Средние века. Сборник. Выпуск 79 (3) - Сидоров А.И.

Автор: Сидоров А.И.

Теги: средние века (v – xv вв) сборник средние века

ISBN: 978-5-02-040148-8

Год: 2018

Похожие

Средние века: исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. Выпуск №75 (1-2) за 2014 год

Средние века: Сборник. Выпуск 80 (1)

Средние века. Выпуск 54

Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Выпуск 65

Текст

УДК 94(100) “653”
ББК 63.3(0)4
С75

Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА,
д-р истории М. ДЫГО, академик РАН С.П. КАРПОВ,
к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ, д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА,
д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. М.А. ЮСИМ,
д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (составитель и ответственный секретарь)
Редакционный совет:
д.и.н. М.В. БИБИКОВ, д.и.н. М.В. ВИНОКУРОВА,
д-р истории П. ГИРИ, д.и.н. А.А. ГОРСКИЙ, д-р истории Р. ДЕСИМОН,
д-р истории Р. ЛЕ ЖАН, д.и.н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.‑корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ,
д.и.н. В.И. УКОЛОВА, д.и.н. И.С. ФИЛИППОВ, чл.‑корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ,
д-р истории К. ЭСТЕПА ДИЕС
Бригадиры: Н.И. АЛТУХОВА, к.и.н. А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта – к.и.н. Г.А. ПОПОВА

ISBN 978-5-02-040148-8

© Институт всеобщей истории РАН, 2018
© Цатурова С.К., составление, 2018
© Российская академия наук и издательство
«Наука», продолжающееся издание
«Средние века» (разработка, оформление),
1942 (год основания), 2018
© ФГУП Издательство «Наука», редакционноиздательское оформление, 2018

ОТ РЕДАКТОРА
Дорогие коллеги!

Начало летнего сезона принесло множество слухов о кризисе, связанном с публикацией академических журналов и издательством «Наука». Считаем своим долгом констатировать,
что слухи о нашей кончине оказались слегка преувеличенными. Во всяком случае, на сегодняшний день. Это дает нам возможность представить вашему вниманию очередной выпуск
журнала «Средние века».
Он открывается блоком материалов, посвященных способам фиксации убегающего времени в раннее Средневековье,
в эпоху формирования средневековых исторических жанров.
Мы сознательно пошли на обеднение и без того мало представительной части рецензий, перенеся размышления С.Г. Мереминского в первый блок. Это дает возможность обширному
тексту А.И. Сидорова о развитии средневековой анналистики
обрести большую полемическую заостренность.
Статьи, которые вошли во второй раздел нашего журнала, касаются истории Франции. Хотелось бы отметить, что
моя статья посвящена не столько церковной истории, сколько
проблемам изучения исторической организации территории,
и в этом смысле она перекликается со статьей, опубликованной в прошлом году, которая также была посвящена «пространственному повороту» в современной историографии.
Статью С.К. Цатуровой можно охарактеризовать как исследование, выполненное в жанре институциональной истории,
вписывающейся в большой нарратив строительства монархического государства. Однако обе работы, на мой взгляд, предваряют большой и давно назревший разговор о роли Церкви
в строительстве того, что французы называют État moderne.
«Английский» блок открывается статьей М.В. Винокуровой, которая продолжает тему, поднятую в предыдущем номере нашего журнала. Статью А.А. Давиденко можно было бы
соотнести с материалами 10-летней давности – материалами
конференции «Нобилитет в истории старой Европы», опубликованными в 2008 г., в выпуске 69 (1) журнала «Средние века».

П.Ю. Уваров

Как ни странно, у статей М.В. Винокуровой и А.А. Давиденко
можно найти общий знаменатель. Им является обычай. Поиски
юридических дистинкций и четких королевских дефиниций не
всегда приводят к успеху. Однако внимание к переживаемому
опыту обычных людей, на практике способных отличить джентельмена от не-джентельмена, дозволенное от недозволенного
в женском наследовании, несомненно обогатит инструментарий историка.
У нас уже давно не публиковались материалы в рубрике
«Соседние регион. Смежные дисциплины». Попытка Е.Р. Нестеровой сопоставить два принципиально разных источника
показывает, что несмотря на существенные цивилизационные,
лингвистические и типологические различия, между «Описанием всех дальних земель» Чжао Жугуа и «Книгой о разнообразии мира» Марко Поло возможно установить диалог, позволяющий выявить некоторые константы евразийской торговли.
Материал И.П. Потехиной показывает биобиблиографический путь изучения санкт-петербургской науки как проблемы.
Возможно, нам удастся осознать принципиальные особенности этой исторической школы, отличающие ее от, например,
казанской, парижской или монреальской.
Будем надеяться, что материал, опубликованный в рубрике
«Дискуссии», характеризует не «спор столиц», а, скорее, конфликт двух подходов к одной проблеме. Это уже третья реплика в затянувшемся диалоге, которому по решению редколлегии
положен конец. Абсолютно не важно, за кем здесь останется последнее слово. Полемика позволила не только показать
сильные и слабые стороны рецензируемых текстов, но – что
гораздо важнее – привлечь внимание к животрепешущим вопросам исторической науки. Д.Г. Федосов в примечании 119
указывает на смысл заглавия своего материала. Для тех, кто
не дочитает до этой страницы, поясню, что это парафраз названия сатирического произведения лорда Байрона, впервые
изданного в 1809 г. (анонимно). Хочется напомнить при этом,
что спустя несколько лет Байрон запретил публиковать этот
текст, изменив свое отношение к тем, кто подвергся с его стороны язвительной критике. Правильно, что лорда Байрона так
любили в России!
Возвращаясь к тому, что сказано в начале о периоде возможной неопределенности нашего издательского будущего,
хочу напомнить замечательную фразу Й. Хёйзинги, характе-

От редактора

ризующую «осень Средневековья»,– «терпкий вкус жизни».
У средневекового человека стоит поучиться остроте восприятия действительности. Осознание того, что переживаемый
момент может оказаться последним, заставляло его больше
ценить жизнь и создаваемые им артефакты. Если относиться
к каждому выпуску «Средних веков» как к последнему, это поможет посмотреть на него по-другому, менее рутинно.
Ну, а пока напоминаем, что статьи, рецензии и другие материалы и отклики можно присылать по адресам: revue.srednie.
veka@gmail.com и 119334 Москва, Ленинский проспект, д. 32а,
Институт всеобщей истории РАН, редакция журнала «Средние
века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века»
и другие книги можно приобрести в издательстве «Наука»
(телефон (495) 334–76–79, факс (495) 334–98–59).
Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru.
П.Ю. Уваров*

• Павел Юрьевич Уваров – доктор исторических наук, член-корреспондент

РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН, профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Лаборатории социальных исследований Центра фундаментальных исследований НИУ ВШЭ
(г. Москва). E-mail: revue.srednie.veka@gmail.com.

CONGRATULATIO

ЮБИЛЕЙ АЛЕКСАНДРА ХАИМОВИЧА ГОРФУНКЕЛЯ
Александру Хаимовичу Горфункелю исполняется 90 лет. Трудно назвать жанр, в котором этот замечательный автор, в том числе
и автор многочисленных публикаций в сборнике «Средние века», не
проявил своих разносторонних дарований. В области медиевистики,
к которой в нашей стране по традиции причисляется и вся эпоха Ренессанса, он является одним из старейших и наиболее авторитетных
российских историков. Несмотря на его физическое пребывание уже
на протяжении 25 лет за пределами России, здесь продолжали и продолжают выходить его книги и статьи, рецензии и обзоры.
Одним из наиболее значимых изданий за последние годы явилась публикация воспоминаний А.Х. Горфункеля в пяти частях, которые выходили сначала в приложении к журналу «Средние века»1
и в других изданиях, а недавно появились в виде отдельной книги2.
Это настоящая энциклопедия интеллектуальной и культурной жизни Ленинграда и всей страны на протяжении многих десятилетий,
но преломленная через очень яркий и субъективный личный опыт.
Открывая эту книгу, не можешь оторваться, так просто и строго она
написана: краткие, притом очень емкие заметки. Столь же лично
окрашенным получился изданный в 2013 г. сборник статей и отзывов А.Х. Горфункеля за ряд лет, отмеченный искренностью как положительных, так и критических суждений3. Одна из главных черт,
бросающаяся в глаза в упомянутых изданиях и во всем творчестве
Александра Хаимовича – высокая принципиальность и строгая научная требовательность.
Непростой путь исследователя привел его к занятиям сначала
отечественной историей, в которых он добился фундаментальных
результатов, изучив богатейшие документы Кирилло-Белозерского
монастыря, а затем и к вожделенной, экзотической и очень популярной в эпоху «оттепели» и брежневские десятилетия теме – ИтальянСудьбы, учителя, Италия: Мемуары историков. М., 2009. (Приложение к журналу «Средние века»; Вып. 4).
2
Горфункель А.Х. Моя школа, мои университеты… СПб., 2017.
3
Горфункель А.Х. Труд науки и извороты шарлатанства: о ремесле историка.
СПб., 2013.
1

Юбилей А.Х. Горфункеля

скому Возрождению. На первый взгляд далекая от злобы дня, она
и требовала глубоких знаний, и одновременно предоставляла некоторую интеллектуальную свободу в размышлениях о непреходящих
ценностях, доставшихся нам от прошлых веков, и о вечном противостоянии благородства и подлости, приспособленчества и верности
принципам. Мыслители Ренессанса стали героями научных и популярных книг А.Х. Горфункеля, но он посвятил множество своих работ, иногда узко специальных, и проблематике книговедения, и истории первых десятилетий книгопечатания, написал монографии по
философии Возрождения, многочисленные рецензии и отзывы; заметной и важной была его роль в тогдашних бурных обсуждениях
книг, диссертаций и выступлений на конференциях. Кажется, что
сегодня все изменилось, древность вытесняется актуальностью, но
подспудная тяга к классической премудрости, к обаянию старинных
текстов сохраняется и еще возьмет свое.
Редакция, авторы и читатели «Средних веков» желают Александру Хаимовичу Горфункелю новых впечатлений и новых книг!
М.А. Юсим*

* Юсим Марк Аркадьевич – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: youssimm@mtu-net.ru, youssimm@mail.ru.

ЮБИЛЕЙ ВЛАДИМИРА НИКОЛАЕВИЧА МАЛОВА
В интервью, данном нашей редакции 10 лет назад по случаю
предыдущего юбилея, Владимир Николаевич Малов высказал нехитрую истину: «Историк может заниматься всем, чем хочет, если это
позволяет состояние доступных ему источников»1. У наших коллег
по цеху в претворении этого принципа в жизнь можно усмотреть
массу оттенков. Для кого-то важнее личный интерес историка, для
кого-то – построение концепции, для кого-то – «социальный заказ».
Владимир Николаевич переносит центр тяжести на вторую часть
высказывания. Так получилось, что ему часто доводилось брать
трудные и интересные темы для исследования: начиная от мало тогда известного Фенелона до историографически неподъемного Кольбера, от перенасыщенной событиями и их интерпретациями Фронды
до бездонного Сен-Симона, к каждому предложению гигантского
труда которого требуются пространные комментарии. Но чтобы выбраться из лабиринтов сложных сюжетов, В.Н. Малову обязательно
нужна «нить Ариадны» в виде источника. Или, если продолжать античные аналогии, то прикосновение к источникам приумножает его
силы подобно Антею.
В том же интервью юбиляр упомянул о своем моральном долге,
вытекающем из его самоидентификации как палеографа. Подготовленный в ленинградской школе А.Д. Люблинской, он считает себя
ответственным за Москву, за столичные архивы. Прежде всего за
архив Ламуаньона в РГАДА и коллекцию орлеанских грамот в Отделе письменных источников ГИМ. И поэтому главным критерием
оценки коллег у него является ответ на старомодный вопрос: «На
какие источники опирается автор? Как он их обрабатывает, строя
свои выводы?»
Мы-то знаем, что и в нашей стране, и уж тем более за ее пределами многие считают устаревшей фразу Ланглуа и Сеньобоса –
«История пишется по документам». И гримасы системы научной
индексации сулят успех именно этой категории ученых. И все-таки
в любой стране сообщество историков обладает иной профессиональной иерархией, выстроенной по «гамбургскому счету». А этот
счет в качестве критерия предполагает работу, проведенную историком в архивах. И вот среди таких практикующих историков Владимир Николаевич Малов пользуется безусловным авторитетом.
1

Малов В.Н. Интервью // Средние века. 2008. Вып. 69 (2). С. 55–58.

Юбилей В.Н. Малова

Обо всем этом мы уже писали 10 лет назад. Тогда, завершая интервью, на вопрос о дальнейших творческих планах В.Н. Малов
осторожно назвал продолжение трудоемкой работы ответственного
редактора перевода «Мемуаров» герцога Сен-Симона и выразил сомнение, что ему удастся найти еще одну значимую тему как «Кольбер» или «Фронда». К счастью, юбиляр оказался не совсем прав.
Помимо «Мемуаров» Сен-Симона2 вышла его книга «Орлеан и его
окрестности»3, которую можно назвать «книгой мечты» российского историка: на основе источников – коллекции нотариальных актов,
чудом уцелевших после гибели орлеанского архива и впервые введенной в научный оборот и никем ранее не читанных, Владимиру
Николаевичу не только удается восстановить «структуру повседневности» орлеанских обывателей XVI–XVII вв., но и выйти на целый
ряд серьезных проблем о природе земельной собственности, форме
ипотечного кредита, системе наследования и т.д. Владимир Николаевич выступает как автор концептуальных статей (так, например, он
автор важнейших глав третьего тома «Всемирной истории»), но, как
представляется, наибольшее удовольствие он продолжает получать
от архивных находок новых источников, неизвестных ни в нашей
стране, ни во Франции4.
Мы гордимся тем, что Владимир Николаевич Малов является
членом Редакционного совета журнала «Средние века» и что он был
ответственным секретарем нашего издания в один из самых интересных периодов его истории. Мы поздравляем Владимира Николаевича с 80-летием и желаем ему здоровья, новых архивных находок,
новых стран и новых книг.
П.Ю. Уваров

Сен-Симон. Мемуары 1701–1707: В 3 кн. / отв. ред. В.Н. Малов. М., 2016.
Малов В.Н. Орлеан и его окрестности в XVI–XVIII вв. (по коллекции орлеанских грамот в ОПИ ГИМ). М., 2015.
4
С м., например, недавнюю статью: Малов В.Н. Абсолютистская утопия
Луи-Жеро де Кордемуа (1668) // Исторический опыт унификации: цели, идеи,
воплощение: Материалы конференции. Москва, 18–19 июня 2018 г. М., 2018.
С. 78–80.
2
3

ЮБИЛЕЙ ВЛАДИМИРА АЛЕКСАНДРОВИЧА ВЕДЮШКИНА
Редколлегия и Редакционный совет журнала «Средние века»,
а также Отдел западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН поздравляют Владимира Александровича
Ведюшкина с 60-летним юбилеем. Главная тема научных интересов юбиляра – средневековое кастильское дворянство. Историю некоторых кастильских аристократических родов он знает не хуже,
а, может, и лучше испанских специалистов, что подтверждается его
членством в Испанской академии геральдики. Интерес к социальной истории побуждал Владимира Александровича задаваться частными и теоретическими вопросами истории европейских элит еще
в то время, когда этот термин вызывал подозрение. В результате коллективных усилий, предпринятых по инициативе В.А. Ведюшкина,
в свое время появились такие сборники статей, как «Господствующий класс феодальной Европы» (М., 1989), «Элита и этнос Средневековья» (М., 1995) и, наконец, коллективная монография «Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия» (М., 1997).
Умение работать в команде, четкость и бережное отношение
к чужим текстам помогли Владимиру Александровичу в работе над
третьим томом «Истории Европы» (М., 1993), третьим томом «Всемирной истории» (М, 2013) и, конечно, над «Историей Испании»
(М., 2012, 2015. 2 тома), первым отечественным академическим изданием по истории этой страны.
Владимир Александрович много времени уделяет проблемам
образования. Богатый опыт школьного преподавания позволил писать именно те учебники и другие методические пособия по истории
Средних веков и раннего Нового времени, которые востребованы
учителями, учениками и родителями.
Существует такой термин «публичная история» (public history).
И хотя о его определении ведутся споры, трудно найти историка,
более удачно решающего задачу квалифицированного и увлекательного перевода новейших достижений науки на язык, понятный
широкой публике. Помимо многочисленных выступлений в СМИ
достаточно назвать блестяще организованную выставку «Владыки
океана: Сокровища Португальской империи XVI–XVII вв.» в Московском Кремле (декабрь 2017 – февраль 2018).
Особую сферу интересов В.А. Ведюшкина представляет история контактов России и Испании не только на международном уровне, но и в повседневной жизни, и в сфере искусства (в частности
посольство Петра Потемкина в Испанию в 1667–1668 гг.). Вклад

Юбилей В.А. Ведюшкина

Владимира Александровича в изучение истории и популяризации
культуры Иберийского полуострова был отмечен высокой наградой
короля Испании Филиппа VI.
Желаем Владимиру Александровичу дальнейших успехов, завершения начатых проектов и долгожданных публикаций в журнале «Средние века».

ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

УДК 94(4)”75/9”:: Анналистика

А.И. Сидоров

В ПОИСКАХ ИСЧЕЗАЮЩЕГО ВРЕМЕНИ
(К ВОПРОСУ О ФЕНОМЕНЕ СРЕДНЕВЕКОВОЙ
АННАЛИСТИКИ)*
Средневековая анналистика рассматривается в статье как явление культуры и как
конкретно-исторический феномен. Автор отвергает эволюционистскую теорию возникновения и развития анналов. Отмечается, что разные типы анналов (пасхальные,
малые, большие) возникли практически одновременно во второй половине VIII в.
и на протяжении всего Средневековья сосуществовали друг с другом. Анналистика стала ответом на рост эсхатологических настроений в среде англосаксонского
и каролингского монашества. Она охватывала разные сферы культуры – от компутистики до историописания – и свидетельствовала о стремлении к утверждению линейного и конечного времени в противовес времени циклическому. Погодная схема
оказала революционное воздействие на каролингское историописание. Она способствовала появлению уникального типа исторического нарратива, который воплотился в «Анналах королевства франков» и других больших анналах.
Ключевые слова: средневековые анналы, пасхальные анналы, историописание,
средневековые рукописи, Каролинги.
DOI: 10.7868/S0131878018030017

IN SEARCH OF VANISHING TIME
(TO THE QUESTION ABOUT THE PHENOMENON OF THE
MEDIEVAL ANNALISTIC)
Medieval annalistic considers in article as a cultural phenomenon and as a concrete historical phenomenon. The author rejects the evolutionary theory of the origin and development of annals. It is noted that different types of annals (Easter, small, large) appeared
* Александр Иванович Сидоров – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра истории исторического знания ИВИ РАН (г. Москва).
E-mail: alexhist@mail.ru.

В поисках исчезающего времени

almost simultaneously in the second half of the VIII century and throughout the Middle
Ages coexisted with each other. The annalistic was the answer to the growth of eschatological moods among the Anglo-Saxon and Carolingian monasticism. It covered different areas of culture – from computistic to historical writing – and indicated a desire to
establish linear and finite time as opposed to cyclic time. Also, the annalistic model had a
revolutionary impact on the Carolingian historiography. It contributed to the emergence
of a unique type of historical narrative, which embodied in the «Annals of the Kingdom
of the Franks» and other large annals.
Keywords: medieval annals, Easter annals, historical writing, medieval manuscripts,
Carolingians.

Что такое средневековые анналы? На первый взгляд, ответ на
этот вопрос кажется совершенно очевидным и не требующим дополнительных пояснений. В современной науке под анналами понимают не связанные друг с другом, как правило, довольно короткие погодные записи исторического или меморативного характера.
Именно так или очень близко к тому на протяжении по крайне мере
последних двухсот лет исследователи характеризуют этот внушительный и крайне неоднородный корпус текстов.
Возникновение и развитие средневековой анналистики принято
описывать в рамках эволюционистской модели, как непрерывное поступательное движение от простых форм к более сложным. По мнению
подавляющего большинства современных ученых, анналы возникают
на рубеже VII и VIII вв. сначала в виде сухих и предельно кратких записей на полях пасхальных таблиц (так называемые пасхальные анналы).
Затем количество этих записей становится все больше, а сами они делаются пространней, что вынуждает составителей искать для них свободное место и постепенно перемещать на чистые страницы в качестве
самостоятельного нарратива (так называемые малые анналы, которые
также иногда характеризуют как «ранние» или «примитивные»). Наконец, их объем критически увеличивается, а содержание усложняется
настолько, что они естественным образом превращаются в полноценные летописи, обретая форму развернутого, хотя и дискретного исторического повествования (так называемые большие анналы)1.
1

одробнее см.: Беркут Л.Н. Возникновение и характер средневековой аннаП
листики. Варшава, 1910. С. 4–5; Егоров Д.Н. Средние века: Историография
и источниковедение. М., 1916. Ч. 1–2: 1912/13 уч. год. С. 152; Monod G. Etudes
critiques sur les sources de l’histoire carolingienne. P., 1898. P. 58–61; Poole R.L.
Chronicles and Annals: A brief outline of their origin and growth. Oxford, 1926.

А.И. Сидоров

Эта концепция сложилась еще в XIX в. и практически без изменений дожила до наших дней, став общим местом в современной
историографии и прочно утвердившись в университетских курсах по
истории. Разумеется, эволюционистская модель, которая выводит всю
позднейшую анналистику из раннесредневековых пасхалий, иногда
вызывала скептические замечания у некоторых исследователей, но
таковых имелось совсем немного2. А попытка предложить альтернативную концепцию была предпринята, кажется, лишь однажды.
Так, Луи Альфан почти сто лет назад высказал мнение, что исходной точкой развития средневековой анналистики следовало бы считать не пометы на полях пасхальных таблиц, а, напротив, «Анналы
королевства франков» – первую большую хронику, которая излагала
события по годам от Воплощения Господа3. Его идею, долгое время
не находившую никакого отклика у коллег по цеху, лишь в начале
XXI в. поддержала Розамонд МакКиттерик. По мнению британской
исследовательницы, точкой отсчета в развитии нового типа нарратива, который она безоговорочно относит к историописанию, следует
считать именно «Анналы королевства франков», созданные по инициативе королевской власти, – авторитетный и популярный текст, который получил широкое распространение в Каролингской империи.
Что касается малых и пасхальных анналов, то они, в свою очередь,
представляют собой форму «легитимирующей адаптации» самой
идеи анналов (a legitimate adaptation of the idea of annals), впервые
отчетливо сформулированной именно создателями «Анналов королевства франков». К таким выводам ученый приходит в результате
анализа не только содержания, но прежде всего рукописной традиции
разных типов анналов4.
P. 26, 41–42; Grundmann H. Geschichtsschreibung im Mittelalter. Göttingen,
1965. S. 25–52; Hay D. Annalists and Historians: Western Historiography
from the Eight to the Eighteenth Centuries. L., 1977. P. 38–42; Ganshof F.-L.
L’historiographie dans la monarchie franque sous les Merovingiens et les
Carolingiens: Monarchie franque unitaire et Francie occidentale // La storiografia
altomedievale. Spoleto, 1970. Vol. 2. P. 668–670; McCormick M. Les annales du
Haut Moyen Age. Turnhout, 1975. P. 12–16, 22–37; Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада / пер. с франц. Е. Баевской. М., 2002.
C. 236–237; Jaeschke K.-U. Annales // Lexikon des Mittelalters. München, 1980.
Bd. 1. S. 657–658. Основательный и добротный обзор историографии по этой
проблеме см.: Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: сравнительные исследования. М., 2012. C. 69–85.
2
Harrison K. The Framework of Anglo-Saxon History to A.D. 900. Cambridge, 1976. P. 45
3
Halphen L. Etudes critiques sur l’histoire de Charlemagne. P., 1921. P. 3–11.
4
Подробнее см.: McKitterick R. Constructing the Past in the Early Middle Ages:
The Case of the Royal Frankish Annals // Transactions of the Royal Historical

В поисках исчезающего времени

Впрочем, насколько можно судить по состоянию новейшей историографии, взгляды МакКиттерик не получили сколько-нибудь заметной поддержки. «Пасхальная» теория все еще продолжает доминировать. Пожалуй, наиболее серьезную попытку пересмотреть
ее предприняли несколько лет назад Р. Бёрджес и М. Куликауски –
авторы фундаментального исследования, посвященного традиции
латинской хронистики в античную эпоху5. Опираясь на обширный
фактический материал, далеко выходящий за временные и географические рамки собственно латинского мира (он охватывает не только
Европу, но и весь древний Ближний Восток), ученые отодвигают
хронологическую границу возникновения средневековой анналистики на несколько столетий в прошлое и предлагают искать ее корни,
как минимум, в поздней Античности, а в качестве непосредственных предшественников кратких и бессвязных исторических заметок
анналистического типа указывают на редкие пометы в консульских
фастах III–IV вв.6 При этом открытым остается вопрос, является ли
формальное сходство заметок в фастах и, например, на полях пасхальных таблиц достаточным основанием для установления их генетического родства. Ниже я еще вернусь к этой теме.
С другой стороны, в европейской науке столь же прочно утвердилось представление о том, что анналы являют собой самостоятельный
жанр средневекового историописания, близкий к хронистике, но не
идентичный ей. Одно из самых ранних свидетельств существования
такого подхода можно найти в трудах видного английского историка
У. Стеббса второй половины 1860-х годов7. Наиболее последовательно данная точка зрения представлена в работах Б. Гене и М. МакКорSociety. Sixth Series. 1997. Vol. 7. P. 110–114; Eadem. History and Memory in the
Carolingian World. Cambridge, 2004. P. 97–100.
5
Burgess R.W., Kulikowski M. Mosaics of Time: The Latin Chronicle Traditions from
the First Century BC to the Sixth Century AD. Turnhout, 2013. Vol. 1: A Historical
Introduction to the Chronicle Genre from its Origins to the High Middle Ages. См.
в этом номере журнала «Средние века» рецензию С.Г. Мереминского на эту
монографию.
6
Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit. Vol. 1. P. 12–20, 249. Здесь следует упомянуть, что идеи о пасхалиях как христианизированной форме адаптации
римских анналов высказывались и ранее. Однако все ограничивалось только предположениями по причине отсутствия сколько-нибудь репрезентативного источникового материала. См.: Беркут Л.Н. Указ соч. С. 1–2; Lacroix B.
L’historien au Moyen Âge. Montreal; P., 1971. P. 35–36.
7
Gesta regis Henrici secundi Benedicti abbatis: The Chronicle of the Reigns of
Henry II and Richard I, AD1169–1192; Known Commonly under the Name of
Benedict of Peterborough / Ed.W. Stubbs. L., 1867. Vol. 1. P. X–XI.

А.И. Сидоров

мика8. Есть у нее и противники, хотя они пребывают в явном меньшинстве. Например, Д. Хэй и Д. Дамвилл, а еще раньше Р. Пул не
делают различия между анналами и хроникой, полагая первые лишь
разновидностью вторых. На этом основании они отказывают анналистике в жанровой оригинальности9. Бёрджес и Куликауски и вовсе настаивают на принципиальном сходстве нарративных конструкций (так называемом «паратактическом стиле») древней хронистики
и средневековых анналов (к таковым относятся использование погодной структуры организации текста, краткость записей, отсутствие
у текста строго фиксированного начала и конца, нерасчлененность
главных и второстепенных сообщений). По мнению исследователей,
в случае с анналистикой речь идет именно о хрониках и их подвидах,
таких как «пасхальные хроники» и хроники-эпитомы10.
Следует признать, что с точными дефинициями и правда все не
столь очевидно. Исследователи обращают внимание на размытость
жанровых границ применительно к исторической литературе эпохи,
на взаимопроникновение и взаимовлияние разноплановых сочинений
друг на друга, что нередко затрудняет их точную идентификацию11.
В сущности, в этом нет ничего необычного. При всей своей маниакальной любви к классификации самых разных элементов культуры и общественной жизни, Средневековье, в отличие от Нового времени, не
очень-то заботилось о точных дефинициях в отношении исторических
текстов. Последние зачастую не имели даже оригинальных заголовков
и бытовали в виде безымянной нарративной массы, из которой разные
авторы время от времени заимствовали нужные им фрагменты. Это не
означает, однако, что средневековые читатели их не различали.
И, наконец, последнее важное в историографическом контексте
обстоятельство. В современной науке под понятием «средневеко м.: Гене Б. Указ. соч. С. 236–237; Guenée B. Histoires, annales, chroniques:
С
Essai sur les genres historiques au Moyen Âge // Annales. E.S.C. 1973. Vol. 28,
N 4. P. 997–1016; McCormick M. Op. cit. P. 10–13.
9
См.: Poole R.L. Op. cit. P. 26, 48; Hay D. Op. cit. P. 38; Dumville D.N. What is
a Chronicle? // The Medieval Chronicle II: Proceeding of the 2nd International
Conference on the Medieval Chronicle, Driebergen and Utrecht 16–21 July 1999.
Amsterdam; New York., 2002. P. 1–4. О сомнениях в отношении правомерности
такой постановки вопроса см.: Мереминский С.Г. Средневековая анналистика:
особая форма историописания или историографический конструкт? // Люди
и тексты: Исторический альманах. М., 2018. Вып. 11. С. 90–98.
10
Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit. Vol. 1. P. 12–20.
11
В отношении анналов, например, см.: McGuire V.R.P. Annals and Chronicles //
New Catholic Encyclopedia. N. Y., 1967. Vol. 1. P. 551–556; Lacroix B. Op. cit.
P. 36–40.
8

В поисках исчезающего времени

вая анналистика» по умолчанию принято объединять самые разные типы текстов – от кратких пасхалий до пространных хроник.
Данная традиция восходит к первой четверти XIX в., а моментом
ее рождения, по всей видимости, следует считать публикацию Георгом Пертцем в 1826 г. первого тома серии Scriptores в издании
Monumenta Germaniae Historica. В нем заинтересованной публике
впервые были представлены на систематической основе бесконечные «анналы» – именно такое определение обрели десятки совершенно разных и ранее безымянных текстов12. Такое соединение,
при всей его произвольности и даже механистичности, было воспринято профессиональным сообществом и в целом сохраняется
до сих пор, несмотря на постоянные попытки отдельных исследователей подобрать более точные определения тому, что есть анналы и чем они отличаются от других типов исторических сочинений. Все, так или иначе, сходятся в главном – анналы, независимо
от своей конкретной формы, представляют собой разновидность
историописания. Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что
основания такого подхода уходят корнями в классическую Античность, которая различала, но принципиально не противопоставляла
historiae et annales13. Но насколько это справедливо в отношении
Средневековья?
Вместе с тем ученые по обе стороны Атлантики по каким-то
непонятным причинам сплошь и рядом обходят стороной ряд сущностно важных вопросов в контексте данной темы: какова природа
текстов, которые сегодня принято называть анналами; зачем их вообще создавали; каковы причины их массового появления в определенный момент времени; что общего между разными типами средневековых анналов, кроме собственно погодной формы организации
записей; наконец, правомерно ли использовать (вслед за Г. Пертцем)
единый термин для описания столь сложного и гетерогенного явления. Ниже речь пойдет именно об этих, без сомнения, ключевых
проблемах истории средневековой анналистики.
Начнем с того, что эволюционистская теория развития анналов –
и здесь трудно не согласиться с Р. МакКиттерик – вызывает много
вопросов, если смотреть на нее через призму рукописной традиции.
Самые ранние записи на полях пасхальных таблиц, известные ученым сегодня, имеют островное происхождение и относятся к сере onumenta Germaniae Historica: Scriptores (далее – MGH. SS). Hannoverae,
M
1826. T. 1 / Ed. G.H. Peretz.
13
О содержании термина annales в римской Античности подробнее см.: Мереминский С.Г. Указ. соч. С. 86–89.
12

А.И. Сидоров

дине VIII в. Речь идет о фрагменте англо-саксонской рукописи, предположительно из монастыря Вермот-Ярроу (Нортумбрия), чудом
уцелевшем в Фульде в качестве переплета другого манускрипта14.
В современной науке эти анналы известны как Линдисфарнские15.
Однако ближайшие к ним датируются временем не ранее конца Х в.
Так в оксфордской рукописи16 на полях небольшой пасхальной таблицы, которая охватывает 969–1006 гг., встречаются краткие записи о смерти королей и архиепископов Кентербери и Йорка (fol. 53r).
В любом случае мы имеем дело с довольно внушительным и труднообъяснимым хронологическим разрывом в полторы сотни лет, особенно если принять во внимание, что местом рождения средневековой анналистики нередко считают именно Британию17.
На континенте самый ранний манускрипт с пасхальными анналами появился в Фульде на излете VIII в., а образцом ему послужила
упомянутая англосаксонская рукопись из Вермот-Ярроу18. Пасхалии
охватывают период с 532 по 1063 г. или так называемый большой
индиктион (fol. 32v‑46r). В начальной части заметки представля ünster, Nordrhein-Westfalisches Staatsarchiv. Ms. I, 243, fol. 1r–2v, 11r–12v.
M
Об этой рукописи подробнее см.: Story J. The Frankish Annals of Lindisfarne
and Kent // Anglo-Saxon England. 2007. Vol. 34. P. 62–64; Corradini R. The
Rhetoric of Crisis: Computus and Liber Annalis in Early Ninth-Century Fulda //
The Construction of Communities in the Early Middle Ages / Ed. R. Corradini et
al. Leiden, 2003. P. 281–283.
15
Annales Lindisfarnenses, a. 618–690 // MGH. SS. Hannoverae, 1841. Т. 4.
P. 2.
16
Oxford, Bodleian Library, Bodley 579. Оцифрованную версию рукописи см.:
[Электронный ресурс] URL: http://image.ox.ac.uk/show?collection=bodleian
&manuscript=msbodl579 (дата доступа: 15.04.2018). Об этой рукописи с отсылками к соответствующей литературе подробнее см.: Гимон Т.В. Указ. соч.
С. 249–252.
17
Например, см.: Беркут Л.Н. Указ соч. С. 1, 4–6; Егоров Д.Н. Указ. соч. С. 153;
Grundmann H. Op. cit. S. 26. Помимо Британии, другим очагом формирования
раннесредневековой анналистики считается Ирландия. Однако раннеирландская традиция в своем оригинальном виде не сохранилась и реконструируется
лишь ретроспективно на основании позднейших текстов. В целом по проблеме
см.: Hughes K. Early Christian Ireland: Introduction to the Sources. L., 1972. P. 99–
162; McCarthy D. The Irish Annals: Their Genesis, Evolution and History. Dublin,
2008. P. 1–117. Ряд критических замечаний по этому вопросу высказали также
Бёрджес и Куликауски. По мнению исследователей, некоторые следы существования «пасхальных» хроник в VI–VII вв. можно обнаружить, по крайней
мере, в одном религиозном центре на северо-востоке страны (Burgess R.W.,
Kulikowski M. Op. cit. P. 208–221).
18
München, Bayerische Staatsbibliothek, Clm 14641. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://daten.digitale-sammlungen.
de/~db/0006/bsb00065770/images/ (дата доступа: 15.04.2018).

В поисках исчезающего времени

ют собой предельно краткий синопсис с упоминанием годов смерти византийских императоров и различных деятелей церкви, затем
франкских королей и, наконец, аббатов Фульды. Наряду с этим появляются сообщения о некоторых исторических событиях, таких как
основание Фульды (744 г.), суровая зима 764 г., приезд папы Льва III
во Франкию (799 г.), имперская коронация Карла Великого (801 г.)
и некоторые другие. Последняя запись (fol. 40r) относится ко времени ок. 833 г. и сообщает читателю о низложении императора Людовика Благочестивого. Традиция составления пасхальных анналов
сохранялась в Фульде на протяжении всего IХ в.19
Фульдская рукопись – самый ранний, но, кажется, не единственный пример англосаксонского влияния на каролингскую пасхальную
анналистику. Еще, по крайней мере, в четырех манускриптах первой
трети IX в. из Сент-Аманда, Вероны и Осера сохранились заметки,
имеющие отношение к Кенту и Нортумбрии20. По мнению Д. Стори,
все они восходят к общему несохранившемуся протографу21.
Первая оригинальная (хотя и явно скопированная с другого, но
не англосаксонского манускрипта) континентальная рукопись пасхальных анналов происходит из монастыря Флавиньи и датируется
816 г., т.е. она появилась спустя почти три десятилетия после первой серьезной редактуры «Анналов королевства франков» – первого
примера в череде так называемых больших анналов, которые никоим образом не были связаны с пасхальными таблицами22. Заметки
до начала IX в. оставлены той же рукой, которая переписывала пасхальные таблицы. Позднейшие заметки сделаны многими руками
в IX и X вв.23
омимо мюнхенской рукописи, из Фульды происходят еще, по крайней
П
мере, два манускрипта IX в., которые содержат пасхальные анналы: Kassel,
Hessische Landesbibliothek und Murhardsche Bibliothek, 2 ms. Astron. 2 и Wien,
Österreichische Nationalbibliothek, Cvp 460. О них подробнее см.: Collins R. Die
Fredegar-Chroniken. Hannover, 2007. S. 278–280, 284–293. (MGH. Studien und
Texte; 44). Речь идет об упомянутых выше Линдисфарнских анналах, а также
об их фульдских продолжениях: Annales antiqui Fuldenses, a. 742–822 // MGH.
SS. Hannoverae, 1826. Т. 1. P. 95 (венская рукопись); Annales breves Fuldenses,
a. 651–838 // MGH. SS. Hannoverae, 1829. Т. 2. P. 237 (кассельская рукопись).
20
Würzburg, Universitätsbibliothek, M. p. th.f. 46, fol. 2r–21r (начало IX в., СентАманд); Berlin, Deutsche Staatsbibliothek, lat. 128 (Phillipps 1831), fol. 8r–14v
(начало IX в., Верона); Paris, BNF, lat. 13013, fol. 8v–18r (ок. 830 г., Осер);
Paris, BNF, nouv. acq. lat. 1615, fol. 10r–18v (ок. 830 г., Осер).
21
Story J. Op. cit. P. 68–72.
22
Leiden, Universiteitsbibliotheek, MS Scaliger 28.
23
Анналы из Флавиньи опубликованы Г. Пертцем. См.: Annales Flaviniacenses et
Lausonenses, a. 382–985 // MGH. SS. Hannoverae, 1839. T. 3. P. 149–152.
19

А.И. Сидоров

В IХ в. пасхальные анналы появлялись в самых разных центрах. Их можно найти в Меце и Прюме24, в Лорше25, Регенсбурге26,
Райхенау27, Сент-Аманде28. Мы также располагаем двумя санкт-галленскими рукописями с пасхальными анналами29. Одна датируется первой третью столетия30, вторая – его последней четвертью31.
Некоторые записи в них совершенно идентичны – вплоть до исполь adrid, Biblioteca Nacional 3307 (L. 95), fol. 8v, 14r, 16r‑20v. Оцифрованную
M
версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://bdh.bne.es/bnesearch/
detalle/bdh0000122617 (дата доступа: 31.05.2018). Рукопись создана в Меце
или Мурбахе в 820-х годах, но вскоре попала в Прюм. Анналы на полях пасхальных таблиц сегодня известны как «Прюмские», хотя составлялись в разное время и в разных местах: Annales Prumienses, a. 122–1044 // MGH. SS.
Hannoverae, 1888. Т. 15, Pars 2. P. 1289–1292.
25
Vatican, Pal. Lat. 1449, fol. 17r–23v. Оцифрованную версию рукописи см.:
[Электронный ресурс] URL: http://bibliotheca-laureshamensis-digital.de/bav/
bav_pal_lat_1449 (дата доступа: 31.05.2018).
26
München, Bayerische Staatsbibliothek, Clm 14456. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://daten.digitale-sammlungen.
de/~db/0004/bsb00046449/images/ (дата доступа: 28.07.2018). Пасхальные анналы опубликованы: Annales s. Emmerammi minores, a. 743–1062 // MGH. SS.
Hannoverae, 1881. T. 13. P. 47–48.
27
Karlsruhe, Badische Landesbibliothek, Augiensis perg. 167, fol. 14r–16r (Райхенау, между 834 и 848 гг.). Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный
ресурс] URL: https://digital.blb-karlsruhe.de/blbhs/content/titleinfo/20736 (дата
доступа: 26.07.2018). Пасхальные анналы опубликованы: Annales Augienses
brevissimi, a. 541–817 // MGH. SS. Hannoverae, 1839. T. 3. Р. 136–137; Paris,
BNF, lat. 4860 (Райхенау, IХ в.). Пасхальные анналы опубликованы: Annales
Augienses, а. 709–954 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. Т. 1. P. 67–69.
28
Помимо вюрцбургской рукописи, упомянутой выше, из Сент-Аманда происходит также: Valenciennes, Bibliothèque municipale, Ms. 73 (olim 66), fol. 152.
Речь идет о вставном листе IX в., который сохранился в компилятивном кодексе XII в. Пасхальные анналы опубликованы: Annales S. Amandi brevissimi,
a. 760–796 // MGH. SS. Hannoverae, 1881. T. 13. P. 38. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/
btv1b84526323 (дата доступа: 28.07.2018). Я благодарю С.Г. Мереминского,
который обратил мое внимание на эту рукопись.
29
Подробнее о них см.: Сидоров А.И. Записи на полях пасхальных таблиц
в Codex Sangallensis 250 (IX в.): рождение третьего текста // Люди и тексты:
Исторический альманах. 2014. М., 2015. С. 22–40.
30
St. Gallen, Schtiftsbibliothek, Codex 459. P. 13–16. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://www.e-codices.unifr.ch/en/searchresult/
list/one/csg/0459 (дата доступа: 20.04.2018). Пасхальные анналы опубликованы:
Annales Sangallenses brevissimi. XIV // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 70.
31
St. Gallen, Stiftsbibliothek, Codex 250. Оцифрованную версию рукописи см.:
[Электронный ресурс] URL: http://www.e-codices.unifr.ch/en/searchresult/list/one/
csg/0250 (дата доступа: 18.04.2018). Пасхальные анналы также опубликованы:
Annales Sangallenses brevissimi. XIII // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 69.
24

В поисках исчезающего времени

зования одинаковых сокращений, что указывает на близкое родство
двух манускриптов.
Однако в X в. и особенно в XI в. количество пасхальных анналов не только не уменьшается, но, вопреки логике эволюционного
развития, стремительно возрастает, а ранние заметки продолжаются. Причем это наблюдается не только на континенте. Аналогичным
образом дела обстоят и на Британских островах32. Есть соблазн объяснить данную ситуацию лучшей сохранностью более поздних рукописей. Но то, что нам известно сегодня о состоянии каролингских
библиотек, позволяет думать, что в IX в. дела с хранением манускриптов обстояли куда лучше Х в.33
Примерно похожим образом обстоят дела с большими анналами. «Анналы королевства франков»34, которые начали создаваться во
второй половине 780-х годов, определенно знали при дворе35. Их влияние отчетливо прослеживается, например, в «Жизнеописании Людовика Благочестивого» Астронома, созданном около 842 г. автором,
который входил в число людей, близких к императору36. Известно,

Ср.: Гимон Т.В. Указ. соч. С. 252–258.
каролингских библиотеках подробнее см.: Сидоров А.И. ИсторичеО
ская книга во времена Каролингов в контексте книжной культуры франков
(VIII–X вв.). СПб., 2015. С. 24–59. Там же приведена историография по проблеме.
34
Annales regni Francorum, a. 741–829 / Ed. F. Kurze. Hannover, 1895. (MGH.
Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum ex Monumentis Germaniae
historicis separate editi; далее – MGH. SS. rer. Germ. usum schol.).
35
Об этом сочинении подробнее см.: Waitz G. Zu den Lorscher und Einhards
Annalen // Göttingener Nachrichtungen. 1857. S. 46–52; Giesebrecht W. Die
fränkischen Königsannalen und ihr Ursprung // Müncher historisches jahrbuch.
1984. Bd. 1. S. 186–238; Kurze F. Über die fränkischen Reichsannalen und
ihre Überarbeitung // Neues Archiv der Gesellschaft für ältere deutsche
Geschichtskunde zur Beförderung einer Gesamtausgabe der Quellenschriften
deutscher Geschichte des Mittelalters (далее – NA). 1894. N 19. S. 295–329;
1895. N 20. S. 9–49; 1896. N 21. S. 9–82; Wiebel H. Beiträge zur Kritik der
Annales regni Francorum und die Annales qui dicuntur Einhardi. Strassburg,
1902; Guenée B. Op. cit. P. 3–15; Wattenbach W., Levison W., Löwe H.
Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter: Vorzeit und Karolinger. Weimar,
1952. Hft. 1. S. 245–256; McKitterick R. History and Memory in the Carolingian
World. Cambridge, 2004. P. 101–119; Сидоров А.И. Анналы королевства франков: Прошлое на службе настоящего // Проблемы истории, филологии, культуры. Магнитогорск, 2010. № 4. С. 75–93; Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit.
P. 243–245.
36
Подробнее см.: Сидоров А.И. Отзвук настоящего: Историческая мысль в эпоху
каролингского возрождения. СПб., 2006. С. 109–113.
32

А.И. Сидоров

что «Анналы королевства франков» тиражировали и распространяли
по территории королевства. На это указывает рукописная традиция:
насчитывается 39 манускриптов «Анналов королевства франков», разделенных на 5 групп. Непосредственно от IX в. сохранилось 4 рукописи37. Другие большие анналы каролингской эпохи (Cен-Бертенские,
Фульдские, Ксантенские, Ведастинские) не могут похвастать столь же
богатым наследием, хотя наиболее значительные из них (Сен-Бертенские и Фульдские) явно опирались на «Анналы королевства франков»
и создавались как их продолжение. Их рукописная традиция более
поздняя, что указывает на достаточно ограниченное количество исходного материала. Известное исключение составляют разве что «Фульдские анналы», которые после 882 г. имеют несколько альтернативных
современных продолжений, а 11 сохранившихся рукописей делятся на
3 группы38. Самый ранний манускрипт относится к последним десятилетиям IX в.39 Среди прочих еще можно упомянуть совсем небольшой
фрагмент «Первых Мецских анналов», уцелевший в западнофранкской
рукописи второй половины или даже конца IX в.40
Рукописей с различными малыми (т.е. не привязанными к пасхалиям) анналами от конца VIII–IX в. уцелело около десятка, что,
в общем, немало (о них подробнее см. ниже). Но благодаря обстоятельному текстологическому анализу, а также изучению позднейшей рукописной традиции, ученым удалось реконструировать еще
aris, BNF, lat. 10911 (первая треть или вторая четверть IX в., Люттих или ПаP
риж). Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://
gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b9078401h/ (дата доступа: 15.04.2018).
Wien, Österreichische Nationatbibliothek, lat. 473 (870-е гг., Сент-Аманд).
Vatican, Reg. Lat. 617 (IX в.). Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: https://digi.vatlib.it/view/MSS_Reg.lat.617 (дата доступа: 29.04.2018). Ватиканская рукопись представляет собой фрагмент «Анналов королевства франков» за 777–813 гг. Она показывает, что большие анналы
в каролингскую эпоху существовали не только в составе компилятивных кодексов, но и в виде самостоятельных книжек.
Köln, Sankt Maria in Kapitol, AII/18 (первая треть IX в.). Речь идет об одном
единственном листе с переработанным текстом анналов (т.н. версия Е), о котором не знал Ф. Курце и, соответственно, большинство позднейших исследователей. Об этой рукописи подробнее см.: McKitterick R. History and Memory
in the Carolingian World. P. 21–22.
38
A nnales Fuldenses sive Annales regni Francorum orientalis / Ed.F. Kurze.
Hannover, 1891. (MGH. SS. rer. Germ. usum schol.).
39
Leipzig, Stadtbibliothek, 129a.
40
London, British Library, MS Arundel 375, fol. 72v–75v. Кодекс предположительно создан в окружении архиепископа Фулко Реймсского. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://www.bl.uk/manuscripts/
FullDisplay.aspx?ref=Arundel_MS_375 (дата доступа: 25.07.2018).
37

В поисках исчезающего времени

некоторое количество аналогичных текстов41. Сегодня их принято,
впрочем, достаточно условно, делить на 3 группы:
Нейстрийская группа объединяется вокруг Annales s. Amandi, написанных в районе Кёльна или Трира42. К ней принадлежат Annales
Tiliani43 (также сюда относят родственные сент-амандским пасхальные Annales Laubacenses44, Annales Auscienses45 и Annales s. Germani
Parisiensis minores46).
В австразийской группе доминируют Annales Mosellani, частично составленные в Горце47. Она включает в себя Annales
Laureshamenses48 и Annales Laurissenses49 (а также родственные мозельским пасхальные Annales s. Maximini Trevirensis50).
К алеманнской группе относятся тексты, генетически связанные с утерянными ныне анналами эльзасского монастыря Мурбах,
а затем получившие распространение в Швабии. К ним относятся
Annales Guelferbytani51, Annales Alamannici52, Annales Nazariani53.
одробнее см.: Kurze F. Die karolingischen Annalen des 8. Jahrhunderts // NA.
П
1900. N25. S. 291–315; Monod G. Op. cit. P. 77–102; Molinier A. Les sources de
l’histoire de la France dès origines aux guerres d’Italie. P., 1901. Vol. 1. P. 211–227;
Halphen L. Op. cit. P. 16–59; Wattenbach W., Levison W., Löwe H. Deutschlands
Geschichtsquellen im Mittelalter: Vorzeit und Karolinger. Weimar, 1953. Hft. 2.
S. 180–192.
42
Annales s. Amandi, a. 687–810 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 6, 8, 10, 12, 14.
43
Annales Tiliani, a. 708–740, 741–807 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 6,
8, 219–224.
44
Annales Laubacenses, a. 687–926 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 7, 9, 10, 12,
15, 52–55. Анналы сохранились в рукописи рубежа IX и X вв., которая сегодня
находится в соборе г. Монца: Monza, Archivio di Duomo, Cod. F 9.176, fol. 27r–30r.
45
Annales Auscienses, a. 687–1127 // MGH. SS. Hannoverae, 1839. T. 3. P. 171.
46
Annales s. Germani minores a. 642–919 // MGH. SS. Hannoverae, 1841. T. 4.
P. 3. Они сохранились в упомянутой выше рукописи Paris, BNF, lat. 13013,
fol. 8v–18r.
47
Annales Mosellani, a. 703–793 // MGH. SS. Hannoverae, 1859. T. 16. P. 491–499.
48
Annales Laureshamenses, a. 703–803 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 22–39.
49
Annales Laurissenses minores, a. 680–817 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1.
P. 112–123, 630, Tabula IV.
50
Annales s. Maximini Trevirensis, a. 708–987 // MGH. SS. Hannoverae, 1841.
T. 4. P. 5–7.
51
Annales Guelferbitani a. 741–805, 817, 823 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1.
P. 23–31, 40–44, 45, 46.
52
Annales Alamannici, а. 703–912 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 22–
30, 40–44; Continuatio Murbacensis, a. 790–800 // Ibid. P. 47, 48; Continuatio
Augiensis, a. 801–859 // Ibid. P. 49, 50; Continuatio Sangallensis, a. 860–912 //
Ibid. P. 50, 51, 52–60.
53
Annales Nazariani, a. 708–791 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 23–31,
40–44.
41

А.И. Сидоров

Также к числу малых анналов следует отнести так называемые
«Петавианские анналы», возникшие на стыке нейстрийской и австразийской групп54. С большой долей вероятности можно говорить,
что именно этот тип анналистики (наряду с пасхальной) являлся ведущим в каролингскую эпоху.
Рассмотрение актуальной рукописной традиции указывает на то,
что на континенте все три типа анналов утвердились почти одновременно – во второй половине или даже последней четверти VIII в. Во
всяком случае, с этого момента и до начала Нового времени мы наблюдаем их непрерывное существование. Анналы бытуют в разных
формах, причем более простые не вытесняются более сложными, напротив, все они мирно уживаются друг с другом. Более того, могут
соседствовать в библиотечных фондах одного и того же монастыря,
как это имело место в Лорше или Санкт-Галлене, и даже вестись
практически одновременно, если не сказать параллельно. В последующие столетия картина остается примерно такой же. Появилась
ли практика составления погодных записей во франкских монастырях под влиянием англосаксонских миссионеров или к тому имелись
внутренние причины – вопрос остается открытым. Но рукописный
материал показывает, что островное влияние все же не стоит преувеличивать.
Перейдем к следующему вопросу: какова природа этих текстов?
Можно ли отнести каролингские анналы к историописанию, не важно, говорим ли мы о разновидности хронистики или о самостоятельном историографическом жанре? В поисках ответа следует снова обратиться к рукописям и для начала посмотреть, в окружении каких
текстов они существуют.
Даже при беглом взгляде становится понятно, что окружение
это сильно разнится. Большие анналы соседствуют исключительно
с историческими сочинениями55. Так, в кодексе первой половины
IX в. из северо-западной Франкии (Paris, BNF, lat. 10911) «Анналам королевства франков» предшествуют «Продолжатели хроники Фредегара» и «Книга истории франков»56. Эта рукопись легла
Annales Petaviani, a. 687–804 // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 7, 9, 11, 13.
О каролингских исторических кодексах в целом подробнее см.: Сидоров А.И.
Историческая книга во времена Каролингов… С. 142–152; Reimitz H.
The Social Logic of Historiographical Compendia in the Carolingian Period //
Herméneutique du texte d’histoire / Ed.O. Kano. Nagoya, 2012. P. 17–28.
56
Подробнее см.: McKitterick R. History and Memory in the Carolingian World.
P. 15–19; Reimitz H. The Social Logic of Historiographical Compendia in the
Carolingian Period. P. 22–23.
54

В поисках исчезающего времени

в основу сент-амандского кодекса, созданного в 870-х годах (Wien,
Österreichische Nationalbibliothek, lat. 473). Здесь к аналогичной конфигурации текстов добавлены фрагмент «Жизнеописания Карла Великого» Эйнхарда, генеалогии и «Книга пап»57. Фрагмент «Первых
Мецских анналов» в реймсской рукописи конца IX в. (London, British
Library, MS Arundel 375) дополняет «Книгу истории франков»58.
Ту же картину мы наблюдаем и в следующем столетии. Так,
фундаментальный исторический кодекс из Реймса, составленный
после 900 г. (St.-Omer, Bibliothèque municipale, MS 697+706), содержит сочинение Евтропия, «Хронику» Марцеллина Комита, список провинций и городов Галлии, «Историю» Григория Турского,
4-ю книгу «Хроники Фредегара», фрагмент текста продолжателей
«Хроники Фредегара», «Анналы королевства франков» и «Сен-Бертинские анналы»59. Еще в одном реймсском кодексе Х в. (Vatican,
Reg. Lat. 213), «Анналы королевства франков», доведенные до 806 г.,
завершали пространное историческое повествование, частями которого были «Хроника Фредегара» вместе с текстом ее продолжателей и «Лоршские анналы»60. В кодексе первой половины Х в. из
Суассона (Санкт-Петербург, РНБ, MS lat. F.v.IV.4), который в основе
своей, видимо, также восходил к Paris, BNF, lat. 10911, «Книга истории франков», продолжение «Хроники Фредегара» и «Анналы королевства франков» дополнены «Жизнеописанием Карла Великого»
Эйнхарда, «Жизнеописанием Людовика Благочестивого» Астронома
и генеалогией франкских правителей61. Примерно такой же состав
и у кодекса первой половины Х в. из Осера (Montpellier, Bibliothèque
de l’Ecole de Medecine, MS 360). Иными словами, большие анналы
с самого начала воспринимались составителями кодексов и их читателями как сугубо исторические сочинения.

одробнее см.: Reimitz H. Ein fränkisches Geschichtsbuch aus St. Amand: der
П
Cvp 473 // Text, Schrift und Codex: Quellenkundliche Arbeiten aus dem Institut
für Österreichische Geschichtsforschung / Hrsg. Ch. Egger, H. Weigl. Wien, 2000.
S. 34–90.
58
Подробнее см.: Hen Y. Canvassing for Charles: The Annals of Metz in Late
Carolingian Francia // Zeit und Vergangenheit in fränkischen Europa / Hrsg.
R. Corradini, H. Reimitz. Wien, 2010. S. 121–128.
59
Об этой рукописи подробнее см.: McKitterick R. History and Memory in the
Carolingian World. P. 50–51.
60
Подробнее см.: Collins R. Op. cit. S. 96–99.
61
О писание рукописи см.: Tischler M.M. Einharts Vita Karoli: Studien zur
Entstehung, Überlieferung und Rezeption. Hannover, 2001. Bd. 1. S. 1167–1177.
(MGH. Schriften; 48).
57

А.И. Сидоров

О том же говорят и титулы к разным частям «Анналов королевства франков», которые сохранились в сент-амандском кодексе (Wien, Österreichische Nationalbibliothek, lat. 473) и появились
здесь явно по инициативе конкретного редактора и/или переписчика. Начальная часть (до 814 г., т.е. до смерти Карла Великого) озаглавлена как Gesta domni Karoli magni et praecellentissimi Francorum
imperatoris. А заключительная часть (до 829 г.), целиком посвященная правлению Людовика Благочестивого, поименована как Gesta
Hludovici imperatoris. Как верно отметила Р. МакКиттерик, это дает
основание полагать, что под титулом Gesta Francorum, который нередко встречается в библиотечных каталогах IX в., могли скрываться
именно «Анналы королевства франков»62.
Кодикологическое окружение пасхальных анналов совершенно
иное. Они соседствуют главным образом с текстами по компутистике и богослужению, а также с разного рода календарями и хронологическими таблицами.
«Прюмские анналы» (Madrid, Biblioteca Nacional 3307 (L. 95))
переплетены с фрагментами «Об исчислении времени» и «О природе вещей» Беды Достопочтенного, с календарем, в котором содержатся литургические пометы, и с различными компутистическими
argumenta. Такой состав рукописи позволяет предполагать, что она
предназначалась для обучения искусству computus63.
Схожую структуру имеет кодекс, в котором сохранились «Лоршские анналы» (Vatican, Pal. Lat. 1449). Основу рукописи составляют
упомянутые выше сочинения Беды Достопочтенного, дополненные
его же трактатом «О временах» с небольшими компутистическими
добавлениями, а также календарем с литургическими пометами, таблицей чисел и различными письмами, в которых обсуждается порядок вычисления Пасхи.
В кодексе из Райхенау (Paris, BNF, lat. 4860) пасхальные анналы
соединили с трактатом Рабана Мавра «Об исчислении», компутистическими поэмами Валафрида Страбона и календарем.
«Анналы Массэ», помещенные на полях пасхальной таблицы,
оказались частью обширного учебно-компутистического кодекса64.
В рукописи, созданной около 825 г. в монастыре Массэ близ Буржа,
«Анналы» соседствуют с фрагментом латинского глоссария, с заметMcKitterick R. History and Memory in the Carolingian World. P. 113.
Ср.: Corradini R. Op. cit. P. 296–297.
64
Genève, Bibliothèque de Genève, Ms. lat. 50. Оцифрованную версию рукописи
см.: [Электронный ресурс] URL: http://www.e-codices.unifr.ch/en/searchresult/
list/one/bge/lat0050 (дата доступа: 21.04.2018).
62
63

В поисках исчезающего времени

ками о греческом алфавите, о календаре и о часах дня, с разного рода
компутистскими таблицами, с трактатами Беды «О природе вещей»,
«О временах», «Об исчислении времен», с фрагментом «Этимологий» Исидора и «Сатурналий» Макробия, с письмами, посвященными правилам вычисления Пасхи и т.д.
В Санкт-Галлене краткие пасхальные анналы стали частью пространной астрономико-компутистической энциклопедии объемом
в 645 страниц (St. Gallen, Stiftsbibliothek, Codex 250). Такого рода
компендиумы активно создавались по поручению Карла Великого
с конца 800-х годов для распространения знаний в области компутистики65.
Помимо пасхальных таблиц с пометами на полях, в кодекс вошли фрагмент трактата «О девстве» Альдхельма Мальмсберийского,
«Мартирологий» Вандальберта Прюмского, computus с календарем
и таблицами из трудов Беды, фрагменты сочинений Беды «О природе вещей», «О временах», «Об исчислении времен», фрагменты
сочинений Августина и Иеронима о вычислении Пасхи, доработанная версия латинского Арата (так называемого Recensio Interpolata),
фрагмент из грамматики Присциана и астрономический трактат Гая
Юлия Гигина.
В другой санкт-галленской рукописи (St. Gallen, Schtiftsbibliothek,
Codex 459) пасхальные анналы поместили вместе с церковным календарем, вычислениями движения Луны и Солнца, описаниями
знаков зодиака, времен года и климатических зон земли, греческим
алфавитом, «Об исчислении времен» Беды Достопочтенного, фрагментом трактата Колумбана «О движении Луны», а также извлечениями из сочинений Исидора Севильского и Беды Достопочтенного,
посвященных вычислению Пасхи.
Что касается малых анналов, то их кодикологическое окружение
напоминает рукописные контексты и пасхальных, и больших анналов, но лишь отчасти.
Так, в кодексе, созданном на рубеже VIII и IX вв., по-видимому,
в Мурбахе или Лорше66, «Назарианские анналы» (fol. 53v–59v), кото санкт-галленской рукописи подробнее см.: Euw A. von. Die St. Galler
О
Buchkunst vom 8. bis zum Ende des 11. Jahrhunderts. St. Gallen, 2008. Bd. 1.
S. 449–454. О так называемой «аахенской энциклопедии», ее версиях и значении подробнее см.: Borst A. Alkuin und die Enzyklopädie von 809 // Science
in Western and Eastern Civilization in Carolingian Times / Ed. P.L. Butzer,
D. Lohrmann. Basel; Boston; Berlin, 1993. P. 53–78.
66
Vatican, Pal. Lat. 966. Оцифрованную версию рукописи см.: [Электронный
ресурс] URL: http://bibliotheca-laureshamensis-digital.de/bav/bav_pal_lat_966
(дата доступа: 26.04.2018).
65

А.И. Сидоров

рые охватывают 708–790 гг., продолжают «Книгу истории франков»
(1v‑53r), т.е. отнесены к историописанию. Но это едва ли не единственный из известных на сегодняшний день пример такого рода,
который сохранился в каролингских рукописях.
«Петавианские анналы» (687–804 гг.), напротив, присутствуют
в упомянутом выше учебно-компутистическом кодексе из Массэ
(Genève, Bibliothèque de Genève, Ms. lat. 50, fol. 1v–3r).
«Вольфенбюттельские анналы» (741–826 гг.), сохранившиеся
в рукописи начала IX в. из Мурбаха (fol. 3v–13r)67, предваряются
совсем небольшим, но весьма концептуальным текстом, который
описывает хронологию земной истории человечества от сотворения
мира до конца света, включая количество лет между коленами Израиля, а также сообщениями о количестве лет от начала мира до Потопа, рождения Авраама, рождения и страстей Христа (fol. 2v–3r).
Однако начинается это сочинение, вопреки ожиданиям, с сообщения
о точной продолжительности земной жизни Христа. Заканчивается
оно не менее концептуально – сообщением о смерти государя Карла
(т.е. Карла Мартелла), отнесенной к 740 г. Таким образом, составители рукописи сделали события, зафиксированные в «Вольфенбюттельских анналах», неотъемлемой частью земной истории человечества, но истории не событийной, а хронологической, и к тому же
с выраженной эсхатологической перспективой, ведь заключительный период истории описан как время «от пришествия Господа и до
конца мира» (ab adventum Domini usque ad finem mundi).
Еще один любопытный пример такого рода можно найти в рукописи из Райхенау, созданной около 835 г.68 Здесь «Лоршские анналы» (703–803 гг.) предварены коротким (всего в 6 строк) введением
в общую хронологию человеческой истории от Адама до «наших
дней» (in praesentem annum), которую составитель позаимствовал
у Орозия, о чем и не преминул упомянуть (Paulus Orosius presbyter
in libro primo historiarum adversum paganos numerum annorum ita
conprehendit). К сожалению, кодекс насчитывает всего 8 листов, поэтому невозможно точно сказать, насколько большим он был и какие
тексты содержал. Тем не менее, анналы предшествуют в нем пас olfenbüttel, Herzog August Bibliothek, 67. 5. Aug. 8o. Оцифрованную верW
сию рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://diglib.hab.de/wdb.
php?dir=mss/67–5-aug‑8f&distype=thumbs (дата доступа: 24.04.2018).
68
St. Paul im Lavanttal, Stiftsarchiv, Cod. 8/1, fol. 1r–4v. Оцифрованную версию
рукописи см.: [Электронный ресурс] URL: http://bibliotheca-laureshamensisdigital.de/view/stiasp_cod8–1 (дата доступа: 27.07.2018). Я признателен
С.Г. Мереминскому, который обратил мое внимание на эту рукопись.
67

В поисках исчезающего времени

хальным таблицам, охватывающим 777–835 гг. (fol. 5r–7v), а также
кратким выдержкам из писем апостола Павла (fol. 8v).
Не менее примечателен контекст «Санкт-Галленских анналов»
в кодексе экзегетико-литургического характера первой четверти
IX в. из Сент-Аманда69. Собственно Анналы соседствуют здесь
с различными молитвами, комментарием Псевдо-Иеронима на четыре Евангелия, крестильным ритуалом Йессе Амьенского, рассуждениями Августина об исходе души и письмами Алкуина к Карлу Великому. Но также здесь имеется описание восьми смертных грехов
(Р. 130–132) и краткое (всего на 17 строк) рассуждение о том, почему
несправедливый судья подобен антихристу (Р. 119, Judex iniquus id
est antichristus). Таким образом, создатели кодекса формировали рукопись, явно имея в виду перспективу Страшного Суда.
Еще одни «Краткие Санкт-Галленские анналы» (703–869 гг.)
в компилятивном кодексе IX в. из Санкт-Галлена70 соседствуют
с описанием Святой Земли и путеводителем по Иерусалиму, рассказом о вознесении Богоматери, «Шестью возрастами мира», комментированным изложением Символа веры и, наконец, Алеманнской
правдой – судебным кодексом восточнофранкского происхождения.
Сами анналы (Р. 168–178) в рукописи примыкают к пасхальным таблицам, которые доведены только до … 999 г., хотя на странице еще
оставалось свободное место (Р. 179–188). К слову, не в этой ли «рубежной» дате следует искать объяснение тому факту, что к столь разным текстам составители вдруг решили присовокупить варварский
судебник, будто напоминая читателю о совсем другом Суде?
Таким образом, можно вполне определенно говорить о том, что
кодикологический контекст малых анналов оказывается по преимуществу эсхатологическим. Думаю, не будет большой ошибкой
сказать, что и компутистические кодексы с малыми и пасхальными
анналами создавались в рамках той же – конечной для земной истории – перспективы.
Все это позволяет предполагать, что основной причиной создания пасхальных и малых анналов были размышления не о прошлом,
а о будущем, причем, касались они не истории, а времени. Остановимся на этом подробнее.
t. Gallen, Schtiftsbibliothek, Codex 124. Оцифрованную версию рукописи см.:
S
[Электронный ресурс] URL: http://www.e-codices.unifr.ch/en/searchresult/list/
one/csg/0124 (дата доступа: 17.04.2018).
70
St. Gallen, Schtiftsbibliothek, Codex 732. Оцифрованную версию рукописи см.:
[Электронный ресурс] URL: http://www.e-codices.unifr.ch/en/searchresult/list/
one/csg/0732 (дата доступа: 17.04.2018).
69

А.И. Сидоров

Малые анналы крайне редко представляют собой сплошной
текст. Гораздо чаще погодные записи в них нерегулярны и чередуются с пустыми годами. В иных случаях пустых лет может
быть куда больше, чем описанных. Например, в кодексе из СентАманда (St. Gallen, Schtiftsbibliothek, Codex 124) анналы охватывают 691–814 гг. (Р. 357–359), но записей там всего 2771. В «Кратких
Санкт-Галленских анналах» из кодекса St. Gallen, Schtiftsbibliothek,
Codex 732 на 167 лет (703–869 гг.) приходится всего 40 сообщений72.
В кодексе из Массэ «Петавианские анналы» за 729–797 гг. (fol. 1v–3r)
идут сплошным текстом. Но затем их продолжает список пустых лет
за 805–864 гг. (fol. 3v–4r).
Замечу попутно, что один из аргументов сторонников эволюционистского подхода заключается в том, что анналы «переехали»
с полей пасхальных таблиц на чистые страницы по причине нехватки места для записей. Однако большое количество свободного пространства возле пустых лет, которое так никогда и не было освоено,
заставляет, как минимум, усомниться в этом73. Проблема экономии
пергамента далеко не всегда волновала составителей малых анналов.
При копировании они нередко стремились сохранить оригинальную
структуру исходного текста и его расположение на странице.
При позднейшей публикации анналов свободные годы обычно
опускаются, что создает совершенно неверное представление об их
содержании. Издатели сохраняют «пустоты» лишь в случае сравнительной публикации родственных текстов. И вот здесь количество
пустых лет впечатляет74.
Все это заставляет думать, что для составителей малых анналов,
в отличие от позднейших издателей, главным был не перечень кратких и бессвязных сообщений, а собственно список лет. Он являл собой
наглядное воплощение линейного христианского времени, неизбежно
конечного, необратимо убегающего. То, что он мог начинаться с любой
даты в прошлом, но непременно доводился до момента составления
или до момента продолжения, указывает на его направленность к концу, а не к исходной точке, ко Второму Пришествию, а не к Первому. Те
редкие заголовки, которые иногда встречаются в каролингских рукопиAnnales Sangallenses Baluzii // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 63.
Annales Sangallenses breves // MGH. SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 64–65.
73
Отмечу также, что ограниченность свободного пространства на полях таблиц
вовсе не мешала составителям пасхальных анналов вести записи на протяжении столетий.
74
Например, см.: Annales Sancti Amandi, Tiliani, Laubacenses et Petaviani // MGH.
SS. Hannoverae, 1826. T. 1. P. 6–18.
71
72

В поисках исчезающего времени

сях, идентифицируют малые анналы как Anni ab incarnatione Domini75.
Именно так – как последовательный перечень лет, а не «хронику», «деяния» и т.д. – их воспринимали современники.
Сообщения выполняли вспомогательную функцию, они позволяли фиксировать линейное время посредством событий (едва ли не
единственно возможным способом) и таким образом осмысливать
его ход. События выбирались знаковые, памятные для конкретных
религиозных общин, прежде всего монашеских76, а еще такие, которые не повторялись регулярно. К их числу относились главным
образом смерть королей, «своих» епископов или аббатов, региональные войны, особенно тяжелые стихийные бедствия, случившиеся в конкретном месте, строительство «своих» церквей, солнечные
и лунные затмения, наблюдаемые на данной территории, а иногда
даже факты персональной биографии составителя77.
Внимание к линейному и необратимому времени христианства
свидетельствовало о том, что в сердце каролингского мира, в важнейших монастырях Австразии, Нейстрии и Бургундии со второй
половины VIII в. нарастал эсхатологический страх. Рождение средневековой анналистики произошло именно тогда, и случилось это
в гнетущей атмосфере ожидания конца света. К числу других важнейших свидетельств тех же процессов можно отнести и стремительный рост количества монастырей, происходивший в VIII–IX вв.,
и огромный интерес к компутистике, которой много занимались
даже в самых захолустных каролингских школах78. Наконец, сама
по себе каролингская имперская идеология, последовательно реализуемая во внутренней и внешней политике правящими элитами,
была насквозь эсхатологична.
Между тем, людям VIII–IX вв. было совсем нелегко понять и осмыслить, что такое линейное время, ведь они жили преимуществен апример, см.: Vatican, Pal. Lat. 966, fol. 53v; St. Gallen, Schtiftsbibliothek,
Н
Codex 124. Р. 357.
76
Например, в Фульде записи на полях пасхальных таблиц возникали в моменты острых институциональных кризисов и являлись своеобразной реакцией
на угрозу разрушения коллективной памяти общины (см.: Corradini R. Op.
cit. P. 292–293).
77
К числу таковых, по-видимому, относятся пометы scol(arius) и pr(es)b(yter),
помещенные на поля пасхальной таблицы под 850 и 868 гг. соответственно в санкт-галленской рукописи последней четверти IX в. – St. Gallen,
Stiftsbibliothek, Codex 250. P. 14–15.
78
О пристальном внимании к исчислению времени в каролингскую эпоху
подробнее см.: Borst A. Die karolingische Kalenderreform. Hannover, 1998;
McKitterick R. History and Memory in the Carolingian World. P. 86–96.
75

А.И. Сидоров

но в циклическом, регулярно повторяющемся времени, которое объективно задавалось календарными, сезонными и литургическими
ритмами. В самом конце «Петавианских анналов» в кодексе из Массэ (Genève, Bibliothèque de Genève, Ms. lat. 50, fol. 3r) сохранилась
примечательная запись о смерти Алкуина. В ней сообщается, что
великий наставник умер за 14 дней до июньских календ, в светлый
день Пятидесятницы, в шестую луну, на 804-м году от воплощения
Господа, в 12 индикт, на 36-м году правления Карла Великого79. Таким образом, из шести актуальных способов учета времени линейным здесь является только один, и стоит он не на первом месте.
О целенаправленной борьбе за линейное время лучше всего говорят записи на полях пасхальных таблиц. Природа последних по
определению циклична, ведь их задача дать читателю правильный
расчет даты важнейшего церковного праздника – Пасхи. Однако погодные записи демонстративно разрывали это замкнутое литургическое время и превращали его в однонаправленное и, следовательно,
эсхатологическое80. Допустимым основанием к такой работе, очевидно, становился последовательный перечень лет – в пасхальных
таблицах он назывался точно так же, как в малых анналах: Anni ab
incarnatione Domini. Кроме того, сами по себе таблицы представляли
собой достаточно удобную площадку для подобного рода хронологических экспериментов. Они были амбивалентны по своей природе, поскольку использовали воспроизводимое литургическое время,
но организовывали его с учетом хронологической перспективы. Помогая вычислять точную дату Пасхи, они направляли своих читателей к будущему, к тому, чему только предстоит свершиться, пусть
это событие и возвращало их в прошлое.
Записи на полях предназначались не для того, чтобы «сочинять
историю», а для того, чтобы фиксировать при помощи уникальных,
т.е. не повторяющихся периодически, событий необратимый ход
времени. Именно поэтому они подчеркнуто лаконичны и лишены
какой бы то ни было оценочной рефлексии – в ней попросту не было
необходимости. Но в силу этого они никак не могут претендовать на
то, чтобы считаться жанром историописания. Иные исследователи
чувствовали это и предпочитали называть сообщения малых и пасхальных анналов всего лишь «рудой» или «сырьем» для историков
« Obiit Alchuinus 14. Kal. Iunii feria 1, pentecostes inlucescente die, luna 6, anno
incarnationis Domini 804. Indict 12. Anno 36. regnante domno Carolo».
80
Подробнее см.: Сидоров А.И. Записи на полях пасхальных таблиц в Codex
Sangallensis 250 (IX в.). С. 22–40.
79

В поисках исчезающего времени

и хронистов81. При публикации пасхальных анналов издатели Нового времени воспроизводили только записи на полях, чем полностью
изменяли их природу и внутреннюю логику. Ведь вне своего контекста, т.е. собственно пасхальной таблицы с годами от Воплощения
Господа, они не имели никакого смысла. Напротив, составителям
и копиистам пасхальных анналов эта неразрывная связь представлялась совершенно очевидной. Не случайно они копировали пасхальные анналы только вместе с таблицей.
Эсхатологическая природа раннесредневековой анналистики
и ее неразрывная связь с монастырской средой, локализованной
преимущественно в центральных областях каролингского мира, заставляет полагать, что мы имеем дело с конкретно историческим
феноменом, не имеющим прямых культурных истоков. Против этого тезиса как будто бы свидетельствуют некоторые памятники IV–
VII вв. Например, консулярии – краткие исторические заметки на
полях консульских фастов82. Но сходство здесь представляется достаточно формальным, ведь фасты (пусть и связанные изначально
с римским религиозным календарем) бытовали вне литургической
традиции и не имели никакого отношения к христианскому времени83. В этом случае мы скорее имеем дело с завершением долгой
и все еще требующей внимательного изучения традиции составления римских анналов, нежели с зарождением нового явления.
Куда более примечательна в контексте нашей темы знаменитая
«Кампанская пасхалия» – единственный известный сегодня пример
сочетания фаст, пасхальной таблицы и кратких исторических заметок. Она сохранилась в рукописи рубежа VI и VII вв., которая про апример, см.: Gesta regis Henrici secundi Benedicti abbatis… Vol. 1. P. X–XI;
Н
Гене Б. Указ. соч. С. 237.
82
О них подробнее см.: Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit. Vol. 1. P. 11–12,
39–43.
83
Единственным позднеантичным памятником, в котором предпринята попытка
если не интегрировать, то хотя бы совместить римский календарь и литургическое пространство христианского времени, является знаменитый «Календарь
Филокала» – обширный иллюминированный альманах-хронограф, составленный в 354 г. неким христианином Филокалом для римлянина-христианина Валентина. Оригинальная рукопись не сохранилась, однако она оставила заметный след в книжной культуре западноевропейского Средневековья. В этом
сочинении, в частности, консульские фасты соседствуют с датами празднования Пасхи, а также с днями поминовения христианских мучеников и римских
епископов. Тем не менее, все они являли собой самостоятельные части кодекса. Хронограф опубликован Т. Моммзеном. См.: Chronographus anni CCCLIIII //
MGH. Auctores Antiquissimi. Berolini, 1892. T. 9. P. 15–148.
81

А.И. Сидоров

исходит, вероятно, из Вивария84. В начальной части текста годы от
Воплощения Господа соседствуют с фастами, но в заключительной
полностью их вытесняют. В кратких заметках сообщается, например, о захвате Марцеллином Сицилии, а Теодорихом Рима, об извержении Везувия, об избрании папы Симмаха, а еще о появлении «несведущих прорицателей» (ignari praesumptores) и «других безумцев»
(alii delirantes), возвещавших о рождении антихриста. Можно думать, что данный памятник был порожден обстоятельствами, сходными с теми, что полтора века спустя привели к появлению средневековой анналистики. Но полное отсутствие других аналогичных
свидетельств между этими текстами не позволяет сделать сколько-нибудь обоснованных выводов.
Вернемся в каролингскую Франкию. Сказанное выше о малых
и пасхальных анналах позволяет иначе взглянуть на большую анналистику и, прежде всего, на «Анналы королевства франков». В исторических сочинениях франков VI–IX вв., во‑первых, отсутствует
какое бы то ни было хронологическое единообразие, а во‑вторых,
здесь почти никогда не встретить датировки по годам от Воплощения Господа. Григорий Турский в «Истории франков» при описании земной истории ориентируется на годы от Сотворения мира, но
при изложении собственно франкской истории опирается на годы
правления государей и церковные праздники85. Автор «Книги истории франков», самого популярного исторического сочинения в каролингскую эпоху, организует рассказ по династическому принципу,
последовательно переходя от одного короля к другому, а в сообщениях о смерти очередного государя указывает количество лет, проведенных им на троне86. В основу «Деяний мецских епископов» Павел
Диакон положил список предстоятелей Мецской кафедры, и для него
это вообще единственный временной ориентир87. Нитхард в «Четы atican, Reg. lat. 2077, fol. 96v–98r. Микрофильм рукописи см.: [ЭлектронV
ный ресурс] URL: https://digi.vatlib.it/view/MSS_Reg.lat.2077 (дата доступа:
1.05.2018). «Кампанская пасхалия» охватывает 464–613 гг., исторические
заметки обрываются на 599 г. Текст памятника опубликован Т. Моммзеном.
См.: Paschale Campanum, a. 464–599 // MGH. Auctores Antiquissimi. Berolini,
1892. T. 9. P. 744–750. Английский перевод текста опубликован Р. Бёрждесом
и М. Куликауски: Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit. Vol. 1. P. 324–327.
85
Григорий Турский. История франков / пер. с лат., коммент. В.Д. Савуковой.
М., 1987.
86
Liber historiae Francorum // MGH. Scriptores rerum Merovingicarum. Hannover,
1888. T. 2. P. 215–328.
87
Павел Диакон. Деяния мецских епископов / пер. с лат. и коммент. А.И. Сидорова // Сидоров А.И. Отзвук настоящего. С. 238–303.
84

В поисках исчезающего времени

рех книгах истории» выстраивает рассказ по годам правления королей, иногда упоминает дни месяца и даже количество часов (то и
другое, напомню, относится к циклическому измерению времени),
но ни разу не использует годы от Воплощения88. В «Жизнеописании
Карла Великого»89 единственная абсолютная дата (814 г.) упомянута
в завещании императора, которое, строго говоря, не имеет прямого
отношения к оригинальному рассказу Эйнхарда90. Анонимный автор
«Жизнеописания Людовика Благочестивого» ориентируется преимущественно на церковные праздники, иногда на дни недели, месяцы и годы правления своего героя. И только одно событие (смерть
Карла Великого) имеет абсолютную датировку, но она почти наверняка позаимствована у Эйнхарда, либо также взята непосредственно из завещания Карла91. Наконец, Теган в «Деяниях Людовика Благочестивого» выстраивает рассказ почти исключительно по годам
правления императора, а в самом начале дает его генеалогическое
древо. В рассказе встречаются две абсолютные даты (коронация Людовика в 813 г. и смерть Карла Великого в 814 г.), но они явно попали
сюда вместе с фрагментами других текстов92.
На этом фоне использование составителями «Анналов королевства франков» погодной датировки выглядит не только абсолютно
сознательным, но прежде всего новаторским и даже революционным решением (против этого тезиса выступают Бёрждес и Куликауски, склонные видеть в «Анналах королевства франков» лишь перенос в другой исторический контекст традиций позднеантичной
хронистики93). Перед нами первый в западноевропейской истории
итхард. История в четырех книгах / пер. с лат. и коммент. А.И. Сидорова //
Н
Историки эпохи Каролингов / отв. ред. А.И. Сидоров. М., 1999. С. 97–140.
89
Einhardi Vita Karoli Magni / ed. O. Holder-Egger. Hannover, 1911 (MGH. SS. rer.
Germ. usum schol.).
90
В рукописной традиции завещание обычно фигурирует в качестве полноправной части «Жизнеописания Карла Великого». Однако в каролингскую эпоху
их органичное единство не казалось столь очевидным. Так, в рукописи Paris,
BNF, lat. 10758, созданной в Реймсе в последней четверти IX в., вероятно,
в непосредственном окружении Гинкмара Реймсского, листы с текстом завещания намеренно отрезаны от «Жизнеописания» (Р. 305–328), а затем подшиты в другом месте (Р. 337–340). Причем редактор аргументировал свое
решение, начертав лаконичное finita в нижнем поле страницы сразу после
окончания заключительной главы «Жизнеописания» (Р. 328).
91
Аноним. Жизнь императора Людовика / пер. с лат и коммент. А.В. Тарасовой //
Историки эпохи Каролингов. С. 35–94.
92
Теган. Деяния императора Людовика / пер. с лат., коммент., статья А.И. Сидорова. СПб., 2003.
93
Burgess R.W., Kulikowski M. Op. cit. Vol. 1. P. 243–244.
88

А.И. Сидоров

пример, когда большой исторический нарратив имеет подобную
хронологическую организацию. С учетом того, что было сказано выше о природе анналов, можно предполагать, что составители
«Анналов королевства франков» писали не просто историю самого
могущественного варварского королевства, они создавали хронику
последнего земного царства, существующего в конце времен. Это
царство, наследовавшее славу Древнего Рима, населял богоизбранный и единый народ франков (не важно, что в реальности он состоял
из представителей совершенно разных племен – авторы намеренно
стирали любые этнические границы, отдавая предпочтение термину
franci), исповедующий христианство и руководимый новым царем
Давидом – Калом Великим.
«Анналы королевства франков» обладали выраженным универсалистским началом. Они охватывали (насколько это вообще
возможно было сделать при том уровне развития коммуникаций
и общего состояния знаний) историю всего обитаемого мира – от
Скандинавии и Британских островов до Северной Африки и Ближнего Востока. Они рассказывали о том, как твердо и последовательно короли франков расширяли границы собственно христианской
ойкумены, отвоевывая с божьей помощью все новые и новые земли
у врага рода человеческого, уничтожая язычество, борясь с ересями
и неся свет истинной веры другим народам. Они возвещали о великих победах – физических и духовных, а среди важнейших ежегодных событий непременно упоминали о том, что короли франков отмечают Рождество и Пасху.
Универсализм «Анналов королевства франков» выражался
и в том, как именно они создавались на начальном этапе. Считается, что это происходило путем соединения и переработки различных
малых анналов, т.е. формирования из разных текстов в буквальном
смысле слова общей истории франков (против такого подхода выступает МакКиттерик, которая полагает, что составители «Анналов
королевства франков» не опирались на какие-либо предшествующие
тексты94). Аналогичный процесс протекал и на уровне отдельных
монастырских общин, находившихся в одном регионе и связанных
отношениями побратимства. Выше уже говорилось о трех родственных группах малых анналов, а также о текстах, расположенных на
их условном пограничье. Появление тех и других свидетельствует
об осознании общности бытия, которое протекало в едином (христи94

McKitterick R. History and Memory in the Carolingian World. P. 102–103.

В поисках исчезающего времени

анском) времени и общем – христианском же – пространстве истории.
На протяжении IX в. в историописании датировка от Воплощения Господа встречается почти исключительно в больших анналах,
т.е. в текстах, авторы которых были неразрывно связаны с королевскими дворами, но прежде всего с монастырской культурой и мыслили историю в эсхатологической перспективе. К излету столетия
она постепенно выходит за рамки собственно анналистики и появляется в исторических сочинениях других жанров. В частности,
в обширных компиляциях, авторы которых делали анналы частью
собственного и неунифицированного в хронологическом отношении
повествования. В качестве самых ранних примеров можно назвать
так называемую «Муассакскую хронику», составленную никак не
ранее второй половины IX в.95, и «Хроникон» Регинона Прюмского,
завершенный около 908 г.96 Отмечу, что оба сочинения также вышли
из монастырской среды. Ближайшим по времени памятником стали
«Деяния франков»97 Флодоарда (более известные в современной науке под именем «Анналов Флодоарда»), оконченные в 966 г. по причине смерти хрониста98. Аналогичные изменения в области представлений о времени наблюдаются и в практике работы королевских
канцелярий. К последней четверти IX в. в дипломах датировка по
годам правления государей уступила место датировке по годам от
Воплощения99.
В заключении отметим еще один важный момент. С Х в. малые анналы, несмотря на то, что порой они имели крайне скудное
содержание, начинают включать в исторические кодексы, чего не
наблюдалось раньше. Кажется, впервые это сделали составители суассонской рукописи (Санкт-Петербург, РНБ, MS lat. F.v.IV.4)
в первой половине Х в. Между «Продолжателями хроники Фредегара» и «Жизнеописание Карла Великого» Эйнхарда они поместили «Краткие Баварские анналы» (fol. 35r–36v). Анналы охватывают
«Муассакской хронике» подробнее см.: Chronicon Moissiacense Maius: A
О
Carolingian World Cronicle From Creation until First Years of Louis the Pious /
prepared and revised by D. Claszen: MPhil. Thesis. 2012. 2 vol.
96
R eginonis abbatis Prumiensis Chronicon cum Continuatione Treverensi /
Ed.F. Kurze. Hannover, 1890 (MGH. SS. rer. Germ. usum schol.).
97
Именно так это сочинение названо в рукописи конца Х в. (Paris, BNF, lat.
9768), самой ранней из известных ныне.
98
Флодоард. Анналы / пер. с лат. и коммент. А.В. Тарасовой // Рихер Реймский.
История. М., 1997. С. 187–208.
99
Сидоров А.И. Разное время каролингских litterati // Формы и способы презентации времени в истории. М., 2009. С. 206–220.
95

А.И. Сидоров

532–810 гг., но содержат всего 17 кратчайших записей между 697
и 810 гг., все остальные пусты. Характерно, что эти анналы решено
было включить в рукопись, несмотря на наличие в ней куда более
содержательных текстов по тому же периоду, включая «Книгу истории франков» и «Анналы королевства франков». В структуре суассонской рукописи, возможно, содержится и ответ на вопрос о том,
допустимо ли относить разные типы анналов к историописанию.
Ответ будет положительным, но с оговоркой – только с определенного момента.
Кратко подведем некоторые итоги. Анналистика как специфический тип нарратива (в виде исторических или историко-меморативных записей, организованных по годам от Воплощения Господа)
рождается в VIII в., скорее во второй половине или даже последней четверти столетия. Во всяком случае, от более раннего периода
не сохранилось никаких свидетельств, за исключением уникальной
«Кампанской пасхалии». Напротив, с этого момента и на протяжении всего Средневековья мы наблюдаем ее непрерывное существование, зафиксированное массовым источниковым материалом.
Развитие средневековой анналистики невозможно описать в рамках эволюционистской модели движения от простых форм к более
сложным. Разные типы анналов (пасхальные, малые, большие) не
сменяют последовательно друг друга, а возникают практически одновременно и затем мирно сосуществуют и взаимодействуют друг
с другом.
Средневековая анналистика родилась на волне роста эсхатологических настроений, характерных для англосаксонского и каролингского монашества. Она представляет собой конкретно-исторический феномен, строго говоря, не имеющий культурных истоков.
Анналистика явилась отражением интенсивной рефлексии о линейном течении времени, стремящемся к своему концу, и была призвана
зафиксировать и утвердить именно такую – глубоко христианскую
по своей сути – темпоральную модель. В этом смысле разные типы
анналов работали на решение одной задачи, поэтому их вполне допустимо описывать одним общим термином.
Течение линейного времени наглядно выражалось в виде последовательного перечня лет и дополнительно фиксировалось при
помощи уникальных, т.е. не повторяющихся регулярно, но вместе
с тем значимых и потому памятных для представителей отдельных
общин исторических событий. К таковым относились смерть королей и крупных церковных иерархов, войны, стихийные бедствия,
основания «своих» церквей и монастырей. Напротив, календарные

В поисках исчезающего времени

события, например, языческие и церковные праздники, даже такие
значимые, как Пасха, для этого не годились.
В первое столетие существования анналистики только одну ее
разновидность (так называемые большие анналы) современники
прямо относили к историописанию. Другие типы анналов до конца
IX в. лишь иногда рассматривались подобным образом. Но с Х в.
границы между ними начали стираться. К тому же моменту относится и постепенное утверждение представлений о линейном характере времени, что нашло свое отражение в широком использовании
датировки от Воплощения Господа не только в историописании, но
и в практике работы королевских канцелярий.
У истоков большой средневековой анналистики стоят «Анналы
королевства франков». Это сочинение родилось в конце 780-х годов
и знаменовало собой принципиально новый способ историописания.
Погодная модель организации большого нарратива задавала рассказу выраженную эсхатологическую перспективу и одновременно наделяла его универсальной природой. Этот выдающийся памятник
каролингского историописания описывал историю последнего царства на излете земного времени, царства, населенного богоизбранным народом, который вели к спасению потомки библейского царя
Давида – правители из рода Каролингов.
БИБЛИОГРАФИЯ
Беркут Л.Н. Возникновение и характер средневековой анналистики.
Варшава, 1910.
Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада / пер.
с франц. Е. Баевской. М., 2002.
Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней
Руси: сравнительные исследования. М., 2012.
Егоров Д.Н. Средние века. Историография и источниковедение. М.,
1916. Ч. 1–2: 1912/1913 уч. год.
Мереминский С.Г. Средневековая анналистика: особая форма историописания или историографический конструкт? // Люди и тексты: Исторический альманах. М., 2018. Вып. 11. С. 82–110.
Сидоров А.И. Отзвук настоящего: Историческая мысль в эпоху каролингского возрождения. СПб., 2006.
Сидоров А.И. Разное время каролингских litterati // Формы и способы
презентации времени в истории. М., 2009. С. 206–220.
Сидоров А.И. Анналы королевства франков: Прошлое на службе настоящего // Проблемы истории, филологии, культуры. Магнитогорск, 2010.
№ 4. С. 75–93.

А.И. Сидоров

Сидоров А.И. Записи на полях пасхальных таблиц в Codex Sangallensis
250 (IX в.): рождение третьего текста // Люди и тексты: Исторический альманах. 2014. М., 2015. С. 22–40.
Сидоров А.И. Историческая книга во времена Каролингов в контексте
книжной культуры франков (VIII–X вв.). СПб., 2015.
Borst A. Alkuin und die Enzyklopädie von 809 // Science in Western and
Eastern Civilization in Carolingian Times / Ed. P.L. Butzer, D. Lohrmann. Basel;
Boston; Berlin, 1993. P. 53–78.
Borst A. Die karolingische Kalenderreform. Hannover, 1998.
Burgess R.W., Kulikowski M. Mosaics of Time: The Latin Chronicle Traditions from the First Century BC to the Sixth Century AD. Turnhout, 2013. Vol. 1:
A Historical Introduction to the Chronicle Genre from its Origins to the High
Middle Ages.
Collins R. Die Fredegar-Chroniken. Hannover, 2007. (MGH. Studien und
Texte; 44).
Corradini R. The Rhetoric of Crisis: Computus and Liber Annalis in Early
Ninth-Century Fulda // The Construction of Communities in the Early Middle
Ages / Ed.R. Corradini et al. Leiden, 2003. P. 269–321.
Dumville D.N. What is a Chronicle? // The Medieval Chronicle II: Proceeding of the 2nd International Conference on the Medieval Chronicle, Driebergen
and Utrecht 16–21 July 1999. Amsterdam; New York, 2002. P. 1–27.
Euw A. von. Die St. Galler Buchkunst vom 8. bis zum Ende des 11. Jahrhunderts. St. Gallen, 2008. Bd. I.
Ganshof F.-L. L`historiographie dans la monarchie franque sous les
Merovingiens et les Carolingiens: Monarchie franque unitaire et Francie occidentale // La storiografia altomedievale. Spoleto, 1970. Vol. 2. P. 631–685. (Settimane di studio del centro italiano di studi sull`alto Medioevo; XVII).
Gesta regis Henrici secundi Benedicti abbatis: The Chronicle of the Reigns
of Henry II and Richard I, AD1169–1192; Known Commonly under the Name
of Benedict of Peterborough / Ed.W. Stubbs. L., 1867. Vol. 1.
Giesebrecht W. Die fränkischen Königsannalen und ihr Ursprung // Müncher historisches Jahrbuch. 1864. Bd. 1. S. 186–238.
Grundmann H. Geschichtsschreibung im Mittelalter. Göttingen, 1965.
Guenée B. Histoires, annales, chroniques: Essai sur les genres historiques au
Moyen Âge // Annales. E.S.C. 1973. Vol. 28, N 4. P. 997–1016.
Halphen L. Etudes critiques sur l’histoire de Charlemagne. P., 1921.
Harrison K. The Framework of Anglo-Saxon History to A.D. 900. Cambridge, 1976.
Hay D. Annalists and Historians: Western Historiography from the Eight to
the Eighteenth Centuries. L., 1977.
Hen Y. Canvassing for Charles: The Annals of Metz in Late Carolingian
Francia // Zeit und Vergangenheit in fränkischen Europa / Hrsg. R. Corradini,
H. Reimitz. Wien, 2010. S. 121–128.
Hughes K. Early Christian Ireland: Introduction to the Sources. L., 1972.

В поисках исчезающего времени

Jaeschke K.-U. Annales // Lexikon des Mittelalters. München, 1980. Bd. 1.
S. 657–658.
Kurze F. Die karolingischen Annalen des 8. Jahrhunderts // Neues Archiv
der Gesellschaft für ältere deutsche Geschichtskunde zur Beförderung einer
Gesamtausgabe der Quellenschriften deutscher Geschichte des Mittelalters.
1900. Bd. 25. S. 291–315.
Kurze F. Über die fränkischen Reichsannalen und ihre Überarbeitung //
Neues Archiv der Gesellschaft für ältere deutsche Geschichtskunde zur Beförderung einer Gesamtausgabe der Quellenschriften deutscher Geschichte des Mittelalters. 1894. Bd. 19. S. 295–329; 1895. Bd. 20. S. 9–49; 1896. Bd. 21. S. 9–82.
Lacroix B. L’historien au Moyen Age. Montreal; Paris, 1971.
McCarthy D. The Irish Annals: Their Genesis, Evolution and History. Dublin, 2008.
McCormick M. Les annales du Haut Moyen Age. Turnhout, 1975. (Typologie des sources du Moyen Age occidental; Fasc. 14).
McGuire V.R.P. Annals and Chronicles // New Catholic Encyclopedia.
N. Y., 1967. Vol. 1. P. 551–556.
McKitterick R. Constructing the Past in the Early Middle Ages: The Case of
the Royal Frankish Annals // Transactions of the Royal Historical Society. Sixth
series. Cambridge, 1997. Vol. 7. P. 101–129.
McKitterick R. History and Memory in the Carolingian World. Cambridge,
2004.
Molinier A. Les sources de l’histoire de la France dès origines aux guerres
d’Italie. P., 1901–1906. 6 vols.
Monod G. Études critiques sur les sources de l’histoire carolingienne. P., 1898.
Poole R.L. Chronicles and Annals: A brief Outline of their Origin and
Growth. Oxford, 1926.
Reimitz H. Ein fränkisches Geschichtsbuch aus St. Amand: der Cvp 473 //
Text, Schrift und Codex: Quellenkundliche Arbeiten aus dem Institut für Österreichische Geschichtsforschung / Hrsg. Ch. Egger, H. Weigl. Wien, 2000. S. 34–
90. (Mitteilungen des Instituts für Österreichische Geschichtsforschung; Bd 34).
Reimitz H. The Social Logic of historiographical Compendia in the Carolingian
period // Herméneutique du texte d’histoire / Ed.O. Kano. Nagoya, 2012. P. 17–28.
Simson B. Zur Frage nach der Entstehung der Annales Laurissenses maiores //
Forschungen zur deutschen Geschichte. 1880. Bd. 20. S. 205–214.
Story J. The Frankish Annals of Lindisfarne and Kent // Anglo-Saxon England. 2007. Vol. 34. P. 59–109.
Tischler M.M. Einharts vita Karoli: Studien zur Entstehung, Überlieferung
und Rezeption. Hannover, 2001. 2 Bde. (MGH. Schriften; 48).
Waitz G. Zu den Lorscher und Einhards Annalen // Göttingener Nachrichtungen. 1857. S. 46–52.
Wattenbach W., Levison W., Löwe H. Deutschlands Geschichtsquellen im
Mittelalter, Vorzeit und Karolinger. Weimar, 1952–1963. Hft. 1–4.
Wiebel H. Beiträge zur Kritik der Annales regni Francorum und die Annales
qui dicuntur Einhardi. Strassburg, 1902.

МОЗАИКА АННАЛИСТИКИ
DOI: 10.7868/S0131878018030029

BURGESS R.W., KULIKOWSKI M. MOSAICS OF TIME:
THE LATIN CHRONICLE TRADITIONS FROM THE FIRST
CENTURY BC TO THE SIXTH CENTURY AD.
I: A HISTORICAL INTRODUCTION TO THE CHRONICLE
GENRE FROM ITS ORIGINS TO THE HIGH MIDDLE AGES.
TURNHOUT: BREPOLS, 2013. P. XIV +446.
(STUDIES IN THE EARLY MIDDLE AGES; 33).
БЁРДЖЕСС Р.У., КУЛИКАУСКИ М. МОЗАИКА ВРЕМЕНИ:
ЛАТИНСКАЯ ТРАДИЦИЯ ХРОНИК С ПЕРВОГО ВЕКА
ДО Н.Э. ДО VI В. Н.Э. I: ИСТОРИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ
К ЖАНРУ ХРОНИК ОТ ЕГО ЗАРОЖДЕНИЯ ДО ВЫСОКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. ТУРНХАУТ: БРЕПОЛЬС, 2013.
С. XIV +446. (ИССЛЕДОВАНИЯ ПО РАННЕМУ
СРЕДНЕВЕКОВЬЮ; 33).
В последние десятилетия в изучении европейского средневекового историописания начался настоящий бум. Помимо буквально
вала статей и монографий по отдельным авторам, сочинениям, периодам и регионам стоит особо выделить деятельность международного Общества средневековых хроник (Medieval Chronicle Society),
с 1996 г. регулярно проводящего научные конференции, выпускающего сборники статей, а в 2010 г. издавшего монументальную двухтомную «Энциклопедию средневековых хроник» (Encyclopedia of
Medieval Chronicle), которая стала наиболее полным на сегодняшний день справочным пособием по средневековым историческим
текстам. Вместе с тем, во многом как раз благодаря деятельности
упомянутого общества само понятие «хроника» стало пониматься
предельно широко, охватывая очень разные по своей форме и природе сочинения. В связи с этим рецензируемая работа, ориентированная как раз на теоретическое осмысление вопроса о том, что такое
«хроника» и каковы ее истоки, представляется чрезвычайно своевременной и актуальной.
Ее авторы – профессор Оттавского университета, крупный
специалист по историописанию Поздней Римской империи Ричард

Мозаика анналистики

Бёрджесс1 и профессор Университета штата Пенсильвания, антиковед-романист Майкл Куликауски2. Хотя рецензируемая книга представлена как первый том планируемого четырехтомного собрания
(остальные тома еще не опубликованы, их содержание должны составить новые издания, переводы и комментарии всех основных
позднеантичных латиноязычных хроник и консуляриев), благодаря
широте охвата материала, системности и логичному изложению она
представляется вполне самодостаточной работой.
Основная задача авторов – опровергнуть распространенный
взгляд на хроники как на специфически средневековый жанр.
В первой главе «Номенклатура и жанр» представлена чрезвычайно подробная и внутренне непротиворечивая попытка сформулировать, по выражению самих авторов, «экуменический вокабулярий», позволяющий избежать двусмысленностей и неточностей
при характеристике жанров античных и средневековых исторических текстов. Так, они предлагают полностью отказаться от использования понятия «анналы» (annales), которое в классической
латыни выступало чаще всего как синоним «историй» (historiae),
а в средневековой Европе употреблялось достаточно редко и не
имело определенного значения. Как отмечают Бёрджесс и Куликауски, практика называть «анналами» сравнительно краткие погодные записи сложилась лишь в XIX в., вероятнее всего, благодаря Г. Пертцу и другим публикаторам серии «Monumenta Germaniae
Historica». Под «хрониками» авторы предлагают понимать любое
историческое сочинение, для которого характерны сжатое изложение, погодная структура, использование того или иного хронологического аппарата, паратактические нарративные конструкции3
и достаточно большой временной охват (обычно – несколько столетий или тысячелетий). В качестве поджанров они выделяют «пасхальные хроники» – записи на полях пасхальных таблиц, а также
«хроники-эпитомы», представляющие собой сокращенные варианты одной или нескольких более ранних хроник (к этому типу
Cреди его работ – новое издание хроники Идация и «Константинопольских
консуляриев» (The Chronicle of Hydatius and the Consularia Constantinopolitana.
Oxford: Clarendon Press, 1993), а также несколько десятков статей.
2
Автор монографий об Испании в период Поздней Империи (Late Roman Spain
and Its Cities. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2004) и о римско-готских войнах (Rome’s Gothic Wars: From the Third Century to Alaric. Cambridge:
Cambridge University Press, 2006).
3
Такой нарратив, в котором отдельные события просто перечисляются одно за
другим, без явных указаний на причинно-следственные связи или логическое
соотношение.
1

С.Г. Мереминский

исторических текстов отнесены, в частности, хроники Проспера
Аквитанского, Исидора Севильского и Беды Достопочтенного). Отличать от хроники авторы предлагают следующие жанры: консулярии (специфически римская форма историописания – записи на
полях фастов, перечней консулов), хронографы (хронологически
организованные перечни светских правителей и церковных иерархов, не имеющие никаких аннотаций), а также бревиарии, или эпитомы – сокращенные версии «литературных» историй, не имеющие
собственного хронологического аппарата (к этой категории отнесены, в частности, труды Веллея Патеркула, Флора, Евтропия, Феста, Аврелия Виктора и периохи Тита Ливия). Хотя, как признают
авторы, предложенная ими терминология едва ли сможет когда-либо стать общепризнанной, саму ее попытку можно только приветствовать как важнейший стимул к дискуссии и большей рефлексии
исследователей по поводу используемых понятий.
Оставшиеся главы книги посвящены более или менее подробному обзору генезиса и развития жанров хроники и консуляриев.
Глава 2 «Ранние хроники в средиземноморском мире» чрезвычайно
широка по хронологическому охвату: от Древнего Египта и Месопотамии до эпохи Принципата. Несмотря на чрезвычайно сложное
состояние источникового материала по ранним греческим хронографическим текстам, от которых сохранились, как правило, лишь
имена авторов, названия, порой – указания на примерный объем
и единичные цитаты, авторы достаточно убедительно показывают
их типологическое сходство с ближневосточным материалом, для
которого можно уверенно говорить о преемственности с шумерского времени (ок. XIX в. до н.э.) до эпохи Парфянского царства.
Убедительно доказать зависимость греческих текстов от этой традиции пока невозможно, но как гипотеза она выглядит перспективно. Напротив, зависимость латинской хронографической традиции
от греческой хорошо известна и сомнений не вызывает. В третьей
главе рассматривается традиция так называемых «апологетических
хроник», призванных обосновать древность какой-либо религиозной или культурной традиции. Наиболее известны как примеры
этого жанра сочинения раннехристианских авторов (Юлия Африкана, Евсевия Кесарийского, Иеронима), однако у них были и предшественники – хронисты эллинистического времени: еврейские
(Деметрий Александрийский, Аристовул, Артапан и др.), египетские (Манефон), вавилонские (Беросс). Четвертая глава посвящена
специфически римской традиции фастов – записей, сочетавших календари и перечни консулов. Авторы достаточно убедительно до-

Мозаика анналистики

казывают, что все фасты от времени Поздней республики и Ранней
империи, сохранившиеся исключительно в эпиграфической форме,
представляют собой частные, а не официальные памятники. В пятой главе анализируется становление и развитие в IV–VI вв. жанра
консуляриев и его соотношение с хрониками того же периода, в основном представлявшими собой продолжения Евсевия. Совершенно правильным представляется стремление авторов рассматривать
все тексты в их рукописном контексте, анализируя их форму, организацию пространства страницы и т.д.
Для медиевистов особый интерес представляет заключительная,
шестая глава «Хроники в Средние века», написанная главным образом М. Куликауски. В ней представлен чрезвычайно широкий, хотя
по необходимости и не очень подробный обзор дальнейшего развития жанра хроник в различных регионах Европы и Ближнего Востока: вестготской Испании, Ирландии, англосаксонской Англии, Византии (сочинения Иоанна Малалы, Георгия Синкелла и Феофана,
«Пасхальная хроника» и так называемые «малые хроники», большая
часть которых, по мнению автора, относится к жанру бревиариев
или хронографов). Авторы указывают (P. 227) на наличие богатой
ближневосточной традиции хроник (на сирийском языке, позднее
также на армянском и арабском), которая сложилась как прямое продолжение сочинения Евсевия Кесарийского, но подробно ее не рассматривают. К сожалению, полностью за пределами работы осталось древнерусское летописание, несмотря на его несомненную
генетическую связь с византийской хронографической традицией
(а возможно и с западноевропейской). Наиболее подробно Куликауски рассматривает франкскую историографическую традицию и ее
дальнейшее развитие в западноевропейском средневековом историописании. Убедительными представляются аргументы в пользу того,
что так называемая «Хроника» Фредегара (название дано публикаторами Нового времени) в действительности представляла собой не
хронику, а бревиарий (согласно предложенной в первой главе классификации). О возрождении «настоящих» хроник можно говорить
лишь в каролингское время, с появлением «Анналов королевства
франков» и других памятников «большой анналистики» (сами эти
понятия тоже введены историками XIX в.). В то же время формирующаяся примерно тогда же традиция «пасхальных аналов», как
отмечает Куликауски, обнаруживает явные параллели с позднеантичными консуляриями (наиболее интересный пример – «Кампанская пасхалия», в которой присутствуют и перечень консулов, и даты
Пасхи), и может быть с ними генетически связана. Автор заканчива-

С.Г. Мереминский

ет изложение на хронике Сигеберта из Жаблу (начало XII в.), послужившей образцом для многих европейских хронистов и тем самым
якобы ставшей своего рода завершением развития жанра хроник
в раннее Средневековье. Авторы об этом не пишут, но необходимо
отметить, что это не стало итогом средневековой истории хроник.
И в последующие столетия в Западной Европе возникали достаточно новаторские по форме и содержанию хроники, например, хроника-диаграмма Петра из Пуатье (в самом конце XII в.) или ставшая
чрезвычайно популярной «Хроника пап и императоров» Мартина из
Опавы (вторая половина XIII в.), которую, впрочем, по предложенной Бёрджессом и Куликауски классификации, следовало бы отнести к бревиариям.
Важной частью книги служат весьма объемные (в общей сложности около 80 страниц) 6 приложений. В них обсуждаются терминологические вопросы (происхождение и значение греческого
chronika и латинского annales), переводы фрагментов источников
(в том числе «Лейпцигского хронографа» – выявленного в 2010 г. папируса II в. н.э. с фрагментом текста, который, по мнению Бёрджесса,
представляет собой уникальный пример нехристианского хронографа, сочетающего перечни правителей различных ближневосточных
государств и нарратив о ранней греческой истории) и обсуждение
отдельных технических вопросов (об источниках, которыми пользовался Евсевий Кесарийский и о дате основания Рима в сочинении
Тита Ливия). О необычайной основательности книги свидетельствует наличие в ней особого раздела «Приложения к примечаниям»,
куда вошло обсуждение отдельных частных вопросов, оказавшихся
чрезмерно объемными для постраничных сносок.
В целом, несмотря на отмеченную выше неравномерность изложения и лакуны, работа Бёрджесса и Куликауски является выдающимся трудом, у которого есть все основания со временем стать
классическим в своей области. Фундаментальный и новаторский характер книги отметили и авторы уже опубликованных на Западе рецензий (наиболее подробная – А. Моссхаммера в журнале «Peritia»
за 2016 г.), но в отечественной исторической науке, насколько я могу
судить, она остается почти неизвестной. Основной недостаток рецензируемого труда – отсутствие социального контекста, в котором
работали авторы тех или иных сочинений, а также анализа более общих представлений о времени и об истории. Например, явно большего внимания заслуживает вскользь (на P. 114) упомянутая мысль
о связи между распространением хроник и апокалиптическими ожиданиями, характерными и для поздней Античности, и для Средне-

Мозаика анналистики

вековья. Однако можно надеяться, что в последующих томах, при
публикации и более подробном анализе отдельных памятников IV–
VI вв. и этот пробел будет восполнен. Для медиевистов, особенно
занимающихся изучением историописания и представлений о времени, книга позволяет взглянуть на многие, казалось бы, хорошо
знакомые, источники с непривычного ракурса.
С.Г. Мереминский*

* Станислав Григорьевич Мереминский – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра «История исторического знания» ИВИ РАН,
заведующий службы проверки дат ЦНЦ «Православная энциклопедия» (г. Москва). E-mail: mereminskiy@gmail.com.

СВЯЩЕННОЕ И МИРСКОЕ
В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ФРАНЦИИ
УДК 930(44)“197/201”:94(44)“10/12”

П.Ю. Уваров*
ТЕРРИТОРИЯ КАК ПРОБЛЕМА: INECCLESIAMENTO
И/ИЛИ INCASTELLAMENTO В СОВРЕМЕННОЙ
ФРАНЦУЗСКОЙ МЕДИЕВИСТИКЕ**
Во Франции больше, чем в любой другой стране, крепки дисциплинарные связи между
географией и историей. Но каждое поколение исследователей реализует их по-своему. Сегодня «пространственный поворот» во французской медиевистике проявляется в интересе к «процессу территориализации» важнейших структур средневекового общества – прихода и диоцеза. В XI–XIII вв. христианский мир оказывается плотно опутанным сетью
приходов, которые стали базовой ячейкой социально-политической системы.
Поселение, сконцентрированное вокруг церкви и кладбища, было незнакомо античному миру. Такая структура складывалась на протяжении последующих веков.
Завершение этого процесса Мишель Лауэрс обозначил термином inecclesiamento,
в какой-то мере дополняющим, а в какой-то оспаривающим понятие incastellamento,
введенное в 70-х годах XX в. Пьером Тубером. Если приходы были структурами, которые заведомо возникли только в Средние века, то диоцез долгое время рассматривался историками как наследник античной эпохи, порождение ее территориальной
организации. Исследования, осуществлявшиеся в последние годы по инициативе
Флориана Мазеля, опровергают это убеждение. Для раннесредневекового общества
был характерен разрыв с античной системой территориальной организации и восприятия пространства. Заметные усилия для церковного освоения территорий были
предприняты в каролингскую эпоху, но они не привели к формированию новой системы. Диоцезы получили устойчивый вид лишь после григорианской реформы.
Изменение форм церковного (а, следовательно, и социального) освоения пространства представляется настолько важным процессом, что может быть положено в основу новой периодизации Средневековья.
Ключевые слова: inecclesiamento, формирование средневековых приходов, диоцезы, конструирование территории в средневековой Европе, формирование единого пространства церковного управления, «мутационисты» и «антимутационисты»,
французская историография, соотношение истории с археологией и географией, периодизация истории Средних веков.
DOI: 10.7868/S0131878018030030
* Павел Юрьевич Уваров – доктор исторических наук, член-корреспондент
РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего
Нового времени ИВИ РАН, профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Лаборатории социальных исследований Центра фундаментальных исследований НИУ
ВШЭ (г. Москва). E-mail: revue.srednie.veka@gmail.com.
** Статья подготовлена при финансовой поддержке РНФ в рамках проекта «Самоорганизующиеся структуры средневекового города: генезис, классификация, механизмы функционирования» (проект 16-18-10393).

Территория как проблема

TERRITORY AS A PROBLEM:
INECCLESIAMENTO AND/OR INCASTELLAMENTO
IN CONTEMPORARY FRENCH MEDIEVAL STUDIES
Cross-disciplinary links between geography and history are stronger in France than in any
other country, even if each generation of medievalists implements them in its own way.
The present «spatial turn» in French medieval studies is evident in the attention devoted
to the «process of territorialization» of the primary structures of the medieval society –
the parish and the diocese. The Christian world in the 11th–13th centuries was covered
by the dense network of parishes, and the parish became the base cell of the social and
political system.
A settlement centred around the church and the cemetery remained unfamiliar to the ancient world. This structure has evolved over the following centuries. Michel Lauwers has
called the completion of this process by the term inecclesiamento, to some extent complementing, but at the same time challenging the concept of incastellamento, introduced by
Pierre Toubert in the 1970s. While the structure of parish had obviously originated only
in the Middle Ages, the diocese was for a long time considered by historians as the heir
of Late Antiquity, as the offspring of its territorial organization. Studies carried out during
recent years on the initiative of Florian Mazel seek to refute this belief. The early medieval society was characterized by a break with the ancient system of territorial organization and perception of space. In the Carolingian period notable efforts were undertaken
for the ecclesiastical mastering of territories, but they did not lead to the formation of a
new system. The efforts to give a stable appearance to the dioceses were crowned with
success only after the Gregorian reform.
The change in the forms of the ecclesiastical and therefore social development of space
seems to be so important that it can be used as the basis for a new periodization of the
Middle Ages.
Keywords: inecclesiamento; formation of medieval parishes; constructing territories in
medieval Europe; formation of the unified space of ecclesiastical governance; «mutationists» and «antimutationists»; French historiography; correspondence between history, archaeology and geography; periodization of medieval history

В журнале «Средние века» недавно был опубликован материал,
посвященный некоторым аспектам «пространственного поворота»
в западной историографии1. Речь в статье шла об общине и о постепенном усилении роли пространственных связей в социальной организации средневекового Запада, будь то фиксация жителей в системе
территориальных (соседских) общин или локальная укорененность
знати, чьи связи родства и свойства становились подчиненными
1

варов П. Ю. Общины, общности и медиевисты // Средние века. 2017.
У
Вып. 78 (3). С. 41–62.

П.Ю. Уваров

целям сохранения сеньориальной власти над данной территорией.
Ключевым периодом в этом процессе называют «Центральное Средневековье» – XI–XIII вв.
Эти констатации относятся ко всей западной медиевистике, но
французские коллеги отличаются от прочих своей любовью к придумыванию оригинальных имен для наблюдаемых процессов, уподобляясь Адаму, который давал имена зверям и птицам в Эдемском саду. В свое время Пьер Тубер ввел термин incastellamento
(озамкование), указывавший на процесс концентрации жилищ вокруг укрепленных замков в X–XI вв.2 Позже Робер Фоссье придумал слово encellulement (объячеивание), обозначив таким образом процесс, начавшийся в районе Тысячного года, в результате
которого пространство Латинского Запада постепенно оказалось
охваченным тремя видами сетей – сеньориями, приходами и общинами. Ячейки этих сетей, налагаясь друг на друга, обеспечивали
надежную территориальную фиксацию населения3. Оба термина
укрепляли концепцию Жоржа Дюби, выраженную в метафорах
феодальной революции или феодальной мутации4. Новые термины поначалу вызывали смешки, но прижились настолько, что зачастую уже употребляются без кавычек, и не вызывают непонимания. Термины, введенные Аленом Герро, имели иную природу.
В своей монографии5 историк определил два базовых понятия,
призванных обозначить специфику средневекового общества, –
dominium и ecclesia. Первым термином он обозначил такую связь
господства и подчинения, которая предполагала и власть над людьми, и власть над землей, вторым – Церковь, но не столько как институт, сколько как «общину верных», включавшую в себя все население христианского мира. Оба термина постоянно встречаются
в средневековых источниках, поэтому могло показаться, что французский исследователь призывает описывать средневековое общество в присущих ему категориях. Но Герро вложил в предложенные
им термины несколько иной смысл, желая показать, что историку
для понимания сути средневекового общества невозможно исполь oubert P. Les structures du Latium médiéval: Le Latium méridional et la Sabine du
T
IXe à la fin du XIIe siècle. Rome, 1973.
3
Fossier R. Enfance de l’Europe. Xe–XIIe siècle: Aspects économiques et sociaux.
P., 1982.
4
Duby G. La société au XIe et XIIe siècles dans la région mâconnaise. P., 1971 (1-е
изд. – P., 1953); Idem. Les trois ordres ou l’imaginaire du féodalisme. P., 1978;
Idem. L’an mil. P., 1980.
5
Guerreau A. L’Avenir d’un passé incertain: Quelle histoire du Moyen Âge au XXIe
siècle? P., 2001.
2

Территория как проблема

зовать категории Нового времени – «собственность», «религия»
и др. В этом смысле терминологические находки Герро в отличие
от терминов, предложенных Тубером и Фоссье, создавали возможность для двоякого истолкования. Как бы то ни было, Герро отразил наметившийся в историографии поворот к радикальному переосмыслению роли Церкви в Средние века. Церковь осмыслялась
отныне не просто как явление, развивающееся «параллельно» светской власти (иногда конкурируя с ней, иногда сотрудничая), но как
важнейший системообразующий институт, главная (а до определенного момента – единственная) мыслимая форма человеческого
общежития – «община верных». Если бы средневековый человек
мыслил социальными категориями, он определил бы Церковь как
«социальное всё» (le tout social). Развивая эту тенденцию, Мишель
Лауэрс в 2005 г. предложил термин ineсclesiamento (оцерковление)6, который обозначает процесс появления типичного средневекового сельского поселения, сконцентрированного вокруг церкви
и кладбища.
Когда Тубер выбрал итальянизированную форму для своего термина incastellamento (по-французски он бы звучал как
enchatellement), это было вполне объяснимо, коль скоро его исследование базировалось на материале Средней Италии: Лацио и Умбрии.
А Лауэрс итальянизированной (точнее – псевдоитальянизированной)
формой своего термина отсылает не к итальянским средневековым
реалиям, которые в его исследованиях не играли решающей роли,
а к самой концепции Тубера, полемизируя с ней, дополняя и слегка
пародируя ее. Между рождением двух историографических терминов прошло свыше трех десятков лет, а за это время многое изменилось во французской историографии.
Во-первых, вырос уровень взаимодействия между археологами
и классическими медиевистами. Тубер, как в свое время Дюби, основывался преимущественно на письменных источниках, Фоссье
для подтверждения своего тезиса о нестабильности деревень и кладбищ в период, предшествовавший «объячеиванию», уже обращался
к работам археологов. Однако тогда средневековая поселенческая
археология на Западе находилась только в начале своего развития.
По сравнению с тем временем и в полевых исследованиях, и во взаимодействии археологов с историками сейчас достигнут большой
6

auwers M. Naissance du cimetière: Lieux sacrés et terre des morts dans l’Occident
L
médiéval. P., 2005.

П.Ю. Уваров

прогресс7. Новые данные позволили значительно скорректировать
положения об «отсутствии постоянных поселений» и «отсутствии
стабильных кладбищ» в каролингскую эпоху. Картина теперь представляется более сложной, изобилующей многообразными вариантами.
Во-вторых, с 1990-х годов во французской медиевистике набирало силу движение «антимутационистов», стремившихся дезавуировать теорию «феодальной революции» и отрицавших внезапность
и стремительность перемен, которые начались на Западе после Тысячного года8. Примыкая к «антимутационистам», Лауэрс не просто
оспаривал концепции Дюби и Тубера, но, опираясь на собственные
исследования и обобщая работы коллег, предложил собственную
версию эволюции средневекового общества. Лауэрс, как представляется, вполне искренне, воздает должное заслугам предшественников, с чьими теориями собирается полемизировать. С его точки
зрения, выводы Тубера, Фоссье и их последователей трудно переоценить, ведь благодаря им феодальный принцип организации общества воспринимается теперь не только и не столько в виде персональных связей (как полагал еще Марк Блок), но как особый тип
связи человека с пространством за счет фиксации населения вокруг
определенных полюсов притяжения. Что же касается замков, изученных Тубером, то новые археологические данные подрывают стройность его теории даже на материале Лацио и сопредельных областей
Средней Италии. Неспешный процесс трансформации типов поселений и их перегруппировки начался еще в эпоху поздней Римской
империи и растянулся на многие сотни лет9. Модель incastellamento
зачастую соединяла единой каузальной связью несколько разнородных и не всегда синхронных явлений.
Более распространенным был другой процесс – концентрация
поселений вокруг церквей и кладбищ, начавшаяся еще в англо-сак римером такого объединения усилий можно назвать центр под руководством
П
Элизабет Задора-Рио, сформировавшей в Туре специальное направление по
изучению организации территорий в Средние века. См.: L’Église, la campagne,
le terroir / Sous la dir. de M. Fixot, E. Zadora-Rio. P., 1990; Atlas archéologique de
Touraine / Sous la dir. de E. Zadora-Rio. Tours, 2014. (53e supplément à la Revue
Archéologique du Centre de la France).
8
К «антимутационистам» старшего поколения я бы отнес также Доменика
Бартелеми (Barthélemy D. La mutation de l’an mil a-t-elle eu lieu? Servage et
chevalerie dans la France des Xe et XIe siècles. P., 1997) и Режин Ле Жан (Le Jan R.
Histoire de la France: Origines et premier essor (480–1180). P., 2000).
9
См.: Дубровский И. В. Археология и история экономики раннего Средневековья //
Средние века. 2009. Вып. 70 (3). С. 148–162.
7

Территория как проблема

сонский период, как это продемонстрировали английские археологи
конца прошлого века10. Вскоре их французские коллеги, обобщив
данные археологических обследований и аэрофотосъемки, показали, что в Пикардии и в Нормандии этот процесс начинается в VII–
VIII вв., а на юге Франции – веком раньше. Но он проявлялся лишь
в виде тенденции (где-то деревня, скученная вокруг церкви и кладбища, фиксируется уже в VII в., в других местах разбросанные виллы по-прежнему достаточно удалены от некрополя), сопровождаясь
массой переходных форм. Археологи не без удивления выяснили,
что вопреки столь любимому историками высказыванию Рауля Глабера о «белом одеянии церквей», вскоре после Тысячного года покрывшем весь христианский мир, согласно результатам раскопок,
активное церковное строительство началось как минимум веком
раньше. Другое дело, что источники обращают все больше внимания на эти сельские церкви и окружавшие их могилы лишь начиная
со второй половины XI в.
Концепция inecclesiamento была призвана дать объяснение этим
процессам, сгладить противоречие между данными, полученными
археологами, и свидетельствами письменных источников.
Видимая четкость римской системы организации пространства
сменяется более расплывчатой картиной: пространство дискретное,
концентрируется вокруг определенных «полюсов», чья сила притяжения определялась отношениями зависимости, родовыми связями,
военными функциями и др. В роли таких «полюсов» все чаще выступали культовые здания.
Понятие «полюс притяжения» не обязательно предполагает наличие скученного вокруг него поселения. Когда в качестве такого
«полюса» выступало культовое сооружение, то показателем степени его важности могло служить число близлежащих захоронений.
В этом был разрыв с античной традицией, согласно которой
«город мертвых» должен быть вынесен за городскую черту, причем
христианство в первые века своего существования не нарушало этот
принцип. Изменения в эпоху Средневековья были постепенными, но
оттого не менее заметными. Перегруппировка сельских захоронений
меняет и погребальные обычаи. Уходит в прошлое и античный принцип неприкосновенности могил. Теперь ввиду скученности кладбищ
распространенными становятся случаи подзахоронения и переноса
10

odwell W. The Archaeology of English Church. L., 1981; Goodier A. The
R
Formation of Boundaries in Anglo-Saxon England: A statistical Study // Medieval
Archaeology. 1984. Vol. 28. P. 1–21; Morris R. Churches in the Landscape. L.,
1989.

П.Ю. Уваров

останков. Исчезает традиция, согласно которой могилы сородичей
должны находиться в непосредственной близости друг от друга. Община мертвых, сгруппировавшаяся теперь вокруг церкви, напоминала общину живых, чьи жилища все больше тяготели к церкви.
В каролингскую эпоху, когда Церковь сильнее, чем ранее, становится основой империи, монархи и епископы пытались упорядочить и унифицировать жизнь церквей, разбросанных в сельской
местности. Капитулярии отражают предписания о поддержании
и ремонте церковных зданий и, главное, о правильном порядке их
освящения. Эта религиозная процедура привлекала особое внимание властей – все церкви должны быть освящены надлежащим образом, если возникали сомнения по поводу того, когда и как был
совершен этот обряд, его повторяли. В IX в. в ритуал освящения
церкви стали включать не только храмовое здание, но и прилегавшую территорию.
Каролингские мыслители заботились о доступности церквей жителям округи. Епископ Иона Орлеанский, настаивавший на всеобщем и регулярном посещении служб, оговаривал, что для этого надо
обеспечить доступ к храму, и если из какой-нибудь виллы добраться в церковь трудно, то надо возводить храм в этой вилле. Уже на
излете каролингской эпохи Собором в Требуре (895 г.) было определено максимально допустимое расстояние от жилища до церкви
в 5 миль. Чуть ранее Гинкмар Реймсский писал о необходимости
каждой церкви иметь termini – конечные пределы, внутри которых
производился бы сбор церковной десятины. Тем самым делался важный шаг к формированию приходов. Впрочем, озабоченность каролингских епископов организацией церковной жизни еще не гарантировала реальных успехов на этом поприще.
Ситуация претерпела более значительные изменения в последующие столетия. Х век был важным рубежом в церковном зодчестве:
деревянные церкви все чаще сменяются каменными, возводятся
башни-колокольни, не уступающие сеньориальным донжонам, процедуры освящения церквей все чаще фиксируются источниками –
и историки рассматривают это как подтверждение метафоры Рауля
Глабера.
В связи с «Божьими перемириями» (treugae Dei) – движением,
затронувшим юго-западные районы Галлии и северо-запад Пиренейского полуострова, стали чаще вспоминать о праве церковного
убежища включать в защищенную зону не только церковь и освященное пространство в церковной ограде, но и прилегавшие территории и постройки. О такой неприкосновенной территории убежища

Территория как проблема

говорилось еще на Cоборах вестготского периода, но в Каталонии
и Руссильоне эти предписания повсеместно вошли в обычай лишь
в начале XI в. Такие убежища, охватывавшие пространство радиусом 40–50 шагов вокруг церкви – в каталонских документах они
назывались cellera или sagrera – становились «ядрами», из которых
в дальнейшем вырастали сельские, а иногда и городские поселения.
Каталонский историк Рамон Марти еще в 1988 г. предложил для обозначения этого процесса термин l’ensagrerament – реорганизации
сельского пространства в интересах Церкви и феодалов11. Однако
монополию французов на изобретение новых названий подорвать
не удалось, и этот термин получил в историографии лишь локальное
распространение.
Процесс inecclesiamento не обязательно предполагал исчезновение отдельно стоящих жилищ хуторского типа. Но церковь и кладбище выступали в роли «полюса притяжения» даже для сравнительно удаленных жилищ. Достаточно надежным указанием на влияние
церковного центра могут служить общественные хозяйственные постройки, возводимые в непосредственной близости от церкви: общественные амбары для хранения продуктов, собираемых в виде
десятины, силосные ямы, риги. Церковь превращалась в центр экономических интересов территориальной общины жителей12.
Завершение к XI в. на территории от Англии до Каталонии двух
синхронных процессов – строительства монументальных церковных
зданий, расположенных в центре поселений, и расширения освящаемой территории – стало итогом длительной эволюции, в ходе которой церковь и кладбище как освященное место захоронения всех
христиан данной общины оказались в центре базовой социальной
организации.
Отныне в грамотах при указании месторасположения участка
земли больше не пользовались старой системой обозначений (в такой-то вилле, в таком-то паге, в такой-то области – villa illa, in pago
illo, in vicaria illa), реперной точкой становятся церковь и кладбище, образовывавшие приход (parrochia13), общину живых и мертвых, главную «клеточку» территориального деления, универсальную модель базовых административных единиц Средневековья.
arti R. L’ensagrerament: l’adveniment de les sagreres feudals // Faventia. 1988.
M
Vol. 10. P. 153–182.
12
Arnoux M. Le temps des laboureurs: Travail, ordre et croissance en Europe (XIe–
XIVe siècles). P., 2012.
13
Это слово, которым ранее называли епископский диоцез, со времен Каролингов стало обозначать именно приход.
11

П.Ю. Уваров

Достаточно четко определенные территории приходов, соприкасаясь друг с другом, охватывали все пространство христианского мира.
Изменение пространственной организации в неразрывной связи
с формированием представлений о единой территории, сконцентрированной вокруг церкви и прилегающей к ней освященной земле,
Лауэрс и обозначает термином inecclesiamento. Изменения в идеологии и религиозных практиках, именуемые историками «григорианской реформой», привели к тому, что ecclesia – в том смысле, которое
вкладывает в этот термин Герро – занимает свое место в сердцевине
социального мира средневекового Запада.
Как конкретно шел этот процесс, кто выступал его протагонистом? Немаловажной была роль частных или патримониальных
церквей, служивших местом захоронения раннесредневековой знати. Характерным примером эволюции может служить поселение Ларина на Изере, тщательно изученное археологами. Внутри и вокруг
церкви, возведенной на возвышенности, могилы появляются уже
в конце VI в., и, судя по всему, это были захоронения местной элиты,
хотя существовал еще и старый некрополь, расположенный в другом месте. Постепенно вокруг могил знати появляются захоронения людей попроще14. Подобные примеры встречаются археологам
во многих департаментах Франции. Такие церкви начинают играть
роль не только «мавзолея», но и места сбора людей, среди которых
были и родственники покоившихся здесь важных персон, и окрестные жители.
Более заметное влияние на процесс inecclesiamento оказали
монастыри15. Именно они выступили в роли своеобразной «лаборатории», где появлялись новые формы сосуществования живых
и мертвых. Монахи стремились организовать поселения вокруг своих церквей, которым придавали более монументальный вид, превращая отдельно стоящие и заброшенные церкви в свои приораты.
Надо помнить, что монахи более других сеньоров были заинтересованы в перегруппировке населения, поскольку монастырские
земельные владения располагались совсем не компактно, а в условиях барщины ситуация, когда разрозненные поселения зависимых
orte P. (avec des contributions de Ph. Allart, L. Bionda, M. Bompaire, L. Buchet,
P
Ph. Columeau, B. Prevost). Larina de l’Antiquité aux Moyen Âge. Biaritz; Paris,
2001. 2 vol. Vol. 1: Étude archéologique et historiques en Nord-Isère, Chap. 4.
15
Lauwers M. De l’incastellamento à l’inecclesiamento: Monachisme et logiques
spatiales du féodalisme // Cluny: Les moines et la société au premier âge féodal /
Sous la dir. de D. Iogna-Prat, M. Lauwers, Fl. Mazel, I. Rosé. Rennes, 2013.
P. 315–338.
14

Территория как проблема

крестьян находились на слишком большом удалении от монастырского домена, была крайне неудобной. Монастыри заботились об
укрупнении своих владений, хотя бы для того, чтобы лучше обеспечить их защиту и контроль. И эти инновации могли служить примером для прочих сеньоров. Трудно не увидеть определенную закономерность в том, что села, сконцентрированные вокруг церкви, чаще
всего возникали там, где высока была плотность монастырей.
Процесс incastellamento таким образом оказывался тесно связанным с процессом inecclesiamento. Собственно, среди замков, упомянутых Тубером, значительную долю составляли именно монастырские замки.
Монастырские строители, искушенные в каменном зодчестве,
возводили замки для контроля над стратегически важными землями
и дорогами. Аббаты обладали достаточными знаниями для рационального переустройства территории, в монастырских библиотеках
хранились рукописи сочинений по архитектуре Витрувия и Фавентина, а также трактатов римских землемеров – агрименсоров16. В монастырях, накапливавших опыт организации рационального управления территориями, происходил переход от модели пространства
как суммы дискретных поселений к пониманию его как относительно гомогенной территории, части которой должны быть соотнесены, а в идеале – уравновешены друг с другом. Демонстрацией этого
идеала может служить знаменитый план монастыря Санкт-Галлен.
Именно монастыри при помощи иммунитетных грамот сформировали представление об определенном ограниченном пространстве, на которое распространяется сакральная сила монастыря, точнее – власть святого, которому посвящен главный монастырский
храм. Границы понятия circuitus (округа) постепенно раздвигались –
от церкви и близлежащих монастырских построек ко всем принадлежавшим монастырю землям, угодьям и виллам. Самый известный
пример организации разраставшейся монастырской округи представляет собой аббатство Клюни, что хорошо было показано еще
в работе Барбары Розенвайн17. Расширение круга монастырских владений сопровождалось строительством монастырских замков и запретом сеньорам возводить свои замки в непосредственной близости от границ монастырских земель. Это был пример упорядоченной
илиппов И. С. Наследие римских землемеров в Средние века: Заметки об
Ф
исследованиях последних лет // Древнее право = Ius Antiquum. 2007. Вып. 19
(1). С. 233–242.
17
Rosenwein B. H. Negotiating Space: Power, Restraint, and Privileges of Immunity
in Early Medieval Europe. Ithaca, 1990. P. 137–138.
16

П.Ю. Уваров

монастырской территории с делимитированными границами. Папа
Римский Урбан II, сам в прошлом клюнийский монах, освящая
в 1095 г. перестроенную главную церковь аббатства, провозгласил
пространство, входящее в округу монастыря Клюни, «священным
баном» (sacratus bannus).
Так священный «полюс» постепенно превратился в священную
территорию. С помощью монахов процесс inecclesiamento получил
необходимую идейную и практическую базу, приведя к созданию
классического средневекового прихода. Позже в каноническом праве приход будет описан как территория, ограниченная общепризнанными границами, как базовая ячейка жизни верующих и как округ,
в котором осуществляется духовное право данной церкви18.
Доведя повествование до того, что М. Блок назвал «вторым феодальным периодом», Лауэрс облегченно ставит точку.
Но как бы он и его единомышленники ни отмежевывались от
«мутационистов», подчеркивая эволюционный характер происходящих изменений, концепция inecclesiamento, как и всякая теоретическая модель, описывающая переход общества от одного состояния
к другому, может быть оспорена на основе эмпирического материала.
Как показывает Элизабет Задора-Рио19, работающая на стыке археологии, географии, источниковедения, локальной истории и микроистории Турени, в целом весьма положительно относящаяся
к концепции inecclesiamento, возражения могут касаться всего периода от поздней Античности до Нового времени.
Прежде всего, не следует переоценивать стройность римской
организации пространства. Римляне были великолепными законодателями, строителями и землемерами, однако административно-территориальное деление их империи было вовсе не таким
упорядоченным, как это представляется. Город-civitas, вики, паги,
кастеллы и виллы не находились в отношениях строгой субординации, территории пагов могли пересекаться. Но в меровингский период и эта иллюзорная стабильность ушла в прошлое. Каролингская
эпоха, пытавшаяся хотя бы на уровне формуляра навести порядок
в территориальной привязке земель, не преуспела в реальном упорядочивании территориального деления. Границы пагов наклады Quid sit parochia. Locus in quo degit populus alicui ecclesiae deputatus, certis
«
finibus limitatus, et accepitur hic parochia quatenus spirituale ius ecclesiae se
extendit, et in una determinatione plures baptismales esse non possunt» (Hostiensis.
Summa aurea. Liber III: De parochiis. XVI, q 1. Lyon, 1537. Fol. 169v).
19
Zadora-Rio E. Territoires paroissiaux et construction de l’espace vernaculaire //
Médiévales. 2005. Vol. 49, N 2. P. 105–120.
18

Территория как проблема

вались друг на друга, сами термины «паги» и «викарства»20 сохранялись, но вместо территориального они быстро приобрели иной
смысл с указанием на то, кому именно подчиняются люди, населявшие эту землю.
Процессы, ускорившиеся после Тысячного года, во второй половине XI в. привели к формированию системы приходов21, вполне
четко распределенных по территории Галлии22. При этом можно выделить два пути их организации.
Некоторые приходы создавались согласно особой грамоте, одновременно с епископским освящением приходской церкви. Достаточно много таких грамот, восходящих еще к каролингским временам,
сохранилось в Каталонии. Но и в них, и в более поздних грамотах из
областей Маконнэ, Лимузен и Турень общим принципом является не
столько делимитация границ, сколько указание на то, какие именно
жители будут платить десятину данной церкви. Да и после григорианской реформы в таких грамотах в первую очередь указывается
не территориальная, а сеньориальная составляющая для описания
конфигурации прихода.
Гораздо чаще территория прихода формировалась постепенно, в результате расширения сферы влияния центральной церкви. В этом случае средством определения границ служат социально-культурные практики местных жителей, но узнаем мы об этом
лишь из-за конфликтов между конкурирующими церковными полюсами. Важно было знать, на каком кладбище обычно хоронят жителей данной «виллы», куда ходят к причастию и исповеди. От этого
зависело распределение собираемой здесь десятины.
Численность приходов определялась двумя практическими соображениями, ограничивавшими друг друга. Первое заключалось
в том, чтобы каждый прихожанин, включая больных, стариков, женПо-видимому, стоит уже переводить их как «кaстелянства». См.: Debord A. Le
mouvement de paix et la naissance des châtellenies // Château et territoire: Limites
et mouvances. 1re rencontre international d’archéologie et d’histoire en Périgord
(Périgueux, du 23–24–25 septembre 1994). P., 1995. P. 15–26. (Annales littéraires
de l’Université de Besançon; 595).
21
Оставим пока в стороне вопрос о том, вправе ли археологи утверждать, что
распределение приходов с их центральными селами восходит к седой древности начала железного века (Bonney D. Early Boundaries and Estates in Southern
England // Medieval Settlement: Continuity and Change / Ed. P. H. Sawyer. L.,
1976. P. 72–82; Goodier A. Op. cit. P. 1–21).
22
Подробнее см.: Des paroisses de Touraine aux communes d’Indre-et-Loire:
La formation des territoires / Sous la dir. de E. Zadora-Rio. Tours, 2008. (34 e
supplément à la Revue archéologique du Centre de la France).
20

П.Ю. Уваров

щин, детей, относительно легко мог добраться до церкви. Анализ
сети средневековых приходов Турени, произведенный при помощи
ГИС-технологий, показал, что при всех поправках на рельеф местности из любой точки прихода житель мог спокойно добраться до
приходской церкви и вернуться домой в течение одного дня. Иначе
говоря, расстояние между центрами приходов определялось повседневными религиозными и социально-культурными практиками.
Церковь должна была поддерживаться в хорошем состоянии,
а священник и церковнослужители иметь возможность достойного существования за счет земельных бенефициев, десятин и «церковных прав» (пожертвования, в том числе за благословение брака,
исповедь, крещение, плата за погребение, другие требы и т.д.). Для
этого требовались соответствующие средства, собираемые с достаточного числа жителей. И это соображение ставило предел процессу
дробления приходов.
По каноническому праву территории приходов имели четкие
границы, внутри приходов существовало строгое разделение на
приходские церкви, обладавшие полным набором церковных прав,
и на капеллы и оратории, этих прав не имевшие. Однако знакомство с реалиями средневековых приходов демонстрировало массу
смешанных форм: в какой-то церкви могли служить мессу и крестить детей, но не имели права хоронить, в какой-то часовне, напротив, служить мессу было не только возможно, но и необходимо23.
Раздробленность приходских прав также была скорее правилом,
чем исключением. Одни права не вызывали споров, например, право благословлять браки, право посещать и соборовать больных, да
и право проводить обряд крещения редко становилось яблоком раздора. А вот из-за права на погребение конфликтовали часто. В этом
виделся не только источник дохода, но и важный аргумент в споре о принадлежности данного поселения именно к данному приходу; исход этого спора определял, кто будет взимать здесь десятину. Микроисторический анализ рисует приходской пейзаж в виде
пестрой картины бесчисленных анклавов и пересекающихся прав.
Случалось, что на одно поселение претендовали разные приходы.
Часто решение подобных споров было, поистине, Соломоновым:
объявлялась «альтернативная», точнее чередующаяся, принадлеж23

adora-Rio E. The Making of Churchyards and Parish Territories in the
Z
Early Medieval Landscape of France and England in the 7th–12th Centuries:
A Reconsideration // Medieval Archaeology. 2003. Vol. 47. P. 1–19.

Территория как проблема

ность, т.е. приходы владели спорными территориями поочередно.
В Турени такая практика обозначалась термином virant et tornant24.
Приходы отделялись друг от друга не пограничными линиями,
а пограничными зонами, точнее сопредельными областями. Права
на эти зоны то оспаривались, то реализовывались на основе договоров и обычаев. Границы в виде линии появляются лишь в XVIII в.,
в связи с развитием картографии и топографии и переносом представлений о межгосударственных границах на территориально-административное деление внутри страны25. Когда же в ходе Французской революции устанавливалось современное территориальное
устройство страны, предполагавшее, что границы коммун совпадают со старыми границами приходов, то процесс межевания строился
на тех же принципах, что и за пять–шесть веков до этого: в какую
церковь ходят жители, где принимают причастие, где хоронят ближних, где занесены в налоговые списки?26 Но только вмешательство
топографов привносило ясность, несовместную со старым ощущением территориальной принадлежности, основанным на обычаях
паствы.
Эти и подобные замечания не стремятся опровергнуть концепцию inecclesiamento, но лишь указывают на неизбежные трудности,
возникающие в процессе приложения схемы к реальной истории.
Хотя история прихода не исчерпана, в последние годы внимание исследователей в большей степени переключилось на изучение
следующего звена в цепочке территориальной церковной организации – диоцеза.
Книга «Епископ и территория: Средневековое изобретение пространства (V–XIII вв.)»27, главным редактором которой является
Флориан Мазель, ученый и организатор науки, ныне работающий
в университете Ренн II, резюмирует почти десятилетние усилия на
этом поприще целого коллектива исследователей (в том числе М. Лауэрса и Ж. Феллера)28.
ichot D. Le Village éclaté: Habitat et société dans les campagnes de l’Ouest au
P
Moyen Âge. Rennes, 2002. P. 235.
25
Nordman D. Frontières de France: De l’espace au territoire, XVIe–XIXe siècles.
P., 1998. P. 514.
26
Gorry J.-M. La reconstitution des limites communales de 1790: méthodes et
sources // Des paroisses de Touraine aux communes d’Indre-et-Loire: La formation
des territoires / Sous la dir. de É. Zadora-Rio. Tours, 2008. P. 147–163.
27
Mazel F. L’évêque et le territoire: L’invention médiévale de l’espace (Ve–XIIIe
siècle). P., 2016.
28
L’espace du diocèse: Genèse d’un territoire dans l’Occident médiéval (Ve–XIIIe
siècle) / Sous la dir. de F. Mazel. Rennes, 2008.
24

П.Ю. Уваров

Если сугубо средневековое происхождение прихода не вызывало
ни у кого сомнений, то с диоцезом ситуация была иной. Долгое время считалось, что диоцезальная структура была полностью унаследована от поздней Римской империи. Это убеждение было настолько
сильным, что на основании границ диоцезов и входящих в них архидьяконатов историки пытались, используя регрессивный метод,
восстановить границы римских civitates и пагов29.
Помимо того, что сам термин «диоцез», согласно реформе Диоклетиана, обозначал гораздо более крупное территориальное формирование (совокупность нескольких провинций)
и в раннесредневековую эпоху применялся крайне редко, власть
епископа не осознавалась как господство над четко определенным пространством. Церковные Соборы IV–V вв. исходили из
того, что границы епископских территорий всем известны. Время от времени на Соборах повторялись требования епископам
уважать права епископов-соседей, но даже в V в. этот принцип
не особенно соблюдался. Папа Геласий I отвергал «территориальность» епископской власти: епископ осуществляет духовную
власть над людьми, а не над географическим пространством.
Все это делало границы между церковными провинциями зыбкими и пористыми.
Раннесредневековые правители, превращая города в центры распространения своей власти, часто опирались при этом на епископов.
Но епископы осуществляли свою власть в союзе с графами и иными королевскими наместниками. При этом возможность их влияния определялась не площадью административно-территориальных
округов, а надежностью связей с другими людьми (священниками,
монахами, церковными служителями) и способностью контролировать конкретные локусы, в которых располагались алтари, баптистерии, могилы святых. Но даже и в этом епископам с VI в. приходилось конкурировать с властью аристократов, а с VII в. и с властью
монахов.
В каролингский период роль епископов становится более значимой. Правители мечтали объединить разнородное население сначала
королевства, а затем и империи в единый народ – populus christianus.
Между обществом и Церковью ставился знак равенства. Но для этого нужно было вопреки опыту двух-трех предшествующих столетий охватить все население по возможности плотной сетью церквей,
29

ognon A. Atlas historique de la France depuis Jules César jusqu’à nos jours.
L
P., 1885.

Территория как проблема

поставленных под надежный контроль епископов. Для облегчения
задачи в помощь епископам создаются должности архидьяконов
и деканов, появляются первые упоминания о канониках и коллегиальных церквях. Об этом говорилось в капитуляриях, в соборных постановлениях, в трактатах каролингских мыслителей. При этом указания именно на территориальную организацию власти епископов
встречались на первых порах не часто, разве что в папских письмах
о создании новых епископств миссионерами, преуспевшими в обращении новых земель и народов. Но по мере осознания необходимости более строгого контроля над церковной жизнью встает вопрос
о границах диоцезов.
Гинкмар Реймсский в трактате о церквах и капеллах (857–859)
одним из первых проводит связь между епископом и его территорией, определяя ее как пространство, на котором епископ обладает
правом рукоположения священников.
Каролингские мыслители и администраторы продвинулись далеко вперед в попытках придать епископской власти территориальный характер, однако претворять принятые решения в жизнь было
слишком сложно. Во второй половине IX–X вв. каждый епископ
был сеньором и, как правило, принадлежал к знатному роду, нередко к тому самому, которому принадлежала власть в графстве. Графские и епископские должности чаще всего находились в руках одних
и тех же аристократических родов на протяжении нескольких поколений, что затрудняло отделение церковного имущества от светского, а церковных бенефициев от патримониума самих епископов
и графов.
После распада Каролингской империи в сложной ситуации появления многочисленных властных «полюсов» постепенно вызревают условия для установления более плотного контроля епископов
над их территориями. Флориан Мазель, в отличие от многих коллег,
не боится высказывать свою приверженность тому, что в современной историографии несколько пренебрежительно называют «большими нарративами». Он убежден, что григорианская реформа оказалась важнейшим поворотным моментом в истории Запада (хотя
многие исследователи сегодня предпочитают говорить не о реформе,
а о реформах или о серии независимых друг от друга кризисах в отношениях между светскими и церковными властями). Более того,
он не боится использовать термин «феодализм», точнее – «феодальная логика». Правда, понимает он под этим термином не узурпацию
публичной власти частными лицами, а смену масштабов власти, ее
«территориализацию», перенос центра тяжести отправления власти

П.Ю. Уваров

на локальный уровень в условиях ослабления политического единства.
В результате процессов, если не запущенных, то многократно
ускоренных григорианской реформой, авторитет папства придал
структуру всему христианскому миру, от сельского прихода до дворца Римского понтифика, создавая возможности для того, чтобы раздвинуть границы ecclesia до пределов ойкумены. Преобразования,
вскоре закрепленные в каноническом праве, позволили упрочить
разницу между церковным и светским имуществом, между клириками и мирянами30.
По мнению французских историков, епископы, наделенные
собственным правом и собственной легитимностью, смогли устанавливать свою власть над церквами и клиром своего диоцеза,
преодолевая границы сеньорий и юрисдикцию местных властей,
как аристократических, так и монастырских. Власть епископов
над своей территорией носила не сеньориальный, а, скорее, «государственный» характер, организуясь по принципу суверенитета, а не сюзеренитета. Процесс внутренней колонизации и разграничения приходских пределов привел к укреплению границ
между диоцезами31. Мало-помалу диоцез дробился на подразделения (архидьяконаты), которые управлялись при помощи административной цепочки, гарантировавшей поступление доходов
фискального характера.
Территориальные споры о разграничении прав как между диоцезами, так и внутри них становятся c конца XI в. более частыми,
привлекая внимание пап и их легатов. Помимо прочего споры были
вызваны и процессами расчисток, внутренней колонизацией как результата демографических и экономических сдвигов. Конфликты
давали ценный материал знатокам канонического права, обогащая
их новыми казусами. Документы, порожденные территориальными
спорами, принесли немало пользы историкам, которые пытались составлять карты диоцезов.
Характерно, что в отстаивании территориальных прав диоцеза
большую настойчивость проявляли не столько епископы, сколько
azel F. Féodalités, 888–1180. P., 2010. P. 237, 257 (Collection «Histoire de
M
France»).
31
Границы, разумеется, могли меняться и менялись, достаточно указать на
масштабную перекройку границ диоцезов на юге Франции, предпринятую
в 1317 г. папой Иоанном XXII. Но в результате григорианской реформы монополия на изменения территории диоцезов была закреплена исключительно
за папами.
30

Территория как проблема

каноники, чья роль с конца XI в. становилась все более заметной32.
В постгригорианскую эпоху епископы чаще, чем раньше, меняли свои кафедры. Капитулы же оставались хранителями традиций
(и богатств) местной церкви. Иногда епископские и каноникальные
менсы имели разную природу. Менсы епископа состояли из сеньориальных прав на города, епископские монастыри, патримониальные доходы с доменов. Менсы каноников складывались из доходов
с приходских церквей и связанных с ними прав (десятины, взимания платы за погребение, права визитации и т.д.), а размеры этих
доходов напрямую зависели от размеров диоцеза. Поэтому каноники старались установить контроль над церквами, расположенными
на монастырских территориях, конфликтовали с соседями, а иногда
и со своим епископом, неизменно мотивируя свои действия заботой о кафедральной церкви и об интересах епископского престола.
В этой борьбе крепло осознание канониками единства своих корпоративных интересов, они умело использовали ресурсы интеллектуального подъема XII в., связанного в первую очередь именно с соборными капитулами.
Становление диоцеза как территории было неразрывно связано
со становлением прихода. Собственно, в «кристаллизации» приходов
и заключалась большая часть усилий, направленных на конструирование диоцезов. Однако между этими институтами существовало важное различие. Приход был призван собрать общину верных
вокруг освященного места, тогда как центром диоцеза изначально
были главная церковь и епископский дворец, чье притяжение распространялось на город и его округу. Но диоцез мыслился именно
как средство преодоления исключительной связи епископа со своим
центром, дабы более равномерно распределить власть церковного
иерарха по всей территории.
Роль монашества в процессе формирования территории диоцезов была неоднозначной. Выдача крупным монастырям исключительных привилегий – экземпций, стала достаточно частым явлением с конца X до начала XII в. Уже упомянутый «священный бан»
Клюни, осмысленный как владения апостолов Петра и Павла, выводил из-под власти епископа солидные земельные комплексы. Это
32

б изменениях в положении соборных капитулов см., например: КороО
лев А. А. Соборный капитул Лиона на пути к автономии (IX–XII вв.) // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2017. Т. 8. Вып. 8 (62).
[Электронный ресурс; доступ для зарегистрированных пользователей] URL:
https://history.jes.si/s207987840001976-2-1 (дата доступа: 7.07.2018).

П.Ю. Уваров

было чревато серьезными последствиями для церковной истории33.
Однако монахи давали епископам и каноникам наглядный пример
организации управления своей иммунитетной территорией с опытом проведения границ, выделенных крестами и межевыми знаками34, что было использовано при обустройстве территории диоцезов.
С завершением процесса конструирования диоцеза единое
церковное пространство оформилось в виде звеньев одной цепи,
охватывающей весь христианский мир: митрополия – диоцез –
архидьяконат – деканат – приход. Истоки этого процесса лежали в каролингской эпохе, но только осуществление григорианских реформ
дало в руки Церкви инструмент теократического управления миром.
В начале XII в. появляются списки всех диоцезов христианского
мира, самым известным таким списком был «Provinciale Romanum»
(Римский провинциал), а также списки всех папских доходов, как,
например, «Liber censuum».
Это означало переход от экономики дара и пожертвования
к экономике, основанной на регулярном изъятии налогов, в чем
была логика суверенитета, характерная уже для государства Нового времени (État moderne). Империя с папой во главе становилась
первым из таких государств. Когда-то Эрнст Канторович заявил
о церковных истоках современных государств. Флориан Мазель
показал конкретные пути, по которым Церковь вела королевские
и княжеские власти к превращению их владений в полноценные
монархические государства. С одной стороны, Церковь предоставляла светским правителям необходимых специалистов, способных
дать старт процессам развития судебных и фискальных институтов – залога мощи будущих европейских государств. С другой стороны, Церковь демонстрировала успешный опыт господства над
пространством, основанного не на феодальной логике, а на логике
суверенитета35.
Руководствуясь важностью такого критерия, как степень освоения территории, Мазель предлагает новую систему периодизации
т себя могу указать, что к XII в. исключительную важность имели привиО
легии, выводившие аббатства Сен-Жермен-де-Пре и Сент-Женевьев из-под
юрисдикции Парижского епископа. В случае с аббатством Сент-Женевьев это
привело к рождению университетской корпорации в Париже.
34
Méhu D. Pais et communautés autour de l’abbaye de Cluny X–XI siècles. Lyon,
2001.
35
Mazel F. L’évêque et le territoire: L’invention médiévale de l’espace (Ve–XIIIe
siècle). P., 2016. P. 373.
33

Территория как проблема

Средневековья, разделяя его не на Раннее, Центральное и Позднее,
а на период «детерриторизации» V–VIII в. (утрата контроля над территориями), период «преждевременного старта» IX – начало XI в.
(ранних попыток Каролингов организовать управление пространством и продолжение этих опытов Оттонами) и время папских реформ 1050–1250 гг. (удачного межевания пространства).
Флориан Мазель затрагивает и такой обособленный сюжет, как
отношения епископа со своим городом. Город претерпел существенную эволюцию от центра округи – civitas, на территории которой
городские магистраты обладали юрисдикцией и правом принуждения36, до места, где находится епископская резиденция. Между городом и его епископом существовала особая связь: епископ приумножал святость города, накапливая в нем реликвии святых, обустраивая
церкви, часовни, странноприимные дома, заботясь о своей постоянной резиденции – епископском дворце. Некоторая двойственность
положения епископа в XII–XIII вв. заключалась в том, что, несмотря на богатое строительство в городах, епископы неуклонно теряли
свою монополию господства над городским пространством. В итоге
епископы и каноники превращали в центр своего влияния не город
вообще, а в первую очередь собор (вспомним, что наступивший период характеризовался еще Жоржем Дюби как «время соборов»).
Парадоксальным образом это укрепляло связь епископа с остальной
территорией диоцеза.
Хорошие академические позиции Мазеля, сравнительно молодой возраст (он родился в 1972 г.), неоспоримые успехи, умение мобилизовать усилия коллег для решения важных проблем, смелость
браться за решение крупных задач – все это позволяет надеяться на
то, что в скором времени нас могут ожидать его новые масштабные
труды. При этом Мазель во многом является характерным представителем «поколения сорокалетних», демонстрирующих некий особый стиль решения научных проблем37.
екоторые комментаторы возводили слово territorium к глаголу terreo из-за
Н
того страха, который должны внушать магистраты, действовавшие в пределах своей юрисдикции. См.: Lauwers M. «Territorium non facere diocesim»:
Conflits, limites et représentation territorial du diocèse (Ve–XIIe siècles) // L’espace
du diocèse: Genèse d’un territoire dans l’Occident médiéval (Ve–XIIIe siècle) /
Sous la dir. de F. Mazel. Rennes, 2008. P. 23.
37
О смене поколений историков см.: Уваров П. Ю. Государство, которого не
было: Сеанс альтернативной истории на фоне смены поколений французской
историографии // Французский ежегодник 2017: Франция и Средиземноморье
в Новое и Новейшее время. 2017. С. 373–392.
36

П.Ю. Уваров

Попробуем определить, в чем же особенности поисков, ведущихся сегодня французскими медиевистами?
Напомню, что во Франции по-прежнему наиболее близкой
к истории дисциплиной считается география. Поэтому на вызовы
«пространственного поворота» французские историки отвечают
с большей готовностью, чем на иные вызовы, связанные, например,
с «лингвистическим поворотом». Исследования в области «ментальной географии» имеют во Франции неплохую традицию, и многочисленные термины вроде territorialisation (территориализация) или
spatialisation (опространствование) не выглядят для французских
коллег так дико, как для нас. Использование ГИС-технологий также
для французского медиевиста вполне привычно.
За счет системы объединенных исследовательских центров и лабораторий во Франции, по-видимому, лучше, чем у нас, налажено
взаимодействие медиевистов с археологами. С одной стороны, к выводам археологов теперь не принято прислушиваться, с другой стороны, их наблюдения, не вписывающиеся в теоретические схемы
историков, уже не вызывают стремления немедленно от этих теорий
отказаться. Данные археологии воспринимаются не как приговор,
а как повод для дополнительных размышлений38.
Совместные усилия французских медиевистов, продемонстрировавших умение работать в команде, дали хорошие результаты в изучении территориального фактора социальной эволюции на уровне диоцезов и приходов, показали историзм этих институтов. При
этом менее изученной остается ситуация с городским церковным
пространством. Есть исследования, посвященные территориальному
аспекту власти в городах, в том числе и власти церковной39. Но такие
вопросы, как, например, укорененность в пространстве городских
приходов, религиозных братств, военно-религиозных сообществ,
взаимовлияние церковных корпораций и городского пространства
изучается пока менее интенсивно40.
Характерно, что в последние годы медиевисты обратили внимание на соборных каноников, увеличили внимание к ним как к важ ourin M., Zadora-Rio E. Pratiques de l’espace: Les apports comparés des donnés
B
textuelles et archéologiques // Construction de l’espace au Moyen Âge: Pratique et
représentations. P., 2007. P. 39–55.
39
Marquer la ville: Signes, traces, empreintes du pouvoir (XIIIe–XVIe siècles) / Sous
la dir. de P. Boucheron, J.-Ph. Genet. P., 2014; Iogna-Prat D. Cité de Dieu, cité des
hommes: L’Église et l’architecture de la société. 1200–1500. P., 2016.
40
Исключение – Noizet H. La fabrique de la ville: Espaces et sociétés à Tours (IXe–
XIIIe siècles). P., 2007.
38

Территория как проблема

нейшим участникам формирования и пространства диоцеза, и городского пространства. Однако речь лишь о канониках соборных
капитулов, такой же институт, как капитулы коллегиальных церквей,
сравнительно редко привлекает внимание исследователей.
И в конце стоит вернуться к столь избитой теме, как полемика с «мутационистами». Историки поколения Мазеля продолжают
ритуально провозглашать себя «антимутационистами», хотя делают это, скорее, по инерции. И Лауэрс, и Мазель, и многие другие
исследователи в один голос говорят об обретении западным обществом нового качества к концу XI в. То, что этот процесс не произошел стремительно быстро (хотя в чем-то изменения были неожиданными для современников), но стал результатом накопления
эволюционных изменений – это важно, но не меняет главного. Общество пережило радикальное изменение, глубокую эволюцию. Но
это вполне соответствует французскому словарному определению
мутации (changement radical, conversion, évolution profonde – в словаре Ларусса). Поэтому странно, что метафоры феодальной революции и феодальной мутации, предложенные полвека назад, до сих
пор вызывают негодование. А ведь на историографическую сцену
вышли уже не «дети», а «внуки» Жоржа Дюби41. Дело, по-видимому,
в каком-то очень узком понимании терминов революция и мутация.
Но это проблема уже не только французской историографии.
БИБЛИОГРАФИЯ
Дубровский И.В. Археология и история экономики раннего Средневековья // Средние века. 2009. Вып. 70 (3). С. 148–162.
Королев А.А. Соборный капитул Лиона на пути к автономии (IX–
XII вв.) // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2017.
Т. 8, вып. 8 (62). [Электронный ресурс] (доступ для зарегистрированных
пользователей) URL: https://history.jes.si/s207987840001976-2-1 (дата доступа: 7.07.2018).
Уваров П.Ю. Государство, которого не было: Сеанс альтернативной
истории на фоне смены поколений французской историографии // Французский ежегодник 2017: Франция и Средиземноморье в Новое и Новейшее
время. 2017. С. 373–392.
41

м. неожиданный «всполох» «антимутационистской» полемики: Pourquoi
С
l’antipositivisme? (À propos d’historiographies) [Электронный ресурс] URL:
https://www.aphg.fr/Pourquoi-l-antipositivisme-A-propos-d-Historiographies
(дата доступа: 14.07.2018).

П.Ю. Уваров

Уваров П.Ю. Общины, общности и медиевисты // Средние века. 2017.
Вып. 78 (3). С. 41–62.
Филиппов И.С. Наследие римских землемеров в Средние века: Заметки об исследованиях последних лет // Древнее право = Ius Antiquum. 2007.
Вып. 19 (1). С. 233–242.
Arnoux M. Le temps des laboureurs:. Travail, ordre et croissance en Europe
(XIe–XIVe siècles). P., 2012.
Atlas archéologique de Touraine / Sous la dir. de E. Zadora-Rio. Tours,
2014. (53e supplément à la Revue Archéologique du Centre de la France).
Barthélemy D. La mutation de l’an mil a-t-elle eu lieu? Servage et chevalerie
dans la France des Xe et XIe siècles. P., 1997.
Bonney D. Early Boundaries and Estates in Southern England // Medieval
Settlement: Continuity and Change / Ed. P.H. Sawyer. L., 1976. P. 72–82.
Bourin M., Zadora-Rio E. Pratiques de l’espace: Les apports comparés des
donnés textuelles et archéologiques // Construction de l’espace au Moyen Âge:
Pratique et représentations. P., 2007. P. 39–55.
Debord A. Le mouvement de paix et la naissance des châtellenies // Château
et territoire: Limites et mouvances: 1re rencontre international d’archéologie et
d’histoire en Périgord (Périgueux, du 23–24–25 septembre 1994). P., 1995.
P. 15–26. (Annales littéraires de l’Université de Besançon; 595).
Duby G. La société au XIe et XIIe siècles dans la région mâconnaise.
P., 1971 (1-е изд. – P., 1953).
Duby G. Les trois ordres ou l’imaginaire du féodalisme. P., 1978.
Duby G. L’an mil. P., 1980.
L’Église, la campagne, le terroir / Sous la dir. de M. Fixot, E. Zadora-Rio.
P., 1990.
L’espace du diocèse: Genèse d’un territoire dans l’Occident médiéval (Ve–
e
XIII siècle) / Sous la dir. de F. Mazel. Rennes, 2008.
Fossier R. Enfance de l’Europe. Xe–XIIe siècle: Aspects économiques et
sociaux. P., 1982.
Goodier A. The Formation of Boundaries in Anglo-Saxon England:
A statistical Study // Medieval Archaeology. 1984. Vol. 28. P. 1–21.
Gorry J.-M. La reconstitution des limites communales de 1790: méthodes
et sources // Des paroisses de Touraine aux communes d’Indre-et-Loire:
La formation des territoires / Sous la dir. de É. Zadora-Rio. Tours, 2008. P. 147–163.
Guerreau A. L’Avenir d’un passé incertain: Quelle histoire du Moyen Âge
au XXIe siècle? P., 2001.
Iogna-Prat D. Cité de Dieu, cité des hommes: L’Église et l’architecture de
la société. 1200–1500. P., 2016.
Lauwers M. Naissance du cimetière: Lieux sacrés et terre des morts dans
l’Occident médiéval. P., 2005.
Lauwers M. «Territorium non facere diocesim»: Conflits, limites et
représentation territorial du diocèse (Ve–XIIe siècles) // L’espace du diocèse.
Genèse d’un territoire dans l’Occident médiéval (Ve–XIIIe siècle) / Sous la dir.
de F. Mazel. Rennes, 2008. P. 23–65.

Территория как проблема

Lauwers M. De l’incastellamento à l’inecclesiamento: Monachisme et
logiques spatiales du féodalisme // Cluny: Les moines et la société au premier
âge féodal / Sous la dir. de D. Iogna-Prat, M. Lauwers, Fl. Mazel, I. Rosé.
Rennes, 2013 P. 315–338.
Le Jan R. Histoire de la France: Origines et premier essor (480–1180).
P., 2000.
Lognon A. Atlas historique de la France depuis Jules César jusqu’à nos
jours. P., 1885.
Marquer la ville: Signes, traces, empreintes du pouvoir (XIIIe–XVIe siècles)
/ Sous la dir. de P. Boucheron, J.-Ph. Genet. P., 2014.
Marti R. L’ensagrerament: l’adveniment de les sagreres feudals // Faventia.
1988. Vol. 10. P. 153–182.
Mazel F. Féodalités, 888–1180. P., 2010. (Collection «Histoire de France»).
Mazel F. L’évêque et le territoire: L’invention médiévale de l’espace (Ve–
XIIIe siècle). P., 2016.
Méhu D. Pais et communautés autour de l’abbaye de Cluny X–XI siècles.
Lyon, 2001.
Morris R. Churches in the Landscape. L., 1989.
Noizet H. La fabrique de la ville. Espaces et sociétés à Tours (IXe–XIIIe
siècles). P., 2007.
Nordman D. Frontières de France: De l’espace au territoire, XVIe–XIXe
siècles. P., 1998.
Des paroisses de Touraine aux communes d’Indre-et-Loire: La formation
des territoires / Sous la dir. de E. Zadora-Rio. Tours, 2008. (34e supplément à la
Revue archéologique du Centre de la France).
Pichot D. Le Village éclaté: Habitat et société dans les campagnes de
l’Ouest au Moyen Âge. Rennes, 2002.
Porte P. (avec des contributions de Ph. Allart, L. Bionda, M. Bompaire,
L. Buchet, Ph. Columeau, B. Prevost). Larina de l’Antiquité aux Moyen Âge.
Biaritz; P., 2001. 2 vol.
Rodwell W. The Archaeology of English Church. L., 1981.
Rosenwein B.H. Negotiating Space: Power, Restraint, and Privileges of
Immunity in Early Medieval Europe. Ithaca, 1990. P. 137–138.
Toubert P. Les structures du Latium médiéval: Le Latium méridional et la
Sabine du IXe à la fin du XIIe siècle. Rome, 1973.
Zadora-Rio E. The Making of Churchyards and Parish Territories in the
Early Medieval Landscape of France and England in the 7th–12th Centuries:
A Reconsideration // Medieval Archaeology. 2003. Vol. 47. P. 1–19.
Zadora-Rio E. Territoires paroissiaux et construction de l’espace
vernaculaire // Médiévales. 2005. Vol. 49, N 2. P. 105–120.

УДК 94(44)“12/14”

С.К. Цатурова*
«СИЯНИЕ И ЗАКАТ ОРИФЛАММЫ»:
ФОРМИРОВАНИЕ МОНАРХИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ
И ПОНЯТИЯ «ОБЩЕГО БЛАГА» ВО ФРАНЦИИ XIII–
XV ВЕКОВ
Статья посвящена судьбе орифламмы, военного знамени французских королей XII–
XV вв., имевшего сакральный характер. Детально исследуются поводы, оправдывавшие использование орифламмы, начиная с первого упоминания «знамени св. Дионисия» в 1124 г. вплоть до последнего эпизода его поднятия в 1465 г. Фиксируемые
в статье изменения этих поводов свидетельствуют о процессе становления публично-правовых полномочий монарха и о перипетиях диалога власти и общества в формулировании понятия «общего блага».
Ключевые слова: орифламма, Франция, XII–XV вв., публично-правовые прерогативы монархии, власть и общество, общее благо.
DOI: 10.7868/S0131878018030042

THE SHINE AND DECLINE OF ORIFLAMME:
THE FORMATION OF ROYAL IDEOLOGY AND THE
CONCEPT
OF COMMON GOOD IN 13TH–15TH CENTURY FRANCE
The article is devoted to the destiny of the oriflamme, the military banner of the French
Kings in 12th–15th centuries, a standard of a sacred character. The reasons that justify the
use of the oriflamme are investigated in detail, since the first mention of «Saint Denis’s
ensign» in the 1124 to the last case of its raise in the 1465. Revealed modifications of
these reasons testify to the process of the monarch’ public prerogatives formation, and
the vicissitudes of the dialogue between power and society in formulating the definition
of common good.
Keywords: oriflamme, France, 12th–15th centuries, public prerogatives of monarchy,
power and society, common good.

* Сусанна Карленовна Цатурова – доктор исторических наук, ведущий научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени
ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: tsaturova@igh.ru, tsatourova@mail.ru.

«Сияние и закат орифламмы»

Орифламма, «золотое пламя», легендарное военное знамя французских королей, изначально бывшее ординарной хоругвью аббатства Сен-Дени, стало «суверенным» и «Богом данным в великой
милости». Поднятая впервые в 1124 г., орифламма обозначала присутствие короля на поле боя и вселяла королевской армии веру в победу, даруемую «небесным заступником и особым патроном Франции» св. Дионисием. Долгое время, даже когда орифламму теряли во
время битвы или она подвергалась материальному ущербу, поскольку находилась в авангарде войска, это никак не сказывалось на вере
в ее чудодейственные свойства. Просто делали копию, освящали
в торжественном ритуале, и орифламма вновь обретала сакральную
силу. Так продолжалось без малого триста лет и вдруг, внезапно, после 1418 г. короли Франции прекратили поднимать орифламму, и она
ушла в небытие1.
Эта коллизия не становилась предметом специального внимания историков. Традиционно считается, что отказ от использования
орифламмы был последствием политических кризисов в правление
короля Карла VI. Психическое заболевание монарха и разразившаяся гражданская война знати за первое место у трона (так называемая
борьба арманьяков и бургиньонов), новая английская агрессия и поражения французской армии, раскол страны и 18-летнее функционирование параллельных органов королевской власти, в Париже под
властью англо-бургиньонов и в Буржском королевстве под властью
Карла VII, – все это дискредитировало многие королевские атрибуты2. Однако такое чисто политическое, ситуационное объяснение
произошедшего отказа от использования орифламмы представляется мне недостаточным и поверхностным.
пециальных трудов об орифламме немного. До сих пор не теряет своей акС
туальности, прежде всего как собрание ценнейших сведений, трактат Дюканжа, написанный в XVII в. См.: Du Cange C. Du Fresne: De la bannière de SaintDenis et de l’oriflamme. Dissertation XVIII // Du Cange C. Du Fresne. Glossarium
mediae et infimae latinitatis / Éd. par L. Favre. P., 1938. T. X. P. 59–63. Основным исследованием бытования, символики и иконографии орифламмы остается труд Ф. Контамина (Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et
XVe siècles: Études de symbolique religieuse et royale // Annales de l’Est. 1973.
N 3. P. 179–244). Ныне интерес к орифламме связан с исследованиями по
истории средневекового символизма. См.: Bouzy O. Les armes symboliques
d’un pouvoir politique: l’épée du sacre, la sainte lance, l’oriflamme, aux VIIIe–XIIe
siècles // Francia. 1995. Vol. 22, N1. P. 45–58; Lombard-Jourdain A. Fleur de lis et
oriflamme: Signes célestes du royaume de France. P., 2002.
2
Об этом драматичном периоде французской истории написаны библиотеки исследований; позволю себе сослаться на свою книгу: Цатурова С. К. Офицеры
власти: Парижский Парламент в первой трети XV века. М., 2002.
1

С.К. Цатурова

Прежде всего, потому что орифламма веками считалась знаком избранности французских королей и, замечу, оставалась таковой после 1418 г. и, по крайней мере, до конца XVI в. Для отказа от
ее использования нужны были весомые основания. Чтобы осознать
роль орифламмы во французском монархическом культе, достаточно сослаться на классическую книгу М. Блока «Короли-чудотворцы», где констатируется: «священный сосуд, лилии, ниспосланные
с небес, орифламма, также имеющая божественное происхождение,
прибавим сюда способность исцелять страждущих – и мы получим
ту совокупность чудесных свойств, которую апологеты династии
Капетингов отныне без устали будут предлагать вниманию Европы
в надежде снискать ее восхищение»3. Формирующаяся во Франции
с XIII – начала XIV в. монархическая идеология опиралась на концепцию богоизбранности французских королей и королевства, позиционируемого как новый Израиль и Святая Земля4. Посланными
с небес знаками этой исключительности Французского королевства
считались помазание королей на царство елеем из священного сосуда, способность монарха излечивать золотуху прикосновением руки,
обладание гербом с золотыми лилиями и орифламмой5. В «Трактате о коронации», написанном Жаном Голеном в 1372–1374 гг. по
прямому указанию короля Карла V Мудрого с целью прославления
французской монархии, орифламма получила теологическое толкование. Она была включена автором в сакральный ряд: якобы лилии
знаменуют Отца, орифламма алого цвета как кровь Страстей знаменует Сына, а св. Сосуд для помазания королей Франции – Святой
Дух6. Не случайно, когда орифламма уже не присутствовала в королевском войске, она продолжала символизировать избранность
королей Франции. Так, в трактате Бернара Розье, архиепископа Тулузского, «Чудеса для прославления Франции и управления сим
королевством» (1440 г.) орифламма входит в число четырех привилегий королей Франции, дарованных Богом, наряду с елеем для
лок М. Короли-чудотворцы: Очерк представлений о сверхъестественном хаБ
рактере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции
и в Англии / пер. с франц. В. А. Мильчиной. М., 1998. С. 345.
4
Strayer J.-R. France: The Holy Land, the Chosen People, and the Most Chrisian
King // Action and Conviction in Early Modern Europe / Ed. T. K. Rabb, J. E. Siegel.
Princeton, 1969. P. 3–16.
5
См. подробнее: Beaune C. Naissance de la nation France. P., 1985 (особенно
P. 288–294).
6
The Traité du sacre de Jean Golein / Ed. by R. A. Jackson // Proceeding of the
American Philosophical Society. 1969. Vol. 113, N 4. P. 320–323.
3

«Сияние и закат орифламмы»

помазания на царство, лилиями и чудотворной силой исцелять золотушных прикосновением руки7.
Вследствие установившегося в Париже англо-бургиньонского
правления все королевские регалии, хранившиеся в Сен-Дени, подверглись десакрализации, поскольку оказались в руках «старинных
врагов Франции». Только священный сосуд с елеем, остававшийся
в Реймсе, избежал этой участи. Им и был помазан на царство король Карл VII. Но ведь короли Франции впоследствии не отказались
от этих регалий, и их продолжали использовать после королевской
схизмы 1418–1436 г. Одна только орифламма потеряла свой статус.
Объяснением могло бы послужить то, что формально орифламма
никогда не входила в число королевских регалий, и поэтому от нее
легче было отказаться. Однако окружавший ее веками ореол препятствует такому объяснению. Для этой перемены стоит поискать более веские причины, чем англо-бургиньонская оккупация Сен-Дени.
Разделяя, в целом, мнение о решающем воздействии на судьбу орифламмы событий первой трети XV в., считаю, тем не менее,
существенным разобраться в конкретных обстоятельствах и в подспудных контекстах этой коллизии. Она представляется мне одним
из ярких отражений процессов формирования публично-правового
характера королевской власти, складывания монархической идеологии и взаимодействия власти с обществом в выработке понятия «общего блага».
Прежде всего надо оценить, каково было символическое значение орифламмы и в каких случаях следовало прибегать к ее заступничеству. В этом вопросе нет единодушия ни у современников, ни
у историков.
Гениальная мысль аббата Сугерия, посоветовавшего в 1124 г. королю Людовику VI Толстому прибегнуть к заступничеству «первого
епископа Парижа», «апостола Галлии» и «особого патрона Франции» (Francie peculiaris patronus), каковым был объявлен св. Дионисий, задала вектор развития монархической идеологии и обозначила перспективу усиления публично-правовых прерогатив короля
Франции. В тот момент, когда король Франции Людовик VI Толстый
по совету аббата Сен-Дени впервые торжественно поднял орифлам7

« Quatuor sunt privilegia persone cujuslibet very regis Francorum divinitus concessa.
Nam Francorum regem sacrat unccio de celis, et aureum flamen exaltat extensum
in bellis, et sanctum lilium scutum reddit insigne, sanat egrotos tactus regis datus
benigne» (Arabeyre P. La France et son gouvernement au milieu du XVe siècle
d’après Bernard de Rosier // Bibliothèque de l’école des chartes. 1992. T. 150, N 2.
P. 276).

С.К. Цатурова

му, Французское королевство находилось перед угрозой военного
вторжения сильной коалиционной армии во главе с императором
Генрихом V. Такому авторитетному противнику необходимо было
противопоставить нечто символически адекватное. Аббат Сугерий
внушил королю, что св. Дионисий является «особым покровителем и после Господа несравненным защитником королевства»8.
Так ординарное церковное знамя аббатства Сен-Дени, чьим «вассалом, гонфалоньером и защитником» король Франции сделался после присоединения графства Вексен к королевскому домену
в 1077 г., стало символом суверенной власти монарха, равной власти императора, а противостояние войскам императора превратилось в «национальную войну», объединившую страну9. Одержанная королем Франции без боя победа обеспечила славу «знамени
св. Дионисия», а торжественная церемония поднятия орифламмы
на алтаре св. мучеников Дионисия, Рустика и Элевтерия в Сен-Дени придала ей сакральный характер. Отныне присутствие на поле
боя орифламмы означало, что исход сражения воспринимался как
Божественный приговор10.
Орифламму в течение ее «реальной истории» торжественно
поднимали 36 раз. Только король Франции имел право использовать
это знамя, а нес его во главе армии особый чин – страж/хранитель
(garde) орифламмы11. Причины же, которые позволяли прибегать
к заступничеству небесного патрона Франции, со временем претер угерий. Жизнь Людовика VI Толстого (1108–1137). М., 2006. С. 122–123. См.
С
также: Стукалова Т.Ю. «Посланная небом в великой тайне…»: Орифламма
и церемония ее поднятия во Франции (вторая половина XIV – начало XV в.) //
Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв. ред.
Н. А. Хачатурян. М., 2004. С. 200–215.
9
Sepet M. Le drapeau de la France // Revue des questions historiques. 1871. T. X.
P. 164; Bouzy O. Les armes symboliques d’un pouvoir politique. P. 50.
10
Favier J. Dictionnaire de la France médiévale. P., 1993. P. 707.
11
Это была весьма почетная и ответственная служба. Страж держал орифламму после ее освящения свернутой на груди и разворачивал, надев на копье,
только с началом боя. Он же отвечал за ее сохранность и должен был укрыть
в случае опасности. Вначале хранителями орифламмы были рыцари из хорошего рода, но не знатные, и прославленные в битвах. Со временем служба
стража орифламмы сделалась почетной и пожизненной; на нее избирались
люди из числа придворных и окружения короля. В середине XIV в. эта служба была оформлена институционально: были установлены правила назначения (королевские указы, затем – выборы), зафиксировано жалованье и очерчен
круг прав и обязанностей. Полный список всех хранителей орифламмы см.:
Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 223–224.
8

«Сияние и закат орифламмы»

пели изменения. Формально, для принятия орифламмы перед походом у короля Франции не было никаких ограничений12.
На деле, вся идеология и символика орифламмы, как и легитимация ее использования разрабатывались и контролировались Церковью, в первую очередь, аббатством Сен-Дени. «Изобретение»
орифламмы как небесного знака избранности Франции было частью
широкой идеологической программы аббата Сугерия по укреплению
символической связи французских королей с аббатством Сен-Дени,
где возник королевский некрополь, хранились королевские регалии
и создавалась историческая память французской монархии в виде
свода «Больших Французских хроник». В этой связи, главным законным основанием поднятия орифламмы были защита веры и Церкви,
в том числе борьба с язычниками и иноверцами13. Тем более что это
было церковное знамя, а защита веры и Церкви являлась священной
миссией верховной светской власти.
Свою лепту в освящение и легитимацию орифламмы внесло и папство, оправдывая принятие этого знамени не только против язычников и иноверцев, но и против императоров, отлученных
от Церкви. Сакральный характер орифламмы опирался также на ее
связь с Карлом Великим как особым защитником веры и Церкви14.
Эта связь сделала орифламму символом войны за веру, и ее нередко
именовали «signum / vexillum regis Karoli». Она воспринималась поэтому как знак «смертельной битвы до победного конца», когда альтернативой победе была только смерть15. Вследствие этого орифлам ак писал, в частности, Ригор, хронист аббатства Сен-Дени: «Vexillum Sancti
Т
Dionysii, quod omnes praecedere in bella solebat» (Цит по: Du Cange. Op. cit. P. 61).
13
Contamine Ph. Guerre, État et société à la fin du Moyen Âge: Études sur les armées
des rois de France. P., 1972. P. 670.
14
С именем Карла Великого стали увязывать происхождение орифламмы: с одной стороны, само наименование «орифламма» было взято из «Песни о Роланде», где так именуется знамя императора Карла Великого, и присвоено хоругви
церкви Сен-Дени, а параллельно в тексты хроник включается описание сновидения императора Константинопольского (то Константина, то Мануила), которому ангел явил во сне спасителя от сарацин в виде рыцаря с пышной бородой,
в котором тот узнал императора Карла и обратился к нему за помощью. После
одержанной императором победы это знамя якобы и было передано на хранение
аббатству Сен-Дени. Об этом см. в частности: Hibbard-Loomis L. L’oriflamme de
France et le cri «Munjoie» au XIIe siècle // Le Moyen Âge. 1959. N4. P. 469–499.
15
Вот как об этом сказано в «Больших Французских хрониках» при описании
крестового похода Филиппа III Храброго в 1270 г.: «L’oriflambe Saint Denis
fu contremont drescié, dont sorent certainement François que c’estoit signe de
combatre à leurs adversaires se il ne fuioient» (Les Grandes Chroniques de France /
Éd. par J. Viard. 10 vols. P., 1920–1953. Vol. 8. P. 14).
12

С.К. Цатурова

му регулярно брали в крестовые походы и Людовик VII в 1147 г.,
и Филипп II Август в 1190 г., и дважды Людовик IX Святой, в 1248
и 1270 г. Кроме того, ее поднимал Людовик VIII в войне с еретиками-альбигойцами в 1226 г.
Заметим, что с самого истока поднятия орифламмы и на всем
протяжении ее «жизни» она призвана была также защищать страну от внешней угрозы. Первое ее использование в 1124 г. по совету аббата Сугерия против войск императора Генриха V сделало
орифламму символом защиты французского королевства от внешних
врагов. Об этом прямо говорится в королевском указе 1124 г. о передаче аббатству Сен-Дени во владение земель, где проходила ярмарка
Ланди, и судебной власти над ней. Этот указ Людовика VI Толстого подтверждали и дополняли указы Филиппа II Августа (1215 г.)
и Карла V Мудрого (август 1375 г.). В тексте указа говорилось, что
орифламма была поднята против «германского короля, напавшего
и идущего войной на наше королевство», «по обычаю наших предков» и «для защиты королевства»16. В конце XIII в. в «Больших Французских хрониках» Примат, при упоминании о поднятии орифламмы
в 1124 г., писал, что «таков древний обычай, когда какое-либо королевство идет на Францию войной»17. Славным продолжением этой
традиции стала историческая победа при Бувине в 1214 г., одержанная королем Филиппом II Августом над силами коалиции в составе
императора Оттона IV Брауншвейгского, графа Фландрии Феррана
Португальского и английского короля Иоанна Безземельного. Причем в этот раз орифламма развевалась не над королевским войском,
которое сражалось под знаменем с золотыми лилиями на лазурном
поле, а ее несли ополченцы от коммун Франции, впервые прибывшие на подмогу королю18. В полном согласии с этой традицией защиты французского королевства от внешних врагов король Людовик IX Святой развернул орифламму в битве при Тайбуре в 1242 г.
против английского короля Генриха III. Немалую роль в прославлении гибели за отечество (pro patria mori) сыграла и Церковь.
Alemannorum Regem ad ingrediendum et opprimendum Regnum nostrum…
«
more Antecessorum nostrorum… pro Regni defensione» (Ordonnances des rois de
France de la troisième race / Éd. par E. De Laurière et als. 22 vols. P., 1723–1849.
Vol. VI. P. 144–147).
17
«… il avoit toz jors acostumé que se aucuns resnes ose asalir le roiaume de France
de guerre, ou venir sor li» (Les Grandes Chroniques de France. Vol. 5. P. 237).
18
Ibid. Vol. 6. P. 342–343. О роли орифламмы в битве при Бувине см.: Duby G.
27 juillet 1214: Le dimanche de Bouvines. P., 1973. P. 205–206.
16

«Сияние и закат орифламмы»

Однако со временем по мере самоорганизации общества и роста
его политической активности оно начинает претендовать на право
оценивать оправданность военных действий короля и границы понятия «общего блага» королевства19. В этом русле начинает звучать недовольство из-за излишне расширительного толкования этой миссии
короля и из-за использования орифламмы в неподобающих случаях.
Уже в знаменательной битве при Бувине 1214 г. появился новый аспект, который затем приобретет угрожающий для французской монархии смысл. Дело в том, что в составе той коалиции находились «мятежные вассалы» Франции – жители Фландрии, которые
впоследствии регулярно будут восставать против французского владычества. Использование в этом случае орифламмы становилось
все более проблематичным и нуждалось в идейном обосновании.
Филипп IV Красивый дважды поднимал орифламму против мятежной Фландрии, в 1297 и в 1304 гг., что не всеми были поддержано.
Так, этот мотив подспудно слышится в поэме Гийома Гиара начала XIV в., где строго ограничиваются поводы для поднятия этого
знамени – только защита Церкви и борьба с неверными. Такие претензии могли возникнуть из-за того, что орифламма была поднята
в битве с мятежными фламандцами при Монс-ан-Певеле 18 августа
1304 г. и, несмотря на одержанную королем Филиппом IV Красивым
победу, потерпела ущерб, если не была вовсе потеряна20.
Причиненный священному знамени св. Дионисия ущерб или его
потеря в битве с фламандцами при Монс-ан-Певеле в 1304 г. породили два важных новшества. Во-первых, монахи Сен-Дени стали
утверждать, что в поход было взято новое знамя – копия реликвии,
оставшейся в аббатстве. Во-вторых, возникло изменение ритуала
поднятия знамени: отныне перед походом совершалось благословение орифламмы, что косвенно подтверждало, что это уже была
сложном диалоге власти и общества и явлении сословных монархий как
О
последствия самоорганизации социальных групп, характерном именно для
западноевропейского Средневековья, см.: Хачатурян Н.А. «Король – император в своем королевстве»…: Политический универсализм и централизованные монархии // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и ранее Новое время / отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2011.
С. 66–88 (особенно с. 82–83).
20
Свидетельства современников на этот счет противоречивы: то ли знамя упало на землю и пролежало там всю ночь, то ли оно было захвачено фламандцами и даже разорвано в клочья. См.: Du Cange. Op. cit. P. 62; Contamine Ph.
L’oriflamme de Saint-Denis… P. 198; Блок М. Указ. соч. С. 343.
19

С.К. Цатурова

не реликвия, а «новодел»21. Все эти новшества обнаружились во
время очередных военных походов против мятежной Фландрии:
к орифламме прибегли сначала Людовик X Сварливый в 1315 г., затем будущий король Филипп V Длинный в 1316 г. в бытность еще
регентом, наконец, король новой династии Филипп VI Валуа в битве при Касселе 1328 г., внявший мольбам графа Людовика Фландрского, изгнанного своими подданными22. В ситуации начавшейся
Столетней войны королю новой династии Валуа нужны были более
сильные аргументы для борьбы со своими же подданными. Как сообщается в «Анонимной бернской хронике», король Франции пожаловался папе Римскому Бенедикту XII, «что мятежные фламандцы
ведут против него войну», и тот по просьбе короля «издал приговор
об отлучении фламандцев от церкви до тех пор, пока они не покорятся своему господину»23. Это должно было оправдать использование орифламмы в войне с подданными, превращая их в «неверных».
В дальнейшем этот мотив будет только усиливаться.
Тем более что орифламма вскоре понесла серьезный моральный
ущерб в последовавшей в начале Столетней войны серии поражений
французской армии: она не помогла в попытке снять осаду Кале,
была разорвана в битве при Креси и, наконец, точно была потеряна
в катастрофической битве при Пуатье 1356 г., где погиб и хранитель
орифламмы Жоффруа де Шарни. Взошедший на престол в столь драматичных обстоятельствах король Карл V Мудрый ни разу не возглавил королевское войско и никогда не поднимал орифламму. Зато он
внес гигантский вклад в прославление и сакрализацию орифламмы
как знака избранности, суверенности и превосходства короны Франции. По его прямому заказу и в русле продуманной идеологической
программы возвеличивания французской монархии были написаны
трактаты, где большое внимание отводилось и орифламме как священной реликвии. В «Чине коронации Карла V» (1365 г.), в Проло ontamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 197–200; «pro aurifambla domini
C
regis nova facta pro exercitu Flandrensi» (Viard J. La guerre de Flandre (1328) //
Bibliothèque de l’école des chartes. 1922. T. 83. P. 362–382).
22
Как сказано во «Фландрской хронике», граф Фландрии просил короля сжалиться над ним и помочь ему, «ибо его люди не желают ему повиноваться».
В другой рукописи этой хроники говорится о жалобах графа на «невыносимое
поведение его подданных» (Хроники и документы времен Столетней войны /
пер., сост., предисл., примеч., указ., генеал. табл., карты М. В. Аникиева; под
ред. Ю. П. Малинина. СПб., 2005. С. 124–127, 162). Здесь и в «Больших Французских хрониках» впервые упоминается ритуал особого освящения орифламмы (Там же. С. 162–163; Les Grandes Chroniques de France. Vol. 9. Р. 80–81).
23
Хроники и документы времен Столетней войны. С. 216.
21

«Сияние и закат орифламмы»

ге к переводу на французский язык «О Граде Божьем» Августина,
выполненному Раулем де Прелем (1371–1375 гг.), и, в особенности,
в «Трактате о коронации» Жана Голена (1372–1374 гг.) орифламма
трактуется как дар Небес и как знак суверенной власти короля Франции, равной императорской24.
В «Чине о коронации» основаниями для использования орифламмы объявлены не только защита веры и Церкви, но и защита королевства от врагов25. У Голена целый раздел трактата посвящен ритуалу благословения орифламмы, где подробно рассказывается о ее
происхождении и предназначении. Ссылаясь на Ветхий завет, Голен
объединяет в единое целое защиту веры и Церкви с защитой страны от внешних врагов, тем более что Франция провозглашается «святым столпом» христианской церкви. Орифламма цвета Крови Христа
призвана защитить Францию от врагов; само ее происхождение, как
и цветов лилии, свидетельствует об избранности французских монархов, превосходящих всех прочих правителей. «Все государи имеют по
два знамени, одно для войны, другое для турниров, и они получены
по наследству либо выбраны произвольно и дарованы их земным суверенным сеньором; но два знамени Франции вручены одно с тремя
лилиями св. отшельником из Жуаенваля, другое – откровением ангела
в чудесном видении и ясном явлении, и благородною победой (Карла
Великого над сарацинами. – С.Ц.) утвержденное и доказанное». Знаком избранничества Франции и суверенитета власти ее короля в трактате Голена представлено то, что «этот имперский знак (Карл Великий. – С.Ц.) пожелал оставить во Франции в ознаменование вечной
империи, наследуемой по мужской линии, а не выборами, как в Римской и Германской империи». Таким образом, попутно орифламма
освящала и так называемый Салический закон о престолонаследии26.
Блок М. Указ. соч. С. 344.
ob deffensionem regni et sancte Ecclesie contra hostilem rabiem» (Цит. по:
«
Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 209).
26
«… quant le Roy vault aler en bataille constraint par necessite de la foy deffendre
ou leglise, ou pour la deffense de son Royaume qui est la sainte columpne et
fermete de sainte eglise…; Ceste baniere rouge ou vermeille signifie le sanc de
nostre seigneur jhesucrist…; car se le autres princes portent ii banieres lune de
guerre et lautre pour le tournay elles sont ou par descendue de lignage ou prises
voluntairement et donnees du souverain seigneur terrien. Mais les ii banieres de
france sont baillees lune par le saint hermite de Joienval des iii fleurs de lys, et
lautre par revelacion de angelz en merveilleuse vision et clere apparicion, et par
noble victoire approuvee et demonstree… et celle enseingne imperial voult laissier
en france en signe de empire perpetuel par succession de hoir masle, et non mie
par election comme lempire de Romme et dalemaingne» (The Traité du sacre de
Jean Golein. P. 320–322.)
24

С.К. Цатурова

Но самая существенная для нашей темы мысль автора трактата
относится к политическому значению орифламмы. Наследие Рима,
столь важное для формирующейся монархической правовой системы и идеологии во Франции, приходит на помощь Голену, когда он
подспудно, но довольно ясно объявляет, что истинным «носителем»
орифламмы является не государь, а народ. Орифламма, по утверждению автора, подобна знамени императоров Рима, также дарованному им жрецами; однако затем императору Августу явился с неба
орел, который сделался имперским знаком. А прежнее алое имперское знамя императоры передали «коммуне Рима», и на нем появились четыре буквы s.p.q.R., означающие, по утверждению автора,
«знак римского народа»27. Такой поворот мысли автора трактата возникает в этот период вовсе не случайно, он отражает, на мой взгляд,
последствия пережитых страной в 1350-х годах потрясений, в том
числе борьбу политического общества за допуск к принятию решений и за соучастие во власти, в том числе и при определении границ
«общего блага»28.
Усиление этой тенденции и конфликт власти и общества сказались на последующей судьбе орифламмы. Правление Карла VI поначалу ознаменовалось возвращением «героического периода» в ее
истории: в отличие от отца, не возглавившего ни одной битвы, юный
король с первых же шагов продемонстрировал воинственность
и стал прибегать к помощи священной реликвии предков по каждому поводу и в самых разнообразных обстоятельствах. Поначалу это
только радовало современников: казалось, вернулись славные времена военных побед. В 1381 г. король принял орифламму перед походом на Лангедок, в 1382 г. под ней была одержана славная победа
над восставшими фламандцами в битве при Роозбеке, возродившая
веру в чудодейственную силу знамени св. Дионисия; в 1383 г. знамя освящало поход короля на Бурбур (Bourbourg), в 1385 г. – поход
на Дамм (Damme); в 1388 г. король принял орифламму для похода
ри этом Голен признает, что некоторые переводят эти буквы иначе, а именно
П
как «Сенат и римский народ»: «Les lettres sont cestes.s.p.q.R. Acuns les exposent
ainsi.s. signifie le signe.p. le pueple.q. que conjunction.R. des Rommains. Le
signe du pueple Rommain. Les autres dient que ce veult dire. Senatus populusque
romanus. Le senat et le pueple Rommain» (Ibid. P. 322).
28
Прежде всего имеется в виду крупнейший политический кризис 1356–1358 гг.,
известный как Парижское восстание под предводительством Этьена Марселя,
уроки которого во многом определили политику и идеологию Карла V Мудрого. Об этом см., в частности: Цатурова С. К. Парижане в восстании Этьена
Марселя: Политическое значение столицы Франции в XIV веке // Средние
века. М., 2016. Вып. 77 (3–4). С. 67–98.
27

«Сияние и закат орифламмы»

против мятежного Гельдерна, затем взял в поход в Германию, собирался брать в набег на Англию; в 1389–1390 гг. он поднял орифламму перед походом в Лангедок. Наконец, в 1392 г., когда король взял
орифламму в поход на Бретань, близ Ле-Мана (Le Mans) его сразил
первый приступ психического расстройства.
Однако уже само по себе столь частное использование священного знамени французских королей несколько понизило высокий
авторитет орифламмы29. К тому же, поднятие Карлом VI орифламмы против фламандцев, по-видимому, натолкнулось на сопротивление и потребовало более весомых оснований, что косвенно свидетельствует о возникшем конфликте короны с элитами вокруг
самих понятий «общего блага» и «защиты королевства». Попытки
квалифицировать мятеж вассалов как нарушение клятвы верности
и, следовательно, как святотатство, по-видимому, не имели успеха.
В 1382 г. принятие королем орифламмы сопровождалось всевозможными правовыми обоснованиями, о чем свидетельствует хронист аббатства Сен-Дени Мишель Пинтуэн. Согласно ему, граф Фландрии,
«изгнанный противниками», обратился смиренно за помощью к королю Франции. Эта просьба была высказана на Королевском совете, где выступил и канцлер Арно де Корби, красноречиво описав
нанесенные графу оскорбления. Совет единодушно решил, что достойно государя прийти на помощь и отомстить за несправедливые
оскорбления, кои нельзя ни терпеть, ни оставлять безнаказанными,
тем более что обижен вассал короля. Наконец, сам король усмотрел
в поведении мятежников «оскорбление величества»30. Включение
в хронику стольких обоснований для поднятия орифламмы уже
свидетельствует о наличии некоторых разногласий или сомнений.
О них прямо упоминает Фруассар, говоря, что не все согласны были
использовать священное знамя против христиан. Выходом из этого
конфликта и еще одним «законным» основанием для использования орифламмы стала приверженность фламандцев папе Урбану VI
в противовес поддерживаемому Францией папе Клименту VII, что
позволило объявить их «неверными и отпавшими от Церкви»31. Хотя
б этой коллизии и ее внимательном летописце, монахе Сен-Дени Мишеле
О
Пинтуэне, см. подробнее: Guenée B. Le voeu de Charles VI: Essai sur la devotion
des rois de France aux XIVe et XVe siècles // Journal des savants. 1996. P. 67–135.
30
«…majestatem regiam ab eodem vilipensam egre ferens… quod non solum regium
est contumaces reprimere, sed et injuste oppressis opem terre. Et precipue vassallis
qui fideliter juraverunt regem contra quosqumque tueri» (Religieux de Saint-Denis.
Chronique contenant le règne de Charles VI de 1380–1422 / Éd. par L. F. Bellaguet.
6 vols. P., 1839–1855. Vol. I. P. 174).
31
Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 217.
29

С.К. Цатурова

орифламма в битве при Роозбеке совершила чудо32 и была «реабилитирована» после прежних поражений и долгого забвения, от спора
«остался осадок», причем у обеих сторон.
В полной мере недовольство политического общества профанацией святыни и конфликт с властью вокруг трактовки понятия «общего блага» дали о себе знать в 1386 г., когда король вознамерился
совершить поход на Англию. Добросовестный хронист аббатства
Сен-Дени вообще не упоминает этих приготовлений и церемонию
поднятия королем орифламмы, что само по себе свидетельствует
о скрытом осуждении им этого поступка. Зато другой не менее
осведомленный и авторитетный хронист, к тому же потомственный чиновник и опытный правовед-практик, Жан Жувеналь дез
Юрсен дает яркую картину конфликта монарха с элитами по поводу правомерности такого шага. Прибыв в Сен-Дени с целью принять орифламму, король натолкнулся на сильное сопротивление.
Как свидетельствует Жувеналь, «большинство рыцарей и экюйе»
были против принятия орифламмы в этом случае, поскольку «ее
следует поднимать только для защиты королевства, а не для завоевания другой страны»33. Если уж дворяне были против такого
шага, можно уверенно предполагать, что такую же позицию разделяли и монахи Сен-Дени. Хотя орифламма несмотря на сопротивление была взята, но не использована, поскольку экспедиция
расстроилась, зато король учел возникшие трудности и не стал на
этот раз возвращать знамя в аббатство, а оставил его на попечении
хранителя орифламмы Гийома де Борда.
Обнажившееся в этом конфликте расхождение в понимании «общего блага» между монархом и элитами свидетельствует, с одной
стороны, об успехах в процессе расширения прерогатив королевской власти и трансформации ее природы в сторону усиления публично-правовых начал. Но, с другой стороны, активно шел процесс складывания политического общества и оформления сословий
с их интересами и притязаниями, главным образом, на соучастие во
совершенном орифламмой чуде при Роозбеке писал не только хронист из
О
Сен-Дени, но и Фруассар. См.: Religieux de Saint-Denis. Р. 232–233; Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 217.
33
«Et y eut difficulté s’il prendroit l’oriflambe, et disoient le plus des chevaliers et
escuyers que non, et qu’elle ne se devoit prendre sinon à la defense du royaume,
mais non mie quand on veut conquester autre pays» (Juvénal des Ursins J. Histoire
de Charles VI, roy de France // Nouvelle collection des mémoires pour servir à
l’histoire de France / Éd. par J.-Fr. Michaud et J.-J. Poujoulat. P., 1836. T. 2.
P. 370).
32

«Сияние и закат орифламмы»

власти и в принятии решений34. По этому конфликту мы можем оценить, как далеко продвинулось в восприятии прерогатив и лимитов
власти монарха французское общество. Если первоначально в XII в.
отсутствовали какие-либо формальные ограничения воли короля
поднять орифламму, то к концу XIV в., когда полномочия короны
расширились, возросла ответственность и появились ограничения
своеволия короля со стороны общественного мнения.
Настоящий кризис разразился во французском обществе
в 1410-х годах, в связи с войной арманьяков и бургиньонов. Раскол
общества на враждующие лагеря поставил монархию в сложное положение, которое усугублялось психической болезнью короля и периодически возникающим вакуумом власти35. В этой ситуации каждая
из сложившихся группировок пыталась склонить на свою сторону короля, используя те или иные черты его характера. Первый конфликт
брата короля Людовика герцога Орлеанского с кузеном короля герцогом Бургундским в 1405 г. удалось погасить, но 23 ноября 1407 г.
по заказу Жана Бесстрашного, герцога Бургундского, было совершено убийство его противника. Значительная часть политического
общества нашла оправдание этому преступлению в тираноборческих идеях, а в 1409 г. состоялось примирение враждующих сторон
в Шартре, которое на время отодвинуло угрозу гражданской войны36.
Война арманьяков и бургиньонов началась в 1411 г., и на первом
этапе успех был на стороне Жана Бесстрашного, герцога Бургундского. Он умело использовал в своих интересах проявленную Карлом VI до болезни чрезмерную воинственность и злоупотребление
священным знаменем. Став подлинным хозяином столицы к концу
1411 г., Жан Бесстрашный добился осуждения своих противников:
королевским указом арманьяки были объявлены бунтовщиками, а их
б этих процессах, в том числе о вечном конфликте двух начал власти, авО
торитарного и коллективного, см. подробнее: Хачатурян Н. А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М., 2008; особенно: «Полицентризм и структуры в политической жизни средневекового общества» (Там же.
С. 8–13) и «Европейский феномен сословного представительства: К вопросу
о предыстории гражданского общества» (Там же. С. 156–188).
35
Б. Гене первым сопоставил ход гражданской войны с приступами безумия короля и доказал то, что было понятно уже современникам: когда король болел,
кризис обострялся, а когда он выздоравливал, наступал мир. См.: Guenée B. Le
voyage de Bourges (1412): Un exemple des conséquences de la folie de Charles VI //
Académie des Inscriptions et Belles-lettres. Comptes rendus des séances. 1996.
P. 785–200.
36
Guenée B. Un meurtre, une société: L’assassinat du duc d’Orléans 23 novembre
1407. P., 1992.
34

С.К. Цатурова

имущество конфисковано. И тут он решил усилить свои позиции,
внушив королю мысль принять орифламму и встать во главе войска
в предстоящем походе на Бурж против герцога Беррийского в 1412 г.
Присутствие короля легитимировало поход против арманьяков, однако эта уловка Жана Бесстрашного превратила орифламму в «партийное знамя», освящающее гражданскую войну.
Реакцию в обществе на подобный шаг короля можно описать
словами «шок» и «ужас», хотя она была предсказуемо неоднозначной. Те, против кого была поднята орифламма, посчитали это незаконным. В подробном описании в «Хронике» Ангеррана де Монстреле перемирия между герцогом Бургундским и его дядей герцогом
Беррийским, заключенного в Осерре 22 августа 1412 г., возмущение
арманьяков представлено предельно откровенно. Они заявляли, что
имели законные основания для борьбы с герцогом Бургундским, но
никогда не воевали против короля. Так что использование орифламмы против них не имело даже тех, тоже не бесспорных, оправданий,
что выставлялись в прежних походах против мятежных фламандцев, восстававших против законного сеньора. Как свидетельствует
Монстреле, «люди герцога Беррийского в один голос говорили, что
не восставали и не бунтовали против короля», который, к тому же,
«давно не в себе, иначе никогда бы не оставил безнаказанным убийство своего брата и не привел бы с собой его убийцу». Что же касается нанесенного войной ущерба – поджогов, убийств, грабежей
крепостей и городов, то рыцари из войска герцога Беррийского заявляли, что их господин «королевской крови и может свободно и открыто проходить по городам королевства со своими воинами ради
своей частной войны (leur guerre particulière), каковую он ведет по
доброй и справедливой причине (à bonne et juste cause)… и не наносит никакого ущерба королю»37.
Показательно, что в стане тех, кто осуждал использование
орифламмы в гражданской войне, был и автор почти официальной
хроники правления короля, монах из Сен-Дени Мишель Пинтуэн.
Он прямо порицал королевский указ против герцога Орлеанского
и арманьяков, приписав его, прежде всего, «ушлым профессорам теологии и канонического и гражданского права» из Парижского университета, давним и преданным сторонникам герцога Бургундского.
Последнего он посчитал главным виновником раскола общества: тот
якобы без конца вливал в уши короля жалобы на наносимые коро37

onstrelet E. de. Chronique / Éd. par L. Douet-d’Arcq. 6 vols. P., 1857–1862.
M
Vol. II. P. 285.

«Сияние и закат орифламмы»

левскому достоинству оскорбления из-за чинимых арманьяками жестокостей. Наконец, решение короля стать во главе войска встретило дружные рукоплескания Королевского совета, расценившего его
справедливым и угодным Богу, что придавало ему законную силу.
Но все это не убедило автора хроники. Он назвал «несправедливым,
что половина королевства вооружилась против другой и что принцы были столь жадны до пролития крови их родни». Свои упреки он «часто обращал президентам Парламента и Счетной палаты,
осуждая тех, кому посты дают доступ в Королевский совет»; но они
с горечью сознавались, что их голос там не слышат. Еще более любопытны его свидетельства о настроениях в армии во время похода
на Бурж в 1412 г. Хотя часть рыцарей пришли под королевские знамена добровольно, но и они признавались, что не желали воевать,
а действовали по своего рода закону чести и из боязни показаться
нелояльными королю. «По правде говоря, большинство людей из
обеих партий взирали с ужасом на то, что король пожелал пролить
кровь своих родственников (consanguineorum)», и лишь малая часть
держалась того мнения, что с помощью оружия будет положен конец этой распре38.
Ожидаемо особо пристального внимания Мишеля Пинтуэна
удостоилась орифламма, впервые поднятая в гражданской войне.
Ее принятие автор приписал совету окружения короля и желанию
следовать обычаю предков, соблюдаемому всякий раз, как они возглавляли какое-либо крупное предприятие. Однако по чудесному
проявлению Божественной воли дело приняло иной оборот, боевые
действия быстро закончились, в связи с чем автор с явным удовлетворением пишет, что не было нужды разворачивать орифламму.
«Иисус Христос, любящий мир, не попустил, чтобы король запачкался кровью своих родственников»39.
Таким образом, противники использования орифламмы в гражданской войне опирались на нравственные постулаты (родственные
узы, единоверцы) и на чисто феодальные принципы ведения войны
(справедливая причина, не против верховной власти).
Однако большая часть общества, особенно в Париже, поддерживала бургиньонов как проводников реформ во власти в духе усиления коллективного принципа управления, противником которого
был объявлен брат короля Людовик Орлеанский и его сторонники.
Рупором этих настроений был и автор «Дневника Парижского Горо38
39

Religieux de Saint-Denis.T. IV. Р. 532–534; 594–600; 630.
Ibid. P. 630–632; 696–698.

С.К. Цатурова

жанина». В самый разгар подготовки военного похода короля в Бурж
против герцога Беррийского летом 1412 г. в Париже была организована усилиями Парламента и Университета торжественная процессия. Процессия прошла из Сен-Дени во Дворец в Ситэ в Париже,
неся мощи святых и священные реликвии, в числе которых была
и «Святая Орифламма, каковую разворачивали при Роозбеке»40. Упоминание о славной победе над фламандцами в связи с орифламмой
весьма знаменательно для общего настроя парижан в преддверии
боевых действий против арманьяков.
Обоим лагерям противостояли те, кто отстаивал принципиально
иную концепцию власти короля. Главными проводниками расширения публично-правовых прерогатив короля, в том числе и в сфере ведении войны, были идеологи монархии – юристы, правоведы
и чиновники41. В русле их программы действовал в анализируемых
событиях аббат Сен-Дени Филипп де Вилетт. Он дважды, в 1412
и в 1414 гг. произносил речи во время церемонии поднятия орифламмы. Таков был традиционный ритуал: при передаче орифламмы аббат Сен-Дени произносил речь, в которой должен был показать значение и статус этого знамени. Знаменательно, что в этих двух случаях орифламму принимали перед походом против обеих враждующих
партий – арманьяков в 1412 г. и бургиньонов в 1414 г. Но это никак не
сказалось на позиции Филиппа де Вилетта, отстаивавшего единый
принцип суверенной власти короля. Речь аббата Сен-Дени, произнесенная 1 апреля 1414 г. и обосновывавшая принятие орифламмы,
опиралась на изданный королем 10 февраля 1414 г. указ, который
был направлен против герцога Бургундского и его сторонников42.
Суть указа состояла в объявлении Жана Бесстрашного врагом
короля и всего общества. Герцог Бургундский обвинялся, прежде
всего, в преступлениях против личности и власти короля. Он, как
сказано в указе, незаконно претендовал на единоличную и полную власть в королевстве, преследовал свой личный интерес в сфере вотирования налогов и ослабления монеты, издавал именем короля указы, держал короля и его супругу «в рабстве и опасности»
(en grant servitude et danger), повинен в восстании кабошьенов в Париже и обмане горожан, после поражения которого уехал во ФланJ ournal d’un bourgeois de Paris de 1405 à 1449 / Éd. par C. Beaune. P., 1990.
P. 48–49.
41
Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989.
С. 26–28.
42
Текст указа дошел до нас только в составе «Хроники» Ангеррана де Монстреле. См.: Monstrelet E. de. Chronique. T. II. Р. 442–457.
40

«Сияние и закат орифламмы»

дрию, где собрал своих преступных сообщников и отказался выдать
их королю для суда. На основании этих преступлений он объявлялся
в указе «бунтовщиком и нелояльным» своему «суверенному сеньору» (son souverain seigneur, et en soy rendant rebelle et inobédient à
nous), совершившим тягчайшее преступление – оскорбление величества. Любопытно, что герцог Бургундский обвинялся и во всей
военной кампании против арманьяков 1412 г., в том числе в обманном привлечении в нее короля и наследника престола, в осаде Буржа и последующем примирении в Осерре. Не менее сильный акцент
в указе был сделан на преступлениях Жана Бесстрашного против
«общего блага, против народа и подданных королевства (pour nostre
seigneurie et pour toute la chose publique… à nostre people et à tous noz
subgectz). Он и его сторонники обвинялись в многочисленных преступлениях против людей – в насилиях, грабежах, арестах и казнях.
На основании этого герцог Бургундский объявлялся также «врагом
и противником всеобщего блага нашего королевства» (ennemis et
adversaires de tout le bien publique de ce royaume).
Речь Филиппа де Вилетта при поднятии орифламмы в точности
следует духу и букве этого указа43. Ссылаясь на ветхозаветные образцы и на Карла Великого, он оправдывает поднятие святого знамени в походе против «врагов народа». Аббат Сен-Дени провозглашает святой обязанностью государя «защиту народа и наказание за
грехи и ущерб общему благу», «в общественных делах, касающихся
всего правления и народа», в качестве «викария Бога». Такую войну он провозглашает справедливой и перечисляет все преступления, совершенные Жаном Бесстрашным и его сторонниками. Вначале акцент в речи делается на оскорблении величества: нелояльность
подданного своему сеньору, бунт с применением силы, публичное
оскорбление государя, незаконный захват крепостей, пособничество
преступникам. Но куда больше, чем в указе короля, в речи аббата
Сен-Дени упор сделан на преступлениях против народа и общего
блага королевства, которые король обязан защищать. Отсылая к максиме Августина («чем иным были бы государства без справедливости, как не разбоем»), Вилетт провозглашает главной обязанностью
и долгом короля как «рыцаря / местоблюстителя Бога» защиту общего интереса. «Королевство отдано всяким грабителям без закона,
без справедливости и без правосудия»; а ведь король именно на эти
нужды собирал гигантские налоги, и в результате народ пребывает
43

n sermon de Philippe de Vilette, abbé de Saint-Denis, pour la levée de l’oriflamme
U
/ Éd. par Ch. Liebman // Romania. 1944. P. 444–470.

С.К. Цатурова

в бедности и под постоянной угрозой насилия. Для подкрепления
этого тезиса он ссылается и на решение Королевского совета – это
справедливая война для охраны прав короны и защиты подданных
от насилий. Именно это оправдывает, по мнению Вилетта, поднятие
орифламмы, дарованной «апостолом, отцом и патроном» королей
и народа Франции св. Дионисием, как «меча Бога» в справедливой
войне. Любопытно, что в конце речи аббата Сен-Дени слышны отголоски возникших в обществе сомнений в чудодейственной силе
орифламмы. В ответ на эти вопрошания – где «буллы и указы, что
по назначению св. Дионисия святое и освященное через прикосновение к святым мощам знамя означает, что развернутое в нужде оно
дает помощь и поддержку королю», он отвечает так: «дела, установленные властью Бога, не нуждаются в человеческих указах», но
подтверждаются «давним обычаем и использованием, доброй верой
христиан и католических королей… и подлинными историями».
Эти сомнения свидетельствуют о недовольстве значительной части общества использованием орифламмы в гражданской войне. Об
этом же недовольстве столь расширительной трактовкой орифламмы
можно судить по весьма сухой записи речей 1412 и 1414 гг. аббата
Филиппа де Вилетта в «Хронике» монаха того же монастыря Мишеля Пинтуэна44. Об этом же недовольстве свидетельствует и Парижский горожанин в своем «Дневнике», крайне негативно отзываясь о Филиппе де Вилетте как о «лицемере» (très faux papelard)45.
Эта запись была сделана при описании арестов и казней арманьяков
в 1418 г. после вступления в Париж войск герцога Бургундского, однако обвинение в лицемерии могло быть основано на факте оправдания аббатом использования орифламмы против обеих воюющих
сторон в гражданской войне. Парижский Горожанин скорее понял
бы «партийную» позицию аббата Сен-Дени, но не такую стоящую
над схваткой «объективность».
Однако такая позиция Филиппа де Вилетта основывалась не на
его партийной принадлежности, а на глубоких убеждениях в публично-правовых полномочиях короля Франции, в том числе в его
обязанности защищать народ и «общее благо». В этой логике установление мира, защита народа и «общего блага» сделались таким
же святым делом, как защита веры и Церкви, а также государства
I bid. P. 453, 456. Монах Сен-Дени прямо осуждает аббата Филиппа де Вилетта, в том числе за неблагодарность по отношению к Бургундскому дому, которому он обязан своим возвышением.
45
Journal d’un bourgeois de Paris… P. 113. Правда, аббат Сен-Дени избежал расправы в тюрьмах над арманьяками в июне 1418 г. и вскоре умер от эпидемии.
44

«Сияние и закат орифламмы»

от внешней угрозы. Но, судя по дальнейшей судьбе орифламмы, эти
идеи не нашли поддержки в обществе.
Орифламма была поднята еще дважды, в 1415 и 1418 гг., в последних попытках спасти положение Франции в войне с англичанами.
Весьма знаменательны события, последовавшие за коронацией
Карла VII в Реймсе 17 июля 1429 г. Воспрявший духом король в сопровождении сильной армии, в которой находилась и Жанна д’Арк,
направился к Парижу и 26 августа без боя взял Сен-Дени. Героиня
осады Орлеана выказала особые почести св. Дионисию, даровав аббатству свои доспехи и меч. Возможно, она советовала Карлу взять
орифламму. Но мы точно знаем, что он этого не сделал. И в дальнейшем никогда ее не брал46. К тому времени король обзавелся другим небесным патроном и новым военным штандартом – знаменем
св. Михаила, которое отныне использовалось наряду с традиционным
королевским знаменем с тремя золотыми лилиями на лазурном поле.
Последним прибег к помощи орифламмы Людовик XI, и тут она
вновь призвана была помочь в опасной для власти смуте. Это случилось в 1465 г., когда король Людовик XI находился в отчаянном
положении, столкнувшись с сопротивлением знати и элит в так называемой «Лиге общественного блага». Париж уже находился в осаде, когда король вспомнил про священное знамя, однако весь ритуал
его принятия был кардинально изменен. Король принимал его не
в Сен-Дени, а в Париже, что говорит об ослаблении символической
связи короны с аббатством. Для проведения ритуала была выбрана
церковь Сент-Катрин-дю-Валь-дез-Эколье, а передавал орифламму
аббат Сен-Дени, епископ Альби и кардинал, произнесший традиционную речь о достоинстве и чудесных свойствах знамени. Ритуал освящения орифламмы проходил в этот раз на алтаре в капелле Успения
Богородицы, возведенной в 1408 г. видным королевским чиновником – аудитором-секретарем королевской Канцелярии Анри Молуэ,
который и был здесь похоронен в 1420 г.47 Этот незамеченный
46
47

Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 235–236.
Как показатель его авторитета, Анри Молуэ входил в число душеприказчиков
канцлера Франции Арно де Корби. См.: Testaments enregistrées au Parlement
de Paris sous le règne de Charles VI / Textes publiés par A. Tuetey // Mélanges
historiques: Choix de documents. P., 1880. T. 3. P. 294; Journal de Nicolas de Baye,
greffier de Parlement de Paris, 1400–1417 / Éd. par A. Tuetey. 2 vols. P., 1885,
1888. T. II. P. 180. О событии см.: Journal parisien de Jean de Maupoint, prieur
de Sainte-Catherine-de-la-Couture (1437–1469) / Publ. par G. Fagniez // Mémoires
de la Société de l’Histoire de Paris. 1877. T. IV. P. 71. Об обстоятельствах этого
действа и обо всех изменениях в традиционном ритуале принятия орифламмы
см.: Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis… P. 238–239.

С.К. Цатурова

ранее факт мне представляется весьма символическим и заслуживающим внимания. Проведение ритуала освящения орифламмы, после ее долгого забвения, в капелле, основанной королевским чиновником, могло, на мой взгляд, символизировать единодушие короны
и чиновного корпуса в части полномочий монарха использовать священное знамя при подавлении общественных бунтов.
Но это был «закат» орифламмы, больше ее не поднимал ни один
король Франции, и она постепенно обветшала. В 1504 г. в инвентаре
Сокровищницы аббатства Сен-Дени упомянут «штандарт из шелка,
очень ветхий»; о ветхости орифламмы говорится в описи имущества аббатства, составленной в 1524 г. комиссарами Счетной палаты;
к 1594 г. ткань орифламмы была наполовину съедена молью.
И такой исход дела представляется достаточно логичным:
орифламма была знаком священной войны и не могла «помогать»
монарху воевать со своим народом, даже если обществу грозил
раскол, как и в наши дни незаконно использовать армию в гражданских смутах. Хотя эти внутренние конфликты наносили ущерб
не только власти короля и его «монополии на легитимное насилие», но и самому обществу, подвергая его всевозможным притеснениям, в восприятии понятия «общего блага» возникло расхождение между позицией верховной власти и позицией общества.
В глазах монарха и его легистов защита общества от гражданских
смут и войн была священным долгом государя. Но в общественном мнении использование священного знамени против части подданных королевства было неправильным. Причем отчетливо видно различие в восприятии обществом использования орифламмы
против мятежных фламандцев и против арманьяков и бургиньонов.
В первом случае, фламандцы восставали против своего законного
сеньора, и орифламма была к месту, а во втором – одна часть общества воевала против другой, и здесь королю лучше было оставаться
над схваткой, чем принимать чью-то сторону. Разница восприятия
основывалась не на масштабах вовлечения общества в войну, а на
самой сути конфликта.
Отказ монархов Франции впоследствии принимать орифламму
даже для защиты королевства означает, на мой взгляд, победу общественного мнения, негативно воспринявшего ее использование
в гражданской войне. Эхом этого служит пассаж из «Хроники деяний франков» видного французского прелата, историка и гуманиста рубежа XV–XVI вв. Робера Гагена. Упомянув орифламму как
священное знамя войны за веру и против врагов королевства, Гаген

«Сияние и закат орифламмы»

недвусмысленно подвел итог ее «жизни»: «Но из-за злоупотребления королями этим знаменем против христиан оно потеряло силу»48.
БИБЛИОГРАФИЯ
Блок М. Короли-чудотворцы: Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во
Франции и в Англии / пер. с франц. В.А. Мильчиной. М., 1998.
Стукалова Т.Ю. «Посланная небом в великой тайне…»: Орифламма
и церемония ее поднятия во Франции (вторая половина XIV – начало XV в.) //
Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / отв.
ред. Н.А. Хачатурян. М., 2004. С. 200–215.
Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века.
М., 2008.
Хачатурян Н.А. «Король – император в своем королевстве»…: Политический универсализм и централизованные монархии // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое
время / отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2011. С. 66–88.
Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М.,
1989.
Цатурова С.К. Офицеры власти: Парижский Парламент в первой трети XV века. М., 2002.
Цатурова С.К. Парижане в восстании Этьена Марселя: Политическое
значение столицы Франции в XIV веке // Средние века. М., 2016. Вып. 77
(3–4). С. 67–98.
Arabeyre P. La France et son gouvernement au milieu du XVe siècle d’après
Bernard de Rosier // Bibliothèque de l’école des chartes. 1992. T. 150, N 2.
P. 245–285.
Beaune C. Naissance de la nation France. P., 1985.
Bouzy O. Les armes symboliques d’un pouvoir politique: l’épée du sacre, la
sainte lance, l’oriflamme, aux VIIIe–XIIe siècles // Francia. 1995. Vol. 22, N 1.
P. 45–58.
Duby G. 27 juillet 1214: Le dimanche de Bouvines. P., 1973.
Du Cange C. Du Fresne. De la bannière de Saint-Denis et de l’oriflamme:
Dissertation XVIII // Du Cange C. Du Fresne. Glossarium mediae et infimae
latinitatis / Éd. par L. Favre. P., 1938. T. X. P. 59–63.
48

« Sed abutentibus signo aduersus christicolas regibus illud euanuisse» (Gaguin R.
Compendium super Francorum gestis. P., 1500, fol. 5v). Глагол evanescere очень
многозначный и образный, буквальный перевод его затруднителен – «исчезло», «испарилось», «выдохлось» и т.п. Он явно подразумевает не только физический, но и духовный аспект, в данном случае – веру людей в силу орифламмы, которая была утрачена.

С.К. Цатурова

Contamine Ph. Guerre, État et société à la fin du Moyen Âge: Études sur les
armées des rois de France. P., 1972.
Contamine Ph. L’oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et XVe siècles: Études
de symbolique religieuse et royale // Annales de l’Est. 1973. N 3. P. 179–244.
Favier J. Dictionnaire de la France médiévale. P., 1993.
Guenée B. Un meurtre, une société: L’assassinat du duc d’Orléans
23 novembre 1407. P., 1992.
Guenée B. Le voeu de Charles VI: Essai sur la devotion des rois de France
aux XIVe et XVe siècles // Journal des savants. 1996. P. 67–135.
Guenée B. Le voyage de Bourges (1412): Un exemple des conséquences
de la folie de Charles VI // Académie des Inscriptions et Belles-lettres: Comptes
rendus des séances. 1996. P. 785–800.
Hibbard-Loomis L. L’oriflamme de France et le cri «Munjoie» au XIIe siècle //
Le Moyen Âge. 1959. N 4. P. 469–499.
Lombard-Jourdain A. Fleur de lis et oriflamme: Signes célestes du royaume
de France. P., 2002.
Sepet M. Le drapeau de la France // Revue des questions historiques. 1871.
T. X. P. 148–211.
Strayer J.-R. France: The Holy Land, the Chosen People, and the Most
Chrisian King // Action and Conviction in Early Modern Europe / Ed. T.K. Rabb,
J.E. Siegel. Princeton, 1969. P. 3–16.
Viard J. La guerre de Flandre (1328) // Bibliothèque de l’école des chartes.
1922. T. 83. P. 362–382.

ОБЫЧНОЕ ПРАВО И ТИПИЧНЫЕ ДЖЕНТЛЬМЕНЫ:
ИЗ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ АНГЛИИ

УДК 94 (420).03/.05

М.В. Винокурова*
БРАК И СОБСТВЕННОСТЬ
В ОБЫЧНОМ ПРАВЕ СРЕДНЕВЕКОВОЙ АНГЛИИ
В статье рассмотрены правоимущественные стороны брачных отношений в городской среде средневековой Англии (согласно обычному праву), относящиеся к владению, пользованию и распоряжению движимым и недвижимым имуществом мужа
и жены, которое привносилось в семью в качестве приданого, совместно приобреталось (и отчуждалось) в браке и наследовалось вдовой после смерти мужа (вдовцом после смерти жены), а также – детьми после смерти родителей.
Ключевые слова: средневековая Англия, город, манор, обычай, права мужа и жены
в браке, общесемейная собственность, приданое, вдова, вдовья доля, наследственные права детей, недвижимое и движимое имущество.
DOI: 10.7868/S0131878018030054

MARRIAGE AND PROPERTY IN MEDIEVAL ENGLAND
ACCORDING TO CUSTOMARY LAW
The article deals with property rights of men and women in marriage according to borough customs of medieval England. These rights are viewed as possession of real property and movables, with its’ use and disposal in the sphere of dowry and dower, joint purchase and alienation in marriage, as well as inheritance by the widow (widower) and by
offspring(s) after the death of the parents.
Keywords: medieval England, borough, manor, custom, men and women’s rights in marriage, marital community, dowry, dower, offspring’s inheritable rights, immovable property (possession), movables.
* Марина Владимировна Винокурова – доктор исторических наук, ведущий
научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: vinokurova@igh.ru, vinokurova@
mail.ru.

М.В. Винокурова

Эта статья посвящена право-имущественным аспектам1 брака
в средневековой Англии – в основном в том их виде, в каком они
трактуются обычаями малых городов (Borough Customs) средневековой Англии2. Она является самостоятельным исследованием важной
проблемы, указанной в заглавии, но в то же время тематически связана с содержанием статьи, представленной автором в предыдущем
выпуске журнала «Средние века»3, и, по сути, представляет собой
ее продолжение. Историография проблемы право-имущественных
аспектов брака в средневековой Англии достаточно подробно изложена в указанной статье, поэтому здесь я на ней не останавливаюсь,
а сразу перехожу к непосредственному изложению материала.
…Итак, посмотрим, основываясь на предпринятом нами анализе обычаев малых городов средневековой Англии, как складывались
имущественные отношения мужа и жены согласно обычному праву.
Прежде всего отметим, что источники предлагают нам основательный круг обычаев, касающихся возможности отчуждения
од право-имущественными аспектами брака автор подразумевает все те, коП
торые относились к владению, пользованию и распоряжению движимым и недвижимым имуществом мужа и жены, привносимым в семью в качестве приданого, совместно приобретаемым (и отчуждаемым) в браке и наследуемым
вдовой после смерти мужа (вдовцом после смерти жены), а также детьми после
смерти родителей. В статье изучены отношения, характерные не для крупных
родовых «кланов» (линьяжей) периода раннего Средневековья, а более всего
для малой «парной» семьи с ее индивидуально-семейным началом времени
зрелого Средневековья и раннего Нового времени. Правовые сюжеты, связанные с расторжением брачных отношений в результате развода, здесь не рассматриваются. Это тема для специального исследования.
2
Статья подготовлена на основе изучения «Borough Customs» – двухтомника,
опубликованного в начале XX в. ученицей Ф.У. Мейтленда мисс Мэри Бейтсон (1865–1906). В нем собраны обычаи малых городов Англии с XI по
XVI в., содержавшиеся в целом ряде сводов (custumals) и, по сути, представлявшие собой «кодифицированное отражение» правовых норм, регулировавших повседневность английского Средневековья. См.: Borough Customs /
Ed. by M. Bateson. L., 1904–1906. Vol. I–II. (Selden Society; Vol. 17, 20). Подробная характеристика самого издания и источников, на основании которых
был составлен этот объемный труд, содержится в следующих работах: Винокурова М.В. Институт опеки в обычном праве малых городов средневековой
Англии // Средние века. 2016. Вып. 77 (3–4). С. 213–231; Она же. Сейзина
в обычном праве малых городов средневековой Англии // Средние века. 2017.
Вып. 78 (1–2). С. 115–153. В этих же статьях рассматривается феномен малых
городов (boroughs) – поселений, имеющих «городскую» и «манориальную» составляющие и отвечающих в этом смысле определенным терминологическим
и социальным критериям.
3
Винокурова М.В. Брак и собственность в средневековой Англии // Средние
века. 2018. Вып. 79 (2). С. 11–38.
1

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

«женской» части недвижимости. Эти обычаи очень пестры. Данное утверждение относится как к правилам, связанным с отчуждением приданого, так и к нормам отчуждения той части земли, которая была куплена мужем и женой совместно в течение их семейной
жизни.
Что касается возможностей отчуждения земельного фонда жены
(чаще всего приданого) в ситуации «urgent necessity» (при живых
супругах, попавших в бедственное положение), то они могли быть,
как правило, реализованы, согласно большинству обычаев, только
с согласия жены, данного ею в курии или магистрате при свидетелях. При этом особые обстоятельства должны были быть доказаны
также при свидетелях. Возврат недвижимости по выходе из указанных тяжелых для семьи обстоятельств был невозможен; даже в том
случае, если женщина показывала в суде, что ранее она действовала
по принуждению.
В обычаях, касающихся возможности отчуждения тех земель,
которые жена приносила мужу в качестве приданого, мы находим
ряд любопытных черт.
Так, в Нортхемптоне (графство Нортхемптоншир) начала XIII в.
отчуждение мужем приданого жены без ее согласия считалось невозможным, но с ее согласия, обнародованного в курии (см. выше),
практиковалось в разных формах. Иногда мужья спрашивали согласия не только жен, но и детей.
Но уже в конце указанного века в том же Нортхемптоне было
принято правило, дающее мужу право отчуждать земли приданого
без всякого на то согласия его жены. Правда, в этом случае она могла возвратить его через суд (имея свидетелей) при разводе. Однако
по смерти главы семьи (и в случае повторного замужества его вдовы) обычай запрещал женщине в какой-либо форме отчуждать земли
приданого, принесенного ею первому мужу4.
Обычай Бэри Сент Эдмундс (Bury St. Edmund’s), что в графстве
Суффолк, в XIV в. давал главе семьи право абсолютного контроля
над приданым жены; при отчуждении ее земли он не должен был
нуждаться в согласии своей половины5.
В Бромли (Кент) XIII в., напротив, муж не имел права отчуждения приданого жены, выраженного в недвижимости, ни под каким
видом6. Да и вообще это правило в наибольшей степени касалось
городков и местечек именно Восточной Англии; со времени устаBorough Customs. Vol. I. P. 103.
Ibid. P. 104.
6
Ibid.
4
5

100

М.В. Винокурова

новления Danelaw, по наблюдениям исследователей, в этом регионе
был более явно выражен элемент правовой свободы.
В Линкольне (Линкольншир) около 1240 г. муж мог опротестовать претензии своей жены на ее отчужденное им приданое, если
оно было отчуждено в период пребывания семьи в состоянии «urgent
necessity» (опротестовать указанные претензии мог также и человек,
купивший жилище или землю7). Однако если dowry жены было отдано в залог или аренду на сроки жизней, то через курию она могла
претендовать на возврат земли8.
Еще один интересный обычай касается Ноттингема (графство
Ноттингемшир) XIV в. В этом городе муж мог отчуждать приданое
своей жены без ее согласия, а в случае urgent necessity – без всяких
доказательств тяжелого положения своей семьи. Но это могло быть
только тогда, когда в курии он мог показать, что прожил с женой, деля
стол (eating from the same dish) и кров в течение определенного количества лет (срок не указан)9. По сути, этот обычай свидетельствовал
о том, что в XIV в. решение об отчуждении недвижимости принималось мужем и женой сообща для поддержания домашнего хозяйства10.
ошлемся на обычай Винчестера (около 1240 г.). Его существо выявляетС
ся на примере казуса: С., вдова, опротестовывает решение городского суда
и предъявляет претензии на лавку, которую она принесла своему усопшему
мужу в приданое, на основании того, что это ее приданое и оно должно быть
ей возвращено. Но ей отказывают в этом притязании со ссылкой на обычай
Винчестера, ни под каким видом не разрешающий возврат приданого в том
случае, если оно было продано некоему лицу в то время, когда семья находилась в состоянии urgent necessity (а именно по давлением указанных обстоятельств, как указано в тексте документа, и было отчуждено приданое С.
в пользу ее соседа R.). См.: Borough Customs. Vol. I. P. 103. Об этом правиле
см. также и обычай Линкольна указанного времени – Ibid.
8
Ibid. P. 103.
9
Ibid. P. 105.
10
Мы не находим в обычае Ноттингема XIII в. обязательной фиксации этих
условий. Очевидно, обычай мог в какой-то степени эволюционировать, изменяться в течение не столь уж длительного времени. Это подтверждают
наблюдения, сделанные мной для манориальных обычаев еще в 90-х годах
XX в. (См.: Винокурова М.В. Английское крестьянство в канун буржуазной
революции середины XVII в. М., 1992). Эти наблюдения состояли в том, что
обычай мог быть весьма подвижен, особенно в области земельных отношений, и зависеть от изменений конъюнктуры рынка, равно как и от насущных
потребностей дня, диктуемых повседневной жизнью. См. об этом также: Савин А.Н. Английская деревня в эпоху Тюдоров. М., 1903. Савин, отмечая указанное явление и подчеркивая факт «изобретения» лордами в XVI в. новых,
выгодных им норм перемещения недвижимости (в частности, насильственного превращения фригольда в копигольд, что было запрещено даже общим правом), писал о том, что подчас обычай мог быть «не старше вчерашнего дня».
7

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

101

В Дублине (Ирландия) муж мог отчуждать земли своей жены без
ее согласия в том случае, если он показывал в курии при свидетелях,
что деньги, вырученные за эту недвижимость, пойдут как на содержание жены непосредственно, так и на поддержание всей семьи11.
В Бэри Сент Эдмундс (1327 г.) муж мог продать не только приданое своей жены, но и ее право на приданое без всякого возврата с ее
стороны после его смерти и главное – без возврата права на вдовью
долю с проданной части. Несомненно, обычай обходился здесь с правом женщины (тем более в состоянии ее вдовства) очень сурово12.
В местечке Годманчестер (Godmanchester)13 XIII в. муж мог
отчуждать приданое жены не только без ее на то согласия, но
и даже – против ее воли, причем на эти земли она не могла претендовать в дальнейшем (даже после его смерти). Если же это были земли,
приобретенные мужем и женой совместно в течение жизни и долженствующие по завещанию перейти наследникам (in fee simple),
то муж в семьях указанного городка также мог самостоятельно отчуждать их14. И это были очень широкие права, поскольку отчуждение такого рода (совместная земля «fee simple», отчуждаемая против
воли женщины) не было принято даже в общем праве15.
Права мужа на приданое жены, выраженное в недвижимости,
могли возрастать и возрастали в случае рождения наследника (наследников). Так, текст обычая Эксетера (Девоншир, 1360 г.) свидетельствует о том, что в указанном случае муж без совета с женой
мог сдавать в аренду ее земли (приданое) на срок 29 лет – кому он
хотел и на любое время. А в записи одного из обычаев этого же города, которая датируется 1375 г., сказано, что срок аренды в случае
рождения наследника мог определяться длительностью семейных
отношений (as long as the marriage lasts)16.
I bid. P. 116. Здесь же отметим, что в нашей предыдущей статье, посвященной проблеме имущественных отношений в браке (Винокурова М.В. Брак
и собственность в средневековой Англии // Средние века. 2018. Вып. 79 (2).
С. 11–38), мы упоминали о том, что М. Бейтсон, издавшая «Borough Customs»,
собрала, проведя большую поисковую и исследовательскую работу, средневековые обычаи не только Англии, но также Уэльса, Шотландии и Ирландии;
хотя, конечно, обычаи непосредственно Англии составляют бóльшую часть
двухтомника, изданного ею в начале XX в.
12
Ibid. P. 104.
13
Расположен в Кэмбриджшире; даже ныне насчитывает не более 5 тыс. чел.
14
Borough Customs. Vol. I. P. 104.
15
P ollock F., Maitland F. The History of English Law before the Time of
Edward I. Cambridge, 1895. Vol. II. P. 407.
16
Borough Customs. Vol. I. P. 108.
11

102

М.В. Винокурова

В тех случаях, когда отчуждение приданого жены со стороны ее
мужа было нужно для того, чтобы на вырученные деньги поддержать семью (особенно детей) и после его смерти исключить возможные претензии женщины на эти земли, ее согласие на этот акт должно было быть дано в курии в присутствии представителей городских
властей. Если женщина не могла присутствовать в городском суде
или курии по состоянию здоровья, официальные лица могли получить ее согласие в домашней обстановке17.
В предыдущей статье мы уже упоминали, что Г. Брактон и Флета
считали законным после смерти мужа определять вдовью долю для
женщины в одну треть совместного движимого и недвижимого имущества. Мы также упоминали, что, как правило, в большинстве частных
случаев было почти невозможно определить пропорцию уже «абсорбированного» в течение совместной жизни dowry (приданого) в эту треть
совместного имущества – отсюда проистекает определенная пестрота
и неясность обычаев при отчуждении. Но фиксация самого правила
«трети» имущества в качестве вдовьей доли свидетельствует о том, что
в обычном праве малых городов средневековой Англии, в отличие от
права общего, совместное имущество, нажитое в течение семейной
жизни, все же не трактовалось как исключительное имущество мужа18.
Так, обычаи некоторых городов свидетельствуют о том, что
и при жизни мужа (а не только после его смерти) жена могла делать
завещания – подчас даже без его согласия, что свидетельствует об
определенной свободе женского начала в средневековой городской
семье. Конечно, это относилось более всего не к недвижимости,
а к личным вещам, драгоценностям, постельным принадлежностям,
одежде и пр. женщины.
После смерти мужа вдова имела право, распоряжаясь общими
средствами, выделить их часть на похороны мужа и помин его души
(soul’s part) в пользу церкви. К этим вопросам мы еще вернемся ниже.
Теперь несколько слов о том, что говорят обычаи borough о возможности делать взаимные завещания недвижимости (женой мужу
и мужем жене).
Отметим сразу, что в целом права жены в указанном случае были
менее выраженными; хотя и в этом случае можно отметить пестроту
и разнообразие правил.
17
18

Ibid. Vol. II. P. 118.
различии в трактовке dower и «marital community» в обычном и общем праО
ве средневековой Англии см.: Винокурова М.В. Мир английского манора: По
земельным описям Ланкашира и Уилтшира второй половины XVI – начала
XVII в. М., 2004, С. 229–242.

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

103

Прежде всего стоит отметить, что жена не могла завещать имущество мужа. Казалось бы, это ясно a priori, но, тем не менее, обычаи некоторых малых городов отмечают данный запрет специально.
Так, в тексте одного из них, относящегося к Бристолю19 1240 г., мы
читаем о том, что «жены горожан данного города… не могут завещать имущество своих мужей согласно своей воле…»20. Интересно
объяснение этого запрета: «…ведь часто случается так, что их мужья
отягощены долгами, с которыми их собственное имущество (здесь:
property) не позволяет расплатиться…»21.
В Лондоне середины XIII в. существовал запрет на завещание
женщиной недвижимости, составляющей ее собственное приданое.
Если она делала это, то этот акт объявлялся юридически несостоятельным (invalid). Однако если женщина приходила в суд вместе
с мужем и в присутствии свидетелей объявляла о так называемой
«formal surrender» (передаче земли наследнику через курию) от собственного лица, то такое действие расценивалось в обычном праве
как вполне приемлемое22.
В Ипсвиче (Суффолк) этого же времени также существовал запрет на завещания со стороны женщины на смертном одре (даже
с согласия ее мужа), поскольку этот акт рассматривался как нарушение прав наследников23.
Но обычаи других местечек средневековой Англии могли вполне
допускать право жены завещать недвижимость (в том числе и собственному мужу). Так, в Линкольне (Линкольншир) XV в. мы наблюдаем именно такой обычай. В Кентербери (Кент) XVI в., согласно обычаю этого города, жена пользовалась чрезвычайно широкими
правами: она могла завещать мужу свободное держание (свое наследственное или купленное совместно с мужем), а муж мог завещать свои наследственные земли (chief land) не только старшему
из наследников, но и жене24. Обычай Норвича (Норфолк; начало
ород представлял собой самостоятельное унитарное объединение, так назыГ
ваемый «город-графство». Это, как известно, крупный порт в Юго-Западной
Англии. Целый ряд унитарных объединений существует в стране по сей день.
20
Borough Customs. Vol. I. P. 108.
21
Ibid. Отметим, кстати, что в тексте для обозначения понятия «имущество»
употребляется термин «property», не столь уж часто, а сказать прямо – очень
редко употребляемый в документах. Чаще используются термины «владение»
(possession) и «сейзина» (seisin).
22
Borough Customs. Vol. I. P. 108.
23
Ibid. Vol. II. P. 111.
24
Ibid.
19

104

М.В. Винокурова

XIV в.) разрешал жене завещать землю, купленную на ее имя до замужества и внесенную в качестве части в состав приданого.
Существовали еще обычаи в передаче земли, связанные с упомянутым в предыдущей статье понятием «frank marriage». Напомним, что этим термином обозначалось правовое состояние, предусматривающее наделение женщины приданым со стороны ее отца из
его наследственного земельного фонда (fee simple), представляющего собой безусловную земельную собственность. В случае смерти
дочери в состоянии ее замужества, земля приданого должна была
непременно вернуться к ее отцу – особенно если женщина умерла
бездетной и если в течение семейной жизни эта земля не была переоформлена в курии на срок жизни ее мужа (обычай Уотерфорда, что
на юге Ирландии; 1300 г.)25.
Обычаи местечек, расположенных в округе Норвича (XIV в.)
предоставляли бездетной женщине право завещать земли, но лишь
те из них, которые были приобретены ее отцом до замужества его
дочери: причем замужняя дочь могла распоряжаться ими только
в случае смерти обоих родителей. Однако в случае рождения в семье
ребенка заслуги этой женщины в глазах местного права возрастали,
очевидно, до такой степени, что именно она (а не ее муж) обладала
правом инициировать реверсию семейного земельного фонда в интересах наследника (т.е. именно женщина могла составить завещание на передачу земли наследнику)26.
Обычаи маноров и малых городов Восточной Англии начала
XV в. давали право женщине делать завещание «on her deathbed»,
что, как известно, не приветствовалось в обычном праве малых городов даже по отношению к мужчинам. Она могла завещать земли
своего приданого любому лицу независимо от разрешения мужа; но
только в том случае, если данная семья была бездетной. Если же рождался наследник, dowry также могло передаваться по наследству
женщиной, состоявшей в браке, причем непременным условием
в данном случае было завещание этой части недвижимости ее собственному мужу, который в этом случае имел право узуфрукта на
приданое своей жены. То есть он мог владеть приданым с условием
не «разбазаривать», не закладывать, не продавать землю, а сохранять
ее для дальнейшей передачи наследнику27.
Согласно обычаям средневековых boroughs Юго-Восточной Англии, замужняя женщина в случае отсутствия у нее детей пользоваBorough Customs. Vol. I. P. 111.
Ibid. Vol. II. P. 114.
27
Ibid. P. 110.
25
26

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

105

лась очень своеобразным правом завещать недвижимость. Прежде
всего, она имела право завещать не только земли dowry, но и общую с мужем земельную собственность (chief messuage – основную
усадьбу). Но это было возможно лишь в том случае, если указанная
земля не являлась наследственной или условной собственностью ее
мужа (fee simple or fee tail of her husband), а была приобретена совместно мужем и женой в течение их семейной жизни. Такое завещание могло быть адресовано любому лицу, что является показателем определенной свободы женщины в отношении реализации ее
имущественных прав по обычаю в указанном регионе.
И хотя, как уже неоднократно упоминалось в предыдущей статье, на которую мы здесь ссылаемся, в обычном праве, как и в общем, не сложилось системы семейной имущественной собственности, тем не менее, borough customs допускали некоторые «зазоры»
между нормами и тем самым не ставили замужних женщин в положение лиц, не имеющих возможности суверенно заниматься хозяйственной деятельностью.
Что же касается собственно свободы завещать приданое, то
в случае отсутствия наследников жена могла и должна была завещать мужу только половину dowry; другая половина (moiety) должна
была вернуться в руки отца или других родственников женщины28.
Здесь, несомненно, сам обычай отражал уже встреченное нами неоднократно влияние родственного «клана» на характер имущественных сделок в сфере земельной собственности.
Одной из самых характерных черт обычного права borough являлось право мужей делать завещания в адрес их жен. Это действительно весьма важная и весьма характерная примета; ведь, согласно
общему праву, муж не мог завещать (и даже дарить!) недвижимость
своей жене ввиду того, что согласно этому виду права замужняя
женщина являлась недееспособным лицом. Так, она не могла апеллировать в суд и заключать контракты, завещать движимость и недвижимость – все это мог делать только ее муж и только от собственного имени.
Обычаи позволяли неизмеримо больше. Так, в наших документах упомянут интересный пример, как представляется, являющийся
классическим для обычного права borough. Так, одно из завещаний
свидетельствует о том, что некий житель Линкольна в 1270 г. завещал своей жене все свои земли и движимое имущество с правом
продавать и завещать его по собственному усмотрению. В докумен28

Ibid. P. 109.

106

М.В. Винокурова

те подчеркнуто, что женщина могла отводить любые претензии на
имущество со стороны наследников и членов своего рода29.
Согласно обычаям Лондона и Торкси (Линкольншир) примерно
этого же времени мужья могли завещать женам часть своего недвижимого имущества (купленные земли).
Обычай Йорка (Йоркшир, 1226 г.) допускал дарение земли мужем жене (что, как указывалось, было практически невозможно
с точки зрения общего права). В шотландских бургах примерно этого же времени муж мог завещать своей жене земли, купленные в течение совместной жизни30.
Итак, мы видим, что обычное право средневековых boroughs
вполне лояльно относилось к завещанию мужьями недвижимости
в адрес их жен. Однако мы не находим свидетельств этого рода, относящихся к возможности завещания и дарения движимого имущества.
Посмотрим теперь на правила, которые определяли, согласно
обычаям borough, в случае смерти одного из супругов, права вдовцов (widowers) и вдов (widows).
Начнем с описания обычаев, связанных с правами мужа в случае
смерти жены при рождении ребенка. В своде borough customs они
выделены в специальный раздел под названием: «О крике ребенка
в спальне» (De clamore infantis infra solum)31.
Так, согласно обычаям округи Колчестера (Эссекс) и Нортхэмптона XIII в., «если мужчина женился на женщине с приданым,
и она родила ребенка, крик которого слышали свидетели, и если
жена умерла при родах, то ее приданое остается мужу (а не ребенку, даже в случае рождения сына) на срок его жизни – с отсутствием
права продавать или закладывать землю»32. Лишь в случае смерти
отца земля переходила наследнику, а когда умирал и он – тем, кто дал
эту землю в качестве dowry (т.е. родственникам матери наследника).
В случае смерти при родах не только роженицы, но и ребенка,
приданое отходило вдовцу на срок его жизни до повторной женитьбы; но только в том случае, если крик ребенка в спальне слышали
свидетели – соседи (мужчина и женщина либо двое мужчин, которые
должны были подтвердить этот факт под присягой). Если же ребенок был мертворожденным (т.е. его крика не слышали соседи), то
Bateson M. Introduction // Borough Customs. Vol. I. P. 106, note 3.
Borough Customs. Vol. II. P. 122.
31
Borough Customs. Vol. II. P. 111–120.
32
Ibid. P. 111.
29
30

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

107

приданое в течение 40 дней переходило к родственникам усопшей
женщины (как правило, родителям).
Мы видим, что земля, пришедшая в семью с приданым, возвращалась обратно (revert) в родовой клан только в случае смерти или
«нерождения» наследника. Но при условии его выживания переходила к его отцу на срок жизни последнего (причем он не имел права
отчуждать землю ни под каким видом, т.е. ни составлять на нее
завещания, ни продавать, ни закладывать, ни отдавать в залог или
аренду, ни обменивать и пр.). А затем, после кончины родителя, –
земля доставалась самому наследнику33.
Так постепенно в обычном праве средневековой Англии происходило формирование понятия «curtsey of England», отражавшего
пожизненное право мужа, пережившего жену (право вдовца), на ее
marriage portion в виде движимости, ренты и особенно недвижимости при условии наличия законного ребенка или детей. Curtsey прерывалось повторной женитьбой, особенно при наличии дееспособного наследника мужского пола – сына от первого брака мужчины.
Это правило можно хорошо проиллюстрировать следующим примером.
В 1243 г. в Ворчестере (графство Ворчестер) некий Гилберт после смерти супруги женился вторично на женщине по имени Эмма
и имел во втором браке дочь. Когда умерла Эмма, в суд в качестве
истца явился Джон, сын Гилберта от первого брака, и заявил свои
права на ту часть усадьбы Гилберта и Эммы, которая являлась приданым матери Джона (первой жены Гилберта). Суд удовлетворил
иск Джона, поскольку, согласно местному праву, мужчина, женившийся вторично, хотя и имеющий потомство во втором браке, терял
право curtsey в пользу своего сына, т.е. не мог распоряжаться приданым своей первой жены34.
Реализуя право curtsey, вдовец должен был сделать участок земли, «пришедший» к нему в качестве приданого, своей резиденцией,
т.е. проживать именно на указанной земле, и застроить ее в случае,
если он не сделал этого в течение совместного проживания с женой.
Согласно обычному праву окрестностей средневекового Колчестера, например, тот, кто не удосуживался превратить marriage portion
в место своего основного обитания в течение 80 дней после смерти
жены, терял право на этот участок земли в пользу курии (лорда), магистрата (городских властей) или родственников умершей.
I bid. P. 112–113. См. обычаи Нортхемптона (1190 г.), Колчестера (1233 г.),
Уотерфорда (ок. 1300 г.) и др.
34
Borough Customs. Vol. II. P. 115.
33

108

М.В. Винокурова

Так вдовец должен был проживать вместе с детьми до повторной женитьбы, в случае которой он, как уже указывалось, терял право curtsey в пользу наследников. В случае преждевременной смерти
мужчины, женившегося вторично, вторая жена не должна была оставаться в доме наследников от первого брака более 40 дней35. Если
же повторной женитьбы не случалось, а дети достигали брачного
возраста, то они могли претендовать на половину (moiety) недвижимости, являвшейся приданым их матери.
Что надо было делать в том случае, если мужчина в одиночку
растил своих детей, после смерти матери не приводя в дом женщину, но дети оказывались настолько неблагодарны, что начинали спорить с отцом при его жизни по поводу наследования недвижимости?
Обычай местечка Годманчестер 1324 г. дает ответ на этот вопрос.
В тексте сказано, что если отец и дети не могут прийти к соглашению (…if they cannot come to an agreement) по этому поводу, то к детям может отойти лишь половина (moiety) приданого их матери.
Вторая половина и основная наследственная усадьба остаются отцу
на срок его жизни36. Как видно из содержания обычая, детям совершенно не стоило обострять отношения с отцом.
Отметим, что термин moiety вообще нередко фигурирует в текстах обычаев. Так, например, согласно правилам Торкси (1358 г.),
женщина, оставшаяся вдовой после смерти своего мужа, в качестве
вдовьей доли могла иметь не треть, а половину (moiety) всех держаний в городе и земельных угодий в округе, приобретенных в течение
совместной жизни и включающих также наследственный фонд (fee
simple) ее мужа. Он могла также иметь половину движимого имущества (если имелись дети, то половину того, что останется после отбора наследниками лучших предметов домашней утвари и фамильных реликвий – heirlooms)37. Подобные правила существовали также
в Линкольне и Уотерфорде38 XIV в.
И здесь мы подходим к тому, чтобы более подробно описать состояние вдовства, правовые и имущественные возможности вдовы.
Итак, существовали особые обычаи, регулировавшие так называемое «право вдовы», дававшее возможность женщине, потерявIbid. P. 141.
Ibid. P. 114.
37
Ibid. P. 126. Об обычаях, связанных с наследованием движимого имущества
детьми семейной пары см. ниже.
38
Уотерфорд – город на юге Ирландии, который традиционно был главным городом одноименного графства. Ныне имеет статус самостоятельной административной единицы уровня графства.
35
36

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

109

шей мужа, самостоятельно хозяйствовать на земле и препятствовать
насильственному отчуждению недвижимости; их нормы были весьма различны.
Так, например, в Кентербери XIII–XIV вв. и его окрестностях
вдова имела право распоряжаться всеми землями умершего мужа,
куда включалась и недвижимость, составлявшая ее собственное приданое.
Согласно обычаям Ипсвича (Суффолк), вдова имела право на
половину недвижимости, оставшейся после похорон мужа и уплаты
его долгов (в случае бездетности); если же с ней оставались наследники от ее законного брака, женщина имела право на треть движимого и недвижимого имущества39.
В тех случаях, когда приданое жены, выраженное в недвижимости, было отчуждено (продано) в течение совместной семейной
жизни, женщина могла получить исключительное право проживания
вместе с детьми в центральной усадьбе (chief messuage), которая,
как правило, была представлена наследственными землями покойного мужа. В этом случае право вдовы на проживание на наследственных землях покойного супруга именовалось свободным правом
(free-bench) вдовы и было максимально приближено к юридическим
возможностям дееспособного лица мужского пола. Вдова, обладавшая правом free-bench, впредь до нового замужества или – если такового не случалось – в течение всей оставшейся жизни могла пользоваться широким спектром возможностей в отношении реального
хозяйствования. Так, она могла отчуждать землю (т.е. продавать ее,
сдавать в аренду, отдавать в залог под проценты и др.), передавать
недвижимость по наследству, защищать имущественные интересы
наследников до их женитьбы (замужества), управляя хозяйствам от
собственного лица, в том числе и в интересах детей. Часто в текстах
обычаев содержится указание на то, что при этом вдова должна была
непременно иметь место, удобное для проживания – как правило,
дом, включающий холл, личную спальню, кухню, ряд комнат для
гостей, подполье для хранения продуктов, хозяйственные постройки
(конюшню, коровник, помещения для содержания птицы и пр.)40. Но
о подробностях этого правила речь еще впереди.
39
40

Borough Customs. Vol. II. P. 124–125.
Ibid. P. 126. Редко, но нам встречались упоминания и о том, что в качестве вдовьей доли вдова могла иметь не только различные пропорции недвижимого
и движимого имущества, но и деньги. Так, в одном из обычаев Нортхемптона
упомянуто, что женщина после смерти мужа могла иметь выбор: держание
или слитки серебра – Ibid. P. 127.

110

М.В. Винокурова

Отметим кстати, что в манорах средневековой Англии большей
полнотой в смысле реализации вдовьего права отличались вдовы
вилланов и копигольдеров (а не свободных держателей). Так, они
не платили файна и гериота лорду при вступлении в держание, при
этом в копию протокола о держании вносилось имя именно вдовы,
а не наследника и т.д. Все это было очень важным в повседневной
жизни манора или borough, так как провозглашало вдов дееспособным лицом в глазах поместной администрации и соседей, давало ей
возможность реального хозяйствования и подчеркивало преемственность держания41.
Если при совместном проживании мужа и жены приданое жены
не было отчуждено, либо после смерти мужа оставалась, помимо
его наследственной земли, еще какая-то недвижимость (приобретенная чаще всего на правах «покупки» совместно), то вдове в качестве
места проживания выделялась, согласно обычаям многих boroughs
страны, именно эта «другая», а не наследственная (fee-simple мужа)
земля – с перспективой выделения основной усадьбы старшему
сыну либо другому наследнику.
В таких случаях право вдовы с проживанием не на fee-simple
покойного мужа, а на «другой» земле, приобретенной во время совместного проживания, называлось уже не free-bench, а dower, т.е.
представляло собой «вдовью долю» недвижимости вне основной
усадьбы. Поскольку физически женщина, оставшаяся без мужа, не
могла проживать одновременно и в основной усадьбе, и на тех землях, которые были благоприобретены ею и мужем при его жизни, то
в некоторых малых городах средневековой Англии даже бытовала
правовая норма, гласившая: «Может ли женщина иметь одновременно “free bench” и “dower”? Нет, не может»42.
Согласно обычаям boroughs, вдовам – вне зависимости от места их проживания – должна была выделяться лучшая, центральная
(core) часть дома, лучший кусок за трапезой и самое удобное место
у очага. Если с вдовой проживали незамужние дочери или неженатые сыновья, то они должны были покоить свою овдовевшую мать.
Если же дети заводили семьи, то они могли жить вместе с семьями
в доме матери, не нанося ей ущерба, но только в том случае, если ме инокурова М.В. Имущественные права женщин в средневековой Англии //
В
Долгое Средневековье: Сб. статей в честь проф. А.А. Сванидзе. М., 2011.
С. 45–67.
42
«Whether a woman can have her “free bench” and “dower” at one and the same
time? It’s decreed that she shall not have free bench and dower». См. обычаи Эксетера – Borough Customs. Vol. I. P. 121.
41

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

111

сто их совместного проживания представляло собой единственное
жилище в усадьбе. Если же был еще один дом (дома), то, согласно
обычаю, ни женатый сын, ни замужняя дочь не могли жить с матерью-вдовой, ни даже входить в ее дом43.
Как уже отмечалось, повторное замужество прерывало freebench или dower вдовы. Часть ее «вдовьей доли» вливалась в качестве «повторного приданого» в имущество второго мужа44, который
(если, например, речь шла о манориальных держаниях) должен был
вносить в курии манора или borough высокий файн за свой собственный допуск в держание вдовы45. Но, однако, права второго мужа не
могли заходить так далеко, чтобы в случае смерти женщины (и при
наличии у нее детей от первого брака) он мог претендовать на земли ее приданого, принесенного первому мужу. Это правило хорошо иллюстрирует один из документов Ворчестера (запись 1243 г.),
содержащий в себе описание некоего казуса. В тексте идет речь
о том, что в курию явился Джон, сын Е., который потребовал земли
приданого его усопшей матери. Несмотря на претензии G., второго
мужа женщины, имеющего к тому же от нее дочь, суд удовлетворил
иск ее сына от первого брака Джона на основании действия обычая
Ворчестера, состоявшего в том, что «второй муж, хотя бы и имеющий потомство от своей жены, не может наследовать ее marriage
portion» (… the custom of the borough of Worcester is that the second
husband, although he has offspring by his wife, cannot have her marriage
portion…)46.
Ibid.
З десь были свои тонкости. Вдова могла уходить в дом второго мужа не со всей
своей вдовьей долей (free bench + dower), а только с ее частью – той, которая
составляла непосредственно dower, т.е. являлась землями, приобретенными
ею совместно с первым мужем путем покупки или обмена. Остальная часть
вдовьей доли (free bench, т.е. земля от первого мужа, адресованная женщине после смерти кормильца), согласно, например, обычаю Салфорда XIII в.
(ныне графство Большой Манчестер), доставалась наследнику от первого
брака, и он мог жить один или с семьей «как лорд в доме» (and the heir shall
remain as lord in the house). См.: Borough Customs. Vol. I. P. 120.
45
См. об этом: Винокурова М.В. Мир английского манора… С. 242–243. Отметим, что, несмотря на широкий спектр реальных возможностей вдовы, основывающихся на обычном праве boroughs и маноров средневековой Англии,
«вдовье право» подчас было нелегко примирить с сервильным характером
обычного держания внутри маноров и объемом полномочий лорда либо –
в случае borough – короля или городской администрации. И все же, несмотря
на попытки реализации этих полномочий (см. указанные страницы монографии), вдов старались не обижать.
46
Borough Customs. Vol. I. P. 115.
43
44

112

М.В. Винокурова

Нередко обычай был очень жесток к тем вдовам, которые рисковали еще раз выйти замуж (хотя, согласно нормам канонического права, для вдовы был допустим повторный брак по прошествии
срока в один год). Так, обычаи Кента XIII в. (включая правовые
установления Лондона, находящегося в этом графстве) предлагали
немедленно лишать вдову ее вдовьей доли (eject a widow from her
dower) в случае ее повторного замужества.
В некоторых регионах Англии женщина могла пользоваться
«правом вдовы» не до второго замужества, а до тех пор, «пока она
ведет себя должным образом» (as long as she behaves properly), т.е.
до тех пор, пока она не будет обвинена в совершении преступления
или замечена в связи с мужчиной. Мы видим, что обычай мог предъявлять высокие требования к моральному облику вдовы, побуждая
ее (под угрозой лишения вдовьей доли) хранить верность умершему.
Что касается прав «второй жены», то о них можно сказать немного. Так, обычаи Ипсвича и шотландских средневековых бургов
говорят нам о том, что вторая жена не должна была иметь широких
прав, в частности, тех, которые могли бы явиться основанием для ее
проживания после смерти второго мужа в его наследственной усадьбе и совместно с его детьми от первого брака. В шотландских бургах
вторая жена могла иметь в качестве вдовьей доли не chief messauge
своего умершего супруга и не земли приданого первой жены, а лишь
часть земли, приобретенной ее мужем в браке с первой женой по
праву «покупки». Она могла оставаться в усадьбе, как указывалось
выше, лишь в течение 40 дней после смерти своего супруга. Этот
обычай был характерен даже для средневекового Ипсвича, города,
который отличался очень «благодетельным» началом по отношению
к вдовьему праву в целом.
Вдовы и дети, оставшиеся без кормильца, были объектом опеки
со стороны манориальной и городской администрации: в большинстве обычаев подчеркивается, что в случае нанесения этим лицам
или их имуществу «любого урона или ущерба», городские власти
(либо стюард манора или borough) должны были проявить заботу
о них и компенсировать им этот ущерб47.
Важно подчеркнуть, что при выделении вдовьей части наследства остальная недвижимость, согласно обычаям boroughs, не всегда
переходила старшему сыну (или старшей дочери). Так, например,
в окрестностях Ноттингема в XIV в. по завещанию отца старшему сыну (да и то лишь в случае женитьбы) переходила лишь земля,
47

Ibid. P. 16, 124.

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

113

оставшаяся после выделения вдовьей части наследства, в то время
как ренты доставались младшему ребенку48. А в окрестностях Эксетера (1225 г.) земля по обычаю переходила к младшему сыну. То же
самое можно сказать об обычаях северной и западной частей страны
указанного времени, которые рекомендовали в качестве наследников
избирать младших сыновей последней жены жителя borough или манора. Это правило было действующим и в случае intestacy (т.е. отсутствия завещания)49.
Читаем текст обычая Уотерфорда (1300 г.): «Если житель города
женится в первый раз и имеет детей от своей жены и его жена умрет, и если он женится вторично и имеет детей от второй жены и она
тоже умрет, и если он женится в третий раз и умрет его третья жена,
от которой он также имеет детей, то все его имущество, согласно
обычаю города, наследует сын от последней жены» [т.е. младший
по возрасту. – М. В.]50.
В тексте обычая Годманчестерa (1324 г.) также содержатся данные о том, что из всех сыновей отца, рожденных законно, все его
имущество наследует самый младший (the youngest) из них51.
А вот в Лейстере (Лейстершир) XIII в., согласно местному обычаю, равным образом и в равных пропорциях могли наследовать
сразу и старший, и младший сыновья горожанина52. Это был обычай равного наследования имущества сыновьями, так называемый
«gavlekind», о котором мы упоминали выше при описании общих
норм отчуждения.
Приоритетом в праве наследования в borough, согласно обычному праву, пользовались братья, а не их сестры. Так, например,
согласно местному праву Уотерфорда и его окрестностей XIV в.,
в случае наличия в семье только дочерей, недвижимость, согласно завещанию их отца (или матери, в случае ее вдовства), делилась поровну между ними. Если при этом в семье был еще и сын
(необязательно старший), вся земля переходила к нему, правда, с условием материально поддерживать сестер до их замужества, а если
такового не последует, то в течение их жизни. Согласно праву Ипсвича XIII в., при наличии в семье двух женатых сыновей, в случае
рождения у одного из них наследника мужского пола, а у второго –
женского и преждевременной смерти обоих кормильцев, наследство
Ibid. P. 141.
Ibid.
50
Ibid. P. 131–132.
51
Ibid. P. 132.
52
Ibid. P. 130.
48
49

114

М.В. Винокурова

деда после его кончины должно было доставаться внуку, а не внучке. Нередки были и случаи равного раздела недвижимости между
внучатыми наследниками независимо от их пола; однако, как правило, право выбора лучшей земли предоставлялось старшему внуку (мальчику). Таковы были, например, обычаи Эксетера и Ипсвича
в конце XIII – начале XIV в.53
Согласно местному праву Нортумбрии и Йоркшира XIII–
XIV вв., в случае смерти матери и повторного брака отца, дети от
первого брака (независимо от пола) имели право не только на ту
часть земли, которая являлась приданым их матери, но и на ту часть
наследства, которая была приобретена обоими родителями в браке.
Это право, как можно видеть, согласуется с правом утери вдовцом
curtsey в случае повторной женитьбы. Если же земля была приобретена в течение второго брака, то ее и наследовали дети от этого
брака, с которыми в случае смерти мужчины уходила из поместья
их мать.
В XV в. в обычаи этих северных территорий средневековой Англии вносится поправка о том, что передача детям от первого брака приданого их матери, либо земель, приобретенных в браке их
родителями, допустима лишь в случае наличия завещания и в том
случае, если эти земли не были заложены или проданы их отцом
в течение его вдовства в связи с «крайней необходимостью»54. Содержание этой поправки важно для нас. Основываясь на нем, можно
сделать некоторые выводы. Во-первых, очевидно, что к XV в. на части территорий малых городов средневековой Англии curtsey вдовца
могло прерываться не только его повторной женитьбой, но и продажей приданого его первой жены в какой-то чрезвычайной ситуации.
Во-вторых, содержание поправки вносит нечто новое в процедуру
обычая отчуждения приданого в случае urgent necessity. Как мы видели выше, обычаи других земель Англии разрешали отчуждение
marriage portion в указанном случае лишь при жизни обоих супругов; нередко одним мужем (с согласия жены или без него) или обоим
супругами вместе – как правило, в суде манора или borough.
Среди правил, регулировавших права наследования, встречаются и иные, очень любопытные, обычаи. Согласно обычаям Ноттингема XIV в., человек, женившийся законным образом более трех
раз, мог составить завещание, согласно которому его дети от первого брака наследовали три четверти имущества, нажитого в течение
53
54

Ibid. P. 132–134.
Ibid. P. 134.

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

115

всей жизни их отцом (включая имущество от второго и третьего браков). В этом случае дети от второго брака наследовали три четверти
оставшегося имущества, а дети от третьего брака – одну четверть55.
И, наконец, местные обычаи Англии не оставляют без внимания права бастардов, равно как и детей, рожденных до законного
брака, освященного церковью (в сводах обычаев есть даже специальный термин, который используется в этих случаях: children by
trothplight – дети, рожденные «по помолвке»). В то время как бастарды, согласно местным обычаям, абсолютно лишались всяких прав
в деле наследования имущества, дети, рожденные «по помолвке»,
нередко ими пользовались. Вот один из примеров. В курии Уэйкфилда (1286 г.), что в Йоркшире, имеется запись о том, что некий
Джон, младший сын в семье, оспаривал наследственные права Рональда, своего старшего брата, на основании того, что последний
был рожден до того, как брак их отца и матери был заключен в церкви. Рональд, выступавший в этом споре в качестве ответчика, в свою
очередь, оспаривал права Джона, апеллируя при этом к обычаю, согласно которому приоритет в праве наследования недвижимости
в данном местечке принадлежал старшему сыну, хотя бы и рожденному by trothplight. Судьи поддержали Рональда, ссылавшегося на
реально существовавший обычай несмотря на то, что он родился до
законной женитьбы своих родителей.
Посмотрим теперь, в чем заключалась – в связи с вдовством –
специфика обычаев, регулирующих наследование движимого имущества.
Во время совместной семейной жизни (до смерти мужа), согласно обычаям Англии, личным имуществом женщины считались ее постельные принадлежности, одежда и украшения. После смерти супруга вдова имела право на треть движимости, оставшейся после отбора
лучших вещей законным наследником (о чем речь пойдет ниже), уплаты долгов мужа и расходов на его похороны. Остальное шло на нужды
церкви, включая ее издержки на помин души усопшего.
Обычно после кончины мужа вдова вносила так называемый
«гериот церкви», т.е. плату местному священнику на помин души
усопшего. Это правило, как отмечено в исследуемых сводах обычаев, было особенно распространено в северных графствах средневековой Англии. Как правило, в качестве гериота церкви так же, как
и в случае частных посмертных платежей (например, лорду), запрашивалось лучшее животное: бык, лошадь, корова, овцы. Обычай вы55

Ibid. P. 135.

116

М.В. Винокурова

платы гериота церкви имел свое название: mortary, corpse-present,
holy kirk. Если «гражданский» гериот выплачивался лорду в качестве подтверждения факта его опеки над хозяйством при жизни главы семьи, то духовенство претендовало на церковный посмертный
платеж как на оплату своих усилий, связанных с хлопотами по упокоению души умершего56. Если в хозяйстве было одно животное, то
определялась его стоимость, и в пользу церкви вносилась половина
суммы. Другая половина откладывалась на будущее в качестве взноса на помин души самой вдовы в случае ее смерти. В некоторых случаях с вдовы вообще не брали гериота в пользу церкви.
Однако преимущественное право в выборе лучшей части движимости после смерти главы семьи имели наследники, причем нередко – вне зависимости от факта наличия завещания. Тень intestacy
почти не витала над движимостью. И отец, и мать (если она вообще
имела право завещать) могли не оставлять детям завещания на нее –
лучшая ее часть переходила наследнику автоматически. Это безусловное право наследников иметь долю движимости после смерти
отца (или/и матери) носило название legitim.
В своде городских обычаев средневековой Англии перечисляются лучшие «пожитки», которые могли переходить наследнику:
лучшее оружие отца, лучший скот (после выплаты гериота церкви),
лучшие постельные принадлежности (включая перину), лучшая скатерть, посуда, котел, лодка, весла, плуг, лопата, топор, корыто и даже
лучшая мышеловка57.
В Берике (Нортумберленд) XVI в. старший сын имел право наследовать лучшую дюжину серебряных ложек в том случае, если
его умерший отец имел более двух дюжин таковых; если же в доме
была дюжина ложек (или меньше), наследник мог взять только одну
из них (хотя и лучшую).
В обычном праве Ирландии XVI в. существовало любопытное
правило раздела движимого имущества между наследниками в том
случае, если стоимость всего имущества (включая недвижимость),
составляла менее 20 фунтов, с выбором лучшей доли старшим сыном. Если же стоимость имущества превышала указанную сумму,
все оно переходило старшему наследнику58.
м. об этом: Three Lancashire Documents of XIV and XV centuries / Ed. by
С
J. Harland. Manchester, 1868. Vol. 74: Custom Roll and Rental of the Manor
Ashton. P. 93–116.
57
Borough Customs. Vol. I. P. 140–141.
58
Ibid.
56

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

117

В округе Норвича наследник мог выделить в пользование вдове
(своей матери, иногда мачехе) некоторую часть причитавшихся ему
лучших вещей (помимо тех, что полагались ей в качестве «вдовьей
доли» недвижимости), но только в том случае, если она могла оставить ему денежный залог в качестве гарантии целости этих вещей.
В семьях жителей малых городов и маноров Уэльса, Ирландии,
а также английского графства Сассекс даже и в XVII в. все движимое имущество после смерти хозяина считалось «прикрепленным
к земле»; его запрещали делить между наследниками, передавали,
как правило, старшему сыну, а не вдове и не отчуждали ни в какой
форме59. Очевидно, не только земля, но в равной степени и движимое имущество считалось в этих регионах основой хозяйственной
деятельности жителей boroughs и маноров.
До сих пор мы не освещали такого немаловажного и интересного вопроса как долговые обязательства в семейных отношениях
жителей средневековых boroughs.
Отметим, что некоторым свидетельством в пользу единства материальных отношений мужа и жены, а также показателем определенной основательности института брака в средневековых городах
Англии являлся, возможно, тот факт, что долги жены практически
при любых обстоятельствах должен был оплачивать ее муж. Факт
оплаты долгов мужем в большинстве случаев не должен был зависеть от природы и уровня долга жены, как не зависеть и от того,
были ли эти долги сделаны женщиной до замужества или во время
совместного проживания.
Так, мужчина – глава средневековой семьи Ипсвича – расплачивался за долги жены как за свои собственные вне зависимости от
того, были ли они сделаны до или после женитьбы60. Ведь считалось, что он имел выбор – жениться на женщине с долгами или без
оных. Мужчина должен был «работать» должным образом с женой
в течение совместного проживания до такой степени, чтобы не позволить ей впасть в долги. Если все же жена оказывалась в долгах,
он должен был оплачивать их как собственную «недоработку» в указанном вопросе.
Единственным исключением из этого правила было отсутствие
обязанности со стороны мужа оплачивать судебные издержки жены
в том случае, если она привлекалась к ответственности за какое-то
преступление или проступок. В указанном случае оплата издержек
59
60

Ibid. P. 144–145.
Borough Customs. Vol. II. P. 224.

118

М.В. Винокурова

могла осуществляться по желанию мужа, но не являлась обязательной.
В Норвиче XIII–XVI вв. муж также должен был оплачивать все
долги своей жены – даже те, о которых ему не было известно. Но
в том случае, если по своей вине его жена проживала определенное
время (срок не указан) в другом месте, отдельно от мужа, последний
имел право отказаться от оплаты ее долга61.
В средневековых бургах Шотландии, как свидетельствуют Leges
Quatuor Burgorum62, напротив, муж должен был оплачивать судебные издержки жены и в том случае, если она выступала в качестве
ответчика. Он должен был также платить 4 пенса в качестве штрафа, по-видимому, за отсутствие должной предварительной «работы»
с женой – ведь, как записано в документе, жена, подобно несмышленому ребенку не способна (и даже: обречена быть неспособной)
отвечать за себя без должного совета и поддержки мужа; сама она
не может нести «правовой ответственности»63.
Особого внимания заслуживают случаи, связанные с возможностью или невозможностью со стороны мужа оплачивать долги жены
или ее судебные издержки в том случае, когда жена вела торговую
деятельность. Вообще источники не проливают яркого света на подобные ситуации, но из их содержания можно понять, что в указанном случае муж не нес ответственности за долги жены, связанные с ее коммерческой деятельностью, равно как и не обязан был
оплачивать судебные издержки жены-ответчика в суде. Так, обычай
Линкольна XV в. свидетельствует о том, что в том случае, если женщина, занимающаяся торговлей, наделала долгов, то ее следовало
заключить в тюрьму для расследования и выплаты долгов. Ее муж
при этом не нес ответственности за долговые обязательства своей
предприимчивой супруги64.
Однако отметим, что остается не совсем ясным вопрос о том,
на каких юридических основаниях женщина (а иногда и ее несоверIbid. P. 224–225.
eges Quatour Burgorum – Законы четырех городов; краткая характеристика
L
этого источника содержится в статье, о которой говорилось выше (Винокурова М.В. Брак и собственность в средневековой Англии // Средние века. 2018.
Вып. 79 (2). С. 11–38).
63
Borough Customs. Vol. II. P. 223. Вот фраза из текста источника: «For the wife
is deemed to be ignorant, and, acting foolishly without her husband advice, should
be kept… like a child under age, for she is not sui juris».
64
Borough Customs. Vol. II. P. 227. Об этом же пишет и К. МакКарфи, также
обращавшийся к текстам Borough Customs. См.: McCarthy C. Marriage in
Medieval England. Woodbridge, 2004. P. 60–61.
61

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

119

шеннолетние дети!)65 могла (и), в согласии с обычаем, вести торговую деятельность отдельно от мужа. Возможно, это могло происходить в том случае, если муж был болен, отличался слабоумием
или находился в дальней длительной поездке. В то же время у нас
имеются данные по Лондону XV в. Речь идет о тексте, касающемся
составления договора о найме для девочек-подмастерьев. В тексте
сказано, что замужняя женщина может заниматься ремеслом (или
торговлей) в городе одна, т.е. отдельно от мужа, нанимать для службы и обучения девочек, которые, согласно заключаемому в этих случаях договору, могут служить у «жены и мужа», при этом обучаясь
ремеслу (или торговому делу) у жены66.
Некоторый свет на этот вопрос проливает и обычай Фордвича
(Кент) XV в. Как свидетельствует текст, в том случае, если женщина
являлась «профессиональной торговкой», т.е., очевидно, имела отношение к одной из купеческих гильдий (упомянуты торговцы рыбой,
фруктами, тканями), то при судебном разбирательстве по ее долговым обязательствам (по желанию истца) она либо отвечала за себя
сама, либо вместе с мужем. Если же речь о принадлежности к гильдии не шла, то она отвечала перед городским законом как обычная
замужняя женщина (т.е. ответственность за ее долги нес ее муж)67.
Завершая наше повествование, связанное с правами членов семьи по поводу наследования, коснемся еще одного важного вопроса.
Этот вопрос связан с правилами поведения городской общины
в случае intestacy – смерти главы семьи, не оставившего завещания.
Известно, что смерть такого рода не «приветствовалась» в обществе
ввиду того, что чаще всего это была внезапная кончина, означавшая
отсутствие покаяния. Людей, умерших без завещания, по всей видимости, не отпевали и старались не хоронить на общем кладбище.
Нередко они находили свой последний приют в иных местах: на пустырях, в полях, лесах или в одиноких могилах под деревьями на
обочинах дорог.
Borough Customs. Vol. II. P. 227. См. обычай Торкси (запись 1345 г.)
orough Customs. Vol. II. P. 230. См. об этом также: Репина Л.П. Женщина
B
в средневековом городе // Город в средневековой цивилизации западной Европы. М., 1999. Т. 1: Феномен средневекового урбанизма. С. 207–213. В этой
статье приводятся примеры того, что во многих европейских средневековых
городах женщины (причем отнюдь не только вдовы) вели самостоятельную
деятельность в качестве лиц, занимающихся торговлей и ремеслом. См. также: Чернова Л.Н. Правящая элита Лондона XIV–XVI веков: олдермены в контексте экономической, социальной и политической практики. Саратов, 2005.
67
Borough Customs. Vol. II. P. 228.

120

М.В. Винокурова

Как следовало поступать с имуществом, остающимся после их
смерти? Если усопший такого рода, имея семью, не успел составить
завещания в течение жизни, то, как правило, вне зависимости от
его наличия, третья часть имущества в качестве вдовьей доли все
равно отходила к вдове. Оставшееся после этого имущество могло быть адресовано либо королю (отходило в королевскую казну),
либо городским властям68. В boroughs существовали разные обычаи
на этот счет, и проследить их все вряд ли возможно. Наш источник, например, содержит информацию лишь о том, что в Дублине XIII в. имущество лица, умершего без завещания, должно было
отходить королю69. А в Герефорде (Герефордшир) XIV в. и Дувре
(Кент) XV в. – городской общине (to ordinary of the borough) во главе с мэром.
Если же усопший не имел семьи, то все его имущество направлялось либо в королевскую казну, либо доставалось городу.
Но не надо думать, что городские власти имели с такого имущества какие-то особые дивиденды, используя его в интересах города,
а тем более в личных целях. О том, что это могло быть совсем не
так, свидетельствует, например, обычай Фордвича (Кент) XIV в.70
Так, в его тексте сказано, что если человек умер без завещания, то
его движимое и недвижимое имущество поступает в адрес мэра города с тем, «чтобы он распорядился им так, как было бы наиболее
целесообразно для благополучия души усопшего, причем без вмешательства со стороны церковной общины»71.
Обычай города Сэндвича, также находящегося в графстве Кент
(и, по всей видимости, того же времени) дает представление о том,
как поступала администрация этого города с имуществом человека, умершего без завещания. Так, вначале душеприказчикам, назначаемым в этом случае администрацией города, следовало оплатить
все долги усопшего, а также расходы на погребение. После этого
необходимо было, в соответствии с правилом, именуемым legitim,
о котором мы упоминали выше, распределить движимое имущество
между наследниками усопшего. И только потом оплачивались хлопоты и усилия официальных лиц, затраченные на решение всех этих
манорах средневековой Англии в подобных случаях имущество чаще всего
В
отходило лорду.
69
Borough Customs. Vol. II. P. 200.
70
Ibid. P. 200–201.
71
«…to dispose of them for the dead man as they deem most expedient for the
welfare of the dead’s man soul, and this without any interference … from any
ecclesiastical ordinary».
68

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

121

вопросов, а также направлялись некоторые средства на благотворительность72.
Подводя итоги, отметим, что в предыдущей и настоящей статьях мы рассмотрели некоторые право-имущественные аспекты
брака в средневековой Англии, относящиеся к владению, пользованию и распоряжению движимым и недвижимым имуществом мужа,
жены и их потомства внутри «малой» семьи.
Изучены такие вопросы как: правовая специфика общесемейной
земельной собственности (эта специфика, по сути, состояла в отсутствии юридической фиксации marital community совместно на мужа
и жену); приданое, выраженное в недвижимости (maritagium); frank
marriage – правовое состояние, предусматривающее наделение приданым дочери ее отцом из его наследственного фонда (fee simple)
и другие нормы общего характера, с которыми в принципе могла
быть связана возможность имущественных сделок со стороны горожан, в том числе состоящих в браке.
Отмечено, что одним из неоспоримых прав всех жителей
borough являлось право отчуждения имущества, основной формой
которого было право составлять завещания о его наследовании с целью передачи этого имущества потомству или иному лицу; иными
словами – горожане были свободны в отчуждении своего недвижимого и движимого имущества. При этом основными формами отчуждения (наследования) являлись: примогенитура, обычай равного
раздела имущества между наследниками и ультимогенитура.
Удалось определить специфику имущественных отношений
мужа и жены: границы права мужа отчуждать землю и движимое
имущество; возможность жен и мужей завещать имущество друг
другу и иным лицам и др.
Рассмотрены также нормы общего права; при этом удалось подчеркнуть ограниченные правовые возможности женщин, состоящих
в браке, и в то же время – достаточно широкие возможности вдов.
При изучении вопросов, связанных с особенностями складывания имущественных отношений мужа и жены согласно обычному
праву, удалось выявить обычаи, связанные с возможностью отчуждения земли приданого мужем женщины (с ее согласия, без согласия, не испрашивая согласия). Источники предложили также основательный круг обычаев, касающихся возможности распоряжения
«женской» частью недвижимости и связанных с правилами, относя72

ечь идет о случае, когда у усопшего имелись наследники (о его жене и вдоР
вьей доле в данном случае не упомянуто).

122

М.В. Винокурова

щимися как к отчуждению приданого, так и к нормам отчуждения
той части земли, которая была куплена мужем и женой совместно
в течение их семейной жизни.
Изучение этих обычаев, а также фиксация самого правила «трети» имущества в качестве вдовьей доли свидетельствует о том, что
в обычном праве малых городов средневековой Англии, в отличие
от права общего, совместное имущество, нажитое в течение семейной жизни, на практике не трактовалось как исключительное имущество мужа (хотя юридически часто фиксировалось на его имя).
Кроме того, обычаи некоторых городов свидетельствуют о том, что
при жизни мужа (а не только после его смерти) жена могла делать
завещания – подчас даже без его согласия, что свидетельствует об
определенной свободе женского начала в средневековой городской
семье.
Также отмечено, что одной из самых характерных черт обычного
права borough являлось право мужей составлять завещания в адрес
их жен. Это действительно весьма характерная деталь; ведь, согласно общему праву, муж не мог завещать и дарить недвижимость своей жене ввиду того, что согласно этому виду права замужняя женщина являлась недееспособным лицом.
Мы рассмотрели также права наследования движимого и недвижимого имущества, очередность детей в реализации этих прав, права бастардов и детей, рожденных до фиксации брачных отношений,
действия наследников после смерти родителей, связанные с правом
«legitim» и многое другое.
Важной стороной проведенной работы явилось изучение состояния вдовства и правил проживания вдовца с наследниками в связи с понятием «curtsey of England», отражавшего пожизненное право мужа, пережившего жену (право вдовца), на ее marriage portion
в виде движимости, ренты и особенно недвижимости при наличии
законного ребенка или детей.
Изучены также обычаи, связанные с правом женщины, потерявшей мужа, на вдовью часть имущества, равно как и пропорции «вдовьей доли» (земля приданого/земля, приобретенная в браке совместно). Выявлено наличие состояния, связанного с высшим правом
вдовы, максимально приближенным к юридическим возможностям
дееспособного лица мужского пола. Это право, как показано, носило название «free bench» и давало возможность проживания вместе
с детьми в центральной усадьбе впредь до нового замужества или
в пожизненном состоянии вдовства, во время которого вдова могла
пользоваться широким спектром хозяйственных возможностей.

Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии

123

Рассмотрение этих и многих других сторон имущественных
отношений показывает, что, несмотря на разнообразие и пестроту
норм, обычаи средневековой Англии, на действии которых во многом основывалась повседневность горожан, по всей видимости,
в большей степени, нежели общее право, защищали стабильность
семейных отношений. Более всего это может быть отнесено к защите имущественных прав женщин (особенно вдов) как лиц, непосредственно участвовавших, наряду с мужчинами, в хозяйственной
деятельности.
БИБЛИОГРАФИЯ
Винокурова М.В. Английское крестьянство в канун буржуазной революции середины XVII в. М., 1992.
Винокурова М.В. Мир английского манора: По земельным описям
Ланкашира и Уилтшира второй половины XVI – начала XVII в. М., 2004.
С. 229–251.
Винокурова М.В. Имущественные права женщин в средневековой
Англии // Долгое Средневековье: Сб. статей в честь проф. А.А. Сванидзе.
М., 2011. С. 45–66.
Винокурова М.В. Институт опеки в обычном праве малых городов
средневековой Англии // Средние века. 2016. Вып. 77 (3–4). С. 213–231.
Винокурова М.В. Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии // Средние века. 2017. Вып. 78 (1–2). С. 115–153.
Винокурова М.В. Брак и собственность в средневековой Англии //
Средние века. 2018. Вып. 79 (2). С. 11–38.
Репина Л.П. Женщина в средневековом городе // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 1999. Т. 1: Феномен средневекового
урбанизма. С. 207–213.
Савин А.Н. Английская деревня в эпоху Тюдоров. М., 1903.
Чернова Л.Н. Правящая элита Лондона XIV–XVI веков: олдермены
в контексте экономической, социальной и политической практики. Саратов, 2005.
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. L., 1904–1906. Vol. I–II. (Selden
Society; Vol. 17, 20).
McCarthy C. Marriage in Medieval England. Woodbridge, 2004.
Pollock F., Maitland F. The History of English Law before the Time of
Edward I. Cambridge, 1895.
Three Lancashire Documents of XIV and XV centuries / Ed. by J. Harland.
Manchester, 1868. Vol. 74: Custom Roll and Rental of the Manor Ashton.

УДК 94(420)“849/1630”

А.А. Давиденко*
«ПО КРОВИ И МАНЕРАМ»: К ВОПРОСУ ОБ ИСТОРИИ
ПОНЯТИЯ «ДЖЕНТЛЬМЕН» В XIII–XVII ВЕКАХ**
Рассмотрено изменение значения понятия «джентльмен» на раннем этапе его существования в английской культуре. Показано, что вплоть до XVII в. под джентльменами понимались исключительно знатные люди, а главным признаком понятия
являлось знатное происхождение, однако уже в раннее Новое время разные группы
источников демонстрируют, что англичане начали ассоциировать с джентльменами личные качества, ставшие новым признаком понятия «джентльмен». Усиление
роли персональных достоинств происходило на фоне вовлеченности джентльменов
в XVI – первой половине XVII в. в коммерческую деятельность, где от них требовалось проявление комплекса качеств, необходимых для успешного ведения дел.
Ключевые слова: джентльмен, знать, Средние века, раннее Новое время.
DOI: 10.7868/S0131878018030066

«OF BLOOD AND BREEDING»: A NOTE ON THE HISTORY
OF THE CONCEPT «GENTLEMAN»
IN 13–17 CENTURIES
The article traces the change of meaning within the concept of a gentleman at its early
stage in English culture. The primary sources used in the article include statutes, tracts,
early modern fiction and dictionaries. The first part of the paper presents a brief historiographical overview of the topic. It shows that until the 20th century and a little later in general works, highlighting English history, scholars tended to speak of a gentleman mostly
as of a landlord, but as early as in the beginning of the 20th century profound lexicographical works began to appear. Historiographical analysis shows that the process of the shaping of English nobility in late Middle Ages and the emergence of the class of gentlemen
in its structure are examined in detail. Nevertheless, it is important to determine the time
when birth as a key feature of nobility stopped playing a defining role in the concept of a
* Алексей Анатольевич Давиденко – ассистент Института гуманитарных
наук Балтийского федерального университета им. И. Канта (г. Калининград).
E-mail: adav@list.ru.
** Благодарю британского медиевиста профессора Питера Косса за консультации при подготовке материала, а также рецензентов и членов редколлегии
журнала «Средние века: исследования по истории Средневековья и раннего
Нового времени» за ценные критические замечания к первой версии статьи.

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

125

gentleman. The second part of the paper covers the origins of the concept of a gentleman.
It shows that there is not a single point of view of the scholars towards the question of the
time of emergence of the concept. Taking into account the earliest known text it may be
assumed that the concept appeared in English culture before the 13th century. The status
of a gentleman became officially recognised approximately since the Statute of Additions
of 1413. Different groups of sources show that until the 17th century a gentleman in a
general sense was perceived as a representative of nobility on the whole when compared
with commonalty, and as the lowest group of nobility in a restricted sense. It shows in the
final part of the paper that by the middle of the 17th century the concept of a gentleman
began to cover not only birth, but personal qualities as well. The enhancing of the role of
personal merits coincided with the involvement of gentlemen in commercial activities in
the 16th – first half of the 17th century, which required the manifestation of a complex of
qualities necessary for the successful conduct of business.
Keywords: gentleman, nobility, Middle Ages, early modernity.

Понятие «джентльмен», выступавшее долгое время маркером типично английского образа жизни и стиля поведения, начало формироваться не позднее XIII в., однако как обстоятельства его возникновения, так и его эволюция на протяжении английской истории позднего
Средневековья и раннего Нового времени до сих пор недостаточно изучены. Исследователи сходятся в том, что слово «джентльмен» было
заимствовано из старофранцузского языка и произошло от словосочетания gentilz hom (более поздняя форма – gentilhomme), обозначавшего
«благородного человека», или аристократа1, но в отношении времени
возникновения понятия взгляды авторов расходятся. Момент прихода норманнов в Британию в XI в. как самое раннее время появления
слова в английском языке назвал У. Харрисон в «Описании Англии»
(1577)2. Самую позднюю датировку – 1413 г. – предложила Кр. Бер м.: Аристова Н.С. К этимологии лингвокультурного понятия «джентльмен» //
С
Вестник Татарского гос. гум.-пед. ун-та. 2010. № 4 (22). С. 154; Безкоровайная Г.Т. Эволюция концепта «джентльмен»: становление «английскости» // Вестник Центра международного образования МГУ. 2009. № 4. С. 41; Киселёва М.П.
Особенности лингвокультурного типажа «джентльмен» // Труды Ростовского
гос. ун-та путей сообщения. 2013. № 1. С. 57; Berberich Chr. The Image of the
English Gentleman in Twentieth-Century Literature: Englishness and Nostalgia.
Aldershot, 2007. P. 8.
2
Первоначально джентльменом считался человек, чей предок был норманном,
пришедшим вместе с Вильгельмом Завоевателем. Harrison W. Elizabethan
England: From «A Description of England» / Ed. by L. Withington. L., 1876.
P. 7. Дату 1066 г., не вдаваясь в подробности, называет и К.Д. Бюлбринг:
Bülbring K.D. Forewords // Defoe D. The Compleat English Gentleman / Ed.
K.D. Bülbring. L., 1890. P. XXXII.
1

126

А.А. Давиденко

берич3. Большинство исследователей, однако, указывает на конец
XIV в., цитируя известное двустишие:
When Adam delved and Eve span,
Who was then the gentleman?4

Эти строки традиционно воспроизводят по проповеди английского священнослужителя Дж. Болла, произнесенной во время восстания Уота Тайлера 1381 г.5 Стихотворная форма контрастирует
с прозаическим текстом проповеди, так что Болл мог цитировать
более ранний и, вероятно, известный его слушателям текст, но доказать это пока не представляется возможным.
Следует сделать ряд терминологических оговорок. В отечественной историографии термин «дворянство» является традиционным для описания английской знати (nobility)6, а слово «дворянин»
р. Берберич приводит данные на основе статьи Дж. Ситуэлла (Berberich Chr.
К
Op. cit. P. 15). К сожалению, исследовательница не называет конкретных документов и ссылается в общем на публичные акты (public records), где слово
«джентльмен» впервые прозвучало наряду с названиями таких категорий населения, как земледельцы (husbandmen), йомены (yeomen) и др. Если речь идет
о Статуте о дополнениях 1413 г., тогда утверждение исследовательницы ошибочно, поскольку текст Статута не содержит искомого слова.
4
«Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был джентльменом?» (англ.).
См. главу о джентльменах в кн.: Ossowska M. Ethos Rycerski i Jego Odmiany.
Warszawa, 1973. S. 157. В обоих изданиях русского перевода книги М. Оссовской допущена ошибка, отсутствующая в оригинале: двустишие датировано
XII в. (Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. М.,
1987. С. 127; То же. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2017. С. 128).
5
См.: Medieval English Political Writings / Ed. by J.M. Dean. Calamazoo (Mich.),
1996. [Электронный ресурс] URL: http://d.lib.rochester.edu/teams/publication/
dean-medieval-english-political-writings (дата обращения: 20.02.2018). Разные
варианты этого двустишия содержатся в позднесредневековой хронике «История Англикана» (предположительно Т. Уолсингэма) и энциклопедии Британника 1911 г. См.: Walsingham Th. Historia Anglicana. L., 1864. Vol. 2. P. 32; The
Encyclopaedia Britannica. N. Y., 1910 (11th ed.). P. 263; Medieval English Political
Writings. Op. cit. В издании Универсального этимологического словаря 1772 г.
встречается такой вариант: «When Adam dug and Eve span, Where was then
the Gentleman?» (A New Universal Etymological English Dictionary / Ed. by
J.N. Scott. L., 1772).
6
См., например: Браун Е.Д. Джентри и античное наследие: Казус Уильяма Уорчестера // Шаги = Steps. 2018. № 4 (2). С. 23–37; Винокурова М.В. Мир английского манора (на материалах земельных описей графств Ланкашир и Уилтшир
второй половины XVI – первой трети XVII в.). М., 2004; Дмитриева О.В. Английское дворянство в XVI – начале XVII в.: границы сословия // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия / под ред. В.А. Ведюшкина.
М., 1997. С. 11–34; Лавровский В.М., Барг М.А. Английская буржуазная революция: Некоторые проблемы Английской буржуазной революции 40-х годов
3

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

127

нередко выступает синонимом слова «джентльмен». Такой подход
имеет определенные основания, потому что оба понятия относятся
к высшим социальным слоям. Однако они не вполне совпадают по
объему значения: уже в Средневековье, не говоря о более поздних
этапах развития британского общества, не все джентльмены были
исключительно дворянами, т.е. лицами благородного происхождения, хотя, по всей видимости, все дворяне считались джентльменами. Лишь в некоторых публикациях прослеживается строгое терминологическое различение джентльмена и дворянина. Например,
в статье о делении людей на разряды в тюдоровской и стюартовской Англии К. Райтсон пишет о классической для того времени
социальной иерархии, куда помимо всех прочих входили высшая
знать (nobility) и джентльмены (gentlemen) как представители низшей знати7. В русском переводе статьи дворянами названа только
высшая знать, за которой в иерархии следуют джентльмены8. Очевидно, поиск предельно точных аналогов в разных историко-культурных традициях чреват разными рисками. В частности, этимология русского слова «дворянин» имеет национальную специфику.
М.Т. Яблочков указывал, что дворянами в XIII в. назывались низшие
слуги князя, жившие в его доме и выполнявшие разные домашние
работы9. В то же время нахождение на службе у вышестоящего лица
не было основным значением слова «джентльмен» в Англии. Слова
«дворянин» и «джентльмен» сложно считать взаимозаменяемыми
еще и потому, что первое исторически обозначало сословие с четко
очерченными правами и привилегиями в России, тогда как второе
относилось к менее однородному, даже неформальному конструкту английского социума10. Затруднения в поиске аналогий в других
культурах были понятны уже британским лексикографам: в английском словаре первой трети XIX в., например, в качестве русского
аналога английского джентльмена предлагался боярин, но не дворяXVII века. М., 1958; Чернова Л.Н. Под сенью Святого Павла: деловой мир
Лондона XIV–XVI вв. М.; СПб., 2016.
7
См.: Wrightson K. «Sorts of People» in Tudor and Stuart England // The Middling
Sort of People: Culture, Society and Politics in England, 1550–1800 / Ed. by
J. Barry, Chr. Brooks. Basingstoke; New York., 1994. P. 28.
8
См.: Райтсон К. «Разряды людей» в Англии при Тюдорах и Стюартах // Средние века. 1994. № 57. С. 46.
9
Яблочков М.Т. История дворянского сословия в России. СПб., 1876. С. XXV.
10
См.: Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004. С. 23.

128

А.А. Давиденко

нин11. С учетом этого в настоящей статье во избежание недоразумений, обусловленных коннотациями понятия «дворянин» в русском
языке, в качестве синонима слова «джентльмен» используется нейтральное словосочетание «знатный человек». Под знатью же понимаются высшие круги общества, обладавшие гербом как символом
их высокого социального положения.
Цель настоящей статьи – проследить изменения значения понятия «джентльмен» в позднем Средневековье и раннем Новом времени. В качестве источников используются законодательные акты,
публицистика, художественная литература и словари. Источники
показывают практики как формального, так и неформального использования понятия «джентльмен». Публицистика позволяет определить истоки распространенных в XVIII–XIX вв. идей о преобладании личных достоинств человека над унаследованными качествами.
Обращение к художественным произведениям помогает уточнить,
какие черты образа джентльмена могли откладываться в массовом
сознании читающей публики позднего Средневековья и раннего Нового времени. Наконец, использование словарей позволяет проследить, как уже на этапе перехода к Новому времени могли возникать
сложности в интерпретации понятия «джентльмен».

Краткая историография вопроса
Некоторые аспекты ранней истории понятия «джентльмен»
рассматривались исследователями XIX в. в общих работах по британской истории. Его генеалогия не становилась предметом специального рассмотрения в позитивистской (по преимуществу) историографии. Историки определяли словом «джентльмен» в основном
людей знатного происхождения. Т.Б. Маколей в «Истории Англии»
(1848) под джентльменом подразумевал человека, принадлежавшего
к знати: «Любой джентльмен мог стать пэром. Младший сын пэра
был просто джентльменом»12. В «Истории цивилизации в Англии»
(1857) Г.Т. Бокля джентльмен описывался как типичный вельможа,
содержавший слуг и заседавший в Палате общин13. Такие землевладельцы (country gentlemen), согласно Боклю, были ничем не приметны, кроме богатства и количества голосов, которые их богатство по nowles J. A Pronouncing and Explanatory Dictionary of the English Language.
K
L., 1835. [без пагинации].
12
Macaulay’s History of England from the Accession of James II: In 4 Vols. L.; N.Y.,
1953. Vol. 1. P. 28.
13
Buckle H. Th. History of Civilization in England. N. Y., 1884. Vol. 1. P. 323.
11

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

129

зволяло им иметь14. У. Дентон (1888) отмечал, что джентльмен жил
на средства, которые получал со сданных в аренду земель15.
В первой половине XX в. встречаются единичные работы, авторы
которых начинают проявлять интерес к истории понятия «джентльмен». Среди них выделяется статья Дж. Ситуэлла «Английский
джентльмен» (1902), где автор произвел критический обзор историографии предыдущего столетия, указав на ошибочность распространенной интерпретации историками словосочетания «gentil homme»
в документах ранее начала XV в. как представителя английской знати16. Исследователь подчеркивал, что это словосочетание до XV в.
обозначало лишь свободных полноправных людей (freemen) без указания степени их знатности17, однако, как констатирует британский
медиевист П. Косс, Ситуэлл ошибался, рассматривая знать ограниченно и относя к ней исключительно пэров18. Р. Келсо в монографии
«Доктрина английского джентльмена в шестнадцатом веке» (1929) обращала внимание, что в XVI в. в идеализированном образе джентльмена, унаследовавшем от средневекового рыцарства некоторые воинские добродетели (мужество, выносливость, милосердие), формальные признаки принадлежности к знати, уступали место неформальным, а именно личным качествам человека19. Так исследователи
постепенно накапливали материал, позволявший уточнить основные
критерии для идентификации джентльменов.
По мере развития социальной истории как самостоятельного направления историографии в первой половине прошлого столетия феномен джентльменства подвергался разностороннему анализу прежде всего как представитель землевладельческого сословия. Так,
Дж.М. Тревельян в «Социальной истории Англии» (1942) показал
разные траектории повседневной жизни сыновей землевладельцев
(country gentlemen) в XV – начале XVII в. Старший сын, получавший
земельное и денежное наследство, обычно вел сельский образ жизни
на средства от сданной в аренду земли, тогда как младшие сыновья
ради заработка вынуждены были осваивать профессии, для чего перебирались в города. В результате они нередко оказывались богаче
и влиятельнее, чем получивший наследство старший брат, и в коIbid. P. 325.
Denton W. England in the Fifteenth Century. L., 1888. P. 110.
16
Sitwell G.R. The English Gentleman // The Ancestor. L., 1902. № 1. P. 61.
17
Ibid. P. 69.
18
Мнение высказано П. Коссом в личном письме автору статьи от 1.03.2018 г.
19
Kelso R. The Doctrine of the English Gentleman in the Sixteenth Century. Urbana,
1929.
14
15

130

А.А. Давиденко

нечном итоге возвращались в сельскую местность, где приобретали
земли и становились лендлордами20.
В середине XX в. под влиянием марксистской историографии
в изучении британского прошлого стал проявляться отчетливый интерес к структуре английского общества позднего Средневековья
и раннего Нового времени в контексте протекавших в Англии экономических процессов. Детальное изучение экономического подъема
джентри во второй половине XVI – первой половине XVII в. осуществил Р.Г. Тоуни21. Рассматривая категорию джентльменов, он отмечал, что, несмотря на ряд неоднозначных аспектов, ее социальный
состав было несложно определить, поскольку прочную основу этой
категории составляли земельные собственники, занимавшие промежуточное положение между пэрами и йоменами, а также состоятельные фермеры, представители некоторых профессий и зажиточные
торговцы22. Экономические отношения тюдоровской Англии, в частности детали кредитования елизаветинской аристократии, получили
пристальное внимание со стороны таких крупных специалистов по
истории раннего Нового времени, как Л. Стоун и Х. Тревор-Ропер23.
Внимание к обсуждаемой проблематике проявила и советская
историография. В монографии В.М. Лавровского и М.А. Барга «Английская буржуазная революция» (1958) джентльмены рассматриваются как группа в составе нового дворянства, «“социальным материалом” для которого сплошь и рядом служили вовсе не потомки
средневековых лордов, а представители денежного капитала, нажитого вне деревни и примененного ими в том числе и для приобретения земельной собственности»24. Как и их предшественники, советские историки обращали внимание на неоднородность социального
состава джентри в XVII в., что объяснялось буржуазной природой
этой общественной группы.
Исследования второй половины прошлого столетия позволили
уточнить многие аспекты социально-экономической природы феномена джентльменства. Тем не менее лишь произошедшие в послед revelyan G.M. English Social History: a Survey of Six Centuries, Chaucer to
T
Queen Victoria. London; New York; Toronto, 1946. P. 125.
21
Tawney R.H. The Rise of the Gentry, 1558–1640 // The Economic History Review.
1941. Vol. 11, N 1. P. 1–38.
22
Ibid. P. 4.
23
Stone L. The Anatomy of the Elizabethan Aristocracy // The Economic History
Review. 1948. Vol. 18, N 1/2. P. 1–53; Trevor-Roper H.R. The Elizabethan
Aristocracy: An Anatomy Anatomized // The Economic History Review. New
Series. 1951. Vol. 3, N 3. P. 279–298.
24
Лавровский В.М., Барг М.А. Указ. соч. С. 96.
20

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

131

ней четверти ХХ в. антропологический и лингвистический повороты
в историографии обострили интерес исследователей к культурным
практикам и языку, на котором джентльменов описывали как другие
члены общества, так и позднейшие исследователи. Эти новации не
отменяли продолжавшейся работы по уточнению социальных и экономических реалий, но позволяли скорректировать оптику, добиться
более нюансированной картины.
Ф. Мэйсон в монографии «Английский джентльмен: расцвет
и упадок идеала»25 (1982) рассмотрел историю изучаемого понятия на всех этапах его существования – от Средневековья до XX в.
Значение концепта в Средние века автор реконструировал на основе литературных произведений Дж. Чосера, в результате чего пришел к выводу, что в XIV в. в значении слова «gentil» достойное поведение было важнее знатного происхождения. В частности, этим
словом обозначались люди, приверженные принципам «настоящей любви» (true love) и «надлежащего обращения с женщинами»
(proper behaviour to women). Вместе с тем Мэйсон подчеркнул, что
важно не путать смыслы ранней формы слова «gentil» с более поздней «gentle», обозначавшей качества джентльмена26.
Формирование структуры английской знати и место в ней джентльменов освещено в статье Д. Моргана «Индивидуальный стиль
английского джентльмена»27 (1986). Среди прочего исследователь
особо выделял размер годового дохода и право ношения герба как
критерии причастности джентльмена к знати. Морган проанализировал различия в процедуре формирования различных рангов английской знати и показал, что высшая знать (пэры) формировалась
на основании королевских патентов, тогда как джентльменами претенденты на этот статус становились после получения разрешения
герольдов на ношение герба28.
Дж. Гиллингэм в статье «Таны и рыцари в Англии одиннадцатого века» (1995) словом «gentle» обозначал существовавшую по
Mason Ph. The English Gentleman: The Rise and Fall of an Ideal. N. Y., 1982.
Ibid. P. 36.
27
См.: Morgan D.A.L. The Individual Style of the English Gentleman // Gentry and
Lesser Nobility in Late Medieval Europe. N. Y., 1986. P. 15–35.
28
Этой практике уделил внимание и Д. Кастроново в монографии «Английский
джентльмен» (1987). В главе, посвященной богатству как одному из средств
получения статуса джентльмена, он показал, что в XVI в. джентльменом мог
стать и купец, который внес соответствующую сумму денег в Геральдическую
палату. Castronovo D. The English Gentleman: Images and Ideals in Literature and
Society. N. Y., 1987. P. 14–15.
25
26

132

А.А. Давиденко

крайней мере уже к началу XIII в. элиту английского общества29.
Люди, составлявшие категорию «gentil hommes», уже в первой трети XII в. были по статусу гораздо выше земледельцев (cultivators).
Исследователь писал, что «gentil hommes» были социальной категорией, представителей которой около XI–XII вв. посвящали в рыцари30. Гиллингэм также указывал, что в позднее Средневековье статус
джентльмена обязывал человека соблюдать определенные нормы поведения – кодекс чести31.
Различные аспекты английской знати тюдоровской эпохи проанализировала О.В. Дмитриева в статье «Английское дворянство в XVI –
начале XVII в.: границы сословия»32 (1997). В качестве источников
автор привлекает сочинения Т. Смита и Т. Вильсона33. Термином
«дворянство» Дмитриева обозначает всю английскую знать – от герцогов до джентльменов, включая последних в категорию младшей знати
или нетитулованного дворянства. Помимо результатов, совпадающих
с выводами других исследователей (констатация вольности толкования статуса джентльмена из-за отсутствия его строгой юридической
регламентации, перечисление типичных для джентльмена видов деятельности и пр.), в статье содержится оригинальный тезис о том, что
джентльмены как низшая категория джентри были склонны ставить
моральные и деловые качества выше благородства происхождения34.
Это утверждение иллюстрируется описанием практики браков джентльменов с женщинами из респектабельных незнатных семей, что не
считалось для первых зазорным в отличие от пэров, которым, однако,
как показывает Дмитриева, во второй половине XVI в. все чаще приходилось сочетаться браком с более состоятельными особами35.
М. Кин в монографии «Происхождение английского джентльмена» (2002) отметил, что простые джентльмены (mere gentlemen)
к первой половине XVI в. уже были включены в перечень особ, носивших гербы, что подтверждало принадлежность к знатному сословию36. Изучение средневековой истории понятия «джентльмен»
illingham J. Thegns and Knights in Eleventh-Century England: Who Was Then
G
the Gentleman? // Transactions of the Royal Historical Society. 1995. Vol. 5. P. 130.
30
Ibid. P. 135.
31
Ibid. P. 144–145.
32
См.: Дмитриева О.В. Указ. соч.
33
Речь идет о трактатах Т. Смита «De Republica Anglorum» и Т. Вильсона «The
State of England Anno Dom. 1600».
34
См.: Дмитриева О.В. Указ. соч. С. 26–27.
35
Там же. С. 18.
36
См.: Keen M. The Origins of the English Gentleman: Heraldry, Chivalry and
Gentility in Medieval England, c. 1300 – c. 1500. Stroud, 2002. P. 17.
29

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

133

осложняется тем, что использование самого слова «gentil homme»
было достаточно вольным в силу отсутствия строгих границ между группами средневекового английского общества. Как показал
П. Косс, даже несмотря на действие Статута о дополнениях (Statute
of Additions) 1413 г., вводившего практику оглашения в суде статуса
обвиняемого, в различных повседневных ситуациях человек мог называть себя как джентльменом, так и, например, йоменом, хотя формально документ четко разграничивал эти социальные категории37.
Земельные отношения в тюдоровской Англии детально рассмотрела М.В. Винокурова в монографии «Мир английского манора»
(2004). Данная работа служит примером того, как в исследованиях
по аграрной истории реализуется антропологический поворот. Автор
характеризует специфику менталитета высшей и низшей (младшей)
знати. На фоне аристократов, не желавших капитализировать свои
поместья, а потому бедневших к началу XVII в., джентри проявляли предпринимательскую активность, сочетая ведение хозяйства на
земле с вложением средств в прочие сферы, в частности в торговлю
и промышленность, и тем самым плотнее смыкаясь с буржуазией.
В то же время протекал и обратный процесс, когда состоятельные
горожане приобретали землю в сельской местности, превращаясь
в лендлордов38.
Другой пример – детальное изучение представлений англичан
о джентльмене в XV в. на примере графства Йоркшир, которое предприняла в своей диссертации Э. Джеймс39. Те, кто претендовал на
статус джентльмена, имели разные взгляды на необходимые для обладания им основания; более того, эти взгляды имели территориальную специфику, в связи с чем исследовательница пришла к выводу о важности изучения частных случаев в различных графствах
или, по крайней мере, в регионах40. Она заключила, что джентльмену в XV в. для поддержания статуса нужно было демонстрировать
свои достоинства независимо от того, были ли они естественными
или фиктивными. Носителю статуса важно было быть признанным
в качестве джентльмена окружающими, без чего он лишался привилегированного положения в обществе41.
Coss P. The Origins of the English Gentry. Cambridge, 2003. P. 4.
См.: Винокурова М.В. Указ. соч.
39
См.: James A. «To Knowe a Gentilman»: Men and Gentry Culture in FifteenthCentury Yorkshire: PhD diss. / University of York. [York], 2012.
40
Ibid. P. 32–33.
41
Ibid. P. 290–291.
37
38

134

А.А. Давиденко

В то же время, несмотря на результаты антропологического поворота, существенно преобразовавшего историографический ландшафт, новейшая отечественная историография по традиции сохраняет преимущественный интерес к земельным и финансовым
отношениям в Великобритании позднего Средневековья и раннего
Нового времени. В этом контексте продолжается работа по уточнению социально-экономических аспектов понятия «джентльмен».
Важную роль, которую в этот период в жизни англичан играла коммерция, рассмотрела Л.Н. Чернова в монографии «Под сенью Святого Павла: деловой мир Лондона XIV–XVI вв.» (2016). Автор обращает внимание на то, что уже в XIV в. в вопросе определения
человека как джентльмена критерий происхождения не был доминирующим, а в XV–XVI вв. большее значение имело количество земли
во владении и размер дохода42.
В монографии Е.Д. Браун «Войны Роз: История. Мифология.
Историография» (2016) джентльмены не анализируются как отдельная социальная группа, но вписываются в более широкую категорию джентри. Джентри, по словам Браун, «как правило, мало
бывали в столице, их жизненные интересы ограничивались рамками графства… Через систему покровительства провинциальное
дворянство было связано с аристократией…»43, что делало их почти
идеальными для исследователя свидетелями событий – они оставляли письменные свидетельства, принимали активное участие в государственных делах и т.д. Приложение к основному тексту монографии содержит краткую справку о людях, входивших в «свиты» глав
трех семей джентри – Пастонов, Пламптонов и Стоноров. Согласно
справкам, из 81 человека шестеро значились как джентльмены, среди которых трое были юристами, двое – бейлифами, еще один – священником44. Таким образом, хотя джентльмены и были неоднородным социальным слоем, в их круг допускались представители лишь
престижных профессий, что подтверждает важность поддержания
ими особого статуса.
Краткий обзор историографии показывает, что в работах по
истории джентльменства на протяжении середины XIX – начала
XXI в. фокус смещался, переходил от отдельных групп английского
общества к социуму в целом и обратно. Специалисты детально изучили процессы формирования английской знати в позднем СреднеЧернова Л.Н. Указ. соч. С. 251.
раун Е.Д. Войны Роз: История. Мифология. Историография. М.; СПб., 2016.
Б
С. 12.
44
Там же. С. 190–194.
42
43

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

135

вековье и появления в ее составе категории джентльменов. Авторы
отмечали, что джентльмены как часть джентри были разнородной
социальной категорией, включавшей как младших сыновей знати,
так и разбогатевших простолюдинов, купивших землю и получавших доход из разных источников. Некоторые отечественные историки сосредоточили внимание на предпринимательской деятельности
джентльменов как категории, состоявшей из разных слоев общества.
В методологическом ключе в работах также происходят перемены. Так, социально-экономическая история дополняется исследованием ментальности и других антропологических феноменов,
но при этом малоизученной остается собственно история понятия
«джентльмен». Недостаточно прояснено, в какой исторический момент знатность происхождения перестала быть доминирующей чертой в образе джентльмена. Определение времени и обстоятельств
этого изменения позволяет лучше осмыслить использование понятия в следующих столетиях и помогает понять причины дискуссии,
которая велась в британском обществе в XVIII – первой половине
XX в. по вопросу о том, кто, собственно, является джентльменом.

Истоки понятия «джентльмен»
Вероятно, самым ранним письменным источником, в котором
обнаруживается слово «джентльмен», являются так называемые
«Поговорки Альфреда», датированные XIII в., – сборник выражений на раннесреднеанглийском языке, авторство которых приписывается королю Альфреду Великому (849–899). Фраза «Ich ne s[e]ige
nouht bi-þan þat moni ne ben gentile man»45 приблизительно означает
«Я ничего не хочу этим сказать, но многие не являются джентльменами». Исходя из содержания фразы, можно предположить, что уже
к моменту создания текста понятие «джентльмен» приобрело некоторую строгость.
Большое влияние на формирование категории джентльменов
в составе английской знати оказала система майората, утвердившаяся в Британии после прихода Вильгельма Завоевателя. Младшие
сыновья аристократов, лишавшиеся права на наследование титула
и имущества, становились простолюдинами, поэтому для обозна45

анный вариант выражения содержится в издании «Поговорок» У. Скита.
Д
Корпус среднеанглийской прозы и поэзии предлагает вариант «Hic ne sige nout
bi þan, þat moni ne ben gentile man». Слово «Ich» – личное местоимение, которое со среднеанглийского языка переводится как «я», тогда как слово «Hic»
не обнаруживается в языке данного периода (The Proverbs of Alfred / Ed. by
W.W. Skeat. Oxford, 1907. P. 52).

136

А.А. Давиденко

чения принадлежности к знатной семье они называли себя джентльменами, однако до XV в. в составе знати отсутствовала отдельная категория джентльменов. Толчком к легализации статуса джентльмена
стало принятие в 1413 г. Статута о дополнениях, в соответствии с которым ответчики в суде должны были озвучивать свой статус. С этого момента слово «джентльмен» появлялось в судебных документах
наряду с другими категориями, а понятие «джентльмен» постепенно приобретало значение социальной группы, относящейся к низшей
знати (джентри)46. Так, в XV в. оформлялась следующая структура
английского нобилитета: к высшей знати относились герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны, а в рядах низшей значились рыцари,
сквайры и джентльмены.
Усложнение иерархии привилегированного сословия требовало уточнения прав каждой категории знати, в связи с чем понятие
«джентльмен» перекочевало в юридическую плоскость. В широком
смысле оно охватывало все знатное население и исключало простолюдинов. Это наглядно демонстрирует акт 1429 г., устанавливавший
правила голосования для выбора рыцарей в парламент и вводивший
новые правила голосования в графствах с целью не допустить кровопролития между джентльменами и другими людьми графств47.
Под джентльменами, вероятно, следовало понимать знатных людей
вообще (рыцарей, сквайров и пр.), противопоставленных простолюдинам, желавшим иметь право голоса для участия в выборах. Другой акт 1439 г. устанавливал наказание для капитанов (командиров)
за присваивание жалованья солдат. Согласно документу, командир
имел право оставить себе лишь сумму, эквивалентную стоимости
экипировки солдата. Солдаты (пешие воины) в этом документе представлены двумя социальными группами – джентльменами и йоменами. Например, если жалование выдавалось за половину года, то на
военную форму джентльмена отводилось 10 шиллингов, а на фор м. об этом: Castronovo D. Op. cit. P. 9. Т. Смит в трактате «De Republica
С
Anglorum» к джентльменам относил всю знать, поэтому джентльмены, принадлежащие к джентри, впоследствии получили название простых джентльменов (mere gentlemen) (Smith Th. De Republica Anglorum / Ed. by L. Alston.
Cambridge, 1906. P. 38–40).
47
«…whereby Manʃlaughters, Riots, Batteries, and Diviʃions among the Gentlemen,
and other People of the ʃame Counties…» (CAP. VII: What Sort of Men ʃhall
be Chooʃers, and who ʃhall be choʃen Knights of the Parliament // The Statutes
at Large, of England and of Great Britain. L., 1811. Vol. 2: From 1 Ric. II A.D.
1377 – To 19 Hen. VII A.D. 1504. P. 410). (Здесь и далее сокращение «CAP»
обозначает главу.)
46

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

137

му йомена – 6 шиллингов 8 пенсов48. В том же документе речь идет
о копьеносцах и лучниках. С учетом того, что в средневековой армии
воин должен был экипироваться за собственный счет, можно было
по принадлежности человека к определенной группе на поле боя
примерно определить его социальное положение. Разница в стоимости военной формы джентльмена и йомена объясняется, вероятно, ее
спецификой и количеством элементов. В данном случае джентльмены как представители самой младшей категории джентри могли обеспечить себя лучшей защитой, чем йомены, поэтому являлись копьеносцами, тогда как последние – лучниками. Характерно, что в Акте
о наказании капитанов сами командиры, которые нередко принадлежали к высшей знати (герцогам, маркизам и др.), джентльменами
не называются. Таким образом, джентльмен здесь – представитель
низшего звена знати.
В узком смысле джентльменами в законодательных актах обозначалась та самая низшая категория знатных людей. Некоторые
акты устанавливали различия между рангами знати. Регламентации подлежали разные аспекты повседневности, например внешний вид одежды аристократов. Акт 1463 г., ограничивавший чрезмерную пышность нарядов, устанавливал соответствие одежды из
разных тканей и разных категорий знатных людей. В частности, ни
сквайр (squire), ни джентльмен (gentleman) и никто другой рангом
ниже рыцаря (knight) не имели права носить бархатные и атласные
одежды. Однако если данное требование согласовывалось с вертикалью джентри, где рыцарь находился выше сквайра и джентльмена, то в другом случае логика степени знатности в ограничении наряда просматривается слабо. Рыцарь рангом ниже лорда, сквайра,
джентльмена или других лиц был обязан носить плащ, длина которого была достаточной, чтобы прикрывать ягодицы49. В акте 1482 г.,
уточнявшем правила использования тканей в одежде, джентльмены
также упоминаются наряду со сквайрами50.
Практика использования понятия «джентльмен» в законодательных актах XV в. показывает, что в тот период оно относилось ис« …Ten Shillings for a Gown for a Gentleman, and Six Shillings and Eight-pence
for a Yeoman…» (CAP. XVIII: For Puniʃhment of Captains detaining any part of
their Soldiers Wages // The Statutes at Large, of England and of Great Britain. L.,
1811. Vol. 2: From 1 Ric. II A.D. 1377 – To 19 Hen. VII A.D. 1504. P. 506).
49
CAP. V: For Regulating Apparel // The Statutes at Large, of England and of Great
Britain. L., 1811. Vol. 2: From 1 Ric. II A.D. 1377 – To 19 Hen. VII A.D. 1504.
P. 616–617.
50
CAP. I: An Act of Apparel // The Statutes at Large, of England and of Great Britain.
L., 1811. Vol. 2: From 1 Ric. II A.D. 1377 – To 19 Hen. VII A.D. 1504. P. 677.
48

138

А.А. Давиденко

ключительно к знатным людям. В узком смысле понятие использовалось тогда, когда в законе требовалось подчеркнуть различия
в правах между джентльменами и другими рангами аристократии,
а его применение в широком смысле указывало на различия между
знатным и незнатным населением. Регламентирование использования понятия «джентльмен» в XV в. может определяться тем, что
в этом столетии завершается формирование немногочисленного, но
крайне влиятельного знатного сословия.
Рост численности знатного населения привел к тому, что в XVI–
XVII вв. Геральдической палатой, раздававшей гербы в подтверждение знатности, были учреждены инспекции, в ходе которых герольдмейстер каждые 30 лет разъезжал по стране, подтверждая статус
легитимных носителей герба и публично лишая его тех, кто приобрел его незаконным путем51. С ростом численности знати выдвинулся дополнительный признак, который имел многообещающие перспективы, – подобающий джентльмену образ жизни52.
Нововведения в законодательстве в XVI в. продолжали регламентировать английскую повседневность. Акт 1533 г. устанавливал ограничения охоты джентльменов или других лиц с годовым
доходом от земельного владения в полной собственности в размере
40 фунтов на пернатую дичь. Указ позволял использовать в охоте
собак и луки, однако запрещал сеть53. Описанные условия предоставляли возможность охотиться исключительно землевладельцам.
Актуальное для англичан еще в последней четверти XVI в.
отождествление джентльменства со знатью вообще обнаруживается
у Т. Смита в трактате «De Republica Anglorum» (1583). Как показывает его автор, в отличие от положения рыцаря или барона, а также более высоких рангов, для приобретения которых требовалась санкция
короля, статус джентльмена имел многочисленные неформальные
пути доступа: изучение законов королевства, обучение в университете или увлечение гуманитарными науками и даже просто праздный
образ жизни при отсутствии необходимости трудиться ради заработка были достаточными основаниями считаться джентльменом54.
Т. Вильсон в сочинении «The State of England Anno Dom. 1600»
См.: Castronovo D. Op. cit. P. 6.
Ibid. P. 10.
53
«…it ʃhall be lawful to any Gentleman, or any other that may diʃpend Forty
Shillings by the Year of Freehold…» (CAP. XI: An Act Againʃt Deʃtruction of
Wild-Fowl // The Statutes at Large, of England and of Great Britain. L., 1811. Vol.
3: From 1 Hen. VIII A.D. 1509–1510 – to 7 Edw. VI. A.D. 1553. P. 150).
54
Smith Th. Op. cit. P. 39–40.
51
52

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

139

писал, что «джентльменов, которые имели обыкновение посвящать
себя войнам, сейчас большей частью растят для того, чтобы они стали хорошими мужьями, а также подобно фермеру или крестьянину
знали, как можно предельно улучшить их земли…»55 Характеристика, данная Смитом статусу джентльмена, дает основания полагать,
что к моменту написания трактата необходимость генеалогического
признака в определении джентльмена уже отсутствовала и доступ
к статусу был открыт представителям разных профессий, а Вильсон
отмечал поворот джентльменов в сторону хозяйственной деятельности, приносившей доходы.
Если в правовой сфере было понятно, кто являлся джентльменом,
то в бытовом общении, вероятно, интерпретация понятия вызывала
трудности. Слово «джентльмен» не сразу было зафиксировано лексикографией, которая в XVI в. еще была двуязычной (словари составлялись на латинском и английском языках). Конкретных сведений о слове «джентльмен» в словарях того времени найти не удается, однако
в историческом словаре английского языка 1901 г. содержатся примеры использования в XVI в. синонимов «gentlemanship» («положение,
характер или поведение джентльмена») и «gentlemanry», исчезнувших
из словарей к ХХ в.; также серединой XVI в. датируется характеристика «gentlemanlike» с пометкой «о характере, действиях, устремлениях
и пр.», относившаяся к тому, что «естественно для джентльмена»56.
Все значения характеризуют джентльменское поведение, но при этом
не позволяют понять, в чем заключалась его специфика.
Художественная литература, в частности произведения драматургов XVI – начала XVII в., также помогает уточнить содержание
рассматриваемого понятия. В тот период оно четко ассоциировалось
с социальным статусом. Например, Кр. Марло в пьесе «Трагическая
история доктора Фауста» (ок. 1592) упоминает джентльменов в двух
целях – для демонстрации статуса персонажа и обращения к мужской аудитории. В первом случае под джентльменом подразумевается человек, занимающий высокое положение в обществе. В сцене
разговора двух слуг Робин говорит: «Там джентльмен дожидается
лошади и желает, чтобы вычистили его одежду: по этому поводу он
торопит хозяйку»57. В характеристике персонажа, привыкшего к об ilson Th. The State of England Anno Dom. 1600 / Ed. by F.J. Fisher. L., 1936.
W
P. 18.
56
A New English Dictionary on Historical Principles. Oxford, 1901. Vol. 4. P. 120.
57
В оригинале так: «…there’s a gentleman tarries to have his horse, and he would have
his things rubbed and made clean: he keeps such a chafing with my mistress about it»
(The Tragical History of Doctor Faustus / Ed. by I. Gollancz. L., 1897. P. 50).
55

140

А.А. Давиденко

служиванию, угадывается образ человека, принадлежавшего к знатному семейству.
В другом случае джентльменом называет себя рыцарь, входящий
в свиту императора. В трагедии «Эдуард II» (1594) Мортимер-младший выражает сомнение в том, что фаворит короля Гавестон является джентльменом по праву рождения:
Ты – раб! Едва ли по рожденью дворянин.
Что там толкуешь ты о короле?58

Обсуждаемое значение подтверждают и контексты использования понятия в сочинениях У. Шекспира. В трагедии «Гамлет» (1600–
1601) упомянут джентльмен из Нормандии, легко управлявшийся
с конем во время сражения. Это качество также было свойственно
аристократам, которые обучались верховой езде с самого детства.
Далее, в знаменитом диалоге могильщиков один из них называет
Адама джентльменом на том основании, что, по его мнению, Адам
раньше всех других был вооружен59. Оружие здесь имеет символическое значение, так как подразумевается орудие труда первого человека – лопата. Шекспир, вероятно, отсылает к двустишию Болла.
Любопытно, что писатель использует двусмысленную конструкцию
«he was the first that ever bore arms». Словосочетание «to bear arms»
могло означать как ношение оружия, так и обладание гербом (coat
of arms). Столетием позже словарь фиксирует слово «armiger», обозначавшее сквайра или человека, имевшего герб60. Этимология слова
«сквайр» восходит к Средневековью, когда сквайры были помощниками рыцарей и их оруженосцами на войне61. Таким образом, понятие «джентльмен», с которым Шекспир связывает выражение «to
bear arms», указывает на особу благородного происхождения.
В трагедии «Король Лир» (1605–1606) Гонерилья спрашивает
слугу: «Отец ударил моего джентльмена за то, что тот бранил его
шута?»62. Словосочетание «мой джентльмен» (my gentleman) обозначает здесь скорее всего придворного, находящегося на службе
арло К. Эдуард II / пер. А.Н. Радловой // Сочинения. М., 1961. С. 408.
М
В оригинале: «Thou villaine, wherfore talkes thou of a king, / That hardly art a
gentleman by birth?» (Marlowe’s Edward II. L., 1914. P. 18).
59
«…There is no ancient gentlemen but gardeners, ditchers, and grave-makers: they
hold up Adam’s profession. – Was he a gentleman? – A’ was the first that ever bore
arms» (Shakespeare’s Hamlet. N. Y., 1914. P. 128).
60
Blount Th. Glossographia Anglicana Nova. L., 1707.
61
A New General English Dictionary. L., 1735.
62
«Did my father strike my gentleman for chiding of his fool?» (Shakespeare W. King
Lear. N. Y., 1901. P. 43).
58

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

141

лично у члена королевской семьи. По крайней мере, в таком значении понятие «джентльмен» встречается и в середине XVIII в.63
Придворные, как правило, принадлежали к семьям из аристократической среды или были выходцами из джентри. Данный пример показывает, что служение при королевском дворе являлось обычной
практикой джентльмена-аристократа, однако позже услужение более
знатной персоне ляжет в основу коннотативного значения понятия
«джентльмен». Фраза Кента в том же произведении, где он говорит
о себе «джентльмен по крови и манерам»64, указывает на особое поведение, свойственное высшим слоям. Его специфической чертой
была утонченность манер, резко отличавшая знатного человека от
простолюдина.

На пути к обновлению понятия «джентльмен»
Уже в раннее Новое время понятие «джентльмен» активно использовалось публицистами. В трактате «Совершенный джентльмен» Г. Пичема (1622) статус джентльмена предполагает военную
службу, которая была характерна для знати. Другие его атрибуты – наличие герба и знание генеалогии (не только своей семьи, но
и других знатных фамилий), т.е. естественные признаки элиты65.
Полнее содержание понятия раскрыто в руководстве по поведению для леди и джентльменов, изданном Р. Брэтвейтом в 1630 г.
От человека, желавшего быть признанным в качестве джентльмена, ожидалось соблюдение ряда правил, в том числе проявление
сдержанности в эмоциях, особенно негативных, поскольку ничто
так не порочит джентльмена, как неумение контролировать эмоции, в частности ярость. Для джентльмена принципиальны честь
и бережное отношение к репутации, а также следование христианским заповедям, в том числе в семейных отношениях. Вопрос,
должен ли джентльмен подавлять эмоции, когда его честь и репутация ставятся под сомнение, был риторическим: автор призывал
не отвечать насилием66. При этом в среде высших кругов общества
было распространено представление о том, что джентльмен как
носитель чести имеет право отстаивать ее в бою, тогда как низшие
Johnson S. A Dictionary of the English Language. Dublin, 1768.
«I am a gentleman of blood and breeding» (Shakespeare W. Op. cit. P. 83).
65
Peacham H. The Compleat Gentleman. Oxford, 1906. P. 160.
66
Brathwait R. The English Gentleman and the English Gentlewoman. L., 1641.
P. 24.
63
64

142

А.А. Давиденко

классы должны были искать справедливости в судах67. Брэтвейт
в данном случае выражал мнение тех англичан, которые, напротив,
считали, что законы чести не оправдывают убийство на дуэлях,
происходивших слишком часто. Король Яков I пытался ограничить
дуэли, а уже при Карле II появился первый законодательный акт,
приравнивавший предумышленное причинение увечий к тяжкому
уголовному преступлению68.
В законодательных актах XVII в. джентльмены продолжали фигурировать вместе с рыцарями и сквайрами – например, в акте о государственной измене 1605 г., они входили в перечень представителей знатного сословия, которые, находясь в Испании, подстрекали
испанского короля к вторжению в Англию69.
Важной вехой в истории понятия «джентльмен» стал момент
фиксации этого слова в собственно англоязычной лексикографии.
В начале XVII в. появился первый моноязычный словарь Р. Каудри
(1604), пришедший на смену двуязычным словарям. Согласно данным сайта Британской библиотеки, Каудри создавал словарь для толкования сложных или незнакомых слов, в том числе заимствованных
из других языков, поэтому кажется странным отсутствие отдельного
толкования слова «джентльмен»70. В то же время слова «gentilitie»
(знатность) и «generoʃitie» (благородство) оказываются эквивалентны словам «gentry» (джентри), «nobilitie» (знать) и «gentlemanʃhip»
(джентльменство)71. Каудри демонстрирует, что в самом начале
XVII в. в содержании понятия «джентльмен» сохранялся исходный
м.: Castronovo D. Op. cit. P. 22. Сама природа этого вида насилия нуждаетС
ся в отдельном изучении. По мнению Ш. Ховард, по сравнению с последующими столетиями дуэли в XVII в. были гораздо менее церемониальными
и, скорее, спонтанными, так что в конечном счете их сложно было отличить
от других форм агрессивного поведения (violent behavior) социальной элиты.
См.: Howard Sh. Gentlemen and Interpersonal Violence in Seventeenth-Century
Britain. Доклад на конференции «Icons and Iconoclasts: The Long Seventeenth
Century, 1603 to 1714», состоявшейся 20–22 июля 2006 г. в Университете Абердина // [Электронный ресурс] URL: http://sharonhoward.org/archive/c17-gentsbehaving-badly-final.pdf (дата обращения: 05.07.2018).
68
См.: Castronovo D. Op. cit. P. 21.
69
См.: CAP. II. An Act for the Attainder of Diverse Offenders in the Late Moʃt
Barbarous, Monʃtrous, Deteʃtable and Damnable Treaʃons // The Statutes at Large,
of England and of Great Britain. L., 1811. Vol. 4: From 1 Mary. A.D. 1553 – To 16
Charles I. A.D. 1640. P. 633.
70
Robert Cawdrey’s A Table Alphabeticall // [Электронный ресурс] URL: https://
www.bl.uk/collection-items/robert-cawdreys-a-table-alphabeticall (дата обращения: 27.02.2018).
71
Cawdrey R. A Table Alphabeticall. 4th ed. L., 1617.
67

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

143

признак – знатность происхождения, а поведенческие характеристики еще не приобрели легитимность.
В словаре Дж. Буллокара (1616) также отсутствовало определение слова «джентльмен», однако в семантическом поле соответствующего понятия акценты были расставлены совершенно иначе. Например, слово «generoʃity» имело значения «благородство
ума» (nobleneʃʃe of mind) и «мужество, присущее джентльмену»
(gentlemanlike courage), т.е. социальное положение указывалось косвенно, а главную роль играли персональные качества72. Подобные
акценты обнаруживаются и в значении слова «gentile», которым описывался человек безупречного поведения, демонстрировавший хорошее воспитание и знание мира (a man of compleat behavior; arguing
good breeding, and knowledge of the world)73. Таким образом, уже, по
крайней мере, к середине XVII в. личные качества как самостоятельный признак понятия «джентльмен» получили легитимный статус
в английской лексикографии.
Усиление роли личных достоинств в облике джентльмена
к XVII в. совпадало и с экономическими процессами, протекавшими
в середине XVII в. в Англии, в которых джентри принимали непосредственное участие. Многие джентри-землевладельцы в это время вовлекались в предпринимательскую деятельность. Как писали
В.М. Лавровский и М.А. Барг, «отличительной чертой нового дворянства является буржуазный характер его хозяйственной деятельности, заключающийся не только в стремлении перестроить землевладение на буржуазных началах, но и в стремлении вести само
земледелие в качестве предпринимателя-капиталиста»74. Советские
историки пришли к выводу, что джентри в первой половине XVII в.
представляли собой «социальный гибрид» землевладельцев и предпринимателей-капиталистов75. Есть основания полагать, однако, что
успешное ведение джентльменами коммерческой деятельности во
многом зависело от индивидуальных качеств, к которым относились, с одной стороны, предприимчивость, а с другой – честность,
рассматриваемая веком позже как основа торговых отношений76.
ullokar J. An Engliʃh Expositor: Teaching the Interpretation of the Hardeʃt Words
B
Used in Our Language. L., 1656.
73
Ibid.
74
Лавровский В.М., Барг М.А. Указ. соч. С. 97.
75
Там же. С. 98.
76
См., например: The Gentleman’s Library: Containing Rules for Conduct in all
Parts of Life. 4th ed. Corrected and Enlarged. Written by a Gentleman. L., 1744.
P. 131.
72

144

А.А. Давиденко

Пока рано делать вывод о том, насколько джентльмены в эпоху раннего Нового времени обладали тем и другим. Эта проблема образует одну из очевидных исследовательских перспектив. При этом
категорию джентльменов нельзя однозначно идентифицировать ни
через знатность происхождения, ни на основе личных достоинств.
Очевидно, возникшая сложность характерна не только для этой категории и не только для британской истории. На подобную проблему
обращает внимание П.Ю. Уваров в исследовании французских социальных именований в нотариальных актах, указывая, что выделять
формальные социальные категории на основе объективных критериев едва ли возможно, поскольку для этого необходимо такое качество, которым бы обладала данная группа, и которое отсутствовало
бы у всех остальных представителей общества77. Генеалогический
признак не был исключительным признаком понятия «джентльмен»,
потому что, как показано выше, разнородная категория джентльменов в рассматриваемый период включала в себя не только аристократов разных рангов, но и состоятельных простолюдинов. С другой стороны, английские крестьяне не считались джентльменами
отнюдь не потому, что не были, скажем, достаточно мужественными (как того требовал тот же словарь Буллокара в характеристике
джентльменства), а в силу своего экономического положения. С учетом этого и благородное происхождение, и обладание гербом, и персональные достоинства, и состоятельность образуют в раннее Новое
время комплекс критериев джентльменства.
Точное время возникновения понятия «джентльмен» в английском языке установить не удается, но в письменных источниках оно
встречается уже с XIII в., что позволяет предполагать его появление
не позднее этого времени. Разные группы источников показывают,
что в позднем Средневековье и раннем Новом времени в Англии
в содержании понятия «джентльмен» происходили перемены. Долгое время под джентльменами понимались исключительно представители знати, так как в различных контекстах словом «джентльмен»
описывались люди, имевшие благородное происхождение и владевшие крупным недвижимым имуществом, однако уже в XVII в. в английском обществе происходили процессы, под влиянием которых
публицисты начинали придавать значение внутренним качествам
личности. В свете этого джентльмен становился уже не просто аристократом («по крови»), но и носителем персональных достоинств
77

варов П.Ю. Старый порядок социальных именований во французских нотаУ
риальных актах: нобилитет и нотабли // Средние века. 2008. № 69 (1). С. 57.

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

145

(«по манерам»). Трансформация изначально строго социального понятия «джентльмен» в социокультурное происходила в том числе
на фоне экономических процессов XVI – первой половины XVII в.,
в которые были вовлечены джентри. Успешность их предпринимательской деятельности в определенной мере зависела от проявлявшихся ими личных качеств. Во многом эти качества, определяющие
поступки человека, станут в дальнейшем ориентиром для незнатных людей в стремлении получить статус джентльмена. Д. Дефо
в XVIII в. предлагал считать человека джентльменом главным образом на основе его поведения, которое определялось личностными характеристиками78. Во второй половине XIX столетия именно
стремление соответствовать нормам достойного поведения легло
в основу притязаний верхних слоев средних классов на желанный
и освященный несколькими столетиями британской истории статус.
БИБЛИОГРАФИЯ
Аристова Н.С. К этимологии лингвокультурного понятия «джентльмен» // Вестник Татарского гос. гум.-пед. ун-та. 2010. № 4 (22). С. 154–158.
Безкоровайная Г.Т. Эволюция концепта «джентльмен»: становление
«английскости» // Вестник Центра международного образования МГУ.
2009. № 4. С. 41–46.
Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004.
Браун Е.Д. Войны Роз: История. Мифология. Историография. М.;
СПб., 2016.
Браун Е.Д. Джентри и античное наследие: Казус Уильяма Уорчестера //
Шаги = Steps. 2018. № 4 (2). С. 23–37.
Винокурова М.В. Мир английского манора (на материалах земельных
описей графств Ланкашир и Уилтшир второй половины XVI – первой трети XVII в.). М., 2004.
Дмитриева О.В. Английское дворянство в XVI – начале XVII в.: границы сословия // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия /
под ред. В.А. Ведюшкина. М., 1997. С. 11–34.
Киселёва М.П. Особенности лингвокультурного типажа «джентльмен» //
Труды Ростовского гос. ун-та путей сообщения. 2013. № 1. С. 55–62.
Лавровский В.М., Барг М.А. Английская буржуазная революция: Некоторые проблемы Английской буржуазной революции 40-х годов XVII века.
М., 1958.
78

Defoe D. The Compleat English Gentleman / Ed.. K.D. Bülbring. L., 1890. P. 3.

146

А.А. Давиденко

Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. М.,
1987; 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2017.
Райтсон К. «Разряды людей» в Англии при Тюдорах и Стюартах //
Средние века. 1994. № 57. С. 46–61.
Уваров П.Ю. Старый порядок социальных именований во французских
нотариальных актах: нобилитет и нотабли // Средние века. 2008. № 69 (1).
С. 56–67.
Чернова Л.Н. Под сенью Святого Павла: деловой мир Лондона XIV–
XVI вв. М.; СПб., 2016.
Яблочков М.Т. История дворянского сословия в России. СПб., 1876.
Berberich Chr. The Image of the English Gentleman in Twentieth-Century
Literature: Englishness and Nostalgia. Aldershot, 2007.
Castronovo D. The English Gentleman: Images and Ideals in Literature and
Society. N. Y., 1987.
Coss P. The Origins of the English Gentry. Cambridge, 2003.
Defoe D. The Compleat English Gentleman / Ed. K.D. Bülbring. L., 1890.
Denton W. England in the Fifteenth Century. L., 1888.
Gillingham J. Thegns and Knights in Eleventh-Century England: Who Was
Then the Gentleman? // Transactions of the Royal Historical Society. 1995. Vol. 5.
P. 129–153.
Harrison W. Elizabethan England: From «A Description of England» / Ed.
by L. Withington. L., 1876.
Howard Sh. Gentlemen and Interpersonal Violence in Seventeenth-Century
Britain // [Электронный ресурс] URL: http://sharonhoward.org/archive/c17gents-behaving-badly-final.pdf (дата обращения: 05.07.2018).
James A. «To Knowe a Gentilman»: Men and Gentry Culture in FifteenthCentury Yorkshire: PhD diss. University of York. [York], 2012.
Keen M. The Origins of the English Gentleman: Heraldry, Chivalry and
Gentility in Medieval England, c. 1300 – c. 1500. Stroud, 2002.
Kelso R. The Doctrine of the English Gentleman in the Sixteenth Century.
Urbana, 1929.
Macaulay’s History of England from the Accession of James II: In 4 Vols.
L.; N.Y., 1953. Vol. 1.
Mason Ph. The English Gentleman: The Rise and Fall of an Ideal. N. Y.,
1982.
Morgan D.A.L. The Individual Style of the English Gentleman // Gentry
and Lesser Nobility in Late Medieval Europe / Ed. by M. Jones. N. Y., 1986.
P. 15–35.
Ossowska M. Ethos rycerski i jego odmiany. Warszawa, 1973.
Peacham H. The Compleat Gentleman. Oxford, 1906.
Sitwell G.R. The English Gentleman // The Ancestor. L., 1902. № 1. P. 58–
103.
Stone L. The Anatomy of the Elizabethan Aristocracy // The Economic
History Review. 1948. Vol. 18, N 1/2. P. 1–53.

«По крови и манерам» к вопросу об истории понятия «джентльмен»

147

Tawney R.H. The Rise of the Gentry, 1558–1640 // The Economic History
Review. 1941. Vol. 11, N 1. P. 1–38.
Trevelyan G.M. English Social History: A Survey of Six Centuries, Chaucer
to Queen Victoria. London; New York; Toronto, 1946.
Trevor-Roper H.R. The Elizabethan Aristocracy: An Anatomy Anatomized //
The Economic History Review. New Series. 1951. Vol. 3, N 3. P. 279–298.
Walsingham Th. Historia Anglicana. L., 1864. Vol. 2.
Wilson Th. The State of England Anno Dom. 1600 / Ed. by F.J. Fisher. L.,
1936.
Wrightson K. «Sorts of People» in Tudor and Stuart England // The Middling
Sort of People: Culture, Society and Politics in England, 1550–1800 / Ed. by
J. Barry, Chr. Brooks. Basingstoke; New York, 1994. P. 28–51.

СОСЕДНИЕ РЕГИОНЫ, СМЕЖНЫЕ
ДИСЦИПЛИНЫ

УДК 94(510)“12”:: Марко Поло+Чжао Жугуа

E.Р. Нестерова*
НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ЕВРАЗИЙСКОЙ ТОРГОВЛИ
НАКАНУНЕ И В РАННИЙ ПЕРИОД УСТАНОВЛЕНИЯ
МОНГОЛЬСКОГО ВЛАДЫЧЕСТВА В КИТАЕ
(ПО ДАННЫМ «ОПИСАНИЯ ВСЕХ ДАЛЬНИХ ЗЕМЕЛЬ»
ЧЖАО ЖУГУА И
«КНИГИ О РАЗНООБРАЗИИ МИРА» МАРКО ПОЛО)**
Настоящая статья посвящена сравнительному анализу сведений о развитии торговли в Китае и сопредельных странах в конце правления династии Сун и в начале правления династии Юань, содержащихся в «Чжу-фань чжи» Чжао Жугуа
и в «Книге о разнообразии мира» Марко Поло. Объектом изучения является влияние установления монгольского владычества в Китае на региональную торговлю.
Рассматриваются данные о ценах, экспортируемых и импортируемых товарах, странах – торговых партнерах, наличии и размерах пошлин.
Ключевые слова: Монголы, Китай, международная торговля, монеты, государственные пошлины, Марко Поло, Чжао Жугуа.
DOI: 10.7868/S0131878018030078

SOME ASPECTS OF THE EURASIAN TRADE ON THE EVE
AND AT THE EARLY FORMATION PERIOD
OF THE MONGOL EMPIRE (ACCORDING TO THE DATA
OF «CHU-FAN-CHÏ» BY CHAU JU-KUA AND
«THE BOOK OF THE MARVELS OF THE WORLD»
BY MARCO POLO)
The article is dedicated to the evolution of the trade relations between China and neighbouring countries during the 13th century according to the following sources: «Chu-fan* Елена Ростиславовна Нестерова – соискатель кафедры истории Средних веков
исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. E-mail: nesterowa-elena@yandex.ru.
** И
сследование выполнено при поддержке гранта РНФ (проект № 14-2800213).

Некоторые аспекты евразийской торговли

149

chï» by Chau Ju-Kua and «The Book of the Marvels of the World» by Marco Polo. These
works had never been compared before.
The comparative analysis of these two texts gives many interesting facts. We learn, that
the international trade in the region became more active after the rise of the Yuan Empire, that the Mongols were interested in the intensification of trade relations with other
countries than the Sung dynasty. The comparative analysis of the sources reveals which
goods became more popular under the Mongolian rule and what was happening with
prices and tolls.
On the basis of the sources in question the author investigates the evolution of the commodity-money relations in several countries during the 13th century. For instance in Coromandel the coins became the payment means by the end of the century, although Chau
Ju-Kua wrote previously about white cowries being used as the means of payment. Other
interesting theme is the exchange rate of gold to silver during the Sung and Yuan periods in the East and in the West. Though generally there is not much available information about it, the sources inform us, that in the East the gold was cheaper, than in Europe.
Other problem closely connected with the previous one, is the problem of prices. Both
texts include some reports about it. In order to compare prices, the author gives their value
in gold and silver.
Further question concerns state tolls. We find out, that during Chau Ju-Kua’s time Chinese tolls were high and hard to be paid. In later times the Mongols continued to use the
existing system, but they were much more interested in the development of private trade.
The last problem touched upon in the article is the Chinese domestic and foreign trade –
its goods and its counteragents. There is not much material about it in our sources, but it
is clear, that the most important Chinese export during the whole 13th century was silk,
porcelain, rhubarb, while precious stones, camphor, ivory, turtle shells, glass and cotton
were imported.
Keywords: the Mongols, China, international trade, the coins, state tolls, Marco Polo,
Chau Ju-Kua.

Международная торговля всегда представляла немалый интерес для историков. И торговля в Средние века – не исключение. Являясь одним из основных способов развития международных связей и побуждая людей расширять границы известной им ойкумены
в поисках новых товаров, торговых путей и выгоды, она накладывала серьезный отпечаток на человеческое мировоззрение той эпохи.
Средневековая торговля и факторы, влиявшие на ее становление, неоднократно становились предметом внимательного изучения со стороны отечественных и зарубежных исследователей. Среди первых
работ, посвященных этой теме, стоит упомянуть фундаментальный
труд В. Гейда1, написанный еще в конце XIX в., однако до сих пор
не утративший своей научной актуальности.
Создание державы Чингисидов, фактически поставившей под
единый политический контроль все основные торговые маршру1

Heyd W. Histoire du commerce du Levant. Leipzig, 1885. Vol. 1–2.

150

Е.Р. Нестерова

ты, самым решительным образом повлияло на евразийскую торговлю. Исследователями правомерно ставится вопрос об изменениях
в ее характере, вызванных монгольскими завоеваниями2. Например,
С.П. Карпов особо отмечал, что период расцвета монгольского государства, в особенности при основателе династии Юань хане Хубилае, совпал с расцветом итальянской торговли, которая позднее,
к XIV в., пришла в упадок3. Одним из результатов монгольского завоевания стало то, что китайские земли оказались активнее вовлечены в мировой товарообмен.
Непосредственно перед монгольским завоеванием, в правление
династии Сун и Южной Сун (960–1270), Китай имел весьма широкие внешнеторговые связи, охватывавшие как ближайших соседей
(например, чжурчжэньская империя Цзинь4), так и далекие острова
(Ява, Цейлон). Необходимо, таким образом, по возможности выяснить, претерпел ли характер внешней торговли Китая существенные
изменения после того, как на смену Южной Сун пришла монгольская династия Юань. В задачи настоящей статьи будет входить прояснение некоторых аспектов преемственности торговых отношений
при переходе власти в Китае от Южной Сун к Юань и политической
интеграции Китая в евразийскую Монгольскую империю. Конкретно – будет проведен сравнительный анализ данных о торговле, содержащихся в разных источниках, которые проливают свет на характер торговых операций, импорта и экспорта Юаньского Китая по
сравнению с периодом правления династии Южная Сун.
Для этих целей необходимо привлечь материалы, касающиеся
истории обеих династий. Из всего многообразия текстов Сунского
периода наша тема в наибольшей степени освещена в сочинении
Чжао Жугуа 赵汝适 «Чжу-фань чжи»5 诸蕃志 (дословно «описание
м., например: Prawdin M. The Mongol Empire. L., 1941. P. 329; Haenisch E.
С
Die Kulturpolitik des Mongolischen Weltreiches. B., 1943. S. 12; Ratchnevsky P.
Zur Bedeutung des Mongolensturmes für China // Wissenschaftliche Zeitschrift der
Humboldt-Universität zu Berlin. Gesellschafts- und Sprachwissenschaftliche Reihe.
1959/60. Jg. IX, N1/2. S. 114; Чулууны Д. Монголия в XIII–XIV вв. М., 1983.
С. 74–75; Allsen T. Culture and Conquest in Mongol Eurasia. Cambridge, 2001.
P. 12–14.
3
Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье
в XIII–XIV вв.: Проблемы торговли. М., 1990. С. 268–269.
4
Подробнее о торговле между династиями Сун и Цзинь см.: Franke H. Nordchina
am Vorabend der mongolischen Eroberungen: Wirtschaft und Gesellschaft unter der
Chin-Dynastie (1115–1234). Opladen, 1978.
5
Подробнее об этом см.: Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade in the
12th and 13th Centuries / Transl. by F. Hirth and W.W. Rockhill. 2nd ed. N. Y., 1966.
Vol. 1.
2

Некоторые аспекты евразийской торговли

151

всех дальних земель»), датируемом первой половиной XIII в.6, поскольку его автор сознательно ставил своей задачей описание торговли в сопредельных с Китаем странах. Что же касается эпохи
Юань, то начальный ее период хорошо освещен в сочинении Марко
Поло «Книга о разнообразии мира»7, которая перекликается с «Описанием всех дальних земель» принципом построения текста – по
странам, и акцентом на торгово-экономической ситуации.
Если говорить об истории развития монгольской торговли, то
она всегда пользовалась покровительством ханов, начиная с Чингиса8. Примеру основателя династии следовали Угэдэй9, Гуюк10, Мунке11. Очевидно, что для монголов торговля представлялась занятием прибыльным, выгодным и почетным. Немало способствовала
успешному развитию торговых отношений принятая у монголов веротерпимость, что совершенно справедливо отметил еще В. Гейд12.
В Китае складывалась несколько иная картина. Тенденция принижать купцов наблюдалась там издревле. В годы реформ Шан Яна,
в IV в. до н.э., частная торговля подвергалась существенным ограничениям со стороны государства, направленным на уменьшение
численности торговцев и снижение прибыльности их деятельности,
дабы торговля осталась исключительной функцией государства13;
Ibid. P. 35, Note 3.
Марко Поло. Книга Марко Поло о разнообразии мира, записанная пизанцем
Рустичано / пер. И.П. Минаева, вступ. ст. И.П. Магидовича. Алма-Аты, 1990.
8
Об отношении Чингис-хана к торговле см.: Сокровенное сказание / пер., введ.,
ком. С.А. Козина. М.; Л., 1941. С. 180, 188; Рашид ад-Дин. Сборник летописей / пер. Л.А. Хетагурова, ред. и примеч. А.А. Семенова. М.; Л., 1952. Т. 1,
кн. 2. С. 188; Джувейни. История завоевателя мира / пер. с англ. Е.Е. Харитоновой. М., 2004. С. 51–52; Ибн ал-Асир. Избранные отрывки / пер., примеч.,
ком. П.Г. Булгакова. Ташкент; Цюрих, 2005. С. 358; Петрушевский И.П. Поход
монгольских войск в Среднюю Азию в 1219–1224 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе / под ред. С.Л. Тихвинского. С. 113–114, 120.
9
П одробнее см.: Сборник летописей / пер. Ю.П. Верховского, примеч.
Ю.П. Верховского и Б.И. Панкратова, под ред. И.П. Петрушевского. М.; Л.,
1960. Т. 2. С. 54, 59, 141; Мункуев Н.Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М., 1965. С. 22, 39, 84.
10
О состоянии торговли при Гуюке и влиянии купцов на монгольскую элиту
того времени см.: Сборник летописей. Т. 2. С. 121; Джувейни. История завоевателя мира. С. 437; Мункуев Н.Ц. Китайский источник о первых монгольских
ханах. М., 1965. С. 21–22; Ratchnevsky P. Zur Bedeutung des Mongolensturmes
für China. S. 114–115.
11
Подробнее см.: Джувейни. История завоевателя мира. С. 434, 437, 439–440;
Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М., 2006. С. 289.
12
Heyd W. Histoire du commerce du Levant. Vol. 2. P. 66, 71.
13
Духовная культура Китая. М., 2009. Т. 4: Историческая мысль. С. 113.
6
7

152

Е.Р. Нестерова

уважением купцы не пользовались14. То же самое наблюдалось при
династии Хань15. Правители эпохи Тан всячески стремились ограничить прибыли крупных купцов16. Со значительными препятствиями
сталкивались торговцы династии Сун17. При ее наследнице, Южной
Сун, ситуация несколько изменилась в сторону оживления торговли, чему немало способствовала активизация морских связей, обусловленная смещением центра тяжести империи на юг18. После
монгольского завоевания ситуация в китайской торговле продолжала
меняться19.
Рассматриваемые в нашей статье источники относятся к двум
разным периодам. «Описание» написано при династии Южная Сун.
Об авторе известно крайне мало. В «Сун ши» сказано, что он был
потомком одного из сунских императоров конца Х в., сдал экзамен
на чин и получил ученую степень цзинь ши20, после чего поднялся
до должности инспектора внешней торговли в порту Цюаньчжоу21.
Там он имел возможность собирать сведения о торговых операциях,
маршрутах и деятельности купцов, которые легли в основу его сочинения. Другими источниками для «Описания» стали работы предшественников Чжао Жугуа, самая значимая из которых – «Лин-вай
дай-да» 嶺外代答 («За хребтами. Вместо ответов») Чжоу Цюйфэя
周去 ≡//, написанная во второй половине XII в.22
«Описание» впервые полностью опубликовано в начале XV в.,
когда сочинение вошло в состав компиляции «Юн-лэ да-дянь»23.
Первая печатная публикация относится к 1783 г. и подготовлена китайским исследователем Ли Тяоюанем. В 1805 г. источник снова
издали, не внеся сколько-нибудь существенных изменений24. Пол черки истории Китая от древности до опиумных войн / под ред. Шан Юе.
О
М., 1959. С. 55.
15
Там же. С. 70.
16
Там же. С. 233.
17
Там же. С. 296.
18
Уваров П.Ю., Рябинин А.Л. Китай в средневековом мире. М., 2017. С. 139,
144–145; История Китая с древнейших времен до начала XXI в. / отв. ред.
С.Л. Тихвинский. СПб., 2017. Т. 4. С. 312–314, 438.
19
Haenisch E. Die Kulturpolitik des Mongolischen Weltreiches. S. 12; Уваров П.Ю.,
Рябинин А.Л. Китай… С. 171–172.
20
Духовная культура Китая. Т. 4: Историческая мысль. С. 781–782.
21
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. Vol. 1. P. 35.
22
Ibid. P. 22.
23
С оставлена в 1403–1408 гг. Более подробно о ней см.: Hung W. The
Transmission of the Book Known as the Secret History of the Mongols // Harvard
Journal of Asiatic Studies. 1951. Vol. 14. P. 434–436.
24
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. Vol. 1. P. 38.
14

Некоторые аспекты евразийской торговли

153

ный перевод текста в самом начале ХХ в. был подготовлен выдающимися ориенталистами Ф. Хиртом и В. Рокхиллом25, с тех пор
повторно переводились только фрагменты. В работе над настоящей
статьей использовалось переиздание упомянутого перевода, выполненное в 1966 г. в Нью-Йорке. Приложенный к переводу оригинальный текст26 привлекался для сверки отдельных пассажей, по нему
приводятся также все специальные термины. Что касается перевода
названия – правомерно как дословное «Описание всех дальних земель», так и принятое М.Ю. Ульяновым «Описание всего иноземного», поскольку иероглиф 蕃 fán может имеет целый ряд значений,
среди которых «дальние вассальные земли, окраины, некитайские
племена, варвары, варварский, чужеземный, иностранный»27.
В современной историографии к данному источнику обращаются нечасто. Наибольшее внимание ему уделено в работах отечественного востоковеда М.Ю. Ульянова, посвященных содержащимся в «Описании» сведениям о некоторых странах Юго-Восточной
Азии (Филиппины28, Шривиджая29) или же особенностям восприятия китайцами окружающего мира в первой половине XIII в.30. Кроме того, М.Ю. Ульянов активно обращался к сочинению Чжао Жугуа
во время работы над комментированным переводом «За хребтами»31.
Из новейшей историографии можно упомянуть работу А.Г. Юрченко
«Книга Марко Поло. Записки путешественника или имперская космография»32, в которой автор обращается к «Описанию» при анали hau Ju-Kua. His Work on the Chinese and Arab Trade in the 12 th and 13th
C
Centuries, Entitled Cha-fan-chi / Transl. and annotated by F. Hirth, W.W. Rockhill.
St. Petersburg, 1911. Vol. 1; Tokyo, 1914. Vol. 2 (1st ed.)
26
Ibid. Vol. 2. P. 4–75.
27
Большой китайско-русский словарь / под ред. И.М. Ошанина. (Далее – БКРС).
М., 1983. Т. 2. С. 657.
28
Ульянов М.Ю. Сообщение о Филиппинах в труде Чжао Жугуа «Чжу фань чжи» //
Филиппины в Малайском мире: Малайско-индонезийские исследования. М.,
1994. С. 15–32.
29
Ульянов М.Ю. Чжао Жугуа. «Чжу фань чжи». Сообщение о государстве Шривиджая // Восток. 1996. № 6. С. 141–155; Он же. Чжао Жугуа «Чжу фань чжи»
(«Сообщения о подвластных Шривиджае государствах») // Восток. 1999. № 1.
С. 156–166.
30
Ульянов М.Ю. Мир глазами китайского таможенного чиновника XIII в. // Восточная коллекция. 2001. Вып. 1. С. 86–97.
31
Чжоу Цзюфэй. За хребтами: Вместо ответов (Лин-вай дай-да) / пер., комм.,
введ. М.Ю. Ульянова. М., 2001. (Памятники письменности Востока; CXXXI).
32
Юрченко А.Г. Книга Марко Поло. Записки путешественника или имперская
космография. СПб., 2007.
25

154

Е.Р. Нестерова

зе некоторых утверждений Марко Поло, касающихся местных товаров и географических локаций.
Второй наш источник, «Книга о разнообразии мира Марко
Поло» («Le livre de Marco Polo, citoyen de Venise, conseiller privé et
commissaire impériale de Khoubilaï-Khaân»33), вероятно, была записана в 1298 г., во время пребывания ее автора в генуэзском плену.
Сочинение сразу же приобрело широкую популярность, многократно переписывалось, позднее – переиздавалось и переводилось на
разные языки34. История его создания и текстологический анализ
неоднократно становились предметом научных исследований35. Отдельным вопросом до сих пор остается первичность изложенного
в «Книге» материала – существует теория, согласно которой Марко
Поло никогда не бывал в Китае и составил свое сочинение на основании сведений других купцов36. При работе над данной статьей
использовался признанный классическим перевод, подготовленный
еще в начале ХХ в. И.П. Минаевым и позднее переизданный с комментариями И. Магидовича.
ригинальный текст: Le livre de Marco Polo, citoyen de Venise, conseiller
О
privé et commissaire impériale de Khoubilaï-Khaân, par Rusticien de Pise // Par
M.G. Pauthier. P., 1865. Цитаты на языке оригинала приводятся по этому изданию.
34
Марко Поло. Книга… С. 30.
35
См., например: Palladius. Elucidations of Marco Polо’s Travels in North-China,
drawn from Chinese sources // Journal of the North-China Branch of the Royal
Asiatic Society. 1876. Vol. 10. Р. 1–54; Кафаров П.И. Комментарий на путешествие Марко Поло по Северному Китаю. СПб., 1902; Brunello F. Marco
Polo e le merci dell’Oriente. Vicenza, 1986; Franke H. China under Mongolian
Rule. Aldershot, 1994. P. 53–54; Voiret J.-P. China, «objektiv» gesehen: Marco
Polo als Berichterstatter // Asiatische Studien. 1997. Bd. 51, Heft 3. S. 805–821;
Jackson P. The Authenticity of Marco Polo’s Travels // The Mongols and the West.
Edinburgh, 2005. P. 363–366; Jacoby D. Marco Polo, His Close Relatives, and His
Travel Account: Some New Insights // Mediterranean Historical Review. 2006.
Vol. 21, N 2. P. 193–218.
36
Более подробно об этой теории см.: Heager J.W. Marco Polo in China? Problems
with internal evidence // Bulletin of Sung–Yuan Studies. 1978. Vol. 14. P. 22–30;
Waldron A. The problem of the Great Wall of China // Harvard Journal of Asiatic
Studies. 1983. Vol. 42. P. 643–663; Wood F. Did Marco Polo go to China? L., 1995;
Morgan D.O. Marco Polo in China – or not // Journal of the Royal Asiatic Society.
3rd series. 1996. Vol. 6, Issue 2. P. 221–225; Rachewiltz I. de Marco Polo went to
China // Zentralasiatische Studien. 1997. Bd. 27. S. 34–92; Voiret J.-P. Op. cit.;
Tucci U. Marco Polo andò veramente in China? // Studi veneziani. N. S. 1997.
T. 33. P. 49–59; Jensen J. The world’s most diligent observer // Asiatische Studien
= Etudes Asiatiques. 1997. T. 51. P. 719–727; Haw S.G. Marco Polo’s China:
a Venetian in the Realm of Khubilai Khan. Abingdon, 2006; Vogel H.U. Marco Polo
was in China: New evidence from currencies, salts and revenues. Leiden, 2013.
33

Некоторые аспекты евразийской торговли

155

Из всего многообразия сведений, которые приводит Марко Поло,
нас интересуют материалы по торговым связям в сопредельных
с монгольским государством странах, ценам и товарно-денежном
обмене.
В своей работе Чжао Жугуа описывает состояние торговли
во всех окрестных странах, отмечает наиболее характерные для
них товары, а кое-где даже дает информацию об уровне развития
товарно-денежных отношений внутри страны. Этим его сочинение весьма напоминает некоторые разделы «Книги» Марко Поло,
с той, разумеется, разницей, что хронологически их разделяет почти полвека.
Безусловно, между этими двумя текстами имеется ряд различий,
главное из которых – описываемые регионы. Марко Поло обращал
больше внимания на территории Центральной Азии и Ближнего
Востока, а также на собственно юаньские города и провинции, в то
время как Чжао Жугуа сделал основным объектом своего сочинения
ситуацию в Юго-Восточной и Малой Азии, немного – Африке, и на
островах Индийского океана. Последовательность перечисления
стран у Чжао Жугуа напоминает петлю: начав с восточного побережья полуострова Индокитай (Аннам37), затем он движется на запад,
через полуостров Индостан (Малабар38, Гуджарат39) и острова (Цейлон40, Ява41), по территории Ближнего Востока (Мекка42, Багдад43),
далее – восточное побережье Африки (Сомали44, Египет45) и прилегающие к нему острова (Мадагаскар46), затем линия повествования поворачивает обратно на восток (Суматра47, Борнео48, Филиппины49), до Формозы50, Кореи51 и Японии52, а заканчивает островом
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. Vol. 1. Р. 47–50.
Ibid. P. 87–91.
39
Ibid. P. 92.
40
Ibid. P. 72–74.
41
Ibid. P. 75–86.
42
Ibid. P. 124–125.
43
Ibid. P. 102–109.
44
Ibid. P. 130–132.
45
Ibid. P. 144–145.
46
Ibid. P. 149.
47
Ibid. P. 152.
48
Ibid. P. 155–158.
49
Ibid. P. 159–160.
50
Ibid. P. 162–165.
51
Ibid. P. 166–169.
52
Ibid. P. 170–174.
37
38

156

Е.Р. Нестерова

Хайнань53, расположенным всего лишь через пролив от Цзяочжоу,
первого пункта перечня. Всего сорок три наименования.
В тексте Марко Поло географических названий семьдесят два.
Расположены они также весьма прихотливо. Начав описательную
часть своего повествования с Армении54 и двигаясь затем в восточном направлении (Мосул55, Тебриз56, Персия57), Марко Поло проходит Среднюю Азию и переходит к описанию китайских городов
и провинций58, где, впрочем, попадаются инородные вкрапления
(Бенгал59, Лаос60). В третьей книге, приходит черед описания Индии и островов Индийского океана61. Однако затем Марко Поло, как
и Чжао Жугуа, обращается к Африканскому побережью (Мадагаскар62, Занзибар63). Особняком стоит в «Книге» описание «Рóсии»64,
последнего пункта в перечне упомянутых стран.
Некоторое сходство в выстраивании структуры произведения
между источниками прослеживается. Движение описания по воображаемому кругу, только в разные стороны: у Марко Поло – с запада
на восток, у Чжао Жугуа – наоборот, с востока на запад. Но при этом
оба автора отказываются от прямолинейного построения текста. Какую смысловую нагрузку это несет – покажут время и дальнейшие
исследования.
Нас сейчас интересует другой вопрос. Среди перечисляемых
Чжао Жугуа и Марко Поло географических названий имеется одиннадцать совпадений. На них мы и остановимся. Двигаться будем
с запада на восток, начав с побережья Африки и закончив Японией.
Самой западной точкой списка будет остров Занзибар (层拔,
Céngbá65 у Чжао Жугуа, Zanquibar66 у Марко Поло). Чжао Жугуа писал, что отсюда вывозят слоновьи бивни (象牙, xiàngyá), самородное
золото (生金, shēngjīn), желтый сандал (黄檀香, huángtánxiāng) и амIbid. P. 175–190.
Марко Поло. Книга… С. 49.
55
Там же. С. 51.
56
Там же. С. 53.
57
Там же. С. 56–57.
58
Там же. С. 117–154.
59
Там же. С. 132.
60
Там же. С. 133.
61
Там же. С. 155–169.
62
Там же. С. 184–185.
63
Там же. С. 186.
64
Там же. С. 208.
65
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 25.
66
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 684.
53
54

Некоторые аспекты евразийской торговли

157

бру (龍涎, lóngxián), а покупают охотнее всего белый (白布, báibù,
дословно «белое полотно») и красный хлопок (红吉贝, hóngjíbèi, дословно «красный капок пятитычинковый»), медь (铜, tóng) и фарфоровые изделия (器, qì)67. У Марко Поло мы видим упоминание
торговли слоновьими зубами (dens d’olifans) и амброй (ambre). Что
касается импорта, то в «Книге» сказано кратко, что купцы привозят
множество своих товаров и распродают их на острове68.
Затем следует Мадагаскар (崑崙层期, Kūnlúncéngqī69 у Чжао Жугуа, Madeisgascar у Марко Поло). Как отмечал Чжао Жугуа, главными предметами экспорта являлись слоновьи бивни (象牙, xiàngyá)
и носорожьи рога (犀角, xījiǎo). Также рядом находился остров,
жителей которого в качестве рабов-привратников очень высоко
ценили арабы70. Марко Поло писал, что, помимо слоновой кости
(marchandises d’olifans71, дословно «товары слонов»), на Мадагаскаре растет отличного качества красное сандаловое дерево (arbres de
cendal vermeil72) и добывается амбра, так как «много китов в здешнем море; много и кашалотов»73. В качестве импорта для Мадагаскара Марко Поло упоминал шелк и расшитые золотом ткани74,
впрочем, этот набор был практически стандартным для торговли по
Средней Азии и странам Индийского океана.
Далее к востоку располагается область Западной Индии Гуджарат, расположенная на северо-западе полуострова Индостан. У Чжао
Жугуа она названа Гузерат (胡茶辣, Húchálà75), в тексте Марко Поло
встречается под именем Gazurat76. Характеристику этому региону
авторы дают разноплановую. Чжао Жугуа не многословен; он уделяет больше внимания множеству буддистских храмов, чем ситуации
с торговлей. Однако, согласно его данным, Гуджарат богат «фиолетовой рудой» (紫矿, zǐkuàng, лекарственное сырье из затвердевшей
смолы деревьев, собранной лаконосными насекомыми77), индиго
(в оригинале отсутствует, возможно, имелась в виду как раз упомянутая выше «руда»), деревом миробалан (油柑子, yóugānzi), плоды
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 126.
Марко Поло. Книга… С. 186.
69
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 32–33.
70
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 149.
71
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 677.
72
Ibid. P. 678
73
Марко Поло. Книга… С. 184.
74
Там же. С. 185.
75
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 16.
76
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 655.
77
БКРС. М., 1984. Т. 3. С. 825.
67
68

158

Е.Р. Нестерова

которого активно использовались в медицине, и иностранным хлопком (番布, fānbù), который, вероятно, привозили из-за границы, а затем обрабатывали на месте78.
Марко Поло, помимо индиго (d’inde) и хлопка, из которого, по
его словам, изготавливали не только одежды, но и одеяла79, отмечал наличие в Гуджарате перца (poivre), имбиря (gingembre), высокий уровень кожевенного производства – «много кож выделывают
здесь, овечьих, буйволов, диких быков, единорога и всяких других
животных <…> много судов ежегодно нагружают ими и вывозят
в Аравию и в другие страны: в разные царства и страны идут отсюда кожи. Выделывают тут много прекрасных постилок из красной
кожи с птицами и зверями; претонко вышивают их золотыми и серебряными нитками. На вид они отличные; сарацины спят на этих
кожаных постилках, и спать на них славно. Делают еще тут прекрасные подушки, шитые золотом»80. В оригинальном тексте, опубликованном М.Г. Потье, нет слова «постилок»; сказано просто oeuvres de
cuir81 – «изделия из кожи». Однако И.П. Минаев и продолживший
работу над переводом после его смерти В.В. Бартольд пользовались
и другими изданиями и переводами «Книги». Можно предположить,
что к временам Марко Поло торговля в Гуджарате несколько оживилась, по сравнению с эпохой Чжао Жугуа, что могло бы объяснить
заметное расширение списка экспорта.
Царство Малабар (南毗, Nánpí82 у Чжао Жугуа, Melibar у Марко Поло), расположенное на западном побережье Индостана, заметно южнее и восточнее Гуджарата, описано у обоих авторов очень
по-разному. У Чжао Жугуа сказано, что здесь производят всевозможный ситец (诸色番布, zhūsè fānbù), шьют одежды из хлопка (兜羅緜,
dōuluómián, дословно «древесный пух, ива, дающая древесный
пух»83) добывают жемчуг (珠, zhū). Экономические отношения миновали стадию натурального обмена – в ходу уже были серебряные
монеты84 (白银錢, báiyín qián). В то же время, вышеперечисленные
товары пользуются спросом в Палембанге (город на Суматре), где
малабарцы закупают узорчатый шелк (纈, xié), тонкий шелк тафту
(絹, juàn), фарфор (瓷器, cíqì), камфору (樟腦, zhāngnǎo), ревень
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 92.
Марко Поло. Книга… С. 181.
80
Там же.
81
Le livre de Marco Polo. Pt. 1. P. 661.
82
Chau Ju-Kua: His Work (1st ed.). Vol. 2. P. 14–16.
83
БКРС. Т. 3. С. 437.
84
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 88.
78
79

Некоторые аспекты евразийской торговли

159

(大黄, dàhuáng), коптис (黄连, huánglián, Coptis chinensis, лекарственное растение), гвоздику (丁香, dīngxiāng), сандал (檀香, tánxiāng),
кардамон (豆蔻, dòukòu), алойное дерево (沈香, chénxiāng)85. Из всего этого можно заключить, что торговля в регионе велась весьма
активно.
Марко Поло писал, что Малабар богат пряностями – здесь растут
перец (poivre), имбирь (gingembre), корица (canelle); кроме того, имеются индийские (кокосовые) орехи (de nois d’Inde), турбит (turbit) –
лекарственное растение, бокоран86 (bouguerans)87. Среди ввозимых
товаров он перечислял медь, золото (draps à or, «золотые листы»)
и серебро (argent), упоминавшиеся у Чжао Жугуа гвоздику (girofles)
и шелк (Etoffe précieuse faite de soie et de coton – дословно: «драгоценные ткани из шелка и хлопка»)88. Однако Марко Поло также отметил интересную особенность: жители Малабара каждое лето флотилиями по несколько судов выходят в море пиратствовать89. При
Чжао Жугуа, вероятно, такая традиция еще не сформировалась, поскольку он морской разбой малабарцев не упоминает.
В центральной части Индостана располагается Мосул (勿厮离,
Wùsīlí90 у Чжао Жугуа). У Марко Поло это название упоминается дважды. Первый раз – как город на севере современного Ирака (Mausul91), на берегу реки Тигр92, второй – как раз тот, который
расположен в Индии, другое название – Телингана93, также упоминается под именами Mutfili, Masulipatam94. Чжао Жугуа описывает
только второй Мосул – такой вывод можно сделать из упоминания
автором множества скалистых гор95, которых на Тигре нет. По его
информации, на мосульских рынках огромное количество кораллов
(珊瑚, shānhú) и изделий из асбеста96 (火浣布, huǒhuànbù). По мнению переводчиков «Описания», асбест привозили из Бадахшана97,
Ibid. P. 89.
ероятно, тонкая шерстяная или хлопковая ткань, точное значение термина не
В
установлено. Подробнее об это материале см.: Марко Поло. Книга… С. 230,
примеч. 2; Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 631, Note. 6.
87
Марко Поло. Книга… С. 180.
88
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 654.
89
Марко Поло. Книга… С. 179.
90
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 344.
91
Le livre de Marco Polo. Pt. 1. P. 44.
92
Марко Поло. Книга… С. 51.
93
Там же. С. 170.
94
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 627.
95
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 140.
96
Ibid.
97
Ibid. Note 1.
85
86

160

Е.Р. Нестерова

а в Мосуле происходила его окончательная обработка. «Книга» Марко Поло сообщает, что в горах Телингана без счета алмазов, самых
лучших на свете, а еще там ткут бокоран, «самый красивый и тонкий
в свете, самый дорогой и словно как из овечьей шерсти»98.
Восточное побережье Индостана – Коромандельский берег
(注辇, Zhùniăn99), также привлек к себе внимание обоих авторов
наших источников. Чжао Жугуа перечислил среди местных товаров слоновую кость (象牙, xiàngyá), кораллы (珊瑚, shānhú), стекло
(玻璃, bōli), бетель (檳榔, bīnglang, плод арековой пальмы), кардамон (豆蔻, dòukòu), непрозрачное стекло (琉璃, liúli, дословно «стекло, глазурь»100), разноцветные одежды (色丝布, sèsībù, дословно «из
смеси хлопка и шелка»)101. При этом он отметил, что торговцы заходят туда редко, так как на них налагаются суровые повинности102.
Возможно, именно это имел в виду Марко Поло, когда писал о добыче жемчуга: «налог купцы платят вот какой: прежде всего, царю
дают десятую долю; платят они еще и тем, кто заколдовывает рыбу,
чтобы не вредила она людям, ныряющим в воду за жемчугом. Им
они дают двадцатую долю … Здешний жемчуг расходится по всему
свету. Собирает с него здешний царь большой налог и великое богатство»103. Кроме того, власти наложили запрет на вывоз драгоценных
камней и жемчужин, по весу превышающих пол-сайе104. Марко Поло
назвал этот край Maabar, l’Ynde greigneur105. По поводу торговли он
писал, что царь ежегодно скупал самые лучшие драгоценности по
двойной цене, чтобы копить и умножать свое доставшееся от предков богатство106.
Помимо торговли жемчугом, внимание венецианца привлек высокий спрос у местной знати на лошадей. Их завозили из Ормуза,
Кейса, Зафара и Эс-Сохара ежегодно, по две и более тысячи голов,
но до конца года доживало меньше ста: «коновалов здесь нет, ходить за лошадьми не умеют, от дурного ухода и падеж»107. Кроме
того, купцы не привозили кобылиц, чтобы не было естественного
Марко Поло. Книга… С. 171.
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 332.
100
БКРС. Т. 3. С. 521.
101
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 96.
102
Ibid.
103
Марко Поло. Книга… С. 166.
104
Там же. С. 167. Сайе – венецианская мера веса, равна 1/6 унции (28,35 г), т.е.
вывозу не подлежали камни весом более 2,3 г.
105
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 600.
106
Марко Поло. Книга… С. 167.
107
Там же.
98
99

Некоторые аспекты евразийской торговли

161

прироста108. Марко Поло отмечал, что продают лошадей по пятьсот
золотых сайе109, в то время как Чжао Жугуа писал, что вместо монет
используют белые (глянцевые) раковины110 (白砑螺壳, báiyà luóké).
Возможно, за время, разделяющее два сочинения, жители Короманделя ввели в денежный оборот металл.
Остров Цейлон (细蘭, Xìlán111 у Чжао Жугуа, l’isle de Seilan
у Марко Поло) расположен практически на той же долготе, что и Коромандельский берег, но еще немного восточнее, поэтому он стоит
следующим в нашем списке. До сих пор известный во всем мире
благодаря своим драгоценным камням, он и в те времена активно
ими торговал. Чжао Жугуа, опираясь на свои источники, оставил
краткое описание роскошнейшего королевского дворца, который
снизу доверху был украшен кошачьим глазом, голубыми и красными драгоценными камнями (вероятно, сапфирами и карбункулами),
сердоликами и прочими драгоценностями, а также золотом и серебром112. Правда, что касается обоих металлов, Чжао Жугуа немного
далее писал, что они, наряду с лошадьми, слонами, шелком, фарфором, сандалом и гвоздикой, были предметом импорта и выменивались у иностранных купцов на кардамон, кору магнолии (木兰皮,
mùlánpí) – лекарственное средство, красное прозрачное стекло
(红玻瓈, hóngbōli), кошачий глаз (猫儿睛, māorjīng) и различные благовония113 (粗细香, cū-xì xiāng, дословно «грубые и утонченные благовония»114). В сочинении Марко Поло среди цейлонских товаров
перечислены рубины, сапфиры, топазы, аметисты и бразильское дерево115 (de bresil moult), «лучшее в мире»116.
Хотелось бы отметить интересную деталь, упоминаемую в текстах обоих авторов. Чжао Жугуа писал, что у цейлонского правителя есть драгоценный камень пяти дюймов (五寸, wǔ cùn117, «пять
цуней») сияющий, словно факел во мраке, и обладающий некими
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 615.
Марко Поло. Книга… С. 167.
110
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 97.
111
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 8–10.
112
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 72.
113
Ibid. Р. 73.
114
БКРС. Т. 2. С. 271.
115
Бразильское дерево – дерево саппан, индийское красное дерево с твердой
желтовато-красной древесиной. Страна в Южной Америке была названа
«Бразилия» из-за того, что португальцы по прибытии обнаружили там дерево со сходной древесиной. См.: Марко Поло. Книга… С. 298, примеч. 5.
116
Там же. С. 165.
117
Цунь 寸 – 3,33 см.
108
109

162

Е.Р. Нестерова

магическими целебными свойствами118. Марко Поло, в свою очередь, сообщал, что здешний царь владеет красивейшим в мире рубином величиной в пядь (около семи дюймов), ярким и красным, как
огонь119. В тексте М.Г. Потье сказано long bien une grant paume120 –
дословно «длиной с ладонь». И.П. Минаев сознательно позволил
себе применять при переводе некоторые исконно русские выражения там, где счел их уместными121. Сведения о размерах драгоценности, конечно, немного не совпадают, однако, учитывая временной
промежуток, разделяющий два сочинения, и тот факт, что Чжао Жугуа не бывал на Цейлоне лично, опираясь исключительно на записи своих предшественников и очевидцев, этот эпизод – замечательное подтверждение достоверности многих данных, сообщаемых как
в «Чжу-фань чжи», так и в «Книге о разнообразии мира».
Далее следует упомянуть Суматру. Чжао Жугуа выделяет на
острове несколько областей: Палембанг (三佛齊, Sānfóqí)122, Кампар (監篦, Jiānbì)123, Ламбри (藍無里, Lánwúlǐ)124. Продают там
дерево саппан (蘇木, sūmù), белый ротанг (白藤, báiténg, «каламус четырёхпальчатый») и слоновьи бивни125, черепашьи панцири (瑇瑁, dàimào), благовоние ченьсу (沉速, chénsù), камфору, дерево гару, дерево лака (в оригинале стоит 降真香, jiàngzhēnxiāng,
дословно «алойное дерево»126), гвоздику (丁香, dīngxiāng), сандал,
кардамон, жемчуг (真珠, zhēnzhū), ладан (乳香, rǔxiāng, босвеллия
Картера), розовую воду (蔷薇水, qiángwéishuǐ), цветы гардении
(栀子花, zhīzi huā), 腽肭臍, wànàqí, дословно «железы морского
котика»127 – средство китайской медицины, мирра (没药, mòyào),
алоэ столетник (芦荟, lúhuì), асафетиду (阿魏, ēwèi) и пучук (木香,
mùxiāng, роза Бэнкса) – лекарственные растения, стиракс (苏合油,
sūhéyóu) – дерево с ароматическими смолами, коралловые деревья (珊瑚樹, shānhúshù, другое значение этих иероглифов – «калина душистая», лекарственное растение128), кошачий глаз, янтарь
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 73.
Марко Поло. Книга… С. 165.
120
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 586.
121
Марко Поло. Книга… С. 33.
122
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 5–7.
123
Ibid. P. 9
124
Ibid. P. 9–10.
125
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 72.
126
БКРС. Т. 2. С. 890.
127
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 6.
128
БКРС. Т. 3. С. 342.
118
119

Некоторые аспекты евразийской торговли

163

(琥珀, hǔpo), хлопковые материи и клинки129 (последние – продукция
арабов, 大食诸番, Dàshí zhū fān130, дословно – «чужеземцы из Арабского халифата»131. Вероятно, имеются в виду выходцы из этой страны, обосновавшиеся на Восточной Суматре). Марко Поло назвал Суматру la meneur isle de Java132. Он отмечал, что на Суматре водятся
слоны (oliphans), носороги (unicornes) и отличные охотничьи ястребы (pluseurs façons), которые, вероятно, могли экспортироваться.
Чжао Жугуа писал, что иностранные купцы в обмен на местные
товары отдают жителям Суматры золото, серебро, фарфор, шелковую парчу (锦绫, jǐn líng), мотки шелковой пряжи (纈, xié), тонкую
шелковую газовую ткань (绢, juàn), железо (鐵, tiě), сахар (糖, táng),
рис (酒米, jiǔmǐ, перед иероглифом «рис» стоит счетное слово для
алкогольных напитков, так что, возможно, имелось в виду рисовое
вино), сушеный галангал (乾良薑, qián liángjiāng), ревень и камфору133. Ревень широко применялся в медицине на территории Китая,
так что есть все основания полагать, что иностранные купцы, о которых писал автор, прибывали, в том числе, из Китая.
Следующий объект списка совпадений, остров Ява, в сочинении Чжао Жугуа фигурирует в трех наименованиях: Западная
(新拖, Xīntuō134), Центральная (蘇吉丹, Sūjídān135) и просто Ява (阇婆,
Shépó136). Западная Ява изобилует перцем (胡椒, hújiāo): зерна у него
мелкие, но он тяжелый и лучшего качества, чем на Восточной Яве.
Кроме того, там выращивают на продажу тыквы, бутылочные тыквы (匏, páo), сахарный тростник (甘蔗, gānzhe), бобы (豆, dòu) и баклажаны (茄, qié). Впрочем, купцы опасаются разбоя и бывают в тех
краях редко137.
Два других региона Явы по описанию торговой ситуации схожи. Обилие продуктов питания, фрукты, дичь и морская соль. Из
более дорогих товаров – слоновьи бивни, рога носорога, жемчуг,
камфора, черепашьи панцири (瑇瑁, dàimào), пользовавшиеся в Китае немалым спросом как атрибут гаданий; из пряностей – анис
(茴, huí), гвоздика, кардамон, перец кубеба (毕澄茄, bìchèngqié),
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 61.
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 13.
131
大食 – Арабский халифат. См. в: БКРС. Т. 3. С. 627. Вероятно, подразумевается государство Сельджукидов, возникшее на руинах халифата.
132
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 565.
133
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 61–62.
134
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 8–9.
135
Ibid. P. 12–14.
136
Ibid. P. 10–12.
137
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 70.

129
130

164

Е.Р. Нестерова

шафран (红花, hónghuā); из ценных пород дерева – алойное (降真香,
jiàngzhēnxiāng), сандал, саппан (苏枋, sūfāng); далее – бетель (槟榔,
bīnglang), бамбуковые циновки (簟, diàn), сера (硫黄, liúhuáng), попугаи (白鹦鹉, báiyīngwǔ, дословно «белые какаду»)138. Подробных
сведений о том, в какие страны вывозились перечисленные товары,
в источнике не имеется, однако известно, что китайское правительство запретило торговлю с Явой, опасаясь увеличения объема вывоза туда медных монет: местные монеты изготавливались из сплава
меди, белой меди (латунь), серебра и олова (铜银鍮锡雜鑄, tóng yín
tōu xī zá zhù)139. Впрочем, контрабанда продолжала существовать:
Чжао Жугуа пояснил, что купцы иногда просто упоминали эту страну под другим названием и продолжали вести с ней дела140.
Чжао Жугуа также сохранил для нас список импортируемых на
Яву товаров. Помимо традиционных для региона золотых и серебряных изделий, разноцветного узорчатого шелка (五色缬, wǔsèxié),
атласа, железного и белого купороса (绿礬白礬, lǜfánbáifán), лакированных изделий и фарфора (по поводу последнего автор уточнил,
что речь шла именно о сине-зеленом и белом фарфоре), отдельно
стоит выделить ряд лекарственных средств – фиалковый корень
(白芷, báizhǐ, дудник даурский141), бура (鹏砂, péngshā), мышьяк
(砷, shēn), гирчовник (川芎, chuānxiōng)142. Последний Чжао Жугуа отмечал особо, так как он пользовался повышенным спросом
благодаря эффективности в борьбе с головными болями, от которых страдали яванские сборщики перца, вдыхавшие едкие испарения143. Также местное население активно покупало киноварь (朱砂,
zhūshā), которую использовали в косметических целях144. По сведениям Чжао Жугуа, киноварь везли из Китая, где она была широко
распространена как средство для окрашивания ногтей и шелковых
одежд145 (染指甲衣帛, rǎn zhǐjia yībó)146.
У Марко Поло Ява фигурирует под именем grant isle de Javva147,
и там нет речи о разделении на Западную и Центральную. Торговая
ситуация на острове описана очень кратко. Как и Чжао Жугуа, он
Ibid. Р. 77–78.
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 12.
140
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 78.
141
БКРС. Т. 2. С. 598.
142
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 78.
143
Ibid. P. 83.
144
Ibid.
145
Ibid. P. 78, 83.
146
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 13.
147
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. Р. 559.
138
139

Некоторые аспекты евразийской торговли

165

отметил наличие на Яве высококачественного перца (poivre noir),
пользующегося большим спросом. Кроме перца, там закупают мускатный орех (nois muguettes), гвоздику (girofle), калган (garingal),
кубебу (cubebes) и прочие «какие только есть на свете дорогие пряности»148. И вслед за Чжао Жугуа он утверждал, что купцов приезжает сюда очень много, и они наживаются на здешней торговле149.
Еще дальше, на восточном берегу полуострова Индокитай, располагалась Тямпа (Чампа)150 (占城, Zhànchéng151). Чжао Жугуа также именует ее Чань-по (占婆) или Чань-па (占八)152. У Марко Поло
она фигурирует под названиями Cyamba153. На основании имеющихся в описаниях географических ориентиров можно утверждать, что
речь идет о государственном образовании, находившемся в Индокитае, на юге современного Вьетнама154.
Чжао Жугуа перечислил немало товаров, производимых в Тямпе
и закупаемых иностранными купцами для перевозки по морю в другие страны. Среди них – слоновьи бивни, бумага (箋, jiān, в переводе
не упомянута), ароматическая смола (速香, sùxiāng), желтый воск
(黄蠟, huáng là), эбеновое дерево (乌樠木, wūmánmù), белый ротанг
(白藤, báiténg, каламус четырехпальчатый155), хлопковые ткани различной толщины, шелк, белый муслин, бамбуковые циновки, павлины (孔雀, kǒngquè), попугаи и рога носорогов156. В обмен на эти
товары иностранцы привозят камфору, пользующуюся спросом, так
как из нее повсеместно изготавливают средства для умащения тела;
мускус, сандаловое дерево (檀香, tánxiāng), лаковые изделия, фарфор, свинец (铅, qiān), олово и сахар157.
При этом он отметил, что вместо денег местное население использует натуральный обмен – рис, вино и прочие продукты пиМарко Поло. Книга… С. 160.
Там же. См. также: Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed.
Vol. 1. Р. 83.
150
В отечественной историографии чаще используется именно это наименование. Другое – Чампа, также встречается, но реже. См., например: История
Востока / отв. ред. Л.Б. Алаев, К.З. Ашрафян, Н.И. Иванов. М., 2000. Т. 3.
С. 310–311; История Китая… Т. 5. С. 227, 508, 511.
151
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 1–3.
152
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 49.
153
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. Р. 552.
154
Подробнее см.: Марко Поло. Книга… С. 297. Гл. CLXII, примеч. 1; Chau Ju-Kua.
Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 49, Note 1–2.
155
БКРС. Т. 2. С. 601.
156
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 48.
157
Ibid. Р. 49.
148
149

166

Е.Р. Нестерова

тания158. Однако, несмотря на столь невысокий уровень развития
товарно-денежных отношений, в стране было принято соблюдать
порядок во внешних торговых связях. На борт любого купеческого корабля поднимался чиновник, переписывал груз в книгу, сделанную из полосок кожи, и взимал пошлину, составлявшую 20%
(十取其二, shí qǔ qí èr) стоимости всех товаров159. Из этих сведений можно сделать несколько выводов: во‑первых, торговля Тямпы
с другими народами велась достаточно активно, раз были установлены обязательные процедуры осмотра и описи импортных товаров,
а во‑вторых, наличие подобной информации у Чжао Жугуа позволяет предположить, что китайские купцы были не слишком редкими
гостями в портах Тямпы и имели возможность предоставить своим
землякам информацию о ходе досмотров и взимании пошлин.
Торговле с Тямпой Марко Поло уделил меньше внимания. Он
отметил, что главными экспортными товарами здесь являются алоэ
(в издании 1865 г. алоэ не указано), слоны и эбеновое дерево (bois
d’un fust noir que l’en appelle ybenus)160, из которого изготавливают
шахматные фигуры и чернильницы161. По поводу шахмат момент
немного неясен – в тексте сказано dont l’en fait les échecs noirs162,
т.е. просто «черные шахматные фигуры». Возможно, чернильницы
были упомянуты в каком-либо другом издании источника. Также
Марко Поло писал, что слонов поставляют ко двору Хубилая в качестве дани (font treu, au grant Kaan, d’oliphans, chascun an163).
Последняя страна, название которой встречается у обоих авторов, это Япония (倭, Wō164 у Чжао Жугуа, Sypangu165 у Марко Поло).
Чжао Жугуа писал, что здесь выращивают немалое количество деревьев, называемых криптомерия (杉木, shāmù, дословно «кедр,
ель»166) и ло (羅木, luōmù). Их распиливают на брусья и доставляют
в Цюаньчжоу на продажу167. Кроме того, Чжао Жугуа отмечал наличие в Японии золота, серебра, качественного шелка и затейливых
хлопковых одежд168. Драгоценные металлы, вероятно, не являлись
Ibid. Р. 48.
Ibid. Р. 49.
160
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. Р. 558.
161
Марко Поло. Книга… С. 160.
162
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. Р. 558.
163
Ibid. Р. 553.
164
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 40–42.
165
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. Р. 537.
166
БКРС. Т. 3. С. 367.
167
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 171.
168
Ibid.
158
159

Некоторые аспекты евразийской торговли

167

предметом экспорта: эта информация находит свое подтверждение
в сочинении Марко Поло169, поскольку именно ими должны были
выплачиваться государственные подати170. Однако, как сообщают
комментаторы английского перевода текста Чжао Жугуа, золото
в немалых количествах добывалось в Ошо уже с 749 г., а серебро на
Цусиме – с 675 г.171
Итак, мы рассмотрели материалы двух источников, разделенных
почти полувековым промежутком. Сочинения Марко Поло и Чжао
Жугуа заметно различаются не только по стилю изложения, но и по
расставленным акцентам. Однако это не мешает на основе сравнительного анализа попытаться хотя бы приблизительно понять, каким
образом развивалась торговля в регионе, какие товары пользовались
наибольшим спросом. Кое-где также встречаются сведения о ценах
на ту или иную продукцию. К сожалению, эта информация носит не
систематический характер, так что для подробного сравнения данных недостаточно. Прежде чем делать какие бы то ни было выводы,
необходимо учесть значительную разницу в платежных системах,
обусловленную временной лакуной между составлением рассматриваемых источников и принадлежностью авторов к разным цивилизационным комплексам, а также ограниченность источниковой базы.
Попробуем выразить цены через чистый вес драгоценных металлов
как некую величину, общую для торговых операций любого из рассматриваемых периодов.
При этом следует иметь в виду, что соотношение серебра к золоту в разных регионах в разное время существенно различалось. Чжао
Жугуа, к сожалению, дает такие сведения только о порте Квилон
(故臨, Gùlìn) на Малабарском побережье, где одна золотая монета
приравнивалась к двенадцати серебряным172. На западе сопоставимая пропорция, 1:11, наблюдалась в византийской и причерноморской торговле только в конце XIII в., после 1280 г.173, в то время как
в Италии, и конкретно, в Венеции, на родине Марко Поло, в 1263–
1285 гг. было узаконено соотношение 1:8,5174.
Марко Поло. Книга… С. 156.
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 171.
171
Ibid. P. 175, Note 22.
172
Ibid. P. 89.
173
Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–
XV вв. М., 2011. С. 191.
174
С ейчас это соотношение составляет 1:80,7, т.е. цена золота за восемьсот лет
возросла практически десятикратно.
169
170

168

Е.Р. Нестерова

На Востоке в период пребывания там Марко Поло цена золота
также была существенно ниже, чем в Европе. В Западной Юньнани купцы меняли золото на серебро один к пяти (Et si vous di que
il donnent.i. pois d’or pour.v. pois d’argent, дословно. «за одну горошину золота пять горошин серебра»)175, и это считалось выгодной
сделкой, так как в тех краях не было серебряных месторождений176;
такая же пропорция указана для одного из городов империи Маджапахит (на западе Малайского полуострова) – Чжао Жугуа сообщает,
что 2 дэн риса там стоят 1 таэль177 серебра, а 10 дэн риса – 1 таэль
золота178, т.е. соотношение получается как раз 1:5. В Караджане, на
границе Юньнани и Бирмы179, золото и серебро соотносились как
1:8180. На основании этого можно предположить, что на Западе золото стоило заметно дороже, в то время как в странах Юго-Восточной
Азии, где имелось достаточно собственных месторождений, цена на
него была не столь высока. Чжао Жугуа перечислял множество регионов, в которых золото рассматривалось как предмет экспорта:
Цзяочжи181, Индия182, Занзибар183, Газни184, Джабрус185, Бусуанга186
и т.д. В сочинении Марко Поло подобная информация отсутствует –
там золото фигурирует либо как предмет импорта с неоговоренным
источником, либо как средство торгового обмена.
Возвращаясь к вопросу о ценах, надо сразу признать, что сочинение Марко Поло предоставляет нам на этот счет больше информации. Венецианец пользовался при этом привычными ему европейскими денежными единицами и метрической системой. Чжао
Жугуа в тех немногочисленных случаях, когда говорил о стоимости
товаров, приравнивал все к таэлям (лянам) драгоценных металлов.
Таким образом, получается, что на Яве за двадцать пять лянов
золота (932,525 г) в урожайный год можно было приобрести от деLe livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 400.
Марко Поло. Книга… С. 128.
177
В эпоху Южной Сун таэль, или лян 两 (название таэль принято в англоязычной литературе) весил 37,301 г. См. Духовная культура Китая. М., 2009. Т. 5:
Наука, техническая и военная мысль, здравоохранение и образование. С. 325.
В дальнейшем мы будем пользоваться термином лян.
178
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 68.
179
Марко Поло. Книга… С. 275–276. Гл. СХѴІІІ, примеч. 1.
180
Там же. С. 125.
181
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 46.
182
Ibid. Р. 111.
183
Ibid. P. 126.
184
Ibid. P. 138.
185
Ibid. P. 153.
186
Ibid. P. 163.
175
176

Некоторые аспекты евразийской торговли

169

сяти до двадцати упаковок перца (главного яванского экспортного
товара) объемом по 50 шэн 升 каждая, а в годы засухи – вдвое меньше187. В эпоху Сун 1 шэн как мера объема для сыпучих веществ равнялся 0,6641 л188, т.е. одна упаковка перца вмещала 33,205 л, значит,
за 932,5 г золота приобреталось от 332 л до 664 л перца. Учитывая,
что в среднем один литр черного немолотого перца весит 560 г, получается, что в урожайный год цена на яванский перец варьировалась от 5 до 10 г золота за 1 кг перца.
В другом разделе своей работы Чжао Жугуа приводит некоторые
сведения о ценах на рис в империи Маджапахит, однако эта информация представляется нам чрезвычайно странной из-за неправдоподобно высокой стоимости риса по отношению к золоту189.
В Камбодже, напротив, цены на рис были, по словам Чжао Жугуа, очень низкими: за 1 лян (37,301 г) свинца продавали 2 бушеля190
риса191.
Теперь рассмотрим информацию из «Книги Марко Поло».
В Сучжоу за один венецианский гроссо можно приобрести
40 фунтов отличного имбиря192 – car, pour un gros venicien, en auroit
on bien.Ix. livres193. Венецианский гроссо матапан в те времена был
серебряным194, вес его составлял 2,18 г195. Венецианский фунт равнялся 0,477 кг196. Значит, можно предположить, что за 2,18 г серебра
давали 19,08 кг имбиря, а за один грамм серебра – 8,752 кг. При этом
в Фуцзяне, расположенном значительно южнее, имбирь стоил вдвое
Ibid. Р. 83.
Духовная культура Китая. Т. 5. С. 335.
189
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 68–69. В тексте сказано, что 2 дэна риса стоят 1 таэль серебра, а 10 дэн риса – 1 таэль
золота, а согласно комментариям переводчиков, дэн в данном случае приравнивается к индийской мере объема тола, (Ibid. Р. 132, Note 4) которая равняется примерно 12 г. При этом 1 таэль равняется 37,3 г.
190
Поскольку мы имеем дело с англоязычным переводом источника, то, следовательно, имеется в виду английский бушель, мера объема, равная 35,2 л,
а учитывая, что 1 л риса весит около 750 г, то получается, что речь идет
о 26,4 кг риса.
191
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 53.
192
Марко Поло. Книга… С. 146.
193
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 490.
194
Пономарев А.Л. Эволюция платежных систем. С. 192.
195
Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–
XV вв.: Автореф. дисс. … д-ра ист. наук. М., 2010. С. 45.
196
С .П. Карпов приводится другое значение: 1 пондо – 90 кг. См.: Карпов С.П. Итальянские морские республики… С. 334.
187
188

170

Е.Р. Нестерова

дешевле – 80 фунтов за грош197 (un gros venicien d’argent)198. Помимо имбиря, за серебряный грош можно было приобрести, например,
три фарфоровые чашки, «таких красивых, лучше и желать нельзя»–
в городе Дэхуа, на юго-востоке провинции Фуцзянь199, или трех фазанов (l’en y auroit bien trois fesans pour un gros venesien d’argent)200
в торговых местах по берегам Хуанхэ201. А в Адене (на побережье
Аравии)202 один грош стоила пара крупных рыбин203 (Et si en ont
tant que pour un venissien gros d’argent en auroit l’en.ij. bien grans)204.
Помимо гроша матапана, в сочинении Марко Поло фигурирует
венецианская серебряная марка. В рассматриваемый период она, вероятно, весила 238,7656 г серебра205. Достаточно крупная денежная
единица. Она упоминается, например, в описании торговой ситуации в Гуджарате, где выделывают постилки из красной кожи, украшенные изображениями зверей и птиц, вышитых золотыми и серебряными нитями по десять серебряных марок (Et si en y a de telles
qui valent bien dix marсs d’argent)206; кроме того, там же изготавливают шитые золотом подушки по шесть марок207.
В другом месте венецианец в марках приводит стоимость лошадей. Из Адена в Индию возят коней по сто марок за голову208 (Et si
vendent bien un destrier.c. (cens) mars d’argent et plus)209, а в Маабаре
(на Коромандельском берегу) их продают еще дороже – по пятьсот
золотых сайе (un cheval leur est bien vendu cinq cenz pois d’or, qui
valent plus de cent mars d’argent)210, «что составляет более ста серебряных марок»211. Если попытаться добавить конкретики, то пятьсот
сайе имеют предположительно эквивалентом 2362,5 г золота (сайе –
мера веса, равнявшаяся 1/6 унции212, т.е. 4,752 г). Так что утверждение автора вызывает некоторые сомнения: в ста марках 23 876 г
Марко Поло. Книга… С. 152.
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 522.
199
Марко Поло. Книга... С. 293. Гл. CLVII, примеч. 7.
200
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 359.
201
Марко Поло. Книга… С. 119.
202
Там же. С. 314. Гл. CXCIV, примеч. 9.
203
Там же. С. 190.
204
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 707.
205
Пономарев А.Л. Эволюция платежных систем. С. 72.
206
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 661.
207
Марко Поло. Книга… С. 181.
208
Там же. С. 190.
209
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 704.
210
Ibid. P. 615.
211
Марко Поло. Книга… С. 167.
212
Там же. С. 262. Гл. LXXXI, примеч. 2.
197
198

Некоторые аспекты евразийской торговли

171

серебра, а учитывая, что соотношение золота к серебру колебалось
в регионе от 1:5 до 1:8, получается, что стоимость в серебре 23 62,5 г
золота могла колебаться от 11 812,5 г до 18 900 г, из чего наглядно
следует, что пятьсот сайе меньше ста марок. В любом случае, порядок величин очевиден.
Еще одна денежная единица у Марко Поло, – золотой безант.
Вес его в рассматриваемый период составлял 4,2 г золота. Согласно
сведениям источника, правитель Адена установил собственную монополию на торговлю ладаном (d’encens blanc): он скупал его по десять безантов за кантер (quintal), а продавал по сорок безантов213.
В одном кантере 47 512,5 г214, т.е. иностранные купцы покупали его
примерно по 283 г за 1 г золота. Цена немалая, практически сопоставимая с ценой яванского перца у Чжао Жугуа (от 100 г до 200 г
товара за 1 г золота). В другом разделе Марко Поло писал, что горностаевая шуба стоит тысячу безантов215 (vaut mille bezanz une pelle
d’ome)216, а хорошая соболья – две тысячи217. Меха были редким
и дорогим товаром.
Подводя промежуточный итог сравнения, отметим несколько
моментов. Во-первых, Марко Поло, как купец по роду деятельности, уделил вопросам цен гораздо больше внимания, чем Чжао Жугуа. Во-вторых, его в большей степени интересовали дорогие товары, такие как ладан, меха, драгоценности, в то время как сведений
о ценах на продукты широкого потребления, вроде риса, в «Книге
о многообразии мира» нет. В-третьих, мы можем выдвинуть гипотезу, что цена на золото в регионе в течение XIII в. упала, поскольку
при Чжао Жугуа золото относилось к серебру как 1:12, а при Марко Поло колебалась от 1:8 до 1:5. Хотя, конечно, следует помнить,
что все эти выкладки весьма приблизительны, поскольку источники дают слишком мало материалов для однозначных утверждений.
Теперь обратим внимание на сведения, касающиеся уровня развития товарно-денежных отношений. Чжао Жугуа писал, что монеты использовались на Яве (изготавливались из сплава меди, белой
меди, серебра и олова, 60 монет составляли 1 лян (40 г) золота)218,
Там же. С. 191.
Pegolotti F.В. La praсtica della Mercatura / Ed. by A. Evans. Cambridge (Mass.),
1936. Р. 26, 32.
215
Марко Поло. Книга… С. 206.
216
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 751.
217
Марко Поло. Книга… С. 106.
218
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 78.
213
214

172

Е.Р. Нестерова

в Малабаре (упоминаются только серебряные монеты)219, в Квилоне
(есть упоминание и серебряных, и золотых монет)220, в Руме (также используются оба металла)221, в Японии (монеты исключительно
медные)222.
На Коромандельском берегу, по словам Чжао Жугуа, вместо монет используют белые раковины223. Марко Поло, в свою очередь, отмечал, что раковинами в качестве платежного средства пользуются
также в некоторых городах провинции Юньнань, куда эти раковины завозят из Индии224, и в Караджане225. В последнем случае нам
представляется редкая возможность узнать обменный курс раковин
на монеты: et valent les.Ixxx. pourcelaines un pois d’argent qui font.
ij. venissiens gros de Venisse226, «восемьдесят таких раковин равняются одному серебряному сайе или двум венецианским грошам»227.
Кроме того, и раковины, и золотые монеты имели хождение в области Толоман (Tholoman) на границе провинций Юньнань и Гуйчжоу
(Cugui)228, а также в области Зардандан (Zardandan)229.
Учитывая бóльший интерес Чжао Жугуа к внешней торговле
и обстановке за пределами Китая, можно предположить, что использование раковин вместо монет в Юньнани имело место и в первой
половине XIII в., о которой писал наш китайский автор. В то же
время Марко Поло, упоминавший в своем сочинении берег Коромандель, говорил о расчетах не раковинами, а именно драгоценными металлами: местный правитель покупал у иностранных купцов
лошадей по пятьсот золотых сайе за штуку230. Выводы из этого эпизода можно сделать двоякие. С одной стороны, возможно, ко второй
половине XIII в. раковины в этом регионе уже вышли из обращения,
с другой – вполне может быть, что как средство внутренних платежей, они сохранились, а в описанной Марко Поло ситуации золото
идет в оборот просто потому, что речь о внешней торговле.
Ibid. P. 88.
Ibid. P. 89.
221
Ibid. P. 141.
222
Ibid. P. 171.
223
Ibid. P. 97.
224
Марко Поло. Книга… С. 126.
225
Там же.
226
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 389.
227
Марко Поло. Книга… С. 125.
228
Там же. С. 134.
229
Там же. С. 128.
230
Там же. С. 167.
219
220

Некоторые аспекты евразийской торговли

173

Наконец, нельзя забыть о пошлинах, ведь они – неотъемлемая
часть любой торговой системы. Исходя из хронологии, начнем
с Чжао Жугуа. Его сведения носят не совсем систематический характер, о каких-то странах он дает информацию, о каких-то – нет, но
это обусловлено осведомленностью его источников, поскольку лично Чжао Жугуа описываемые края не посещал.
В Тямпе пошлина со всех торговых кораблей составляла 20%,
при этом список товаров составлялся прямо на борту судна, сразу
после его прибытия в порт231. Чола на Коромандельском берегу непопулярна у купцов, поскольку там тяжелые повинности (что именно скрывается за этими словами, Чжао Жугуа, к сожалению, не объяснил)232. У Марко Поло о пошлинах говорится немного больше.
В Чэнду, например, пошлину для хана собирают на мосту, где располагаются торговые точки. И общий размер пошлины достигает
тысячи золотых безантов233. Большую пошлину, но без уточнения
сумм, взимают на Янцзы234. Касательно Ханчжоу Марко Поло указывает кое-какие цифры: 3,3% с пряностей (Et toutez espiceries si
paient.iii. (trois) et tiers par sentenars)235, 10% с шелка и многих других ценных вещей (et du vin qu’il font du ris et d’espicesj et du charbon
se paie aussi moult grant droit; et de tous mestiers aussi, dont il en y a
si grant quantité que ce est merveilleuse chose; et se paie.X. (dix) par
sentenars)236 – например, с рисового вина или угля237. В Цюаньчжоу
с индийских кораблей брали 10% пошлины на драгоценные камни
и жемчуг; «за фрахт мелких товаров суда платят 30%, за фрахт перца – 44% (Et du poivre.xliiij. pour.c. (44 pour 100))238, алоэ, сандала
и других крупных товаров – 40%239, и отдает так-то купец за фрахт,
да как пошлину великого хана, все деньги, что привез с собою»240.
В Маабаре на берегу Коромандель купцы платили дважды: 1/10 всего – царю и 1/20 – тем людям, которые «заколдовывают рыбу, чтоChau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 49.
Ibid. P. 96.
233
Марко Поло. Книга… С. 121.
234
Там же. С. 144.
235
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 511.
236
Ibid.
237
Марко Поло. Книга… С. 150.
238
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 532.
239
В тексте М.Г. Потье сказано: et du cendal et d’autres grosses marchandises,
du.c. .1, (50 pour l00) (Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 532), т.е. 50%, вместо
40%. Очевидно, в разных изданиях источника встречается разная цифра. Чем
руководствовался И.П. Минаев, выбирая 40%, мы не знаем.
240
Марко Поло. Книга… С. 154.
231
232

174

Е.Р. Нестерова

бы не вредила она людям, ныряющим в воду за жемчугом»241 (Et si
donnent avant au roy, pour son droit, la disieme partie de tout ce qu’il
prennent. Et si leur convient aussi donner ans hommes qui enchantent
les grans poisons que il ne facent mal ans hommes qui vont souhs l’eaue
pour trouver les perles, le.xx. (20) de tout ce que il prennent)242. Наконец, не вдаваясь в подробности, Марко Поло отметил, что немалые
подати в пользу великого хана платили купцы из Аньцина на северном берегу Янцзы243 (Et si a grans marclians et riches, dont le seigneur
en a grant prouffit d’euls)244.
На основании изложенной информации можно предположить
следующее: в эпоху Юань система сбора торговых податей заметно усложнилась по сравнению с прошлыми временами. Широкий
спектр товаров позволял разграничивать их по ценности и облагать
соответствующим сбором. Однако при этом не стоит забывать, что
сведения Чжао Жугуа носят, к сожалению, далеко не исчерпывающий характер.
Последняя тема, которую хотелось бы поднять в рамках данной статьи, это особенности торговли непосредственно с Китаем.
Рассматриваемые источники затрагивают проблему торговли в целом, и Китай занимает там далеко не первое место по тщательности
и информативности описания. Однако кое-что попытаться выяснить
можно.
В период, описываемый Чжао Жугуа, главными предметами китайского экспорта были, безусловно, шелк и фарфор. Шелк
покупали в Палембанге245 (三佛齊, Sānfóqí)246, в Даньмалине
(单马令, Dānmǎlìng)247 – там также упоминаются и изделия из фарфора248, в Маджапахите249 (凌牙斯加, Língyásījiā)250, на Цейлоне251
(细蘭, Xìlán)252, в Малабаре253 (南毗, Nánpí)254. На Яву везли шелк,
Там же. С. 166.
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 607.
243
Марко Поло. Книга… С. 142.
244
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 470.
245
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 61–62.
246
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 5–7.
247
Ibid. P. 7–8.
248
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 67.
249
Ibid. P. 68.
250
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 8.
251
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 73.
252
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 8–10.
253
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 89.
254
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 14–16.
241
242

Некоторые аспекты евразийской торговли

175

сине-зеленый и белый фарфор255, на Борнео (佛泥, Fónì)256 – зеленый
фарфор257. Также фарфор пользовался популярностью на Филиппинах258 (麻逸, Māyì)259 и на островах Каламиан260 (三嶼, Sānxǔ)261.
Однако список вывозимых из Китая товаров этими двумя позициями явно не ограничивался. Бумага вместе с кистями для письма
(纸笔, zhǐbǐ) пользовалась большим спросом в Цзяочжи (交趾,
Jiāozhǐ262, регион между Гуандуном и Вьетнамом)263. В стране Даньмалин (單馬令, Dānmălìng, предположительно, на Малайском полуострове) покупали шелковые зонтики264 (絹傘雨傘, juànsănyǔsăn).
На Яву из Китая вывозили некоторые лекарственные растения265.
До 1234 г. имел место, по-видимому, активный вывоз за рубеж меди,
запрещенный в указанном году специальным эдиктом266. На острове Хайнань (海南, Hăinán) местные жители – представители племени Ли – покупали китайские шелковые одежды, вытаскивали из них
цветные нитки и ткали занавеси, смешивая эти нитки с древесным
хлопком267.
Не последнее место занимал в экспорте ревень. Его целебные
свойства были широко известны китайским и чжурчжэньским ученым. Елюй Чуцай во время осады войсками Чингис-хана северокитайского города Линъу (1226 г.) в качестве добычи взял себе два
вьюка ревеня, которым лечил монголов, страдавших от повальной
эпидемии268. И Гильом де Рубрук, писавший о монголах в середине
XIII в., отмечал, что ревень активно используется для врачевания269.
Так что это растение являлось весьма ценным товаром. Чжао Жугуа отмечал, что ревень охотно покупали на Восточной Суматре270
и в Малабаре271.
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 78.
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 34–36.
257
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 156.
258
Ibid. P. 160.
259
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 36–37.
260
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 161.
261
Chau Ju-Kua: His Work. 1st ed. Vol. 2. P. 37–38.
262
Ibid. P. 1.
263
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. P. 45.
264
Ibid. P. 67.
265
Ibid. P. 78.
266
Ibid. P. 78, 82. Note 16.
267
Ibid. P. 183.
268
Мункуев Н.Ц. Китайский источник… С. 72.
269
Рубрук Г. де. Путешествие в восточные страны. М., 1957. С. 151–152.
270
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 62.
271
Ibid. P. 89.
255
256

176

Е.Р. Нестерова

Что касается импорта, то информации еще меньше. С Борнео
ввозили камфору, сандал, панцири черепах (для гаданий) и слоновую кость272 – ее могли ввозить и из других стран, поскольку Чжао
Жугуа перечисляет множество экспортеров слоновьих бивней. Жители Хайнаня выменивали у китайцев соль, железо и морепродукты
на хлопок и изделия из него, дерево гару и коноплю273. А арабские
купцы через Палембанг везли в Китай жемчуг, пряности, благовония, кораллы, стекло274.
Теперь посмотрим, что писал о китайских торговых операциях
Марко Поло.
Ревень (reobarbe) в его время производился в горах Сучжоу
(Siguy)275, откуда «купцы развозили его по всему свету»276. В Ланьчжоу добывали «лучший в мире мускус»277 (treuve l’en le meilleur
muglias du monde)278, в Иньчуане изготавливали белое верблюжье
сукно, которое «развозилось по всему Китаю», а возможно, и за его
пределы279 (au Catai, et par les autres parties du monde)280.
В столицу Юаньской империи, по словам Марко Поло, привозят
хорошие вещи со всего Китая, драгоценные камни и жемчуг из Индии281. Большая торговля ведется по реке Хуанхэ – везут имбирь,
шелк, дичь282. В Тибете, входившем в состав империи Хубилая,
большим спросом пользовались кораллы (coral)283. К слову, во времена Чжао Жугуа кораллы импортировали из Чолы на Коромандельском берегу284 и из Палембанга на Восточной Суматре (дословно
в тексте сказано «коралловые деревья»)285, где, кроме прочего, местные купцы закупали кораллы у арабов, занимаясь перепродажей их
дальше в Китай286. Кроме того, Марко Поло сообщил, что из Черчена
(Siarciam, юго-восток Кашгарии) в Китай везли яшму и халцедон287
Ibid. P. 157.
Ibid. Р. 183.
274
Ibid. P. 114, 116.
275
Le livre de Marco Polo. Pt. 2. P. 488.
276
Марко Поло. Книга… С. 75.
277
Там же. С. 84.
278
Le livre de Marco Polo. Pt. 1. P. 204.
279
Марко Поло. Книга… С. 84.
280
Le livre de Marco Polo. Pt. 1. P. 207.
281
Марко Поло. Книга… С. 108.
282
Там же. С. 119.
283
Там же. С. 123.
284
Chau Ju-Kua. Work on the Chinese and Arab Trade. 2nd ed. Vol. 1. Р. 96.
285
Ibid. P. 61.
286
Ibid. P. 116.
287
Марко Поло. Книга… С. 71.
272
273

Некоторые аспекты евразийской торговли

177

(jaspe et calcidoine, de quoi s’aporte à vendre au Çatay)288. В городе
Ганьфу упоминается пристань, к которой прибывают суда с различными товарами из Индии и других стран289.
«По всему миру развозят» также фарфоровые чашки из Дэхуа (Tyunguy) в провинции Фуцзянь290. Конечно, говоря обо «всем
мире», Марко Поло несколько преувеличивает, однако факт широкого экспорта фарфора из Китая бесспорен. Также Марко Поло упоминал высококачественный мускус из Эргинула (Ланьчжоу)291. О городе Таянчу (Taianfu) сказано, что купцы из него идут в самые разные
страны, а производят там вино, шелк и конскую сбрую292, из чего
можно предположить, что именно эти товары подлежали вывозу.
В заключение подведем итоги. Два рассмотренных нами сочинения являются ценнейшими источниками по истории торговли, товарного обмена и тенденций экономического развития региона на
протяжении XIII в., от заката династии Южная Сун до воцарения
Хубилая, основателя династии Юань. Из них следует, что на протяжении XIII в. перечень стран, с которыми Китай мог иметь внешнеторговые связи, претерпел весьма незначительные изменения.
С приходом к власти монголов активизировались связи с азиатским
регионом, что находит свое логичное объяснение в завоевании территорий современного Ирана будущим иль-ханом Хулагу. В остальном же различия в наборе описанных авторами источников стран
кроется, скорее, в обстоятельствах их создания, чем в реальной действительности.
Также удалось выяснить, что золото в регионе в период деятельности Чжао Жугуа было дороже, чем при Марко Поло. Также понятно, что на Востоке при монгольском владычестве в Китае золото стоило дешевле, чем на Западе в те же годы. Сравнить цены на
другие товары, к сожалению, не представляется возможным, так как
больше совпадений в данных источников нет. Что касается пошлин,
то при монголах образовалась сложная система, с градацией сборов
в зависимости от вида товара. Вероятно, подобная картина наблюдалась и при династии Южная Сун, но Чжао Жугуа не оставил об
этом информации.
При Южной Сун и при Юань Китай весьма активно торговал
с соседями, вывозя шелк, фарфор, ревень и другие лекарственные
Le livre de Marco Polo. Pt. 1. P. 146.
Марко Поло. Книга… С. 148.
290
Там же. С. 154.
291
Там же. С. 83.
292
Там же. С. 117.
288
289

178

Е.Р. Нестерова

растения. При Южной Сун также экспортировали медь, при Юань –
лошадей из Юньнани. При Южной Сун ввозили камфору, слоновую
кость, ценные породы дерева, черепашьи панцири, хлопок, драгоценные камни, благовония, стекло и пряности. При монголах основные пункты этого перечня сохранились, торговля лошадьми активизировалась.
Таким образом, мы можем предполагать, что воцарение династии Юань в целом положительно сказалось на торговой ситуации
в регионе. Положение купцов упрочилось по сравнению с предыдущим периодом. Внешние связи сохранились и расширились. Развитая система сбора пошлин свидетельствует о высоком уровне организации чиновничьего аппарата. Ассортимент импортируемых
и экспортируемых товаров пополнился.
БИБЛИОГРАФИЯ
Большой китайско-русский словарь / под ред. И.М. Ошанина. М., 1983.
Т. 2; 1984. Т. 3.
Духовная культура Китая / отв. ред. М.Л. Титаренко. М., 2009. Т. 4–5.
История Китая с древнейших времен до начала XXI в. / отв. ред.
С.Л. Тихвинский. М., 2016. Т. 4.
Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XIV вв.: Проблемы торговли. М., 1990.
Кафаров П.И. Комментарий на путешествие Марко Поло по Северному Китаю. СПб., 1902.
Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М., 2006.
Мункуев Н.Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М.,
1965.
Очерки истории Китая от древности до опиумных войн / под ред. Шан
Юе. М., 1959.
Петрушевский И.П. Поход монгольских войск в Среднюю Азию
в 1219–1224 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе / отв.
ред. С.Л. Тихвинский. М., 1977. С. 228–259.
Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан
в XIII–XV вв.: Автореф. дисс. … д-ра ист. наук. М., 2010.
Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан
в XIII–XV вв. М., 2011.
Уваров П.Ю., Рябинин А.Л. Китай в средневековом мире: Взгляд из всемирной истории. СПб., 2017.
Ульянов М.Ю. Сообщение о Филиппинах в труде Чжао Жугуа «Чжу
фань чжи» // Филиппины в Малайском мире: Малайско-индонезийские исследования. М., 1994. С. 15–32.
Ульянов М.Ю. Чжао Жугуа. «Чжу фань чжи». Сообщение о государстве
Шривиджая // Восток. 1996. № 6. С. 141–155.

Некоторые аспекты евразийской торговли

179

Ульянов М.Ю. Чжао Жугуа «Чжу фань чжи». («Сообщения о подвластных Шривиджае государствах») // Восток. 1999. № 1. С. 156–166.
Ульянов М.Ю. Мир глазами китайского таможенного чиновника XIII в. //
Восточная коллекция. 2001. Вып. 1. С. 86–97.
Чулууны Д. Монголия в XIII–XIV вв. М., 1983.
Юрченко А.Г. Книга Марко Поло: Записки путешественника или имперская космография. СПб., 2007.
Allsen T. Culture and Conquest in Mongol Eurasia. Cambridge, 2001.
Brunello F. Marco Polo e le merci dell’Oriente. Vicenza, 1986.
Franke H. Nordchina am Vorabend der mongolischen Eroberungen:
Wirtschaft und Gesellschaft unter der Chin-Dynastie (1115–1234). Opladen, 1978.
Franke H. China under Mongolian Rule. Aldershot, 1994.
Haenisch E. Die Kulturpolitik des Mongolischen Weltreiches. B., 1943.
Haw S.G. Marco Polo’s China: a Venetian in the Realm of Khubilai Khan.
Abingdon, 2006.
Heager J.W. Marco Polo in China? Problems with internal evidence //
Bulletin of Sung–Yuan Studies. 1978. Vol. 14. P. 22–30.
Heyd W. Histoire du commerce du Levant. Leipzig, 1885. Vol. 1–2.
Hung W. The Transmission of the Book Known as the Secret History of the
Mongols // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1951. Vol. 14. P. 433–492.
Jackson P. The Authenticity of Marco Polo’s Travels // The Mongols and the
West. Edinburgh, 2005. P. 363–366.
Jacoby D. Marco Polo, His Close Relatives, and His Travel Account: Some
New Insights // Mediterranean Historical Review. 2006. Vol. 21, N2. P. 193–218.
Jensen J. The world’s most diligent observer // Asiatische Studien = Etudes
Asiatiques. 1997. T. 51. P. 719–727.
Morgan D.O. Marco Polo in China – or not // Journal of the Royal Asiatic
Society. 3rd series. 1996. Vol. 6, Issue 2. P. 221–225.
Palladius. Elucidations of Marco Polо’s Travels in North-China, drawn
from Chinese sources // Journal of the North-China Branch of the Royal Asiatic
Society. 1876. Vol. 10. Р. 1–54.
Prawdin M. The Mongol Empire. L., 1941.
Rachewiltz I. de. Marco Polo went to China // Zentralasiatische Studien.
1997. Bd. 27. S. 34–92.
Ratchnevsky P. Zur Bedeutung des Mongolensturmes für China //
Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt-Universität zu Berlin. Gesellschaftsund Sprachwissenschaftliche Reihe. 1959/60. Jg. IX, Hefte 1/2. S. 113–118.
Tucci U. Marco Polo andò veramente in China? // Studi veneziani. N. S.
1997. T. 33. P. 49–59.
Voiret J.-P. China, «objektiv» gesehen: Marco Polo als Berichterstatter //
Asiatische Studien. 1997. Bd. 51, Heft 3. S. 805–821.
Vogel H.U. Marco Polo was in China: New evidence from currencies, salts
and revenues. Leiden, 2013.
Waldron A. The problem of the Great Wall of China // Harvard Journal of
Asiatic Studies. 1983. Vol. 42. P. 643–663.
Wood F. Did Marco Polo go to China? L., 1995.

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ

УДК 930(470)“18/20”:: Санкт-Петербург

И.П. Потехина*
ПОРТАЛ «БИОГРАФИКА СПбГУ» И НОВЫЕ
ВОЗМОЖНОСТИ В ИЗУЧЕНИИ ПЕТЕРБУРГСКОЙ
МЕДИЕВИСТИКИ1
Предлагаемая статья посвящена обзору сетевых биобиблиографических словарей,
размещенных на портале «Биографика СПбГУ» Санкт-Петербургского государственного университета. Создание этих баз данных началось в 2011 г. и осуществляется благодаря поддержке как самого СПбГУ, так и ведущих научных фондов
страны (РГНФ, РФФИ). В настоящее время в рамках словарей посетителям портала доступно свыше 2000 биографий сотрудников и преподавателей СПбГУ разных
лет, а также деятелей науки, связанных с университетом, но работавших вне его
стен. Автор обращает внимание на то, что в ходе работы над словарями биографическому изучению подверглась группа университетских историков Западноевропейского Средневековья, и намечает пути дальнейшего исследования петербургской
медиевистики как особого научного феномена.
Ключевые слова: история Санкт-Петербургского университета, история высшей
школы, петербургская историческая школа, петербургская школа медиевистики,
биографика, просопография.
DOI: 10.7868/S013187801803008X

* Ирина Павловна Потехина – кандидат исторических наук, доцент кафедры
истории Отечества, науки и культуры Санкт-Петербургского государственного технологического института (технического университета) (официальное
название учреждения: ФГБОУ ВО «Санкт-Петербургский государственный
технологический институт (технический университет)»). E-mail: anscelida@
inbox.ru
1
Исследование выполнено при поддержке РФФИ в рамках научного проекта
16-06-00528 А «Петербургская историческая школа (XVIII – начало XX в.):
биографическая база данных и информационный ресурс» (руководитель
А.Ю. Дворниченко).

Портал «Биографика СПбГУ»

181

WEB PORTAL «BIOGRAPHICS OF ST. PETERSBURG
STATE UNIVERSITY» AND NEW FACILITIES OF
STUDYING ST. PETERSBURG MEDIEVALIST SCHOOL
The article is devoted to the review of the web biobibliographical dictionaries posted on
the «Biographics of St. Petersburg State University» portal of the St. Petersburg State
University. The creation of these databases began in 2011 and is carried out thanks to
the support of both the SPbU itself and the leading scientific foundations of the country
(RHSF, RFBR). At present, more than 2000 biographies of employees and teachers of
St. Petersburg State University of different years, as well as scientists connected with the
university, but working outside its walls, are available to the portal visitors in the framework of dictionaries. The author draws attention to the fact that in the course of work on
databases biographical research was applied to a group of university historians of the European Middle Ages, and outlines some ways of further investigation of St. Petersburg
medievalist corporation as a special scientific phenomenon.
Keywords: history of St. Petersburg University, history of higher education, the St. Petersburg historical school, the St. Petersburg medievalist school, biographic studies,
prosopographic studies.

Вопрос о развитии самобытной петербургской школы отечественной медиевистической науки уже давно стал предметом пристального внимания со стороны историков – при этом не только
местных, петербургских. Не вдаваясь в подробности дискуссии
о феномене научной школы вообще и петербургской исторической
школы в частности2, отметим, что за последние десятилетия медиевистам Северной столицы оказалась посвящена целая серия разноформатных публикаций, преследовавших весьма многообразные
цели – от исследования отдельных биографий историков до реконструкции научного медиевистического сообщества как специфического целостного организма. Среди них можно особо отме2

одробнее об этом см.: Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский и петербургП
ская историческая школа. Рязань, 2004. С. 22–47; Он же. Дискурс «петербургской исторической школы» в научной литературе // Фигуры истории, или
«общие места» историографии: Вторые Санкт-Петербургские чтения по теории, методологии и философии истории / отв. ред. А.В. Малинов. СПб., 2005.
С. 303–341; Свешников А.В. Иван Михайлович Гревс и петербургская школа медиевистов начала XX в.: Судьба научного сообщества. М.; СПб., 2016.
С. 14–41.

182

И.П. Потехина

тить работы Б.С. Кагановича3 и Л.Б. Вольфцун4, ряд исследований
О.Б. Вахромеевой, посвященных И.М. Гревсу5, публикации Г.Е. Лебедевой и В.А. Якубского6, статьи и монографии А.В. Свешникова7.
Благодаря этим (а также некоторым другим, не отмеченным нами8)
трудам перед внимательным читателем предстает насыщенная и ин м., в частности: Каганович Б.С. О.А. Добиаш-Рождественская и ее научС
ное наследие // Французский ежегодник. 1982. М., 1984. С. 190–208; Он же.
И.М. Гревс – историк средневековой городской культуры // Городская культура:
Средневековье и начало Нового времени. Л., 1986. С. 216–235; Он же. Анна
Ильинична Хоментовская // Средние века. 1989. Т. 52. С. 294–306; Он же. Русские медиевисты первой половины XX в. СПб., 2007; и др.
4
Вольфцун Л.Б. Медиевисты Публичной библиотеки (1920–1940-е гг.): (историко-биографические исследования): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2003; Она
же. От Корбийского скриптория до века Просвещения: Из истории изучения
западноевропейской культуры в России. СПб., 2008; Она же. Михаил Эммануилович Шайтан: Из истории петербургской медиевистики 1920-х годов //
Одиссей: Человек в истории 2010/2011. М., 2012. С. 379–396; и др.
5
В ахромеева О.Б. «Опыт истолкования души»: воспоминания И.М. Гревса об учителях, коллегах и учениках // Историография и источниковедение
отечественной истории: Сб. статей. СПб., 2001. С. 271–275; Она же. Иван
Михайлович Гревс – знаменитый универсант: человек, учитель, ученый //
Санкт-Петербургский университет. 2006. № 2. С. 40–45; Она же. Приглашение к путешествию: методика исторических поездок И.М. Гревса. СПб., 2007.
6
Лебедева Г.Е., Якубский В.А. Первый заведующий: (из прошлого кафедры
истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры
Средних веков и раннего Нового времени. 2005. № 6. С. 3–14; Они же. Митрофан Васильевич Левченко // Там же. 2008. № 7. С. 7–20; Они же. Cathedra
Medii Aevi: Материалы к истории ленинградской медиевистики 1930–1950-х
годов. СПб., 2008; Они же. М.А. Гуковский: страницы из биографии // Античная древность и Средние века. 2013. Т. 41. С. 365–370; и др.
7
Свешников А.В. П.Б. Шаскольский как историк раннего папства // Античный
вестник: Сборник научных трудов. 2002. Вып. 6. С. 18–26; Он же. Иван Михайлович Гревс // Портреты историков: Время и судьбы. М., 2004. Т. 3. С. 336–
360; Он же. Как поссорился Лев Платонович с Иваном Михайловичем: (история одного профессорского конфликта) // Новое литературное обозрение. 2009.
№ 96. С. 42–72; Он же. Петербургская школа медиевистов начала XX века:
Попытка антропологического анализа научного сообщества. Омск, 2010; Он
же. Научная школа как конструкция: О приемах формирования петербургской школы медиевистов начала XX в. // Journal of Modern Russian History and
Historiography. 2012. T. 5, № 1. P. 121–158; и др.
8
См., например: Морозов А.А. Русская медиевистика в эмиграции: (Л.П. Карсавин, П.М. Бицилли, Н.П. Оттокар): Дисс. … канд. ист. наук. Омск, 2001;
Мажуга В.И. Е.Ч. Скржинская – исследователь и публикатор исторических
источников // Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) / вступ. ст.,
пер. и комм. Е.Ч. Скржинской. СПб., 2000. С. 490–505; Петров М.Т., Фурсенко А.А. Виктор Иванович Рутенбург (1911–1988) // Портреты историков: Время
и судьбы… С. 554–563.
3

Портал «Биографика СПбГУ»

183

тересная – в том числе и с событийной точки зрения – картина становления и трансформации петербургской/ленинградской медиевистической школы с конца XIX в. почти до наших дней.
Однако по-настоящему обобщающих трудов, позволяющих систематизировать все накопленные знания и тем паче построить на
их основе подобие коллективного портрета местной медиевальной
корпорации, в историографии до сих пор не предпринималось. Причина подобной ситуации, по-видимому, кроется в том, что и само
понятие «школы в исторической науке», и проблема определения петербургской исторической школы находятся в центре современных
методологических споров. Как таковая научная историческая школа
может быть охарактеризована с точки зрения различных критериев –
по признаку локализации (региональному), связи «учитель – ученик», в зависимости от тематики исследования, методологического
инструментария, приверженности определенному социально-политическому заказу и т.п.9 В этих условиях новая перспектива исследования школы заключается, с нашей точки зрения, в комплексном
просопографическом изучении научного сообщества (группы ученых), верифицируемом по формальным признакам. И такая возможность в наше время у историков уже есть.
Отправной точкой для различного рода биографико-просопографических изысканий в сфере петербургской медиевистики может
стать массив информации, сконцентрированный в рамках новейшего
сетевого ресурса «Биографика СПбГУ», объединившего в себе сразу несколько биобиблиографических онлайн-словарей: «Словарь
профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917)»10, «Словарь историков Санкт-Петербургского университета (XVIII–XX вв.)»11, «Петербургская историческая школа
м., например: Корзун В.П., Мягков Г.П. Научные школы в российской истоС
рической науке: (опыт историографического осмысления последних десятилетий) // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2013. Vol. 6.
P. 158–201.
10
С етевой биографический словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917) / ред. колл.: Р.Ш. Ганелин, А.Ю. Дворниченко (отв. ред.), Т.Н. Жуковская, Е.А. Ростовцев (отв. ред.), И.Л. Тихонов //
Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет.
[Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/university.html (дата обращения: 19.04.2018).
11
С етевой Биографический словарь историков Санкт-Петербургского университета (XVIII–XX вв.) / ред. колл.: А.Ю. Дворниченко (отв. ред.), Р.Ш. Ганелин,
Т.Н. Жуковская, Е.А. Ростовцев (отв. ред.), И.Л. Тихонов // Биографика СПбГУ.
Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс].
URL: http://bioslovhist.spbu.ru/history.html (дата обращения: 19.04.2018).
9

184

И.П. Потехина

(XVIII – начало XX в.): информационный ресурс»12. Подготовка этих
баз данных (разумеется, они не ограничиваются историками-медиевистами или специалистами по всеобщей истории) началась с 2011 г.
и проходила параллельно с запуском портала «История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве: (культурное наследие, музейные коллекции, биографика)»13, разработка которого, в свою очередь, стала возможной благодаря целой серии
коллективных проектов, получивших поддержку ведущих научных
фондов страны (ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры
инновационной России», РГНФ, РФФИ)14. За несколько лет непрерывной работы исследователи, занятые в этих проектах, составили и опубликовали на портале «Биографика» около 2000 биографий
сотрудников и преподавателей, в разное время трудившихся в стенах СПбУ/ЛГУ15 (а также деятелей науки, в той или иной степени
с университетом связанных). При этом структурные, технические,
етербургская историческая школа (XVIII – начало XX в.): информационП
ный ресурс / ред. колл.: Т.Н. Жуковская, А.Ю. Дворниченко (рук. проекта,
отв. ред.), Е.А. Ростовцев (отв. ред.), И.Л. Тихонов // Биографика СПбГУ.
Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс].
URL: http://bioslovhist.spbu.ru/histschool.html (дата обращения: 19.04.2018).
В 2015 г. на базе портала совместно со специалистами Института философии началось создание аналогичного ресурса – «Биографического словаря философов Санкт-Петербургского университета». Однако в техническом
плане он несколько отличается от основных, исторических, словарей. См.:
Биографический словарь философов Петербургского университета / авт. коллектив: А.В. Малинов (отв. ред.), Е.А. Ростовцев (отв. ред.), Д.А. Баринов,
И.В. Сидорчук, Д.А. Сосницкий и др. // Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.history.spbu.
ru/biografika/ph.html (дата обращения: 09.06.2016).
13
История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве:
(культурное наследие, музейные коллекции, биографика) // Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://history.
museums.spbu.ru/ (дата обращения: 19.04.2018).
14
Об этом см., в частности: Ростовцев Е.А., Амосова А.А., Янченко Д.Г. Проекты по истории Санкт-Петербургского университета на историческом факультете // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История.
2013. № 3. С. 203–206; Сосницкий Д.А. История Санкт-Петербургского университета в сетевом пространстве // Клио. 2013. № 10 (82). С. 145–148; Ростовцев Е.А. Проблематика проектов по университетской истории и истории
высшей школы: (Санкт-Петербургский университет) // Новое прошлое = The
New Past. 2016. № 3. С. 145–158.
15
Ср. данные, приведенные в нашей статье о сетевых проектах Института истории СПбГУ ранее, в 2016 г.: Потехина И.П. История Санкт-Петербургского
университета как предмет коллективных исследовательских проектов // Клио.
2016. № 8 (116). С. 16.
12

Портал «Биографика СПбГУ»

185

характеристики сайта дают возможность для «взаимопересечения»
входящих в него словарей – подготовленные биографические статьи
могут быть доступны для ознакомления и использования в составе
сразу двух, а то и трех упомянутых нами баз данных (в зависимости
от того, в скольких подразделениях университета, когда и в каком
качестве был задействован тот или иной ученый персонаж).
Среди ключевых особенностей перечисленных сетевых словарей следует упомянуть прежде всего стремление к максимально
возможной оригинальности размещаемых в них биографических
справок. Политика редакционной коллегии портала практически
исключает сколь-нибудь обширные текстовые заимствования и, тем
более, копирование статей из других ресурсов или их компилирование из готовых печатных или сетевых материалов (что, к сожалению, частенько встречается в других онлайн проектах справочного
характера). Представленные в рамках «Биографики СПбГУ» статьи
в подавляющем большинстве являются результатом полноценного
авторского исследования – и благодаря этому подчас превращаются
в средоточие самой что ни на есть эксклюзивной информации. Таким «эксклюзивом» можно, среди прочего, считать собранные в статьях данные о местах работы универсантов (помимо Петербургского
университета), преподаваемых ими учебных курсах, отложившихся
в ходе их деятельности архивных фондах, нюансах их частной жизни и т.д. Обращаясь к примерам из истории медиевистического сообщества, мы можем, в частности, отметить включение в биографию
П.Б. Шаскольского (1882–1918) чрезвычайно любопытных сведений
о его религиозных предпочтениях и месте погребения – выявить эту
информацию помогло знакомство с Дневником Н.Н. Платоновой,
ценнейшим архивным источником, в настоящее время готовящимся
к публикации16. А некоторым представителям петербургского научного сообщества благодаря «Биографике» посчастливилось и вовсе
воскреснуть из небытия…17
отехина И.П. Шаскольский Петр (Теодор) Борисович (Бернгардович) (1882–
П
1918) // Биографика СПбГУ… [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.
spbu.ru/person/1569-shaskol-skiy-petr-teodor-borisovich-berngardovich.html
(дата обращения: 10.04.2018).
17
Среди исследователей, специализирующихся по всеобщей истории (в том
числе медиевистов), см., например: Кривоноженко А.Ф., Ростовцев Е.А. Боткина-Враская Надежда Степановна (1878–1942) // Биографика СПбГУ…
[Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1023-botkinavraskaya-nadezhda-stepanovna.html (дата обращения: 21.04.2018); Баринов
Д.А., Ростовцев Е.А. Холмогоров Валентин Иванович (1903–1942) // Там же.
URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1117-kholmogorov-valentin-ivanovich.html
16

186

И.П. Потехина

Еще одной яркой особенностью словарей, размещенных на
«Биографике», является наличие специально разработанного универсального формуляра статей, что, по мысли авторского коллектива и редакции, должно не только продемонстрировать системность
создаваемого ресурса, но и облегчить процесс анализа собранной
в нем информации. В качестве обязательных параметрических позиций формуляра упомянем следующие: ФИО, место и год рождения и смерти, место захоронения, образование (вуз и год окончания),
учителя, годы работы в университете, этапы университетской карьеры (с указанием подразделения)18, основные вехи жизни и этапы карьеры [вне университета], награды и премии, область научных
интересов и вклад в науку, диссертации (с датой и местом защиты),
основные труды, основные учебные курсы (главным образом, в университете), ученики, биобиблиография, архивные фонды и, наконец,
изображение (портрет). Выделение этих основных пунктов в сочетании со сложной системой поиска – также несомненным достижением создателей портала (!) – позволяет сортировать биографические
статьи сразу по нескольким критериям и выстраивать самые разнообразные, многоплановые и многоаспектные выборки профессорско-преподавательского состава19. Добавим к этому, что структура
формуляра не является застывшей и неизменной. В последние годы
в него активно вводятся новые позиции – такие как, например, вероисповедание фигурантов, их семейное положение, социальное про(дата обращения: 21.04.2018); Корзинин А.Л. Рамм Борис Яковлевич (1902–1989) //
Там же. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1079-ramm-boris-yakovlevich.
html (дата обращения: 21.04.2018); Потехина И.П. Фридолин Петр Петрович
(1876–1949) // Там же. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1682-fridolin-petrpetrovich.html (дата обращения: 10.04.2018); Она же. Беккер (Becker) Бруно
(Bruno Oscar) Борисович (1885–1968) // Там же. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/
person/317-bekker-becker-bruno-bruno-oscar-borisovich.html (дата обращения:
12.04.2018).
18
Отметим, что эти два параметрических пункта – «годы работы в университете», «этапы университетской карьеры» – актуальны в первую очередь для
статей, изначально размещенных в «Словаре профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917)» и «Словаре историков
Санкт-Петербургского университета (XVIII–XX вв.)». В статьях, размещаемых в рамках базы данных «Петербургская историческая школа (XVIII – начало XX в.)» и посвященных персонажам, косвенно связанным с СПбУ/ЛГУ,
содержимое этих позиций включено в раздел «Основные вехи жизни».
19
Подробнее о системе поиска и навигации по сайту «Биографика СПбГУ»
(а также о его технологических платформах) см.: Ростовцев Е.А. Информационные ресурсы как инструмент исследований по просопографии и исторической биографике (на примере сетевых проектов по университетской истории) // Научный вестник Крыма. 2016. № 4 (4). С. 4.

Портал «Биографика СПбГУ»

187

исхождение, учебные курсы вне университета, публикационная активность (в количественном выражении по данным библиотечных
каталогов) и пр.20 Кроме того, относительно недавний старт проекта
«Петербургская историческая школа (XVIII – начало XX в.): информационный ресурс» (весной 2016 г.) способствовал существенному
расширению самого «пространства» биографических штудий за счет
параллельного привлечения жизнеописаний историков, работавших
в Петербурге (Петрограде/Ленинграде), но вне университетской корпорации – в иных учебных и научных заведениях города. Установление возможных связей между ними и университетским научным
сообществом, а также между петербургскими учеными и научными
школами других городов (к примеру, через отношения «учитель –
ученик», в обязательном порядке отражаемые в биографических статьях) позволит, с одной стороны, сформировать подобие «древа контактов» отечественной исторической науки в масштабах Северной
столицы (а возможно, и в масштабах России), а с другой – отчетливее очертить схолярную специфику именно «петербургской исторической школы». Таким образом, «Биографика СПбГУ» является открытым, доступным для пополнения и редактирования, постоянно
развивающимся и совершенствующимся научным ресурсом, который, как нам представляется, способен обеспечить исследовательской работой и дать пищу для размышлений еще не одному поколению историков науки. Не трудно догадаться, что и медиевистам
описанные нами базы данных сулят много нового и интересного…
Уже в первые годы своего существования сетевые словари «Биографики» стали базой для целой серии просопографических разработок и печатных публикаций (авторами которых выступили сами
создатели словарей). Изучению подверглись профессорско-преподавательские корпорации дореволюционных историко-филологического, юридического и физико-математического факультетов СПбУ21,
анная параметрическая информация в обязательном порядке включается
Д
в новейшие словарные статьи, посвященные, главным образом, персонажам
советского периода. В статьи, загружавшиеся на сайт с 2012 г. и повествующие об универсантах более раннего времени, пока что добавляются лишь
отдельные выделенные нами пункты; однако есть вероятность, что подобные
дополнения приобретут систематический характер.
21
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета: проблемы коллективной биографии (1819–1917) //
Клио. 2013. № 10 (82). С. 36–41; Ростовцев Е.А., Баринов Д.А., Сосницкий Д.А. Юридический факультет императорского Санкт-Петербургского университета (1819–1917): опыт коллективной биографии // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 14: Право. 2015. Вып. 4. С. 112–127;
20

188

И.П. Потехина

вопросы эмиграции петроградских университетских кадров22
и трансформация университетского научного сообщества в эпоху революционных потрясений23. Всеобщая история и медиевистика, обитавшие (и обитающие) в университете, объектом подобных специальных изысканий пока что не стали. Тем не менее, мы уже сейчас
в состоянии наметить целый ряд весьма перспективных задач для будущего исследования. Среди них, прежде всего, построение коллективного портрета и коллективной биографии профессорско-преподавательского сообщества кафедры всеобщей истории Петербургского/
Петроградского университета (а также ее кафедр-преемниц, в том
числе кафедры истории Средних веков советского и постсоветского
периода). Под новым углом зрения может быть рассмотрена проблема
«корней» петербургской медиевистики, которые, как мы знаем (даже
на современном этапе историографической рефлексии), отнюдь не
Ростовцев Е.А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX – начало XX в.). М., 2017.
С. 143–206. См. также: Жуковская Т.Н. Национальные группы в составе профессоров С.‑Петербургского университета в начале XIX в. // Ученые записки
Волгоградского государственного университета. Сер. 4: (История). 2011. № 2
(20). С. 13–19; Жуковская Т.Н., Любезников О.А. Правительственная политика
и корпорация Петербургского университета в дореформенный период: основные итоги и проблемы изучения // Клио. 2013. № 10 (82). С. 26–35; Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Преподавательская корпорация столичного университета 1884–1916 гг.: основные черты и проблемы коллективной биографии //
Профессорско-преподавательский корпус российских университетов. 1884–
1917 гг.: исследования и документы / под ред. М.В. Грибовского, С.Ф. Фоминых. Томск, 2012. С. 35–51.
22
См., например: Ростовцев Е.А., Сидорчук И.В. Изгнанники «советского» университета: опыт коллективного портрета преподавательской эмиграции Петрограда // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История.
2016. Вып. 1. С. 64–75; Ростовцев Е.А. Столичный университет Российской
империи… С. 754–765.
23
К ривоноженко А.Ф. Процесс советизации Петроградского университета
в 1918–1922 гг. // Клио. 2013. № 10 (82). С. 104–108; Он же. Профессорско-преподавательская корпорация Петроградского университета в 1917–
1922 годах // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2014. № 1 (138). С. 21–23; Сидорчук И.В. Н.Я. Марр и государственная
культурная политика 1917–1930 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2011. Вып. 4. С. 88–93. См. также: Ростовцев Е.А.,
Баринов Д.А. Санкт-Петербургская университетская корпорация в революции
1905–07 гг.: опыт коллективного портрета // Клио. 2015. № 8 (104). С. 116–
122; Они же. Столичный университет и мировая война: теория и практика
«академического патриотизма» // Былые годы. 2014. № 34 (4). С. 592–604;
Они же. Петроградская университетская корпорация в годы I Мировой войны: опыт коллективного портрета // Клио. 2017. № 10 (130). С. 136–144; и пр.

Портал «Биографика СПбГУ»

189

исчерпываются одной лишь научной школой И.М. Гревса24. Большой
интерес представляет и изучение темпов и особенностей карьерного роста историков-медиевистов (в сопоставлении с историками других направлений), а также государственных затрат на их подготовку
(с учетом неизменных заграничных командировок, предоставлявшихся выпускникам вплоть до 1917 г.). Наконец, любопытной исследовательской проблемой (применительно, опять же, к дореволюционным
временам) может стать и занятость – и интенсивность работы – университетских медиевистов (и выпускников кафедры всеобщей истории) вне университета, а также связанный с ней уровень их материального благосостояния. Сюда же, очевидно, стоит отнести и вопрос
об эволюции исследовательских и преподавательских интересов
(а заодно и публикационной деятельности) отдельных ученых персонажей и ее возможной корреляции с местом (или местами) их наиболее активной «службы». В случае с медиевистикой советского периода описанные нами базы данных дают возможности и перспективы
отнюдь не меньшие: здесь и перемены внутри профессорско-преподавательского сообщества (в его социальном и национальном составе),
и трансформация методики и системы преподавания и «учительскоученических» отношений, и изменение условий и характера горизонтальной и вертикальной академической мобильности. И, конечно же,
не теряют своей актуальности подталкиваемые нашими сетевыми
проектами «индивидуальные» исследования, посвященные биографиям забытых в наши дни ученых25.
одготовкой медиевистов на историко-филологическом факультете активП
но занимались также Э.Д. Гримм и Г.В. Форстен. Ряд курсов, посвященных западноевропейскому Средневековью (Крестовым походам, папству),
в течение многих лет читал известный византинист и славист В.Э. Регель,
учеников-медиевистов, правда, не оставивший. См.: Сосницкий Д.А., Ростовцев Е.А. Гримм Эрвин Давидович (1870–1940) // Биографика СПбГУ…
[Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/343-grimmervin-davidovich.html (дата обращения: 22.04.2018); Потехина И.П. Форстен
Георгий Васильевич (1857–1910) // Там же. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/
person/1568-forsten-georgiy-vasil-yevich.html (дата обращения: 22.04.2018);
Она же. Регель Василий (Андреас Фридрих Вильгельм) Эдуардович (1857–
1932) // Там же. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/754-regel-vasiliy-andreasfridrikh-vil-gel-m-eduardovich.html (дата обращения: 22.04.2018).
25
Заметим, что среди медиевистов, помимо уже упомянутого ранее итальяниста
П.П. Фридолина, «своего часа» по-прежнему дожидаются такие деятели науки, как почти забытый в России ученик И.М. Гревса А.А. Тентель (Тентелис)
(сама судьба которого наглядно иллюстрирует процесс дисперсии и деградации «школы Гревса» в первые советские десятилетия), умерший молодым испанист И.В. Арский и мн. др.
24

190

И.П. Потехина

Детальная разработка всех этих (и, возможно, многих других)
вопросов с использованием сетевых баз данных в качестве одного
из главных исследовательских инструментов еще впереди. Впрочем,
уже сегодня нам доступны некоторые чрезвычайно любопытные
предварительные результаты работы авторского коллектива «Биографики». Так, в области интересующей нас всеобщей истории мы
впервые получили возможность увидеть системную «схоларную генеалогию», которая объединяет в себе сразу несколько поколений
историков (включая медиевистов), трудившихся в столичном университете и в каком-то смысле составивших гордость петербургской
науки (см. Приложение). На очереди подготовка и анализ цифровых
данных, характеризующих общее число университетских всеобщников и медиевистов, их распределение по кафедрам и факультетам,
динамику их численности в различные периоды истории университета, эволюцию исследовательской тематики и т.д.
Завершая наш краткий обзор сетевых биографических ресурсов, развивающихся на базе Института истории СПбГУ, отметим,
что процесс интеграции университетской корпоративной истории
в мировое научно-информационное пространство еще далек от своего завершения. В настоящее время продолжается активное пополнение, редактирование и расширение описанных нами баз данных за
счет новых информационных модулей, совершенствует система навигации, коллективом авторов создаются и загружаются новые биографические статьи… Далеко до финала и в деле осмысления тех
огромных возможностей, которые накопленный массив информации
способен предоставить историкам науки и высшей школы. Между
тем в некоторых областях историографии – и речь здесь как раз об
истории медиевистики – он, как нам кажется, вполне способен спровоцировать качественный скачок в исследованиях.
БИБЛИОГРАФИЯ
Баринов Д.А., Ростовцев Е.А. Холмогоров Валентин Иванович (1903–
1942) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1117kholmogorov-valentin-ivanovich.html (дата обращения: 21.04.2018).
Биографический словарь философов Петербургского университета / авт. коллектив: А.В. Малинов (отв. ред.), Е.А. Ростовцев (отв. ред.),
Д.А. Баринов, И.В. Сидорчук, Д.А. Сосницкий и др. // Биографика СПбГУ.
Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.history.spbu.ru/biografika/ph.html (дата обращения: 09.06.2016).

Портал «Биографика СПбГУ»

191

Вахромеева О.Б. «Опыт истолкования души»: воспоминания И.М. Гревса об учителях, коллегах и учениках // Историография и источниковедение
отечественной истории: Сб. статей. СПб., 2001. С. 271–275.
Вахромеева О.Б. Иван Михайлович Гревс – знаменитый универсант:
человек, учитель, ученый // Санкт-Петербургский университет. 2006. № 2.
С. 40–45.
Вахромеева О.Б. Приглашение к путешествию: методика исторических
поездок И.М. Гревса. СПб., 2007.
Вольфцун Л.Б. Медиевисты Публичной библиотеки (1920–1940-е гг.):
(историко-биографические исследования): Дисс. … канд. ист. наук. СПб.,
2003.
Вольфцун Л.Б. От Корбийского скриптория до века Просвещения: Из
истории изучения западноевропейской культуры в России. СПб., 2008.
Вольфцун Л.Б. Михаил Эммануилович Шайтан: Из истории петербургской медиевистики 1920-х годов // Одиссей: Человек в истории 2010/2011.
М., 2012. С. 379–396.
Жуковская Т.Н. Национальные группы в составе профессоров С.‑Петербургского университета в начале XIX в. // Ученые записки Волгоградского государственного университета. Сер. 4: (История). 2011. № 2 (20).
С. 13–19.
Жуковская Т.Н., Любезников О.А. Правительственная политика и корпорация Петербургского университета в дореформенный период: основные
итоги и проблемы изучения // Клио. 2013. № 10 (82). С. 26–35.
История Санкт-Петербургского университета в виртуальном пространстве: (культурное наследие, музейные коллекции, биографика) // Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL:
http://history.museums.spbu.ru/ (дата обращения: 19.04.2018).
Каганович Б.С. О.А. Добиаш-Рождественская и ее научное наследие //
Французский ежегодник. 1982. М., 1984. С. 190–208.
Каганович Б.С. И.М. Гревс – историк средневековой городской культуры // Городская культура: Средневековье и начало Нового времени. Л.,
1986. С. 216–235.
Каганович Б.С. Анна Ильинична Хоментовская // Средние века. 1989.
Т. 52. С. 294–306.
Каганович Б.С. Русские медиевисты первой половины XX в. СПб.,
2007.
Корзинин А.Л. Рамм Борис Яковлевич (1902–1989) // Биографика СПбГУ.
Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1079-ramm-boris-yakovlevich.
html (дата обращения: 21.04.2018).
Корзун В.П., Мягков Г.П. Научные школы в российской исторической
науке: (опыт историографического осмысления последних десятилетий) //
Journal of Modern Russian History and Historiography. 2013. Vol. 6. P. 158–
201.
Кривоноженко А.Ф. Процесс советизации Петроградского университета в 1918–1922 гг. // Клио. 2013. № 10 (82). С. 104–108.

192

И.П. Потехина

Кривоноженко А.Ф. Профессорско-преподавательская корпорация Петроградского университета в 1917–1922 годах // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2014. № 1 (138). С. 21–23.
Кривоноженко А.Ф., Ростовцев Е.А. Боткина-Враская Надежда Степановна (1878–1942) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.
ru/person/1023-botkina-vraskaya-nadezhda-stepanovna.html (дата обращения:
21.04.2018)
Лебедева Г.Е., Якубский В.А. Первый заведующий: (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории
и культуры Средних веков и раннего Нового времени. 2005. № 6. С. 3–14.
Лебедева Г.Е., Якубский В.А. Митрофан Васильевич Левченко // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. 2008. № 7. С. 7–20.
Лебедева Г.Е., Якубский В.А. Cathedra Medii Aevi: Материалы к истории ленинградской медиевистики 1930–1950-х годов. СПб., 2008.
Лебедева Г.Е., Якубский В.А. М.А. Гуковский: страницы из биографии //
Античная древность и Средние века. 2013. Т. 41. С. 365–370.
Мажуга В.И. Е.Ч. Скржинская – исследователь и публикатор исторических источников // Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) /
вступ. ст., пер. и комм. Е.Ч. Скржинской. СПб., 2000. С. 490–505.
Морозов А.А. Русская медиевистика в эмиграции: (Л.П. Карсавин,
П.М. Бицилли, Н.П. Оттокар): Дисс. … канд. ист. наук. Омск, 2001.
Петербургская историческая школа (XVIII – начало XX в.): информационный ресурс / ред. колл.: Т.Н. Жуковская, А.Ю. Дворниченко (рук.
проекта, отв. ред.), Е.А. Ростовцев (отв. ред.), И.Л. Тихонов // Биографика
СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/histschool.html (дата обращения:
19.04.2018).
Петров М.Т., Фурсенко А.А. Виктор Иванович Рутенбург (1911–1988) //
Портреты историков: Время и судьбы. М., 2004. Т. 3. С. 554–563.
Потехина И.П. Беккер (Becker) Бруно (Bruno Oscar) Борисович
(1885–1968) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/
person/317-bekker-becker-bruno-bruno-oscar-borisovich.html (дата обращения: 12.04.2018).
Потехина И.П. История Санкт-Петербургского университета как предмет коллективных исследовательских проектов // Клио. 2016. № 8 (116).
С. 14–21.
Потехина И.П. Регель Василий (Андреас Фридрих Вильгельм) Эдуардович (1857–1932) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.
ru/person/754-regel-vasiliy-andreas-fridrikh-vil-gel-m-eduardovich.html (дата
обращения: 22.04.2018).
Потехина И.П. Форстен Георгий Васильевич (1857–1910) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Элек-

Портал «Биографика СПбГУ»

193

тронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1568-forsten-georgiyvasil-yevich.html (дата обращения: 22.04.2018).
Потехина И.П. Фридолин Петр Петрович (1876–1949) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/1682-fridolin-petrpetrovich.html (дата обращения: 10.04.2018).
Потехина И.П. Шаскольский Петр (Теодор) Борисович (Бернгардович) (1882–1918) // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.
ru/person/1569-shaskol-skiy-petr-teodor-borisovich-berngardovich.html (дата
обращения: 10.04.2018).
Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа. Рязань, 2004.
Ростовцев Е.А. Дискурс «петербургской исторической школы» в научной литературе // Фигуры истории, или «общие места» историографии:
Вторые Санкт-Петербургские чтения по теории, методологии и философии
истории / отв. ред. А.В. Малинов. СПб., 2005. С. 303–341.
Ростовцев Е.А. Информационные ресурсы как инструмент исследований по просопографии и исторической биографике (на примере сетевых
проектов по университетской истории) // Научный вестник Крыма. 2016.
№ 4 (4). С. 1–9.
Ростовцев Е.А. Проблематика проектов по университетской истории
и истории высшей школы (Санкт-Петербургский университет) // Новое
прошлое = The New Past. 2016. № 3. С. 145–158.
Ростовцев Е.А. Столичный университет Российской империи: ученое
сословие, общество и власть (вторая половина XIX – начало XX в.). М.,
2017.
Ростовцев Е.А., Амосова А.А., Янченко Д.Г. Проекты по истории
Санкт-Петербургского университета на историческом факультете // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2013. № 3.
С. 203–206.
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Преподавательская корпорация столичного университета 1884–1916 гг.: основные черты и проблемы коллективной биографии // Профессорско-преподавательский корпус российских университетов. 1884–1917 гг.: исследования и документы / под ред.
М.В. Грибовского, С.Ф. Фоминых. Томск, 2012. С. 35–51.
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Историко-филологический факультет
Санкт-Петербургского университета: проблемы коллективной биографии
(1819–1917) // Клио. 2013. № 10 (82). С. 36–41.
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Столичный университет и мировая война: теория и практика «академического патриотизма» // Былые годы. 2014.
№ 34 (4). С. 592–604.
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Санкт-Петербургская университетская
корпорация в революции 1905–07 гг.: опыт коллективного портрета // Клио.
2015. № 8 (104). С. 116–122.

194

И.П. Потехина

Ростовцев Е.А., Баринов Д.А. Петроградская университетская корпорация в годы I Мировой войны: опыт коллективного портрета // Клио. 2017.
№ 10 (130). С. 136–144.
Ростовцев Е.А., Баринов Д.А., Сосницкий Д.А. Юридический факультет императорского Санкт-Петербургского университета (1819–1917): опыт
коллективной биографии // Вестник Санкт-Петербургского университета.
Серия 14: Право. 2015. Вып. 4. С. 112–127.
Ростовцев Е.А., Сидорчук И.В. Изгнанники «советского» университета: опыт коллективного портрета преподавательской эмиграции Петрограда // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История. 2016.
Вып. 1. С. 64–75.
Свешников А.В. П.Б. Шаскольский как историк раннего папства // Античный вестник: Сборник научных трудов. 2002. Вып. 6. С. 18–26.
Свешников А.В. Иван Михайлович Гревс // Портреты историков: Время
и судьбы. М., 2004. Т. 3. С. 336–360.
Свешников А.В. Как поссорился Лев Платонович с Иваном Михайловичем: (история одного профессорского конфликта) // Новое литературное
обозрение. 2009. № 96. С. 42–72.
Свешников А.В. Петербургская школа медиевистов начала XX века: Попытка антропологического анализа научного сообщества. Омск, 2010.
Свешников А.В. Научная школа как конструкция: О приемах формирования петербургской школы медиевистов начала XX в. // Journal of Modern
Russian History and Historiography. 2012. T. 5, № 1. P. 121–158.
Свешников А.В. Иван Михайлович Гревс и петербургская школа медиевистов начала XX в.: Судьба научного сообщества. М.; СПб., 2016.
Сетевой Биографический словарь историков Санкт-Петербургского
университета (XVIII–XX вв.) / ред. колл.: А.Ю. Дворниченко (отв. ред.),
Р.Ш. Ганелин, Т.Н. Жуковская, Е.А. Ростовцев (отв. ред.), И.Л. Тихонов //
Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет.
[Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/history.html (дата обращения: 19.04.2018).
Сетевой биографический словарь профессоров и преподавателей
Санкт-Петербургского университета (1819–1917) / ред. колл.: Р.Ш. Ганелин, А.Ю. Дворниченко (отв. ред.), Т.Н. Жуковская, Е.А. Ростовцев (отв.
ред.), И.Л. Тихонов // Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет. [Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.
ru/university.html (дата обращения: 19.04.2018).
Сидорчук И.В. Н.Я. Марр и государственная культурная политика
1917–1930 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2:
История. 2011. Вып. 4. С. 88–93.
Сосницкий Д.А. История Санкт-Петербургского университета в сетевом пространстве // Клио. 2013. № 10 (82). С. 145–148.
Сосницкий Д.А., Ростовцев Е.А. Гримм Эрвин Давидович (1870–1940) //
Биографика СПбГУ. Санкт-Петербургский государственный университет.
[Электронный ресурс]. URL: http://bioslovhist.spbu.ru/person/343-grimmervin-davidovich.html (дата обращения: 22.04.2018).

Оттокар Н.П.

Добиаш-Рождественская О.А.

Федотов Г.П.

Тентелис А.А.
Бенешевич В.Н.

Митрофанов П.П.

Бутенко В.А.

Кареев Н.И.

Крачковский И.Ю.

Тураев Б.А.

Васильев А.А.

Безобразов П.В.

Регель В.Э.

Ламанский В.И.
Толстой И.И.

Волков И.М.

Мелиоранский Б.М.

Шаскольский П.Б.

Безобразов С.С.

Гревс И.М.

Васильевский В.Г.

Гримм Э.Д.

Астафьев Н.А.

Срезневский М.М.

статьи глубоко признателен коллективу Центра по изучению истории СПбГУ и лично Д.А. Баринову и Е.А. Ростовцеву за возможность
ознакомиться с предварительными итогами систематизации данных по каферде всеобщей истории Историко-филологического факультета
Императорского Петербургского университета.

1 Автор

Фридолин П.П.

Беккер Б.Б.

Карсавин Л.П.

Форстен Г.В.

Бауэр В.В.

Стасюлевич М.М.

Куторга М.С.

Приложение
Кафедра всеобщей истории Историко-филологического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета
(середина XIX – начало XX в.)1

ДИСКУССИИ

УДК 930(470+411)“20”

Д.Г. Федосов*
ШОТЛАНДСКИЕ БАРДЫ И «АНГЛИЙСКИЕ» ОБОЗРЕВАТЕЛИ
(ОТКЛИК НА ОТВЕТ ДВУХ КОЛЛЕГ ИЗ ПЕТЕРБУРГА)
Статья продолжает полемику автора с двумя историками из Санкт-Петербурга по
ключевым вопросам истории средневековой Шотландии и ее изучения. В отличие
от оппонентов, автор относит возникновение шотландской медиевистики не к рубежу XIX–XX вв., а к XVIII в. Он отстаивает свою точку зрения по пиктскому вопросу
и считает беспочвенной попытку отказа от определения «Вóйны за независимость
Шотландии», народно-освободительный характер которых вполне подтверждается многочисленными и достоверными свидетельствами, в том числе знаменитой
Арбротской декларацией, а также самим ходом военных действий и других событий. О независимости и суверенитете как главных целях шотландцев, в сущности,
говорят и положения мирных договоров с Англией. В этих войнах совместно участвовали все сословия Королевства Скоттов, и основу шотландской армии всегда
составляло пешее народное ополчение, а вовсе не «феодальное войско». Наконец,
в настоящей дискуссии, как и всегда, тезисы, не основанные на первоисточниках,
не могут быть признаны убедительными.
Ключевые слова: история Шотландии, историография, пикты, Войны за независимость Шотландии, Арбротская декларация.
DOI: 10.7868/S0131878018030091

SCOTTISH BARDS AND «ENGLISH» REVIEWERS

(RESPONSE TO THE REVIEW OF TWO COLLEAGUES FROM
ST. PETERSBURG)
This is a sequel to the ongoing debate with two Russian experts on Early Modern England
who have recently produced a very patchy and superficial survey of medieval Scotland,
which is full of errors and statements made with little or no support from primary sources.
The author believes that Scottish medieval studies date back to the 18th century, not circa
* Дмитрий Геннадьевич Федосов – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: dr.fedosov@gmail.com.

Шотландские барды и «английские» обозреватели

197

1900, as is being alleged. He defends his point of view on the complicated issue of the
Picts, and sees no substance at all in casting doubts on the generally accepted term «Scottish Wars of Independence». The latter was the precise goal on the Scottish side, openly
proclaimed, shared and achieved by the overwhelming majority of Scots of all ranks – the
very nostra Scottorum nacio of the famous Arbroath manifesto and other numerous contemporary records (also described as Communitas Regni Scotiae). Further proof of that
is provided by well-documented events of the Anglo-Scottish Wars themselves, as well
as the articles of the resulting bilateral peace treaties, which fully recognise the independent and sovereign status of the Kingdom of the Scots. Moreover, the bulk of the Scottish
army was always formed by free commoners fighting on foot, not by «feudal» knightly

Keywords: history of Scotland, historiography, Picts, Scottish Wars of Independence,
Declaration of Arbroath.

В 2014 г. вышла в свет монография С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук «Средневековая Шотландия»1. Вскоре в журнале «Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени» была напечатана моя подробная и весьма критическая
рецензия на эту книгу2. И вот ответ последовал3 – как гласит один
старинный клановый девиз, Sero sed serio. Мои оппоненты4 начинают с того, что предъявляют мне подозрение в «личных мотивах»,
причем «нескрываемых»5. Это предположение я сразу и безусловно
отвергаю и, пользуясь случаем, письменно подтверждаю, что ничего личного против авторов с моей стороны не имеется. Все мои вопросы и пожелания к ним связаны исключительно с особенностями
рецензированной книги, и я ручаюсь, что написал бы такой отзыв на
такую работу, кто бы ни был ее автором.
Не более состоятельно и заявление, что моя рецензия «лишена
необходимого элемента научной полемики и сводится к самодовольному подсчету опечаток и недостатков работы оппонента»6. РеценФёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. СПб., 2014.
едосов Д.Г. «Stands Scotland where it did? Alas, poor country! Almost afraid
Ф
to know itself». Рецензия на кн.: Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. СПб., 2014 // Средние века (далее – СВ). 2015. Вып. 76 (3–4).
С. 441–458.
3
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только… //
СВ. 2017. Вып. 78 (4). С. 153–176.
4
В своей рецензии я не использовал это определение, но, коль скоро оно появилось в ответной статье, я его принимаю.
5
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 153.
6
Там же.
1

198

Д.Г. Федосов

зия прошла обсуждение не только на редколлегии журнала «Средние
века», но и на заседании Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени Института всеобщей истории РАН,
и таких мнений, как приведенное выше, мне слышать не довелось.
Неудивительно, что многочисленные и разнообразные претензии,
высказанные авторам, не пришлись им по нраву, но предостаточно
поводов к таковым подано самими авторами. О «самодовольстве»
скажу несколько ниже.
«Подсчета» я не вел, а если бы пытался, то сбился бы со счета,
поскольку количество «опечаток и недостатков» превосходит допустимые нормы для публикуемой научной работы. Смотря что, конечно, разуметь под опечатками. В обычном понимании это нечто сугубо техническое, незначительное, случайное, разовое, хотя и один
знак может иной раз сильно влиять на смысл. Однако если слово
пишется неверно не однажды и не дважды, а на протяжении всего
текста, или систематически подается в двух или более разных транскрипциях, то это называется ошибкой, неверной передачей или искажением термина. Скажем, гэльский топоним Ardnamurchan7 авторы
приводят как «Арднамурухан», «Ардномурухан» и «Андромерхан»8.
Здесь опечатки везде разные, причем все три версии неточны; правильно – Арднамерхан. И таких примеров по тексту книги можно
привести десятки. Впрочем, в моей рецензии было поставлено много и куда более существенных вопросов по всем затронутым периодам истории Шотландии от позднеримских времен до начала XVI в.
Попутно выясняется, что наши расхождения не ограничиваются
шотландской тематикой. С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук убеждены, что «гуманитарные сферы академического знания заметно отстают от сфер естественнонаучного и точного знания. Процесс
институционализации и профессионализации исторической науки
инициировали реформы, начатые в Берлинском университете не ранее 30-х годов XIX столетия» – таков «водораздел между институционализированной историей и тем, что принято называть непрофессиональным (антикварным) историописанием. Вопреки утверждениям
нашего рецензента, этот процесс наблюдался не в эпоху шотландского Просвещения, а был инициирован созданием в Эдинбургском
университете кафедры шотландской истории… в 1901 г.»9. Спору
нет, Леопольд фон Ранке – выдающаяся фигура даже для своей эпохи, столь щедрой на дарования. И я бы никак не сказал, что он и неГэльск. Àird nam Murchan.
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. С. 122, 287, 288.
9
Они же. О средневековой Шотландии и не только… С. 153–154.
7
8

Шотландские барды и «английские» обозреватели

199

мецкие гуманитарии его времени (Фихте, Гегель, Шеллинг, братья
Шлегель и Гримм, Гофман и многие другие) «заметно отставали» от
математика Гаусса или натуралиста фон Гумбольдта. Не думаю также, что французская историческая школа имела меньшее значение
и влияние, чем немецкая: Франсуа Гизо был на восемь лет старше
Ранке и уже в 1812 г. получил кафедру Новой истории в Сорбонне;
Огюстен Тьерри – ровесник великого немца, а Жюль Мишле лишь на
три года младше. Все эти светила взошли не на пустом месте, и мои
оппоненты совершенно неоправданно умаляют роль века Просвещения вообще и в частности шотландского Просвещения в развитии
нашей науки. Ранке многим обязан Гёттингенской школе и Юстусу Мёзеру10, французы – энциклопедистам и Вольтеру; как историк,
Гизо дебютировал комментированным переводом известного труда
Эдуарда Гиббона11.
По части вклада в историческую науку есть чем гордиться
и шотландскому Просвещению, и здесь опять не приходится говорить, что гуманитарная область в лице Уильяма Робертсона, Адама
Смита и могучей плеяды их соратников чем-либо уступала представителям точных и естественных дисциплин, процветавших там же
и тогда же.
По логике моих оппонентов, до XX в. в Шотландии историков
как таковых не было вообще, имелись одни любители-антикварии.
Однако строго разделить эти две категории, особенно в переходный период, не всегда возможно12; к тому же в различных школах
известны случаи как весьма сильных в своей области антиквариев,
так и довольно скверных историков-профессионалов. Первая кафедра истории, включая шотландскую, была основана в Эдинбургском
университете не в 1901, а еще в 1719 г. и стала старейшей на Британских островах и одной из первых в Европе; до 1765 г. ее занимал профессор Чарлз Макки (1688–1770), посредственный историограф, но
прекрасный педагог13. Его лекции слушали, среди прочих студентов,
две будущие знаменитости, которых не принято называть антиквариями: Дэвид Хьюм (Юм) (1711–1776) и Уильям Робертсон (1721–1793).
Knudsen J.B. Justus Möser and the German Enlightenment. Cambridge, 2002.
ibbon Е. Histoire de la décadence et de la chute de l’Empire Romain / Trad. par
G
F. Guizot. P., 1812.
12
Общество Антиквариев Шотландии, основанное в 1780 г., существует под тем
же названием доныне. Во все времена оно объединяло историков разных направлений.
13
Sharp L.S. Charles Mackie, the First Professor of History at Edinburgh University //
Scottish Historical Review. 1962. Vol. 41, N 131. P. 23–45.
10
11

200

Д.Г. Федосов

Первый написал шеститомную «Историю Англии (Великобритании)»14 (1754–1762), от похода Юлия Цезаря до «Славной революции» 1688 г. Второму принадлежит ряд новаторских сочинений, среди которых наиболее замечательны «Истории» Шотландии, императора Карла V и Америки15. Если Хьюм и в новом для него жанре
оставался философом, не скрывал своих пристрастий и не слишком
утруждал себя разбором источников, то Робертсон бережно относился к архивному материалу, давал ссылки и приложения документов
и особенно старался выявить причинно-следственные связи событий;
широта его интересов проявилась и в стремлении к почти всемирному охвату, включая Европу, Америку и Индию16. Труды Хьюма и Робертсона выдержали множество изданий на всех ведущих европейских языках, и оба они стали кумирами начинающих историков, в том
числе Н.М. Карамзина, отмечавшего в 1790 г.: «У нас до сего времени
нет хорошей Российской Истории, то есть, писанной с философским
умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образцы!»17. Кстати, Гиббон взялся за новое для
себя ремесло под воздействием двух старших шотландских собратьев, превыше всего ценил именно их похвалы и «гордился быть третьим в триумвирате [британских] историков»18.
ервые четыре тома вышли под титулом «The History of England», последние
П
два – «The History of Great Britain».
15
Robertson W. The History of Scotland, during the Reigns of Queen Mary and of King
James VI till his Accession to the Crown of England. With a review of the Scotch
History previous to that Period. L., 1759. 2 vol. (Хорас Уолпол об этой книге:
«Я не знаю, где и какая история написана с более превосходными качествами
[excellencies]»); Idem. The History of the Reign of the Emperor Charles V. With a
view of the Progress of Society in Europe, from the subversion of the Roman Empire,
to the beginning of the sixteenth century. L., 1769. 3 vol. (об этом труде Вольтер
писал автору: «Он заставил меня забыть все мои беды; я присоединяюсь к Европе, дабы почтить Вас»; императрица Екатерина II признавалась: «Это постоянный спутник всех моих странствий»); Idem. The History of America. L., 1777.
2 vol.; Idem. An Historical Disquisition concerning the knowledge which the
Ancients had of India; and the Progress of Trade with that country. L., 1791.
16
См., например: Womersley D.J. The Historical Writings of William Robertson //
Journal of the History of Ideas. 1986. Vol. 47, N3. P. 497–506; Carnall G. Historical
Writing in the Later Eighteenth Century // The History of Scottish Literature.
Aberdeen, 1987. Vol. 2: 1660–1800. P. 207–218.
17
Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 252. См.
также авторское предисловие к главному труду «первого нашего историка»
(по А.С. Пушкину): Карамзин Н.М. История государства Российского. М.,
1989. Т. I. С. 17, 19.
18
Campbell N., Smellie R.M.S. The Royal Society of Edinburgh (1783–1983): The
First Two Hundred Years. Edinburgh, 1983. P. 41.
14

Шотландские барды и «английские» обозреватели

201

Писать о Шотландии, тем более в России, без упоминания другого сына шотландского Просвещения – сэра Уолтера (Вальтера) Скотта – прежде было почти немыслимо, но моих оппонентов его отсутствие, по-видимому, не смущает. К сожалению, и у себя на родине
он сегодня не так почитаем, как раньше. Случается, ему даже ставят
в вину коммерческий успех его творений, хотя львиная доля средств
ушла на покрытие долгов его разорившихся партнеров; иные утверждают, что он написал слишком много и слишком быстро19. Тем не
менее, поразительные заслуги Скотта неоспоримы, и его имя не требует оправданий. И дело не только в создании им жанра исторического романа и столь искусном его развитии, что на Шотландию
обратились восхищенные взоры всего мира. Дэвид Хьюитт справедливо отмечает, что «общая черта большинства произведений Скотта – его интерес к истории… Он был предан тому, чтобы сделать…
исторические сведения доступными посредством опубликованных
изданий и облегчить понимание такого материала на исторической
основе в своих комментариях и введениях»20. Скотт начинал как
фольклорист и своему первому большому труду – антологии баллад
шотландского Пограничья – предпослал подробный очерк средневековой истории этого края21. Помимо «Жизни Наполеона», его перу
принадлежат также две истории Шотландии (одна «для взрослых»,
другая для юношества), а также история Франции, до сих пор не
полностью изданная22. Кроме того, в 1823 г. Скотт стал основателем
и президентом одного из первых в Британии обществ по изучению
и изданию памятников старины – Бэннатайн Клуба. Благодаря Скотту и его соратникам к 1833 г. в Шотландии было уже четыре таких
общества, которые в результате совместных усилий напечатали более тысячи томов рукописных источников, и многие из их изданий не
превзойдены по сей день23. К Скотту можно относиться по-разному,
згляды критиков Скотта приведены в статье: Hewitt D. Walter Scott // The
В
History of Scottish Literature. Aberdeen, 1988. Vol. 3: Nineteenth Century. P. 65–
87.
20
Ibid. P. 68.
21
Scott W., Sir. The Minstrelsy of the Scottish Border. Kelso, 1802. 2 vol.
22
S cott W., Sir. The Life of Napoleon Buonaparte, Emperor of the French.
Philadelphia, 1827; Idem. The History of Scotland. L., 1829–1830. 2 vol.; Idem.
Tales of a Grandfather; Being Stories Taken from Scottish History. Edinburgh;
London; Dublin, 1828–1830. 3 vol.; Idem. Tales of a Grandfather; Being Stories
Taken from the History of France. Edinburgh; London; Dublin, 1831.
23
Donaldson G. A Lang Pedigree: An Essay to Mark the Centenary of the Scottish
History Society 1886–1986 // Scottish Historical Review. 1986. Vol. 65, N 179.
P. 1–16; Scotland: A Concise Cultural History. Edinburgh; London, 1993. P. 20.
19

202

Д.Г. Федосов

но его значение непреходяще: горячий поклонник шотландского барда Огюстен Тьерри считал его «величайшим мастером, когда-либо
жившим, в деле исторического прорицания [divination]»; есть сведения, что и Ранке тоже нашел свой путь, читая романы Скотта, когда
задался целью доказать, что научный подход может и должен превзойти художественное описание событий24. Князь П.А. Вяземский
отозвался о Скотте как о «единственном, умеющем сливать в своих
романах историю поэтическую и поэзию историческую эпопеи…
Карамзин говаривал, что… поставит в саду своем благодарный памятник Вальтеру Скотту…»25. Памятно и пушкинское выражение
«шотландский чародей». И Карамзин, и Скотт, и Пушкин следовали
одной стезей – от литературы к истории.
Хьюм, Робертсон и Скотт – лишь самые прославленные имена
в ряду ранних шотландских историографов. Патрик Фрэйзер Тайтлер (1791–1849) выпустил свою фундаментальную историю средневековой Шотландии (с 1249 по 1603 г.) в 1828–1843 гг.26 Сооснователь как Бэннатайн Клуба, так и Английского исторического
общества, Тайтлер являлся историком уже в третьем поколении: его
отец Александер, лорд Вудхусли (1747–1813), был в 1780–1802 гг.
профессором всеобщей истории Эдинбургского университета, а дед
Уильям (1711–1792) опубликовал весьма умелую апологию королевы Марии Стюарт27, а также обнаружил и атрибутировал «Книгу
короля» (Kingis Quair) Джеймса I. Невзирая на все это, мои оппоненты относят зарождение шотландской медиевистики чуть ли не
к концу XIX в.28, причем ведущих ученых той поры и первой половины XX в. (Джон Хилл Бертон, Питер Хьюм Броун, Эван Бэррон и др.) они также обходят вниманием, а Космо Иннес и Уильям
Бернс появляются лишь в ответе на мою рецензию. Обзор новейшей
историографии в книге С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук достаточно полон, но все же не может быть признан «исчерпывающим анализом» ни по составу авторов, ни по отдельным работам; последние
в большинстве своем не анализируются, а лишь приводятся в сно auchet M. Augustin Thierry’s Lettres sur l’histoire de France // Rethinking
G
France: Les Lieux de Mémoire. Chicago; London, 2010. Vol. 4: Histories and
Memories. P. 273.
25
В яземский П.А. Старая записная книжка. М., 2003. С. 584.
26
Tytler P.F. History of Scotland. Edinburgh, 1828–1843. 9 vol.
27
Tytler W. An Inquiry, historical and critical, into the Evidence against Mary, Queen
of Scots: and an Examination of the Histories of Dr. Robertson and Mr. Hume, with
respect to that Evidence. Edinburgh, 1759.
28
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. С. 5.
24

Шотландские барды и «английские» обозреватели

203

сках. Ряд важных публикаций по теме не значится ни в обзоре, ни
в библиографии29.
Бóльшая часть ответа моих оппонентов представляет собой пространный очерк исторической литературы по бритто- и пиктоведению,
начиная с XVII в. Они проясняют свою позицию в том смысле, что
все-таки не отождествляют бриттов и пиктов, хотя в их монографии,
где эти народы максимально сближены, а второй этноним и его производные с легкостью заменяются первым, дело обстоит иначе. С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук полагают, что «римская традиция… не разделяла оба эти народа»30. На ранней стадии (Тацит, Кассий Дион),
действительно, не разделяла. Однако не позже конца III в., когда римляне лучше узнали так и непокоренную ими северную Британию, они
почему-то ввели термин Picti и перестали именовать все ее население
бриттами. Впервые новое определение, до сих пор никем общепризнанно не истолкованное, появляется в анонимном панегирике императору Констанцию, датируемом 290-ми годами н.э. и иногда приписываемом греко-римскому ритору Эвмению. К сожалению, оно редко
приводится дословно: «Народ тогда еще грубый и привыкший враждовать только с пиктами и ибернами, доселе полунагими, [бритты] легко
покорились римскому оружию и знаменам»31. Это лишь первый сохранившийся пример, и вряд ли он был изобретением автора, поскольку
«новое племя» названо без каких-либо пояснений, словно уже было
известно слушателям или читателям. В близкой по времени речи другого римского оратора (310 г.) говорится о «лесах и болотах каледонов
и других пиктов»32. Оба свидетельства крайне важны и интересны: первое не только обособляет два народа, но и указывает на привычные, уже
длившиеся немалое время, войны между ними. Второе подтверждает
прямое родство пиктов с каледонами, чье появление в известной нам
письменной традиции восходит к I в.н.э. (Тацит)33.
апример: Alcock L. Kings and Warriors, Craftsmen and Priests in Northern Britain
Н
AD550–850. Edinburgh, 2003; Barrow G.W.S. Scotland and its Neighbours in the
Middle Ages. L., 1992; Ditchburn D. Scotland and Europe: The Medieval Kingdom
and its Contacts with Christendom, c. 1215–1545. East Linton, 2001. Vol. I:
Religion, Culture and Commerce; Macdonald A.J. Border Bloodshed: Scotland,
England and France at War, 1369–1403. Phantassie; East Lothia, 2000, и др.
30
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 157.
31
«Natio etiam tunc rudis et solis [Britanni] Pictis modo et Hibernis assueta hostibus,
adhuc seminudis, facile Romanis armis signisque cessit» (XII Panegyrici Latini.
Lipsiae, 1874. P. 140).
32
«Caledonum, Pictorum aliorumque siluas et paludes» (Ibid. P. 165).
33
Tacitus. Agricola. 10, 11, 25, 27, 31.
29

204

Д.Г. Федосов

Аммиан Марцеллин (ок. 330 – ок. 395) в уцелевших частях своей
истории трижды пишет о набегах пиктов, особенно на бриттов, между 360 и 368 гг.: «Пикты… терзали бриттов непрерывными бедствиями» и «делились на два племени, дикалидонов и вертурионов»34;
последние этнонимы очевидно отражены в ряде географических названий, как вышедших из употребления (Fortriu – имя северной области Пиктского королевства, иногда распространяемое на всю его
территорию), так и ныне существующих (город Dunkeld – «крепость
каледонов» и гора Schiehallion в Пертшире). С римскими походами
для обуздания пиктов в те же годы связана редкая археологическая
находка в прирейнской Германии – медная «башня» IV в. для игры
в кости, с прорезной надписью: «Пикты побеждены, враг уничтожен, играйте спокойно»35. Однако, несмотря на ряд успешных северных походов римлян, Каледония так и не стала римской провинцией,
и на бóльшей ее части никогда не ступала нога легионера.
В раннее Средневековье авторы различной этнической принадлежности продолжают ту же линию и различают пиктов и бриттов
столь же, если не более, определенно. Бритты Патрик (V в.) и Гильдас (ок. 500–570) – оба, вероятно, выходцы из Стрэтклайда – не только не видели в своих соседях-пиктах сородичей или соплеменников,
но, напротив, представляли их в самом враждебном свете, как народ
заведомо чуждый. Святой-покровитель Ирландии в так называемом
«Послании к воинам Коротика» гневно осуждает «недостойнейших
и сквернейших отступников-пиктов»36. Другие свидетельства на этот
счет содержатся в труде Гильдаса «О погибели Британии», в «Житии
Св. Колумбы» скотта Адомнана, аббата Айонского, и в «Церковной
истории» англа Беды Достопочтенного, а также в ирландских анналах. Эти свидетельства хорошо известны и часто приводятся, в том
числе моими оппонентами. Таким образом, непрерывная традиция
разделения и обособленного существования бриттов и пиктов прослеживается с III в. и в дальнейшем только усиливается.
Мои оппоненты находят, что некоторые новейшие монографии
«коренным образом меняют современное представление о раннем
« Picti… Brittannos aerumnis vexavere continuis»; «eo tempore Picti in duas gentes
divisi, Dicalydones et Verturiones» (Ammianus Marcellinus. Res Gestae, XX, 1;
XXVI, 4; XXVII, 8).
35
« Pictos victos / Hostis deleta / Lvdite secvri» (Музей рейнских земель
(Rheinisches Landesmuseum), Бонн).
36
« …Indignissimorum pessimorum apostatarumque Pictorum» (Patricius.
Verba Militibus Mittenda Corotici, § 2, 12, 15 // Dumville D.N. Saint Patrick.
Woodbridge, 1999. P. 117–131).
34

Шотландские барды и «английские» обозреватели

205

периоде шотландской истории и, что самое главное, ставят под сомнение подход и выводы нашего рецензента»37. Здесь нет ничего
удивительного, ибо, ввиду крайней скудости, разрозненности, сложности и противоречивости дошедших до нас данных, многие составляющие пиктской проблемы, кто и когда бы их ни касался, то и дело
подвергаются пересмотру или ставятся под сомнение. Нередко даже
провозглашается «революционность» таких гипотез, что не всегда оправдано. Как выразился один историк, пикты, «по-видимому,
пластмассовый народ, который можно отлить в любую желаемую
форму»38. Но ближе ли выводы моих оппонентов, чем мои, к нынешним научным воззрениям на пиктский вопрос? Дабы разуверить
читателей в том, что я «ссылаюсь то на самого себя, то на уже изрядно устаревшие исследования»39, обратимся к новейшим и ныне
действующим авторитетам, которые являются таковыми и для моих
оппонентов, в частности, к работам Джеймса Фрэйзера и Алекса
Вулфа40.
«В современной британской археологии», – утверждают С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук,– «уже никто не считает пиктов потомками аборигенного населения Северной Шотландии»41. В этом месте
они приводят выходные данные нескольких трудов, без каких-либо
цитат или номеров страниц. Но если оставить в стороне средневековые мифы о пришествии пиктов из Скифии, то до сего дня ни
одному ученому, к какой бы стране, специальности или школе он
ни принадлежал, не удалось хотя бы примерно определить, откуда
и когда предки пиктов прибыли в северную Британию. Еще более
трудная задача – убедить в этом большинство своих коллег, не говоря уже обо всем научном мире. Преобладающую сегодня точку
зрения, разделяемую автором этих строк, выражает Кэтрин Форсайт: «Пикты, подобно валлийцам, не были народом, который отку ёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
Ф
С. 155.
38
Ferguson W. George Buchanan and the Picts // Scottish Tradition. 1991. Vol. XVI.
P. 21–22.
39
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 154.
40
Fraser J.E. From Caledonia to Pictland: Scotland to 795. Edinburgh, 2014; Woolf A.
From Pictland to Alba: 789–1070. Edinburgh, 2014. В отношении последнего
автора С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук продолжают следовать своему причудливому обыкновению, приводя одни и те же имена по-разному: в их монографии он назван Вулфом, в ответе на мою рецензию – Уолфом.
41
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 167.
37

206

Д.Г. Федосов

да-то пришел, но, напротив, доморощенным явлением [home-grown
development]»42. Арчибалд Данкан полагал, что к моменту появления этнонима Picti в 290-е годы н.э. «сам народ обитал там в течение тысячелетия»43. Такие мэтры, как Исабел и Джордж Хендерсоны, тоже признают пиктов «по большей части туземным [indigenous]
народом»44. Джеймс Фрэйзер рассматривает каледонов – древнейшие известные племена Северной Британии – как прямых предков
пиктов45. Наконец, свежий (2017 г.) официальный путеводитель по
пиктским памятникам, изданный организацией Historic Environment
Scotland, гласит: «Пикты не были пришельцами. Они были потомками исконных местных племен железного века»46. Итак, ведущие
авторитеты все же считают пиктов непосредственными потомками
коренных жителей Шотландии.
И в своей книге, и в ответе на мои замечания мои оппоненты пишут о пиктах «как об этническом анклаве, существовавшем сначала
в составе бриттской, а затем и гэльской культуры»47. Но поскольку
мы ведем речь о территории Шотландии в ее нынешних пределах,
по линии залив Солуэй – река Туид (этот древний рубеж с Англией
восходит к началу XI в.), «анклавами» выглядят скорее области туземных бриттов и пришлых гэлов-скоттов, переселявшихся из Ирландии на острова и западное побережье северной Британии с конца
V в. На протяжении раннего Средневековья пикты населяли намного бóльшую, чем бритты, скотты или англы, часть будущей Шотландии, включая «большую землю» до самой линии Клайд – Форт,
Оркнейские, Шетлендские и Гебридские острова. Было несколько
долгих периодов, особенно начиная с правления короля Бриди мак
Бели (671–693) до середины IX в., когда они обладали там политическим господством. Не случайно сами титулы первых двух томов «Новой эдинбургской истории Шотландии» – «От Каледонии до
Страны Пиктов» и «От Страны Пиктов до Албы» – отражают ключевую роль, придаваемую Пиктавии их редколлегией и авторами. Как
orsyth K. Language in Pictland: the case against ‘non-Indo-European Pictish’.
F
Utrecht, 1997. P. 17.
43
Duncan A.A.M. Scotland: The Making of the Kingdom. 2nd ed. Edinburgh, 1978.
P. 36.
44
Henderson G., Henderson I. The Art of the Picts: Sculpture and Metalwork in Early
Medieval Scotland. L., 2004. P. 9.
45
Fraser J.E. Op. cit. P. 10, 38, 49–50.
46
Harden J. The Picts: Including Guides to St. Vigeans Museum and Meigle Museum.
Historic Scotland, 2017. P. 4.
47
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 157.
42

Шотландские барды и «английские» обозреватели

207

подчеркивает Дж. Фрэйзер, в его книге «пикты и их каледонские
предки занимают центр сцены»; в ту эпоху Пиктское королевство
заметно доминировало, так что «положение пиктов… в центре истории Шотландии предполагает их значимость в институциональной,
политической и военной истории»48. Именно так, на первое место,
поставлены пикты в моем кратком обзоре народов раннесредневековой Шотландии49, хотя этот предмет не относился к главным задачам
моей книги. Мои оппоненты, наоборот, в обширном первом разделе
своей монографии рассматривают пиктов только в третью очередь,
как своего рода придаток бриттов и скоттов; такую сознательную позицию, якобы основанную на новейших исследованиях, и выражает
их приведенный выше тезис.
Исключительно сложным представляется лингвистический вопрос, который до сей поры так и не решен. С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук твердо «считают язык пиктов северным диалектом
бриттского или в более общем виде – р-кельтского языка»50. Для
основательных мнений о пиктском необходимо хорошо владеть несколькими кельтскими языками, включая их древние формы и диалекты. Такими познаниями я, увы, не обладаю. Впрочем, я изучал
шотландский гэльский и Scots и по неадекватной передаче многих
антропо- и топонимов в книге моих оппонентов могу заключить,
что и они не являются экспертами в данной области. Но даже первоклассные филологи-кельтоведы согласны с тем, что в настоящее
время у нас слишком мало материала (единственный поздний список пиктских королей51, небольшое число кратких надписей и далеко не однозначные данные ономастики), дабы убедительно классифицировать язык пиктов. Д. Эванс предостерегает, что «обращение
с именами вообще, не в последнюю очередь надежное и достоверное признание их кельтскими, в столь многих случаях крайне рискованно»52. Кэтрин Форсайт, сторонница «пикто-бриттской» языковой
теории, признает чрезвычайные технические трудности этой проблемы, ибо мы имеем дело с мертвым языком, от которого остались
Fraser J.E. Op. cit. P. 10, 347–348.
Федосов Д.Г. Рожденная в битвах: Шотландия до конца XIV века. СПб.; М.,
2014. С. 59–66.
50
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 157.
51
The Scottish Chronicle / Ed. B.T. Hudson // Scottish Historical Review. 1998.
Vol. 77, N204, Part 2. P. 129–161.
52
Evans D.E. The Identification of Continental Celtic with special reference to
Hispano-Celtic // Lengua y cultura en Hispania prerromana: Actas del V Coloquio
sobre lenguas y culturas de la Península Ibérica. Salamanca, 1993. P. 568.
48

208

Д.Г. Федосов

лишь малые фрагменты: «Когда язык столь несовершенно засвидетельствован, как пиктский/притенский [так она называет условный
«прото-пиктский». – Д.Ф.], текстуальная передача форм столь сомнительна, а имена во многих случаях приведены лишь однажды, мы
не должны быть слишком поспешны в атрибуции»53.
Полемика о языке пиктов – бриттский, докельтский (неиндоевропейский) или оба параллельно? – не утихает. Искушенные знатоки, в том числе поборники «пиктского бриттского», разумно призывают к осторожности и учету всех обстоятельств: «Ни та, ни
другая сторона не может быть исключена»; «пойти слишком далеко в противоположном направлении и отвергнуть [докельтские имена в Шотландии. – Д.Ф.]… было бы столь же неверно. Мы должны
признать наличие докельтского или даже доиндоевропейского материала»54. Согласно Дж.Т. Коху, расхождение «притенского» и бриттского «началось уже к I веку н.э., возможно, немного раньше»55, но
к началу VIII в. Беда определенно воспринимал пиктский и бриттский как разные языки56. Гипотеза Кеннета Джексона о сосуществовании двух пиктских языков, т.е. диалекта бриттского и другого, некельтского, теперь «не так популярна, как прежде, хотя и не совсем
[пребывает] без сторонников»57. Применяя к языку пиктов термин
«пиктский бриттский», Алекс Вулф обращает внимание «как на его
общее наследие с бриттским, так и на его отличительный характер»,
и делает существенную оговорку: «Должна быть также признана та
возможность, что трудноуловимый некельтский язык, который могут
содержать несколько ранних надписанных камней и горсть топонимов Пиктавии, сохранялся в отдаленных районах»58.
На взгляд моих оппонентов, «даже такие «экзотические» проявления пиктской культуры, как начертанные на каменных стелах
надписи, потеряли дух таинственности и стали частью более пространного кельтского наследия»59. Я был бы признателен им за более детальное обоснование этого пункта, ибо ведущие британские
и другие эксперты звучат не так оптимистично. Важность пиктской эпиграфики первостепенна, поскольку это единственное, что
Forsyth K. Op. cit. P. 21.
Ibid. P. 9, 23.
55
Koch J.T. The Loss of Final Syllables and Loss of Declension in Brittonic //
Bulletin of the Board of Celtic Studies. 1983. Vol. XXX. P. 214–217.
56
Beda Venerabilis. Historia Ecclesiastica. I, 1.
57
Woolf A. Op. cit. P. XIV.
58
Ibid. P. XIV, 13.
59
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 168.
53
54

Шотландские барды и «английские» обозреватели

209

дошло до нас из Страны Пиктов прямым путем; все прочие лингвистические данные опосредованы другими языками и рядом столетий. В нашем распоряжении 35 пиктских надписей, нанесенных
огамическими знаками60; десяток переданы латинским алфавитом,
и одна – загадочным шрифтом, в котором ряд ученых видят испорченный римский курсив или минускул, другие – греческий, третьи –
даже финикийский, а иные, отчаявшись, объявляют поздней подделкой61. Многие из надписей повреждены или слишком кратки, так
что лишь около половины читаются более или менее четко. Но одно
дело прочтение, а другое – перевод. Каковы же плоды долгих усилий по их дешифровке? Выявлено несколько знакомых по другим
источникам пиктских имен, например, Нехтан, Дростан и Итарнан,
однако точный смысл этих письмен по большей части ускользает.
Пока исследователям даже «не ясно, как пикты применяли [огамы]
к фонемическому инвентарю своего языка»; непонятна причина частого удвоения согласных; есть большие сомнения в транслитерации
дополнительных пиктских «букв», используемых помимо первоначальных 20 огамов, причем некоторые из этих знаков уникальны.
В итоге «тревожно большое число [надписей] противится объяснению», а иные «совершенно сбивают с толку [utterly baffling]»62.
К тому же «соотношение между шотландским гэльским и пиктским
бриттским остается плохо понятым», а «нехватка ясной информации об обоих языках, вероятно, означает, что так оно и будет»63. По
совсем недавнему признанию Дж. Харден, пиктские символы «во
многом не поддаются нашей расшифровке… Менее 40 огамических
надписей уцелели в северной Британии, и лишь малое число может быть переведено»64. Даже самоназвание пиктов до сих пор неизвестно! Так что дух таинственности еще не развеян, и с «кельтским наследием» не все однозначно. В соответствии с вердиктом
шотландского судопроизводства пока можно лишь сказать, что дело
гамическое письмо в виде линейных насечек появилось в Ирландии не поздО
нее V в. и было воспринято пиктами.
61
Стела в Ньютоне, графство Эбердин. В гипотетической латинской транскрипции эта надпись выглядит так: ETTE | EVAGAINNIAS | CIGONOVOCANI
| URAELISI | MAQQI | NOVIOGRUTA ([Электронный ресурс] URL: http://
www.ucl.ac.uk/archaeology/cisp/database/stone/newt_1.html (дата доступа –
7.07.2018)). Никто пока не сумел перевести ее хотя бы частично, да и не факт,
что она нанесена латиницей. Однако ее подлинность в настоящее время признана.
62
Forsyth K. Op. cit. P. 33–36.
63
Woolf A. Op. cit. P. 328, 330.
64
Harden J. Op. cit. P. 7, 20.
60

210

Д.Г. Федосов

о наречии или наречиях пиктов «не доказано» (not proven). Обнаружение доселе неизвестных пиктских рукописей маловероятно, хотя
новые открытия в области эпиграфики могут склонить чашу весов
в ту или иную сторону. При всем том не будем забывать, что язык –
важнейший, но не единственный признак культурного и общественного бытия народа или этнической группы.
С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук говорят о «классической британской археологии»65, не уточняя, кого именно они причисляют
к «классикам». В то же время к собственно археологическим данным они практически не прибегают. Между тем результаты раскопок выявляют отличия пиктской материальной культуры от бриттской, начиная с римских времен. В противоположность римской
Британии, в Каледонии к северу от вала Антонина отмечается почти полное отсутствие монет и других римских находок, начиная
с середины III в. Это указывает на римско-пиктский антагонизм,
прекращение контактов и каких-либо форм обмена66. С эпохи поздней Античности прослеживается и особый тип погребений: по
всей северной Британии встречаются вытянутые трупоположения
в выложенных каменными плитами продолговатых камерах (longcist), но только пикты насыпали над ними низкие курганы, окопанные кругóм67. Неизвестны в Стране Пиктов и надгробные камни
с надписями, подобные бриттским монументам V века в Лотиане
и Гэллоуэе.
«Столицей» Пиктского королевства была одна из древнейших цитаделей Северной Британии – Борохед (Burghead, графство Мóрей).
Иногда ее отождествляют с «Крылатой Крепостью» (Pinnata Castra)
Птолемея. Занимая площадь в 3 гектара, эта приморская твердыня
втрое превосходила по размеру все остальные укрепленные поселения раннесредневековой Шотландии, и период ее расцвета продолжался с IV по IX в.68 Радиоуглеродная датировка показывает, что
мощные крепостные валы восходят к концу III в. и перестраивались
ёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
Ф
С. 162.
66
Macinnes L. Baubles, bangles and beads: trade and exchange in Roman Scotland //
Barbarians and Romans in North-West Europe from the Later Republic to Late
Antiquity / Ed. J.C. Barett, A.P. Fitzpatrick, L. Macinnes. Oxford, 1989. P. 113–
114 (BAR International Series, 471); Hunter F. Beyond the Edge of the Empire:
Caledonians, Picts and Romans. Rosemarkie, 2007. P. 51–53.
67
Carver M. Conversion and politics on the eastern seaboard of Britain: some
archaeological indicators // Conversion and Christianity. St. Andrews, 1998. P. 11–40.
68
Fraser J.E. Op. cit. P. 51.
65

Шотландские барды и «английские» обозреватели

211

в VI–VII вв.69 Стены возводились в смешанной технике – из земли,
камня и леса, причем бревна каркаса скреплялись большими железными стержнями; такой прием имеет аналогии в континентальной
Европе, но не в Британии той эпохи70. Местным символом служил
знаменитый борохедский бык; в начале XIX в. при обустройстве гавани было найдено до 30 каменных плит с его резным изображением, шесть из которых сохранились в музейных коллекциях. Они
датируются V–VII вв. и, возможно, составляли облицовочный фриз
крепостных валов. Специалисты отмечают, что мастерство и натурализм этих контурных изображений не знают себе равных в искусстве
Европы периода «Темных веков»71.
Одним из крупнейших археологических проектов в Шотландии
стали раскопки пиктского монастыря Портмахомак на полуострове
Тарбат в области Истер Росс, под руководством Мартина Карвера
(1994–2007). Эта обитель возникла в середине VI в. и была разорена около 800 г., вероятно, при набеге викингов. Здесь обнаружены
фундамент каменной церкви, остатки по меньшей мере четырех монументальных крестов и более 200 фрагментов скульптур, а также
большие мастерские по производству церковной утвари и пергамена, впервые открытые не только в каком-либо из раннесредневековых поселений Шотландии, но и всех Британских островов72.
Вскользь упоминая «витрифицированные» форты и своеобразные «зáмки»-брохи, возведенные предками пиктов в доисторическую эпоху, мои оппоненты указывают на «общественное мнение, неизменно нуждавшееся [? – Д.Ф.] в чем-то более наглядном,
чем разбросанные по “пиктской” [в кавычках! – Д.Ф.] территории
каменные стелы»73. Вот и все, что сказано в статье С.Е. Фёдорова
и А.А. Паламарчук о всемирно известных пиктских монолитах. В их
книге самые знаменитые памятники культуры пиктов тоже упомянуты лишь однажды, причем в сноске и c текстом, взятым (без ссылки)
onstam A. Strongholds of the Picts: The Fortifications of Dark Age Scotland.
K
Oxford, 2010. P. 21–22.
70
Harding D. Iron Age Hillforts in Britain and Beyond. Oxford, 2012. P. 171–172.
71
Driscoll S.T. Burghead // The Oxford Companion to Scottish History / Ed. by
M. Lynch. Oxford, 2007. P. 58.
72
Carver M. Portmahomack: Monastery of the Picts. Edinburgh, 2008.
73
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 158. Регулярно бывая в Шотландии в течение 30 лет, смею утверждать, что
ее общественное мнение крайне мало озабочено пиктской проблемой, не говоря о населении других стран. Со своей стороны, Джордж и Исабел Хендерсоны выражают сожаление, что «широкая публика… едва ли не равнодушна»
к пиктскому наследию (Henderson G., Henderson I. Op. cit. P. 228).
69

212

Д.Г. Федосов

из моей монографии. Поскольку мне посчастливилось долго жить
и работать в Эбердине, я особенно хорошо знаю северо-восток Шотландии – сердце былой Страны Пиктов, осматривал многие памятники in situ и не раз посещал лучшие археологические собрания
(Эдинбург, Данди, Мигл, Сент-Видженс, Сент-Эндрюс, Эберлемно
и др.). Могу заверить, что ничего более наглядного и впечатляющего, чем эти стелы, многие из которых гораздо выше человеческого
роста74, в наследии Пиктавии не существует. Помимо уже затронутых надписей, на них иногда высечены пиктские символы (всего
их около 40), уникальные как в отдельных случаях («двойной диск
с Z-образным прутом», «полумесяц с V-образным прутом», «прямоугольник с вырезами», «камертон», «пиктский зверь» и др.), так и по
их системе в целом, хотя в стилистике исполнения прослеживаются некоторые аналогии с кельтским, германским и средиземноморским искусством75. При этом ведущие исследователи отмечают первенство ряда пиктских резных изображений перед миниатюрами из
известных памятников иного происхождения (например, евангелий
Корпус, Дерроу и Эхтернаха)76. Среди прочего пиктские монументы
содержат древнейшие в мире изображения треугольной арфы77, которая, вероятно, была изобретена пиктами и воспринята их соседями. Искусство пиктов включает не только рельефные стелы и каменные кресты, но и такие шедевры, как Сент-Эндрюсский саркофаг78
и реликварий из Монимаска; эти произведения времен расцвета
(VII–IX вв.) не были превзойдены в Шотландии до самого пришествия готики. Если бы мои оппоненты отнеслись к этим памятникам
более уважительно, то не так сомневались бы в культурном единстве
и самобытности их создателей и писали бы не о единичных и редчайших исключениях в Лотиане и Гэллоуэе79, а о об абсолютном
большинстве стел всех трех классов в Стране Пиктов как таковой80,
без всяких кавычек. Высокий уровень пиктской культуры отражен
екоторые достигают 3 м и более, а Sueno’s Stone (Форрес, графство Морей) –
Н
свыше 6,5 м.
75
Henderson G., Henderson I. Op. cit.; Fraser I. The Pictish Symbol Stones of
Scotland. Edinburgh, 2008.
76
Henderson G., Henderson I. Op. cit. P. 229.
77
Дапплинский крест, церковь Сент-Серф, Даннинг, Перт и Кинросс (ок. 800 г.);
стела Монифит 4, Национальный Музей Шотландии, Эдинбург.
78
T he St. Andrews Sarcophagus: A Pictish Masterpiece and its International
Connections / Ed. by S.M. Foster. Dublin, 1998.
79
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. С. 25.
80
An Historical Atlas of Scotland c. 400 – c. 1600 / Ed.P. McNeill, R. Nicholson.
St. Andrews, 1980. P. 9–11, 114–116.
74

Шотландские барды и «английские» обозреватели

213

как в резных изображениях на камне, так и в изысканных изделиях из серебра и других материалов. Во всех вышеназванных случаях и многих других историки, археологи и искусствоведы говорят не о бриттской или пикто-бриттской, а именно о пиктской
культуре.
Мои оппоненты ставят мне на вид, что я веду речь об общественно-политическом и культурным единстве пиктов, об их государстве и его истории81. Да, я считаю единое королевство пиктов
раннегосударственной формой. С VI–VII по IX в. их держава была
величайшей по протяженности и сильнейшей в военно-политическом отношении на территории будущей Шотландии. Она успешно противостояла натиску англов и скандинавов и нередко приводила к покорности бриттов и скоттов. Она имела свои политические
и церковные центры, могучее войско и флот и яркую, самобытную
культуру. Потому я и называю ее предвестницей объединенной Шотландской монархии. Сегодня на этом сходятся многие историки.
Джеймс Фрэйзер пишет о том же самом как о «Пиктском проекте»:
«Срастание [сoalescence] племен во внутренней Каледонии началось
ко II веку… В 680-е годы юг и север объединились настолько, что
один король мог титуловаться rex Pictorum…»; «к началу VIII в. …
идея принадлежности к единой по происхождению общности, gens
Pictorum, с общей историей, общими политическими и экономическими интересами и общими культурными чертами простиралась
через Маунт [т.е. по обе стороны главного хребта Грампианских
гор. – Д.Ф.]»; «полностью преданный Пиктавии король Онист [он
же Энгус мак Фергус (правил в 729–761). – Д.Ф.]… нанес последние мазки на gens Pictorum как политическую идею»82. Алекс Вулф
отмечает: «По своим фундаментальным структурам Шотландское
королевство [Алба X–XI вв. – Д.Ф.] не так уж отличалось от королевств, которые доминировали в северной Британии в VIII в.», подразумевая прежде всего Пиктавию и Нортумбрию83. Есть веские основания полагать, что Кеннет мак Элпин, или Киниод сын Элфина (†
858), признаваемый основателем единой державы пиктов и скоттов
ёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
Ф
С. 160. В этой связи любопытен пассаж: «Селковия – бриттское государство
[курсив мой. – Д.Ф.] на юге средневековой Шотландии, существовавшее с середины VI до начала VII в.» (Они же. Средневековая Шотландия. С. 19). Характерный пример подхода моих оппонентов – бритты были способны создать
государство, в отличие от слаборазвитых жителей пиктского «анклава».
82
Fraser J.E. Op. cit. P. 225, 227, 318; P. 235–319 («The Pictish Project»).
83
Woolf A. Op. cit. P. 350.
81

214

Д.Г. Федосов

в 842/843 г., был пиктом по одной из линий, если не по обеим. Важность пиктских начал для формирования Королевства Скоттов подчеркивает и Довит Броун84. С другой стороны, мне затруднительно
привести имя новейшего автора, кто оценивал бы роль пиктов и их
королевства в становлении Шотландии столь невысоко, как мои оппоненты, и даже ставил бы под вопрос саму историю этого королевства.
Сделав упор на историографии по пиктам, С.Е. Фёдоров
и А.А. Паламарчук оставляют без ответа многие другие пункты
моей рецензии. В частности, почему авторы умалчивают о сильном английском влиянии на Шотландию в ранее Средневековье и об
англо-шотландских отношениях до самого конца XIII в., что особенно странно для англоведов? Как можно писать о шотландских
святых без Махара Эбердинского, Катберта Нортумбрийского и Лотианского, Магнуса Оркнейского и (особенно) королевы Маргарет?
Куда в их монографии подевались скандинавы, оказавшие сильнейшее всестороннее воздействие на Шотландию? На каком основании
земельные пожалования рассматриваются только на уровне высшей
светской знати? И почему так скудно освещена эпоха XII–XIII вв.,
ставшая определяющей в развитии шотландского социального строя
и государственности? Правда, в своей статье мои оппоненты вновь
затрагивают начальный период Войн за независимость Шотландии
от Англии – очень близкую мне тему, которой я занимаюсь c давних
пор.
В ответе на мою рецензию С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук провозглашают «сознательный отказ от “национально-патриотической”
концепции» и даже делают попытку заменить само понятие Войн за
независимость Шотландии на династические «войны между Брюсами и Плантагенетами»85. Уместно напомнить, что англо-шотландская вооруженная борьба продолжалась и долгое время после ухода
со сцены и Брюсов и Плантагенетов, порой с прямыми угрозами для
шотландской независимости, как после битвы при Флоддене 1513 г.,
позабытой моими оппонентами, или во время «Грубого Сватовства»
1543–1551 гг. Более того, прежде чем Роберт I Брюс возглавил антианглийское движение и стал королем Скоттов в 1306 г., Война за независимость его державы длилась уже целых десять лет. Она началась заключением франко-шотландского союза в Париже 23 октября
roun D. Scottish Independence and the Idea of Britain: From the Picts to
B
Alexander III. Edinburgh, 2007. P. 71–100.
85
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 169. В другом месте мои оппоненты говорят просто о «войнах Брюсов».
84

Шотландские барды и «английские» обозреватели

215

1295 г., который был ратифицирован ассамблеей трех сословий
Шотландии в Данфермлине 23 февраля 1296 г.86, и велась сперва от
имени короля Скоттов Джона Бэллиола, низведенного до вассальной зависимости Эдуардом I Английским. Вскоре после обманчиво
легкой победы Эдуарда и отстранения Бэллиола последовало восстание 1297 г.
Личность и деяния Уильяма Уоллеса (ок. 1272–1305) представляют большие неудобства для новой концепции «войн Брюсов».
В своей книге мои оппоненты, путаясь в его сражениях, называют
его «нетипичным» и даже упускают из вида, что он стал Хранителем (регентом) Шотландии87, а в статье не удостаивают ни единым
словом. По происхождению Уоллес был фигурой вполне обычной –
таких обездоленных младших рыцарских сыновей в рядах шотландцев билось множество. Однако по своим личным качествам и заслугам он вполне оправдывает имя одного из величайших народных
вождей Средневековья (именно так!). К счастью, о нем известно гораздо больше фактов, чем о Робине Гуде или Вильгельме Телле,
и написано достаточно88. Поскольку соответствующий раздел в книге моих оппонентов и их точка зрения весьма слабо иллюстрированы документами эпохи, приведу два достоверных свидетельства. Накануне сражения при Стирлинг Бридже Уоллес объявил посланцам
от английской армии: «Передайте вашим, что мы пришли не ради
мира, но готовы на битву, дабы восстановить и освободить наше королевство [как таковое, не ради Бэллиола или Брюса. – Д.Ф.]; пускай
подойдут, если захотят, и мы докажем это на их бородах»89. 11 октября 1297 г. Уоллес и его соратник Эндрю Морей, «Вожди войска
Королевства Шотландии и общины оного Королевства», особой грамотой известили бургомистров и жителей крупнейших ганзейских
портов, Любека и Гамбурга, что «Королевство Шотландия, хвала
атинский текст документа с английским переводом: [Электронный ресурс]
Л
URL: http://www.rps.ac.uk/search.php?action=fetch_index_frame&fn=john_
balliol_ms&id=215&type=ms (дата доступа – 7.07.2018).
87
Лат. Custos Regni, старофранц. Gardeyn du Reaume.
88
Documents Illustrative of Sir William Wallace, His Life and Times / Ed.J. Stevenson.
Edinburgh, 1841; Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the
Realm of Scotland. Edinburgh, 1982. P. 109–196; Fisher A. William Wallace.
Edinburgh, 2002; The Wallace Book / Ed. E.J. Cowan. Edinburgh, 2007; Федосов Д.Г. Рожденная в битвах. С. 226–240, 300–301.
89
«Renunciate vestris, quod pro bono pacis non venimus, sed parati sumus ad
pugnam, ad vindicandum scilicet et liberandum regnum nostrum. Ascendant ergo
cum voluerint, et nos paratos invenient etiam in barbas eorum» (английская «Хроника Гисборо» – Documents Illustrative of Sir William Wallace. P. 47).
86

216

Д.Г. Федосов

Богу, войною освобождено от власти англичан»90, и все его гавани
вновь доступны для безопасной торговли. Современные, независимые и надежные показания предельно ясно выражают изначальную
и главную цель шотландцев в войне, причем во втором случае это
сделано в подлинном официальном документе, устами самих командующих войск и правителей государства (король Джон пребывал
в изгнании). Даже после поражения при Фолкерке Уоллес не слагал
оружия еще семь долгих лет, вплоть до пленения и жесточайшей казни в Лондоне. Приговор английского трибунала выглядит как своеобразное признание его успехов: захват верховной власти (хотя он
действовал по выбору «общины Королевства» и во имя законного
монарха своей страны), набор огромного войска, созыв шотландского парламента, издание государственных актов и поддержка антианглийского союза с Францией91. Правда, компетенция английского
суда и основное обвинение в государственной измене «шотландца,
происходящего из Шотландии [Scotus et de Scotia ortus]» вызывают
возражения, ибо Уоллес был легитимным Хранителем своей страны
и никогда не присягал короне Англии.
При всех различиях Уоллеса и Брюса (первый, неимущий рыцарь, стоял за короля Джона; второй, знатный и богатый вельможа, отстаивал собственное право на престол), они сражались за
одно дело – полный суверенитет своей страны от английских посягательств. Это со всей очевидностью явствует из документа, подведшего итог первой освободительной войне. Англо-шотландский
мирный договор был утвержден парламентом Шотландии в Эдинбурге 17 марта 1328 г. и ратифицирован английским парламентом
в Нортэмптоне 4 мая. Король Англии Эдуард III от своего имени
и за своих преемников отказался от всех претензий на Шотландию
и объявил недействительными все акты, где таковые выдвигались.
При этом не только полностью учитывались завоевания Брюса, но
и восстанавливался довоенный status quo, как при последнем монархе древней шотландской династии Александре III (правил в 1249–
1286): «Королевство Шотландия, в своих подлинных рубежах, какими оные пребывали и содержались во времена Александра, доброй
памяти усопшего короля Шотландии, навечно достанется великому государю лорду Роберту, Божьей милостью сиятельному королю
Скоттов, нашему дражайшему союзнику и другу, и его наследникам и преемникам – отделенное во всем от королевства Англии, це« Regnum Scotiae, Deo regraciato, ab Anglorum potestate bello est recuperatum»
(Documents Illustrative of Sir William Wallace. P. 159).
91
Ibid. P. 189–193.
90

Шотландские барды и «английские» обозреватели

217

лостное, свободное и мирное, без какого-либо подчинения, неволи,
притязания или требования»92. Хотя слово «независимость» тут не
приводится, его политический и юридический смысл передан с безупречной точностью, так что помянутые сомнения в целях шотландцев и характере войны излишни.
С шотландской стороны в ней участвовали все сословия и не
порознь, а совместно, что и позволяет говорить о всеобщем или общенародном освободительном движении. В этом я вижу главный
залог победы шотландцев в далеко не равном единоборстве. Я не
нуждаюсь в разъяснениях, как надо правильно понимать идею «общины Королевства» (communitas Regni Scotiae), весьма убедительно
раскрытую Джеффри Бэрроу, по той причине, что я не раз обсуждал
этот вопрос с ним самим. Ни он, ни я никогда не трактовали это понятие как «“нацию” в ее модерном [курсив мой. – Д.Ф.] значении»93,
и я не собираюсь этого делать и впредь. Однако вслед за многими
шотландскими коллегами (Дж. Бэрроу, Арчибалд Данкан, Рэналд
Николсон, Довит Броун и др.) я убежден и источниками, и самим
ходом событий, что уровень сплоченности шотландского народа94
в конце XIII – начале XIV в. был достаточно высок, чтобы десятилетиями единым фронтом (кроме ряда магнатов) противостоять мощной внешней агрессии со стороны сильнейшей во всех отношениях
державы и, в отличие от Уэльса и Ирландии, отстоять свою свободу. В небольшой, сравнительно малонаселенной стране, как Шот Regnum Scocie per suas rectas marchias prout temporibus bone memorie
«
Alexandri regis Scocie ultimo defuncti fuerunt habite et servate, magnifico
principi domino Roberto Dei gracia regi Scottorum illustri confederato ac amico
nostro carissimo suisque heredibus et successoribus, divisum in omnibus a regno
Anglie, integrum, liberum ac quietum remaneat in perpetuum absque qualicumque
subjeccione, servitute, clameo vel demanda» (Anglo-Scottish Relations 1174–
1328: Some Selected Documents / Ed. E.L.G. Stones. Oxford, 1970. P. 322, 324).
93
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 168. Под «эпохой модерна» я разумею совсем не то, что мои оппоненты,
а период Art Nouveau, и вовсе не прибегаю к неуклюжему прилагательному
«модерный», несмотря на его новомодность у иных авторов. От него недалеко
и до «постмодерного».
94
Указывая, что термины gens, populus и natio содержатся еще в «Этимологиях»
Исидора Севильского, мои оппоненты заявляют, что «их понимание в целом
не изменялось вплоть до раннего Нового времени», и тут же упоминают «нации в средневековых университетах, буквально означавшие “землячество”»
(Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 168–169). Поскольку ни университетов, ни землячеств при Исидоре не
было, понимание этих терминов, выходит, все же менялось.
92

218

Д.Г. Федосов

ландия, при ослабленных клановым строем сословных преградах95,
такая консолидация была легче достижима, чем в обширных государствах. Тем более в условиях, когда грубое давление английских
оккупационных властей попирало права всех сословий, от духовных
и светских лордов до крестьян, и встречало все возрастающий отпор. Аналогии, конечно, можно проводить (например, со Швейцарией, тогда же боровшейся с Габсбургами и бургундцами), но условия
Шотландии, как и любой страны, неповторимы. Кстати, должен признаться, я принадлежу к тем самым историкам, кто прямо связывает
рождение французской и испанской наций (без кавычек) соответственно со Столетней войной и Реконкистой, и чьи взгляды кое-кем
«были пересмотрены на современном этапе изучения процессов
нациестроительства»96. Уповаю, что в богатейшей и многоликой
историографии обеих стран, как и в Шотландии, единомышленники у меня найдутся и сегодня, даже после означенного пересмотра.
С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук убеждены в том, что «общность подданства… возможна лишь в государстве Нового времени»97. Думается, древний властелин Китая Цинь Шихуанди (III в.
до н.э.), Карл Великий, Тамерлан и ряд других монархов, в том числе Эдуард I Плантагенет и Роберт I Брюс, могли бы оспорить это
утверждение. В документах правления Брюса нет никаких признаков разделения подданства короне по какому-либо принципу, и его
противникам приходилось либо покориться, либо подвергнуться
конфискации и бежать из страны. Несходство и противоречия между
«равнинной» и горной Шотландией, правда, имелись, но уже к концу XIII в. все жители равнин, гор и островов в равной мере считались подданными королей Скоттов, которые сами были смешанных кровей и владели обоими языками. Еще Эван Бэррон показал,
насколько деятельно гэлы участвовали в борьбе за независимость,
начиная с северного восстания 1297 г., которое возглавил соратник
Уоллеса сэр Эндрю Морей98. При Брюсе, опиравшемся на многие
гэльские кланы, это проявилось еще более решительно.
Тезис моих оппонентов об «активном строительстве вассально-сеньориальных отношений, действительно имевшем место в юж дин из главных признаков этого – парламент Шотландии, однопалатный во
О
все времена.
96
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 175.
97
Там же. С. 175.
98
Barron E.M. The Scottish War of Independence. 2nd ed. Inverness, 1934.
95

Шотландские барды и «английские» обозреватели

219

ной части Шотландии с XII по XIV в.»99, вызывает недоумение.
А как же все прочие части Королевства Скоттов?! Самое беглое знакомство с указателями к любому изданию шотландских хартий тех
времен убеждает, что пожалования in feodo et hereditate делались не
только на юге, но почти по всей территории страны, вплоть до самых дальних областей и островов100. Феодальные отношения, в самом деле, были привнесены в Шотландию извне, однако они стали
для страны вполне типичными и оставались таковыми на протяжении веков. Последние следы феодальной системы в шотландском
землевладении были законодательно устранены только в ходе правовой реформы 2000-х годов101.
Поскольку С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук по-прежнему ошибочно именуют шотландскую армию «феодальным войском», приходится повторить, что в Средние века «всеобщая шотландская рать»
(communis или Scoticanus exercitus) неизменно представляла собой
пешее народное ополчение с небольшим (обычно всего несколько
сотен) отрядом конных рыцарей. Она набиралась из мужчин в возрасте от 16 до 60 лет, способных носить оружие, кроме знати и духовенства, но не исключая лично зависимых крестьян. В отличие
от феодальной рыцарской службы (servitium debitum), эта чрезвычайная военная повинность называлась «шотландской» или «общей
службой» (servitium Scoticanum или forinsecum), и ею облагались все
держания в стране, в том числе церковные. Парламентские статуты
1318 г. предписывали каждому, чье имущество стоило не менее десяти шотландских фунтов, иметь кольчугу, шлем, рукавицы, копье
и меч; тот, кто победнее и имел хотя бы одну корову, должен был
обзавестись копьем или луком с двумя дюжинами стрел102. Такой
порядок набора действовал с незапамятных времен и не являлся феодальным.
Мои оппоненты, как и прежде, подчеркнуто недооценивают самый знаменитый письменный памятник шотландской истории – Ар ёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
Ф
С. 175.
100
См., например, любой из томов серии Regesta Regum Scottorum, или Registrum
Magni Sigilli Regum Scotorum / Ed. J.M. Thomson. Edinburgh; London, 1984.
Vol. I.
101
В 2000 г. возрожденный парламент Шотландии принял акт об «Упразднении
феодальных держаний», разработанный известным юристом Кеннетом Ридом.
102
The Acts of Robert I, King of Scots / Ed. A.A.M. Duncan. Edinburgh, 1988
(Regesta Regum Scottorum; Vol. V, № 139, chapter XXVII). См. также:
Barrow G.W.S. The Kingdom of the Scots. 2nd ed. Edinburgh, 2003. P. 273.
99

220

Д.Г. Федосов

бротскую декларацию 1320 г., которая наиболее ярко выразила цели
и самый дух Войны за независимость, а также приблизила победу
шотландцев в высшем международном трибунале Средневековья –
папской курии, вскоре признавшей Роберта Брюса суверенным королем Скоттов103. На «основании» единственной измененной цитаты
из Саллюстия и нескольких библейских аллюзий они упорно приписывают ей «компилятивный характер» и даже считают последний
«неотъемлемой чертой любых [курсив мой. – Д.Ф.] средневековых
текстов и документов»104. Но в чем состоит компилятивность, скажем, упомянутого выше письма Уоллеса общинам Любека и Гамбурга? Это единственный дошедший до нас внешнеполитический
акт его регентства, написанный по вполне конкретному поводу, без
каких-либо цитат, отсылок и параллельных мест; думаю, любой медиевист сможет привести немало примеров оригинальных, некомпилятивных текстов из своей области. Честно говоря, не знаю других
историков, видящих в Арбротском послании компиляцию.
С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук безоговорочно приписывают
канцлеру Шотландии Бернарду Линтону авторство как Арбротского манифеста, так и «Ирландской ремонстрации», составленной от
имени «короля Ольстера и истинного наследника всей Ирландии»
Донала О’Нила в 1317/18 г. Если в первом случае это возможно, хотя
и не доказано105, то во втором – очень сомнительно, поскольку в этих
двух посланиях есть заметные различия. Неверно и то, что текст
Арбротской декларации обрел популярность «поздно», поскольку
был впервые издан лишь в 1680 г.: еще в XV в. его нередко копировали, и до нас дошло несколько списков в составе хроники Уолтера
Боуэра, сборника cент-эндрюсского приора Холденстона и хрони б оценках этого выдающегося памятника см.: The Declaration of Arbroath:
О
History, Significance, Setting / Ed. G.W.S. Barrow. Edinburgh, 2003; Федосов Д.Г. Арбротская декларация независимости Шотландии 1320 г. // СВ.
1989. Вып. 52. С. 99–114; Он же. Рожденная в битвах. С. 305–309 (русский
перевод Арбротской декларации).
104
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 173.
105
В одном из писем ко мне Джеффри Бэрроу отмечал: «Долгое время я вовсе
не был доволен приписываемым канцлеру Бернарду авторством [Арбротской
декларации], соглашаясь с профессором [Арчибалдом] Данканом, что предположение лорда Купера об общем авторстве нескольких официальных документов между 1310 и 1326 гг. или позже, поистине, отстаивать нельзя».
Бэрроу считал более вероятным автором видного клирика Александера Киннинмонта – члена шотландского посольства, вручившего декларацию папе
Иоанну XXII (Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Scottish Identity. Edinburgh,
1984. P. 22–23).
103

Шотландские барды и «английские» обозреватели

221

ки монастыря Пласкарден106. Особенно «Боуэр сыграл свою роль
в обеспечении популярности и известности этого ключевого документа»107.
Мои оппоненты пеняют на то, что я ссылаюсь на книгу моего наставника Джеффри Бэрроу «Роберт Брюс и Община Шотландского
Королевства»”, впервые вышедшую еще в 1965 г.108, и намекают на
ее устарелость. Однако она постоянно совершенствовалась и дополнялась, и в 2013 г. появилось уже 5-е издание109, не считая многочисленных репринтов в Британии и США. Профессор Бэрроу не прекращал трудов до последних своих дней и умер 14 декабря 2013 г. Мои
оппоненты, похоже, уверены, что последующие сочинения a priori
должны превосходить предыдущие, но так бывает не всегда. Я слежу за шотландской историографией, знаю многих ее представителей
не понаслышке и могу сказать, что авторитет Бэрроу по-прежнему
непоколебим, а его блестящее исследование о Брюсе и ряд других
остаются непревзойденными, даже если иные детали уточняются
или оспариваются. Все нынешние шотландские медиевисты многим
обязаны этому превосходному историку прямо или косвенно. В предисловии к новейшему изданию названного труда Майкл Браун110
пишет: «Продолжающееся влияние “Роберта Брюса” замечательно.
По меньшей мере три поколения шотландских историков выросли,
используя книгу Бэрроу в качестве мерила… Последующие поколения ученых действовали в тени этих гигантов средневековой шотландской историографии [Бэрроу и Арчибалда Данкана]»; «Роберт
Брюс…» c полным правом назван «шедевром исторической литературы»111.
Вердикт С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук о главном направлении новейшей шотландской историографии мог бы быть вынесен лондонскими политиками-юнионистами из числа истовых
тори: «Сохранение традиции, усматривающей в войнах Брюсов
opiale Prioratus Sanctiandree. L., 1930. P. 17–18; Liber Pluscardensis.
C
Edinburgh, 1877. Vol. I. P. 201–205, 252–255.
107
Watt D.E.R. A National Treasure? The «Scotichronicon» of Walter Bower //
Scottish Historical Review. 1997. Vol. 76, N201, Part 1. P. 51.
108
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 169.
109
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland.
Edinburgh, 2013.
110
Автор IV тома «Новой эдинбургской истории Шотландии»: Brown M. The
Wars of Scotland, 1214–1371. Edinburgh, 2004.
111
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland.
P. VIII, XIV–XV.
106

222

Д.Г. Федосов

[sic! – Д.Ф.] истоки рождения шотландской нации, вполне объяснимо: определяется оно политической конъюнктурой нереализованных
по сей день национальных амбиций Шотландии; все это обуславливает патриотическую ангажированность…даже таких выдающихся
историков современности как Д. Броун»112. Они не допускают мысли, что взгляды и выводы столь многих видных шотландских историков могут носить не только и не столько субъективный, сколько
объективный характер, будучи прочно основаны на глубокой осведомленности в реалиях Шотландии, а также на тщательном и всестороннем изучении изданных и неизданных памятников, – в разительном контрасте с методом моих оппонентов. Кстати, Довит Броун
на оригинальном материале прекрасно доказывает давнее заключение Арчибалда Данкана, что идея суверенного Королевства Скоттов
и ее реальное воплощение к концу XIII в. стали «причиной, а не
результатом» Войн за независимость113. «Наш шотландский народ»
(nostra Scottorum nacio) Арбротского манифеста и других подлинных актов (столь же, если не более, «патриотически ангажированный» еще тогда), возможно, и удалось бы списать на пропагандистские выдумки, если бы не десятилетия освободительной и в итоге
победной борьбы того самого народа. Это подтверждают бесчисленные неопровержимые факты о Войнах за независимость, выигранных шотландцами, несмотря на то, что одна из мощнейших держав
Европы в своем неумолимом натиске опиралась не только на английские, но и французские, ирландские, валлийские и даже отчасти
шотландские ресурсы. Мои оппоненты, к слову, никак не объясняют
результат англо-шотландских войн, быть может, полагая его несущественным или случайным.
Что до моей книги «Рожденная в битвах»114, С.Е. Фёдорову
и А.А. Паламарчук мнится некий «парадокс» в ее названии. Поясню, что это – перевод старинного присловья, иногда применяемого шотландцами к своей стране (Scots «Born Fechtand», англ. «Born
ёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
Ф
С. 170.
113
Broun D. Scottish Independence and the Idea of Britain: From the Picts to
Alexander III. Edinburgh, 2007; Duncan A.A.M. The Community of the Realm
of Scotland and Robert Bruce: A Review // Scottish Historical Review. 1966.
Vol. 45, N 140, Part 2. P. 184.
114
В своей монографии (с. 15) мои оппоненты пишут, что «учитывали также
опыт первого в отечественной историографии исследования по средневековой Шотландии, принадлежащего перу известного знатока шотландских
древностей Д.Г. Федосова». В ответе на мою рецензию, в отместку за критику, они «прохаживаются» по ряду моих положений.
112

Шотландские барды и «английские» обозреватели

223

Fighting»). Вместе с потомками пиктов, скоттов и других племен этого Королевства я искренне полагаю, что тысячелетние войны с Англией (VI–XVI вв.) и более длительная, чем где-либо еще, борьба
с нашествиями скандинавов (VIII–XIII вв.), не говоря уже о множестве яростных внутренних усобиц, всецело оправдывают такой
титул. И в Европе, и за ее пределами есть немало государств, появившихся на свет с не столь долгими и менее кровопролитными
усилиями.
Коль скоро мои оппоненты упоминают эту книгу, скажу о
кое-каких различиях между нашими трудами, которые посвящены
одной стране и тематике и в обоих случаях именуются «научными
изданиями». Во-первых, моя работа имеет четко выраженные задачи, план и построение. В предисловии к монографии С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук при ее гигантском хронологическом размахе
цели и приоритеты исследования не сформулированы. Оставляя за
собой право писать обо всем, авторы берутся за многое, но мало
что доводят до конца, а иные важнейшие темы не освещают вовсе.
«Средневековая Шотландия» распадается на две очень разные по
подходу и стилю, практически не связанные между собой части: после раннего Средневековья (раздел I) происходит внезапный скачок
к рубежу XIII–XIV вв. Если в разделе I авторы ставят ряд существенных проблем и стараются разрешить их на первоисточниках, то
два других раздела, в сущности, представляют собой реферат, написанный по англоязычной исторической литературе. Книга обрывается без каких-либо пояснений на 1507 г., хотя, согласно аннотации,
должна была доводиться до начала шотландской реформации середины XVI в. Заключение и общие выводы практически отсутствуют.
Во-вторых, в моей книге повсеместно, пусть и не всегда бесспорно, применяется последовательная транскрипция шотландских
имен, географических названий и терминов, основанная на многолетнем опыте личного знакомства со страной и ее языками. Мои оппоненты используют на разные лады то фонетическую, то графическую, то гибридную транскрипцию и предпочитают калькирование
(«чемберлен», «хаузхолд», «Оркадианы», «династия-в-становлении»
и т.д.). Это нередко затрудняет понимание терминов. К примеру,
chamberlain (лат. camerarius) в средневековой Шотландии означает
казначея, для которого не применялся английский термин treasurer.
Оркнейские острова, вероятно, более известны читателям, чем их
латинское обозначение Orcades, и их жителей легче распознать как
оркнейцев. Разумеется, стиль – прерогатива авторов, хотя такие обороты, как «пирамидально сгруппированный срез социальной струк-

224

Д.Г. Федосов

туры», «диффузия… не исключала дивергентный по сути характер
последующей эволюции» или «коммуникативный аспект диалектного континуума», могут устрашить даже бывалых историков, не говоря уже о широкой публике. Но на моем довольно долгом профессиональном пути никогда не приходилось видеть печатный труд со
столь сумбурной номенклатурой, как «Средневековая Шотландия»,
что неприемлемо для научной работы. Более того, шотландские топонимы периодически путаются с английскими (Биргем – Бирмингем, Камбернолд – Камберленд, Данэверти – Давентри), а Оркнеи –
с Гебридами. Этот пункт подробно рассмотрен в моей рецензии,
и попытка представить такие вещи как опечатки не убеждает.
Главное же отличие состоит в том, что мое исследование основано на широком круге богатых и разнообразных первоисточников,
кое в чем (анализ хартий короля Роберта I и Линдорского картулярия) с опережением англоязычных коллег. В книге моих оппонентов
только раздел I имеет солидную источниковую базу, хотя и по нему
есть вопросы на сей счет: анонимный панегирик с первым упоминанием пиктов помещен без точного цитирования в сноске и приписан
Эвмению (с. 22), но в приведенной там же публикации авторство
последнего как раз исключено115, а Аммиан Марцеллин отсутствует
вовсе – так и возникает мнение, будто римляне не разделяли бриттов
и пиктов; анналистика использована лишь фрагментарно: есть три
ссылки на Ольстерские анналы, всего по одной на Иннисфалленские, Коннахтские и Тигернаха, хотя последние особенно ценны по
своему «шотландскому» материалу, и ни одной на анналы Клонмакнойса и Четырех Мастеров; несмотря на центральное место, отведенное бриттам, ссылок на Валлийские анналы (Annales Cambriae)
нет вообще; никак не объяснено авторами (и едва ли объяснимо) абсолютное отсутствие скандинавских и исландских источников.
Казалось бы, начиная с XII в., с появлением новых видов письменных свидетельств и стремительным ростом их числа, историк
должен привлекать их все шире и подробнее, желательно по авторитетным изданиям подлинных текстов, а не по литературе. Однако в монографии С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук происходит обратное: первоисточников в тексте и комментариях становится все
меньше, вплоть до полного исчезновения соответствующих ссылок
на многих страницах подряд. В разделе II (как раз о Войнах за независимость, по которым у авторов немало особых мнений) нет ни
115

I n Praise of Later Roman Emperors: The Panegyrici Latini / Ed. C.E.V. Nixon,
B.S. Rodgers. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1994. P. 9, 104–105.

Шотландские барды и «английские» обозреватели

225

одной конкретной ссылки на источники, только на их публикации
в целом; в III разделе дело обстоит немногим лучше, там иногда появляются указания страниц. Всего на разделы II и III (12 глав) источниковедческих ссылок едва наберется десятка полтора (в среднем
чуть больше одной на главу); редкие, разрозненные и в большинстве формальные, они не показывают работу авторов со средневековыми текстами. Единственная сноска на акт парламента Шотландии связана с 1488 г., когда сословному представительству в стране
было уже около двухсот лет116. Хартии королей Скоттов, изданные
в серии Regesta Regum Scottorum, иногда появляются в I разделе,
но не в двух остальных, причем ссылок на акты Роберта I и Дэвида II Брюсов117 нет вообще, и только одна – на тома серии Registrum
Magni Sigilli Regum Scotorum. Сходное положение с монастырскими
картуляриями, межгосударственными договорами и другими типами
документов.
Крайне слабо представлены не только акты, но и нарративные
памятники, кроме двух сносок на позднюю «Историю» Роберта
Линдзи оф Питскотти (ок. 1532–1580) в разделе III. Шотландские
хронисты первого ряда – Джон Барбор, Джон Фордан, Эндрю Уинтон, Уолтер Боуэр118 – названы всего лишь по 1–2 раза, и даже их
имена даются неточно («Барбур»; Боуэр именуется то Уолтером,
то Джоном; если авторы выбирают латинское или русское прочтение «Фордун», то он должен быть не «Джоном», а «Иоанном»)119.
овейшая публикация актов парламента Шотландии: The Records of the
Н
Parliaments of Scotland to 1707. St. Andrews, 2007–2015 ([Электронный ресурс] URL: http://www.rps.ac.uk/ (дата доступа – 7.07.2018).
117
The Acts of Robert I, King of Scots / Ed. A.A.M. Duncan. Edinburgh, 1988; The
Acts of David II, King of Scots / Ed.B. Webster. Edinburgh, 1982.
118
Barbour J. The Bruce / Ed. A.A.M. Duncan. Edinburgh, 2007; Fordun J. Chronica
Gentis Scotorum / Ed. W.F. Skene. Edinburgh, 1871–1872. 2 vol.; The Original
Chronicle of Andrew of Wyntoun / Ed. F.J. Amours. Edinburgh, 1908–1914.
6 vol.; Bower W. Scotichronicon / Ed. D.E.R. Watt et al. Edinburgh; Aberdeen,
1987–1998. 9 vol.
119
Название данной статьи иронично лишь в малой мере (у лорда Байрона,
полуангличанина, полушотландца, есть поэма «English Bards and Scotch
Reviewers»). Барды издавна были не только поэтами, но и хранителями исторической памяти, а ряд хронистов, в том числе шотландцы Джон Барбор
и Эндрю Уинтон, писали в стихотворной форме. К «бардам» я отношу и видных шотландских историков XVIII–XIX вв. Хьюма, Робертсона, Скотта, Тайтлеров и многих других, которых мои оппоненты не удостаивают вниманием и, по-видимому, не держат за историков вообще. Да и наш современник
Джеффри Бэрроу при высочайшем мастерстве научных методов исследования дал яркие примеры того, как может писать «историк-художник» (определение С.Ф. Платонова и Н.Я. Эйдельмана, который добавляет: «Над этим
116

226

Д.Г. Федосов

Одинокое упоминание о «Брюсе» Барбора – незаменимом и ярком
свидетельстве современника о Войне за независимость и о самосознании шотландцев XIV в. – было отправлено в сноску, из которой
следует, что «патриотический элемент [поэмы]… был в значительной мере преувеличен позднейшей романтической традицией»120.
Однако труд архидиакона Эбердинского высоко патриотичен и сам
по себе без поздних прикрас. Нет нужды гадать, чтó именно выражает известный гимн свободе («A! Fredome is a noble thing!..»)121,
ибо поэт-хронист постоянно воспевает избавление Шотландии
от английского господства: «And for the fredome of our land / [Ar
strenзeit] in battale for to stand» и т.д.122 «Брюс» содержит гораздо
больше, чем поэтические вольности и гиперболы, и давно уже признан кладезем исторических фактов, поскольку основан на утраченных рукописях и рассказах очевидцев, да и написан наблюдателем освободительных войн.
Мои оппоненты, специалисты прежде всего по Англии, почему-то не прибегают и к весьма существенным сведениям со «своей» стороны, которыми полны хроники Уильяма Ришенджера,
Уолтера из Гисборо, приорства Лэнеркост, «Жизнь Эдуарда II»,
«Scalacronica» Томаса Грэя и др. Также оставлены в стороне франко-нормандские и фламандские сочинения (Робер де Ториньи,
Жордан Фантом, Жан Ле Бель, Жан Фруассар).
Можно ли всерьез обозревать историю средневековой Шотландии без всего этого?!
Скудость и тем более отсутствие источников нельзя заменить
ни теоретическими конструкциями, сколь бы изощренными и наукообразными они ни были, ни даже солидными очерками историографии. Показательно, что нет первоисточников и в многостраничном
ответе на мою рецензию, кроме Исидора Севильского, прямо не отпосмеивались уже в 1820-х, от этого позже старались уйти в научную сторону, но именно этого, кажется, не хватает полтора [ныне почти два. – Д.Ф.]
века спустя» – Эйдельман Н.Я. Последний летописец. М., 1983. С. 157; Платонов С.Ф. Карамзин-историк // Собрание сочинений в 6 томах. М., 2017.
Т. V. С. 330). Е.А. Косминский, учитель моей наставницы Е.В. Гутновой, любил называть Клио «строгой музой». Ныне о том, что она муза, многие позабыли, да и со строгостью не все благополучно.
120
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. С. 164.
121
Barbour J. The Bruce. I. 225–240.
122
«Мы за свободу всей [в оригинале «нашей». – Д.Ф.] страны / Восстать на бой
принуждены» (Ibid. XII, 247–248); перевод мой. См. также: Ibid. XII, 56–68;
200–206; 281–283 etc.

Шотландские барды и «английские» обозреватели

227

носящегося к делу, и Арбротской декларации, изъятой из контекста
англо-шотландской борьбы123 и превратно подаваемой.
По мысли моих заочных собеседников, я должен испытывать
«боязнь вторжения конкурентов в область собственных научных
интересов» и «личную досаду от самого факта появления новой работы в области, которую он [Д.Г. Федосов] считает им полностью
освоенной»124. Это полнейшие домыслы – я сроду ничего такого не
питал, нигде не писал и никому не говорил. Но я в самом деле досадую о том, что достойный предмет лишь в малой степени получил
достойное освещение. Жизнь показывает, что экспедиции (или, по
слову моих оппонентов, вторжения) из Англии в Шотландию, даже
широко задуманные и, казалось бы, тщательно подготовленные,
далеко не всегда завершались успехом. Это касается как истории,
политики и дипломатии, так и историографии. Как заметил Андре
Моруа, «шотландцы – не англичане, отнюдь»125, и страны их, невзирая на соседство, весьма несхожи. Если бы первый большой печатный опыт С.Е. Фёдорова и А.А. Паламарчук в истории независимой
Шотландии отличался высоким научным уровнем, я бы первый это
признал, как в ряде других случаев с трудами не столь уж малочисленных коллег-«шотландцев» – Г.И. Зверевой (первопроходец шотландской истории в нашей стране, она даже не упоминается моими
оппонентами), Г.Ю. Магакова, В.Ю. Апрыщенко, О.Я. Ноздрина,
К.Н. Станкова126. И мои принципиальные возражения вызваны вовсе не мнимыми «личными счетами» и не тем, что петербургские
коллеги обратились к средневековой Шотландии (на этой ниве места предостаточно), а единственно тем, как это сделано в их моно асчет ремарки моих оппонентов о моем описании миссии Бальдреда БиссеН
та к папской курии в 1301 г. (Федосов Д.Г. Рожденная в битвах. С. 274–275;
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 173): довольно ясно, что под более достоверными доводами шотландской
стороны я имею в виду не мифическое происхождение скоттов от дочери фараона, а ссылки на реальное положение в стране и «Кентерберийский отказ»
короля Ричарда I Английского от претензий на суверенитет над Шотландией.
124
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 153.
125
Моруа А. Жизнь Александра Флеминга. М., 1964. С. 8.
126
Зверева Г.И. История Шотландии. М., 1987; Магаков Г.Ю. Отношения между Шотландией и Англией в конце XVI – начале XVII в.: Дисс. … канд. ист.
наук. 1986; Ноздрин О.Я. Шотландцы в России конца XV – начала XVIII веков.: Дисс. … канд. ист. наук. 2001 (ему же принадлежит ряд ярких статей по
российско-шотландским связям); Станков К.Н. Король Яков II Стюарт и становление движения якобитов 1685–1701. СПб., 2014; Апрыщенко В.Ю. Шотландия в Новое время: в поисках идентичностей. СПб., 2016.
123

228

Д.Г. Федосов

графии. Не вина рецензента, что авторы выпустили в свет всерьез
не обсужденную127 и весьма небрежно вычитанную работу, которая
изобилует фактическими ошибками и отличается бессистемной передачей иноязычных имен; где по целым главам почти не привлекаются первоисточники и, следовательно, утверждения и выводы мало
обоснованы, а порой совершенно голословны. Мои оппоненты по
большей части или полностью игнорируют важнейшие документы
истории Шотландии как внутреннего, так и внешнего происхождения, и на столь зыбком «фундаменте» притязают на опровержение
ведущих шотландских историков. Потому и странно слышать от них
упреки в «самонадеянности и неосмотрительности»128.
С.Е. Фёдоров и А.А. Паламарчук завершают свой ответ на мою
критику громким постулатом «медиевисты могут всё», имея в виду,
вероятно, самих себя. Я не меньше кого-либо из собратьев и сестер
по гильдии горжусь моим призванием и привержен моим Векам
и Странам, но не признáю всемогущества ни за одним историком,
включая величайших, не говоря уже о себе или (прошу прощения)
об оппонентах. Медиевисты способны на многое, но только, помимо природного дара и образования, при соблюдении ряда непременных условий, прежде всего, убедительного доказательства своих взглядов посредством документов и других памятников эпохи.
Историография – необходимая, но далеко не достаточная часть нашей профессии, и история, пренебрегающая источниками, вряд ли
оправдывает свое имя. Хотя и доныне случается, что «недостаток
конкретного… материала, тем не менее, компенсируется пространным теоретизированием»129, – правда, это справедливое суждение
моих оппонентов произнесено по другому адресу.

нига моих оппонентов, по их словам, многим обязана дискуссиям с собК
ственными студентами, однако не проходила обсуждения на их кафедре истории Средних веков Санкт-Петербургского университета. Оба рецензента
«Средневековой Шотландии», при всем уважении к их заслугам в своих сферах, имеют отдаленное отношение к Шотландии, не являются медиевистами
и принадлежат к тому же научному учреждению (СПбГУ), что и авторы, т.е.
внешнего отзыва издание не получило.
128
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только…
С. 155.
129
Там же. С. 163.
127

Шотландские барды и «английские» обозреватели

229

БИБЛИОГРАФИЯ
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. СПб., 2014.
Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. О средневековой Шотландии и не только… // Средние века. 2017. Вып. 78 (4). С. 153–176.
Федосов Д.Г. Рожденная в битвах: Шотландия до конца XIV века. 2-е
изд. СПб.; М., 2014.
Федосов Д.Г. «Stands Scotland where it did? Alas, poor country! Almost
afraid to know itself». Рецензия на кн.: Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. СПб., 2014 // Средние века. 2015. Вып. 76 (3–4).
С. 441–458.
The Acts of Robert I, King of Scots / Ed. A.A.M. Duncan. Edinburgh, 1988
(Regesta Regum Scottorum; Vol. V).
Ammianus Marcellinus. Res Gestae. London; Cambridge (Mass.), 1935.
3 vol.
Anglo-Scottish Relations, 1174–1328 / Ed. E.L.G. Stones. Oxford, 1970.
Barbour J. The Bruce / Ed. A.A.M. Duncan. Edinburgh, 2007.
Barron E.M. The Scottish War of Independence. 2nd ed. Inverness, 1934.
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Scottish Identity. Edinburgh, 1984.
Barrow G.W.S. The Kingdom of the Scots. 2nd ed. Edinburgh, 2003.
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland.
Edinburgh, 2013.
Bower W. Scotichronicon / Ed. D.E.R. Watt et al. Edinburgh; Aberdeen,
1987–1998. 9 vol.
Broun D. Scottish Independence and the Idea of Britain: From the Picts to
Alexander III. Edinburgh, 2007.
Brown M. The Wars of Scotland, 1214–1371. Edinburgh, 2004.
Campbell N., Smellie R.M.S. The Royal Society of Edinburgh (1783–1983):
The First Two Hundred Years. Edinburgh, 1983.
Carver M. Portmahomack: Monastery of the Picts. Edinburgh, 2008.
The Declaration of Arbroath: History, Significance, Setting / Ed. G.W.S.
Barrow. Edinburgh, 2003.
Documents Illustrative of Sir William Wallace, His Life and Times / Ed.
J. Stevenson. Maitland Club. Edinburgh, 1841.
Donaldson G. A Lang Pedigree: An Essay to Mark the Centenary of
the Scottish History Society 1886–1986 // Scottish Historical Review. 1986.
Vol. 65, N 179. P. 1–16.
Dumville D.N. Saint Patrick. Woodbridge, 1999.
Duncan A.A.M. The Community of the Realm of Scotland and Robert
Bruce: A Review // Scottish Historical Review. 1966. Vol. 45, N 140, Part 2.
P. 184–201.
Duncan A.A.M. Scotland: The Making of the Kingdom. Edinburgh, 1978.
Duncan A.A.M. The Kingship of the Scots, 842–1292: Succession and
Independence. Edinburgh, 2016.
XII Panegyrici Latini. Lipsiae, 1874.

230

Д.Г. Федосов

Early Sources of Scottish History, 500–1286 / Ed. A.O. Anderson.
Edinburgh, 1922. 2 vol.
Fisher A. William Wallace. Edinburgh, 2002.
Fordun J. Chronica Gentis Scotorum / Ed. W.F. Skene. Edinburgh, 1871–
1872. 2 vol.
Forsyth K. Language in Pictland: the case against ‘non-Indo-European
Pictish’. Utrecht, 1997.
Fraser I. The Pictish Symbol Stones of Scotland. Edinburgh, 2008.
Fraser J.E. From Caledonia to Pictland: Scotland to 795. Edinburgh, 2014.
Harden J. The Picts: Including Guides to St. Vigeans Museum and Meigle
Museum. Historic Scotland, 2017.
Henderson G., Henderson I. The Art of the Picts: Sculpture and Metalwork
in Early Medieval Scotland. L., 2004.
An Historical Atlas of Scotland c. 400 – c. 1600 / Ed.P. McNeill,
R. Nicholson. St. Andrews, 1980.
The History of Scottish Literature. Aberdeen, 1988. Vol. 1: Origins to 1660 /
Ed. R.D.S. Jack. 1987. Vol. 2: 1660–1800 / Ed.A. Hook. 1988. Vol. 3: Nineteenth
Century / Ed.D. Gifford.
Hunter F. Beyond the Edge of the Empire: Caledonians, Picts and Romans.
Rosemarkie, 2007.
In Praise of Later Roman Emperors: The Panegyrici Latini / Ed. C.E.V.
Nixon, B.S. Rodgers. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1994.
Konstam A. Strongholds of the Picts: The Fortifications of Dark Age
Scotland. Oxford, 2010.
Nicholson R. Scotland: The Later Middle Ages. Edinburgh, 1978.
Oram R. Domination and Lordship: Scotland 1070–1230. Edinburgh, 2011.
The Original Chronicle of Andrew of Wyntoun / Ed. F.J. Amours. Edinburgh,
1908–1914. 6 vol.
The Oxford Companion to Scottish History / Ed.M. Lynch. Oxford, 2007.
The Records of the Parliaments of Scotland to 1707 / Ed. K.M. Brown et al.
St. Andrews, 2007–2012. ([Электронный ресурс] URL: http://www.rps.ac.uk/
(дата доступа – 7.07.2018).
Registrum Magni Sigilli Regum Scotorum / Ed. J.M. Thomson. Edinburgh;
London, 1984. Vol. I.
Robertson W. The History of Scotland, during the Reigns of Queen Mary
and of King James VI till his Accession to the Crown of England: With a review
of the Scotch History previous to that Period. L., 1759. 2 vol.
The St. Andrews Sarcophagus: A Pictish Masterpiece and its International
Connections / Ed. S.M. Foster. Dublin, 1998.
Scotland: A Concise Cultural History / Ed. P.H. Scott. Edinburgh; London,
1993.
Scott W., Sir. The History of Scotland. L., 1829–1830. 2 vol.
The Scottish Chronicle / Ed. B.T. Hudson // Scottish Historical Review.
1998. Vol. 77, N 204, Part 2. P. 129–161.

Шотландские барды и «английские» обозреватели

231

Sharp L.S. Charles Mackie, the First Professor of History at Edinburgh
University // Scottish Historical Review. 1962. Vol. 41, N 131. P. 23–45.
Tytler P.F. History of Scotland. Edinburgh, 1828–1843. 9 vol.
The Wallace Book / Ed. E.J. Cowan. Edinburgh, 2007.
Watt D.E.R. A National Treasure? The «Scotichronicon» of Walter Bower //
Scottish Historical Review. 1997. Vol. 76, N201. Part 1. P. 44–53.
Womersley D.J. The Historical Writings of William Robertson // Journal of
the History of Ideas. 1986. Vol. 47, N3. P. 497–506.
Woolf A. From Pictland to Alba: 789–1070. Edinburgh, 2014.
The Worm, the Germ and the Thorn: Pictish and Related Studies Presented
to Isabel Henderson. Balgavies; Angus, 1997.

РЕЦЕНЗИИ

LAMBERT T. LAW AND ORDER IN ANGLO-SAXON
ENGLAND. OXFORD: OXFORD UNIVERSITY PRESS, 2017.
390 p.
ЛАМБЕРТ Т. ЗАКОН И ПОРЯДОК В АНГЛОСАКСОНСКОЙ АНГЛИИ. ОКСФОРД: ОКСФОРД ЮНИВЕРСИТИ
ПРЕСС, 2017. 390 с.
С конца 1970-х годов и до своей безвременной кончины видный английский медиевист Патрик Уормальд (1947–2004) выступал с исследованиями, в которых история англосаксонского законодательства и правовая
культура англосаксов подверглись самой глубокой переоценке со времени
появления классических работ Феликса Либераманна (1851–1925)1 и Фредерика Уильяма Мейтленда (1850–1906)2. Возражая против ставшего к этому времени общим местом тезиса о том, что королевское законодательство
донормандской Англии было крайне примитивным, а система управления
оставалась аморфной и неэффективной, Уормальд утверждал, что, напротив, раннесредневековое англосаксонское государство представляло собой
образец развитой системы управления с централизованным административным аппаратом, возникшим уже в VII в., когда появились первые королевские кодексы3. Несмотря на то, что эти утверждения не остались без
возражений – наиболее серьезные из них были сформулированы Полом
Хайямсом4 – за последние полтора десятилетия подход, предложенный Уо Die Gesetze der Angelsachsen / Hrsg. F. Liebermann. Halle, 1903–1916. Bd. 1–3.
Maitland F.W. The Constitutional History of England. Cambridge, 1926.
3
См.: Wormald P. Charters, Laws and the Settlement of Disputes in Anglo-Saxon
England // The Settlement of Disputes in Early Medieval Europe / Ed. by W. Davies,
P. Fouracre. Cambridge, 1986. P. 149–168; Idem. «Inter Cetera Bona… Genti Suae»:
Law-Making and Peace-Keeping in the Earliest English Kingdoms // La giustizia
nell’alto medioevo, secoli V–VIII. Spoleto. 1995. P. 963–993. (Settimane di studio
del Centro italiano di studi sull’alto midioevo; Vol. 42); Idem. The Making of
English Law: King Alfred to the Twelfth Century. L., 1999. Vol. I: Legislation and
its Limits; Idem. Papers Preparatory to The Making of English Law: King Alfred to
the Twelfth Century. 2014. Vol. II: From God’s Law to Common Law.
4
См.: Hyams P. Norms and Legal Argument Before 1150 // Law and History: Current
Legal Issues. 2004. Vol. 6. P. 41–61.
1
2

Рецензии

233

рмальдом, нашел многочисленных поклонников, самыми последовательными из которых стали Стивен Бакстер5 и Эндрю Рейнолдс6.
В то же время, однако, часть исследователей пыталась если не полностью опровергнуть положения и аргументы Уормальда, то показать, что
представление о высокой степени централизации англосаксонской государственности не в полной мере соответствует действительности. Именно
эту задачу ставит перед собой преподаватель Оксфордского университета
Том Ламберт, представляя в рецензируемой книге на суд читателей переработанный вариант своей докторской диссертации, защищенной в 2009 г.
в университете Дарема. В этом смысле монография Ламберта является не
столько историей англосаксонского права, как ее рекламирует издатель,
сколько подведением итогов той полемики вокруг более широких тем, связанных с проблемами социально-политической и институциональной истории раннесредневековой Англии, которая была инициирована Уормальдом
и продолжена его научными наследниками.
Главные аргументы автора носят двоякий характер – методологический
и субстантивный. Методологической основой изучения раннего английского права, с точки зрения Ламберта, должно быть его понимание как самодостаточной системы с собственными ценностями и приоритетами, что
ставит перед историками, изучающими англосаксонские политико-правовые институты, задачу «избегать навязывания им интеллектуальных конструктов, описывающих иные географические районы и хронологические
периоды» (p. 1). Это не означает, что он игнорирует выводы современной
социальной антропологии или достижения исследователей, изучавших английское общее право; скорее, он предпочитает использовать их в качестве аналогий и предположений, нежели в качестве решающих доводов.
Для Ламберта такие внешние «подпорки» (scaffolding) (p. 3) лишь дают
дополнительный свет на внутренний мир англосаксонского права, но сами
по себе не являются достаточными для его адекватного и глубокого толкования.
Основной содержательный тезис рецензируемой книги, который прямо
вытекает из обозначенной методологии, заключается в том, что «право»,
с точки зрения Ламберта, включает как законодательство, так и управленческие структуры, его продуцирующие и осуществляющие, и его следует
рассматривать как отражение существующих в обществе представлений
о порядке и справедливости. Поэтому эволюцию англосаксонского «государства» (а Ламберт отводит много места критике этого термина приме B axter S. The Earls of Mercia: Lordship and Power in late Anglo-Saxon
England. Oxford, 2007; Idem. The Limits of the Late Anglo-Saxon State // Der
Frühmittelalterliche Staat – Europäische Perspektiven. Wien, 2009. P. 503–514.
6
Reynolds A. Judicial Culture and Social Complexity: A General Model from AngloSaxon England // World Archaeology. 2013. Vol. 45 (5). P. 699–713; Idem. Crime
and Punishment // The Oxford Handbook of Anglo-Saxon Archeology. Oxford,
2013. P. 891–913.
5

234

Рецензии

нительно к раннесредневековой эпохе) следует рассматривать не столько
как результат законодательной активности королевской власти, сколько как
итог длительных изменений социума, в ходе которых совместное влияние
принятых в нем поведенческих норм и юридических практик постепенно
сформировало достаточно эффективный административный аппарат. По
словам автора, «идеологически мотивированные короли предпринимали
в целом успешные усилия по внедрению в общество законодательных изменений, но эти изменения находились в соответствии с уже установившимся юридическим порядком, а не противоречили ему» (p. 348). Таким
образом, основная идея автора сводится к тому, что англосаксонское право является по большей части отражением общественно-идеологического
согласия, сложившегося уже на ранних этапах политогенеза англосаксов
(Ibid.).
Раскрывая эту мысль, Ламберт последовательно прослеживает историю англосаксонского королевского законодательства от правления короля
Кента Этельберта (590–616) до царствования Кнута Великого (1017–1035).
В первых главах монографии, сгруппированных под рубрикой «Основы англосаксонского правового порядка», автор исследует относящиеся к VII в.
законы Кента и Уэссекса как свидетельства эволюции социальной организации раннесаксонского общества. Он начинает с рассмотрения тех титулов законов Этельберта, которые посвящены возмещениям за различного
рода преступления, и предполагает, что они отражали уже сложившиеся
правовые практики (гл. 1), переходя во второй главе к анализу относящихся уже к концу VII в. кентских законов Хлотаря и Эдрика, а затем Уитреда,
а также раннего законодательства Уэссекса, законов короля Инэ (688–726),
которые, по его мнению, отчетливо демонстрируют взаимосвязь между возникающими административными конструкциями и традиционными общественными институтами. Согласно Ламберту, «возникшие к концу VII столетия новые королевские санкции охватывали именно те юридические
коллизии, которые уже подвергались различным пеням в рамках традиционной правовой культуры» (p. 66). В третьей главе оксфордский историк
продолжает намеченную в предыдущей главе линию исследования и показывает, каким образом взаимодействие между королевской властью и догосударственными в своей основе политическими структурами (особенно
собраний сотен и широв) определило возникновение слоя управленцев из
числа королевских тэнов и гереф, игравших видную роль в отправлении
правосудия на местном уровне.
Стержнем первой части рецензируемой монографии является проблема
кровной мести, которая становится для Ламберта своеобразным пробным
камнем, позволяющим ему как развернуть свои собственные аргументы,
так и четко противопоставить их взглядам его предшественников. Ученый
утверждает, что кровную месть не следует рассматривать как «кровавую
и противоправную альтернативу формальным судебным процедурам; скорее, в ней необходимо видеть неотъемлемую составную часть вполне легальных юридических практик» (p. 47). С точки зрения Ламберта, вендетта

Рецензии

235

демонстрирует своеобразную взаимосвязь «горизонтальных» представлений общества о должном социальном порядке и «вертикальных» законодательных усилий королевской власти по введению ее в определенные рамки,
что в конечном итоге и приводит к оформлению достаточно эффективной
судебно-юридической системы.
Вторая часть монографии – «Порядок и “государство” в поздней англосаксонской Англии» – пытается ответить на вопрос о том, действительно ли
«серьезные перемены в политических и административных структурах»,
произошедшие в X столетии, «сопровождались соответствующей трансформацией правовых порядков» (p. 163). В главе 4 Ламберт доказывает, что
между юридическими практиками раннего и позднего англосаксонского периодов существовала несомненная преемственность, и – вопреки устоявшемуся в историографии представлению – утверждает, что «в своем подходе
к правонарушениям законодательство X–XI вв. значительно больше напоминало относящиеся к VII в. судебники королей Кента и Уэссекса, нежели
установления общего права конца XII–XIII столетий» (p. 200). Далее, в главе 5, он анализирует особую роль королевской власти в отправлении правосудия, в противоположность мнению П. Уормальда указывая, что ее судебно-административные возможности были значительно ограничены как
советом знати, так и местными магнатами. Последние две главы разбирают
проблемы функционирования местных судебных собраний и фискальной
системы. В них Ламберт пытается перейти от рассмотрения уже давно дебатируемых в англосаксонистике вопросов эффективности королевского законодательства в этих сферах к изучению более важной, с его точки зрения,
проблемы: в какой степени судебники X–XI вв. соответствовали запросам
позднесаксонского социума? Если отвлечься от частностей, вывод автора
рецензируемой книги сводится к утверждению, что письменное законодательство функционировало, чаще всего, как ситуативный ответ власти на
конкретные повседневные нужды и чаяния общества.
В целом, на мой взгляд, исследование Тома Ламберта вносит существенный вклад в изучение ряда серьезных проблем истории англосаксонского права, представляя собой достаточно удачное сочетание самого
широкого по тематике анализа донормандских юридических практик и убедительной критики обоснованного П. Уормальдом и его последователями
взгляда на историю раннесредневековой английской государственности.
Вместе с тем монография Ламберта не свободна и от отдельных недостатков. Одним из них является некоторая перегруженность рецензируемого текста подробнейшим изложением позиций других историков, за
которым иногда теряется собственная мысль автора. Более серьезным упущением представляется то, что, за редкими исключениями, английский медиевист (как, заметим в скобках, вообще большинство английских ученых,
занимающихся историей англосаксонского права) либо полностью игнорирует, либо не уделяет должного внимания исследованиям своих американских коллег, многие из которых прямо или косвенно посвящены обсуждаемым темам, и могли бы существенно скорректировать взгляды самого

236

Рецензии

Ламберта. Так, например, вне поля его зрения остались ценные издания последнего десятилетия, принадлежащие перу Лизи Оливер, Тодда Престона,
Эндрю Рабина и Стивена Юрасинского7. Хотелось бы также видеть более
тщательный, нежели представленный в монографии, источниковедческий
анализ тех рукописей, которые включают основные юридические тексты,
в частности, большие антологии англосаксонского права (Textus Roffensis
и Cambridge, Corpus Christi College MS383). Несмотря на то, что последние созданы уже в начале XII столетия, они, несомненно, содержат более
ранние материалы, изучение составления и диссеминации которых могло
бы пролить дополнительный свет на то, каким образом осуществлялось
распространение королевского законодательства.
Несмотря на эти замечания, книга Тома Ламберта является хорошим
дополнением к растущему корпусу трудов по англосаксонской правовой
традиции. Внося важные коррективы в сложившиеся представления о юридических практиках раннесредневековой Англии, она намечает новые подходы к изучению донормандского права, которые, несомненно, будут использованы будущими исследователями.
А.Г. Глебов*
См.: Capital and Corporal Punishment in Anglo-Saxon England. N. Y., 2014; English
Law Before Magna Carta: Felix Liebermann and Die Gesetze Der Angelsachsen.
Leiden, 2010; Jurasinski S. The Old English Penitentials and Anglo-Saxon Law.
N.Y., 2015; Preston T. King Alfred’s Book of Laws: A Study of the Domboc and Its
Influence on English Identity. Chicago, 2011.
* Андрей Германович Глебов – доктор исторических наук, профессор кафедры истории зарубежных стран и востоковедения исторического факультета
Воронежского государственного университета (г. Воронеж). E-mail: aglebov@
edu.vrn.ru.
7

UNE HISTOIRE JURIDIQUE DE L’OCCIDENT: LE DROIT ET
LA COUTUME (III–IX SIÈCLE) / SOUS LA DIR. DE S. KERNEIS.
PARIS: PRESSES UNIVERSITAIRES DE FRANCE, 2018. 463 P.
ЮРИДИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЗАПАДА: ПРАВО И ОБЫЧАЙ
(III–IX ВЕКА) / ПОД РЕД. С. КЕРНЕИС. ПАРИЖ:
УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА ФРАНЦИИ, 2018. 463 С.
Рецензируемая книга – несомненно, важное явление в науке истории
права. Перед нами коллективная монография, написанная серьезными
специалистами в области римского, германского, кельтского, а также канонического права и не без оснований претендующая на синтез результатов,
полученных за последние десятилетия в ходе исследований в этих сферах знания. Специфика материала и соответствующей историографической

236

Рецензии

237

традиции, бесспорно, наложила отпечаток на стиль мышления и манеру изложения авторов, но их всех объединяет один тип юридического образования и принадлежность к юридической культуре континентальной Европы,
позволившие им говорить на одном правовом языке и создать не сборник
разрозненных текстов, а коллективную монографию.
Она состоит из введения, не подписанного, но, по всей видимости, вышедшего из-под пера ее ответственного редактора, профессора университета Париж‑10 (Нантер), видного специалиста по римскому и кельтскому
праву Соазик Кернеис, восьми авторских глав, заключения (без подписи),
предметного указателя (весьма неполного) и библиографии, разбитой по
воле издателя на две части. В бумажный вариант книги вошли впечатляющий перечень источников, instrumenta studiorum и наиболее общие научные
работы; сведения о более специальных исследованиях доступны лишь online, что создает читателю немало проблем.
Первая глава – «Право и правосудие в IV–V вв.» – написана профессором университета Реймса, историком римского права Од Лакерьер-Лакруа (Aude Lacquerière-Lacroix). В ней анализируются основные аспекты
публичного и частного права, в том числе подготовка нормативных актов,
их доступность, процессуальные вопросы, связанные с отправлением правосудия, подготовка юристов. Вторая глава – «Закон Христа: Многообразная реальность христианизации» – принадлежит перу Арама Мардиросяна
(Mardirossian), профессора университета Париж‑2, специалиста по каноническому праву, прежде всего монофизитских конфессий. Она представляет собой очерк истории канонического права как в восточной, так и в западной частях христианского мира. Третья глава – «Глас божества и глас
народа: Плюрализм правовых культур» – написана С. Кернеис. Она посвящена взаимодействию официального и местного права в провинциях Римской империи, соотношению писаного права и обычаев, военной юстиции
и гражданских судебных процедур. Четвертую главу – «Варварские законы:
Создание законов народов» – написал муж С. Кернеис, профессор emeritus
того же университета, что и она, один из самых влиятельных французских
историков средневекового права Жан-Пьер Поли (Poly). В центре его внимания были правовые обычаи двух разрядов «варваров», допущенных на
римскую территорию (dediticii и федераты), их запись, степень их романизации, сосуществование «варварских» судов с судами римских граждан,
правовые особенности указов германских конунгов. Пятую главу – «Сила
исполнителей: Формирование романизирующей делопроизводственной
практики» – составляет очерк профессора университета Бургундии в Дижоне Александра Жаннена (Jeannin). В нем речь идет о делопроизводственной
культуре раннего Средневековья, известной нам по документам, сборникам
юридических формул, некоторым другим источникам. Шестая глава – «Северное право: Юридическое разнообразие Британских островов» – написана учеником С. Кернеис, профессором университета Париж‑10 Кристофом
Аршаном (Archan) и представляет собой обзор раннего ирландского и раннего англо-саксонского права. Седьмая и восьмая главы – соответственно,

238

Рецензии

«Обычай: Между небом идей и управлением людьми» и «Фантом равенства, или правовое формулирование социальных различий» – являются результатом совместной работы С. Кернеис и Ж.-П. Поли. Очевидно, что эти
последние главы были призваны обобщить материал о роли обычая и понимании свободы как в римском, так и в варварском обществе. Они содержат анализ многих важных институтов, например, коммендации и отпущенничества, и позволяют проследить важнейшие изменения в праве этих
обществ по мере их сближения и взаимной интеграции в эпоху раннего
Средневековья.
Главная идея книги была сформулирована в ее первых же строках.
Если, как обычно считают, современное европейское право выросло из
римского права, почему в большинстве современных европейских языков
слово «право» происходит не от классического латинского слова ius, а от
средневекового латинского слова directum? (Таковы, добавлю я от себя,
французское droit, итальянское diritto, испанское derecho, немецкое Recht;
семантически им близко и славянское «право»). И почему современное
представление о праве так сильно отличается от римского ius? Почему оно
намного шире, чем ius? По мнению авторов книги, во всяком случае, ее
главных авторов – С. Кернеис и Ж.-П. Поли, причина кроется в том, что
европейское право Средневековья возникло в результате взаимодействия
римского права с правом кельтских и германских народов, которое не могло быть ничем другим, как суммой обычаев и представляло собой явление
совсем другого рода, чем ius. В частности, собственно правовые обычаи
этих народов еще не обособились от религиозных обычаев и иных норм,
ритуалов и представлений. Эта гипотеза объясняет название книги, отчасти
и выбор рассмотренных в ней сюжетов. Отвергая дилемму «римский форум или леса Германии», авторы стремятся показать, что становление средневекового европейского права было результатом взаимовлияния античной
культуры с культурами других народов, в том числе тех, что веками находились под властью римлян, взаимовлияния, которое обогатило и изменило
не только «варварскую», но и римскую культуру. Речь, таким образом, идет
об изучении грандиозного и многосложного процесса трансформации права сразу нескольких западноевропейских народов в период их наибольшего
взаимодействия в середине первого тысячелетия нашей эры.
Осуществление столь амбициозного замысла – задача непростая, и решена она лишь отчасти, что вызвано, в первую очередь, отсутствием единства авторов в понимании своих задач. Наиболее явно от общего плана
отклонилась О. Лакерьер-Лакруа, написавшая добротный, хотя и не самый
оригинальный, очерк римского права IV–V вв., без ожидаемого в данной
книге экскурса в его дальнейшую историю, как и без попытки проанализировать проблему соотношения писаного права и обычая в позднеантичный
период. Эта проблема рассматривается подробно С. Кернеис и Ж.-П. Поли
(с. 348–362), но тем больше вопросов к главе их коллеги из Реймса…
Раздел о каноническом праве также недостаточно интегрирован в книгу
в силу специфики сюжета и его необъятности. Из общего контекста выби-

Рецензии

239

вается и объективно очень интересная и насыщенная информацией глава
А. Жаннена о культуре делопроизводства в первые столетия Средневековья. Она вполне могла бы украсить собой коллективные монографии, посвященные некоторым другим проблемам, и последние две страницы этой
главы (с. 299–300), где анализируются встречающиеся в сборниках юридических формул выражения типа consuetudo pagi или consuetudo loci, при
всей убедительности выводов автора смотрятся в этой главе несколько искусственно.
Расхождения наблюдаются и в исследовательских методиках авторов.
Разделы С. Кернеис и Ж.-П. Поли написаны с уверенной и почти демонстративной опорой на сравнительное правоведение и юридическую антропологию. Этот подход близок К. Аршану, в меньшей мере А. Мардиросяну
и А. Жаннену, но этого нельзя сказать об О. Лакерьер-Лакруа. Будучи профессионалом высокого класса, она, тем не менее, работает в достаточно
традиционном ключе и, по-видимому, понимает право прежде всего как
сумму официальных установлений, отвлекаясь по возможности от других
форм правовой норматики, в том числе от местных и внутрисемейных обычаев. Так, раздел о семейном праве почти полностью сведен к анализу эволюции брака и юридических отношений между супругами, получивших
внятное отражение в законодательстве. При этом всего 15 строк (с. 46) об
отношениях между отцом семейства и его детьми, которые в это время претерпевали значительные изменения, но не привлекли должного внимания
со стороны законодателя. Ничего об институте держания (detentio), регулировавшего правоимущественные аспекты этих отношений, как и отношений между домовладыкой и его подвластными в целом, институте очень
важном для функционирования общества на разных его уровнях, но мало
интересовавшем позднеримского законодателя и, увы, многих ученых, следовавших в его фарватере. Как объяснить отсутствие материала по другой
ключевой для позднеримского вещного права проблеме (особенно с точки
зрения исторической перспективы), а именно проблеме соотношения институтов dominium и proprietas, я могу только предполагать1.
Достойным сожаления является также невнимание к некоторым нетрадиционным для истории права источникам. Давно канули в Лету времена,
когда романисты ограничивались Дигестами, Институциями и конституциями императоров; впрочем, в чистом виде этого не было никогда. Сегодня
привлечение в качестве полноценных источников исторических, философских, богословских, некоторых других нарративных текстов стало в романистике нормой. Сходным образом поступают и сколь-нибудь серьезные
исследователи правовых культур Средневековья, и рецензируемая книга
тому яркое подтверждение. Но нужно идти дальше! Для меня непостижимо, что изучение позднеримского, тем более средневекового права, может
1

Не исключено, что исследовательница придерживается устаревшего представления о синонимичности этих терминов. См. их сплошной анализ в Дигестах:
Савельев В.А. Римское частное право: Проблемы истории и теории. М., 1995.

240

Рецензии

обойтись без исследования правовой терминологии латинских переводов
Библии и описанных в ней правовых представлений и обычаев. Очевидно,
что эти переводы, в первую очередь, конечно, Вульгата, оказали большое
влияние на юридическую культуру той эпохи, которую изучают С. Кернеис и ее коллеги. Кроме того, Вульгата является колоссальным по объему
и разнообразнейшим по тематике текстом, который к тому же (редчайший
случай!) можно сравнивать с более ранними латинскими переводами, а также с древнееврейским и греческим оригиналами Библии. Иначе говоря,
Вульгата сама по себе является важным источником по истории римского
права конца IV – начала V в. Это напрямую относится к проблеме соотношения понятий ius и consuetudo, lex и consuetudo, как и многих других понятий римской юриспруденции2. Доказывать это даже как-то неловко. Ситуация для меня тем более загадочная, что авторы «Юридической истории
Запада» прекрасно осознают важность готского и древнеанглийского переводов Писания как исторических источников (см. замечания С. Кернеис
и Ж.-П. Поли на с. 366 и 368). Тем не менее, и в главе о каноническом праве, и в главах по истории римского и «варварского» права немногочисленные цитаты из Библии даны почти всегда только на французском. На мой
взгляд, по крайней мере, в том, что касается заявленной темы перехода от
древнеримского концепта ius к средневековому концепту directum, в книге
уделено недостаточно внимания роли христианского наследия.
Некоторые другие ее недостатки объясняются, по-видимому, неоправданным давлением со стороны издателя, добивавшегося соблюдения
определенного объема, что называется, любой ценой. Иначе трудно объяснить излишнюю краткость и некоторую поспешность изложения материала в главе о правовых обычаях и установлениях на Британских островах.
К. Аршан знает этот материал, особенно кельтский, очень хорошо и мог бы
изложить его более основательно. Ситуацию спасают многочисленные экскурсы в историю англо-саксонского права, сделанные Ж.-П. Поли в других
главах. Однако напрашивается вопрос о том, насколько оправдано объединение в одной небольшой главе ирландского и англо-саксонского материала, тем более что соответствующие юридические традиции вступили
в осторожное взаимодействие лишь во второй половине XII в. Иначе как
вынужденным сокращениями не объяснить и тематические лакуны в других главах, например, отсутствие внятных сведений о судьбах канонического права во Франкском государстве VIII–IX вв. Церковные реформы
Бонифация Майнцского и Пипина Короткого, затем Карла Великого, несо2

См.: Филиппов И.С. Библия и римское право: понятия права, закона и справедливости в Вульгате // Философия права Пятикнижия / под ред. А.А. Гусейнова и Е.Б. Рашковского; сост. П.Д. Баренбойм. М., 2012. С. 320–368;
Filippov I. Bible and the Roman Law: the Notions of Law, Custom and Justice
in the Vulgate // Lex et religio: XL incontro di studiosi dell’Antichità Christiana
(Roma, 10–12 maggio 2012). Roma, 2013 (Studia ephemeridis Augustinianum;
135). P. 105–141.

Рецензии

241

мненно, заслуживали внимания, и я сомневаюсь, что А. Мардиросян проигнорировал их по доброй воле. Малоадекватное решение убрать из книги
добрую половину библиографии лишь укрепляет в предположении о том,
что авторы книги работали не в самых комфортных условиях.
Как бы там ни было, недостатки книги никак не перевешивают ее достоинств. К сожалению, она написана неровно. В высшей степени интересные, оригинальные и хорошо продуманные главы (лучшие, несомненно,
принадлежат перу С. Кернеис и Ж.-П. Поли) соседствуют с менее удачными или менее востребованными. Однако в любой главе и в любом разделе книги содержится большое количество полезной, иногда уникальной
информации по самым разным вопросам истории позднеримского и раннесредневекового права и немало свежих мыслей. Главная ценность этой
книги состоит в успешном обобщении разнородных фактов, которые редко
попадают в поле зрения одного исследователя. Не будет преувеличением
сказать, что заинтересованному читателю «Юридическая история Запада»
открывает новые горизонты.
И.С. Филиппов*
* Игорь Святославович Филиппов – доктор исторических наук, профес-

сор кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им.
М.В. Ломоносова (г. Москва). E-mail: isfilippov@gmail.com.

СОДЕРЖАНИЕ
П. Ю. Уваров
От редактора . .................................................................................................

CONGRATULATIO
М.А Юсим
Юбилей Александра Хаимовича Горфункеля ..............................................

П. Ю. Уваров
Юбилей Владимира Николаевича Малова ...................................................

Юбилей Владимира Александровича Ведюшкина ......................................

ВРЕМЯ И ИСТОРИЯ В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
А. И. Сидоров
В поисках исчезающего времени (к вопросу о феномене средневековой
анналистики) ..................................................................................................

Мереминский С.Г.
Мозаика анналистики
Burgess R.W., Kulikowski M. Mosaics of time: The Latin chronicle traditions
from the first century BC to the sixth century AD. I: A historical introduction to
the chronicle genre from its origins to the high middle ages. Turnhout: Brepols,
2013. P. XIV +446. (Studies in the Early Middle Ages; 33).
Бёрджесс Р.У., Куликауски М. Мозаика времени: Латинская традиция хроник
с первого века до н.э. до VI в. н.э. I: Историческое введение к жанру хроник
от его зарождения до Высокого Средневековья. Турнхаут: Брепольс, 2013.
С. XIV +446. (Исследования по Раннему Средневековью; 33) . ..................

СВЯЩЕННОЕ И МИРСКОЕ
В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ФРАНЦИИ
П. Ю. Уваров
Территория как проблема: Inecclesiamento и/или Incastellamento в современной французской медиевистике ..............................................................

С. К. Цатурова
«Сияние и закат орифламмы»: формирование монархической идеологии
и понятия «общего блага» во Франции XIII–XV веков................................

ОБЫЧНОЕ ПРАВО И ТИПИЧНЫЕ ДЖЕНТЛЬМЕНЫ:
ИЗ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ АНГЛИИ
М. В. Винокурова
Брак и собственность в обычном праве средневековой Англии .................

Содержание
А. А. Давиденко (Калининград)
«По крови и манерам»: к вопросу об истории понятия «джентльмен»
в XIII–XVII веках . .........................................................................................

243

124

СОСЕДНИЕ РЕГИОНЫ, СМЕЖНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ
Е. Р. Нестерова
Некоторые аспекты евразийской торговли накануне и в ранний период
установления монгольского владычества в Китае (по данным «Описания
всех дальних земель» Чжао Жугуа и «Книги о разнообразии мира» Марко
Поло) . .............................................................................................................

148

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ
И. П. Потехина (Санкт-Петербург)
Портал «Биографика СПбГУ» и новые возможности в изучении петербургской медиевистики . ................................................................................

180

ДИСКУССИИ
Д. Г. Федосов
Шотландские барды и «английские» обозреватели (Отклик на ответ двух
коллег из Петербурга) ....................................................................................

196

РЕЦЕНЗИИ
А. Г. Глебов (Воронеж)
Lambert T. Law and Order in Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford
University Press, 2017. 390 p.
Ламберт Т. Закон и порядок в англосаксонской Англии. Оксфорд: Оксфорд Юниверсити Пресс, 2017. 390 с. ........................................................

232

И. С. Филиппов
Une histoire juridique de l’Occident. Le droit et la coutume (III–IX siècle) /
Sous la dir. de S. Kerneis. Paris: Presses universitaires de France, 2018.
463 p.
Юридическая история Запада: Право и обычай (III–IX века) / под ред. С. Кернеис. Париж: Университетские издательства Франции, 2018. 463 с. . ............

236

CONTENTS
P. Yu. Uvarov
Editor’s note .....................................................................................................

CONGRATULATIO
M. A. Yousim
Jubilee of A. H. Gorfunkel ................................................................................

P. Yu. Uvarov
Jubilee of V. N. Malov . .....................................................................................

Jubilee of V. A. Vedyushkin . .............................................................................

TIME AND HISTORY IN THE EARLY MIDDLE AGES
A. I. Sidorov
In Search of Vanishing Time (to the Question about the Phenomenon of the
Medieval Annalistic) . .......................................................................................

S. G. Mereminsky
Mosaics of Annalistic
Burgess R.W., Kulikowski M. Mosaics of time. The Latin chronicle traditions
from the first century BC to the sixth century AD. I: A historical introduction to
the chronicle genre from its origins to the high middle ages. Turnhout: Brepols,
2013. P. XIV +446. (Studies in the Early Middle Ages, 33) ..............................

SACRED AND SECULAR IN POLITICAL HISTORY OF FRANCE
P. Yu. Uvarov
Territory as a Problem: Inecclesiamento and/or Incastellamento in Contemporary French Medieval Studies .......................................................................

S. K. Tsaturova
The Shine and Decline of Oriflamme: the Formation of Royal Ideology and the
Concept of Common Good in the 13th–15th Century France ..............................

CUSTOMARY LAW AND TYPICAL GENTLEMEN:
FROM THE SOCIAL HISTORY OF ENGLAND
M. V. Vinokurova
Marriage and Property in Medieval England According to Customary Law . ....

A. A. Davydenko (Kaliningrad)
«Of Blood and Breeding»: A Note on the History of the Concept «Gentleman»
in the 13th–17th Centuries ..................................................................................

124

Contents

245

NEIGHBOURING REGIONS, ADJACENT DISCIPLINES
E. R. Nesterova
Some Aspects of the Eurasian Trade on the Eve and at the Early Formation
Period of the Mongol Empire (According to the Data of «Chu-Fan-Chï» by
Chau Ju-Kua and «The Book of the Marvels of the World» by Marco Polo) . ...

148

FROM THE HISTORY OF RUSSIAN MEDIEVAL STUDIES
I. P. Potekhina (St. Petersburg)
Web Portal «Biographiсs of St. Petersburg State University» and New Facilities
of Studying St. Petersburg Medievalist School .................................................

180

DISCUSSIONS
D. G. Fedosov
Scottish Bards and ‘English’ Reviewers (Response to the Review of Two
Colleagues from St. Petersburg) .......................................................................

196

REVIEWS
A. G. Glebov (Voronezh)
Lambert T. Law and Order in Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford
University Press, 2017. 390 p. ..........................................................................

232

I. S. Filippov
Une histoire juridique de l’Occident: Le droit et la coutume (III–IX siècle) /
Sous la dir. de S. Kerneis. Paris: Presses universitaires de France, 2018.
463 p. . ..............................................................................................................

236

Средние века : Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука,
1942 – . – ISSN 0131-8780.
Вып. 79 (3) / [отв. ред. П.Ю. Уваров ; сост. С.К. Цатурова]. – 2018. –
247 с. – ISBN 978-5-02-040148-6.
Выпуск открывают статьи, посвященные феномену средневековой анналистики
и, шире, зарождению исторического жанра хроник. Отдельная рубрика отведена
анализу переплетения сакрального и мирского начал в политической истории и
культуре средневековой Франции. Новые ракурсы исследований по социальной
истории Англии демонстрируют статьи о браке и собственности в обычном праве,
а также о становлении понятия «джентльмен». Традиционными являются разделы
«Соседние регионы, смежные дисциплины», «Из истории отечественной медиевистики», научные дискуссии и рецензии.
Для историков и широкого круга читателей-гуманитариев.

Научное издание

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 79 (3)
Утверждено к печати Ученым советом
Института всеобщей истории Российской академии наук
Редактор М.М. Леренман
Художник В.Ю. Яковлев
Корректоры Е.Л. Сысоева, Т.И. Шеповалова

Подписано к печати 17.09.2018
Формат 60×901/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 15,5. Уч.-изд.л. 15,0
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.com
www.naukaran.com
ФГУП Издательство «Наука»
(Типография «Наука»)
121099, Москва, Шубинский пер., 6