expressed by hierarchically interconnected notions are of
cognitive interest. There were specific parts of socialized nature, involved
in social life by economic structure of the early Middle Ages, and their
existence was determined both genetically and functionally. The research
demonstrates that this hierarchy of terms used for the identification of the
location of landed property, reflecting the notions of local landlords about
surrounding landscape, was no more than a generalized idea and was not its
adequate interpretation. This «inadequacy», connected with the rigid spatial
mentality of the landowners with regard to the reflection of new landscape
realities, could have been influenced by disparity of economic development
of the region under consideration.
Keywords: agrarian landscape, pagus, ager, villa, field system, Mâconnais,
early Middle Ages.

Nina Khachaturyan
MAGNA CARTA: DOCUMENT AND TIME SIGNS
IN THE CONTEXT OF HISTORY WRITING
The article is dedicated to the eight-hundredth anniversary of Magna Carta
and contains an attempt of the medievalist to discern real causes of longlasting memory of this document within European society and academic
community.
The author attributes naturally complemented connexity between the time
of the document’s appearance, its substantive aspects, and important social
and political changes in the medieval society during its modernization in
the 13th – 15th centuries as an explanation of this long-lasting effect. These
processes anticipated and to a certain degree predestined political institutions
of the Modernity.
In order to prove the argument, the author underlines the novelties in corporate
(almost belonging to the medieval estates) identities which facilitated

396

Summaries

new political and social demands as well as leaded to their particularly
Western European forms of institutionalization and legalization. Expressing
appreciation to the medieval parliamentary system, the author contextualizes
its limits and potential within formative perspective of modern political
organization.
Summarizing part of the article returns to the problem of interrelation between
society and power-centered institutions, exploring it in order to show how
the Middle Ages provided a new substance to the idea of society.
Keywords: Magna Carta, corporatism, polycentrism, authoritarian power,
medieval parliamentary system, law, common good, rule-of-law state, res
publica.

Sergey Fyodorov
MAGNA CARTA: CONTEXT AND SCENARIOS
OF FOLLOWED UP PERCEPTION
Neither Magna Carta, nor ancient constitutionalism was a very significant
feature of English legal thought at least until the early seventeenth century.
The object of this paper is to approach this problem by looking first at the
context and basic structures of legal thought outlining its general trends during
the late sixteenth and early seventeenth centuries. Then it moves for defining a
place of Magna Carta within the period, looking at particular examples as the
certain modes of citations based on commonly shared strategies. The emerged
picture looks quite different from that of common law mentality – concept
once introduced by J.G.A. Pocock more than a half of century earlier. English
legal thought in this period was a part of a broader Renaissance phenomenon
with its emphasis on natural order, universal harmony (treated in a way of
Aristotle and Plato) and with aspects concerning political (sometimes civic)
obligations and the liberty of royal subjects often presented in a way that
James I or Edward Coke did. There was a distinctive legal mentality during
this period but it contained many branches materialized in particular scenarios.
Magna Carta was an integral part of these discourses but in most respects their
approaches to it were quite dissimilar. Scholastic jurisprudence owning a lot
to Greek philosophy used particular clauses from the statute in an instrumental
way showing neutrality even to the specific conditions of the sixteenth century
itself. James I in his parliamentary speech of 1610 was the first who strictly
identified Magna Carta as example of subsidiary law. It served as a basic
example for justifying the limits of royal power initiated by the king himself
in favour of his subjects. Coke and Selden pushed that idea further and used
it as a tool for framing different discourses stressing features of constitutional
monarchy governed by the law and mixed monarchy respectively.
Keywords: Magna Carta, Tudor and Early Stuart legal thought, common law
mentality, legal scenarios, metaphysical discourse, constitutional monarchy
created by kings, constitutional monarchy governed by the law, mixed monarchy.

Summaries

397

Anna Anisimova
TOWNSPEOPLE AND THE MAGNA CARTA: PRESENCE
OF THE DOCUMENT IN URBAN ENVIRONMENT DURING
THE MIDDLE AGES
The article deals with the issue of the significance of the Magna Carta for the
life of medieval English urban townspeople. This problem allows addressing
not only the issues connected with the history of the existence and use of the
document, but also those of changes in record keeping and consciousness
of the townsmen of the time. The starting point of the research is provided
by the copy of Magna Carta of 1300 preserved in the archive of the town of
Faversham, a small town in Kent.
The review of the articles of the Magna Carta shows that there were just a
few that were of interest to the townsmen, and, in general, they confirmed
the already existing rights of the towns. In accordance with the economic
situation of the time, the Charter was conductive to the development of trade
and, thus, economic growth of the towns. But in terms of political rights, their
confirmation was very generally expressed, without specifics. Considering
that by the end of the 13th century the government was not inclined to take
in account so vaguely worded grants as a prove for the possession of specific
privileges and rights. This fact can possibly be responsible for the scarcity of
references to the Magna Carta in urban charters.
In order to evaluate the importance of the Magna Carta for townspeople
several important categories of urban documents (borough charters, borough
customs, and parliamentary petitions) were analyzed. They showed that the
references to the Charter were not common, with London being one of the
most active in this regard. Another important indicator is presented by the
copies of the Charter that were ordered and produced specifically for some
towns that testify the notoriety of the charter.
In case of Faversham, on one hand, the copy was produced during the
significant period for the production and existence of the Magna Carta, and,
on the other, it was also a very intense stage in the development of the town
itself. Curiously enough, the townspeople of Faversham did not use the Charter
in their fight with the abbey of Faversham, their lord. It seems that this copy
remained largely unused, which corresponds with the attitude demonstrated
by the Confederation of the Cinque Ports in general (and Faversham was
one of them). Faversham remained under the power of the abbey and the
support of the confederation was very important for the townspeople, and,
probably, even forced them to let go of some of their ambitions. So, the usage
of the Magna Carta as an argument for the limitation of the royal officials’
involvement into the town’s affairs corresponds with the original purpose of
the Charter as a means to limit the royal abuse of power.
Keywords: the Magna Carta, medieval town, written culture, 13th century.

398

Summaries

Svetlana Yatsyk
FORMATION OF EXCLUSIVE PAPAL RIGHTS
ON CANONIZATION (993–1234)
This article aims at tracing the steps of establishment of papal monopoly
on the field of proclaiming new saints from 993 to 1234. During this period
Rome intended to get the exclusive right to canonize, driven not only by
political but also by didactic interest: at the end of the 10th century the
papacy started to perceive the cult of saints as an instrument to control and
oversee a form of religious enthusiasm, which might otherwise find more
destructive channels.
The first saint to be officially canonized is Ulrich of Augsburg (993). The
next step, which importance it is impossible to overstress, was the papal brief
«Audivimus» published by Alexander III around 1177 and forbidding to
commemorate saints whose cults were not approved by the Curia. The criteria
of sanctity were declared by Innocent III in the bull canonizing Homobonus
of Cremona (1199): «Two things are necessary for sanctity in the Church
militant: morals (virtus morum) and signs (virtus signorum), that is, works of
piety during the life and miracles after death». These criteria were consolidated
during the processes of canonization of Cunigunde of Luxembourg (1202) and
Gilbert of Sempringham (1202). The inquisitors tried to establish the exact
circumstances in which miracles performed by the saint occurred, because
Rome «preferred» miracles that provided irrefutable evidence of divine
intervention contrary to the laws of nature (contra naturam).
Thus, the early 13th century witnessed the triumph of the papal monopoly in
the right to the canonization of saints. While Gregory IX has included in his
«Decretals» the rule that «you may not revere (anyone) as a saint without the
permission of the Roman Church», Innocent IV was able to make even more
rigorous statement: «only the pope can canonize saints».
Keywords: papal canonization, processes of canonization, cult of saints, Saint
Homobonus, virtus morum, virtus signorum.

Anastasia Anufrieva
MOTIVE OF HUMILITY OF A SOVEREIGN IN POLITICAL
SYMBOLIC ACTS (ACCORDING TO THE WRITINGS
OF THE OTTONIAN HISTORIANS)
The article is devoted to the problem of the depiction of symbolic selfhumiliation during the royal inauguration ceremonies in the narrative sources
of the Ottonian age. The ambivalent image of a Christian king, full of both
majesty and humility, was being transformed throughout the Middle Ages.
That image was interpreted also in the middle of the 10th century, during
the reign of the German king and Roman emperor Otto I, in the works of

Summaries

399

the Ottonian court writers. The Ottonian authors avoided to represent the
symbolic self-humiliation of their patron Otto I (preferring to portray Otto
only as a powerful ruler). But in some cases they described scenes of this
kind writing about other rulers.
The article’s focus is primarily on two cases, described by Widukind of Corvey
and Liutprand of Cremona: the inauguration of the father of Otto I, the German
king Henry I (919, Fritzlar) and the coronation of the Italian king Lothair II (945,
Milan). Ottonian authors should praise Henry I, demonstrating their loyalty to
the Saxon dynasty, but Lothair II, as a «foreign» king, could be for them an
object of criticism and ridicule. In the case of Henry I Widukind and Liutprand
represented his symbolic self-humiliation as an act of a pious Christian ruler,
while Liutprand, writing about Lothair II, interpreted his self-humiliation in the
other way, including negative and comic connotations. Using the ambivalence
of the Christian symbolism, the writers, according to their political aims, could
emphasize positive or negative aspects of the image of a «humiliated ruler».
Keywords: representation of power, political rituals, complex «humiliatio–
exaltatio», Otto I, Henry I, Lothair II, Liutprand of Cremona, Widukind of
Corvey.

Vasilina Sidorova
DISTRIBUTION OF THE NEWS ABOUT THE
DESTRUCTION OF THE HOLY SEPULCHRE IN 1009
IN THE WEST AND ITS INTERPRETATION
The article deals with the destruction of the Church of Holy Sepulchre in 1009 and
its perception in the Latin West, mainly in the chronicles of Ademar of Chabannes
and Raoul Glaber. The author concentrates on such questions as the reasons of
ignoring this event in the majority of the 10th century Latin texts, the sources
of information of the French historians and the credibility of their interpretation.
Information from Latin texts is compared with Greek and Arabic sources.
Keywords: The Holy Sepulchre Cathedral, destruction of the Holy Sepulchre in
1009, Al-Hakim, the Fatimides, ismailism, pilgrimages to Jerusalem, Ademar of
Chabannes, Raoul Glaber, Symeon of Trier, anti-Jewish polemics in the West.

Anna Mayzlish
SUCH A DIFFERENT FLANDERS. MONOPOLY FOR
DRAPERY OF GHENT, BRUGES, AND YPRES AND ITS
LIMITS (14TH – FIRST HALF 15TH CENTURY)
During the Middle Ages Flanders was a well-known center of exportoriented drapery. The economical role of its most important towns – Ghent,
Bruges, and Ypres («drie steden») led to their growing political influence in
the county, that sometimes could be equal or even superior to the power of

400

Summaries

their lords, counts of Flandres. The three towns defended their positions in
drapery production against the competition and imitations of their drapes,
and used different means including demands for protection adressed to
their lords and even the destruction of production in rival centers during the
time of great revolts. In the early 14th century the «drie steden» managed
to get necessary protective privileges from the counts, which gave them a
monopoly for production of high quality drapery in their surroundings. The
article deals with the sphere of application of these privileges that had never
covered neither all the wide range of different kinds and types of drapery that
coexisted in Flanders nor all the territory of the county during this period. The
monopoly mostly damaged or tried to damage export-oriented drapery that
developed in the main rivals of Ghent, Bruges, and Ypres like Dendermonde,
Sluis, and Poperinge as well as in some smaller towns situated close to the
«drie steden». But problems and crises in the development of drapery both in
Ghent, Bruges and especially Ypres and in other smaller centers were caused
not only by competition between them or counterfeiting of high quality
drapes but also by changing economical conditions (problems with export of
wool, competition of English drapes, and consumer demand for new types
of clothes).
Export-oriented high quality drapery was a subject of strict regulation and
control. Drapes that were produced not only for domestic consumption had
to be plombed with seals that usually marked the end of every important
stage of production (weaving, fulling, and dyeing). Seals were used as
indicators of quality and place where drape was produced. So any drapery
production even of regional importance led without a seal was considered
illegal. But seals and other means of regulation (privileges, ‘keurs’, etc.)
could be confiscated in cases when foreign merchants were not satisfied with
the quality of drapes or other offences occurred. Granting or forfeiture of
privileges can be considered as an important instrument of counts of Flanders’
power used to deal with ambitions of the «drie steden» but local lords and
town authorities also played an active role in the development and regulation
of drapery.
Keywords: towns, crafts, drapery, conflicts, political history, economical
history, monopoly, privileges, Ghent, Bruges, Ypres, 14th century, 15th
century.

Ekaterina Nosova
LE LOI ET SA INTERPRETATION:
ORDONNANCE DU DUC DE BOURGOGNE
PHILIPPE LE BON (1437)
En 1437, le duc de Bourgogne Philippe le Bon (1419–1467) a publié une
nouvelle ordonnance. D’après l’exposé de ce document, on peut conclure que
son but principal était la stabilisation de la situation financière en vue de la

Summaries

401

guerre avec l’Angleterre provoquée par la paix d’Arras (1435). L’ordonnance
énumère aussi les mesures concrètes qui doivent être réalisées pour faire face
à la crise provoquée par la guerre. Entre autres il faut réduire le nombre des
officiers, mais la réduction du nombre des officiers selon l’ordonnance de
1437 n’affecte que les maîtres des requêtes et les secrétaires. Dans le texte
de l’ordonnance, il n’y a pas de précisions sur les raisons pour lesquelles le
choix est tombé sur ces deux catégories plutôt que sur d’autres. Cependant,
cette préférence semble étonnante car il s’agit d’un groupe peu nombreux, mais
irremplaçable.
L’analyse détaillée des écroues de gages porte à croire que les maîtres des
requêtes ainsi que les secrétaires ont continué leur service après la mise en
place de l’ordonnance de 1437. On voit donc que l’ordonnance de 1437
n’a guère été appliquée. De plus les écroues permettent de supposer que
l’ordonnance est écrite d’une telle manière que le nombre des maîtres des
requêtes et des secrétaires ne devait pas être réduit en principe.
Nous avons lancé deux hypothèses pour expliquer cet embarras. En premier
lieu, la concurrence entre l’aristocratie d’une part et les légistes et les gens de
finance d’autre part peut servir de motif pour le duc pour limiter le nombre des
officiers sous la pression du memorandum de Hue de Lannoy. Mais étant donné
que le duc a besoin des légistes aussi bien que de la noblesse, il ne risque pas
de les reduire en effet. Le duc est donc forcé de jouer un double rôle pour ne
pas perdre un des deux partis. La deuxième explication est liée aux fonctions
des secrétaires. Plusieurs ordonnances contiennent une interdiction de signer les
lettres patentes et les actes ducaux faite aux secrétaires qui ne figurent pas dans le
texte de l’ordonnance. Ainsi supposons-nous que c’est une mesure qui a pour but
de limiter l’accès à l’écrit pour faciliter le contrôle des documents et pour éviter
la contrefaçon des documents, et qui n’est pas liée au problème du financement
de l’hôtel.
Keywords: Burgundy (1363–1477), Philip the Good (1419–1467), ordinance,
chancellery, household.

Renat Aseynov
RELATIONS DE BOURGOGNE ET GUELDRE DANS
LES ANNÉES 1460–1470 DANS LES RÉCITS DES
CHRONIQUEURS BOURGUIGNONS
Le duché de Gueldre devint une partie de l’État bourguignon en 1473. La
conquête militaire du duché fut résultat d’un long processus de l’intégration
progressive de la part des ducs de Bourgogne, spécialement de Philippe le
Bon (1419–1467) et Charles le Téméraire (1467–1477). Les premiers contacts
entre les ducs de Bourgognes et de Gueldre datent de la fin du XIVe siècle.
Ces contacts avaient le caractère hostile. Ensuite les relations passaient
des conflits aux traités et à l’inverse selon les circonstances. La stratégie
matrimoniale et l’activité de l’ordre de la Toison d’or étaient des instruments

402

Summaries

principaux des ducs de Bourgogne pour influencer leurs amis inconstants. Les
relations entre deux États furent compliquées par l’opposition à l’intérieur
de Gueldre: Adolphe, le jeune fils du duc Arnold de Gueldre, fit plusieurs
tentatives de détrôner son père. Les ducs de Bourgogne essayaient d’utiliser
aussi le désaccord dans la famille ducale à leur profit.
Les chroniqueurs français et bourguignons décrivent les circonstances
de ce dernier agrandissement de l’État bourguignon dans les manières
différentes, ce qui manifeste leur engagement politique et personnel. George
Chastellain, Olivier de la Marche et Jean de Haynin ne font qu’une attention
fragmentaire au conflit de Gueldre. Les récits plus détaillés sont fournis
par Philippe de Commynes et Thomas Basin. Philippe de Commynes qui
passa au service du roi de France Louis XI, représente le conflit comme
une preuve de la politique imprudente de Charles le Téméraire qui intervint
dans les affaires allemandes. À l’opposé du duc de Bourgogne, Louis XI
personnifie l’idéal de la sagesse royale. Le récit de Thomas Basin se
distingue des autres par la description de l’hommage prêté par Charles
le Téméraire à l’empereur.
Keywords: Burgundy, Geldern, historical thought, Charles the Bold, foreign
policy, dynastic conflicts, 15th century, the Netherlands.

Olga Tielkes
FROM BLOODTHIRSTY MONSTER TO TAX REFORMER:
THE TENTH PFENNIG AND TRANSFORMATION OF THE
IMAGE OF THE DUKE OF ALBA IN THE
DUTCH HISTORIOGRAPHY
Fernando Álvarez de Toledo, Duke of Alba, does not need an extended
introduction being one of the core figures of the sixteenth century. In
the Protestant countries he came to incarnate the archetype of evil,
eliciting hatred and condemnation as the suppressor of the Dutch Revolt.
Partly this image is the result of the demonization strategy of William
of Orange.
One of the unpopular measures of Alba was directly associated with the
implementation of the permanent Tenth and Twentieth Penny sales taxes
proposed in 1569 in order to finance the army and to give the central
government financial independence from the provincial States. The States
rejected the Tenth Penny as harmful to trade and industry and William of
Orange’s propaganda depicted its introduction as an attempt to disrupt
the country’s economy. The article outlines the financial situation in the
Netherlands in the second half of the sixteenth century, and provides a look
into the Dutch historiography on the Tenth Penny, pointing out the changing
attitude towards Alba and his sales taxes, starting from the middle of the
nineteenth century to the recently developed insights.

Summaries

403

Keywords: 16th century, Eighty Years’ War, Philip II, Duke of Alba, Prince of
Orange, Low Countries, provincial States, political propaganda, tax reform,
the Tenth Penny.

Maria Ryabova
MANAGING A FAMILY PARTNERSHIP IN MEDIEVAL
VENICE: THE CASE OF THE SORANZO FRATERNA
The article examines the management system of a Venetian trading company
organized as a fraterna, i.e. a partnership of brothers who maintained the family
property in joint ownership after the death of their father. The advantages and
disadvantages inherent in this form of business association are demonstrated
with an example of the Soranzo fraterna, a company operating in the first
half of the 15th century and known to the historians because of its account
books. The larger of the two extant Soranzo ledgers, generally referred to
as ‘libro real nuovo’, is especially notable, since it was compiled during a
complex family litigation in the court of ‘giudici di petizion’ which ultimately
resulted in the dissolution of the partnership. Along with surviving judicial
documents, the accounts reveal that the origins of this controversy lay in the
company’s organizational deficiencies. According to the legal definition of a
fraterna, the brothers possessed equal shares of the patrimony, and thus, had
equal administrative powers. In view of the late medieval market conditions
such decentralized structure could be considered a benefit, for it accelerated
the decision-making process and increased a company’s responsiveness to
emerging business opportunities. However, the underdeveloped hierarchy
often manifested itself in the lack of coordination between partners, breach
of obligations assumed by each of them individually and, in general,
mismanagement of a family enterprise. In the Soranzo case, the associates
failed to agree on a proper way to handle the personal assets of Donado, the
eldest of four brothers, namely the dowry and the trousseau brought to him by
his wife. Contrary to Donado’s instructions, these sums were merged directly
into the circulating capital of the fraterna. More than twenty years later this
decision gave cause of action to Vetor, Donado’s son and heir who sued his
uncles for the complete reimbursement of his parents’ private funds and profits
gained by way of their investment in trade. Therefore, the family dispute and
the predicament it created for the Soranzo firm were if not predetermined,
but at least made probable by the nature of a fraterna as a business
organization.
Keywords: Venetian Republic, Late Middle Ages, history of trade, forms
of business organization, trading company, family partnership, the Soranzo
fraterna, ledgers, accounting.

404

Summaries

Kirill Perepechkin
THE DEVELOPMENT OF THE PUBLISHING STRATEGY
OF BASEL PRINTER JOHANN FROBEN (1491–1527)
The article is dedicated to the formation and the development of the publishing
strategy of Basel printer Johann Froben. Froben’s publishing activity was
long and lasted for 36 years. During the first part of his career, Froben
was under the influence of his co-workers – Johann Amerbach and Johann
Petri. Froben started independent publishing activity from 1513. Erasmus
Roterodamus played the leading role in Froben’s typography that published
his writings very actively and attracted new authors. Besides Erasmus there
were Johann Amerbach’s sons – Bruno and Bonifacio, as well as Wolfgang
Lachner and Beatus Rhenanus who helped Froben. Froben’s activity made
his typography the main center of humanistic and intellectual movement in
Switzerland. Froben combined the publishing model of Johann Amerbach
with that of Aldus Manutius and put emphasis on printing humanistic
writings and high quality in the layout of his books. Based on statistical
analysis of Froben’s typography repertoire, analysis of his relationship
with colleagues-humanists and identification of changes in the layout of his
books, the author concludes that Froben created the scholarly humanistic
typography using Italian publishing practice. Influenced by external factors,
the printer carefully followed the tendencies of book market and reorganized
his publishing strategy.
Keywords: printing; Johann Froben; Erasmus Roterodamus; Johann
Amerbach; Aldus Manutius; publishing strategy; printing culture; humanism;
Basel.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Электронный адрес для связи с авторами – sector-sv@list.ru
Анисимова Анна Александровна – кандидат исторических наук, научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего
Нового времени ИВИ РАН
Ануфриева Анастасия Сергеевна – аспирантка кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова
Асейнов Ренат Меулетович – кандидат исторических наук
Бельцер Александр Анатольевич – кандидат исторических наук, доцент,
проректор по научной работе НОУ ВПО «Самарский институт –
Высшая школа приватизации и предпринимательства»
Бовыкин Дмитрий Юрьевич – кандидат исторических наук, доцент кафедры Новой и Новейшей истории стран Европы и Америки исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова
Еманов Александр Георгиевич – доктор исторических наук, заведующий
кафедрой археологии, Древнего мира и Средних веков Института
истории и политических наук Тюменского государственного университета
Каганович Борис Соломонович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела новой истории России Санкт-Петербургского института истории РАН
Каняшин Юрий Николаевич – кандидат исторических наук, г. Алматы,
Казахстан
Майзлиш Анна Александровна – кандидат исторических наук, научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего
Нового времени ИВИ РАН
Майорова Наталья Олеговна – кандидат исторических наук, доцент
кафедры истории Института истории и права Калужского государственного педагогического университета им. К.Э. Циолковского
Носова Екатерина Игоревна – кандидат исторических наук, научный
сотрудник Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН
Перепечкин Кирилл Владимирович – аспирант кафедры истории
Средних веков Института истории СПбГУ, библиотекарь Иностранного фонда Российской национальной библиотеки (СанктПетербург)

406

Коротко об авторах

Редькова Ирина Сергеевна – кандидат исторических наук, преподаватель отделения немецкого языка Московского технологического
университета
Рябова Мария Александровна – научный сотрудник кафедры истории
Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова
Савчук Вячеслав Сергеевич – кандидат исторических наук, доцент кафедры зарубежной истории и международных отношений Института истории и международных отношений Южного федерального
университета (Ростов-на-Дону)
Сидорова Василина Викторовна – аспирантка кафедры истории Средних
веков и раннего Нового времени исторического факультета МГУ им.
М.В. Ломоносова
Тилкес Ольга Кирилловна – PhD, Амстердам
Уваров Павел Юрьевич – доктор исторических наук, член-корреспондент
РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и
раннего Нового времени ИВИ РАН, главный научный сотрудник
Лаборатории социально-исторических исследований Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, председатель экспертного совета ВАК по истории
Фёдоров Сергей Егорович – доктор исторических наук, профессор кафедры истории Средних веков Института истории СПбГУ
Филиппов Игорь Святославович – доктор исторических наук, профессор
кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова
Хачатурян Нина Александровна – доктор исторических наук, профессор
кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова
Яцык Светлана Александровна – аспирантка Школы исторических наук
факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, аналитик Лаборатории
медиевистических исследований НИУ ВШЭ

СОДЕРЖАНИЕ
П.Ю. Уваров. От редактора.............................................................................

CONGRATULATIO
Юбилей П.Ю. Уварова.....................................................................................
А.Г. Еманов. К юбилею С.В. Кондратьева .....................................................
Юбилей Н.В. Ревякиной..................................................................................

8
11
18

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Ю.Н. Каняшин (Алма-Ата, Казахстан)
Ager и Villa в системе пространственных представлений
земельных собственников Маконской области X–XI веков .........................

К 800-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОЙ ХАРТИИ ВОЛЬНОСТЕЙ
Н.А. Хачатурян
Великая хартия вольностей. Документ и знаки времени
в контексте историописания............................................................................

С.Е. Федоров (Санкт-Петербург)
Великая хартия вольностей: контекст и сценарии
последующего восприятия..............................................................................

А.А. Анисимова
Горожане и Великая хартия вольностей: бытование документа
в городской среде в Средние века...................................................................

СВЯТОЙ ПРЕСТОЛ В СРЕДНИЕ ВЕКА: АСПЕКТЫ ВЛАСТИ
С.А. Яцык
Формирование исключительного права понтификов
на канонизацию (993–1234) . ..........................................................................

В ПРОСТРАНСТВЕ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ХРОНИК
А.С. Ануфриева
Мотив смирения государя в политических символических актах
(по сочинениям оттоновских историографов)................................................

119

В.В. Сидорова
Распространение известий о разрушении Храма Гроба Господня
в 1009 г. и их интерпретация на Западе .........................................................

152

408

Содержание

БУРГУНДИЯ И НИДЕРЛАНДЫ
А.А. Майзлиш
Такая разная Фландрия: монополия Гента, Брюгге и Ипра
на производство тканей и ее пределы (XIV – первая половина XV в.) . ......

180

Е.И. Носова (Санкт-Петербург)
Закон и его интерпретация: ордонанс герцога Бургундского
Филиппа Доброго (1437 г.)..............................................................................

205

Р.М. Асейнов
Отношения Бургундии и Гелдерна в 60–70-е годы XV в.
в освещении бургундских хронистов..............................................................

233

О.К. Тилкес (Амстердам, Нидерланды)
От кровожадного монстра до реформатора налогов: десятый пфенниг
и изменение образа герцога Альбы в нидерландской историографии..........

250

ДЕЛОВЫЕ СТРАТЕГИИ В ЭПОХУ РЕНЕССАНСА
М.А. Рябова
Проблемы управления семейным товариществом
в средневековой Венеции: случай фратерны Соранцо...................................

282

К.В. Перепечкин (Санкт-Петербург)
Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена (1491–1527).................

313

MEMORIA
Т.П. Гусарова, С.А. Захаров. Наталия Александровна Богодарова
(13.11.1944–01.10. 2015)..................................................................................
В.С. Савчук, Н.О. Майорова. Памяти Н.А. Богодаровой (1944–2015)..........
Избранные труды Н.А. Богодаровой...............................................................
Научные труды Р.М. Асейнова........................................................................

344
347
350
352

ПРИГЛАШЕНИЕ К ДИСКУССИИ
Д.Ю. Бовыкин
«Обратной дороги может и не быть…» (Взгляд «новиста» на книгу
медиевиста: Уваров П.Ю. Между «ежами» и «лисами». Заметки
об историках. М.: Новое литературное обозрение, 2015. 280 с.)..................

357

РЕЦЕНЗИИ И ОБЗОРЫ
Б.С. Каганович
Галчева Т., Голубович И. «Понемногу приспособляюсь к “независящим
обстоятельствам”». П.М. Бицилли и семья Флоровских в первые годы
эмиграции / научн. ред. В.В. Янцен. София: Изд-во Солнце, 2015. 320 с. ..

371

Содержание

409

А.А. Бельцер
Ellis S.G. Defending English Ground: War and Peace
in Meath and Northumberland, 1460–1542. Oxford: OUP, 2015. 240 p.
Эллис С.Г. Защищая английскую землю: Война и мир в Мите
и Нортумберленде, 1460–1542. Оксфорд, 2015. 240 с. . ................................

375

И.С. Редькова
Vanderputten S. Reform, conflict, and the shaping
of corporate identities : collected studies on Benedictine monasticism,
1050 – 1150 / Steven Vanderputten. Wien [u.a.] : LIT, 2013. XXXII, 281 p.
(Vita regularis, Abhandlungen; Bd. 54).
Вандерпуттен С. Реформа, конфликты и создание корпоративных
идентичностей: сборник статей по бенедиктинскому монашеству, 1050–1150.
Вена, Изд-во «ЛИТ», 2013. XXXII, 281 c. (Серия «Vita regularis», т. 54)..... 383
И.С. Филиппов
Wood I. The Modern Origins of the Early Middle Ages.
Oxford, 2013. XIV, 374 p.
Вуд И. Современные основания раннего Средневековья. Оксфорд,
2013. XIV, 374 c. . ............................................................................................

387

SUMMARIES....................................................................................................

395

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ..............................................................................

405

CONTENTS
P.Yu. Ouvarov Editor’s Note.............................................................................

CONGRATULATIO
Jubilee of P.Yu. Ouvarov....................................................................................
A.G. Emanov. To the Jubilee of S.V. Kondrat’ev................................................
Jubilee of N.V. Revyakina..................................................................................

8
11
18

CONCEPTUAL PROBLEMS
OF THE MIDDLE AGES
Yu.N. Kanyashin (Alma-Ata, Kazakhstan)
Ager and Villa as Spatial Concepts of Landowners in the Region
of Mâcon during the 10th–11th Centuries............................................................

TO THE 800th ANNIVERSARY
OF THE MAGNA CARTA
N.A. Khachaturyan
Magna Carta: Document and Time Signs in the Context
of History Writing..............................................................................................

S.E. Fyodorov (St.-Petersburg)
Magna Carta: Context and Scenarios of Followed up Perception.......................

A.A. Anisimova
Townspeople and the Magna Carta: Presence of the Document
in Urban Environment during the Middle Ages..................................................

THE HOLY SEE IN THE MIDDLE AGES:
ASPECTS OF POWER
S.A. Yatsyk
Formation of Exclusive Papal Rights on Canonization (993–1234)...................

AMONG MEDIEVAL CHRONICLES
A.S. Anufrieva
Motive of Humility of a Sovereign in Political Symbolic Acts
(According to the Writings of the Ottons’ Historians)........................................

119

Contents
V.V. Sidorova
Distribution of the News About the Destruction of the Holy Sepulchre
in 1009 and its Interpretation in the West . ........................................................

411

152

BURGUNDY AND THE NETHERLANDS
A.A. Mayzlish
Such a Different Flanders. Monopoly for Drapery of Ghent, Bruges,
and Ypres and its Limits (14th – First Half 15th Century)....................................

180

E.I. Nosova (St.-Petersburg)
Law and its Interpretation: Ordinance of Duke of Burgundy Philip
the Good (1437).................................................................................................

205

R.M. Aseynov
The Relationships between Burgundy and Geldern in 1460s–1470s
as present ed by Burgundy Chroniclers..............................................................

233

O.K. Tielkes (Amsterdam, the Netherlands)
From Bloodthirsty Monster to Tax Reformer: The Tenth Pfennig
and Transfor mation of the Image of the Duke of Alba in the Dutch
Historiography...................................................................................................

250

BUSINESS STRATEGIES OF THE RENAISSANCE TIME
M.A. Ryabova
Managing a Family Partnership in Medieval Venice: The Case
of the Soranzo Fraterna......................................................................................

282

K.V. Perepechkin (St.-Petersburg)
The Development of the Publishing Strategy of Basel Printer
Johann Froben (1491–1527)..............................................................................

313

MEMORIA
T.P. Gusarova, S.A. Zakharov
Natalia Aleksandrovna Bogodarova (13.11.1944 – 01.10.2015).........................

344

V.S. Savchuk, N.O. Mayorova
In Memory of N.A. Bogodarova (1944–2015)...................................................
Selected Works of N.A. Bogodarova..................................................................
Works of R.M. Aseynov.....................................................................................

347
350
352

INVITATION TO A DISCUSSION
D.Yu. Bovykin
“It is possible that there is no way back…” (A Perspective
of a ‘Modernist’ of a Book of a Medievalist: Ouvarov P.Yu. Between
‘Hedgehogs’ and ‘Foxes’. Notes about Historians. Moscow,
Novoe literaturnoe obozrenie, 2015. 280 p.)......................................................

357

412

Contents

REVIEWS
B.S. Kaganovich
Galcheva T., Golubovich I. “Gradually I Adjust
to ‘Independent Circumstances’”. P.M. Bitsilli and the Florovskys During
the First Years of Emigration / Scient. Ed. by V.V. Yantsen. Sofia:
Publ. Sun, 2015. 320 p. . ...................................................................................

371

A.A. Beltzer
Ellis S.G. Defending English Ground: War and Peace in Meath
and Northumberland, 1460–1542. Oxford: OUP, 2015. 240 p. . ........................

375

I.S. Red’kova
Vanderputten S. Reform, conflict, and the shaping of corporate identities:
collected studies on Benedictine monasticism, 1050–1150 / Steven
Vanderputten. Wien [u.a.]: LIT, 2013. – XXXII, 281 S. (Vita regularis,
Abhandlungen; Bd. 54). ....................................................................................

383

I.S. Filippov
Wood I. The Modern Origins of the Early Middle Ages. Oxford,
2013. XIV, 374 p. . ............................................................................................

387

SUMMARIES....................................................................................................

395

NOTES ON CONTRIBUTORS.......................................................................

405

Средние века : Исследования по истории Средневековья и
раннего Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука,
1942– .– ISSN 0131–8780
Вып. 77 (1–2 ) / [отв. ред. П.Ю. Уваров]. – 2016. – 416 c. – ISBN
978-5-02-039224-3
В очередном выпуске речь идет о формировании ландшафтных представлений в
регионе Маконнэ в X–XI вв. К 800-летнему юбилею Великой хартии вольностей приурочен раздел, содержащий анализ возникновения, бытования и восприятия этого текста
в истории. Традиционная для издания проблематика власти посвящена формированию
исключительного права понтификов на канонизацию святых. Тесно связана с этой темой
рубрика «В пространстве средневековых рукописей», где анализируются символические
акты смирения государей и распространение известий о разрушении Храма Гроба Господня. Большой раздел отведен истории Бургундии и Нидерландов – монополии на производство тканей в городах Фландрии, придворным ордонансам герцогов Бургундских, взаимоотношениям Бургундии и Гелдерна, а также налоговым реформам герцога Альбы. В
разделе «Деловые стратегии в эпоху Ренессанса» речь идет о семейной компании Соранцо
в Венеции, а также о книгоиздателе Иоганне Фробене.
Для историков и широкого круга читателей.

По сети «Академкнига».

Научное издание

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 77 (1–2)
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Редактор Л.В. Абрамова
Художник В.Ю. Яковлев
Технический редактор Н.Л. Лисицына
Корректоры А.Б. Васильев,
Р.В. Молоканова, Е.Л. Сысоева

Подписано к печати 12.05.2016
Формат 60 × 90 1/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 26,0. Усл.кр.-отт. 26,3. Уч.-изд.л. 28,5
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru
www.naukaran.ru
ФГУП Издательство «Наука»
(Типография «Наука»)
121099, Москва, Шубинский пер., 6

АДРЕСА МАГАЗИНОВ “АКАДЕМКНИГА”
Магазины с отделом “Книга-почтой”
119192 Москва, Мичуринский просп., 12 корп. 1;
+7 (код 495) 932-78-01
Сайт: http://LitRAS.ru/ e-mail:okb@LitRAS.ru
199034 Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1;
+7 (код 812) 328-38-12
e-mail: naukaspb1@yandex.ru
Магазины “Академкнига”
с указанием букинистических отделов
660049 Красноярск, ул. Сурикова, 45;
+7 (код 3912) 27-03-90 аkademkniga@bk.ru
117312 Москва, ул. Вавилова, 55/7;
+7 (код 499) 124-55-00 (Бук. отдел)
117997 Москва, Профсоюзная ул., 90;
+7 (код 495) 276-11-57, доб. 1011
119192 Москва, Мичуринский проспект, 12;
+7 (код 495) 932-74-79 (Бук. отдел)
101000 Москва, Б. Спасоглинищевский пер., 8 строение 4;
+7 (код 495) 624-72-19
121099 Москва, Шубинский пер., 6
+7 (код 499) 241-93-02
142290 Пущино, Московской обл., МКР “В”, 1
+7 (код 49677) 3-38-80
191104 Санкт-Петербург, Литейный просп., 57;
+7 (код 812) 273-13-98 academkniga.spb@bk.ru (Бук. отдел)

Коммерческий отдел, г. Москва
Телефон для оптовых покупателей: +7 (код 499) 143-84-24
Сайт:http://LitRAS.ru/
Е-mail: info@LitRAS.ru
Отдел логистики, телефон +7 (код 495) 932-74-71
Факс +7 (код 499) 143-84-24

По вопросам приобретения книг
государственные организации
просим обращаться также
в Издательство по адресу:
117997 Москва, ул. Профсоюзная, 90
тел. факс +7 (495) 334-98-59
E-mail: initsiat@naukaran.ru
www.naukaran.ru