Текст
                    ЛЭНИБ1
БУРСТИН
шционмьныи опыт
лмериюнцы:
Н4ЦИ0Н41ЬНЫЙ ОПЫТ
THE /1MERIG1NS THE MTIOML EXPERIENCE
BY DANIEL J.BOORSTIN
ДЭНИ&1 БУРСТИН американцы: 1-ИЦИ0Н41ЬНЫЙ ОПЫТ
Перевод с английского
МОСКВА ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА «ПРОГРЕСС» «ЛИТЕРА»
1993
ББК 63.3(7 США) Б92
Перевод ЮЛ.ЗАРАХОВИЧА, В.С.НЕСТЕРОВА
Послесловие В.П.ШЕСТАКОВА
Комментарий П.В.БАЛДИЦЫНА
Художник В.АКОРОЛЬКОВ
Редактор О.М.ДЕГТЯРЕВА
Бурстин Д.
Б92 Американцы: Национальный опыт: Пер. с англ. Авт. послеслов. Шестаков В.П.; Коммент. Балдицына П.В. — М.: Изд. группа «Прогресс»—«Литера», 1993. — 624 с.
Трехтомный труд американского историка и публициста Дэниела Бурстина «Американцы» (с соответствующими подзаголовками — «Колониальный опыт», «Национальный опыт» и «Демократический опыт») представляет собой классическое исследование истории становления американской цивилизации — от первых европейских переселенцев и до середины XX века. Говоря словами автора, это картина того, что «американская цивилизация сделала с американцами и для американцев». Наряду с рассказом о формировании американской нации, национального характера, языка, культуры и государственности труд Д.Бурстина сообщает читателю массу новых сведений о создании американского общественного богатства, возникновении массового производства общедоступных товаров, средств транспорта и т.д.
Б~7^^^~02 КБ—35—97—92	ББК 63.3 (7 США)
006(01 )-93	'	'
Издание осуществлено при содействии Информационного агентства США (USIA)
ISBN 5-01-002602-3
ISBN 5-01-002604-Х
© Copyright 1972, by Daniel J. Boorstin
© Перевод на русский язык, послесловие, комментарий и художественное оформление издательская группа «Прогресс», 1993
Посвящается
РУФИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОМ ИЗДАНИЮ
В XX веке история распорядилась так, что судьбы американцев и русских—людей различного жизненного опыта, живущих на противоположных сторонах земного шара, — переплелись довольно тесно. Нас объединяет революционная традиция. Полтора столетия назад классик в области критики американской культуры иностранец Алексис Токвиль увидел русских и американцев, «неожиданно занимающих свои места среди лидирующих наций», идущих «легко и стремительно вперед по пути, которому не видно конца». Он с уверенностью предрекал, что каждый из наших двух народов «по какому-то тайному замыслу Провидения» будет «однажды держать в своих руках судьбу половины мира».
Теперь-то мы знаем, что такая ноша никому не по силам. Но остается непостижимая связь между русским и американским жизненным опытом. Вероятно, во многом будущее мира будет зависеть от нашей способности понимать друг друга. А понять народ без знания его истории невозможно.
До недавнего времени русским читателям была доступна лишь официальная советская версия американской истории. Американцы, напротив, имели преимущество знакомиться как с официальными взглядами советской науки на историю России, так и со взглядами бесчисленных наблюдателей со стороны. Теперь перед читателями вашей страны откроется наконец возможность по-новому взглянуть на историю Америки.
Я счастлив, что в России будут читать мою историю американского опыта. Эти тома, результат двадцатипятилетних ис
7
следований и размышлений, во многом излагают мою собственную точку зрения. Я отбирал темы, на мой взгляд наиболее ярко характеризующие американский опыт, а также те, какие сам считал интересными. Советский Союз и Соединенные Штаты объединили свои усилия в исследовании космического пространства. Теперь русские читатели имеют возможность вместе с американцами исследовать прошлое и заново открывать друг друга.
Дэниел Бурстин
Что может сравниться с простором новой страны!
Джон Тайлер
НАЧИНАЯ СЫЗНОВА
В 1845 году Лэнсфорд Хастингс запечатлел в «Справочнике переселенца в Орегон и Калифорнию» путешествие, совершенное с отрядом из ста шестидесяти человек, вышедших из Индепенденса, Миссури, 16 мая 1842 года:
Мы ринулись в неизведанные просторы, в дикие края ♦западного мира», охваченные бурной радостью, искрящимся весельем и ожиданием счастья. Сплотившие нас гармония чувств, единство целей и общность интересов не предвещали, казалось, ничего, кроме прочно установившегося порядка, гармонии и мира перед лицом испытаний, предстоящих в долгом и трудном пути. Но стоило лишь нескольким дням пути отдалить нас от родных мест, где царили порядок и безопасность, как ♦американский характер» проявил себя во всей красе. Все были преисполнены решимости командовать, но никак не подчиняться. И вот мы очутились в состоянии полного хаоса — без закона, без порядка и без выдержки! Одних охватила печаль, других — веселье. И пока отважные испытывали сомнения, робких била дрожь! В разгар этой сумятицы наш капитан предложил ♦встать на якорь», разбить лагерь и разработать кодекс правил для дальнейшего управления нашей компанией. Предложение получило мгновенную поддержку, ибо в роли законодателя предстояло выступить каждому.
* * *
Нация начиналась не в одном каком-либо месте и не в одно какое-то время, но снова и снова рождалась прямо на глазах. По всем необъятным просторам Запада американцы создавали новые и реформировали старые общины. Менее чем через сто лет после Американской революции — еще до начала Гражданской войны — полоске колониальных поселений, отделенных океаном от метрополии, суждено было превратиться в страну-континент.
Книга первая
ОБЩИНА
В Америке, казалось, было всё... В пределы Соединенных Штатов вошло так много земель и природных различий, так много стран, что единого закона не могло быть для всех.
Хэрриет Мартино
Америка росла в поисках общины. В период между Революцией и Гражданской войной юная страна преуспела не в находках, но в поисках. И процветала она не благодаря совершенству избираемых путей, а благодаря их гибкости. Она жила в постоянной надежде, что новый день принесет что-то новое, что-то, может быть, лучшее, чем сегодня. Побочным продуктом поисков путей к человеческому общежитию стала новая цивилизация, сила которой основывалась не столько на идеализме, сколько на готовности довольствоваться чем-то более скромным, нежели искомый идеал. Американцы были вполне удовлетворены тем, что все росло и развивалось. Когда-нибудь прежде человек возлагал столько надежд на неизведанное?
Часть первая
«И ШВЕЦ, И ЖНЕЦ...»: ЛЮДИ НОВОЙ АНГЛИИ
Пою Новую Англию, в сердце прерии огонь своего очага несущую...
Уильям Эллери Чэннинг
Град на Холме, заложенный американскими пуританами, процветал, ибо был градом у моря. Насколько иными путями могла бы пойти история Новой Англии, а то и всей Америки, обрети она свой Сион где-нибудь в глубине материка — этакую американскую Швейцарию: уединенную, укрытую за горными хребтами долину! Море же сподобило обитателей Новой Англии искать опору и ресурсы не в земле, но в самих себе и в целом мире. Море послужило величайшим фактором, открывшим им и обширные рынки, и широкий кругозор.
Кто мог предсказать превращение пуританина в янки? Кто мог предвидеть, что люди, прославившиеся в Старом Свете своим твердокаменным догматизмом, по ту сторону океана явят образец предприимчивости? Что сектанты, печально известные в Старой Англии своей прямолинейностью, в Новой Англии превратятся в эталон гибкости и разнообразия? Что англичане, прославленные умением находить дорогу в рай, овладеют небывалым мастерством поиска новых рынков и гибкости капиталовложений?
Люди Новой Англии доказали умение американцев мотаться по свету, не утрачивая своих корней, не теряя связей с очагами предков. Волны морские носили сотни суденышек — и на борту каждой из этих скорлупок крепко держалась тесно спаянная группка людей, пустившихся в неизвестный путь, унося свою Новую Англию с собой.
Каким-то образом космополитизм Новой Англии оберегал своеобразие этой наиболее колониальной части новой страны. Та же система взглядов, что спасла американских пуритан XVII века от утопизма, помогала их наследникам справляться с меняющимся характером встающих перед ними проблем. Люди Ho
ll
вой Англии владели методологией Старого Света куда лучше большинства других американцев. И умели применять ее к овладению потенциалом Нового Света.
На первом этапе формирования американской нации обитатели Новой Англии были своего рода «саженцами». И отношения между людьми складывались так, что, скажем, бостонский предприниматель был для своего манчестерского собрата тем же, чем плантатор из Виргинии был для английского эсквайра, а Томас Джефферсон — для сквайра Уэстерна. Новая Англия — этот оплот и консерватизма, и радикализма, это пристанище и утонченных денди, и немытых оборванцев-иммигрантов — дала новой нации куда больше, чем можно было ожидать и по числу ее обитателей, и по размеру территории. Географическое положение, качественный состав населения и уровень мышления сделали ее в культурном отношении неким чистилищем между упорно цепляющимся за жизнь уходящим старым миром и еще не вполне сформировавшимся новым.
1.
МОРСКИЕ ДОРОГИ ПРОХОДЯТ ПОВСЮДУ
Прямой путь из Старой Англии в Новую — путь от Вавилона к Сиону — лежал через море. Море стало как бы пуповиной, соединяющей колонию с матерью-отчизной, и одновременно бездной, отделяющей колонистов от ее нищеты, упадка и династических конфликтов. Море стало торной дорогой в большой мир.
Море было бесстрастно. Волны его несли кого угодно и куда угодно: пуритан с их Библиями и священными текстами строить Град на Холме; ром — в Западную Африку в обмен на рабов, которым предстояло умирать от непосильного труда в Вест-Индии; опиум — из Смирны в Китай. Многоликость моря стала многоликостью Новой Англии.
Морские просторы были безлюдны и пустынны, и только на борту корабля жизнь путешественников текла своим чередом. И это было благословением для пилигримов, которые могли плыть куда угодно, не расставаясь при этом со своим жилищем. Первые пуритане плыли в Новую Англию, сгрудившись на палубе, предавшись воле Бога и стихии. Их новая общинная жизнь начиналась в море. Мэйфлауэрский договор был заключен до высадки на берег, а корабельные проповеди типауинтроповской о «примере христианского милосердия» укрепляли общину еще
12
в пути. В отличие от тех групп американцев, которые впоследствии продвигались на Запад страны, морских путешественников не ошеломляли ни невиданные растения, ни диковинные животные и не страшили встречи с враждебными племенами. Сухопутные путешественники разбивали на новых землях бивуаки, растекались и оседали на них. Корабли же, уносившие паломников в Новую Англию, их Землю Обетованную, заставляли их держаться вместе тесно, компактно, обособленно от всего мира. И, ступая на новую землю, они ощущали между собой куда больше единства, чем когда они покидали старую.
К началу XIX века обитатель Новой Англии уже умел обращаться и с торговцем-индусом в Калькутте, и с мандарином в Китае. Главным же свойством его оставалась неспособность забыть родную страну. Капитан-мореход часто тосковал по ферме и цыплятам на земле своего детства. Удалившись в идеальном варианте на покой, он возвращался взорами к океанским просторам с «капитанского мостика» на чердаке своей фермы, но море не становилось его домом. Когда Джефферсон обвинил торговое сословие в отсутствии патриотизма, его устами говорил провинциальный Старый Юг, и он лишь расписался в своем незнании Новой Англии. Мало кому из виргинцев было дано понять рвущуюся в море душу обитателей Новой Англии, которые тем больше тосковали по родным берегам, чем дальше уплывали от них. Любовь Джефферсона к Виргинии выражалась в привязанности к Монтиселло и привычному виду с веранды своего дома. Любовь же массачусетцев к своей «стране» — новоанглийский патриотизм Адамсов, Перкинсов, Джексонов, Кэботов и Ли — была при той же глубине чувства куда более всесторонней. Они относились к ней как к духовному и коммерческому центру своего мира.
С ранних дней существования Массачусетса богатство моря компенсировало бедность земли. «В здешнее изобилие морской живности невозможно поверить, — писал в 1630 году Фрэнсис Хиггинсон, — да и сам бы я не поверил, не узри его воочию». Первопоселенцы доставали из сетей не только макрель, треску, окуня и омара, но также и «сельдь, тюрбо, палтуса, осетра, брос-ме, пикшу, кефаль, угрей, крабов и устриц». Рыболовство оставалось главным промыслом Массачусетского залива вплоть до конца XVII века. Треска стала для колонистов Массачусетса тем же, чем табак был для колонистов Виргинии. Если Старый Доминион, как утверждали недоброжелатели, был основан «на дыме», то пуританское содружество держалось на соленой воде. Рыбакам Новой Англии, как и рыбацким общинам по всему ми
13
ру, был свойствен своеобразный консерватизм. В известные времена превратить ловца трески в ловца макрели или китобоя казалось лишь немногим легче, чем превратить англичанина во француза или в итальянца. И все же, в то время как табак и новая вездесущая южная культура — хлопок — все крепче и крепче привязывали южан к земле, рыболовные суда все больше и больше открывали миру Новую Англию.
Морская торговля требовала универсальности, быстрых решений и готовности сбросить за борт невыгодный груз. Она требовала способности объявиться в Буэнос-Айресе с самым дефицитным там на данный момент товаром, умения с ходу заключить неожиданно подвернувшуюся сделку, решимости изменить курс с Кантона на Калькутту, если путь вдруг преграждали превратности войны или бури, а то и сбыть с рук сам корабль, коль продолжение путешествия не сулило дальнейшей выгоды. Капитаны и суперкарго1 решали по собственному усмотрению, в какой товар вкладывать средства, куда прокладывать маршрут, на ходу меняя цель путешествия, продолжая его или поворачивая домой, то есть принимали любое самое оптимальное решение.
К1784 году, когда палата представителей штата Массачусетс приняла резолюцию «вывесить в зале заседаний палаты изображение рыбы-трески в знак признания важности трескового промысла для процветания Республики» (сей символ пребывал на отведенном ему месте вплоть до середины XX столетия), священная рыба вполне заслужила подобную честь. Сама Революция в известной степени явилась побочным порождением рыболовных промыслов Новой Англии, ибо именно для своих рыбаков начали строить собственные корабли обитатели Новой Англии, вызвав тем самым у британцев зависть к колониальному торговому флоту. Место сбора массачусетских повстанцев — Фаньел-холл, названный Дэниелом Уэбстером «колыбелью американской свободы», был подарен общине Питером Фанье-лом, бостонским купцом, разбогатевшим на поставках новоанглийской трески на дальние рынки.
Пик расцвета рыболовных промыслов Новой Англии пришелся на десятилетие перед Революцией, когда уловы были значительно выше и составляли значительно большую часть дохода колонистов, нежели когда-либо в прошлом или в будущем. В эпоху Революции промысел рыбы в Новой Англии сократился, и не столько по воле британских законов, сколько в силу
1
Представитель владельца груза (англ., мор.). —Прим.ред.
14
превратностей и потребностей войны. В 1774 году, например, маленький город Чатем все еще посылал на тресковый промысел двадцать семь судов; десять же лет спустя их осталось всего четыре или пять. Остальные рыбацкие шхуны стали каперами, мирные же рыбаки превратились в военных моряков.
Ничто так не способствовало обретению американцами чувства независимости, как сама Война за независимость. Каперство открывало теперь новые возможности для таких людей, как, например, Джордж Кэбот (который к восемнадцати годам уже командовал рыболовецкой шхуной). Бескрайний мир за пределами Британской Империи, некогда доступный лишь контрабандисту, отныне искушал каждого торговца Новой Англии. Джон Адамс из Массачусетса, выдвинув лозунг: «Либо рыболовные промыслы, либо никакого мира», — обеспечил включение в мирный договор 1783 года с Великобританией обширных прав на рыболовство по всей территории Британской Америки. И хотя ближе к концу войны рыболовство снова встало на ноги, воображение Новой Англии уже разжигало открытие новых рынков для традиционных товаров и новых товаров для традиционных рынков.
Существует множество примеров исканий подобного рода; это истории о давно забытых людях (ведь рискованные предприятия были в те времена обычным делом), рассказы о товарах, названия которых нами сегодня почти забыты. Типичный пример представляет собой рассказ о майоре Сэмюеле Шоу и торговле женьшенем.
Первый американский корабль, достигший берегов Китая, бросил якорь 30 августа 1784 года в Кантоне. Деловой стороной этого предприятия руководил майор Сэмюел Шоу, уроженец Бостона и ветеран Американской революции. Шоу еще не было тридцати, когда он сражался под Трентоном, Принстоном и Брэндивайном, перенес суровые испытания вместе с генералом Вашингтоном в долине Вэлли-Фордж, был свидетелем солдатских бунтов в Пенсильвании и Нью-Джерси, слышал волнующую до слез прощальную речь Вашингтона перед своими офицерами в декабре 1783 года. На следующий год Шоу, подобно многим другим, вернулся к обычной жизни неимущим и обремененным долгами. Группа бизнесменов, купивших «Императрицу Китая», судно водоизмещением 360 тонн, для экспорта женьшеня в Кантон, назначила Шоу суперкарго. Подняв якорь в Нью-Йоркском порту в начале 1784 года, корабль Шоу взял курс на восток, к островам Зеленого Мыса. После веселого праздника в честь первого пересечения экватора, после
15
встреч с китами и рыбой-меч, после полугодового плавания Шоу наконец достиг экзотических берегов Явы и Макао. Путь же его лежал еще дальше — в Кантон.
До появления первого судна из Новой Англии под американским флагом у берегов Китая считалось, что годовое потребление в Китае женьшеня — редчайшего корня, растущего как в Северной Америке, так и в Китае и ценимого китайскими врачами как снадобье, способствующее возбуждению чувственности и продлению жизни, — не превышало четырех тонн. Однако только один корабль Шоу доставил груз женьшеня, в десять раз превышающий эту цифру. На протяжении же последующего года американцы более чем удвоили экспорт женьшеня в Китай. Спрос и цена на женьшень продолжали расти. В обмен на него американцы вывозили из Китая чай и другие пользующиеся спросом товары, извлекая попутно дополнительную прибыль.
Поначалу, как объясняет в судовом журнале Шоу, китайцы не вполне понимали разницу между англичанами и американцами. «Они называли нас «новые люди». Когда же мы с помощью карты дали им представление о размерах нашей страны, о численности и росте ее населения, китайцы весьма обрадовались перспективам торговли на столь обширном рынке товарами их собственной империи».
Не оставалось такого уголка Земли, куда не пришли бы мореходы из Новой Англии. В 1784 году один из кораблей Джорджа Кэбота бросил якорь в гавани Санкт-Петербурга. Это было первое судно под американским флагом у берегов столицы Российской империи. Корабли уходили из порта Сейлем торговать с западным побережьем Африки, доставляя копал для производства лака с острова Занзибар, расположенного на ее восточном побережье, каучук и калоши из Бразилии. Корабли из Бостона доставляли продовольствие голодающим ирландцам. Везли сандаловое дерево с Гавайских островов и шкуры выдры из Британской Колумбии в обмен на китайский чай. Другие рыскали в поисках дешевых кож в Южной Америке и Калифорнии, снабжая ими новые обувные фабрики на родной земле. Отправлялись искать лучшие сорта кофе в Южном полушарии, скупали хинную кору для производства хинина от малярии, джут для изготовления мешков, льняное масло для красок и чернил, шеллак для судов и мебели.
Для предпринимателей Новой Англии не существовало дел слишком мелких или слишком крупных, товаров слишком экзотических или слишком обыкновенных. Сейлем быстро вырос в мировой центр торговли перечным зерном, потребность в кото
16
ром до наступления эры холодильников испытывали все. В 1791 году Соединенные Штаты реэкспортировали менее 500 фунтов перца, в 1805-м — 7 500 000 фунтов, то есть почти весь урожай Северо-Западной Суматры. Подвергаясь смертельному риску, китобои уходили в долгое плавание, нередко длившееся целых три года, по всей Северной Атлантике и южной части Тихого океана, уходили на промысел гигантского кита, добыча которого была в то время основой хозяйства для Нью-Бедфорда и Нантакета.
На дальних окраинах «Новая Англия» стала синонимом новой страны. На северо-западном побережье Северной Америки, где промышляли выдру, слово «Бостон» служило синонимом «Соединенных Штатов». В 1830-х годах состоятельные туземные купцы островов южной части Тихого океана считали Сейлем «независимой страной, одной из самых богатых и значительных в мире».
Мореходные предприятия Новой Англии носили хаотичный, калейдоскопический характер. До Революции они, как правило, выходили за рамки закона. После Революции эти предприятия в большинстве своем были столь же рискованны и опасны, как и новые торговые пути. У традиционно же мореходных народов этот дух предприимчивости по сравнению с американцами сильно ослаб; в странах Старого Света доходы извлекали лишь из проторенных торговых путей. В Англии начала XIX века, например, в морской торговле продолжали доминировать организации типа «Восточно-Индийской компании», которая возникла еще во времена королевы Елизаветы. Эти организации придерживались давно установившихся традиций, их деятельность регулировалась освященными временем правительственными уложениями. И не случайно британская «Восточно-Индийская компания», как правило, предоставляла вакансии лишенным предприимчивости младшим сыновьям или любимым племянникам из богатых семейств. Не только в Англии, но и повсеместно в Европе как на море, так и на суше командовали выходцы из правящей аристократии. Для простого моряка выбиться в первые помощники, а то и в капитаны оставалось делом почти неслыханным: он не обладал для этого ни должным образованием, ни языком, ни манерами, ни происхождением. В Новой же Англии молодой человек, начинавший морскую службу простым матросом, становился капитаном собственного судна. Один капитан из Биверли, начинавший палубным матросом в Сейлеме, вспоминал, что все тринадцать матросов его первого экипажа
17
впоследствии стали судовладельцами. Поскольку Новая Англия не знала ни старых торговых домов, ни, соответственно, тесных оков привычек и традиций ведения дел, ее предпринимательство возглавили выскочки Кэботы, Джексоны, Ли, Хиггинсы и Перкинсы, проявившие изобретательность в поисках новых рынков и прокладывании новых путей. Новая Англия не унаследовала ни потомственной аристократии, поставлявшей флоту морских офицеров, ни пролетариев моря, давших жизнь «старым морским волкам» в английской литературе и фольклоре.
2.
В ПОИСКАХ РЕСУРСОВ: ЛЕД ДЛЯ ИНДИЙ
В Новой Англии не выращивали ни перца, ни кофе, ни сахара, ни хлопка, ни какой-либо иной культуры, пользовавшейся спросом на мировом рынке. Величайшим ресурсом Новой Англии была ее предприимчивость. Используя возможности моря, гибкость ума обитателей Новой Англии превратила даже пороки ландшафта в предмет коммерции. «Новая Англия, — гласила расхожая в то время шутка, — не производит ничего, кроме льда и гранита». Способность Новой Англии извлечь выгоду из своих каменистых почв и суровых зим послужила самым неоспоримым доказательством ее предприимчивости.
Почти до середины XIX столетия использование летом льда для охлаждения считалось редкостной роскошью. Древние римляне спускали в долины снежные глыбы с горных вершин как диковину. Еще с незапамятных времен рацион питания ограничивался временем года. Свежие овощи и фрукты были доступны лишь в период созревания, мясо — только от свежезабитых животных, а молоко — только свеженадоен-ное. Рецепт XVIII века для изготовления молочного пунша гласил: «Подсластите кварту сидра двойной дозой рафинированного сахара, добавьте молотого мускатного ореха, затем в полученный напиток подоите корову». До появления рефрижераторных установок молоко могло сохраняться лишь в виде масла или сыра, мясо же приходилось вялить или солить. Все приходилось сдабривать специями либо для вкуса, либо чтобы отбить запах.
В Париже, Лондоне и колониях XVIII века мороженое подавалось на стол лишь в домах аристократов. Иногда на стой
18
ке буфета большого английского загородного дома можно было увидеть кувшин со льдом для охлаждения напитков. Ледник составлял часть роскошной обстановки дворца королевского губернатора Виргинии в Уильямсбурге, дома Вашингтона в Маунт-Верноне, усадьбы Джефферсона в Монтиселло, дома Монро в Ашлауне. Ближе к концу XVIII века группа филадельфийских семей обзавелась совместным ледником, появился собственный ледник и в по меньшей мере одном из богатых кембриджских поместий. В целом же с того зимнего дня 1626 года, когда сэр Фрэнсис Бэкон схватил роковую простуду, закапывая эксперимента ради цыпленка в снег, никакого особо заметного прогресса в развитии рефрижераторного дела не наблюдалось.
Поскольку летние месяцы в Северной Америке, расположенной на одной широте с Европой, были еще жарче, пища здесь портилась гораздо быстрее. Гнилое мясо, протухшая птица, прогорклая сметана и скисшее молоко снискали соответствующую оценку американской кухне у высокомерных европейских путешественников в XVIII и XIX столетиях.
И вдруг совершенно неожиданно в течение полувека, предшествовавшего Гражданской войне, потребление льда увеличилось больше, чем за все предшествующее тысячелетие. К 1860 году холодильник (слово, соответственно, придумали в Америке) стал обычным предметом домашнего обихода в растущих американских городах, и авторы поваренных книг восприняли его как нечто естественное. Повседневным блюдом стало мороженое, описанное в «Ледис бук» Годи (август 1850 года) как одна из жизненных необходимостей; считалось, что прием без мороженого — это все равно что завтрак без хлеба или обед без жаркого. В некоторых нью-йоркских семьях даже подавали воду со льдом на протяжении всего лета.
Быстрый рост городов отдалял все большее и большее количество людей от непосредственных источников свежего молока, мяса и овощей. Увеличивающееся же количество домашних холодильников увеличивало и спрос на лед. Новый Орлеан, к концу 1820-х годов потреблявший менее 400 тонн льда в год, за десятилетие увеличил потребление льда в десять раз, за следующее десятилетие — в двадцать, а к началу Гражданской войны — в семьдесят раз. На протяжении того же периода почти столь же стремительно возросло потребление льда в таких северных городах, как Бостон и Нью-Йорк. К концу 1830-х годов, когда купцы Новой Англии страдали от непомерных тарифов, а бостонская торговля между Калькут
19
той и Европой сократилась до катастрофического уровня, новая отрасль создала стабильный экспорт льда и тем самым помогла спасти Бостонский порт и возродить бостонскую торговлю с обеими Индиями.
Начался «ледовый век» американского меню — с акцентом на высокую гигиеничность, питательность и свежесть продуктов, на здоровье тела, а не услаждение нёба. К середине XX века корень «лед» создал такое количество различных производных в лексике американцев, как, пожалуй, ни одно другое слово.
Особую роль в «судьбе» льда как атрибута американского образа жизни сыграл бостонец Фредерик Тюдор, обретший известность под именем ледового короля. Сей предприимчивый бизнесмен, порождение Новой Англии, отнюдь не походил на персонажей Хорейшио Олджера и преуспел благодаря отнюдь не таким прозаическим качествам, как умеренность и бережливость, но благодаря неукротимому, пылкому, энергичному и временами безрассудному нраву. Он не отличался скромностью и заботой о ближнем, щедростью и бережливостью. Напротив — был тщеславен, надменен, презирал конкурентов и ничего не спускал врагам. Конкурентную борьбу вел энергично, но предпочитал узаконенный монополизм. Тюдору не пришлось выбиваться из нищеты; подобно многим другим зажиточным массачусетским купцам, он нажил состояние, используя любые возможности, в том числе общественное положение и семейные связи.
Происходил Тюдор из известной бостойской семьи. Отец его, выпускник Гарварда, изучал право в конторе Джона Адамса, служил главным военным прокурором в армии генерала Вашингтона, а затем обзавелся прибыльной юридической практикой. Закончили Гарвард и три брата Фредерика. Сам же он с тринадцатилетнего возраста занялся бизнесом, благодаря чему впоследствии дал братьям работу и сумел поправить семейные дела. Несмотря на всеядный ум и ненасытную любознательность, Фредерик Тюдор превозносил активную деятельность. Праздной же «ученой» жизни он не доверял и был серьезно обеспокоен, посетив однажды брата Джона в Гарварде и обнаружив у него в комнате кисти и холсты соседа по общежитию — романтического художника Вашингтона Олстона.
Зимой 1805 года, когда Фредерику исполнился всего лишь двадцать один год, на веселой пирушке в Бостоне его брат Уильям спросил шутки ради, почему в окрестных водоемах не собирают лед и не продают его в карибских портах. Фредерик отнесся к этому всерьез, как бы стремясь доказать, что для ком
20
мерсантов Новой Англии не существует ни заумных предприятий, ни невозможных товаров. Купив тетрадь, он озаглавил ее «Ледниковый дневник» и 1 августа 1805 года внес в него первую запись, которой суждено было стать классикой новоанглийского делового предпринимательства. На кожаной обложке дневника он заказал вытеснить свой девиз: «Тот, кто отступает при первой же попытке отпора и теряет веру в победу, даже не нанеся второго удара, не был, не является и не будет героем ни в бою, ни в любви, ни в делах».
Весь Бостон провозгласил его безумцем, когда в течение года он вложил десять тысяч долларов в поставку 130 тонн льда на плавящийся от жары остров Мартиника. Затем Тюдор посетил Мартинику сам, дабы способствовать развитию торговли, лично обучал потенциальную клиентуру, как пользоваться льдом и сохранять его. 10 марта 1806 года он писал домой из Сент-Пьера:
Управляющий садами Тиволи уверяет, что в здешних краях мороженого не сделаешь, что лед растает прежде, чем успеешь доставить его! А я сказал ему, что уже делал здесь мороженое... я заказал 40 фунтов льда и очень вежливо настоял на том, чтобы приготовили крем для мороженого, пообещав приехать утром и заморозить его, что я и сделал, преисполнившись решимости не жалеть усилий и убедить всех, что они могут иметь не только лед, но и все сопряженные с ним удобства так же, как в любом ином месте. Управляющий Тиволи за один вечер выручил продажей мороженого 300 долларов, после чего вел себя ниже травы, тише воды...
Но мартиникская операция дала почти четыре тысячи долларов убытку, когда за полтора месяца растаял весь груз.
Пятнадцать лет ушло у Тюдора на то, чтобы торговля льдом начала давать прибыль. Все эти годы он боролся: за право монопольной торговли, за исключительное право строительства ледников в Чарлстоне, Гаване, британских и французских владениях Вест-Индии, за контроль над озерами Новой Англии — основным источником льда; за создание спроса на лед, рекламируя напитки со льдом, мороженое, мороженые фрукты, мясо и молоко во всех уголках Земли, куда только могли дойти его корабли. Одно время Тюдор продавал охлажденные напитки по той же цене, что и не охлажденные, надеясь таким образом привить у потребителя привычку к холодным напиткам. Он демонстрировал способы применения льда в больницах. Везде, где ему удавалось построить добротные хранилища для льда, он сразу завоевывал преимущество перед конкурентами: продавал лед по пенни за фунт, пока весь груз конкурента не растает в порту, а затем поднимал це
21
ны, чтобы компенсировать потерянную прибыль. «Пейте, испанцы, и наслаждайтесь прохладой, — призывал он обливавшихся потом завсегдатаев вест-индийских кофеен, — чтобы я, столь много претерпевший за успех дела, мог вернуться домой и согреться у своего очага».
Не реши Тюдор технических проблем, ничего бы он не добился. И он упорно вгрызался в поиски оптимального решения проекта ледника. Сознательно рискуя заболеть в Гаване желтой лихорадкой, он экспериментировал со всевозможными теплоизоляторами — соломой, стружкой, одеялами. С часами в руке он простаивал у своего ледника в Гаване, замеряя скорость таяния льда и делая пометки — какое влияние на этот процесс оказывают изменения в конструкции ледника и открывание дверей. В итоге родился экономичный и эффективный проект ледника для тропического климата. Подземные ледники старого типа теряли за сезон более 60% товара. Потери ледохранилищ Тюдора составляли менее 8%.
Для обеспечения поставок большого количества льда в тропики Тюдору предстояло усовершенствовать способ добычи льда из водоемов Новой Англии, а также облегчить его транспортировку и хранение. В начале XIX века лед заготавливали вручную, нарезая его глыбами различных размеров, на что уходило много сил и времени. Когда поступления льда с прудов Новой Англии сокращались из-за теплой зимы, как, например, в 1818 году, капитан бостонского брига бывал не прочь рискнуть кораблем и экипажем, ломами и топорами отрубая куски от сползшего с Лабрадора в океан айсберга. Но эти неровные нестандартные глыбы плохо поддавались транспортировке и хранению. Идя на юг, капитаны судов были согласны брать лед вместо камня в качестве балласта, но против этого возражали судовладельцы: лед нельзя было прочно уложить, он двигался в трюме, а подтаяв, мог попортить другие грузы. Таким образом, вставала необходимость изыскать возможность массового производства стандартных блоков натурального льда.
Решить проблему помог Тюдору удачный выбор компаньона. Он заручился поддержкой изобретательного человека, отпрыска еще одной благополучной кембриджской семьи, Натаниела Джарвиса Уайета, унаследовавшего часть побережья Фреш-Понд — одного из лучших источников льда в округе. Хотя его отец закончил Гарвард, Уайет, как и Тюдор, пренебрег Гарвардом ради бизнеса. Ему еще не исполнилось и тридцати, а он уже успешно управлял отелем «Фреш-Понд», ставшим привлекательным летним курортом для жителей окрестных городов
22
благодаря гребным лодкам, кеглям и иным развлечениям. В 1824 году Уайет стал управляющим компанией Тюдора по торговле льдом, заготавливавшей товар на озере Фреш-Понд. Вскоре он изобрел машину, значительно усовершенствовавшую процесс заготовки льда, без которой не встала бы на ноги мощная индустрия торговли льдом Новой Англии.
Уайета осенила простая идея, возможно подсказанная следами, оставляемыми на льду полозьями санок во время зимних катаний на Фреш-Понде. Его ледорез состоял из двух разделенных двадцатью дюймами параллельных металлических полозьев на конной тяге. Каждый полоз был заточен, как пила. Таким образом ледорез прорезал во льду две параллельные канавки. Затем канавки углублялись повторением операции, и параллельно им нарезались другие. Затем упряжку разворачивали под прямым углом, нарезая подобным образом лед на квадраты. Затем рабочие ломами высвобождали стандартные кубы льда и сплавляли их по каналу, в конце которого Уайет оборудовал лебедку на конной тяге, с помощью которой кубы извлекались из воды и через воронку загружались в ледник, построенный на берегу водоема.
Приспособления, пущенные Уайетом в ход к 1825 году, сократили себестоимость заготовки льда с 30 до 10 центов за тонну. По соглашению, заключенному с Уайетом, контроль за использованием этих технических средств оставался за Тюдором. Но вклад Уайета в развитие бизнеса по заготовке льда на том не ограничился. Он продолжал работать, совершенствуя свои изобретения. Ко времени кончины Уайета в 1856 году почти вся технология отрасли целиком основывалась на его идеях. Уайет разработал новый тип ледоочистителя, выскабливавшего поверхность льда перед нарезанием на блоки, что способствовало дальнейшей стандартизации продукта. Уайет придумал пересыпать блоки льда древесными опилкамй, чтобы избежать таяния при транспортировке, и заодно создал спрос на прежде бросовые отходы производства лесопилок штата Мэн.
Но одним лишь изобретательством деятельность Уайета отнюдь не ограничивалась. Отойдя после 1832 года на пять лет от торговли льдом, Уайет возглавил сухопутную экспедицию в Орегон, где учредил компанию по добыче в бассейне реки Колумбия лосося и мехов, заготовкам строительного леса и табака, став, таким образом, «первопроходцем из первопроходцев» на северо-западе тихоокеанского побережья. Несмотря на цепь трагических неудач — корабль его фирмы в порту Вальпараисо поразила молния, а в торговле мехами чинили
23
препятствия конкурирующие «Роки маунтин фер трейдинг компани» и «Хадсон бей компани», — Уайет сумел заложить Форт-Холл, ставший известнейшей факторией на торговых путях от Орегона до Калифорнии. Поскольку Уайету не хватало ресурсов на учреждение собственной постоянной торговли мехами, он вернулся в Бостон, снова занялся льдом — теперь уже самостоятельно — ив значительной степени улучшил технологию. Новый универсальный ледорез конструкции Уайета был опробован при весьма драматических обстоятельствах в 1844 году, когда в Бостонской гавани вмерзла в лед «Британия», лайнер компании Кьюнарда. За три дня Уайет прорезал в незамерзающие воды канал длиною в семь миль и шириною в двести футов.
Несмотря на конкуренцию со стороны Уайета и других, Тюдор оставался ледовым королем. Но этим его предприимчивость отнюдь не ограничивалась. В начале деловой карьеры он торговал душистым перцем, мускатным орехом, мукой, сахаром, чаем, свечами, хлопком, шелком и кларетом. Позднее он добывал уголь на Мартас-Виньярде, изобрел помпу для откачивания воды из корабельных трюмов, разработал новый проект корабельного корпуса ("Черный лебедь") и проект рыбацкого катамарана, превосходившего, как считалось, по своим качествам прежние типы рыбацких суденышек. Тюдор управлял шахтой по добыче графита, делал бумагу из белой сосны, пробовал разводить табак и хлопок в Нэхенте. Тюдор привез в Новую Англию первый паровой локомотив — двигатель мощностью в пол-лошадиные силы, приводивший в действие одноместную повозку со скоростью четыре мили в час. Тюдор заложил первый, пожалуй, парк аттракционов в Америке. И даже пытался разводить морскую рыбу в пресноводном водоеме Фреш-Понд.
Из-за своих бесчисленных авантюр Тюдор то и дело оставался в долгу, как в шелку, даже тогда, когда уже поставил заготовку льда на прибыльную основу. Торгуя, например, кофе, он к концу 1834 года задолжал 200 000 долларов. Но это лишь заставило его удвоить усилия по торговле льдом, доходы от которой позволили ему выплатить долг за кофе в течение последующих пятнадцати лет.
Теперь Тюдор решил поставлять лед в другую часть света — в Индию. В мае 1833 года Тюдор пустился в самое отчаянное предприятие, отправив корабль «Таскани», груженный 180 тоннами льда, в Калькутту. Чтобы добраться из Бостона до Индии, кораблю предстояло дважды пересечь экватор, четыре месяца сохраняя на борту груз льда. Тюдор напомнил капита
24
ну: так далеко на юг лед еще никто не возил, его корабль служит первопроходцем. «Таскани» достиг порта назначения, порадовав его обитателей и новой забавой, и новым лакомством. Первая партия товара выгодно разошлась. Репутация Тюдора росла как на дрожжах. Торговля льдом между Бостоном и далеким Востоком быстро процветала. Используя накопленный в Карибском бассейне опыт, Тюдор построил в Калькутте большой ледник и рекламировал среди англо-индийцев холодильники для продуктов и воды. Он стремился повлиять на их вкусы, поставляя хорошо сохранившиеся масло, сыр и свежие яблоки.
Вскоре лед доставлялся из Бостона повсюду. К 1846 году было поставлено шестьдесят пять тысяч тонн льда. Всего лишь десять лет спустя объем поставок льда увеличился более чем в два раза, лед был отгружен почти четырьмя сотнями партий по более чем пятидесяти адресам в США, бассейне Ка-рибского моря, Южной Америке, Индии, Китае, Австралии и на Филиппинах. Лед стал одним из основных предметов торговли, товаром, активно поставляемым Новой Англией на мировой рынок.
Брошюра, пропагандирующая строительство железной дороги от Фреш-Понда к порту Чарлстон, вопрошала: разве лед не принес «свежесть и прохладу обитателям Юга так же, как уголь дал тепло и уют жителям Севера»? Рассматривался лед и с точки зрения ценности его вклада в укрепление общественной морали. «Как часто здравым людям приходится употреблять крепкие напитки только лишь из-за отсутствия хорошей питьевой воды или из-за недостатка льда, способного и затхлую водицу сделать свежей и приятной?» Эдвард Эверетт, американский посланник в Англии, сообщал о признательности одного персидского принца за поставки льда из Новой Англии—они спасли в Персии жизнь не одного больного, которому сбивали лихорадку, делая примочки со льдом.
Созданный Тюдором ледовый бизнес не только достиг Персии, но и нарушил уединение и покой стремящегося к отшельничеству на берегах Уолденского озера некоего Торо, писавшего в дневниках 1846 —1847 годов:
Сотня ирландцев под присмотром янки приезжают каждый день из Кембриджа добывать лед. Его режут на блоки методами (Уайета), достаточно общеизвестными, чтобы требовалось их описание, затем доставляют на берег, где быстро поднимают на ледовую платформу, откуда крюками, блоками и талями, приводимыми в движение лошадьми, переваливают на помост, будто бочки с мукой, укладывают ровнехонько один к одному, ряд на ряд, будто
25
фундамент огромного обелиска, предназначенного пронзить облака. Говорят, за удачный день можно заготовить тысячу тонн — добыча с одного примерно акра... Говорят также, в их ледниках на Фреш-Понде хранится лед, заложенный еще пять лет назад и ни капельки не подтаявший... измученные жарой обитатели Чарлстона, Нью-Орлеана, Мадраса, Бомбея и Калькутты припадают к моему колодцу... Чистая вода Уолдена сливается со священными водами Ганга.
3.
В ПОИСКАХ РЕСУРСОВ: ГРАНИТ ДЛЯ НОВОГО КАМЕННОГО ВЕКА
Первые фермеры Новой Англии проклинали валуны, усеивавшие их поля: о валуны ломались плуги, валуны приходилось, не разгибая спины, собирать и сносить на межу, выкладывая границы наделов. Первопоселенцы Бостона то и дело использовали при строительстве булыжники, здесь и там разбросанные по земле, но их было недостаточно, чтобы стать широко применяемым строительным материалом. Строили если не из дерева, то из глины, кирпича, сланца, цемента либо красного коннектикутского песчаника. Огромные грубые гранитные глыбы шли на фундаменты и ступеньки, но и тех было так мало, что городское собрание Брейнтри в 1715 году, например, постановило наказывать каждого, кто унесет валун из общественного фонда. Для строительства королевской часовни в Бостоне валуны выкапывались из земли, затем прямо на них разводили костры, а затем их разбивали тяжелыми чугунными базами. Строительный камень, получаемый подобным привычным способом, обходился дорого, да и добывался нерегулярно, поскольку использовать можно было лишь валуны, хотя бы одной стороной выходящие на поверхность. С середины XVII века немецкие иммигранты в Брейнтри начали применять порох, откалывая большие куски гранитных глыб (стремясь делать их более ровными), а затем разбивали их на камни поменьше, старательно долбя в граните бороздки каме-нотесными молотками, заточенными, как топоры.
В конце XVIII века энергичный губернатор Массачусетса, объезжая территорию штата в поисках дешевого камня для новой тюрьмы, которую предстояло построить в Чарлстоне, наткнулся близ Сейлема на каменотеса, применившего новый метод дробления камня: он сверлил в камне дыры на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, а затем раскалывал камень по
26
прямой, проходящей через них. Найдя широкое применение, этот метод резки гранита сократил его стоимость в два раза, впервые создав спрос на тесаный гранит как на строительный материал. Новый Миддлсекский канал, самый протяженный в стране, пролегающий от Челмсфорда до Бостона (все его 16 шлюзов были выложены гранитом), открыл удобный водный путь для транспортировки материала от месторождения к городу и порту.
Начался великий каменный век архитектуры Новой Англии, иногда также именуемый греческим Возрождением. Со времен майя и ацтеков не видела Северная Америка такого монументального строительства из камня. В 1818 году было поставлено на 25 тысяч долларов обтесанного гранита для строительства церкви в Саванне, штат Джорджия. И вот уже лучшие архитекторы Новой Англии (Чарлз Булфинч, Александр Пэррис, Соломон Уиллард, Эмми Бернхэм Янг, Гридли Брайент и Г.Х.Ричардсон) начали строить из гранита дома, церкви и общественные здания во всех восточных и южных штатах. Такое стало возможным лишь благодаря тому, что жители Новой Англии — открыв каменоломни, изобретя новые способы добычи, обработки и перевозки гранита и обратясь к помощи своего старого союзника моря — превратили камень в доходную статью экспорта.
Нежданно-негаданно косвенным толчком к добыче гранита в Куинси послужила Американская революция. Уильяму (брату Фредерика) Тюдору, первому мимоходом подавшему идею продажи льда в страны Карибского бассейна, приписывают также и высказанное впервые в 1822 году предложение воздвигнуть монумент ("величественнейшую в мире колонну") на Банкер-Хилле в ознаменование первого сражения в защиту Республики. Проект и инженерное решение монумента на Банкер-Хилле принадлежали Соломону Уилларду, талантливому мастеру на все руки. Отпрыск старой новоанглийской семьи и потомок знаменитого проповедника Сэмюела Уилларда, он тем не менее был из числа людей, выбившихся самостоятельно, как объясняет его современник-биограф, «гражданин, типичный для нашей страны, родившийся вместе с ней — существовавший даже еще до ее становления как независимой нации — и росший вместе с ней с той самой энергией, что неоспоримо доказывает: нация эта есть плоть от плоти и кровь от крови своей земли». Сын плотника, Соломон Уиллард получил лишь начатки образования и тоже стал плотником. Самостоятельно изучая основы архитектуры, упорно трудясь и не упуская открывающихся воз
27
можностей, он вырос в состоятельного и авторитетного гражданина. Под руководством Чарлза Булфинча он выполнил в 1818 году архитектурную модель национального капитолия. В 1820-х годах, когда в Америке начали разрабатывать месторождения каменного угля, Уиллард изобрел систему обогрева воздуха и подачи его по трубам в жилые комнаты от устанавливаемых в подвале котлов, создав тем самым первую широко применявшуюся американскую систему центрального отопления.
В 1825 году Уиллард был выбран на должность архитектора и руководителя работ по установке монумента на Банкер-Хилле, за сооружение которого он и нес ответственность на протяжении двадцати нелегких лет. Реальная стоимость возведения монумента, по подсчетам Уилларда, перевалила за сто тысяч долларов. Учитывая же некомпенсированные затраты по обслуживанию, она, вероятно, была в несколько раз больше. Финансировалось сооружение исключительно за счет добровольных пожертвований, но строили его бостонцы в два раза дольше, чем воевали за победу Революции. На открытии монумента в 1843 году в присутствии президента Джона Тайлера и членов его кабинета основным оратором выступил Дэниел Уэбстер, восемнадцатью годами ранее произнесший одну из своих самых пламенных речей при его закладке. На монументе, заметил Уэбстер, не выбито никакого посвящения, «да в нем и нужды нет, ибо уроки патриотизма, кои он возведен увековечить, могут быть запечатлены лишь в сердцах тех, кто исповедует его».
Неожиданным следствием возведения монумента на Банкер-Хилле явилось рождение великой гранитной индустрии Новой Англии. В поисках подходящего материала для монумента Уиллард прошел пешком триста миль, изучил различные каменоломни, пока в конечном счете не наткнулся на гранитный карьер в Куинси. Этот карьер приобрел в июне 1825 года Гридли Брайант, перепродавший его за 350 долларов Ассоциации по возведению монумента на Банкер-Хилле (при этом выручив, как говорилось в те времена, «приличный доход»). Из так называемого разреза Банкер-Хилл в карьере Куинси и поступал камень для монумента. Добывая этот камень, Соломон Уиллард разработал практически чуть ли не всю технику, впоследствии используемую в гранитной индустрии: домкрат, подъемник, лебедку и иные приспособления для передвижения и установки больших гранитных блоков. Составной частью инфраструктуры строительства служила знаменитая железная дорога для транспортировки гранита, созданная Гридли Брайентом. Иногда ее
28
называют первой железной дорогой в Америке. Гранитные плиты из карьера к берегу моря волокли лошадьми на примитивной деревянной платформе шестидюймовой высоты, расположенной на каменных опорах и покрытой железными пластинами. Именно создавая эту дорогу, Брайант разработал свою знаменитую восьмиколесную модель платформы и прочие основные элементы железной дороги: стрелку, поворотный круг, снежный плуг и передвижной деррик-кран.
Вскоре разрез Банкер-Хилл превратился в экспериментальное полномасштабное производство гранита. Продавая гранит по себестоимости—то есть только за стоимость труда и материала, непосредственно затраченных при производстве продукции, составлявшую лишь четверть существующей рыночной цены, — Уиллард восстановил против себя конкурентов, но существенно расширил рынок. По завершению строительства монумента на Банкер-Хилле, Уиллард имел все основания гордиться тем, что широкое применение гранита в качестве строительного материала в значительной степени явилось результатом новшеств, разработанных в процессе сооружения монумента. «С началом работ... выросло целое производство, ныне раскинувшееся на площади в несколько миль... уже давшее продукции на 3 000 000 долларов, которого без обелиска не было бы совсем и в котором сам обелиск составлял лишь тридцатую часть».
В городах по всему Восточному и Южному побережью самые видные общественные здания — таможни, суды, рынки, банки, биржи — строились теперь из гранита. Усовершенствованные Уиллардом методы транспортировки и укладки камня практически породили новый архитектурный стиль. Раньше небольшие гранитные плитки использовались лишь для облицовки цоколей, оконных и дверных проемов, подвальных стен. Теперь же Уиллард разработал технику использования крупных гранитных блоков, создающих монументальный эффект, первым примером чего, разумеется, служил сам монумент на Банкер-Хилле. Уиллард с удовлетворением отмечал, что методы строительства при сооружении из гранита сухих доков в Чарлстоуне и Норфолке, заложенных вскоре по завершении монумента, стали совершеннее. Он наблюдал последующие улучшения «архитектурного вкуса и уровня производства работ» на примере многих зданий: отеля «Астор-хаус» и торговой биржи в Нью-Йорке, отеля «Тремонт-хаус», биржи и таможни в Бостоне, а также многочисленных общественных зданий повсюду. В эпоху помпезности и излишеств в архитек
29
туре сама неподатливая природа гранита рождала благородную простоту архитектурного решения.
Совпадение устремлений развития общественного здравоохранения и парковой архитектуры привело к созданию движения, задавшегося целью заменить зловонные склепы и спонтанно возникавшие, перегруженные кладбища колониальной поры новым типом кладбища — «кладбищем-парком». Возглавил его человек разносторонних интересов, врач и ботаник из Бостона Джейкоб Биглоу, основавший кладбище Маунт-Оберн в Кембридже в 1831 году. На его грандиозный египетский портал, на памятники и ограды могил богачей и знаменитостей, аккуратно выложенные дорожки ушло немало камня из карьера Банкер-Хилла. По мере увеличения числа зеленых кладбищ они создали для гранита из Куинси новый рынок.
С ростом городов рос и спрос на твердое покрытие для мощеных мостовых. Первые блоки куинсовского гранита Соломон Уиллард уложил перед «Тремонт-хаус» в 1840 году. К концу века Новая Англия производила более 60 миллионов штук гранитной брусчатки в год.
Гранит расширял сферу влияния все дальше и дальше — к морю, за море и среди тех, кто трудился в море. Путешествуя по Массачусетсу в конце 1835 — начале 1836 года, Хэрриет Мартино оказалась свидетельницей того, как жители полуострова Кейп-Анн добывали на суше гранит с помощью моря, как камень для погрузки на суда свозился на запряженных быками повозках: «Гранитные плиты лежали по обочинам дороги, размеченные... для отправки на строительство величественного здания то ли в Нью-Йорке, то ли в Мобиле, то ли в Новом Орлеане... Спустившись в каменоломню, мы обнаружили неисчислимое богатство — пласты растрескавшегося гранита. Рабочие неустанно трудятся даже зимой. Когда ложится снег и бурить уже нельзя, они убирают наколотые плиты, расчищают площадку для всяческих работ. Они выдают продукции на 250 000 долларов в год, и спрос постоянно растет».
Триумфом гранитной архитектуры явилось сооружение маяка на мысе Мино в Бостонской гавани, на которое ушло целых восемь лет планирования и производства работ. В силу специфики выбранного места устанавливать гранитные блоки можно было лишь при абсолютном спокойствии моря, в полный штиль и при низкой весенней приливной волне. Да и тогда лишь маленький парусник, способный поднять двухтонный блок, мог пришвартоваться у единственного доступного причала на мысу. Огонь, зажженный на башне маяка мыса Мино
30
15 ноября 1860 года, являл собой символ архитектуры и морского инженерного искусства. На деле он олицетворял не только значительные свойства гранита, но и способность обитателей Новой Англии справиться с вызовом моря. И очень скоро самые уважаемые ораторы Новой Англии уже были способны переиначить старую пословицу. Никто теперь не мог оспаривать горделивого утверждения, высказанного Чарлзом Фрэнсисом Адамсом-младшим: «Три кита Новой Англии — лед, скалы и люди».
4.
СОЗДАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ФАБРИКИ
К середине XIX столетия европейцы начали отмечать существование «американской системы производства», значительно отличающейся от их собственной. С их стороны было бы правильнее назвать эту систему «новоанглийской», ибо вряд ли в период формирования нации, предшествовавший Гражданской войне, сыскалось бы хоть одно мало-мальски существенное техническое новшество, не опробованное самым тщательным образом на северо-востоке страны.
Эта новоанглийская система строилась на универсальности, возведенной в принцип производства. И произрастала она не из особого мастерства в производстве какого-то конкретного товара, будь то часы, ружья, сапоги или текстиль, но из умения делать все. Она являлась порождением изобретательности и отсутствия квалификации, нехватки рабочих рук и обширности рынка, избытка гидроэнергии и недостатка сырья, личных устремлений и масштабных совместных усилий, коммерческой предприимчивости, корпоративного капитала, государственных субсидий и счастливых случайностей. Она впервые создала условия, позволившие мореходам Новой Англии проявить свои способности на суше.
Преобразуя производство путем слияния одних операций и разделения других, новые фабричные методы отличались революционной простотой, недоступной ослепленному катарактой привычек Старому Свету. Новое просто-напросто состояло в объединении различных процессов для производства конечного продукта под единым руководством и под одной крышей. В нем и заключалось новое американское фабричное производство, являющееся темой настоящей главы. Второй аспект—новая метода
31
разделения на операции — будет рассматриваться в следующей главе.
Система, которой позже суждено было обрести вид крупного открытия и смелого изобретения, начала складываться из будничного экспериментаторства людей, не отягощенных грузом веками накапливавшихся приемов и сложных общественных отношений. Если американская фабричная система стала триумфом организации и сотрудничества, то она была также и триумфом неискушенности, ибо суть ее составлял отказ от привычек и стереотипов мышления. Невежество и «отсталость» уберегли американцев от старой, наезженной колеи. Важнейшие нововведения осуществлялись именно в силу того, что иных способов решения своих проблем американцы не знали.
Буквально все аспекты американской системы производства — от элементов новой текстильной техники до концепции взаимозаменяемых деталей — были практически еще раньше найдены европейцами. Но если некоторые европейцы и видели открывающиеся возможности, то общество все равно не позволяло им опробовать свои идеи на деле. Слишком многим была выгодна приверженность старому. В Европе индустриальный прогресс предполагал немалое мужество для борьбы со сложившимися устоями. В Америке же требовалась лишь готовность попробовать на практике очевидное. Американский гений основывался не столько на изобретении или открытии, сколько на эксперименте.
Не случайно те же американцы, которые занимались предпринимательством на море, превратились в промышленных предпринимателей. И в том и в другом случаях они занимались транспортировкой сырья из дальних земель, вели морскую торговлю. Готовность переключаться с одного бизнеса на другой, вкладывать гигантские деньги и тут же перемещать вклады, экспериментировать с невиданными экзотическими товарами, охотно идти в неведомые порты и прокладывать неизведанные маршруты — все эти качества требовались от нового типа предпринимателя.
Морская торговля способствовала накоплению капитала. И преуспевшие морские купцы научились держать значительную долю этого капитала в обороте, ибо климат, ландшафт и сложившийся образ жизни Новой Англии не способствовали обретению гигантских барских поместий либо возведению роскошных дворцов для потомства. Кто слышал когда-либо о новоанглийских Маунт-Верноне, Монтиселло, Монпелье или
32
Ашлауне? Богатство, выловленное в море род-айлендскими Браунами или массачусетскими Трейси, Ли, Кэботами, Хиггинсами и Лоуэллами, шло на строительство фабрик. Так, например, Натан Эплтон, начавший карьеру морским торговцем, а позже ставший основателем американской текстильной промышленности, всегда откладывал не менее одной трети капитала на новые проекты и непредвиденные возможности. Этому наряду с другими приемами он и приписывал успехи своих предприятий там, где другие терпели неудачи.
Освоение моря, когда оно служило торной дорогой в мир, означало и освоение источников сырья. Способность Новой Англии поставлять большими партиями хлопок с Юга или из Египта, кожи из Аргентины или с северо-западного Тихоокеанского побережья, позволяла бесперебойно обеспечивать сырьем фабрики, производившие текстиль, обувь и почти все, что угодно. Море же вело к любому клиенту на свете. Километры грубых тканей, сотканных на фабриках Лоуэлла, и тысячи пар дешевой обуви, сшитой на фабриках Линна, выгодно расходились за тысячи километров от дома, одевая и обувая население Африки, Азии и Латинской Америки, вместо того чтобы затоваривать местный рынок.
Развитию Новой Англии способствовали и косвенные причины. Невозможность стабильных богатых урожаев основных сельскохозяйственных культур и отсутствие минеральных ресурсов сделали невозможным получение прибыли традиционным путем, основанным лишь на производстве одного-двух привычных товаров. Поэтому дельцы Новой Англии бесстрастно пускали в ход хлопок из Джорджии, Египта или Индии, кожи из Южной Америки и металл из Англии.
Даже политические неудачи, и те подталкивали Новую Англию к экспериментам с новыми формами организации фабричного производства. Эмбарго Джефферсона (1807 — 1809) и война 1812 года разрушили большую часть ее внешней торговли и вынудили искать новые возможности внутренних инвестиций. За пределами Новой Англии существовали такие города, как Олбани, Нью-Йорк, Филадельфия, Балтимор и другие, лежавшие близ речных торговых путей, ведущих в глубь западных районов страны. Давно заселенные районы штата Нью-Йорк образовывали преграду меж Бостоном и растущим в глубине страны рынком. Основные реки Новой Англии — Коннектикут, Мерримак, Кеннебек и Пенобскот — текли на север. Географическое положение Новой Англии никак не способствовало переключению с внешней торговли на внутреннюю. Труд и капитал,
зз
более не имеющие выхода в море, испытывали искушение поискать нового применения в собственном доме, прежде чек предпринять большой скачок на Запад.
«Отсталость» американской экономики и техники практически облегчила внедрение нового фабричного производства. В высокоразвитой английской экономике, например, давно уже сложился ряд четко определенных стадий производства: каждая превратилась в отрасль, закрепившуюся в определенном районе со своими собственными производственными навыками и деловыми традициями. В английском производстве текстиля из хлопка чесальщик, ткач, красильщик и печатник строго придерживались сложившихся традиций, каждый считал свое производство абсолютно самостоятельной отраслью. На каждом этапе производства товара существовал и свой обособленный рынок. Система сложнейших обменов регулировала специализированную торговлю пряжей, тканями и красителями. В результате многие группы сознательно не были заинтересованы в централизации или упрощении производства. Американский же подход резко отличался. В колониальные времена, когда в Англии уже сложились крупные мануфактуры, большую часть американской промышленности олицетворяли мелкие семейные ремесленные мастерские. Даже ближе к концу колониального периода значительная часть мануфактур североамериканских колоний вырастала на базе мастерских деревенских ремесленников. Удаленность от больших городов и от коллег по ремеслу препятствовала их объединению в гильдии. Американцы по-прежнему жили без крупных организационных структур.
В текстильной промышленности, где и предстояло появиться первому крупному фабричному производству нового американского типа, американцы еще сохраняли старую, «домашнюю» систему производства. В колониальные времена сельская новоанглийская семья обычно сама пряла пряжу и шила одежду. Единственной стадией текстильного производства, обычно осуществлявшейся вне дома, было «валяние», выделка сукна из шерсти, чем и занимался деревенский валяльщик. Одежду в основном шили из кожи, сукна и полотна. Хлопковые ткани все еще оставались довольно дорогими. Те американские колонисты, которые не ткали сами, приобретали шерстяные изделия английского производства либо хлопковые ткани, сделанные в Манчестере или далеко на Востоке.
До изобретения парового двигателя вода была основным источником получения энергии для английских фабрик. Желанные права на каждый ручеек, где только можно было по
34
ставить вращаемые водой колеса, устанавливались, захватывались, делились на протяжении веков. Каждый существенный источник энергии давным-давно был поделен и разбит между многочисленными мелкими потребителями. Таким образом, в Англии начала XIX века практически не нашлось бы достаточно мощного энергоисточника для обеспечения в одном месте комбинированного производственного процесса. Освященная обычаем фрагментарность энергоснабжения способствовала сохранению освященной обычаем фрагментарности производства. Первые шаги паровой энергетики поначалу даже усилили эти тенденции. В Англии изобретение парового двигателя и широкое его промышленное применение до 1820-х годов сделали возможным наличие любого количества малых мобильных источников энергии, что более, чем когда-либо прежде, облегчило функционирование крошечных предприятий, выполнявших лишь одну операцию производственного процесса.
В «неразвитой» Новой Англии начала XIX века все складывалось совершенно иначе. До наступления эры железных дорог уголь оставался недоступен из-за высокой стоимости. Паровой двигатель приспосабливался к нуждам производства крайне медленно и вытеснил воду как источник энергии лишь ко времени Гражданской войны. Поскольку очень многие водоемы вообще никогда не использовались как источники энергии, то и права их использования не были юридически регламентированы. Таким образом, компания, строившая фабрику в Новой Англии, могла еще приобрести и безраздельно контролировать крупный источник энергии. Когда, например, предприниматели, учредившие первую фабрику по производству текстиля из хлопка в Уолтеме, вознамерились учредить еще одну, первым делом они «предприняли поиски соответствующего источника энергии». Они искали крупный новый источник, никем не эксплуатировавшийся ранее, что было бы абсолютно бессмысленным делом в Англии. «Почему бы им не купить Паутакетский канал? — вспоминал позже Натан Эплтон вопрос, заданный одним его приятелем. — Тогда в их распоряжении окажется вся мощь реки Мэрримак, там ведь перепад больше тридцати футов». Так они и поступили. «Мы исходили весь этот район, прикинули все его потенциальные возможности, — рассказывал он о своей поездке в ноябре 1821 года в деревушку, где тогда насчитывалось не более десятка домов, вскоре превратившуюся в процветающий город Лоуэлл, — и кто-то заметил, что мы еще Увидим здесь город с населением не менее двадцати тысяч человек».
35
Обитатели Новой Англии испытывали вполне понятный соблазн укрупнить и централизовать производство и свести целый ряд различных процессов под одну крышу. В 1814 году в Уолтеме, штат Массачусетс, появилась фабрика, на которой все процессы изготовления сложного продукта выполнялись с помощью единого источника энергии на одном производстве. Здесь родилась современная фабричная организация труда, которой на протяжении грядущего столетия суждено было принципиальным образом изменить устройство всего мира. Именно она пробудила к жизни коренные перемены в отношениях труда и капитала, преобразила город и деревню, положение женщины и роль семьи. Прямо либо косвенно ею объясняется большинство отличий образа жизни середины XX века от образа жизни середины века XVIII.
Фабрика в Уолтеме не производила ничего экзотического или особенного — обычную хлопковую ткань. Не применялось там и каких-либо принципиальных технологических новшеств. Если не считать ряда усовершенствований, предложенных Фрэнсисом Кэботом Лоуэллом для энергообеспечения ткацких станков, операции, сведенные воедино на этой большой фабрике, оставались такими же, что и раньше, когда они выполнялись по отдельности на разбросанных здесь и там малых предприятиях. Главное же новшество, как и пояснил один из основателей фабрики, рассказывая историю своего предприятия, заключалось не в самих производственных процессах, но, скорее, в способе их организации: «принципиально новой организации, экономящей затраты труда при переходе от одной операции к другой». Вся технологическая цепочка организовывалась и выстраивалась так, чтобы с одной стороны на фабрику поступал хлопок-сырец, а с другой выходила готовая хлопковая ткань.
На протяжении нескольких последующих десятилетий примеру «Бостон мэньюфэкчуринг компани» в Уолтеме предстояло распространиться по всей Новой Англии. Движущей силой этого процесса служил Фрэнсис Кэбот Лоуэлл, сделавший состояние на экспортно-импортных операциях. Поездка по текстильным фабрикам английского Ланкашира пробудила в нем мысли о возможностях создания аналогичной промышленности в Новой Англии; вынужденный же перерыв в мореходных предприятиях, вызванный войной 1812 года, дал ему достаточно свободного времени и вдохновения для воплощения своих проектов в Америке. Ему очень повезло с помощником. Это был Пол Мууди, изобретатель-самоучка, позже создавший первую
36
американскую фабрику по производству станков для текстильной промышленности. Главными партнерами Лоуэлла были его шурин Патрик Трейси Джексон (внук нищего ирландского иммигранта и сын процветающего делегата континентального конгресса от Бостона), никогда не учившийся в колледже, но сумевший нажить состояние торговлей с обеими Индиями, в двадцать лет начав с должности суперкарго на грузовом судне, и талантливый организатор Натан Эплтон (которого готовили к поступлению в Дартмутский колледж и который вместо этого с пятнадцатилетнего возраста занялся бизнесом). Все трое, казалось, олицетворяли дух предприимчивости Новой Англии.
С точки зрения внешнего мира самым примечательным в уолтемской фабрике было не столько то, что к 1814 году она уже вошла в эксплуатацию, сколько то, что новшество, явно лежавшее на поверхности, заключавшееся лишь в комбинации привычных известных процессов, никого не осенило ранее. Теперь же самая прогрессивная в мире форма организации промышленного производства внезапно обнаружилась на задворках Нового Света.
Вид новых американских фабрик приводил европейских путешественников в изумление. Они ожидали подобия английских фабрик, утопающих в зловонном чаду перенаселенных загнивающих городов. Фабрики же Новой Англии раскинулись на не тронутых человеком землях. Французский экономист Мишель Шевалье, путешествовавший по США в 1830-х годах, был изумлен, увидев «новенькие и свежие, словно декорации на оперной сцене, американские фабрики». В 1837 году контраст между ними и фабриками ее родной Англии поразил Хэрриет Мартино. Правда, заметила она, туриста, путешествующего по Америке, не могут не раздражать современные фабрики, уродующие монументальную красоту природы. Но не следует забывать, что значит для американского рабочего
...иметь жилище и работу там, где вздымаются холмы, а воды кипят и разбиваются о пороги, вместо того чтобы прозябать в глухих пригородах, и где они, их труд не омрачат взор любителя живописной природы. Мне всегда доставляло радость видеть мастеровых за работой в таких местах, как водопад Глена, водопад Дженесси, на берегах бурных рек в долинах Новой Англии. Мне кажется, они не менее способны ловить отблески прекрасного на челе Природы, чем обживающий Запад поселенец... С этой точки зрения Удел бедного ремесленника в сердце нашего английского Манчестера вызывает сожаление. Удел же энергичного труженика в живописнейших окрестностях Шеффилда, пожалуй, ничем не уступит в глазах почитателя
37
природы уделу любого труженика на любой земле. Вот такая счастливая доля и выпала американскому мастеровому.
Двадцатью годами позже английский путешественник Чарлз Уэлд все еще мог восхищаться счастливым следствием американской отсталости в вытеснении энергии воды энергией пара: перспективой «бездымного фабричного городка под сенью итальянского неба». Американский анахронизм — фабрика в глуши — помогал объяснить не только специфику американской фабрики, но и многие иные американские потенциальные возможности наивных новшеств в скованном силой традиций промышленном мире.
5.
ОТ МАСТЕРСТВА К ТЕХНОЛОГИИ: «СОЦИАЛЬНЫЙ КРУГОВОРОТ»
Создатели новой фабрики в Уолтеме — Фрэнсис Кэбот Лоуэлл, Натан Эплтон и Патрик Трейси Джексон — раньше никогда не занимались ни текстильным, ни каким-либо иным промышленным производством. Эпохальные новшества, введенные ими, стали возможны благодаря не столько их познаниям в области техники, сколько их смелости, энергии, гибкости, предприимчивости и в первую очередь организационным способностям. Более того, отсутствие у них прочных традиционных профессиональных навыков практически служит объяснением того, почему фабрики нового типа впервые появились именно в Новой Англии.
В колониальные времена американские ремесленные промыслы концентрировались в Филадельфии. Там работали лучшие портные, лучшие шляпники, лучшие сапожники, лучшие краснодеревщики и мастера по металлу. В районе Филадельфии в основном и оседали иммигранты-мастеровые XVIII века, по большей части выходцы из Германии и стран Центральной Европы. Именно искусству швейцарских и немецких мастеров, едва успевших прижиться в Филадельфии, обязаны происхождением два наиболее ярко выраженных образца американского ремесленного производства — пенсильванская винтовка (позже прозванная «кентуккийской») и конестогский фургон (по названию города Конестога в округе Ланкастер, позже ставший известным под названием «крытый фургон»). Также в районе Филадельфии сконцентрировалось и много квалифицирован
38
ных текстильщиков — прядильщиков и ткачей, производивших в своих маленьких мастерских высококачественные ткани, модную шотландку и рукоделия оригинальных фасонов.
Эти традиции высокого мастерства скорее, казалось, затрудняли, нежели способствовали внедрению новшеств. Так же как и европейская промышленная революция сначала постучалась в двери Англии, но не Франции с ее богатейшими традициями ремесленного производства предметов роскоши, так и американская фабрика, совершая революционный переворот, пришла сперва в Новую Англию, а не в Филадельфию.
С первых своих шагов «американская промышленная система» отнюдь не была триумфом гения американской изобретательности. Почти все основные изобретения, позволившие механизировать процесс производства текстиля, пришли из Англии. И достигали они Америки очень медленно. Вот, например, оборудование для прядения хлопка. С тех пор как Ричард Аркрайт пустил в Англии первую прядильную машину, прошло целых двадцать лет, прежде чем американцы сумели воспроизвести ее — притом более преуспев в контрабанде, чем в технической мысли.
Техническая отсталость Америки не была бы столь очевидной, если бы американцы так упорно не стремились разработать машины, подобные тем, что использовались в Англии. В штатах проводились лотереи для сбора денег на премии первому преуспевшему изобретателю. Законодательное собрание штата Массачусетс даже предлагало субсидировать изобретения. Однако, несмотря на все подобные стимулы, одна попытка за другой кончались неудачей.
Не умея изобрести ничего своего, американцы предпринимали отчаянные попытки импортировать или копировать английские образцы. Однако английские законы возбраняли экспорт производственного машиностроения, включая модели и чертежи станков. Запрещалась даже эмиграция любому квалифицированному рабочему, способному воспроизвести известную ему технику за рубежом. Обитатели же Новой Англии, казалось, все поголовно утратили навыки контрабанды, вносившие столь существенный вклад в становление и развитие их экономики в колониальные времена. Тенч Коукс, ярый общественный деятель из Филадельфии, убедил нескольких лондонских рабочих отлить ему медные модели запатентованных Аркрайтом станков, ио, когда модели уже были упакованы и готовы к отправке за море, британские таможенники обнаружили их в порту.
39
Подвиг, решительно изменивший положение дел, совершил наконец юный английский авантюрист Сэмюел Слейтер, которому повезло в четырнадцатилетием возрасте проходить ученичество у Джедедиа Стратта, партнера Ричарда Аркрайта. Ему исполнился лишь двадцать один к 1789 году, когда он приехал в Нью-Йорк, куда его привлекли объявления американских газет, рекламирующие спрос на современные хлопкообрабатывающие станки. Согласно английским законам, Слейтер не имел права на выезд из страны в силу своей осведомленности о станках Аркрайта, поэтому он уехал тайно, не сказав даже матери. Не смея взять с собой ни чертежей, ни моделей, Слейтер заучил все необходимые данные, положившись на свою феноменальную память. Нью-Йорк разочаровал его отсутствием как деловой предприимчивости, так и мощных гидроэнергетических ресурсов, поэтому Слейтер принял приглашение Мозеса Брауна, торговца-филантропа из города Провиденс, в честь которого назван Брауновский университет, учредить хлопкоочистительную фабрику в штате Род-Айленд. Браун и его зять Уильям Ол-ми сразу оценили возможности, которые раскрывали им познания Слейтера. Они предоставили начальный капитал и дали Слейтеру пятьдесят процентов дохода от производства. Слейтер — исключительно по памяти — соорудил и запустил прядильный станок на двадцать четыре шпинделя. Фирма «Браун энд Олми» преуспела с первых же дней существования.
В самой Англии наниматели могли черпать рабочую силу из большого количества физически здоровых нищих и безработных. Рабочие, навербованные из переполненных домов для бедных, не могли позволить себе разборчивости по части условий труда и найма. В Новой Англии домов для бедных почти не су-ществцвало, рабочим было из чего выбирать, земли были полно, людей не хватало. Еще в 1791 году Александр Гамильтон отмечал эти обстоятельства как препятствующие развитию американской промышленности. Сорока годами позже некоторые европейские путешественники, подобно французу Шевалье, все еще удивлялись тому, что конкуренция среди американских разнорабочих ничуть не снижает их заработную плату. Таким образом, американская промышленность могла привлечь рабочую силу только за счет оттока из других отраслей экономики либо за счет притока на рынок труда новых трудовых ресурсов.
Такие сторонники промышленного развития Америки, как Александр Гамильтон, с самого начала были озабочены тем, чтобы рост фабричного производства не подорвал основы образа жизни сельской Америки, отвлекая оттуда основную рабочую
40
силу. Как отмечал сам Гамильтон, единственными рабочими руками, которые могли уступить американские фермы, оставались женщины и дети. Первая хлопкоочистительная фабрика фирмы «Браун энд Олми» в Провиденсе, чем особенно гордился сам Мозес Браун, поначалу совсем не отвлекала работоспособных мужчин из других производств. Напротив, привлекая новые трудовые ресурсы, фабрика обеспечивала «чуть ли не повсеместную экономию рабочей силы страны». Первый рабочий контингент фабрики состоял из семи мальчиков и двух девочек в возрасте от семи до двенадцати лет. Однако находить достаточное количество женщин и детей даже для укомплектования этой фабрички в Провиденсе удавалось недолго. Тогда Слейтер обратился к традиционным английским методам, привлекая целые семьи жить в фабричных домах. При подобной «семейной» системе каждый член семьи старше семи лет уже работал на фабрике. Эти методы привились и стали преобладающими в Род-Айленде, Коннектикуте и южном Массачусетсе, где начали складываться условия жизни, весьма схожие с положением рабочего класса в Англии в 1844 году, столь ярко описанным Фридрихом Энгельсом.
В некоторых местах наиболее характерно проявился американский способ вербовки фабричной рабочей силы, который воспламенил воображение американцев и повлиял на их представления о классах общества: а что, если Америке удастся обзавестись фабриками, но при этом обойтись без «фабричного класса»? Подобная возможность, оставшаяся чистейшей воды фантазией в Англии, казалась вполне реальной в Америке в силу широкого выбора работ по найму, благосостояния населения, дешевизны земельных угодий и относительной молодости американских городов, не успевших еще обзавестись трущобами.
Посещая в 1810 — 1812 годах Англию, Фрэнсис Кэбот Лоуэлл восхищался текстильной промышленностью Ланкастера, но условия жизни нового класса фабричных рабочих привели его в ужас. Лоуэлл и его партнеры решительно не желали заставлять Новую Англию расплачиваться подобной ценой за промышленный прогресс. Натан Эплтон вспоминал:
Рабочие промышленных городов Европы отличались особо низким уровнем интеллектуального развития и морали. Поэтому возник вопрос, который подвергли серьезному изучению: была ли такая деградация следствием условий данного рода занятий или каких-то других причин? Трудно было понять, почему условия труда именно данной профессии столь сильно от
41
личались по своему воздействию на личность по сравнению с другими профессиями.
В то время был низкий спрос на женский труд, поскольку усовершенствованные механизмы вытеснили надомный труд. Именно здесь для Новой Англии лежали резервы трудовых ресурсов — среди людей грамотных и добродетельных.
Трудно было представить, чтобы хорошие условия труда могли способствовать разрушению личности. Самыми существенными гарантиями таких условий стали общежития, создававшиеся за счет компаний и находившиеся под наблюдением респектабельных матрон; кроме того, были созданы все возможности для отправления религиозных обрядов. В этих условиях дочери респектабельных фермеров охотно нанимались на фабрики на некоторое время.
Так выглядела «уолтемская», или «лоуэлловская» система, иногда именуемая «пансионной». Основывалась она на убеждении, что в Новой Англии не существует и не должно существовать постоянного класса фабричных рабочих. Уолтем и Лоуэлл стали показательными общинами, подтверждающими горделивые утверждения предпринимателя Новой Англии, что его новая система «превратила население, занятое в нашем промышленном производстве, в чудо света». Посетив эти фабрики в 1835 году, Хэрриет Мартино, дочь фабриканта из Норвегии, опасалась, что любое правдивое их описание соблазнит большинство английских рабочих перебраться в Новый Свет. Чарлз Диккенс, отнюдь не испытавший симпатий к чему-либо американскому, объездил Новую Англию в 1842 году и не мог сдержать восхищения, описывая контрасты с английскими фабричными городами как различие «между Добром и Злом; живительным светом и мертвящей тьмой».
Счастливые общины хорошо одетых молодых дам, живущих в просторных домах с верандами и зелеными жалюзи, проводящих свободное от работы время в церквах, библиотеках и лекционных залах, никоим образом не служили олицетворением нового, связанного со становлением промышленности, образа жизни. Даже в Америке. В Новой Англии, разумеется, хватало бездушных фабрикантов, считавших рабочих лишь придатками своих машин, однако же надежда на создание фабрик без постоянного класса фабричных рабочих широко захватывала умы и будила воображение.
Уже в 1856 году Джон Эмори Лоуэлл, племянник Фрэнсиса Кэбота Лоуэлла, горделиво провозглашал образ жизни американской фабрики неким принципиально новым явлением в жизни человечества. Девушка, занятая на фабрике, говорил он,
42
вовсе не стремится остаться рабочей до гробовой доски. Она всего лишь приходит сюда на несколько лет, чтобы справить приданое либо помочь получить профессиональное образование брату. «Таким образом, дело можно вести без создания постоянно занятой в нем группы населения. Рабочие не образуют более обособленную касту, наследуя от поколения к поколению малоподвижную работу в перегретых фабричных цехах, но круговоротом поступают из среды здорового и благочестивого населения страны». Этот идеал «социального круговорота» взамен статичного класса — идеал людей подвижных, а не бредущих всю жизнь по избитой колее—сложился естественным путем и расцвел в не разделенном сословными барьерами мире, где все непривычное считалось нормой. Ушел сложившийся в Старом Свете образ прилежного бедняка. Неопределенность классовых перегородок стала в еще большей степени идеалом Америки, чем даже идеал равенства.
В начале XIX века труд рабочих в Америке по большей части оплачивался лучше, чем в Англии. Однако ситуация в Америке складывалась в основном в пользу неквалифицированной рабочей силы: в 1820-х годах, например, их заработки были на треть, а то и наполовину выше, чем в Англии, в то время как заработки высококвалифицированных мастеров едва превышали английские, а то и находились на том же уровне. Таким образом, в десятилетия, предшествовавшие Гражданской войне, мастерство ценилось в Америке куда меньше, нежели в Англии. Общая нехватка рабочих рук, похоже, действовала обычно в пользу наименее квалифицированной части работников наряду с другими факторами, такими, как изобилие земли, обширная географическая и социальная мобильность, общая грамотность и отсутствие организованных гильдий. Сочетание всех этих факторов способствовало подрыву экономической и социальной стимуляции к овладению мастерством. Стоило ли глубоко осваивать профессию, которую рабочий надеялся и собирался вскоре оставить? Американцы и американки, уже обратившие на себя внимание мира уровнем грамотности и интеллектуального развития, отнюдь не отличались профессионализмом.
Цель «системы взаимозаменяемости», объяснял сам Илай Уитни, состояла в том, чтобы «заменить эффективной и точной работой машины ту квалификацию художника, что обретается лишь долгой практикой и большим опытом, навык, не очень широко распространенный в нашей стране». Никем не провозглашенная технологическая революция проложила новый путь не
43
только производству продукции, но и производству средств производства. Изменение простое, но с далеко идущими последствиями и маловероятное в Европе, богатой традициями, установлениями и традиционными ремеслами.
В американской промышленности произошло то же, что и в иных областях жизни страны. Скудость юридических знаний не привела к скудости законодательства и недостатку законников (очень скоро мы стали страной с наибольшим числом юристов и наиболее разветвленным законодательством в мире), но, напротив, способствовала становлению юриспруденции и новой концепции права; недостаток специализированного медицинского образования вскоре привел к созданию новой концепции медицины и появлению нового типа медика; отсутствие богословского образования выразилось в появлении нового типа священнослужителя и новых представлений о религии. Также и недостаток мастерства создал предпосылки для нового способа производства товаров, в мастерстве почти не нуждавшегося. Так закладывались основы новых представлений о материальном изобилии и потреблении, впоследствии названных американским уровнем жизни.
Технологическая революция открыла почти каждому самые широкие возможности выпускать все, что угодно! И вот что странно: чем сложнее и лучше требовалось изготовить агрегат, тем более экономичным и эффективным оказывалось новое технологическое решение. Стремительно развиваясь, этот новый американский способ производства разжигал у людей стремление обладать вещами, неведомыми ранее и в небывалых количествах.
Центром происходящего служила Новая Англия. Складывавшейся системе первоначально суждено было называться «системой унификации», или «системой Уитни», ибо Илай Уитни сыграл в ее становлении решающую роль. Но хотя европейцы именовали систему «американской», изобрели ее не в Америке и изобрел ее не Уитни. Более чем десятью годами ранее Джефферсон наблюдал эту систему во Франции, однако французы, столкнувшись с трудностями, предпочли проверенные временем навыки сомнительным экспериментам. Также и в Англии Джереми Бентем, его брат Сэмюел и изобретательный Марк Изамбар Бранел наладили массовый выпуск деревянных талей для военно-морского флота, стремясь занять делом праздные руки заключенных и докеров. Но и в Англии такие нововведения не могли прижиться десятилетиями.
44
Система унификации была сама простота, однако, чтобы осмыслить ее, требовалось вырваться из освященной веками избитой колеи. Американское фабричное производство, описанное в предыдущей главе, просто-напросто сводило различные производственные процессы под одну крышу. Система унификации Уитни была более новаторской: она изменила роль рабочего и в корне трансформировала само понятие квалификации. В Европе изготовление сложного механизма, будь то ружье или часы, оставалось целиком в руках одного высококвалифицированного мастера. Оружейник или часовщик сам делал и собирал все детали ружья или часов. С незапамятных времен каждое ружье или каждые часы являлись штучным товаром ручной работы, отмеченным печатью мастера. При необходимости ремонта его возвращали либо изготовителю, либо другому мастеру, который изготавливал нужную деталь. Самый что ни на есть очевидный факт: производство ружей и часов непосредственно зависело от количества квалифицированных оружейников и часовых дел мастеров.
Новая система унификации разложила процесс изготовления ружья, как и любого иного сложного механизма, на процессы раздельного изготовления комплектующих деталей. Таким образом, каждая деталь могла изготавливаться независимо и в больших количествах рабочими, не обладавшими достаточной квалификацией для сборки всего механизма в целом. Массовое производство деталей было налажено по единому стандарту, позволяющему каждую из них установить на любом из производимых механизмов, а в случае поломки произвести замену без доводки и подгонки.
Мы не знаем, как сам Уитни пришел к столь простой и революционной идее — величайшему трудосберегающему новшеству в истории человечества, позволяющему обойтись без мастерства. Вероятно, его осенило, когда он искал способы массового производства хлопкоочистительных станков. Впервые новый способ был успешно опробован при массовом производстве мушкетов: в бурную эпоху европейских наполеонрвских войн новое государство ощущало потребность в оружии. В 1798 году правящая во Франции революционная диктатура угрожала войной не готовым к ней Соединенным Штатам. Большая часть мушкетов, с помощью которых американцы одержали победу во время своей Революции пятнадцатью годами ранее, была изготовлена во Франции либо в Других европейских странах. Поскольку в Соединенных Штатах ружей в большом количестве никто не производил, то
45
страна и оставалась практически безоружной. Ужесточение Закона о натурализации и печально известный Закон об иностранцах и подстрекательстве к мятежу являлись симптомами истеричности, порожденной неуверенностью в собственной безопасности.
В марте 1798 года президент Джон Адамс заявил, что дипломаты потерпели крах. И вскоре, уже 1 мая, Илай Уитни из штата Коннектикут написал министру финансов, предлагая свое оборудование, гидроэнергетические источники и рабочих (нанятых было изготавливать хлопкоочистительные станки) для производства мушкетов. Уитни подписал договор на поставку десяти тысяч мушкетов — фантастического количества по тем временам — в течение двадцати восьми месяцев за 134 000 долларов. То есть средняя стоимость одного мушкета лишь на несколько долларов превышала стоимость импортных моделей. Вероятно, это был первый контракт по-американски на массовое производство продукции.
Примечательно, что в производстве оружия Уитни опыта не имел. Вряд ли он вообще тщательно изучал мушкет чарлвилль-ской модели, который подрядился изготавливать. Будь он мастером-оружейником, умей он испытывать наслаждение, созерцая и держа в руках изящно сделанное и инкрустированное ружье, он никогда не дерзнул бы нарушить веками сложившиеся в ремесле устои, согласившись на массовое производство оружия. Уитни же знал одно: предложить он мог не мастерство, но умение, общие организаторские способности наладить производство чего угодно.
Отведенные ему сроки Уитни использовал на отработку своего нового способа производства. Двадцать восемь месяцев — срок контракта на поставку им оружия — истекли, но ни одного мушкета он еще не поставил. Все это время Уитни строил и оснащал свою новую оружейную фабрику в Милл-Роке близ Нью-Хейвена. В январе 1801 года, остро нуждаясь в средствах и моральной поддержке против влиятельных особ, уже готовых списать его как шарлатана, он отправился в Вашингтон, где устроил яркую демонстрацию, убедившую президента Джона Адамса, вице-президента Джефферсона и членов кабинета в практичности и эффективности разработанной им «системы взаимозаменяемости». Разложив перед ними мушкет и набор запасных деталей к нему, он предложил каждому выбрать наугад деталь и собственноручно проверить, можно ли соединить ее с любой другой, собирая затвор мушкета. Результат оказался ошеломляющим. «Он изобрел станки и формовки для изготов
46
ления настолько стандартных деталей затвора, — сообщал Джефферсон, — что если разобрать 100 затворов на части и как следует перемешать, то 100 затворов все равно можно собрать из первых попавшихся под руку деталей... Можно собрать отличные затворы, не прибегая к помощи оружейника».
Теперь Уитни попросил отсрочки на шесть месяцев для поставки по контракту первых 500 мушкетов и еще на два года — для поставки остального количества. Все его просьбы были удовлетворены, в том числе и еще один аванс в 10 000 долларов, наряду с согласием правительства выплатить за три месяца дополнительные 5000 долларов, и еще по 5000 при поставке каждой партии в 500 мушкетов. Хотя по новому договору сумма аванса утраивалась, а сроки поставок удваивались, Уитни в целом так и не сумел выполнить заказ к установленному времени. Лишь к январю 1809 года, десять лет спустя после подписания первого контракта, Уитни поставил последний мушкет из оговоренных десяти тысяч. Работа, поглотившая десять лет, принесла ему всего лишь 25 000 долларов дохода.
Однако Уитни обосновал наконец и успешно применял на практике основополагающий принцип американского массового производства, без которого был бы невозможен американский уровень жизни. Это был триумф организации. Может, первоначальная концепция принадлежала и не ему — в Новой Англии в ту же пору экспериментировали в этой области и другие. Всего лишь в двадцати милях от его фабрики, в Миддлтауне, Симеон Норт, в основном промышлявший производством кос, подписал в 1799 году свой первый контракт с военным министерством на поставку в течение года 500 седельных пистолетов. Один из его последующих контрактов (на поставку 20 000 пистолетов в 1813 году) особо оговаривал: «Комплектующие детали пистолетов должны настолько соответствовать друг другу, чтобы любая часть или деталь одного пистолета подходила любому другому пистолету из двадцати тысяч». Сыну Симеона, Силаху Норту, молва приписывает изобретение формовки, в которую любой рабочий мог залить металл, дабы получить изделие требуемой формы.
И еще один аспект заслуживает здесь внимания. Существенную роль играли правительственные субсидии. Широкие возможности, позволяющие правительству вкладывать капитал и ждать результатов вложений, позволили Уитни построить фабрику и оснастить ее для нужд массового производства. Этот первый величайший триумф американского предпринимателя
47
состоялся с помощью и при поддержке государства — но без вмешательства государствав управление.
Америка уже начинала превращаться в страну спасения человека от материальной расточительности. Универсальность Новой Англии стала способствовать отныне формированию по меньшей мере двух великих и прочных тенденций американской цивилизации.
Специализация машин, но не людей. Там, где не хватало рабочих рук, где от человека требовалось умение легко переключаться с одной работы на другую, отсутствие у него необходимой квалификации приходилось восполнять машине. Система взаимозаменяемости Уитни, как он сам объяснял, была «планом, неизвестным в Европе, главной направленностью и целью которого служило заменить точными и эффективными машинными операциями артистизм ремесла, накапливаемый только лишь большим опытом и долгой практикой, которых в нашей стране практически не существует». Неспециализированная рабочая сила вооружалась специализированной техникой. «Одна из моих главных задач,—писал Уитни,—создать станки, способные автоматически выполнить работу, придавая каждой детали нужную форму». Американской технологии предстояло превратиться в опору не знающего узкой специализации человека: универсального и мобильного американца. И Новая Англия служила здесь первопроходцем.
Общее развитие прежде всего. Когда в Старом Свете рабочего называли неквалифицированным, подразумевалось, что он не имеет специальности, и труд его не дорого ценился. В Америке же новая система производства уничтожила различие между квалификацией и ее отсутствием. Незнание ремесла более не мешало человеку участвовать в производстве сложных изделий. Старые ремесла начали отмирать. В Америке «гуманитарное» — то бишь неспециализированное — образование не служило более доказательством принадлежности к знати, поскольку не показывало более, что его обладатель был свободен от необходимости иметь доходное занятие. Неспециализированное образование приносило пользу всем.
Англичане, наблюдавшие за жизнью Америки середины XIX века, восхищались той легкостью, с которой американские рабочие меняли работу, путешествуя по всей стране. Их изумляла общая свобода от страха перед безработицей, размытость соци
48
альных структур, возможность перехода из одного класса в другой. Эти факторы наряду с другими, считали они, объясняют отсутствие профсоюзов и забастовок и восприимчивость американских рабочих к новым методам. Даже имевший ремесло иммигрант со временем находил затруднительным оставаться в прежней наезженной колее. Если в Европе соседние страны ревностно хранили друг от друга свои секреты, то здесь рабочие из Англии, Франции и Германии свободно общались, делились опытом и учились друг у друга.
В новоанглийской системе производства, которой суждено было стать всеамериканской системой, ценились широта ума, грамотность, гибкость и стремление к познанию. По мере того как производственное оборудование укрупнялось, усложнялось, становилось более дорогим и требовало большей степени интеграции, от рабочих требовалось все больше и больше внимательности и способности к обучению. Восприимчивый ум оказывался ценнее квалифицированных рук. Английские инженеры и промышленники отмечали, что в Америке складывается новый тип рабочего. И с прискорбием констатировали, что самые квалифицированные английские механики проявляют такую «робость, проистекающую из традиционных представлений и привязанности к старым методам даже среди наиболее одаренных из них, что оказываются далеко позади». При американской системе, считали они, «успех зависит не от мастерства, но целиком и полностью от сообразительности». Нуждаясь в людях толковых и предприимчивых, Новая Англия приступила к перестройке системы образования, которая закладывалась два столетия назад на принципах догматической целеустремленности. Подобные же изменения претерпевало отношение Новой Англии к праву, а в результате и ко всей проблематике социальных перемен.
6.
ОБЩЕЕ ПРАВО КАК ПРИНЦИП АМЕРИКАНСКОГО МЫШЛЕНИЯ
Новая Англия создала столь же ярко выраженную американскую систему права, сколь и систему производства. К началу Американской революции не было опубликовано ни одного тома норм американского права. Законодательные акты носили разрозненный характер и были плохо оформлены. Не существовало ни одного специализированного научного труда
49
по вопросам права, не говоря уже об авторитетном обзоре. Юрист-самоучка и не имевший профессиональной подготовки судья были повсеместным явлением. К началу же Гражданской войны все коренным образом изменилось. Новая Англия наметила очертания великих преобразований в одном из невоспетых творческих порывов современной правовой истории, сравнимых с великой эпохой римского права при Антонинах или с наполеоновским преобразованием Гражданского кодекса.
Отнюдь не случайно динамичный центр американской коммерции и промышленности стал также и центром американской юриспруденции. Еще много веков назад Платон отметил, что морская торговля приумножает законы. В последующую эпоху великими инициаторами правотворчества выступают энергичные нации. Римляне, французы, англичане — все они создавали лучшие работы в области права в периоды широкого, имперского размаха своей деятельности. Поэтому неудивительно, что ныне законодателем для новой американской нации становится Новая Англия.
Почву для этого подготовила пуританская традиция в ее своеобразной новоанглийской форме. Сердцем конгрегационалистской церкви служила кафедра, а не алтарь, ибо пуритане почитали Слово. Их теология, как и все их мышление, по большей части строилась на правовых концепциях; ее теологический республиканизм основывался на «завете», то есть на понятии сугубо правовом. Колонисты Новой Англии всеми силами пытались жить одновременно и по закону Божьему, и по закону Англии. С самого начала, с первого же закона, учредившего в Новой Англии школы, община Массачусетского залива наставляла своих граждан изучать и понимать законы Господа. Частые обвинения в религиозной ереси, в нарушении своих собственных законов и законов Англии приучили их держаться настороже. Снова и снова им приходилось доказывать обоснованность и законность своих действий. Американская революция, возглавленная в Новой Англии, как и в других штатах, людьми, именовавшими себя юристами, сама по себе послужила защитой и доказательством их законных прав.
Главным достижением юристов Новой Англии, так же как и ее бизнесменов и промышленников, стала работа по использованию и организации. Они скорее умели творчески заимствовать, нежели изобретать смелые и оригинальные идеи. Сырье и даже техника изготовления новой американской правовой системы не были американского происхождения. Гибкость шла рука об руку с колониализмом, позволяя Новой Англии сохранять главенст
50
вующее положение в сохранении английской правовой традиции в Новом Свете. Новая Англия подогнала традиционные английские законы к нуждам нового общества, меняющегося с беспрецедентной скоростью, и, что не менее важно, способствовала введению совершенно иной правовой традиции.
За годы политической революции и быстрых социальных перемен в Западной Европе первой половины XIX века наблюдалось широкое движение в пользу изменения законов, отмены устаревших технических и профессиональных монополий. Многих юристов и правоведов взволновали впечатляющие достижения наполеоновского кодекса 1804 года. Резкий голос Джереми Бентема, одного из самых оригинальных и мрачных умов столетия, доносился даже до России и восточных стран, призывая к созданию на принципах науки обновленных унифицированных кодексов. Бентем призывал нас «закрыть наши порты перед общим правом, как мы закрываем их перед чумой». С 1811 по 1817 год в письмах президенту Мэдисону, губернаторам штатов и американскому народу Бентем щедро предлагал составить полный кодекс законов для США. Некоторым американцам предложение показалось привлекательным, однако трезво мыслящих обитателей Новой Англии столь привычное средство не соблазнило. «Англия помешалась на кодификации... — восклицал в 1827 году Джордж Бэнкрофт. — Сохрани нас, Боже, от этой панацеи!»
С 1800 по 1823 год юристы и судьи Массачусетса уже свели воедино и подвергли ревизии действовавшие у них законы. Приняв Пересмотренные Уложения (разработаны в 1823 — 1824 годах, действительны с 1836 года), обогащенные опытом Нью-Йорка, Массачусетс сумел систематизировать и уточнить свои писаные законы. Штат не отказывался от своего прошлого. Целью, как отмечал наблюдатель-современник, ставились лишь «пересмотр и упрочение законов... дабы включить в кодекс обновленные решения, принимаемые в прошлом для создания правовых норм». Это служило своего рода прививкой против мании кодификации. Пересмотренные Уложения штата Массачусетс 1836 года в свою очередь создали модель, которой придерживались другие штаты, доказывая, что и их законы могли обновляться, не подвергаясь полному пересмотру.
В эпоху Американской революции неискушенным американцам помогали ориентироваться в дебрях английской юриспруденции «Комментарии к английскому законодательству» Блэкстоуна (1765 — 1769), первый доступный и удобочитаемый справочник по правовой системе метрополии и одна из первых
51
книг типа «сделай сам», впоследствии столь популярных в стране. Но Блэкстоун все же описывал систему английскую, а не американскую. Она вполне годилась для колонистов, стремящихся подражать метрополии, но никак не для энергичной новой нации, испытывавшей потребность в становлении собственных институтов.
Первый успех на этой ниве стяжал Натан Дейн, массачусетский юрист, в 1778 году закончивший Гарвардский колледж. Дейн дважды участвовал в работе комиссий, создаваемых для пересмотра законов его штата. Его «Общее краткое изложение американского законодательства» (8 томов, 1823) послужило первым всесторонним исследованием законодательства новой нации. Дейн выполнил работу, строго придерживаясь великой английской традиции сжатого, сокращенного изложения положений общего права, позволявшей свести мириады прецедентов в практическую действенную систему для повседневной деятельности. Однако «американский Блэкстоун» появился не в Массачусетсе, но в Нью-Йорке, втором великом центре законотворчества, когда Джеймс Кент (выпускник Иейлского университета, 1781) опубликовал свои «Комментарии к американскому законодательству» (4 тома, 1826 — 1830). Книга Кента стала классическим трудом американской юриспруденции, выдержав шесть прижизненных и не менее восьми посмертных изданий. И все же именно Дейн оказал решительное влияние на постановку правового образования в Массачусетсе, придав тем самым юристам и американскому праву четко выраженный характер.
Новая Англия служила естественной средой обитания американской юридической школы. Первое юридическое высшее учебное заведение основал около 1784 годаТэппинг Рив в Литчфилде, штат Коннектикут, где пятью годами позже Эфраим Кирби опубликовал первый том статей американских законов. Юридическая школа в Литчфилде приобрела всеамериканскую известность и положила начало твердо прижившейся в стране традиции профессиональной юридической подготовки наших общественных деятелей. Среди первых ее выпускников были представители всех штатов, в том числе Аарон Бэрр из Нью-Йорка, Джон Кэлхун из Южной Каролины, Горас Манн из Массачусетса, Джордж Мейсон из Виргинии и Леви Вудбери из Нью-Гэмпшира. В начале XIX века Литчфилд выпускал от 10 до 55 человек в год. До своего закрытия в 1833 году Литчфилдская школа выпустила более тысячи человек, в том числе и основателей новых юридических школ в Нортгемптоне и Дедеме, штат Массачусетс; в Цинциннати, штат Огайо; в Огасте, штат Джорд
52
жия, и в Олбани, штат Нью-Йорк. Но, доказав практическую возможность создания юридических школ в Америке, Литчфилд-ская школа не смогла дать модели американской юридической подготовки (нормальный курс обучения студентов из других штатов ограничивался всего лишь одним годом).
До 1829 года в Гарварде обучалось больше студентов-юристов, чем в Литчфилде. Но в том году имело место событие, сыгравшее решающую роль в становлении американской правовой традиции: из гонораров, полученных за «Общее краткое изложение...», Натан Дейн предложил Джосайе Куинси, заступавшему на пост президента Гарвардского университета, 10 000 долларов (позже он увеличил сумму до 15 000) на учреждение ставки профессора кафедры юриспруденции с условием, чтобы первым профессором стал Джозеф Стори, в то время член Верховного суда Соединенных Штатов. Второе условие Дейна заключалось в том, что новый профессор будет читать лекции по «аспектам обычного права и права справедливости, действующего на всей территории федеральной республики». Профессору надлежало уделять особое внимание тем областям права, которые имели характер «наиболее важных с общенациональной точки зрения, то есть... сходных с законами других штатов нашего Союза, что сделает лекции о законодательстве данного штата полезными и для других». Этот дар способствовал становлению американской правовой системы как института, существовавшего за рамками законодательства отдельных штатов. Без такой общеамериканской правовой системы, детально разработанной и изложенной в юридической литературе, свободная торговля между нашими штатами и промышленное единство нашей страны могли оказаться невозможными. Дейна больше волновала судьба страны, нежели профессии. Он ставил перед собой задачу не столько подготовки американских юристов, сколько разработки основ жизнеспособного американского права.
В Массачусетсе, где всего лишь два века назад пуритане Новой Англии неуклонно стремились применять законы Священного писания для создания Сиона в пустыне, их потомки проявили исключительную энергию, дабы развить и применить законодательство Новой Англии для создания новой нации. За десять лет до этого, в 1816 году, Гарвардская корпорация (только что перешедшая из рук священнослужителей в руки юристов) учредила первую в Гарварде ставку профессора права. И когда Джозеф Стори стал душою Гарварда, перестройка юридического образования и формирование американской правовой
53
системы пошли полным ходом. За пятнадцать лет новорожденное американское право обрело свое собственное лицо.
Джозеф Стори, совмещавший работу в Верховном суде и преподавание в Гарвардской юридической школе, показал себя человеком незаурядного дарования. Стори выпускал в среднем по одному тому в год юридических комментариев по широчайшему кругу правовых проблем — от освобождения под залог, делового партнерства, посредничества, оборота векселей, долговых обязательств и исков до конституционного права, законодательных противоречий и норм общего права. Книги, вполне научные и детальные, не были сухо педантичными. Напротив, написанные смело и широко, они энергично и конструктивно толковали положения законодательства.
Обзор законодательства, ранее созданный Кентом в доступной широкому читателю форме, доказал существование американского права. Стори же разработал методику приведения его в действие. Если его трактаты и не охватывали все темы без исключения, то в них нашли освещение те вопросы коммерции и промышленности, которые претерпевали наиболее быстрые изменения, в том числе законодательные противоречия, конституционное законодательство и право справедливости — наиболе важные для растущего федерального государства. Книги Стори были результатом преподавательской работы, в основу их ложились лекции, которые он читал в Гарварде. Вплоть до начала следующего века им предстояло оставаться основой правоведения в стране. Стори обладал гениальной способностью находить обобщающие принципы в бесконечных вереницах старых английских судебных дел и затем трактовать их применительно к новым условиям, тем самым адаптируя старые положения общего права к американским проблемам. Одним из наиболее блестящих его достижений явилось введение в доктрину американского общего права сложных и обособленных английских концепций «права справедливости». Показывая, как удачно эти концепции вобрали в себя мудрость римского права, Стори внес немалый вклад в обеспечение гарантий будущего развития Соединенных Штатов согласно нормам английского общего права.
Различием между английским и американским правом, представлявшим наибольшие трудности, служило то, что Англия располагала единой юрисдикцией, единой общенациональной законодательно-судебной системой. В Америке же каждый штат имел свою собственную. Теперь труды Стори и других ученых выявили весьма ощутимое единообразие, ана
54
лизируя судебные решения, вынесенные в разных штатах. Юридическая школа, изобретенная Новой Англией, создала форум для воистину общенациональной правовой системы. Студенты Гарварда, съехавшиеся со всех концов страны, искали общие принципы, выходящие за рамки отдельных штатов. Этот поиск «общеамериканского законодательства» практически и породил его. Таким образом, американская юридическая школа оказала в конечном счете влияние на формирование общенационального мышления, сравнимое с тем, что на протяжении веков оказывали на представителей правящих классов Англии Итон и Хэрроу, Оксфорд и Кембридж.
Основы общего права во многом закрепились и приобрели доминирующее значение в Соединенных Штатах благодаря новаторским работам Стори. Однако общее право по-прежнему оставалось в основном правом, интерпретируемым судьей. Трактовка зависела от прецедента, и до опубликования в печати свода судебных решений по коренным правовым вопросам нормы американского общего права не могли прочно установиться. И в этой области сослужила службу Новая Англия, и в частности Массачусетс. На протяжении полувека мнения и взгляды целой плеяды исключительно плодотворно работавших судей — членов верховного суда этого штата утвердили независимый характер, способность к энергичному развитию и верность основополагающим принципам американской правовой системы.
Первым в этом ряду был Теофилиус Парсонс, ставший председателем верховного суда в 1806 году и известный в свое время как «титан юриспруденции». Когда он вступил в должность, штат Массачусетс располагал одним-единственным сборником опубликованных судебных решений. Взгляды же Парсонса, выработанные за семь лет пребывания его в должности верховного судьи, нашли отражение в девяти томах, составивших первый монументальный труд по американскому общему праву. Исходя из английских прецедентов, английских доктрин и неписаных массачусетских норм колониального периода, Парсонс составил первый объемный и широко цитируемый свод прецедентов американских. Он представлял собою истинного сына Новой Англии как в своих чувствах к местным обычаям, так и в своем стремлении следовать традициям купечества, особенно в области коммерческого, страхового и морского права. Работу Парсонса продолжил его преемник на посту верховного судьи Айзек Паркер (профессор права в Гарварде в 1816 году и автор первоначального проекта учреждения там юридической школы в 1817 году).
55
Величайшим судьей-законотворцем века — и во многом основателем американской правовой системы — стал следующий верховный судья штата Массачусетс, Лэмюел Шоу. Ни в качественном, ни в количественном отношении его труд не имеет себе равных.
Выражаясь словами Леонарда Леви, его биографа, Шоу «приручил английское общее право к повседневным нуждам нашего бытия». За тридцать лет службы верховным судьей (1830 — 1860), Шоу вынес 2200 зарегистрированных протоколами судебных решений, которые охватывали почти все аспекты права и которых хватило бы на двадцать томов. Решения Шоу по сей день широко цитируются там, где живы основы общего права. Мало кому из судей доводилось создать великую правовую систему столь решительно и надолго.
24 августа 1830 года, в тот же день, когда Шоу стал председателем верховного суда штата, прошли первые успешные испытания американского паровоза. Смелая трактовка Шоу положений общего права применительно к нуждам железнодорожного транспорта служит лишь одним примером его готовности реагировать на требование времени. Первые железные дороги создали целый ряд проблем, теперь уже давно забытых, далеко выходивших за рамки средневекового общего права. Так, например, все прежние дефиниции дорог, частных ли, общественных ли, подразумевали наличие путей, по которым каждый, внеся плату, имел право передвигаться на собственных транспортных средствах. Раннее железнодорожное законодательство подразумевало сохранение данного принципа, считая (как припоминал позже Шоу) железную дорогу не чем иным, как «железной магистралью, по которой частным лицам и транспортным компаниям предстояло... провозить свои собственные вагоны и повозки, внося плату корпорации лишь за пользование дорогой». Издревле существовавшие транспортные артели (возчики, например) получали и доставляли груз непосредственно к дверям клиента. Старые нормы общего права возлагали поэтому на перевозчиков ответственность за любую пропажу или порчу перевозимого имущества, до тех пор пока оно не выгружалось по месту доставки. Перевозчиков практически заставляли страховать перевозимый груз, поскольку клиент платил за гарантированную доставку от места отгрузки до места получения. Более того, контингент служащих они держали немногочисленный, травмы служащим особенно не угрожали, а опасностей можно было избежать, руководствуясь собственным здравым смыслом.
56
К железным же дорогам все эти концепции оказывались неприменимыми. Ясно же: разреши кому попало ездить по железнодорожной колее на собственном транспорте, и хаоса и аварий не оберешься. Да и не могла железная дорога, подобно остальным, извиваться по всей округе. Напротив, полноценно выполнять свои функции она могла, лишь проходя кратчайшим прямым путем. Она обладала известными свойствами природного монополизма как в возможностях использования, так и в требуемых для ее прокладки направлениях. Исходя из необходимости решений вновь возникающих проблем, Шоу предложил важнейшую концепцию, выраженную в «праве государства на принудительное отчуждение частной собственности». Это американское правовое новшество наделяло государство полномочиями выкупать частную собственность для общественного пользования, что включало теперь и сферу действия железных дорог. Таким образом, Шоу признал следующий факт: хотя железнодорожные компании и использовали на дорогах только свой собственный подвижной состав, дороги на практике являлись новым видом общественного транспорта. Данная идея легла в основу разработанной Шоу новой индустриальной концепции «предприятий общественного пользования». Шоу также юридически обосновал неприменимость прежних норм ответственности, первоначально разработанных для владельцев фургонов и иных «транспортных средств», к железным дорогам, «где рельсовые пути и конечные пункты доставки привязаны к местности». Отныне железнодорожным компаниям вменялось в обязанность содержать вокзалы и багажные склады для удобства пассажиров. И хотя им по-прежнему приходилось проявлять разумную заботу о грузах, страховщиками их они более не являлись. Шоу разработал также правило, регулировавшее отношения между сослуживцами в том плане, что наниматель освобождался от ответственности за травму, полученную при исполнении служебных обязанностей одним его служащим по вине другого. Шоу исходил из того, что в нынешних условиях служащим было виднее, как избежать проявлений халатности со стороны их коллег, чем работодателю. Все эти решения внесли лепту в ускорение строительства и повышение доходности железных дорог.
Когда Шоу лишь заступил на пост председателя верховного суда в 1830 году, торговцы Бостона почувствовали угрозу конкуренции со стороны канала Эри, только что открывшего водный путь из Нью-Йорка на запад страны. Железные дороги
57
переживали период становления, будущее их казалось сомнительным. Предложение о строительстве железной дороги от Бостона к реке Гудзон было охарактеризовано бостонским «Курьером» (27 июня 1827 года) как «предприятие столь же бессмысленное, что и строительство железной дороги от Бостона до Луны». В те дни, как позже вспоминал Шоу, память о «разорительном» для частных граждан Массачусетса помещении капитала в строительство магистралей и каналов «крайне затрудняла новые попытки пробудить у состоятельных лиц доверие к мероприятиям, способным улучшить жизнь страны». Осознавая важность для общества железных дорог, Шоу был преисполнен решимости не дать устаревшему законодательству помешать их развитию. Благодаря пониманию необходимости создать правовые нормы для развития железных дорог Шоу сумел превратить общее право в мощного союзника промышленного развития. Так председатель верховного суда штата Массачусетс Шоу и его коллеги дали стране железнодорожный кодекс.
Величайшим достижением юристов Массачусетса стало их отношение к социальным проблемам с упором на поиск конкретных решений постоянно меняющихся и непредсказуемых проблем, не поступаясь при этом принципами. Они не гнались за абсолютом и не тратили запас мысли на доктринерские дебаты. Однако динамизм права Новой Англии рос благодаря приверженности процедуре и форме. Печатный текст, письменное слово широко использовались для описания, определения и ограничения каждого вносимого изменения. Перемены не могли представлять собой угрозу, коль скоро так пристально наблюдались и технически контролировались.
В Новой Англии проблемы рассматривались по одной, а не все сразу. «Первый гудок паровоза на железной дороге, — вспоминал один из коллег Шоу по верховному суду, — провозгласил революцию в правовых нормах, касающихся залогов и грузопе-ревозчиков». Все по порядку! — так можно сформулировать девиз старинного английского общего права и девиз нового американского общего права. Продвигаясь бдительно и творчески от одного дела к другому, общее право обогащалось осторожностью в решении индивидуальных дел, но обеднялось отсутствием наработанных теоретических принципов. Оно было применимо в решении проблем и неприемлемо для их философского обобщения.
58
Все это сопровождалось неизбежными рассуждениями о всепроницающих принципах, не поддающихся точным дефинициям.
В 1854 году председатель верховного суда Шоу объяснил ход своих мыслей следующим образом:
Ответственность перевозчиков грузов по железным дорогам, основы, точные пределы и ограничения этой ответственности становятся предметами чрезвычайного интереса и важности для общества. Перед нами новый вид транспорта, в одних аспектах схожий с водными перевозками, осуществляемыми судами, лихтерами и канальными баржами, в других — с перевозками фургонами по суше, в ряде же иных аспектов отличающийся и от тех, и от других. Хотя практика эта и нова, закон, определяющий права и обязанности владельцев, грузоотправителей и самих перевозчиков, стар и установлен давно. В том и заключается одно из великих достоинств и преимуществ общего права, что вместо ряда детально разработанных практических уложений, установленных путем позитивных положений и адаптированных к конкретным обстоятельствам конкретных дел, способных устаревать и становиться неприменимыми, когда практика и суть деловых операций, где они применялись ранее, видоизменяются или уходят со сцены совсем, общее право состоит из нескольких широких и всеобъемлющих принципов, основанных на разуме, естественной справедливости и просвещенной политике общества, способных модифицироваться и адаптироваться к обстоятельствам любого конкретного дела, лежащего в их сфере. Эти общие принципы права справедливости и политики доводятся до конкретных точных форм и адаптируются для применения на практике, служащей доказательством их общей обоснованности и приемлемости для всех и — более того — юридическим их выражением... ("Норвей плейнз Ко” против железной дороги Бостон —Мейн, 1, Грей 263).
Всего лишь несколько лет спустя, в период Гражданской войны, подобному подходу к опыту практической деятельности, основанному на нормах общего права, предстояло развиться в целую философию, или, вернее, в американский вариант философии. Имя ему — прагматизм. Оливер Уэнделл Холмс-млад-ший — этот Шоу начала XX столетия — был влиятельным членом маленького бостонского дискуссионного кружка, куда входили Чонси Райт, Чарлз Сандерс Пирс и Уильям Джеймс и которому суждено было сформулировать новые яркие постулаты прагматической философии. Есть основания полагать, что философия прагматизма, собственно говоря, и легла в основу такого правового подхода.
В Новой Англии любили сочетание различных идей. В слове «содружество», как и в определениях «право государства на отчуждение частной собственности» и «предприятия обще
59
ственного пользования», отражалась вера в сочетание общественных и частных интересов. Старинное пуританское название Массачусетса было закреплено в конституции штата 1780 года и полностью соответствовало характеру общины, в которой жил председатель верховного суда Шоу. Богатство этой общины, будь оно в частной или общественной собственности, каким-то образом принадлежало всем. Изначально Массачусетс возник как концессионная торговая компания, все его обитатели были одновременно и гражданами, и пайщиками. И как утверждалось, об этом смешанном его характере не следовало забывать. «Общее благо» в преамбуле массачусетской конституции было понятием куда более расплывчатым, нежели «суверенитет», «права» и вся остальная разменная монета политических теоретиков; смысл же понятия «содружество» приходилось постигать не столько логикой, сколько опытом.
7.
РЕФОРМАТОРСКИЙ ДУХ
Крохотная Новая Англия обрела фантастическое разнообразие институтов, интересов и даже образов жизни. Обитатели Новой Англии все больше и больше видели себя сборной солянкой из горожан и деревенских, фермеров и рабочих, коммерсантов и фабрикантов, железнодорожников, строителей каналов и кораблей, старых поселенцев и недавних иммигрантов (негров, ирландцев, немцев), конгрегационалистов, католиков, баптистов, епископалистов, методистов, унитаристов, универсалистов, пресвитерианцев и иудеев. По крайней мере до середины века, когда уже только около трети населения Бостона составляли люди, родившиеся за пределами Соединенных Штатов, из-за Моря продолжали прибывать новые волны иммигрантов. Почти по всем параметрам Новая Англия все больше и больше превращалась в край с разнородным населением.
До Гражданской войны Новая Англия являлась центром иммиграции. Поразительно большое количество обитателей Новой Англии искало счастья в шахтерских городках Запада, и многие устремившиеся на Запад компании первоначально возникли в Новой Англии. Одни, как энтузиаст из Орегона Холл Джексон Келли, отправлялись открывать и осваивать северо-западное побережье Тихого океана; других подбивал «покорить Техас, пока Техас не покорил нас», Эдвард Эверетт Хейл; третьих Илай Тейер призывал встать в ряды борцов против рабства в
60
штате Канзас. Некоторые создавали фактории и торговые миссии на Сандвичевых островах. Так или иначе, оставшиеся дома все равно были связаны с бесчисленным множеством проблем и интересов тех, кто находился далеко и от кого они ожидали денежные переводы, получали письма, по ком скучали. После 1830 года жители Новой Англии уже практически не могли не видеть, что их страна стала центром перемен. Разнообразие интересов, которое не принимали южане и которому поневоле противилось их более статичное общество, составляло там основу существования.
Поразительной чертой общественной жизни Новой Англии было изобилие всевозможных движений за реформы. Почти любая концепция усовершенствования общества в целом либо какого-то аспекта его жизни вскоре приводила к созданию группы, активно начинавшей бороться за поддержку, средства и новых сторонников. Каждое подобное движение отвечало чьим-то представлениям о несоответствии того, чем их община была и чем должна была бы быть. В 1850 году, когда Бостон еще оставался городом с населением менее 140 000 человек, в нем уже насчитывались десятки организаций, преследующих различные благородные цели. Южане справедливо называли Новую Англию родиной «измов», но ошибались, считая, будто эта тенденция ослабляла ее. Напротив, жизненная сила реформистских движений служила наилучшим показателем жизненной силы общества в целом. Редко когда столь значительное количество граждан столь внимательно сопоставляло реальные достижения своего общества с его наивысшими потенциальными возможностями.
Наиболее расплывчатыми и туманными представлялись позиции тех, кто именовался «трансценденталистами». В свое время их притягательность во многом и основывалась именно на расплывчатости устремлений. Их раздутая репутация в глазах последующих поколений объяснялась широтой диапазона, нравоучительностью и афористичностью оставленного ими литературного наследия. Еще более характерными для Новой Англии за тридцать лет до Гражданской войны представлялись движения против конкретных пороков, весьма определенно и ясно сформулированных в их социально-критических выступлениях. Так, например, Горас Манн из Массачусетса и Генри Барнард из Коннектикута первыми начали кампанию за усовершенствование государственных школ с позиций самых что ни на есть практических. Попечители школ штата Коннектикут жаловались в своем отчете 1839 года, что из сорока
61
школьных зданий в одном из округов штата лишь единственное было оборудовано вентиляцией, что средние размеры школьного здания (каждое приблизительно на 30 детей) составляли 18,5 фута длины, 7,5 фута ширины и 7 футов высоты. В их отчете 1848 года отмечалось, что из 1663 школьных зданий штата лишь 873 имели наружные туалеты, а 745 не имели никаких средств санитарии и гигиены вообще. В 1842 году издаваемый Манном школьный журнал сравнил «содержание детей, похожее на содержание рабов на рабовладельческих судах», с добротными помещениями и выгонами, которые предприимчивые фермеры Новой Англии строили для своих свиней.
Джосайе Куинси (мэру Бостона с 1823 по 1828 год и президенту Гарвардского университета с 1829 по 1845 год), зачинателю муниципальных реформ, молва приписывает первую тщательную уборку улиц города за двести лет его существования. Куинси добивался строительства муниципального водопровода и канализации, боролся с азартными играми и проституцией. Возглавил он и пропагандистскую войну против грязи, убогости и жестокости новоанглийских тюрем. Его речь перед большим жюри в Саффолке в 1822 году явилась сенсационным разоблачением последствий содержания малолетних вместе с закоренелыми преступниками. В 1825 году сложилось Общество борьбы за порядок в тюрьмах и начались частичные реформы.
Борьба с жестоким обращением с больными психиатрических больниц стала делом всей жизни Доротеи Дикс. Начав преподавать в воскресной школе исправительного дома Ист-Кембриджа в 1841 году, она обнаружила, что психически больных пациентов содержат зимой в нетопленых помещениях. На протяжении последующих двух лет Доротея Дикс составила доскональное свидетельство об условиях содержания душевнобольных в тюрьмах, приютах и исправительных домах штата. В 1843 году она направила в законодательное собрание штата документированный меморандум, осуждая «нынешнее положение душевнобольных, содержащихся в нашем штате в клетках, чуланах, подвалах, конюшнях и конурах. Их заковывают в цепи, лишают одежды, избивают дубинками и подвергают порке с целью добиться беспрекословного послушания!». Результатом явилось принятие постановления о расширении Вустерской психиатрической больницы. Дикс продолжала свою деятельность в остальных штатах Новой Англии, а затем и по всей стране, добиваясь потрясающих успехов.
62
Аналогичные истории можно припомнить и о других движениях, направленных на то, чтобы облегчить участь несчастных и неимущих. Преподобный Томас Голлодет, пытавшийся обучать глухого ребенка своего земляка в Хартфорде, был в 1815 году послан одной из общественных групп за границу с целью овладеть методикой обучения глухонемых. В Англии* Голлодет обнаружил, что обучение глухонемых уже на протяжении двух поколений монополизировала одна семья, наотрез отказавшаяся делиться своими секретами. Эта семья уже сорвала организацию подобных школ в Ирландии и теперь пыталась распространить свою монополию на Америку. Во Франции ему повезло больше. Вернувшись домой с преподавателем-французом, он основал в 1817 году в Хартфорде первую бесплатную американскую школу для глухонемых. Школа оказала примечательно эффективное воздействие на постановку организации дела обучения глухонемых по всей стране. Голлодет нашел также время учредить в Коннектикуте центры подготовки преподавателей для расширения образования среди негров, высшего образования для женщин и добиваться внедрения в (учебные) программы обучения ручному труду.
Примерно в тот же период доктор Сэмюел Гридли Хоу (выпускник Гарварда, 1824) начал работу по усовершенствованию обучения слепых. Массачусетс принял решение о создании первой школы для слепых в 1829 году. В 1831 году Хоу пригласили организовать ее. Прожив некоторое время с повязкой на глазах, дабы лучше ощутить себя в шкуре своих подопечных, Хоу сумел разработать для них новые методы обучения. Демонстрируя достижения своих слепых учеников, Хоу преуспел в сборе средств. На протяжении сорока четырех лет он возглавлял Институт Перкинса для слепых, где обучал преподавателей для школ слепых. Самым примечательным его достижением явилось обучение слепой и глухой девочки Лоры Дьюи Бриджмен. Лора поступила в школу Хоу накануне того, как ей исполнилось восемь лет. В течение года Хоу научил ее общаться с внешним миром и вскоре впервые доказал, что слепоглухие вовсе не обязательно умственно отсталые. Впоследствии Лора и сама принимала участие в обучении других слепоглухих учеников и помогала в Институте Перкинса по хозяйству. Очаровательная умница Лора и другой слепоглухой ученик Хоу — Оливер Касуэл — глубоко тронули Чарлза Диккенса, посетившего бостонскую школу Хоу в 1842 году и посвятившего его деятельности почти сорок страниц своих кратких «Американских заметок». Филантропические институты Бостона в отличие от многих других увиденных Дик-
63
кенсом американских институтов показались ему достойными примерами для подражания в Англии.
Движения в пользу крупных социальных реформ, таких, как движения за мир и против рабства, также находили энергичных сторонников в Новой Англии, особенно в Бостоне. Процветало здесь и движение против пьянства. В 1838 году Массачусетс принял крутые, хотя и недолговечные (они были отменены в 1840 году) меры по борьбе с пьянством — так называемый закон пятнадцати галлонов, запрещавший единовременную продажу спиртного в количестве, превышавшем пятнадцать галлонов, за исключением медицинской надобности по указанию врача. Общества трезвости Новой Англии распространили миллионы печатных материалов, а их красноречивые пропагандисты снискали международное признание.
♦ ♦ ♦
Более глубокие реформы ставили задачу помочь рабочим сбросить средневековые путы, препятствовавшие осуществлению их права на организацию. Именно в Бостоне было наконец пересмотрено в 1842 году устаревшее положение общего права о заговорщической деятельности, и американское рабочее движение получило правовой статус. Это оказалось возможным благодаря более широкому и реалистическому подходу к конкурентной экономике и честному признанию существования конфликта интересов. Интеллектуальный рынок и рынок промышленный процветали совместно.
До наступления фабричной эры рабочие условия определялись характером работы. Работу на ферме, скажем, не сведешь к определенному количеству часов. Подмастерье жил и работал у своего мастера, атам, где ремесленники работали семейно либо с небольшим количеством помощников из числа близких, не было смысла мерить рабочий день по часам. Появление же более крупных производственных блоков, тесно интегрированных производственных цепочек, механизмов и неприродных источников энергии многое здесь изменило. Включение и выключение механизмов превратились в весьма сложный процесс, каждый час простоя дорогого оборудования съедал капиталовложения; производственные процессы, идущие под одной крышей, тесно увязывались друг с другом. Все это вело к увеличению продолжительности рабочих смен и более напряженному и строгому темпу работы. Древняя традиция работать «от восхода до заката», как в поле, теряла смысл. Отныне продолжительность рабочего
64
дня варьировалась от места к месту. Некоторые массачусетские фабрики вводили тринадцатичасовой рабочий день для детей, за исключением субботы. По меньшей мере одна коннектикутская фабрика установила рабочий день для взрослых продолжительностью в пятнадцать часов десять минут. Первыми в Новой Англии начали агитировать за сокращение рабочего дня не фабричные рабочие, а ремесленники. В 1825 году забастовали, требуя сокращения рабочего дня, плотники-домостроители в Бостоне. Аналогичные забастовки последовали в 1830 и 1831 годах. Некоторые рабочие начали объединяться в организации. Первая организованная группа рабочих сложилась в 1828 году в Филадельфии, затем в следующем году появилась аналогичная группа в Нью-Йорке, а в 1834 году — в Массачусетсе. Примерно в это же время в Бостоне сложился первый профсоюз Новой Англии.
Хозяева, естественно, испытывали обеспокоенность. Сокращение рабочего дня, предупреждали они, «окажет нездоровое влияние на фабричных учеников, отвлекая их от прилежания и экономии времени, которое мы стремимся им привить. Квалифицированных же мастеров это подтолкнет ко многим соблазнам и опрометчивым поступкам». Борьбе рабочих против новых зол противостояли мощь и престиж старинного английского общего права. По крайней мере с момента принятия Статута рабочих в 1349 году английский закон карал за коллективные попытки добиваться улучшения заработной платы и условий труда. А в 1800 году парламент принял новый законодательный акт, направленный против рабочих объединений. Эти и иные законоположения подкреплялись нормами английского общего права о преступной заговорщической деятельности, которые в силу своей беспредельной расплывчатости становились ловушкой для всех «смутьянов». В начале XIX столетия эти нормы преследовали в основном те же цели, что и судебные запреты на деятельность рабочих организаций полвека спустя. Объединение рабочих, с юридической изобретательностью утверждало общее право, может оказаться преступным сообществом заговорщиков, даже если ставит перед собою законные цели и не прибегает для их достижения к незаконным методам. Сам акт объединения, утверждали юристы, придавал их образу действий незаконный и антиобщественный характер (“чреватый общественными беспорядками и ущербом для частных лиц"). Доказывали, будто любое подобное объединение неизбежно нарушает «нормальное» функционирование рынка, терроризируя нанимателей и остальных рабочих. В период между 1806 и
65
1842 годами слушалось не менее десятка дел в разных штатах, по которым суды вынесли приговоры рабочим, обвиненным в «преступном» создании объединений.
Дело «Содружество против Ханта» возникло в 1840 году, когда Иеремия Хорн, член бостонского союза квалифицированных сапожников, возмутился решением своего союза, оштрафовавшим его за выполнение сверхурочных работ без дополнительной оплаты. Союз возместил Хорну сумму штрафа, когда хозяин выплатил ему причитавшиеся сверхурочные, но, когда Хорна оштрафовали в следующий раз за другое нарушение профсоюзного устава, Хорн платить штраф отказался, хотя хозяин и на этот раз изъявил согласие возместить ему убыток. Тогда профсоюз исключил Хорна из своих рядов, потребовал его увольнения с работы и запретил членам профсоюза работать у предпринимателя, продолжавшего держать рабочего, увольнения которого потребовал профсоюз. Испугавшись забастовки, хозяин уволил Хорна, и тот обратился с жалобой к окружному прокурору. Окружной прокурор предъявил бостонскому союзу квалифицированных сапожников обвинение в заговорщической деятельности.
Судья бостонского муниципального суда уведомил присяжных, что с точки зрения закона объединение подобного рода подпадает под трактовку преступного заговора, и им остается лишь решить, действительно ли объединение преследовало подобного рода цели. Двадцать минут спустя присяжные признали профсоюз виновным. Членов союза защищал Роберт Рантул-младший, пылкий сторонник реформ, проявивший незаурядную энергию в составе первой комиссии штата по вопросам образования, один из лидеров общества трезвости и активный борец против смертной казни (помимо других своих дел). Рантул добился слушания дела в высшей судебной инстанции Массачусетса, где его рассматривал сам председатель верховного суда штата Шоу. Рантул повторил свои аргументы, отрицая правомочность применения в штате Массачусетс положений английского общего права о заговорщической деятельности, охарактеризовав их как явление «той самой английской тирании, из-под гнета которой мы вырвались».
Шоу, человек более гибкий, нежели Рантул, стремился и сохранить традиции английского права, и обеспечить потребности нового индустриального общества. Вместо того чтобы отменить положения общего права, он заново сформулировал их. Главным фактором, четко сформулированным Шоу в эпохальном ре
66
шении, вынесенном им в 1842 году, отныне считалась необходимость определить, ставило ли сообщество задачи «осуществления каких-либо незаконных или преступных намерений либо преследовало цели, сами по себе преступными и незаконными не являющиеся, и не прибегало ли к преступным и незаконным средствам». Поскольку задачей членов союза было убедить «всех занятых в данной профессии вступить в их ряды», по мнению Шоу, данная цель преступного характера не имела.
То обстоятельство, добавил Шоу, что осуществление подобных законных действий потенциально способно «разорить» других, не делало их незаконными. С известной точки зрения весь процесс рыночной торговли является попыткой «разорить» остальных. Здесь Шоу декларировал веру в конкурентную экономику и готовность легализовать концепцию конфликта интересов в обществе. Разумеется, члены профсоюза обладали «правом работать по найму по собственному выбору либо не работать, если предпочитают. При таком положении дел мы не можем считать преступным стремление людей согласовывать порядок осуществления признанных за ними прав путем, наиболее отвечающим их интересам». «Предположим, — продолжил Шоу, — что группа коммерсантов продает свой товар так дешево, что их конкуренты разоряются. Подобное деяние, разумеется, не считается заговором. Но в таком случае не может считаться заговором и акт объединения в аналогичную группу рабочих, совместно устанавливающих по своему усмотрению цены и условия своего труда». Иногда конкуренция, ориентированная на разорение других, может сослужить «в высшей степени достойную службу обществу». «Лучшие результаты торговли и промышленности достигаются благодаря конкуренции».
Так Шоу легализовал профсоюзы, одновременно вдохнув новую жизнь в каноны общего права.
Подобное судебное решение могло выноситься и исполняться лишь в обществе, способном обдумывать и приветствовать перемены. Рантул, адвокат, защищавший интересы профсоюза (впоследствии основатель Иллинойской центральной железной дороги), был, как и сам Шоу, давним приверженцем развития железных дорог. Свободный обмен товарами и услугами в плюралистическом обществе, полном конфликтных ситуаций, — это единственное, что может способствовать развитию и процветанию страны.
з*
Часть вторая
«ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ»: ОХОТА К ПЕРЕМЕНЕ МЕСТ
Хорошо быть легким на подъем в новой стране.
Джонсон Хупер
Американец за все берется. «Как-нибудь прорвемся» — вот его девиз. Для этой цивилизации характерна... экстенсивность... Американский народ растекается по всему континенту, повсеместно распространяя свою энергию и свой капитал.
Джеймс Стерлинг
В центре континента сложился новый тип человека—homo Americanus — определяемый, скорее, не столько средой обитания, сколько своей мобильностью. Этот тип человека преобладал в стране в период от Американской революции до Гражданской войны и превращал новую страну в Новый Свет.
Новая порода людей, свободно ориентировавшаяся в пространстве, делилась на два вида: «перекати-поле» (бродяг) и выскочек (или толкачей). Общины «перекати-поля» плодили бродяг своим кочевым образом жизни. Общины выскочек плодили темпами своего роста толкачей. Осев на месте, кочевые общины «перекати-поля» превращались в общины выскочек.
Многие черты новой нации сложились именно среди этих американцев, продвигавшихся от побережья в глубь континента. Подобно океану, континент манил просторами, неизведанной территорией, осваивать которую надлежало сообща. Путешествия по континенту походили на путешествия по океану. Опасности заставляли людей пускаться в путь сообща и держаться в пути вместе, образуя тем самым кочевые общины.
Американцы «перекати-поле» представали явлением некоего нового порядка. Да, конечно, кочевые народы — бедуины,
68
конкистадоры, крестоносцы, исследователи, совершавшие набеги варварские племена — существовали с незапамятных времен. Но где и когда еще приходило в постоянное движение по всему огромному континенту столь значительное количество людей? Где еще раньше мигранты были оснащены орудиями, столь превосходящими возможности коренного населения? Когда еще так много людей отправлялось по собственной воле в путь, не надеясь вернуться домой? Когда еще столько людей шло в неизведанные дали не покорять их или обращать в свою веру и укреплять ее и даже не с целью торговать, но ради того, чтобы обрести дом и создать общину для себя и своих потомков?
В пути складывались новые институты. Чтобы выдержать тяготы пути, приходилось объединяться в новые общины. Новым общинам приходилось на ходу устанавливать законы и на ходу учиться внедрять их в практику без помощи ученых юристов и ученых книг. В пути приходилось бросать людей и пожитки. И прежде всего обретать волю продвигаться вперед любой ценой и создавать новые общины, не ожидая, пока Бог или правительство проложит им дорогу.
8.
НА ПРОСТОРАХ КОНТИНЕНТА-ОКЕАНА: ЛЮДИ НЕ ПУТЕШЕСТВУЮТ В ОДИНОЧКУ
Всем известно: когда первые европейские колонисты пересекли океан и основали Джеймстаун, Плимут и колонию Массачусетского залива, они делали это сообща. Прибывали за океан общинами, в которых все зависели друг от друга. Джон Смит шел в Виргинию на трех кораблях, и 24 мая 1607 года с ним высадились в Джеймстауне 105 человек. Перегруженный «Мэйфлау-эр» нес на борту 101 пассажира, помимо экипажа. «Арбелла», на борту которой плыл создавать колонию Массачусетского залива Джон Уинтроп, была одним из четырех судов (и еще семь снялись с якоря месяц спустя); всего эта эскадра доставила человек шестьсот-семьсот колонистов. Нет, в одиночку через океан не ходили.
Но среди всех американских мифов нет более живучего, нежели миф об одиноком скитальце, идущем на Запад. Особо не размышляя, мы приняли как данность, что, высадившись на новых берегах, колонист не нуждался более в общине, продолжая свое путешествие по суше. Дух пионерства, твердят нам, сино
69
нимичен «индивидуализму». Мужество идти в неизведанные земли и заниматься неизведанным делом подается как мужество делать это в одиночку, всецело, углубленно и направленно замыкаясь на собственном «я». Только так, говорят нам, и мог выжить пионер среди грозивших отовсюду опасностей. И именно так, говорят нам, сложился американский образ жизни.
Что ж, верно: герой-одиночка привлек к себе внимание на авансцене истории. Бесчисленное количество мужчин и женщин оставили хроники своих индивидуальных поисков, запечатлев в них собственные надежды и разочарования, акты личного мужества и предприимчивости. Группы же — особенно те, в которые люди непринужденно, легко и естественно собираются для путешествий и которые так же легко разваливаются, — дневников не ведут, писем не пишут, автобиографий не создают. Мы знаем имена Дэниела Буна, Льюиса и Кларка, Зебулона Пайка и Джона Чарлза Фримонта. Но многие ли слышали об «Огайо компани оф эссошиэйтс», о «Грин энд Джерси каунти компани» или о «Бартлсон парти»?
Тайны коллективно путешествующих американцев остаются скрытыми от нас больше других тайн истории. Группки людей, собравшихся вместе с одной-единственной целью (пересечь континент, например), остаются безымянными, если только не обретают финансовую или политическую базу для сохранения единства. Если их хроникам и суждено появиться, то материал для этих хроник придется искать в тысячах мест. Их конторы были всегда с ними, а они вечно находились в пути. Они не держали ни трепетно хранимых архивов, ни ученых архивариусов, ни материалов судебных дел, ни документов на право владения землей.
Да, конечно, иногда встречались и одиночки-путешественники, и одиночки-исследователи. Обычно такой человек приходил в новые края первым, но редко в них оседал. Одинокий волк-авантюрист — эдакий Стэнли или Ливингстон — служит «звездой» только в кино, на телеэкране или на лекционной кафедре. В истории же великими первооткрывателями оказывались люди, способные увлечь за собой других во имя достижения общей цели, невзирая на непредсказуемые трудности и опасности. Великие географические открытия обычно совершались коллективами, а не одиночками. В своем первом путешествии Колумб командовал тремя кораблями, во втором — семнадцатью с экипажами в полторы тысячи человек. Гений Колумба, Васко да Гамы, Ла Салля, Магеллана и Де Сото был гением организации. Основателем и лидером новой общины
70
в дальних краях оказывался тот, кто первым приводил людей в опасные и необжитые края.
Континент — тот же океан. Человек мог безопасно пересечь дикий континент только вкупе с другими. В период между Американской революцией и Гражданской войной те, кто, подобно отцам-пилигримам, отрывался от обжитых территорий далеко на Запад, редко уходили туда в одиночку; статистическими данными здесь мы не располагаем. Но в те годы, когда складывались основы американского образа жизни, многие — вероятно, даже большинство — из тех, кому предстояло первым осваивать территории за пределами обжитых районов Атлантического побережья, отправлялись в путь группами. И это обстоятельство оказалось одним из ключевых в формировании американских институтов.
В одиночку обычно выходили в путь священники-миссионеры, профессиональные путешественники, землеустроители, проводники и охотники. Первопоселенцы же, то есть те, кто шел, чтобы не возвращаться в насиженные гнезда, и превратился в становой хребет новых заселивших Запад общин, обычно выходили в путь не одни. В группах, которые складывались в пути, они находили выражение своим потребностям и чаяниям. В общине их представления о жизни менялись под влиянием быта и образа жизни в коллективе, с которым они благополучно достигали искомой цели. Когда еще дальше на Запад двинулись правнуки пилигримов, они, подобно своим предкам, обычно выходили в путь и оседали на новых землях группами, тесно спаянными совместно преодолеваемыми трудностями жизни в неизведанных краях. Этот опыт существования в общине, которому предстояло повторяться снова и снова по всему континенту, пережили и первые поселения в долине Огайо.
«Огайо компани» была основана в 1748 году несколькими виргинцами, направившими профессионального землеустроителя Кристофера Джиста исследовать их территорию. Однако постоянные поселения устраивала там созданная в более позднее время «Огайо компани оф эссошиэйтс», учрежденная ветеранами Американской революции в Новой Англии, стремившимися приумножить свои богатства. В число ее руководителей входили генерал Руфус Патнем и преподобный Манасса Катлер. Человек разносторонних интересов, Катлер успел уже заняться медициной и правом, измерением расстояния между звездами, определением высоты горы Вашингтон и составлением первого систематического каталога флоры Новой Англии, прежде чем отправился в Нью-Йорк убеждать конгресс уступить его компа
71
нии полтора миллиона акров земли в Огайо в среднем по восемь центов за акр. Контракт с правительством был заключен 27 октября 1787 года. Еще до конца года генерал Патнем вышел на Запад с экспедицией квартирьеров. Экспедиция состояла из двух групп, отправившихся в район бассейна реки Огайо — одна из Данверса, штат Массачусетс, вторая — из Хартфорда, штат Коннектикут. 2 апреля 1788 года обе группы встретились у Сам-рилл-Ферри в Западной Пенсильвании на реке Йокогейни, откуда им предстоял путь вниз по реке Мононгахила и затем по реке Огайо. 7 апреля экспедиция в составе сорока восьми человек высадилась на западном берегу реки Маскингем в месте ее впадения в реку Огайо, прямо напротив форта Хармар. Счастье их, что экспедиция оказалась столь многочисленной, ибо у семидесяти индейцев племен делавэров и виандотов, появившихся с мехами на продажу, в противном случае могли возникнуть и иные планы.
Экспедиция быстро заложила свой собственный город по компактному новоанглийскому образцу. Каждый поселенец получил маленький «городской» участок для дома и «загородный» — размером в восемь акров для пашни. 2 июля 1788 года представители и дирекция «Огайо компани» провели первое заседание в новом поселении и нарекли его Мариеттой. Опять же следуя примеру Новой Англии, они быстро воздвигли в городе церковь и школу, которые действовали уже к концу июля. За несколько последующих месяцев в город переселилось еще несколько семей и довольно много одиноких мужчин. Мужское население Мариетты теперь составляло 132 человека.
Необходимость в гарнизонных поселениях подобного рода объяснялась постоянной угрозой со стороны индейцев. В районе этого первого в Огайо города жили племена шоуни, делавэров, Майами и виандотов, а также остатки шести народов, вытесненных из штата Нью-Йорк. Необузданные и мстительные, они то и дело обрушивались на беззащитных поселенцев, скальпируя и убивая их. Один из таких налетов, стоивший жизни восьмерым поселенцам, имел место в мае 1788 года. Самонадеянные пионеры, поддавшиеся соблазну в одиночку искать новые земли для поселений, быстро утратили свою самонадеянность. Снова ви-андоты и делавэры обрушились на колонистов 2 января 1791 года, атаковав поселение вне города на реке Маскингем, убивая людей и сжигая дома. После этого набега другие поселенцы построили в том же районе форт Фрай — треугольный частокол, за которым укрывались двадцать семей, десять холостых мужчин и восемьдесят солдат из форта Хармар, стоявшего ниже по
72
реке. Все ранние поселения в районе Огайо представляли собой цепь подобных колоний — Фармерскасл, Бельпре, Колумбия, Лозантивилл, форт Вашингтон (позже переименованный в Цинциннати), Норт-Бенд, Галлиполи, Манчестер и многие другие.
Люди, идущие так далеко в неведомые края, полные неизвестности, опасностей и тревог, держались вместе — не столько из любви к ближнему или каких-то иных врожденных качеств, сколько из сугубо практической необходимости друг в друге. Повсеместно первопроходцы Запада считали совершенно естественным и путешествовать, и жить общинами.
Город Индепенденс в Миссури, исходный пункт тропы Санта-Фе, а также калифорнийского и орегонского направлений, с 1820-х по 1850-е годы снискал известность сборного пункта возможных попутчиков. Здесь или несколькими милями западней, как отмечал в своей «Торговле в прериях» 1844 года Джосайя Грегг, располагался «главный порт отправления» во все стороны великих западного и северного «океанов прерий», где люди, никогда доселе друг друга в глаза не видевшие, соглашались вместе делить повседневные заботы, тяготы и смертельные опасности, пока не достигнут места назначения.
Тропа Санта-Фе шла почти по прямой от Индепенденса через форт Додж (ныне Додж-Сити) на реке Арканзас к городу Санта-Фе, в те времена находившемуся далеко на территории Мексики. Пользовались ею не столько эмигранты, сколько торговцы. Проложенная Робертом Макнайтом и его небольшим караваном в 1821 году и в том же году обкатанная капитаном Уильямом Бекнеллом, она проложила дорогу оживленной торговле и бесчисленным караванам путников, прошедшим по ней на протяжении последующих десятилетий. Грегг оставил нам яркое описание тропы в период ее расцвета. 15 мая 1831 года он вышел из города Индепенденс во главе небольшой экспедиции в первое из своих многочисленных успешных путешествий по этому маршруту. «Ближайшей целью и местом общего сбора был Каунсил-Гров. Торговцы обычно сходятся туда мелкими группами, а там стараются сорганизоваться для обеспечения взаимной безопасности и обороны на протяжении оставшейся части пути».
В тот же день группа Грегга примкнула к арьергарду каравана, состоявшему из тридцати фургонов. 26 мая к ним присоединилось еще семнадцать фургонов. В Каунсил-Грове они соединились с основным караваном, и теперь экспедиция насчитывала почти двести человек. Только лишь к середине июля, проведя в пути два месяца, караван достиг Санта-Фе.
73
Дорожные приключения, описанные Греггом, показывают, почему совместные путешествия представлялись естественными и целесообразными. Одно лишь количество путешествующих сдерживало индейцев от нападения и гарантировало возможность защиты. «Становясь лагерем, фургоны выстраивают в «квадратную ограду»... одновременно образующую и загон для животных при необходимости, и укрепление на случай нападения индейцев». Путешественникам, лишенным такой «ограды из фургонов», было бы невозможно загнать на ночь тягловых быков и другой скот.
Передвижение группой помогало справиться и с естественными препятствиями. «Мы вступили в чрезвычайно труднопроходимый болотистый район, — писал Грегг. — Едешь по абсолютно сухой и твердой поверхности, и вдруг фургон погружается в трясину по самые втулки колес. Чтобы вытащить его, требовалось снимать возчиков с двух-трех соседних фургонов, бросая клич: «Все на колеса», — и так вместе с хозяевами вытаскивали фургон, стоя по пояс в грязи и воде».
Постоянная необходимость выставлять на ночь посты на случай нападения индейцев и для присмотра за скотом, чтобы не разбежался, служила еще одним аргументом против путешествий слишком малыми группами. «Обычно дежурили восемь смен, каждой приходилось нести вахту четвертую часть каждой второй ночи, — вспоминал Грегг о своем караване 1831 года. — В караванах меньшей численности количество вахт обычно сокращалось. В совсем же маленьких группах для обеспечения безопасности каждой смене приходится дежурить половину каждой ночи». Нетрудно представить себе, что могло произойти в результате несчастного случая, имевшего место на тропе летом 1826 года. Некий мистер Брод ас случайным выстрелом раздробил себе кисть руки, доставая ружье из фургона дулом вперед. Для него путешествие в группе означало выбор между жизнью и смертью, поскольку спутники по каравану не дали ему умереть от гангрены:
Весь их «набор хирургических инструментов» состоял из ножовки, мяс-ницкого ножа и большого железного болта. Разводку ножовки сочли слишком грубой, поэтому, принявшись за работу, быстро нарезали зубьев потоньше с тыльной ее стороны. Навострив нож, как бритву, и подержав болт на огне, они приступили к операции и быстрее, чем рассказывается все это, вскрыли кисть до кости, которую отпилили в одно мгновение, а затем прижгли культю раскаленным железом так эффективно, что артерии сразу закрылись. Затем наложили повязки, и весь караван тронулся дальше, буд
74
то ничего не произошло. Рука стала быстро заживать, через несколько недель пациент полностью поправился и, вероятно, жив и здравствует по сей день, являя собой живое свидетельство превосходства «раскаленного железа» над наложением лигатуры для «схватывания» артерий.
Еще более очевидными оказывались преимущества групповых путешествий на эмигрантских маршрутах, где было больше багажа, больше женщин и больше детей. Сохранилось множество описаний путешествий в Калифорнию и Орегон между 1842 годом и Гражданской войной. Эти маршруты, как и тропа Санта-Фе, начинались в Индепенденсе, штат Миссури, где формировались караваны, но затем путь их лежал по реке Платт, мимо форта Ларами, через южный перевал в горах Уинд-Ривер центрального Вайоминга, на северо-запад к форту Холл (близ нынешнего Покателло в Айдахо), после чего дороги расходились. Орегонская тропа шла затем по реке Снейк к фортам Уалла-Уалла и Уильям (позже ставшим городом Портлендом). Калифорнийская тропа сворачивала на юго-запад через пустыню, минуя сегодняшний Карсон в Неваде, и шла через Сьерру на форт Саттер (близ современного Сакраменто). Около 2000 миль дороги от Индепенденса до форта Саттер фургоны покрывали в среднем месяцев за пять. Вместо фургонов можно было, разумеется, использовать и караваны навьюченных мулов, что имело даже свои преимущества: легче было форсировать реки и пробираться по горным тропам, а при удачном стечении обстоятельств можно было сэкономить около месяца в пути. Однако поклажей не укроешься от палящего солнца, да и не под силу ехать верхом на мулах беременным женщинам, малым детям, старикам и больным. Поэтому обычйым средством передвижения эмигрантов становился фургон. Пусть он был громоздок, неуклюж, ехал медленно, с трудом поворачивал, еле переезжал реки вброд, застревал на горных дорогах и легко ломался, все равно фургону отдавалось предпочтение, ибо он укрывал от солнца, ветра и дождя, днем служил полевым госпиталем, а ночью — крепостью. Даже без подвесок, при скорости около двух миль в час в фургоне не так уж и трясло, а на особо сложных участках дороги те, кто мог идти, шли пешком.
На дорогах, ведущих в Орегон и Калифорнию, чаще использовался более легкий фургон, чем тяжелая повозка с шестеркой лошадей, сработанная немцами в Пенсильванской долине Конестога. Здесь ездили на облегченной модели, которая была в два раза короче и почти в два раза ниже. Длина фургона составляла
75
около десяти футов, высота — от днища до крыши — восемь с половиной; брал он, полностью загруженный, тонну груза. Обычно фургон запрягали шестеркой быков в упряжках по два и был он достаточно легок, чтобы передвигаться даже в случае падежа одной тягловой пары.
Фургон наглядно представлял собою коммунальный транспорт: все его устройство подразумевало путешествие группой. Чтобы форсировать глубокие реки или одолевать крутые горные склоны, приходилось удваивать тягловые упряжки и тащить фургоны по очереди. Изыскивались разнообразнейшие варианты объединения всех коллективных ресурсов и возможностей для преодоления препятствий и борьбы с опасностями. Так, например, у входа в каньон Гольфстрим, на высоте 150 футов, с длиною склона 250 футов и перепадом в 35 градусов, экспедиция Брауна в 1846 году установила сложное приспособление для перевалки фургонов через горы Сьерра-Невады. Пятнадцать пар быков тянули цепной блок, установленный на вершине горы, затягивая фургон по склону наверх.
Спуск по крутому склону также создавал проблемы. На примитивные тормоза особенно надеяться не приходилось, вечно грозила опасность разгона и избыточной скорости, из-за чего фургоны опрокидывались, а быки ломали ноги. Например, гора в Норт-Платт-Вэлли, прозванная Воротной, образовывала такой крутой спуск, что никто не решался рисковать на нем головой, а деревьев, чтобы подложить под колеса и замедлить ход, там почти не росло. Поэтому вошло в обычай, что каждая экспедиция использовала один из собственных фургонов для изготовления ворота, с помощью которого спускались вниз остальные фургоны.
К востоку от Миссисипи миграция большими группами прекратилась довольно быстро. Победа, одержанная генералом Энтони Уэйном в битве Поваленных Деревьев в 1794 году, позволяла отдельным лицам и семьям с большей степенью безопасности осваивать новые земли, создавая разбросанные поселения. Установилась ретулярная речная навигация, обустраивались дороги, расположенные по ним гостиницы предлагали кров и пищу, заработала почта. К западу же от Миссисипи миграция больших групп продолжалась, поскольку индейская угроза сохранялась там по меньшей мере вплоть до поражения вождей Сидящего Быка и Бешеного Коня 31 октября 1876 года и окончательного завершения войны с племенем неперсе год спустя. Однако путь туда по-прежнему оставался долог и полон естественных опасностей.
76
Мы, разумеется, можем не знать точно, сколько человек ушло на Запад большими группами, состоящими из одной-двух или более семей. Но имеющиеся сведения позволяют предполагать большие цифры. Так, например, на «дороге Платта» (участке пути в пятьсот миль от форта Кирни к форту Ларами) первая большая экспедиция 1845 года под руководством полковника Стивена Кирни образовала колонну фургонов длиною в три мили. Как показали подсчеты, в октябре-ноябре 1858 года (отнюдь не в разгар экспедиционного сезона), через южный перевал в штате Вайоминг прошло 95 отдельных экспедиций, в общей сложности насчитывавших 597 фургонов и 1366 человек.
В современной истории эта великая миграция по американскому континенту-океану остается беспрецедентной. По словам Байарда Тэйлора, репортера нью-йоркской «Трибюн», командированного в Калифорнию, она «превзошла великие военные походы средневековья размахом, степенью опасности и авантюризмом».
День, когда путешествие на Дальний Запад стало естественным и безопасным для отдельного человека и для отдельной семьи, пришел позже — с появлением железных дорог.
9.
ОРГАНИЗАТОРЫ
Бескрайние просторы Америки и необходимость передвигаться только вместе с другими давали власть лидеру. Людей, живущих за пределами юрисдикции правительства, вдали от очагов и обычаев отцов, приходилось убеждать выполнять свои обязанности. Так появилась потребность в человеке с особым сочетанием качеств, делавших его способным убедить или заставить каждого вносить свою долю в общее дело. Руководителю экспедиции надлежало добиваться результатов, не имея возможности опираться ни на силу традиции, ни на авторитет армейского военачальника. Ему надо было быстро установить esprit de corps1 и сохранять его в разнородном сборище людей перед лицом голода, жажды, болезней, уныния, роковых опасностей и смерти. Сочетание целого ряда факторов наделяло организатора властью, редко когда доступной за пределами
1 Корпоративный дух (фр.). —Прим, перев.
77
вооруженных сил и гражданской администрации. В устоявшемся обществе со сложившимися традициями сделать человека руководителем мохут многие факторы: благородное происхождение, земельные владения, богатство, отвага, воинское мастерство, ученость, ум или красноречие. В общине же «перекати-поля», передвигающейся по полупустынной Америке, лидером становился человек, умеющий убеждать и организовывать.
Пестрые группы «мужчин всех слоев и сортов общества с редкими вкраплениями особ слабого пола», собиравшиеся в Индепенденсе или несколькими милями западнее его на дороге, нуждались в организаторах. Фургонный караван сбивал вожак. Такой человек, как полковник Огивен Кирни, обладавший опытом и воинским чином, просто-напросто брал бразды правления в руки. А иногда вожаком становился тот, за кем, как за Джоном Бартлсоном, стояли еще семь-восемь человек, необходимых каравану, чтобы двинуться в путь, и отказывавшихся следовать с ним, если лидером не признают их кандидата. Однако зачастую пост вожака каравана получал тот, кто сочетал организаторские способности с умением завоевывать голоса избирателей, ибо по большей части вожак избирался демократическим путем.
Выбор капитана согласно тому, что Грегг называл «сложившимся обычаем этих разношерстных караванов», обычно происходил после бурной избирательной кампании и «борьбы партий». Претенденты объявляли свои кандидатуры, вербовали сторонников и рекламировали собственные достоинства, затем «после пылких споров и перепалок» проводились выборы, и победитель провозглашался «капитаном каравана».
Не существовало каких-либо «положений конституции», определявших полномочия сего должностного лица, почему они и оставались расплывчатыми и неопределенными: поскольку его приказания воспринимались всего лишь как просьбы, они зачастую выполнялись или игнорировались в зависимости от настроения. Следует, однако, отметить, что капитану надлежит определять порядок дня и выбирать места для ночных стоянок, а также осуществлять многие иные функции общего руководства, при котором группа исполняет его указания, если находит их для себя удобными... Но по завершению выборов перед капитаном встают главные организационные задачи. Прежде всего владельцы фургонов уведомляются «декларацией» о необходимости предоставить списки их фургонов и людей. Последние обычно разбиваются на четыре «колонны», особенно в больших караванах — а наш состоял чуть ли не из ста фургонов да еще десятка экипажей поменьше и двух легких пушек (четырех- и шестифунтовой), установленных на повоз
78
ках. Возглавлять каждую колонну назначался «лейтенант», в обязанности которого входило тщательно исследовать все встречающиеся в пути овраги и ручьи, выбирать оптимальные места для переправ и руководить, как выражаются в прериях, «оформлением» лагеря.
Стоимость груза, перевозимого караваном, случалось, достигала 200 000 долларов. И спрос существовал отнюдь не на бесстрашных одиночек-лесовиков, метких стрелков в замшевых штанах с бахромой, а на толковых и умелых организаторов. От вожака переселенцев требовалось умение сделать общину жизнеспособной, вдохновлять, убеждать, подкупать, а то и угрозами заставлять ее членов выполнять непривычные работы в неизведанных чужих краях перед лицом неисчислимых опасностей. Часто гибкость, отзывчивость, умение войти в положение, широта души и ободряющий голос оказывались куда важнее, чем достоинство, респектабельность и благородное происхождение. Становлению организаторских талантов способствовали не только караванные пути, но и многие иные специфические черты и особенности жизни на огромном и редкозаселенном континенте. Хорошим примером тому служит пушная торговля.
Первым крупным североамериканским предприятием по торговле пушниной стала «Хадсон бей компани», получившая монополию от Чарльза II. После 1821 года под энергичным руководством юного Джорджа Симпсона, шотландца, самостоятельно, на американский манер выбившегося в люди, компания достигла нового уровня влияния и процветания, основав сложную и разветвленную торговую организацию с центром в Лондоне. Строго говоря, компания прежде всего занималась не добычей, а торговлей мехами, что не в последнюю очередь объяснялось образом жизни индейцев, среди которых она работала. Алгонкины и другие северные племена быстро обрели вкус (а затем и потребность) к ружьям, чайникам и одеялам, получить которые можно было только у европейцев, поэтому индейцы этих племен с такой готовностью и выменивали добытую ими пушнину на эти вещи. Индейцев же южных прерий и предгорий, для которых неисчерпаемым источником сырья служили бизоньи стада, белый человек пока еще не совратил. Поскольку особых потребностей в европейских товарах эти индейцы не испытывали, то белым приходилось самим добывать меха на их территориях, что отнюдь не облегчало решения организационных проблем. Напротив, белым приходилось организовывать весь процесс, начиная с добычи пушного зверя, вместо того что
79
бы просто открывать фактории, куда бы сносили свою добычу охотники-индейцы.
Яркие записки генерала Хайрама Читтендена живописуют красочную хронику пушной торговли на Дальнем Западе, повествуя об организации и дезорганизации, компаниях и коммуникациях, факториях и захолустных городах, верности и измене. С первых же шагов организация транспорта, без которого западная торговля мехами не была бы ни прибыльной, ни возможной, стала делом коллективным. Прежде всего разработали килевую баржу. Это судно, игравшее главенствующую роль в торговле на Миссури по меньшей мере до 1830-х годов и лишь потом постепенно вытесненное, строилось от пятидесяти до семидесяти с лишним футов длиной, от пятнадцати до восемнадцати футов в поперечнике, с неглубокой осадкой, заостренными носом и кормой. По обоим бортам от кормы до носа шел палубный настил. Созданная специально для движения вверх по течению, она никак не могла управляться одним человеком. Ее обычно тянули канатом — крепили длинный конец за верхушку мачты, затем пропускали сквозь шкив, закрепленный коротким концом на корме, чтобы легче было направлять баржу, и тянули с берега группами от двадцати до сорока человек. Если тянуть канатом не получалось, вставали по нескольку человек на палубных настилах и толкали баржу шестами, упираясь в дно реки и постепенно переходя ближе к корме, заставляя судно идти против течения. Когда не помогали ни канат, ни шесты, баржу вели на веслах, по пять-шесть с каждого борта. Во время тысячемильных переходов такая баржа могла в лучшем случае осилить миль восемнадцать в день — и каждая миля требовала от всех исключительного напряжения сил.
Постепенно баржу вытеснили паровые суда. Но и они являли собой продукт сотрудничества, становясь маленькой общиной. Эти суда везли из Сент-Луиса вверх по Миссури торговцев и трапперов, оборудование и товары для торговли, доставляли измотанных торговцев и трапперов, уже завершивших свои экспедиции, обратно, а с ними и добычу, взятую в диких краях.
Важнейшую функцию выполняли также караваны и места сбора. По сравнению с водными маршрутами сухопутные требовали еще более тщательной организационной подготовки. Караваны, идущие на Запад за пушниной, формировались обычно в Индепенденсе, Миссури, куда стекались люди, свозились и паковались товары для долгого пути на вьючных мулах или фургонах. Там, куда не доходили реки, не оставалось иного способа доставки товаров, необходимых трапперам для
80
их промысла и для того, чтобы хоть как-то скрасить жизнь на отдаленных форпостах. Караваны могли осилить от пятнадцати до двадцати пяти миль в день, каждую ночь становясь лагерем там, где находили траву, дрова и воду, каждую ночь готовясь отразить возможное нападение индейцев. Им предстоял путь в тысячу миль, а то и больше, до пункта ежегодного сбора. Эти места встреч представляли собой как образец тщательных приготовлений, так зачастую и наглядную картину пьяных дебошей.
Место сбора — важное явление в американской пушной торговле на протяжении почти двух десятилетий начиная с 1820 года — требовало куда более подвижной, гибкой, а во многих случаях и куда более сложной организационной работы, нежели управление былыми владениями «Хадсон бей компани». Там, на севере, вошло в практику сооружение постоянных факторий и укрепленных поселений. Но содержание их доставляло много трудностей и влетало в копейку. Они требовали постоянного снабжения, нередко вызывали недовольство индейцев и не могли легко перебрасываться с места на место. Уильям Эшли, разносторонний и предприимчивый делец из Сент-Луиса, и его партнер Эндрю Генри создали систему встреч, значительно расширившую диапазон деятельности трапперов. Их мысль просто-напросто заключалась в том, чтобы вести торговлю не из оседлых факторий и фортов, а на оговоренных местах ежегодных встреч.
Каждый год Эшли и Генри определяли место сбора, которое можно было каждый год менять в зависимости от изменчивых превратностей торговли. Отпадала нужда в расходах по круглосуточному содержанию факторий, организации постоянной обороны от нападений индейцев.
Подобное ведение дел обходилось куда дешевле, но и требовало куда более высокого уровня организации, постоянного внимания ко всем деталям, способности быстро сориентироваться и заручиться поддержкой десятков новых людей, коих неустанно искали Эшли и Генри. Старая система обходилась ограниченным числом постоянных служащих, которым трапперы приносили добытую пушнину; теперь же навербованные трапперы отправлялись в экспедиции, откуда им надлежало вернуться в оговоренное время и в условленное место. 20 марта 1822 года компаньоны дали объявление в «Миссури рипабликен», бросив клич «сотне молодых людей подняться до самых истоков Миссури». В период особенно активного создания и организации лагерей сбора вдоль горных ручьев Скалистых гор промышляло
81
до шести сотен трапперов, которые ежегодно собирались с добытой пушниной в постоянно меняющихся, но всегда четко оговоренных я подготовленных местах встречи.
Разумеется, пушная торговля не могла бы процветать без выдержки я отваги этих одиночек-'горцев". Они владели искусством выживания в глухих лесах, знали, где промышлять бобра и как уйти от индейцев или заручиться их помощью. Хью Гласс, один из первых сотрудников Эшли и Генри, стяжавший легендарную славу, отбился от своей охотничьей группы в 1823 году и подвергся нападению медведя-гризли. Спутники сочли его погибшим, однако он прополз сто миль до форта Кайова и, отлежавшись там, снова взялся за ремесло охотника-траппера, уходя неизведанными дальними тропами и как бы мстя за пережитое.
Без организатора все эти достижения, как и деяния Джима Бриджера и Билла Саблетта, оказались бы бесплодны и безрезультатны. Такими опытными и умелыми организаторами, способными направить предприимчивость и энергию других на осуществление грандиозного и прибыльного дела, стали люди типа Джона Джейкоба Астора или Уильяма Эшли, хотя их имена и не воспеты, подобно Улиссу, в сагах американского Запада.
Даже те, кто поразил воображение общества своими выдуманными и невыдуманными подвигами в искусстве стрельбы и охоты, в немалой степени преуспели благодаря умению убеждать других людей работать вместе. Дэниел Бун, например, прославился благодаря не только охотничьим подвигам, но и умению руководить. У Буна за плечами осталась долгая и деятельная карьера хорошего организатора: в качестве представителя Трансильванской компании он повел первую партию поселенцев закладывать новую колонию в Кентукки в марте 1775 года, а также руководил строительством поселения Бунсборо; затем был сначала капитаном, а позже—майором ополчения, сборщиком средств с поселенцев для выкупа земельных ордеров, подполковником округа Файетт.
Всего лишь за несколькими исключениями, наиболее удачливые торговцы пушниной, лесовики и следопыты Запада начала XIX века преуспели и на политическом поприще. Самой примечательной стала карьера Джона Чарлза Фримонта, первого кандидата в президенты от республиканской партии в 1856 году, избранного первым сенатором от Калифорнии в 1850 году и занимавшего множество иных постов. Дэниел Бун, помимо того, что заслужил воинские звания, дважды избирался в законодательное собрание Виргинии и мировым судьей в Миссури.
82
Дейвид Крокетт, несмотря на репутацию человека простодушного, избирался и мировым судьей, и полковником ополчения, и членом законодательного собрания штата, прежде чем его на два срока выбрали в конгресс. Уильям Генри Эшли, пионер пушной торговли и основатель системы встреч, баллотировался на пост сенатора и дважды в губернаторы Миссури, прежде чем занять на два срока место в конгрессе. Билл Саблетт занимал несколько государственных должностей и исполнял обязанности выборщика. Он также баллотировался в конгресс.
Обычной ступенью карьеры для человека, оставившего заметный след в пушной торговле или освоении Запада, служила должность мирового судьи, после чего он претендовал на пост губернатора или конгрессмена.
От дорог пушных промыслов Запада пролегала прямая тропа к законодательным органам территорий, штатов и всей страны. Людям, преуспевшим в организации западных экспедиций, были свойственны склонность и значительные способности к участию в демократическом политическом процессе. Репутация же «одиночек», предпочитающих глухие, безлюдные чащи, пришла ко многим из них значительно позже, часто в результате значительных преувеличений со стороны литераторов и журналистов восточных штатов, живописавших этих первопроходцев Запада в романтических тонах, не выходя из своих городских кабинетов.
♦ ♦ ♦
Религия, как и политика, дала еще один показательный пример успешной деятельности американца-организатора, осваивавшего Запад. Ибо задачу обрести и возделать Землю Обетованную поставили перед собой мормоны, во многом, безусловно, напоминавшие хорошо организованных пуритан Новой Англии, также стремившихся возвести свой Сион. Подобно своим предшественникам-пуританам, мормоны не испытывали ни малейших сомнений в том, что обладали истиной, на фундаменте коей и может строиться праведное общество. Если пуритане членов своей церкви именовали «живыми святыми», то мормоны считали себя святыми последнего дня церкви Иисуса Христа. Как и у ранних пуритан, в жизненном укладе мормонов царил дух патернализма и авторитаризма.
Учение их основывалось на «Книге Мормона», таинственным и чудотворным образом переведенной с золотых скрижалей и впервые опубликованной в 1830 году Джозефом Смитом
83
из штата Нью-Йорк. Мормоны оказались единственной к тому времени значительной сектой, вера которой строилась на Священном писании, открытом Америке. Считалось, что «Книга Мормона» продолжала и развивала темы Библии и иных священных христианских заветов применительно к Новому Свету. Мормоны, славившиеся необычайным мужеством, энергией и силой духа, тем не менее не считались удобными соседями даже среди поселенцев Запада, обычно проявлявших гостеприимство по отношению ко всем новоприбывшим. Сгоняемые то с одного, то с другого места, они были вынуждены продвигаться все дальше на Запад, волна за волной, группами, каждая из которых являла собой все более совершенный образец организации.
В 1836 году Джозеф Смит и его последователи возвели впечатляющий храм в первом своем поселении в Кертленде, Огайо, но вскоре, занявшись земельными спекуляциями, обанкротились. Тем временем группа их единоверцев осела близ города Индепенденс в округе Джексон, Миссури, где их прилежание, предприимчивость, энергия и претензии на божественное вдохновение вскоре пробудили у соседей ревность, а дружественные отношения с индейцами — подозрительность. После изгнания из округа Джексон, где их типографию разрушили, а предводителей общины изваляли в дегте и перьях, мормоны переселились в соседний округ Клей, заручившись согласием законодательного собрания штата Миссури образовать собственный округ. Центр этого округа, Фар-Уэст, построили согласно геометрическому плану Джозефа Смита: город двенадцати храмов и нарезанных квадратами кварталов, рассчитанный в конечном счете на двадцать тысяч человек. Снова мормоны процветали. И снова возбудили зависть и подозрение соседей. Антагонизм окружения заставил их создать отряд самообороны, известный как «даниты», или «сыны Дана», который стал благотворной почвой для мрачных легенд о мормонах. Когда на выборах 1838 года немормоны предприняли попытку лишить мормонов права голоса, мормоны ответили силой.
Так началась первая из целого ряда гражданских войн, которые они вели. Войско мормонов насчитывало более тысячи человек. Джозеф Смит, сравнивавший себя с Магометом, позаимствовал у него лозунг «Коран либо меч» и предсказал: «Так оно будет и у нас: Джозеф Смит либо меч!» Но мормоны потерпели поражение. Джозеф Смит капитулировал и был приговорен к расстрелу. Воспользовавшись отказом командира пленившей его части выполнить приказ, Джозеф Смит и его святые
84
бежали еще дальше на Запад в Куинси, штат Иллинойс. Первая мормонская война обошлась святым в миллион долларов и человек сорок погибших.
В Иллинойсе в 1839 году все началось сызнова. Очередной Сион предполагалось выстроить в Науву также по геометрическому плану Джозефа Смита, только в меньших масштабах. К 1842 году население города составляло уже около пятнадцати тысяч человек.
Хартия законодательного собрания Иллинойса закрепила за Науву права почти независимого города-штата, который вскоре уже гордился собственным «университетом» и строил все более и более радужные виды на будущее. Вдохновляемые убеждением в том, что они «народ избранный», и воспользовавшись полученной на Западе независимостью, мормоны применяли свой организационный гений к созданию и введению новых элементов в свое вероучение, ритуалы и институты. Это касалось крещения усопших, новых церемоний «пожертвований» и принесения обетов в храмах.
Хотя Джозеф Смит и другие лидеры публично отрекались от многоженства — одного из нововведений мормонов, принесшего им самую дурную славу, — оно практиковалось в Науву. Откровение, делающее полигамию духовной доктриной, снизошло на Смита в 1843 году, но, пока мормоны не двинулись дальше на Запад, лидеры их церкви упорно отрицали существование его на практике. Позже, со времени основания в 1852 году Солт-Лейк-Сити, многоженство объявили не только доктриной церкви, но и обязанностью ее членов. Институт полигамии был органично связан со всеми остальными положениями вероучения мормонов, и особенно с их верой в существование до жизни. Если, как утверждали мормоны, мир полон сонмищами бесплотных духов, пылко жаждущих воплощения в сосуде телесном на этой земле, то долг каждого мужчины и каждой женщины в том и состоит, чтобы творить для них подобные сосуды, и, чем быстрее и больше, тем лучше. Женщина спасется лишь браком, а мужчине выпадет тем большая награда в потусторонней жизни, чем больше он произведет на свет детей в этой. Таким образом, многоженство превратилось, скорее, в суровую необходимость, нежели в источник чувственного удовольствия. «Мы должны перепоясать чресла, — проповедовал Брайем Янг в Юте, — и исполнять сию обязанность, как и любую другую».
В Науву полигамию еще не провозгласили публично доктриной церкви, но хватало и других причин, чтобы разжечь антаго
85
низм среди иноверцев-соседей. Растущий город становился все более независимым и все более воинственным. Политическое влияние мормонов (на выборах в законодательное собрание Иллинойса они голосовали единым блоком) казалось все более грозным. Способность же их выстроить на иллинойских болотах процветающий город вселяла в соседей еще больший страх, чем прежде. Повторялась та же история, что и в Миссури. В рядах мормонов произошел раскол — сложилась фракция, выступившая против диктатуры Смита.
Для подавления внутреннего врага Смит прибегнул к силе, и в это время вспыхнула новая гражданская война с внешним миром. Джозефа Смита с тремя другими вождями мормонов убили в тюрьме в июне 1844 года. На следующий год законодательное собрание Иллинойса отменило хартию, дарованную Науву, и мормонам вновь пришлось перебираться дальше на Запад.
Морозным февралем 1846 года Брайем Янг возглавил мормонов на долгом пути к штату Юта. Этот блестящий пример коллективного похода на Запад явился одним из величайших организационных триумфов всей американской истории. Для долгого марша через Айову мормоны строили дороги и мосты и даже сажали злаки, урожай которых собирать предстояло тем, кто двинется за ними на следующий год. Ко 2 августу 1847 года Брайем Янг уже закладывал Новый Сион, будущий Солт-Лейк-Сити. Он снова применил геометрический проект Джозефа Смита. Согласно четко разработанным и эффективно выполненным планам Янга, группа за группой пересекали равнины. В начале октября в Юту пришла партия мормонов, насчитывавшая 1540 человек в 540 фургонах со 124 лошадьми, 9 мулами, 2213 быками, 887 коровами, 358 овцами, 35 свиньями и 716 цыплятами. Когда годом позже прибыла еще одна партия почти в 2500 человек под личным руководством Янга, она обнаружила процветающую «столицу» и десять поселений, где уже действовали две мельницы и четыре лесопилки.
Ненависть к мормонам, ранее возникавшая у их соседей в каждом новом поселении, ныне достигла небывалого накала, охватив всю страну. Последнюю мормонскую войну федеральные войска вели против процветающей общины, сумевшей обустроиться менее чем за десять лет. В этой невоспетой и бесславной гражданской войне 1857 — 1858 годов президент Бьюкенен послал части под командованием полковника Алберта Сидни Джонсона подавить «восстание» мормонов и восстановить порядок, свободу и мораль. Вожди мормонов, безуспешно пытавшиеся ссылаться на Декларацию независимости и Конституцию,
86
гарантирующие им права, задумывались даже об отделении от Соединенных Штатов.
При всей исключительной практичности Брайема Янга мормонам так и не удалось войти в политическую жизнь страны на собственных условиях: они не отстояли так много для них значившего названия Дезерет и не сумели основать свой собственный, исключительно мормонский штат. Ценою для вхождения в жизнь страны послужило изменение вероучения. Начиная с Акта Морилла 1862 года, был принят целый ряд федеральных законов, направленных на запрет многоженства. Наконец, в 1890 году полигамия была запрещена официальным манифестом Уилфорда Вудраффа, главы церкви. Штат Юта, принятый в Союз лишь в 1896 году, по сей день напоминает о том просторе, который давал Запад для размаха организаторской деятельности.
10.
ПРИОРИТЕТ ОБЩИНЫ
К началу XIX века в перенаселенной Европе, где не оставалось клочка свободной земли, таблички с надписью «Проезд запрещен» встречались на каждом шагу. От правительственного контроля некуда было деться. Америка же являла этому резкий контраст. Еще задолго до того, как появились правительственные органы, здесь сложились общины, чтобы заботиться об общественных нуждах либо заставлять выполнять общественный долг. В современной Европе подобный порядок представлялся маловероятным. В Америке — нормальным.
Классическим примером, прототипом модели дальнейшего развития американцев, служил опыт пилигримов, высадившихся в Плимуте в 1620 году. Их, разумеется, объединяло мощное чувство единства цели. Но, высадившись на неизведанном берегу и вне юрисдикции какого-либо правительства (они шли в Виргинию, а не в Новую Англию), они оказались общиной без правительства. Еще на борту «Мэйфлауэра» лидеров общины напугала похвальба нескольких разнузданных пассажиров, угрожавших воспользоваться именно этим обстоятельством, как только они сойдут на берег. Поэтому они установили новую форму правления, заключив Мэйфлауэрский договор. Таким образом община пилигримов предвосхитила правительство Плимута.
87
Подобный порядок событий повторялся снова и снова на протяжении всей американской истории. Став типичным для кочевых общин в период их расцвета между Революцией и Гражданской войной, он помогает понять многие характерные черты американской жизни последующего века. Как мы уже видели, мигрирующие на Запад группы объединялись в общины, чтобы одолеть гигантские расстояния, помочь друг другу тащить фургоны в гору или через брод, защищаться вместе от индейцев и в силу тысяч иных причин. Зная, что идут туда, где закон слаб или вообще не существует, они решили не дожидаться, пока правительство отладит свою машину. Если в функциях, повсеместно исполняемых правительственными службами, возникала нужда, их приходилось осуществлять путем частной инициативы.
Своего рода Мэйфлауэрский договор заключался, таким образом, каждой группой, направлявшейся на Запад. Ко времени «золотой лихорадки» 1849 года уже стало общепринятой традицией для тех, кто отваживался идти «сквозь земли, не подпадающие под защиту законов нашей общей страны», организовываться в своего рода политическую структуру. Одни группы принимали организационные формы в местах своих первых стоянок — в Сент-Луисе или Индепенденсе. Многие другие ждали, пока не окажутся за пределами юрисдикции Соединенных Штатов. Вот, например, резолюция, принятая группой путешественников 9 мая 1849 года, единодушно одобренная и подписанная каждым из них:
...Мы, нижеподписавшиеся члены групп «Грин» и «Джерси», переселяющиеся в Калифорнию и ныне объединившиеся в Сент-Джозефе, исходя из предстоящего нам долгого и трудного путешествия, согласны, что наши собственные интересы требуют — в целях обеспечения безопасности, удобств, доброй воли и, что еще более важно, предотвращения ненужных задержек — принятия строгих установлений и правил, коими надлежит руководствоваться в пути; подписывая настоящую резолюцию, мы обязуемся друг перед другом подчиняться всем решениям и установлениям, принятым большинством голосов, как законам, принимаемым на период путешествия; мужественно оказывать поддержку и содействие любому уполномоченному на то лицу в его усилиях неуклонно осуществлять все подобные вынесенные решения и установления. А также, случись кому из членов экспедиции оказаться лишенным возможности продолжать путь вместе со всеми из-за потери быков или мулов, поломки фургона, ограбления индейцами либо в силу любой иной причины, от него не зависящей, мы обязуемся ни при каких обстоятельствах его не оставлять, но помогать из наших собственных ресур
88
сов, пока не достигнем форта Саттер, и обязуемся стоять друг за друга при любых обстоятельствах до смерти.
Затем та же группа приняла конституцию и законы, открывавшиеся преамбулой, выдержанной в духе федеральной Конституции и не оставлявшей сомнений в стремлении авторов учредить политическое сообщество. «Мы, члены групп «Грин» и «Джерси», переселяющиеся в Калифорнию, учреждаем и устанавливаем настоящую конституцию в целях защиты наших жизней и собственности и как лучший способ обеспечения быстрого и легкого путешествия». Затем следует перечень должностных лиц (капитан, заместитель капитана, казначей, секретарь и другие, согласно установлениям закона) и их функций, а также процедуры отмены или принятия поправок к конституции (для чего требуется две трети голосов всех членов, экспедиции).
Законы этих новых кочевых общин имели определенные схожие черты. Общины создавались отчасти по военным, отчасти по гражданским правилам. Должностные лица избирались большинством голосов на непродолжительный срок (капитан и заместитель — дней на двадцать; казначей и секретарь — на четыре месяца) и в любой момент могли быть освобождены от обязанностей двумя третями голосов. Описывались преступления, процедура суда и выносимые за них наказания. Уставом «Грин энд Джерси компани», например, предусматривалось судебное разбирательство на каждом следующем привале, если капитану поступила жалоба «о нарушении принятых правил либо о нарушителе правил порядка, норм права и справедливости, очевидных для всех людей». Учреждался, как правило, суд присяжных, которых отбирали жеребьевкой из числа путников, за исключением обвиняемых, свидетелей и их близких друзей. При рассмотрении мелких правонарушений обходились только присяжными, которые решали дело простым большинством голосов. Убийство рассматривалось двенадцатью присяжными, и их вердикт должен был выноситься единогласно. Если три подряд состава жюри оказывались не способны прийти к единому мнению, подсудимый считался оправданным. Признание виновного в убийстве означало смертную казнь. Наказания за мелкие правонарушения выносили присяжные. Угроза убийства товарища по экспедиции обычно наказывалась изгнанием (с выдачей припасов, достаточных, чтобы достичь ближайшего населенного пункта). Если же изгнанный возвращался, его ждала смерть.
89
Законы были просты, преступления — редки, а правила — всем доступны.
Чтобы изложить их, хватало пяти-шести страниц. Иногда нарушением считались азартные игры, и наказывались они несением вне очереди караульный службы. Могли ввести правило соблюдать субботу «как день отдыха для людей и животных» — но только «в случаях, когда это было практически целесообразно и безопасно для экспедиции». Законом охранялись права друзей и родных есть вместе и ехать рядом, законы определяли продолжительность и порядок несения караульной службы, запрещали держать в фургонах заряженное оружие и устанавливали порядок распределения имущества умерших.
Редко когда возникала хотя бы тень сомнения в том, что контроль над всем остается за большинством, которое лишь недавно создало конституцию и законы и могло изменить или отменить их. Большинство избирало всех должностных лиц и решало в каждом отдельном случае, имел ли место состав преступления и заслуживает ли проступок наказания. Большинство служило своего рода апелляционным судом: в случае мелких правонарушений (но не в случае убийства) две трети голосов всей экспедиции могли отклонить вердикт присяжных.
Подобные кодексы использовались первыми экспедициями, пересекавшими континент караваном из нескольких фургонов. Первая партия переселенцев, вышедшая в Калифорнию по суше с Востока, так называемая экспедиция Бартлсона, прибывшая туда в ноябре 1841 года после полугодового путешествия из Индепенденса, Миссури, в которой из шестидесяти девяти человек дошли до цели тридцать три, приняла подобный кодекс 18 мая 1841 года, почти в самом начале пути. Чуть ли не в каждом из многочисленных сохранившихся путевых журналов сухопутных экспедиций встречаются записи о составлении конституции и законов «для управления экспедицией».
В 1849 году, в период «золотой лихорадки», многие также путешествовали морем. Эти «аргонавты 49-го» (как их окрестил историк того периода О. Хоу) насчитывали более сотни групп, в среднем около сорока человек каждая, архивы которых сохранились. Каждая из них учреждала собственные конституцию и устав. Правила, разработанные ими, в основном схожи с правилами сухопутных групп, но также несут традиционный отпечаток морских порядков и мореходных обычаев. Имели они и свои особенности. Большинство сухопутных групп сплачивалось исключительно в силу необходимости
90
обеспечить взаимную защиту в длительном и опасном путешествии, что не требовало особенно большого капитала. Мореходные же экспедиции, нуждавшиеся в изрядном капитале для оснастки корабля, надеялись окупить стоимость путешествия, выручив прибыль за груз. Они складывались как общины не только политические, но и коммерческие. Так, например, когда член «Бостон энд Калифорния майнинг компани» был признан виновным в краже, находясь на борту корабля, только что обогнувшего мыс Горн, он был исключен тремя четвертями голосов пайщиков и лишен пая и внесенных им трехсот долларов.
Эти органы управления, основанные по принципу «сделай сам», располагали весьма ограниченным опытом, во всяком случае, в сухопутных экспедициях. Их не окружал ореол тайны или традиции, они складывались по всей стране прямо на глазах у людей для удовлетворения насущных потребностей. Ничто так не отличалось от правительств Старого Света, возглавляемых помазанниками Божьими, чья власть уходила корнями в глубокую древность и считалась незыблемой благодаря «провидению Господню, воистину хранящему королей».
Простые инструкции по образованию подобных органов управления встречаются во многих справочниках для эмигрантов наряду с советами, как обращаться с быками, чинить фургон, где лучше искать брод. Вот, например, выдержка из книги Рэндолфа Марси «Путешественник по прерии. Справочник для сухопутных экспедиций» (1859, выдержала несколько изданий), имевшей полуофициальный статус, поскольку выпускалась под эгидой военного министерства:
Организация товарищества
После того как выбран конкретный маршрут путешествия через равнины, а требуемое количество людей собралось на Востоке в исходной точке путешествия, им надлежит прежде всего организоваться в товарищество и избрать себе командира. Товарищество должно быть достаточно большим, чтобы управляться со скотом и обеспечивать защиту от индейцев.
Для этих целей достаточно от пятидесяти до семидесяти соответственно вооруженных и оснащенных людей. Слишком большая численность лишь затруднит передвижения экспедиции.
Затем следует составить соглашение, подписанное всеми членами данного сообщества, согласно которому каждый обязуется во всех случаях повиноваться распоряжениям и решениям капитана и оказывать ему всяческое посильное содействие в выполнении им своих обязанностей. Им надлежит также принять взаимные обязательства по отношению друг к другу, дабы
91
личные интересы каждого из них становились предметом заботы всего сообщества. Для обеспечения сего надлежит учредить фонд с целью приобретения запасного тяглового скота на случай болезни и падежа животных в пути; если же выйдет из строя фургон либо упряжка кого-либо из членов сообщества не выдержит пути и их придется бросить в дороге, сообщество должно принять обязательство обеспечить перевозку его имущества, а капитану надлежит обеспечить размещение его в караване наравне со всеми остальными. В подобном случае все члены сообщества будут заинтересованы в том, чтобы беречь и охранять собственность других наравне со своею...
Создание обрисованной мною ассоциации открывает многочисленные преимущества. Скот можно сгонять вместе и охранять по очереди, тем самым гарантируя всем возможность сна и отдыха. Более того, это единственный путь оградить себя от посягательств индейцев, от их набегов и попыток угона скота. Эффективность совместных действий проявляется во всех отношениях, особенно при переправах через реки, ремонте дорог и т.д.
Стало привычным покидать одно сообщество и присоединяться к другому или третьему, расставаясь и с ним, когда в нем иссякала нужда. Человек обычно оставался со своей группой лишь до тех пор, пока она выполняла свои коллективные функции, достигала тех целей, ради которых он в нее и входил. Легкость подобных переходов являлась еще одним преимуществом этих проторенных маршрутов. По всей вероятности, считалось обычным пристраиваться по дороге то к одной, то к другой группе по очереди, прежде чем человек достигал места назначения.
Так, например, Джеймс Притчард, молодой человек тридцати двух лет, 10 апреля 1849 года вышел из Питерсберга, Кентукки, с мулами, фургонами и семью спутниками. Погрузившись на пароход «Камбрия», они поплыли вверх по Миссисипи и 13 апреля прибыли в Сент-Луис. Там к их группе присоединились еще несколько человек, и все вместе они к 22 апреля достигли города Индепенденс. 3 мая, завершив все приготовления, они «теперь были окончательно готовы сказать «прощай» дому, друзьям и благословенной родине». 9 мая они уже достигли «индейской территории, где земля изобилует всяческими слухами об их набегах на караваны эмигрантов». Встретив караван из Индианы из семнадцати фургонов и шестидесяти человек под командованием капитана Фэша, они «временно присоединились к нему, чтобы иметь возможность подготовиться к дальнейшему путешествию». И двух дней не прошло, как группа Притчарда начала тяготиться своими новыми спутниками. Капитан Фэш с его многочисленными фур
92
гонами продвигался медленно. На второй же вечер совместного путешествия семерых из восьми человек группы Притчарда отрядили в караул. Менее чем через неделю группа Притчарда, а с нею и еще четыре фургона откололись от каравана Фэ-ша и продолжили путь самостоятельно. Но всего лишь два дня спустя, как отмечал в дневнике Притчард, им пришлось расплачиваться за недостаточную организованность:
Вчера, в четверг, 17-го числа вечером, мы разбили лагерь, не позаботясь ни о позиции, ни об ее удобстве, поскольку среди нас не было никого, в чью обязанность входили бы подобные заботы. Таким образом, мы не позаботились ни о наших мулах, ни об их безопасности. Около десяти вечера, как только лагерь заснул, огромный горный волк дал о себе знать таким жутким воем, что и спящий самым крепким сном проснется и вообразит, будто на него уже напали исчадия ада. И тут не выдержали ни колья, ни веревки загона: ринувшись на них, сорок наших мулов вырвались на волю и разбежались. Лагерь поднялся по тревоге, и мы довольно быстро переловили всех разбежавшихся животных, кроме пяти мулов и одного коня. Во все стороны разослали людей. Обыскав местность на милю-другую вокруг, они вернулись ни с чем. Утром выслали верховых, и часам к 11 утра они вернулись, отыскав и мулов, и коня.
После чего всем стало ясно: необходимо иметь капитана или командира каравана, дабы организовывать все должным образом, с должными правилами и ограничениями.
На должность капитана выдвинули троих. Каждый кандидат отходил в сторону, чтобы вокруг него собрались сторонники. Притчард набрал тридцать восемь из сорока голосов (за него проголосовал один из кандидатов). Затем он высказал ряд «уместных замечаний» касательно пережитых злоключений, предстоящих трудностей и взаимных обязанностей по отношению друг к другу, после чего «собравшиеся исторгли единодушный вопль. Потом капитан предложил, чтобы каждый фургон избрал делегата для немедленного совещания по составлению конституции и устава, которые определили бы дальнейшую организацию и управление сообществом, что и было сделано». 24 мая были утверждены устав и конституция.
Политические проблемы, сложившиеся в сообществе, простым решениям не поддавались. 29 мая один фургон отказался следовать в установленном для него порядке. Его экипажу указали на нарушение конституции и неподчинение приказу. Поскольку экипаж признать свою вину отказался, его изгнали из каравана, но неприятности только лишь начинались. Всего неделю спустя вспыхнули серьезные разногласия между восьме
93
рыми кентуккийцами, с самого начала входившими в состав экспедиции, которые и привели к расколу, в свою очередь повлекшему за собой раздел имущества после сложного арбитражного решения. Разногласия продолжались и дальше, пока группа Притчарда не распалась окончательно, достигнув Калифорнии.
Сообщества эти воистину оказывались преходящими во всех смыслах. Состав их и численность характеризовались текучестью; чрезмерно разрастаясь и осложняя нормальное управление в пути (как, например, караван капитана Саблетта из пятидесяти фургонов, встреченный Притчардом), они могли разделиться; оказываясь малочисленными (как группа самого Притчарда после выхода из каравана капитана Фэша), они охотно принимали в свои ряды новые фургоны. Очень редко, практически никогда, сообщества путников не сохранялись по прибытии на место назначения, поскольку создавались лишь для осуществления конкретной задачи — безопасного перехода через континент, — после выполнения которой и распадались.
Так, например, из 124 сухопутных и морских экспедиций, вышедших из Массачусетса в Калифорнию в 1849 году, ни одна не осталась в том же составе, достигнув Западного побережья. И это отнюдь не служило особенностью времен «золотой лихорадки». В отличие от отцов-пилигримов, которых в общине удерживали сама жизнь и кодекс твердых принципов,. эти преходящие сообщества периода между Революцией и Гражданской войной (кроме нескольких примечательных исключений, подобных мормонам) объединялись почти всегда по необходимости. Так, члены экспедиции Барт-лсона на протяжении полугода делили все трудности и вместе смотрели в глаза смерти, но по прибытии в Калифорнию тут же разбрелись в разные стороны.
Это разнообразие, текучесть и опасности путешествий по континенту и через океан породили силы, под продолжительным воздействием которых формировалось американское общество, многое унаследовавшее от эпохи переселения.
Правление большинства. В истории редко случалось, чтобы большое количество людей оказывалось в сообществах, которые они не только выбрали для себя сами, но в создании которых сами активно участвовали. Именно это и произошло с общинами переселенцев Запада. Правление большинства стало в них законом не в силу очевидных теоретических факторов, но в силу элементарной целесообразности. Группам никогда ранее друг друга не знавших людей приходилось на
94
делить кого-то властью, устанавливать и пересматривать правила, принимать жизненно важные решения. И за неимением иных способов решать приходилось считать по головам. Эти подвижные общины не могли иметь традиций в силу своей молодости или формироваться в общественные классы в силу своей текучести. Не обладали они и достаточным состоянием, чтобы власть и влияние могли обрести богачи. Здесь не шли в расчет ни престиж происхождения, ни слава, ни власть по той простой причине, что главным критерием оценки была личность самого человека. Родители и предки были далеко. Спутникам переселенца оставался неизвестным даже его адрес, не говоря уже о материальном и социальном положении, а также о роде его занятий. Правление большинства было наиболее целесообразным, простым и наименее насильственным в данном случае способом управления людьми.
Функциональная община. Данные обстоятельства не могли способствовать развитию шовинизма. Община, не выполнявшая своего назначения, не могла требовать верности себе. Органы правления, созданные столь недавно и в целях столь конкретных, сами по себе не представлялись ни плохими, ни хорошими; судить о них оставалось лишь по их эффективности.
К нормам поведения, установленным в общине, относились не с большим благоговением (и уж куда с меньшей сентиментальной привязанностью), чем к мулам, быкам и фургонам. И то и другое ценилось за приносимую пользу. Поэтому и отношение к правительству в этих преходящих общинах переселенцев складывалось совсем иное, нежели там, где слава древних битв и достоинства вождей-помазанников требовали преданности, выходящей за все разумные рамки.
Размытость границ между общественным и личным. Самым, пожалуй, важным результатом образа жизни кочевых общин явилось размывание грани, столь много значащей в европейском образе жизни и уже становившейся центром политических дискуссий в Европе начала XIX века, — грани между сферой жизни личности и сферой жизни общества, что позднее Спенсер выразил словами «человек против государства» и что на языке политических дискуссий прозвучало как «индивидуализм против коллективизма», «капитализм против социализма». В Америке же в силу ряда причин границы между этими понятиями неким образом во многом утрачивали смысл. Одной из таких причин послужило то обстоятельство, что в ранних американских общинах грань между личным и общественным оказалась довольно расплывчатой. Община и созда-
95
валась прежде всего для того, чтобы служить личным интересам; личные же интересы обеспечивались лишь быстрым созданием эффективных общественных структур.
Все эти мощные факторы особенно ярко отразились в поисках общинами правовых норм.
11.
ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКИХ ОБЩИН: ЗАЯВОЧНЫЕ КЛУБЫ И ЗАКОН ПРИОРИТЕТА
Еще задолго до «золотой лихорадки» имела место «лихорадка земельная». О ней мы слышим меньше, ибо это всего лишь иное название для большого периода американской истории. Местом действия служил полупустой континент. Люди, которым в Старом Свете приходилось из поколения в поколение мечтать о наделе в 10 — 20 акров, начинали лишь несколько недель или месяцев спустя после переезда в Новый Свет думать о наделах в 160 или 320 акров.
Но как защитить такие наделы? Ведь ими владели общины, еще не успевшие обзавестись эффективной формой правления. Они, в общем-то, и становились так быстро достоянием новых поселенцев, потому что находились за пределами правительственной власти. Ждать защиты закона с обжитого, но далекого Востока грозило потерей преимущества, полученного вследствии того, что человек добрался до Запада в числе первых. Первопроходцам надлежало создавать и вводить в силу свои собственные законы и делать это по-своему. Подобно тому, как пЬрядки, установленные обществами виджилантов1, определили уголовные законы для приискового края, фермерам и землеторговцам Запада предстояло установить также свои собственные законы о собственности. Ими и стали правила заявочных клубов.
Многие проблемы переселенцев возникали из-за того, что общественные земли Запада, предоставленные для заселения, формально оставались в ведении федерального правительства новых Соединенных Штатов, находившегося далеко на северо-востоке. Федеральное законодательство, хотя и претерпевавшее постоянные изменения, предлагало процедуры,
1 Членов комитета бдительности. —Прим.ред.
96
обладавшие, по меньшей мере на взгляд со стороны, достоинствами порядка и скрупулезности.
В образе мышления людей Восточного побережья первоочередное значение приобретало землеустройство. Нельзя же распоряжаться землей на расстоянии, говорили они, не зная точно, чем распоряжаешься. Еще в 1785 году федеральный закон определил нарезку прямоугольных наделов для «городской застройки» (каждый надел представлял собой шестимильный квадрат из тридцати шести секторов) и участков (каждый в квадратную милю, то есть 640 акров). Подобный подход остался характерным и для нашего Запада. Простейшим, наиболее управляемым и наиболее быстро окупаемым способом оказалась продажа этих гигантских наделов людям из восточных штатов, имеющим солидную финансовую базу. Те, кто шел на Запад и оседал там, не имея соответствующих документов, лишь вносили элемент беспорядка. И федеральное правительство (начиная с принятия в 1803 году в Союз штата Огайо, первого штата с общественной собственностью на землю) придерживалось политики сохранения за собой права владения всеми не закрепленными ни за кем землями (за исключением участка, отводимого в каждом городе под строительство школ). Таким образом федеральное правительство сохраняло контроль над той частью земельного закона, который больше всего затрагивал интересы поселенцев.
Но поселенцы крупными программами не интересовались. Они оседали то здесь, то там в зависимости от выпавшего фургону маршрута, притягательности слухов или приглянувшейся земли. Они не ждали, пока эту землю обмерит землемер или пока их опередит правительство. Они не могли документально оформить себе право на владение землей перед тем, как отправиться в путь, ибо далеко не всегда знали, куда именно он лежал. Да и на месте не сидели — ведь они пускались в дорогу, надеясь на лучшее, и эти надежды вели их с места на место. Как бы упорядоченно и аккуратно ни выглядели федеральные планы и законы, реальное расселение шло отнюдь не упорядоченным образом, поскольку движение американцев на Запад в XIX веке почти целиком обратилось в «земельную лихорадку». И если сумятице «золотой лихорадки» предстояло охватить лишь отдельные районы, то сумятица «земельной лихорадки» охватила весь континент. Поселенцев куда больше волновало качество земли, нежели формальности закона. Они ставили дома и распахивали землю, не дожидаясь совета законников.
97
Таким образом, в этот критический ранний период заселения Запада большинство, если не все поселенцы, оказывались скваттерами1. Являлись ли они «владельцами» земли в строго юридическом смысле слова? Ответ зависел от быстро меняющихся формальных положений, о которых первопоселенцы мало беспокоились и еще меньше знали. Освоение Запада, как и многие иные ключевые моменты американской истории, проходило в атмосфере, чреватой юридической неопределенностью.
Землемеры обычно не поспевали за поселенцами, а тем самым и за новыми общинами. Переселенцы проявляли не меньше нетерпения по отношению к бюрократии, не способной нарезать им землю, чем впоследствии проявят золотоискатели по отношению к правительству, не способному обуздать преступность. В Иллинойсе, например, к концу 1828 года почти две трети населения составляли скваттеры — поселенцы на земле, формально все еще принадлежавшей правительству Соединенных Штатов. Само слово «скваттер» в Англии и в густозаселенных восточных штатах звучало не без отрицательного оттенка. Там скваттером именовался человек, поселившийся на земле, уже кому-то законно принадлежавшей, чтобы либо претендовать на владение в силу факта занятия земли, либо воспользоваться возможными изъянами в юридическом оформлении на владение первоначальным хозяином. Но не на Западе, где скваттер обычно являл собою первопроходца, первопоселенца — в общем, того, кто пришел сюда первым.
Очень нескоро федеральное законодательство стало принимать в расчет и эти факты жизни, и нужды поселенцев. Их интересы на протяжении своей тридцатилетней (1821 — 1851) карьеры сенатора от нового штата Миссури отстаивал Томас Харт Бентон. Возглавив своих коллег из западных штатов, он вел успешную кампанию против твердой минимальной цены на все земельные участки на Западе и настаивал на введении системы оценки в зависимости от их фактического качества. Что еще более важно, Бентон обеспечил внесение изменений в законы, защищавшие поселенцев, возделывавших наделы на общественных землях без выполнения предварительных формальностей. Законодательство медленно трансформировалось в пользу первопоселенцев.
1 Людьми, поселившимися на государственной земле с целью ее приобретения. —Прим. ред.
98
С их точки зрения — неоправданно медленно из-за хитросплетений и сложностей самих законов и многочисленных положений и оговорок. Впервые поселенец в известной мере получил требуемую защиту от не проживающих на земле покупателей ее благодаря временному положению 1830 года (улучшенному и получившему постоянный статус закона в 1841 году). Отныне поселенец получал право первой руки по минимальной цене на надел площадью до 160 акров, площадь же за пределами подобного надела обычно шла уже с аукциона. Федеральное законодательство так и не сумело угнаться за нуждами поселенцев на местах даже с принятием Закона о гомстедах1 1862 года, наделявшего поселенца правом бесплатно получить надел федеральной земли в 160 акров (после пяти лет постоянного проживания на нем и выплаты номинального регистрационного взноса). К тому времени основная часть лучших земель уже оказалась занятой и сложился западный образ жизни.
Вполне закономерно, что первопоселенцы организовались для защиты своих земель так же, как это сделали позднее золотоискатели, создавшие комитеты бдительности для борьбы с убийцами и разбойниками с большой дороги.
За отсутствием судов они основали заявочные клубы (иногда именуемые «ассоциациями» или «союзами»). Десятки подобных организаций возникали в быстро заселяемых районах Запада. Например, близ Эльхорн-Крик, штат Висконсин, сорок семейств заселили рощу, окруженную землей, уже отведенной под город, но еще не разбитой на участки и, таким образом, формально на рынке еще не предложенной. Путешествующий методист-проповедник отмечал, проезжая это место в 1835 году:
Поскольку не было соответствующего закона, они собрались и установили себе закон сами. Разбив территорию города, они установили, что участок номер 16, отведенный под школу, находился в роще. Они огородили его и назначили уполномоченных следить за его целостностью и сохранностью и беречь лес, чтобы сделать участок максимально ценным к тому времени, как город начнет регулярно заселяться согласно закону. Затем они нарезали каждому по сорок акров леса и столько акров в прерии, сколько ему хотелось взять. Лес же, главный предмет вожделений в том краю, они никому не позволили монополизировать... Кроме того, между поселенцами существовала договоренность, имевшая силу закона, согласно которой поселенцы
1 Земельных участках, предоставляемых поселенцам. —Прим. ред.
99
должны были поддерживать друг друга против действий спекулянтов и не посягать на чужую землю.
Если на ферму поселенца станет претендовать спекулянт, его могут избить и вышвырнуть из земельного управления. А если того, кто его вышвырнул, судят и приговаривают к штрафу, поселенцы с общего согласия выплачивают сумму штрафа сообща. Но, прежде чем наложить штраф и определить его сумму, дело рассматривается присяжными, которых, естественно, из самих поселенцев и отбирают. Можно понять, что никакие присяжные в подобном случае не признают поселенца виновным, поскольку сочтут его действия самозащитой.
...Зная все это, ни один спекулянт не осмелится претендовать на фермы поселенцев, как никто из поселенцев не осмелится посягать на ферму соседа. Каждый получает землю по установленной конгрессом цене 1,25 доллара за акр.
Но если комитеты бдительности создавались лишь на время вспышек преступности, необходимость в заявочных клубах возникнув с самого начала, сохранялась постоянно. Без этих клубов фермеры, только что осевшие на земле, еще официально не обмеренной и не разбитой на участки, не могли бы иметь никаких гарантий, что земля останется за ними, что плоды их трудов пойдут им на благо и что они вообще сумеют собрать посеянный ими урожай. Подобные клубы росли, «как подсолнухи» (по свидетельству, дошедшему до нас), «везде, где поднимали целину прерий», — в Иллинойсе, Висконсине, Айове, Миннесоте, Небраске — везде, где оседали поселенцы. Организация их часто начиналась с общего собрания местных поселенцев, которые основывали комитет по составлению конституции и устава, а затем избирали должностных лиц. Каждый клуб учреждал собственный порядок избрания состава суда присяжных для разбора и улаживания конфликтов, обычно устанавливая жалованье их председателю и судебному исполнителю на период избрания. Они вели также регистр застолбленных участков и во многом осуществляли функции обычного представительства земельного ведомства правительства Соединенных Штатов. В ряде мест клубы целиком и полностью превратились в правительство, наказывая все преступления против личности и собственности. Строго говоря, их деятельность лежала «за пределами закона», но лишь только одни эти клубы и способствовали внедрению зачатков закона и порядка.
Членство в клубах, как и в прочих преходящих сообществах, давалось легко и свободно. На общем собрании поселенцев президент мог наделить правом голоса и статусом законного жите
100
ля каждого, кто мог указать на дым из трубы своего дома. Типичная конституция клуба оговаривала, что «все люди, прожившие на территории округа два месяца, признаются и считаются его гражданами». Несмотря на неопределенность границ, доставлявшую немалые хлопоты, неопытность землемеров и текучесть населения, правила устанавливались простые, всем понятные и неукоснительно выполнялись. Каждый член клуба имел право на защиту со стороны других, но юридических формальностей в клубах не терпели. «Мы считаем законы, — гласило решение заявочного клуба округа Грин штата Висконсин (1845), — неизбежно несовершенными, как и любой другой учреждаемый людьми институт, но несовершенство законов отнюдь не извиняет того, кто решил воспользоваться им для унижения и угнетения своих собратьев».
При всех недостатках законы заявочных клубов обычно быстро и эффективно выполнялись. Так, например, исследователь истории заявочной ассоциации округа Джонсон, штат Айова, обнаружил всего лишь две попытки «перебить заявку» в нарушение установленных ассоциацией правил. В одном случае признать эти правила главным законом жизни общины нарушителя быстро заставила порка. Второй случай, имевший место в ноябре 1839 года, касался человека по имени Кроуфорд, «перебившего» заявку в миле к северу от Айова-Сити. По правилам ассоциации надел законным образом принадлежал Уильяму Стерджису (члену юридического комитета ассоциации). Кроуфорд, захвативший заявку, не желал отказаться от претензий на нее даже после просьбы об этом со стороны ассоциации. Тогда судебный исполнитель ассоциации уведомил всех членов о собрании, назначенном в таверне Асафа Аллена в Айова-Сити ровно на 10 утра 7 ноября. В указанный час явились шестьдесят крепких мужчин. Они отправились к хижине Кроуфорда, которую тот как раз отделывал изнутри. Они еще раз попросили Кроуфорда снять свою заявку. Стерджис даже посулил возместить ему все затраты, вложенные в участок. И снова Кроуфорд отказался. «В ту же минуту, — пишет один из членов ассоциации, — собравшиеся разошлись по углам дома, и четверть часа спустя от него и следа не осталось. Мистер Кроуфорд так и застыл с топором в руке посреди ровного места, ранее занимаемого его домом. Кое-кто из присутствующих напомнил, что река Айова совсем рядом, но возобладали настроения более мирные, поэтому ограничились сделанным». Стерджис опять переговорил с Кроуфордом и затем объявил, что конфликт исчерпан, к полному его удовлет
101
ворению, после чего вся компания разошлась. Позже Кроуфорд пытался добиться судебного наказания для некоторых членов заявочной ассоциации. Но, поскольку в Айове практически не нашлось бы судьи, адвоката либо присяжного, который сам не имел бы заявки на надел, Кроуфорд в своих деяниях так и не преуспел, и членов ассоциации по подобным поводам собирать больше не пришлось.
К тому времени, когда, согласно Закону о преимущественном праве на землю от 4 сентября 1841 года, открылись наконец федеральные земельные бюро, предприимчивые переселенцы и спекулянты научились дьявольски изворотливо соблюдать букву закона. Переселенцы процветали под сенью закона собственных клубов, спонтанно порожденного их общинами, отрицавшего формальность в пользу реальной справедливости. Переселенцы всячески издевались над формализмом, практикуемым в тех земельных бюро, где форма уважалась больше, нежели содержание.
Согласно уложениям большинства подобных бюро, человек не получал преимущественного права на владение землей, если не имел дома площадью не менее двенадцати квадратных футов. Но скваттер мог охотно присягнуть, что имеет дом «двенадцать на четырнадцать», даже когда имел на участке одно-единственное сооружение, да и то вырезанное перочинным ножом, размером двенадцать на четырнадцать дюймов. Согласно требованиям, предъявляемым некоторыми бюро, «домом», пригодным для получения преимущественного права владения землей, могло считаться лишь строение, имеющее стеклянное окно. Многие путешественники вспоминают об удивлении, с которым не раз находили в тесных, построенных без окон хижинах застекленную оконную раму, висевшую на вбитом во внутреннюю стенку гвозде. Увидев подобное в нескольких домах подряд, один путешественник спросил хозяина, зачем это нужно.
—Чтобы было чем обосновать заявку, — последовал ответ. — Это как?
— Вы что, не понимаете? Чтоб мой свидетель мог поклясться, что в моем доме есть окно.
Случалось, разные люди использовали по очереди одну и ту же хижину, перетаскивая ее с места на место, пока добрый десяток претендентов не оформлял с ее помощью право на свой надел. Один репортер описал, как в 1850 году в Небраске с этой целью построили маленький щитовой домик на колесах, который и перевозили упряжкой быков. Арендуемый за пять долла
102
ров в день, он давал возможность поселенцу претендовать на землю. Утверждали, что с его помощью удалось получить несколько десятков наделов.
Согласно закону, женщина могла иметь преимущественное право на землю, только будучи вдовой либо «главою семейства». Целеустремленные и независимые девы-пионерки не могли соблюсти дух закона, но дотошно блюли его букву, выцарапывая свои 160 акров. Ходили рассказы о младенцах, сдаваемых напрокат для дам-претенденток, подобно тому как мужчины использовали уже известную хижину. Юная дама одалживала ребенка, оформляла усыновление, присягала в том, что является главою семьи, и получала надел. После чего аннулировала усыновление и возвращала младенца родителям с подобающим подношением.
На протяжении большей части раннего периода заселения Запада — по меньшей мере с первых десятилетий XIX века до начала Гражданской войны — законом переселенческому Западу служил «клубный закон». Он имел свои недостатки, но не страдал пороками бюрократизма, формализма или крючкотворства. Как и «закон виджилантов», «клубный закон» олицетворял народную юриспруденцию, быстрые решения, непрофессионализм и эмпирический поиск справедливости. Закон типа «сделай сам» — виджилантизм1 новых землевладельцев, действующий за пределами сферы влияния государственной юрисдикции.
Заявочные клубы отнюдь не всегда олицетворяли собою дух демократии. И отнюдь не всегда защищали честного поселенцу от махинатора-спекулянта. Хотя «клубное право» часто служило щитом честному гомстедеру2, пока в его край не приходил федеральный закон, оно могло также служить и орудием местного спекулянта. Заявочные клубы действовали не только в защиту права скваттера на землю, которую он обрабатывал и обживал, но и помогали защищать его необрабатываемые второй и третий наделы от наплыва новых пришельцев.
Заявочные клубы (иногда именуемые «ассоциациями поселенцев» или «клубами скваттеров») было бы точнее назвать
^десь имеется в виду создание своего рода института правосудия, заменявшего у поселенцев как суды, так и полицию, поскольку федеральное правительство не в состоянии было своевременно обеспечить соответствующими структурами новые территории. —Прим. ред.
Ч1о лучившему участок поселенцу. — Прим. ред.
103
«клубами первопоселенцев». С их помощью первопоселенцы отстаивали не только право возделывания земли, но и право перепродажи своих наделов. Как писал мэдисонский «Аргус» (22 октября 1850 года), человек, наживший деньги продажей земли на Западе, сам там не проживая, казался «редкой птицей, куда более редкой, чем удачливый золотоискатель». Залежные земли, принадлежавшие далеким владельцам, эксплуатировались и открыто, и тайком. Подчас их просто захватывали, и заявочный клуб брал право владения на себя. Иногда местные жители принимали дорогостоящие программы развития — строительства дорог и школ, например, — и изыскивали требуемые немалые средства для них, облагая налогом земли не проживавших на местах хозяев. Кое-где подобный подход открыто практиковался с целью вынудить издалека спекулировавших своими наделами далеких владельцев продать землю местным жителям (либо хотя бы местным спекулянтам). Спекулянтов землей на Западе всегда хватало в избытке, но поддержкой заявочных клубов пользовались лишь те из них, кто проживал непосредственно на Западе.
♦ * *
Заявочные клубы и установленные ими правовые нормы служили отражением отчетливо определившихся настроений, прочно укрепившихся в характере новой нации. Они отстаивали принцип приоритета — предпочтения тому, кто, попросту говоря, пришел первым, — а также первенство норм и правил, сложившихся в общине еще до учреждения формального правительства. Принцип приоритета сам по себе побуждал людей поспешать, настаивая на том, что факт прибытия первым является не просто фактом истории или биографии, но деянием, за которое даже богатство не представлялось достаточно высоким вознаграждением. Опоздавший, медлительный, ленивый, тяжелый на подъем — это все слабаки, которым только остатками и довольствоваться. Разумеется, принцип приоритета отражал необжитость и новизну Америки. Примененный первоначально к земельному праву, он применялся поочередно к каждому последующему витку гонки за богатствами континента: золотом, водой, пастбищами и нефтью.
Искателям золота предстояло впоследствии испытать многие из тех проблем, что выпали на долю искателей земли. Ибо золотые прииски тоже находились далеко за пределами влияния федерального правительства. Сходство законов зая
104
вочных клубов и более позднего заявочного права золотых приисков проистекало, видимо, как из сходства проблем, так и в память о решениях, принимавшихся в прошлом. Подобно пионерам-фермерам, пионеры-золотоискатели не ждали, пока им спустят образ правления из федеральной столицы или из столицы штата. Самостоятельно основав приисковую общину задолго до того, как принималось эффективное федеральное, территориальное, либо штатное законодательство о приисках, они просто-напросто устанавливали свои собственные законы:
Поскольку на нашей территории не имеется ясных законов и положений о приисках, то мы, старатели такого-то района, собравшись вместе, настоящим торжественно обязуемся руководствоваться следующими правилами.
Еще в 1851 году законодательное собрание Калифорнии объявило, что порядок заявок на прииски «будет регулироваться местными обычаями, правилами и установлениями, не противоречащими конституции и законам штата». К 1866 году сложилось более пятисот самодеятельных приисковых районов в Калифорнии, двести в Неваде, по сто в Аризоне, Айдахо и Орегоне и примерно по пятьдесят в Монтане, Нью-Мексико и Колорадо. Всего больше тысячи ста. Эти самоуправляемые, законотворческие общины вырабатывали нормы, разнообразные в деталях, но основывающиеся на общем убеждении в том, что сообщество людей на местах может и должно устанавливать свои собственные законы. Комитет сената Соединенных Штатов, изучавший эти законы, сделал в 1866 году свои выводы с присущей сенаторам элегантностью:
В этой велеколепной системе, установленной самими людьми благодаря их прирожденным способностям и свидетельствующей о таланте американского народа в создании государства и порядка, проявляется один из важнейших аспектов народного суверенитета, что побуждает нас не разрушать ее, а, напротив, придать ей силу государственной власти и сделать ее авторитет непререкаемым.
Таким образом, конгресс, приняв 26 июля 1866 года свой первый существенный акт о приисках, просто-напросто признал «силу местных приисковых обычаев, установленных старателями правил, не противоречащих законам Соединенных Штатов».
105
Все местные структуры заявочных клубов сходились на принятии принципа приоритета. «Правила и установления, введенные старателями, — отмечалось в докладе сенатской комиссии по разработке нового федерального закона, — формируют основу достойной восхищения и ныне действующей системы, возникшей из практической необходимости; они превратились в средства, принятые всеми и обеспечивающие защиту справедливости для каждого... Отныне правила, покоящиеся на основной идее приоритета владения, признаются судами повсеместно, начиная с Калифорнии».
Это означало, что факт открытия и приоритетного освоения собственности в виде полезных ископаемых повсеместно считался законной мотивацией права на владение. Золотые призы, как и призы земельные, доставались тому, кто приходил первым.
Разумеется, приисковая практика применения настоящего принципа породила и свою специфику.
Постоянное пользование застолбленным участком рассматривалось — во всяком случае, на раннем этапе — непременным условием на право постоянного законного владения. Генри Джордж (наряду с другими) охотно окрасил этот закон приисков в романтические тона. «Никому не разрешалось брать больше, чем он мог разумно использовать, либо удерживать участок дольше, чем он мог разрабатывать... Никому не позволялось скупать и держать под спудом полезные ископаемые». На деле же просто не имелось возможности обеспечить права собственности старателя на участок, который он не разрабатывал. Но стоило лишь возникнуть аппарату подобного обеспечения, как заявки на полезные ископаемые тут же превратились в еще одну форму собственности и предмет купли-продажи.
Принцип приоритета осуществлялся и применительно к воде. За сотым меридианом, где свободных земель лежало в изобилии, воды не хватало. Однако без воды земля не годилась ни под пашню, ни под пастбище, да и золота из руды без нее не намоешь. И здесь снова американский принцип приоритета трансформировал закон. В Англии, стране с влажным климатом и обильными осадками, с многочисленными речушками, общее право издавна установило принцип «прибрежного права» (то есть равных прав на владение водой всех собственников прибрежной полосы водоемов). Каждый владелец наделялся равными правами на пользование проточной водой независимо от того, вверх или вниз по течению располагался его участок, и от срока приобретения его. Определенные фор
106
мальные нюансы между «естественным» и «чрезвычайным» водопользованием обычно применялись в Англии с целью воспрепятствовать владельцу истоков ручья или реки блокировать течение, тем самым охраняя права владельцев, чьи земли лежали ниже. Таким образом, права на повседневное и привычное водопользование получали все, и вопрос приоритета не возникал.
Иная картина сложилась на американском Западе. При всех разнообразных вариациях на местах (наиболее радикальные изменения в общее право вносились обычна там, где испытывался наиболее острый недостаток воды: от Айдахо и Монтаны до Аризоны и Нью-Мексико) английское законодательство претерпело коренную модификацию почти на всех территориях, охваченных земельной лихорадкой. Люди Запада заменили доктрину равных прав водопользования владельцев прибрежной полосы принципом приоритета. В самой радикальной своей форме принцип приоритета гласил, что человек, первым достигший источника и застолбивший его, получал право использовать столько воды, сколько мог.
Ему разрешалось отводить воду каналами, лотками и водоводами для работы в копях или для ирригации земель, лежащих на значительном удалении от источника, даже если источник осушался при этом до дна. Здесь принцип приоритета совершенно явственно вытеснил принцип равенства. Новый порядок, повсеместно вошедший в традицию, возвели в ранг федерального закона Актом от 1866 года. Некоторые историки (Уолтер Прескотт Уэбб, например) полагали, что подобные изменения в законодательстве о водопользовании проистекли прежде всего из специфической потребности в ирригации для возделывания засушливых земель. Однако этим все же нельзя объяснить, почему право водопользования обрело столь новаторские формы на Западе. Понять данную проблему можно, лишь рассмотрев ее в общеамериканской перспективе, где все обстоятельства складывались, в пользу принципа приоритета.	।
Принцип права первого — права на вознаграждение первопришельца — сохранялся по меньшей мере до конца столетия. Ярчайшим символом всей системы распределения, определившей образ жизни кочевого Запада, стал апрельский день 1889 года, когда почти сто тысяч мужчин и женщин — пеших, конных, в фургонах или с ручными тележками — выстроились в ряд на границе территории, принадлежавшей индейцам, ожидая сигнального залпа армейских офицеров.
107
1 920 000 акров земли Оклахомы обрели новых хозяев всего лишь за несколько часов. Мало кто понимал толком, почему он ухватил именно тот участок или этот. И никто не мог знать, что он выиграл или потерял, поселившись здесь или там. Никому и в голову не приходило, что в тысячах футов под ногами скрывается черное золото. Люди просто ринулись ухватить участок по вкусу... либо тот, что остался от сограждан попроворнее.
12.
ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКИХ ОБЩИН: ВИДЖИЛАНТИЗМ И ПРАВЛЕНИЕ БОЛЬШИНСТВА
Виджилантизм переселенцев зародился в общинах, в которых еще не сложились формы правления. Поначалу он возник не для того, чтобы действовать в обход судов, а для того, чтобы иметь их; и не потому, что чересчур усложнился государственный механизм, но потому, что подобного механизма не существовало вообще; не для того, чтобы нейтрализовать уже функционирующие институты, но для того, чтобы заполнить вакуум. Виджилантизм этот явно отличался от правовых традиций, формальностей и профессионализма, складывавшихся в те же годы в Англии. Отличался он, хотя не столь явно, и от действовавшего на Юге суда Линча, ибо его неписаные законы являлись инструментом поддержания устоявшихся обычаев прочно сложившихся общин.
Один из наиболее широко читаемых справочников — «Справочник переселенца j Орегон и Калифорнию» Лэнсфор-да Хастингса (1845) — в отрывке, уже цитировавшемся в начале настоящего тома, знакомит будущего путешественника с опытом экспедиции самого Хастингса в составе ста шестидесяти человек (в том числе восьмидесядти вооруженных мужчин), отправившихся 16 мая 1842 года по суше из Индепенденса в Орегон: «Стоило лишь нескольким дням пути отдалить нас от родных мест, где царили порядок и безопасность, как «американский характер» проявил себя во всей красе. Все были преисполнены решимости командовать, но никак не подчиняться. Вот мы и очутились в состоянии полного хаоса — без закона, без порядка и без выдержки!» «В разгар этой сумятицы, — объясняет Хастингс, — наш капитан и предложил «встать на якорь», разбить лагерь и разработать кодекс правил для дальнейшего управления нашей компанией.
108
Предложение получило мгновенную поддержку, ибо в роли законодателя предстояло выступить каждому». Один из путников, ранее высказывавший намерение украсть у индейцев лошадь, действительно обзавелся веревкой и собрался на «дело». Разумеется, в прериях выходка подобного рода могла дорого обойтись всем. «Законодательный орган», состоявший из всех членов экспедиции, отложил тогда разработку общего кодекса и задался вопросом, является ли этот проступок нарушением установленных им правил. Имели место выступления обвинения и защиты. Решающим аргументом в пользу обвиняемого служило то, что толки о краже лошади у индейцев не составляли ни malum in se, ни malum prohibitum1.
Сам проступок не был преступлением, поскольку вообще ничего собою не представлял, ибо человек еще ничего не сделал. Он не являлся преступлением оттого, что запрещался, ибо на том младенческом этапе существования нашего общества мы не имели еще «запретительного кодекса». Оправдательный вердикт приняли почти единогласно.
Члены экспедиции продолжили обсуждение, нужен ли им кодекс. И наконец большинством голосов приняли доклад созданной ими комиссии, гласивший: «По нашему мнению, мы не испытываем необходимости в каком-либо ином кодексе, кроме того, что дан Творцом Вселенной, и который запечатлен в сердце каждого». Тем не менее, сообщает Хастингс, часть путников проявила изрядную решимость ввести хотя бы какие-то правовые нормы.
Коль скоро давать юридическую трактовку прописных истин сочли излишним, был принят запрет на всех собак, требующий «немедленного и обязательного истребления всей собачьей породы — молодых собак и старых, сук и кобелей, где бы они ни оказались обнаружены в пределах нашей юрисдикции». Однако после казни нескольких собак сложилась оппозиция. Некоторые хозяева пригрозили смертью каждому, кто поднимет на их собак руку, и партия ненавистников собак вооружилась, готовясь к схватке. Тогда капитан снова созвал общее собрание «для осуществления законодательного права общества», и собрание почти единогласно постановило отменить ранее принятый запрет. «Так, — вспоминает Хастингс, — закончилась наша первая и последняя попытка законодательной инициативы».
1 Ни «зло в себе», ни «зло запретное» (лат.), — Прим, перев.
109
Подобные поиски законодательных форм, но уже в большем масштабе, наблюдаются в приисковых лагерях 1840-х и 1850-х годов. Эти лагеря складывались как общины временно оседлых переселенцев. Они обычно тоже находились на изрядном удалении от сложившихся административных центров, законодательных собраний и судов.
Рассказывая о создании правовых норм на приисках, мы опираемся на уникальные свидетельства, почерпнутые из живописных очерков двух людей, выросших на Дальнем Западе. Героем этих очерков отнюдь не выступает размахивающий револьвером буян и задира десятифутового роста. В центре внимания — сама община, настойчиво пытающаяся обрести коллективную совесть. Американский философ Джосайя Ройс, чья семья пересекла континент в 1849 году, и Чарлз Говард Шинн, ставший одним из главных защитников природы в то время, в известном смысле вступили в сотрудничество. Оба глубоко интересовались тем, как жизнь Запада входила в упорядоченное русло, и обменивались мнениями и информацией. И Шинн в своем исследовании «Приисковые лагеря: приграничное самоуправление» (1884), и Ройс в своей «Калифорнии» (1886) излагают историю приисковых лагерей как сагу об общинах в поисках правовых норм. Ройс отмечает, что
нигде и никогда общественные обязанности не оказываются более мучительными и более требовательными, нежели в бурные дни становления новой страны. Ведь куда труднее месяцами сотрудничать в комитете бдительности, чем раз в жизни исполнить функцию присяжного заседателя в законном суде тихого городка. С другой стороны, легкость, с которой составлялось на бумаге городское правительство, временами и убаюкивала политическое сознание обыкновенного человека, и изначально наделяла общину чрезмерной самоуверенностью. В глазах старателей закон каким-то образом сам собой открывался и сам собой устанавливался. В то же время их зарождавшееся общество волей-неволей приучало своих граждан кожей чувствовать вездесущее присутствие закона и неизбежную потребность в общине.
Никогда прежде не давались легендарным странникам пустыни положения вечного закона, явленные столь ясно то из облака днем, то из пламени ночью, как давались этим первым калифорнийцам величие закона и порядка и верность обществу, сотканные из их повседневных забот и событий жизни. В воздухе воистину витала незримая божественная паутина общественных обязанностей и, снижаясь, неизбежно обволакивала всех этих веселых и беззаботных охотников за счастьем в то самое время, как они похвалялись своей свободой.
110
Сам способ добычи золота все в большей и большей мере способствовал укреплению духа кооперации и чувства локтя, поскольку начинали золотоискатели с простой кастрюли, но вскоре ее сменил лоток, а вслед за ним появился и рудопромывательный желоб: каждое новое приспособление оказывалось сложнее и требовало большего сотрудничества, чем предыдущее. С кастрюлей управлялись в одиночку. Однако лоток, приспособление на шестах в шесть — восемь футов длиной, приходилось трясти, чтобы вымывать золото из породы, для чего обычно требовалось не менее четырех человек. Для работы с желобом нужно было прорыть разветвленную систему рвов и канав, чтобы направить золотоносный поток через короба, где золото оседало. Строительство такой системы, уход за ней и управление ею предполагали совместные усилия нескольких человек. Как и все другие процессы на приисках, эволюция здесь шла быстро. К 1850 году желоб широко вошел в обиход, чем еще больше упрочил дух коллективизма. В этих же общинах сложилась и идея партнерства, позднее окрашенная в романтические тона сочинительством на темы жизни Запада. Впервые жаргонное словцо «компаньон», означавшее куда больше, чем просто коллега по коммерции, зазвучало, пожалуй, на этих приисках около 1850 года. К тому времени, когда золотоискательство распространилось из Калифорнии на район Скалистых гор после 1858 года, «одинокий искатель» был не более чем мифом. Золотоискательство стало предприятием коллективным.
Многое в жизни золотоискателей заставляло их предпочитать юридическим формальностям скорый суд. Уж где-где, а на новых приисках время воистину материализовывалось в деньги. На заре «золотой лихорадки» человек легко зарабатывал от 16 до 100 долларов в день. Испанские законы о разработках полезных ископаемых предписывали «незамедлительный» разбор всех дел, касающихся приисков, ибо всего несколько часов могли отделять удачу от краха.
Другой побудительной причиной к скорому суду служило то, что судей из числа должностных лиц приисков назначали без содержания, вот они и старались вдвойне избегать любых проволочек. Особые причины торопиться находились и при рассмотрении уголовных дел. Тюрьмы встречались редко, платные стражи заключенных — и того реже. Потому и приходилось споро судить и споро выносить наказание. При разборе одного умышленного хладнокровного убийства, свидетелями которого оказалось около дюжины людей, суд
111
состоялся, и преступника повесили через час после совершения преступления. Изгнание, порка или смертная казнь стали наиболее распространенными средствами наказания, поскольку (в отличие от заключения) не требовали дорогостоящих институтов и могли быть безотлагательно приведены в исполнение. В условиях «постоянной текучести» населения обидчик на следующий день мог уже исчезнуть. Возможно, и потерпевшему надо было двигаться в путь. Чтобы служить человеку, закон должен был действовать немедля.
Закон был невидим именно потому, что был вездесущ. Старатели считали иногда, что у них вообще нет закона. «Мы прекрасно обходились без всяких законов, — писал один из первых золотоискателей, — пока не появились законники». Никогда люди не ощущали себя столь свободными от гнета чуждых им формальностей, но это чувство лишь служило симптомом особого рода права, которое они сами создали и которым руководствовались. Их право имело характер спонтанный и неосознанный и служило неукоснительным кодексом поведения для всей общины.
Анахронизм ситуации тем более способствовал ощущению отсутствия закона. Здесь опять (как и в колониальный период) американский опыт отступил к прежним, менее дифференцированным устоям жизни. Англичане, жившие в эпоху средневековья и становления общего права, также не видели возможности применения закона. Закон в их глазах был не более чем обычаем, «к которому склоняется ум человека, а не наоборот». В свою очередь и американские поселенцы отдавали себе отчет в наличии сложных правил и осознанных норм поведения. Не традиционность, а именно новаторская суть их общин приучила их с подозрением относиться ко всякому изощренному, явному и свежеиспеченному крючкотворству. Хотя все они пришли из мест, где закон являл собою изжившую себя техническую структуру, в своих новых общинах они даже представить себе не могли, что кого-то нужно заставлять с уважением относиться к пусть и непонятным для него обычаям. В среде бродячих приискателей закон был делом каждого — каждому надлежало понимать, защищать и охранять его.
Подобно другим американцам до и после них, подобно основателям заявочных клубов, они сложились в ярко выраженную коммунальную общину до того, как обрели четкие формы организованного управления. Пионер округа Невада, штат Калифорния, вспоминал: «Было мало законности, но много доброго
112
порядка. Не было церквей, но было много веры. Не было политики, но было много политиков. Не было контор и — как это ни странно звучит для моих соотечественников, — не было претендентов на чиновничьи должности».
Хотя воспоминания некоторых пионеров идеализируют прошлое и окрашены застарелым предубеждением против судейских, есть достаточные основания полагать, что жизнь их была не менее, а может, и более упорядочена, чем в устоявшихся уже общинах на Востоке страны.
Неохраняемой собственности, как правило, не причинялось ущерба. На большинстве приисков можно было оставить на столе в открытой палатке таз с намытым золотым песком и пойти спокойно работать на своем участке. Еду и инструменты крали редко, хотя полиции не было. Воровство, убийства, насилия всякого рода случались редко.
Чем бы это ни объяснялось, но начало существования калифорнийских приисков в каньонах Сьерра-Невады отмечалось спонтанностью, местным патриотизмом и правотворческой независимостью. Сперва, разумеется, золотоискатели жили вне (или вопреки) законов Мексики, но еще и не под юрисдикцией какого-либо из штатов. У тогдашних губернаторов Калифорнии и без того хватало хлопот, чтобы пытаться управлять золотоискателями против их воли.
Одним из редких представителей наследия испанского колониального господства был алькальд, то есть судья первой инстанции. Именно алькальд разбирал конфликты в тесном школьном классе на площади Сан-Франциско в смутные дни 1849 года. При разборе гражданских дел алькальд выслушивал аргументацию сторон, выносил решение и назначал цену оказанных юридических услуг, которые надлежало выплатить ему из карманов участников тяжбы. Теоретически его решение можно было обжаловать у губернатора в Монтерее, но на практике этого почти никогда не случалось. Отдельные жалобы на неправомочность суда алькальда свидетельствуют, что юридические институты тех стихийно складывавшихся общин не были (по мнению недовольных) «ни мексиканскими, ни американскими». Зачастую «алькальдом» для пущей важности просто именовали какого-нибудь мелкого местного чиновника, малосведущего как в мексиканском, так и в американском праве. Иногда на полках его кабинета появлялись для украшения разрозненные тома законов Айовы, Иллинойса, Миссури, Южной Каролины, а то и какая-нибудь французская, испанская, немецкая или английская юридическая литерату
113
ра. Удержавшиеся в памяти обрывки сведений о законах-этих дальних стран дополнялись голосом совести и здравого смысла.
Самое же примечательное то, насколько редко пестрое бродячее население приисковых лагерей оказывалось склонным полагаться на посторонние инстанции власти. Их закон и порядок не основывались на мощи или достоинстве властных структур, устоявшихся в других местах. Отдельные прииски сами устанавливали нормы площади, столбления и защиты заявок. Сами определяли состав преступлений и выносимые за них наказания. Сами определяли образ управления. Четкие и ясные постановления подобного рода обычно принимались тем же образом, каким вершилось все правление общиной — полным собранием всех старателей района. При всей неформальности оно служило одновременно органом как законодательной, так и исполнительной и судебной власти. Ценз же участия был предельно либерален — любой присутствующий, пусть даже пятнадцатилетний подросток, наделялся правом голоса.
Поскольку никакого предшествующего аппарата управления не существовало, каждый новый его элемент создавался для конкретной цели. За исключением случайных алькальдов с их весьма смутно очерченными полномочиями, общине не досталось в наследство ни представителей власти, ни административных структур. Функции правления проявлялись бессистемно, должностные лица избирались лишь по мере надобности. И утрачивали полученные полномочия, как только надобность в них отпадала.
Должностные лица принимали лишь те решения, которые могли быстро и эффективно проводиться в жизнь. Один из деятелей 1849 года вспоминал позже:
Преступности почти не знали, ибо наказание было неотвратимо. Как-то раз, помню, сам с каким-то болезненным удовлетворением наблюдал, как Чарли Уильямс врезал троим нашим согражданам от двадцати одной до сорока плетей по голой спине за кражу денег у соседа. В роли судей выступили все присутствующие, и безо всякого вознаграждения. Не помню, чтобы кто-либо получал за участие в суде жалованье. Вряд ли когда еще правосудие осуществлялось быстрее и дешевле. Больше мы в Невада-Сити воровства не знали, пока жизнь людей не стала более оседлой и лучше устроенной.
«Приисковый суд» (то же самое открытое общее собрание веек, кто махал кайлом или застолбил участок, только под иным
114
названием) не только карал за воровство и убийство, но и выносил решения о принадлежности и границах участков. Этот суд не стремился взимать долги либо рассматривать иные мелкие личные дрязги. Ранние суды приискового Запада не имели постоянных должностнызйлиц (за исключением находящихся на службе алькальдов) и не имели письменных законов. Протоколы судебных заседаний не велись. Заседания же созывались по требованию любого, а кто не считал дело заслуживающим внимания, мог просто не приходить.
Эти разношерстные старатели проявляли впечатляющие способности к самоорганизации. Как, например, старатели из лагеря Джексон-Крик в Роуг-Уэлли (впоследствии штат Орегон), свалившие алькальда Роджерса. Роджерса выбрала на занимаемую должность кучка старателей еще до того, как прииск разросся в городок. У некоего Спренджера, пострадавшего в аварии, самым бесстыжим образом отобрал законную заявку его партнер Сим, подкупивший Роджерса, чтобы тот «законным образом» санкционировал грабеж. Роджерс упорно отказывался пересмотреть дело либо передать его на рассмотрение суда и тем более уйти с должности алькальда. Осенним днем 1852 года, не раз впоследствии воспетом в приисковых сагах Южного Орегона, более тысячи старателей (каждый из которых мог бы заработать от пяти до пятидесяти долларов, не оставь он в тот день работу) бросили кайла, лотки и желоба и собрались в главном лагере. Собрание направило к Роджерсу делегацию, предлагая тому последнюю возможность пересмотреть дело Сим против Спренджера. Вернувшись с отказом, комиссия тут же была преобразована в апелляционный суд. Немедленно был избран председатель апелляционного суда — свой брат-старатель Хейден. Суд провел пересмотр дела, соблюдая известные элементы юридических формальностей — выбор присяжных, приведение к присяге, заслушивание свидетелей и прения сторон.
Попытки самосуда над Симом и Роджерсом были пресечены. В соответствии с решениями апелляционного суда Спрен-джер восстанавливался в законных правах владения, а Роджерс смещался с должности алькальда. Здравый смысл большинства позволил воспрепятствовать как коррупции, так и насилию. Хотя стихия толпы нередко приводила к безобразным эксцессам — подобным тому, что художественно описан в «Случае у брода», — в деле Сим против Спренджера, как и в десятках схожих дел, виджилантизм переселенцев проявил себя с наилучшей стороны.
115
Таким образом, даже в отсутствие законности жизнью приисков отнюдь не правило беззаконие, однако рудиментар-ность существовавших в них управленческих структур временами облегчала уголовным элементам захват каких ни на есть рычагов власти. В подобных случаях старатели также прибегали к виджилантизму, дабы вновь вернуть свои незатейливые властные структуры на путь истинный, что требовало немалого такта и отваги наряду с изрядными организационными способностями.
Одна из наиболее впечатляющих и наиболее полно зафиксированных документально побед виджилантизма имела место у города Банак на недавно освоенных приисках территории1 Айдахо (ныне штат Монтана). Ход событий, к счастью, был детально изложен получившим образование в Оксфорде англичанином — профессором Томасом Димсдейлом — в серии очерков «Виджи-ланты Монтаны» (1866), первой книге, опубликованной на территории. Главным злодеем сюжета был Генри Пламмер, прибывший на прииски в 1852 году совсем еще в юных летах и поселившийся в Невада-Сити, лежащем в горах Калифорнии. До приезда в Банак осенью 1862 года Пламмер сменил несколько приисков, создавая пекарни и игорные притоны. Он сколотил шайку разбойников, грабивших путников на большой дороге. Когда 28 июля 1862 года нашли месторождение золота у Грейс-хопер-Крика на восточном склоне гор (первое в штате Монтана), Пламмер имел репутацию весьма значительного коммерсанта в Льюистауне. На месте, где нашли золото, быстро вырос городок Банак. В октябре 1862 года в Льюистауне повесили бандитов, ограбивших караван, который вез четырнадцать фунтов золота. Пламмер намек понял и перебрался в Банак, где к апрелю 1863 года сколотил новую шайку дорожных грабителей. Каким-то неизъяснимым образом Пламмер добился избрания в шерифы. 24 мая 1863 года нашли еще одну золотую жилу, впоследствии оказавшуюся в числе крупнейших месторождений золота в мире, на этот раз — в Олдер-Галче, в восьмидесяти милях к востоку от Банака. Всего лишь три недели спустя там вырос новый город — Виктория-Сити. Было решено иметь одного шерифа на всю приисковую зону к востоку от хребта Битеррут, и должность эта досталась Пламмеру.
К лету 1863 года хорошо организованные «дорожные агенты» Генри Пламмера вовсю грабили золотые караваны, идущие
1 Территория — район, не получивший статуса штата, но имеющий свой законодательный орган. —Прим, ред.
116
из богатых недавно открытых месторождений Западной Монтаны. Пламмер, их тайный предводитель, нашел куда более выгодным трясти старателей, чем трясти золотоносную породу. Штаб-квартирой, убежищем, арсеналом и базой отдыха служило банде ранчо «Гремучая змея». У ворот ранчо стоял столб, который использовали как мишень для стрельбы. Пламмер, умевший выхватить и разрядить пятизарядный револьвер за три секунды, снискал репутацию самого проворного стрелка в горах. Использовала банда и ранчо непричастных людей, которым «и четверти часа не прожить бы, имей они глупость хоть намекнуть, что знают о происходящем». По самым осторожным подсчетам, основанным на найденных трупах и полученных признаниях, от рук бандитов пало не менее 102 человек, помимо тех, чьи останки не были найдены, и тех, чью судьбу не удалось установить.
Должность шерифа открывала перед Пламмером широкие возможности. Троих своих головорезов — Джека Галлахера, Бака Стинсона и Неда Рея — он произвел в должность заместителей шерифа. Единственного оставшегося честным заместителя шерифа Диллингема люди Пламмера хладнокровно расстреляли, причем «залп произвели так слаженно, что количество произведенных выстрелов легче было определить на глаз по попаданиям, чем на слух».
Тогда и начали сплачиваться честные граждане. Судить убийц Диллингема собрались все без исключения старатели. Председательствовал «судья» Дж. Биссел, медик, которому ассистировали два его собрата по медицинской профессии. Функцию общественного обвинителя выполнял кузнец И.Катлер. В роли присяжных выступали все присутствующие. «Ложей присяжных служил Олдер-Галч, а... троном правосудия — фургон, развернутый в начале нынешней Уоллас-стрит». Процесс, проходивший прямо на улице, завершился к середине второго дня, когда собрание вынесло обвинительный вердикт. Но в самый последний момент взыграло милосердие (пробужденное немногими присутствующими женщинами), и людей Пламмера отпустили.
Однако община пришла в возбуждение. И это послужило началом конца Пламмера и его шайки. Дальнейшие преступления дорожных грабителей сходили им с рук лишь до того дня, пока в зарослях кустарника в долине Вонючей Воды случайно не обнаружили изуродованное окровавленное тело юного Николаса Тальта, осиротевшего сына немецких иммигрантов, которого убили, чтобы завладеть его деньгами и мула
117
ми. Как установили вскоре, убийцей оказался Джордж Айвз, один из ближайших помощников Пламмера. Осуждение и наказание Джорджа Айвза явились первой значительной победой виджилантов Монтаны. «Под сенью их широко распростершихся крыльев, — писал профессор Димсдейл в 1866 году, — граждане Монтаны могут спать спокойно и в мире». Несколько жителей Невада-Сити мгновенно набрали отряд из двадцати пяти человек, которые пленили Айвза и двух его сообщников — Фрэнка, прзванного Долговязым Джоном, и Джорджа Хилдермана, чьи гастрономические похождения в Банаке снискали ему титул Американский Пожиратель Пирогов. В Невада-Сити (лежащем как раз «за пределами юрисдикции» Пламмера и его заместителей) собрались под лучами яркого солнца мягким осенним утром 19 октября 1863 года полторы тысячи человек, чтобы принять участие в суде над Джорджем Айвзом.
После непродолжительных споров было наконец решено, что выносить вердикт надлежит всему собранию, а не маленькой группе присяжных. Поскольку подсудимые уже несколько раз пытались бежать, а процесс проводился под открытым небом, Айвза и его сообщников сковали легкой цепью, какой связывают бревна, замкнув ее на замки. Суд начался во второй половине дня и продолжался допоздна. Утром 21 октября старатели, поддерживавшие обвинение, потребовали, чтобы суд был завершен к 3 часам того же дня — к особой радости тех, кто и так уже оторвал для суда два дня без компенсации.
Процесс имел традиционные элементы судебного разбирательства. Айвз пытался доказать свое алиби, опираясь на свидетельские показания некоего человека по кличке Джо Честный Виски. Адвокаты (приглашенные специально для настоящего случая) демонстрировали свои обычные приемы запугивания свидетелей и использовали каждую возможность, дающую формальное право проявлять безнаказанную наглость. Защитник всеми силами пытался дискредитировать обвинителя, напирая на то, что тот — выходец из Оберлин-колледжа. Были приведены многочисленные факты, показывающие, что и до этого преступления Айвз не раз совершал грабежи и убийства.
После того как, заслушав дело, совещательное жюри вынесло (23 к 1) приговор «виновен», собрание поставило его на голосование. Ни один из присутствовавших полутора тысяч человек не проголосовал против. Обвинитель тут же потребо
118
вал, «чтобы Джордж Айвз был здесь же повешен за шею, пока не умрет». Предложение было принято. Пятьдесят восемь минут спустя Айвза возвели на импровизированный эшафот, под который приспособили остов недостроенного дома в десяти ярдах от того места, на котором он просидел весь суд. До последней секунды он молил о пощаде и пытался свалить всю вину на одного из сообщников. Хилдермана навеки изгнали из Монтаны, а Долговязого Джона, согласившегося выступить свидетелем обвинения и дать показания, освободили и позволили остаться на территории.
Урок, данный судом, не прошел для старателей Монтаны даром. «Не менее полутора тысяч человек потратили четыре дня впустую,—писал полковник Сандерс, поддерживавший обвинение на суде, — из уважения американцев к формальным процедурам, но, когда процесс завершился, кое-кто начал задаваться вопросом, требует ли подобного внимания каждая трагедия и сколько подобное уважение к процедурам оставит нам времени на наши повседневные практические дела. Отсюда появились предложения о создании комитета бдительности. Бескомпромиссная принципиальность, проявленная старателями Олдер-Галча, придала нам уверенности... И вечером следующего дня, насколько я помню, сложилось ядро комитета, впоследствии разросшегося до внушительных размеров и преисполненного решимости добиться окончательной победы порядка в отчаянной борьбе с преступностью».
Пятеро человек собрались в Виргиния-Сити и четверо — в Банаке, чтобы приступить к организации комитетов бдительности. Собрание группы в Виргиния-Сити проходило в задней комнате магазина, свет был погашен, участники собрания выстроились в темноте, образовав круг, и, торжественно воздев руки, поклялись: «Мы, нижеподписавшиеся, объединенные достойной целью вылавливать воров и убийц и возвращать краденое, честью обязуемся друг другу и торжественно присягаем хранить тайну, соблюдать закон и всегда быть верными друг другу и нашей идее справедливости, и да поможет нам Бог».
Те, «кому было что терять», оказывали виджилантам поддержку. Всего лишь несколько недель спустя схватили и повесили самого Пламмера и его приспешников. Разгулу террора в Олдер-Галче, Вцргиния-Сити и Банаке пришел конец. Документы о производстве Пламмеру в ранг федерального шерифа территории (он выступил претендентом на эту должность в самый разгар своей карьеры) прибыли уже после того, как он был повешен.
119
13.
ЧТО ОСТАВАЛОСЬ ПОЗАДИ
Позади у переселенцев оставалось их прошлое с накопившимся в нем неравенством. Как могла община спрашивать с детей за грехи отцов, коль скоро отцы оставались в безвестности?
В старых деревнях Новой Англии к церкви, подчёркнуто выделявшейся близ места общинных собраний, примыкало кладбище, где имена обитателей деревни перечислялись в обстоятельных надгробных надписях. В поселенческих же общинах все обстояло иначе. Ведь «по обычаю прерий» хоронили поспешно — не для того, чтобы оставить памятный знак, но для того, чтобы убрать тело. Как пишет Грегг, на тропе Санта-Фе обычно хоронили быстро и без церемоний: «Труп, облаченный лишь в собственную одежду и уложенный вместо гроба в одеяло, предают земле. Могилу обычно заваливают булыжниками и кольями, чтобы уберечь от прожорливых волков прерий». Путешественники вспоминают, как тщательно их экспедиции стремились закамуфлировать подобные могилы. По ним прогоняли скот и провозили фургоны, стирая все следы захоронения, чтобы их не заметили индейцы и не раскопали труп.
Таким образом, новообретенная община и новые люди быстро вытесняли в сознании путников их прежнюю общину и традиции предков. В экспедициях, а особенно в приисковых лагерях, родовые имена вытеснялись прозвищами и даже более меткими кличками. Прозвище, конечно, не доставалось по наследству, подобно фамилии, а приставало к человеку в силу его каких-то сугубо личных качеств, его положения, рода занятий, конкретного поступка, жеста, черты характера, физической характеристики, голоса или аппетита. На приисках Запада прозвища типа Джо Честный Виски, Американский Пожиратель Пирогов или Правдивый Джеймс давались людям, оторванным от семейных корней и прошлого, их образ создавался их же собственными поступками.
В устоявшихся общинах наследуемое имущество (в том числе и наследуемое имя) наделяет человека добром, которое не им самим нажито. Самым ценным достоянием, во всяком случае в Европе, была земля, ибо она была неприкосновенной собственностью семьи и передавалась из поколения в поколение согласно нерушимым правилам. Лишь к концу периода средних веков английский закон позволил вносить изменения
120
в эти жесткие древние правила наследования путем составления завещаний. Разумеется, тронувшись в путь, свою землю с собой не потащишь. В новых же, легкоподвижных общинах земля, лишенная родовых корней, превратилась просто в предмет потребления. Ценность ее заключалась в цене, г, пена колебалась в зависимости от рынка. «Обживай и продавай» — таким был расхожий девиз Запада.
Первая аксиома устремившегося на Запад — путешествуй налегке. Если человек, отправляясь в путь, не понимал этого, то дорога учила его сама. В дневниках Джеймса Эбби, жизнерадостного юноши, подавшегося в апреле 1849 года в Калифорнию из Нью-Олбани, штат Индиана, сохранилась запись с перечнем имущества, оставленного накануне перехода через пустыню, когда его экспедиция подошла к Сьерра-Неваде:
2 августа. Вышли в путь в четыре утра. В шесть остановились готовить завтрак и облегчить фургоны, выбросив самую тяжелую одежду и все имущество, без которого можно обойтись. Весь день шли так быстро, как только могли, намереваясь по возможности пересечь пустыню, но скот настолько выбился из сил, что пришлось остановиться. Оказавшись без воды, я, Роули и Вудфил купили два галлона у торговца (припасшего воду специально для продажи) по очень сходной цене — доллар за галлон. Пустыня, через которую лежит наш путь, усеяна трупами быков, лошадей и мулов. На протяжении пятнадцати миль я насчитал 350 павших лошадей, 280 быков и 120 мулов; также сотнями бросают и живых, но ослабевших животных. Вот каково пересекать пустыню... По сравнению с этим зрелищем даже бойня или кожевенный завод покажется благоуханным садом. В караване из Миссури сегодня пристрелили двадцать быков. Сколько ценного добра просто бросают в пустыне: кожаные сундуки, одежду, фургоны и т.д., — на каких-нибудь двадцати милях разбросано тысяч на сто долларов. На последних десяти милях я насчитал 362 фургона, каждый из которых в Штатах стоил бы долларов 120. Фургоны бросают, чтобы уберечь быков и добратьться до цели путешествия по возможности быстрее, все время продолжая идти вперед. Потеря личного имущества по сравнению с этим уже ничего не значит.
Исходя из обретенного за четверть века опыта, Рэндолф Марси предупреждал во вступительной главе своего получившего полуофициальное признание справочника, что багаж «следует паковать самым надежным, компактным и пригодным для переноски образом, оставляя место и сохраняя силы для транспортировки пищи, воды, средств укрытия, боеприпасов и инструментов». Важно, писал он, иметь с собой запасной котелок и наковальню с изрядным запасом кожи, чтобы чинить
121
обувь, упряжь и седла. Но вещи, повсеместно отличающие богатых от бедных — элегантную одежду, резную мебель и серебряные сервизы, — явно следует оставлять дома.
Наиболее ценным из всего, что обычно оставляли дома, были, разумеется, женщины. Прииски складывались как мир мужчин. Считается, что весной 1849 года во всем Сан-Франциско было всего липп> пятнадцать женщин. Крепкие, бородатые, до бронзы обветренные золотоискатели часами бродили по улицам, только бы наткнуться и посмотреть на играющего ребенка. Каждый прииск обслуживало несколько проституток, процветавших на этом рынке благодаря высокому спросу и острой дефицитности предоставляемых ими услуг, но мужчины нередко отправлялись за десятки миль, чтобы просто поздороваться «с первой настоящей дамой на прииске». Семнадцатилетний юноша из Новой Англии проехал тридцать пять миль после недели тяжелого труда на участке отца, только чтобы увидеть недавно прибывшую на прииск жену одного рудокопа, «потому что, — как он объяснял отцу, — хотел посмотреть на настоящую даму, как у нас дома. И представляешь, отец, она пришила мне пуговицу и предостерегла от пьянства и азартных игр. Точь-в-точь как мама».
Нехватка женщин приводила к понижению уровня половой морали и, безусловно, способствовала огрублению нравов, но вносила и свои преимущества, ибо впоследствии, придя в эти края, женщины вместе с моралью принесли и неравенство. Еще в 1839 году (и это несмотря на недавний финансовый кризис) «элегантные и утонченные» чикагские дамы платили по 500 долларов за бальное платье. В переселенческой же среде Запада, где женщин было меньше, труднее было и пыль пускать в глаза. Создание социальных отличий было делом рук женщин. «Показуха, — писал один репортер с приисков Монтаны, — вызывает у всех неприязнь... Ее не забывают и не прощают, а это убивает человека не хуже пули». В кочующей общине неизбежно складывалось ощущение большего равенства между людьми, чем в оседлой, — не в силу убеждения, но в силу образа жизни.
Удачливый переселенец привыкал быть легким на подъем и нигде не пускать корней. Караваны фургонов ежедневно становились на новую стоянку. С самого начала просторы Запада служили безмолвными свидетелями немедленной готовности сняться с места и вновь отправиться в путь. Если покидали город в других краях, это становилось важнейшим событием, вызванным катастрофой, внезапной социальной рево
122
люцией либо вековым загниванием. Девять троянских городов, каждый из которых строился на развалинах предшественника, накапливались на протяжении тысячелетия, начиная с каменного века до Римской империи. Помпеи похоронило извержение вулкана. В XVIII веке «брошенные деревни» Англии, оплаканные Оливером Голдсмитом, служили признаками пробуждающейся экономики и сулимых ею коренных перемен: огораживаний, промышленной революции и миграции в города. В Старом Свете существовали города-призраки, по большей части похороненные под обломками надежд предшествующих поколений, на которых современники и пытались строить свое.
В Америке же вся археология племени, носившегося, как перекати-поле, вдоль и поперек полупустого континента, образовывала тонкий поверхностный слой. Своеобразным ее производным служили оставленные места поселений (города-призраки), а не погибшие и захороненные. Характерными реликвиями стали вещи, сознательно брошенные за ненадобностью, а не потому, что отслужили свой век. Пространства здесь имелось настолько больше, чем времени, что прошлое Америки было разбросано по всей ее территории.
Составление подробного перечня брошенных поселений вряд ли возможно. Но любое из них напоминает нам об американской археологии пространства, о следах, оставленных переселенцами. В Айове, например, составленный в 1830-х годах перечень поселков, деревень и почтовых отделений, заброшенных с тех пор, как Айова получила в 1838 году статус территории, насчитывал 2205 единиц. Причем в перечень не входили поселки или деревни, поглощенные другими населенными пунктами, либо населенные пункты, сменившие названия, либо те, что были заложены, но так и не были построены. Нет, речь шла о действительно брошенных поселениях, где когда-то действительно жили, получали почту, строили дома и планы люди, перебравшиеся затем в иные края. Аналогичный перечень «прекративших существование географических местоположений» (пунктов, заселенных и брошенных с 1852 по 1912 год), составленный в Канзасе, насчитывает более двух тысяч пятисот наименований. Подобные примеры напоминают об экспериментальном характере американских общин.
Новый американец, оставивший родню и собственность в Старом Свете, не мог обременять себя сожалениями. Переселенцы, устремившиеся на Запад, все больше испытывали со
123
блазн, потребность и возможности продвигаться все дальше и дальше. Дух перемены места поощрялся нестабильностью складывавшейся в Америке ситуации с первых же дней заселения Восточного побережья. Джеймстаун, первое «постоянное» английское поселение в Америке, стал также одним из первых американских городов-призраков. Основанный в 1607 году, Джеймстаун служил местом работы первого законодательного собрания Америки в 1619 году и до 1698 года практически являлся столицей Виргинии. После разрушений, причиненных городу мятежом Натаниела Бейкона в 1676 году, он начал приходить в упадок. В 1699 году столицу штата перенесли в Уильямсбург. В 1722 году проезжавший через Джеймстаун путешественник отмечал, что там «нет ничего, кроме обилия битого кирпича да трех-четырех сохранившихся заселенных домов».
Мы забываем, насколько мобильными были столицы наших штатов — даже старейших из них, расположенных вдоль побережья Атлантики. И Вашингтон в округе Колумбия отнюдь не являлся нашей первой специально построенной столицей. К 1812 году в восьми из первых тринадцати штатов столицы уже располагались не там, где находились в день провозглашения Декларации независимости, всего какие-то тридцать пять лет назад. В некоторых из них вновь провозглашенные столицы, еще не сущестствующие как реальные города, специально замысливались с этой целью. Столицу штата Нью-Гэмпшир перенесли из Портсмута в Конкорд (1808); штата Нью-Йорк — из Нью-Йорка в Олбани (1797); Пенсильвании — из Филадельфии в Гаррисберг (1812); Нью-Джерси — из Принстона в Трентон (1790); Делавэра — из Ньюкасла в Довер (1779); Северной Каролины — из Нью-Берна сначала в Хилсборо, а затем в ряд других городов, прежде чем остановиться окончательно на Роли (1794); Южной Каролины — из Чарлстона в Колумбию (1786); Виргинии — из Уильямсбурга в Ричмонд (1779). Эти перемещения служили признаками мобильности американцев и постоянной тенденции смещения центров политической власти к центрам скопления населения.
Не менее мобильными оказывались и столицы новых западных территорий и штатов. Взять, например, Огайо. Здесь первым постоянным поселением и первым центром гражданской администрации согласно Указу о заселении Северо-Запада от 1787 года стала Мариетта, где 7 апреля 1788 года с «Огайо Мэйфлау-эр» высадилось сорок семь членов экспедиции из Новой Англии, возглавляемой генералом Руфусом Патнемом.
124
Но на первое свое заседание 16 сентября 1799 года, когда население Огайо стало отвечать условиям, определенным Указом (то есть насчитывать пять тысяч свободных совершеннолетних жителей мужского пола), генеральная ассамблея собралась в Цинциннати. Конгресс же, однако, утвердил столицей территории Огайо город Чилликоте, где 3 ноября 1800 года проводилась вторая сессия. Затем ассамблея проголосовала за перемещение правительства из Чилликоте обратно в Цинциннати в 1801 году. Однако новая конституция штата, принятая в 1802 году, вновь определила местом пребывания столицы Чилликоте. Но на подобную честь претендовали и многие другие города. Тогда один из законодательных актов 1810 года определил, что столица должна быть расположена «не... более чем в сорока милях от... общепринятого центра штата, определяемого по карте Мэнсфилда». Предлагался и рассматривался целый ряд городов и еще не заселенных пунктов. В 1812 году было принято решение перенести столицу на восточный «высокий» берег реки Шиото напротив Франклинтона на место будущего города Колумбус.
Мигрировала столица и в Индиане. Столицей территории служил ее старейший город Винсенс (1800 — 1813), но потребность иметь столицу ближе к центру привела к перемещению ее в ныне забытый Коридон, где проводилась конституционная ассамблея 1816 года. Коридон, внезапно расцветший, дабы соответствовать удостоенной чести, вскоре обзавелся великолепным новым отелем (всего лишь в миле от капитолия), «построенном на века», с каменными стенами в восемнадцать дюймов толщиной. Но к 1825 году звезда Коридона уже закатилась, ибо в тот год столицу перевели в Индианаполис (засе-леннный лишь в 1820 году).
Территория Иллинойса, созданная в 1809 году, первой своей столицей назвала Каскаскию, но в 1820 столицу перенесли в Вандейлию, а затем (по настоянию молодого Эйба Линкольна) в 1837 году в Спрингфилд. Аналогичная ситуация складывалась в большинстве западных штатов.
Здесь лишний раз проявлялось функциональное отношение американцев к своим правительствам. Коль скоро один центр больше не годился, а другой мог оказаться куда удобнее — пора перебираться.
Созданный нами образ охотника за золотом образца 1849 года позволял нам думать, что переселенцы по большей части знали, за чем идут, даже если и не знали толком, где найдут искомое. Вглядываясь более пристально в судьбы отдельных
125
людей и общин, мы находим, что пути их часто оказывались туманны, а цели неопределенны.
Предприимчивость? Возможно. Целеустремленность? Возможно. Но и наряду с тем — вечная неуверенность, куда эти предприимчивость и целеустремленность приложить.
Мы ошибаемся, представляя себе продвижение линии поселений на Запад подобно продвижению линии фронта. Ошибаемся и тогда, когда воспринимаем всю в целом картину смелого расширения границ, предпринятого в XIX веке, только лишь как продвижение на Запад. Речь-то шла не о том, что люди неуклонно продвигались на Запад, а о том, что люди непрестанно передвигались по Западу.
Топтание вокруг да около, переселение с места на место где поудобнее, являлось такой же чертой американского опыта, как и движение в одном определенном направлении.
Другие народы предпринимали экспедиции в поисках либо определенного места, либо воплощенного идеала — во время крестовых походов, нашествий и миграций. Американцы же явили миру своего рода новых бедуинов. Более, чем что-либо другое, они ценили свободу передвижения, стремясь в самом акте его обрести искомое. Поэтому возможность поисков американцы ценили выше самой цели.
Итак, переселенческие общины перемещались с места на место по самым разнообразным причинам, а то и вовсе без причин. Подвигнуть на это их могли и бесперспективность возможностей в месте пребывания, и ложные догадки, и истощенные прииски, и тщетный оптимизм, и засуха, и нападения индейцев, и пожар, и железная дорога, не прошедшая рядом с ними, и охота к перемене мест наряду со слишком большими надеждами. Многие «исчезнувшие географические пункты» оказались реликтами исчерпанных ресурсов. Красноречиво описал археологию Нового Света Чарлз Говард Шинн, вновь посетивший районы золотой лихорадки в 1870-х и 1880-х годах.
Даже сегодня самый маленький из этих хиреющих лагерей заслуживает терпеливого изучения. В траншеях, раскопанных акр за акром и ныне поросших цветущим плющом, лежат тонны породы, перекопанной, просеянной и зарытой руками пионеров; некоторые из них покоятся в поросших травою могилках на солнечных склонах холма после упорных усилий и отчаянной и страстной борьбы за добытое тяжким трудом богатство. Когда-то это был Прииск Красного Пса, или Ущелье Сумасшедшего Мула, или Пристанище Убийцы. Ныне они превратились в безымянные каньоны, похожие на сотни других, разбросанных по территории в пятьсот миль длиной и пятьдесят
126
миль шириной, каждый из которых когда-то был полон бившей через край шумной, ревущей, грохочущей, пульсирующей мужской жизнью. Спустись и заговори с призрачными обитателями старого прииска — у тебя кровь заиграет в жилах от их рассказов о былом.
Сколько минуло лет — двадцать, тридцать? Какое там! Минула целая вечность!
Перемещались и сельскохозяйственные общины. Эти люди, пришедшие на новые земли не в такой спешке, и уходили постепенно, покидая обжитые места, которые сегодня можно было бы назвать земледельческими лагерями по аналогии с приисковыми. В Америке — особенно на Западе — человек рассчитывал на большее, чем просто на прожиточный минимум, и, если бороться становилось чересчур тяжело, а надежды не реализовывались, человек был готов искать где лучше.
Из многих ликов американского города-призрака типичнейшим остается быстро заселяемый и столь же быстро покидаемый городок приисковой общины. Поскольку старатели бросали и дома, и большую часть пожитков, восстановить такие города, как Сентрал-Сити или Остин в Колорадо, особого труда не составляло. Когда едешь на машине по дорогам Запада, города-призраки то и дело попадаются на глаза: улицы пришедших в упадок домов, «грустные брошенные обиталища, памятники не-сбывшимся надеждам». Осталась лишь внешняя оболочка, а душа—ушла.
Типичным явлением для Запада были тысячи городов-призраков совсем иного сорта (подобные тем, что подсчитывались в Айове и Канзасе), нежели бывшие приисковые поселения. Это были городки, постепенно приходившие в упадок, а иногда полностью исчезнувшие. Но иногда в них оставалась часть населения, и они сохранялись, как маленькие деревушки или поселки у перекрестков дорог. Оставшиеся жители, нуждаясь в дефицитном дереве, разбирали брошенные дома, которые теперь служили лишь убежищем для грызунов и насекомых да создавали угрозу пожара. Проезжая по этим поселениям сегодня, не много увидишь следов былого процветания. Уже и внешней оболочки почти не осталось. Запад полон подобных городов-призраков, куда более призрачных, чем места бывших приисков, — здесь-то ушли и душа, и тело.
История почти что любого из таких городов — хроника сложного сочетания неотделимых друг от друга разочарований и надежд. Некоторые из них всего лишь через несколько лет после основания становились, выражаясь вошедшей в анналы
127
фразой канзасских партизан Гражданской войны, «такими дохлыми, что и шкуры не сдерешь». Но иногда и с мертвых городов сдирали шкуру: унося из них свои надежды, жители иной раз уносили с собой и свои дома. Когда, например, пришел в упадок город Нинингер в Миннесоте, большую его часть разобрали и перенесли на более перспективное место. Его лесопилку, построенную в 1857 году, демонтировали, а оборудование продали в 1860 году. Отель «Хэндисайд-хаус», рассчитанный на пятьдесят постояльцев, перенесли в соседний и более преуспевающий городок Хастингс. Перенесли и конкурирующий с ним «Клин-тон-хаус». Возведенный в Нинингере «Тремонт-холл» приобрела масонская ложа близлежащего Коттедж-Грова и перевезла его туда. В этом городке, где в 1835 году практически никто еще и не жил, к лету 1837 года поселилось уже пятьсот, а в 1838 году — тысяча человек. К восьмой федеральной переписи 1860 года не сохранилось ни одного из первоначальных зданий. Поселение исчезло.
Перемещение зданий вошло в повседневную практику. Маленький деревянный городок Ньюпорт в Висконсине, когда-то с большими надеждами заселенный в удобном месте близ Деллеса, где шла навигация по реке Висконсин, начал приходить в упадок, когда железная дорога, минуя его, прошла по восточному берегу реки. Последнее бревно из Ньюпорта сплавили вниз по реке в 1880 году, но город уже был брошен задолго до того. Как отмечал местный ньюпортский историк, промашка с железной дорогой вызвала изрядное огорчение, и вскоре «по долам потянулась процессия зданий, перемещавшихся с места на место, подобно доисторическим чудищам».
Переселенцы могли иногда расставаться со своими жилищами, но ни в коем случае не с надеждами. Надежды переживали любые переезды. Но смогли бы выжить сами переселенцы, не покинь они истощенный прииск, пострадавшую от засухи ферму или деревянный городок, обойденный железной дорогой? Исходя из опыта других континентов, не скажешь, что им обязательно грозила стопроцентная гибель. Но для них просто выжить было мало, они стремились к процветанию. Чтобы сняться с места, хватало одного — понять, что здесь процветанием и не пахнет. Таким образом, уровень мобильности переселенцев измерялся их решимостью добиваться бескомпромиссного осуществления своих надежд. Недавние пришельцы, занесенные в новые края быстрыми ветрами, они оставались всегда легкими на подъем.
128
14.
ПРИШЕДШИЕ ПЕРВЫМИ
Потребность в быстрых перемещениях на дальние расстояния сформировала внешний облик дорог и средств передвижения, с помощью которых переселенцы продвигались на Запад. Более того, она породила технологию спешки. Всегда впереди маячили призы, которые достанутся другим, если не поспеешь вовремя. А путь к ним лежал тяжелый и долгий. То палящее солнце пустыни, то нехватка воды, то глубокий снег и враждебно настроенные индейцы заставляли любого здравомыслящего человека искать возможности сократить этот путь. Может, Америка и вправду была страною будущего, но переселенцу она представлялась страной, где жизнь диктует принцип «сейчас или никогда».
Американцы мастерили фургоны, пароходы и железные дороги, не думая ни о грядущем поколении, ни о грядущем десятилетии, ни даже о будущем годе. Мастеровой беззастенчиво думал лишь о сегодняшнем дне. Самым важным считалось поспеть первым, а если не первым — то хотя бы как можно раньше. Именно чувство спешки и сформировало американскую технологию средств передвижения.
Любое транспортное средство, которым пользовались на Западе, отличалось легкостью конструкции, подвижностью и маневренностью. Идущие на Запад предпочитали фургоны иной модели, чем те, что были приняты на Востоке, или вообще бросали повозки и перегружали имущество на вьючных лошадей и мулов. Им не подходили ни элегантные экипажи из Конкорда, ни тяжелые фургоны, сработанные в Конестоге. Они предпочитали легкий «степной фургон» — «меньшего размера, более легкий и менее прочный, без двери, с очень плохими рессорами и с полотняными занавесками вместо окон». Фургоны эти, построенные для быстрого передвижения, буквально носились по прериям. Но иногда их бросали у подножия гор Сьерра-Невада. Нередко их продавали в дороге — целиком или по частям: колеса, оси, деревянные части представляли собой ценный товар. Фургон обычно и не рассчитывали использовать более чем в одном путешествии.
История путешествий по Западу в пик движения переселенцев в период между Революцией и Гражданской войной повсеместно представляется историей скорости. Широкая Миссисипи, простирающаяся почти на четыре тысячи миль от
129
истоков Миссури, судоходные притоки которой расходятся на восемьсот миль вдоль побережья Тихого океана, представляла собой естественную гигантскую транспортную артерию. Методом же работы западных пароходов стали гонки. Поначалу западная страсть добраться первым диктовалась прозаическими, практическими и коммерческими интересами, но очень скоро выделилась в самостоятельный феномен. То, что началось как грубая необходимость, развилось в опасное и восхитительное развлечение. Подобно скачкам лошадей, гонки пароходов по Миссисипи, столь впечатлившие Марка Твена на заре его дней, превратились в спортивную самоцель. Но в отличие от скачек, спорта индивидуального и аристократического, гонки пароходов стали соревнованиями массовыми и популярными.
Еще в 1787 году Джон Фитч спустил на воду первый в Соединенных Штатах корабль, приводимый в действие силой пара. Двадцать лет спустя пароход Роберта Фултона «Клермонт» добрался от Нью-Йорка до Олбани за тридцать два часа. К1838 году, когда английский инженер Дейвид Стивенсон приехал ознакомиться с баснословными успехами, которыми молва наделила американские паровые суда, они курсировали по Гудзону со скоростью, значительно превышающей скорость любого европейского парохода. Дух пароходных гонок периода 1840 года суммировал знавший в них толк и бывший очевидцем их эксцессов барон де Герстнер:
Американцы — самый, как известно, предприимчивый в мире народ — справедливо говорят о себе: «Мы всегда рвемся вперед». Здешние демократы не любят оставаться позади; напротив, каждый стремится опередить другого. Стоит двум пароходам оказаться борт о борт, пассажиры подбивают капитанов на гонку, и те соглашаются. В котлах, рассчитанных на давление лишь в 100 фунтов на квадратный дюйм, давление, нагнетаемое струей пара, поднимается до 150, а то и 200 фунтов, и временами доходит до того, что дело кончается взрывом. В отличие от Европы на здешних пароходах редко устанавливается клапан, позволяющий при определенном уровне нагрева залить топки водой. Часто причиной взрывов пароходных котлов служат гонки, и тем не менее они постоянно продолжаются. Но ведь жизнь американца и есть постоянная гонка, так стоит ли бояться ее на борту парохода?
При проектировании речных судов на Западе издавна руководствовались соображениями скорости и экономности конструкции. До наступления века пара по реке в основном ходили плоскодонки любых форм и размеров, длиною от двадцати до
130
ста и шириною от двенадцати до двадцати футов, простейших конструкций, часто сшитых, что называется, «на живую нитку» и держащихся на плаву лишь столько, чтобы выдержать маршрут хотя бы в один конец. Отслужив свое, суденышки бросались прямо на реке либо использовались то как кров, то как топливо. В Новом Орлеане спрос на пиленый лес для тротуаров и домов обеспечивал активный рынок для пущенных на слом плавсредств.
К 1820-м годам, когда пароходы стали на реках Запада привычными, они оснащались в основном машинами, сделанными здесь же, на Западе (в Питтсбурге, Цинциннати или Луисвилле), сработанными по специальному западному образцу, наиболее отвечающему местным потребностям. Первые паровые машины, нашедшие практическое применение в Англии и Америке, были рассчитаны на низкое давление. Такой была первая машина, разработанная Уаттом и производимая затем фирмой Бултона—Уатта, надолго ставшая образцом для промышленного производства паровых двигателей. Пар накапливался в большом вертикальном цилиндре двойного действия, но развивал давление лишь в несколько фунтов на квадратный дюйм. Из цилиндра пар отводился в конденсатор, где осаждающая его струя холодной воды создавала частичный вакуум. Вакуум в свою очередь позволял давлению приводить в действие поршень. Для получения мощности, достаточной для какого-либо практического применения, требовался, естественно, цилиндр большого диаметра. Подобные машины с низким давлением и были первоначально использованы Фултоном, который импортировал для «Клермонт» двигатель фирмы Бултона — Уатта. Но этот двигатель оказался дорогим и сложным и требовал множества точно подогнанных подвижных частей как для цилиндра, так и для конденсатора.
На пароходах Запада прижилась паровая машина иного, нового образца, созданная главным образом одним из забытых героев американского индустриального прогресса, Оливером Эвансом (1755 —1819). Самоучка, сын фермера из штата Делавэр, Эванс с юных лет увлекся возможностями, которые открывали механическое производство и сила пара. Насмешки и отсутствие поддержки со стороны общественности не позволили Эвансу реализовать на практике проект экипажа на паровой тяге, но уже в 1802 году он применял у себя на фабрике стационарную паровую машину с высоким давлением. Машины подобного типа существовали и до Эванса, но считались непрактичными и опасными. Эвансу и работавшему независимо
131
от него англичанину Ричарду Тревитику принадлежит честь создания широко используемого парового двигателя высокого давления.
Этот двигатель был намного проще. Пар накапливался в его цилиндре под гораздо более высоким давлением — поначалу от сорока до шестидесяти фунтов на квадратный дюйм, а к 1840 году была создана модель, в которой давление доводилось до ста фунтов. Конденсатора не требовалось, поскольку расширяющаяся струя пара приводила поршень в действие непосредственно. Цилиндр же был намного меньше в диаметре, чем в машинах такой же мощности с низким давлением. Используя эти очевидные преимущества, Эванс вскоре разработал двигатель гораздо более компактный, дешевый и легкий в производстве, эксплуатации и уходе, чем машины с низким давлением пара. В 1805 году Эванс издал руководство типа ♦сделай сам», вооружившись которым любой квалифицированный механик мог изготовить и эксплуатировать паровой двигатель высокого давления. Книга именовалась весьма занятно: «Основы справочника молодого инженера-паровика, содержащие рассмотрение принципов, конструкции и мощности паровых машин».
Лет десять спустя новый тип паровой машины высокого давления стал повсеместно использоваться на водных путях Запада. Оказавшись как нельзя более пригодным для специфики навигации в тех краях, он значительно продлил век пароходов. Критики, несведущие в специфике Запада, не единожды клеймили его как неэкономичный и опасный. Но те, кто по-настоящему знал Огайо, Миссури и Миссисипи, с полным на то основанием утверждали, что иной тип парового двигателя им не нужен. В мелких водах западных рек вес судна и двигателя служил важным фактором; тяжесть машины усугубляла трудности навигации. По сравнению с двигателем низкого давления двигатель высокого давления выигрывал в весе пропорционально количеству лошадиных сил и, имея почти в два раза меньше движущихся частей, был намного легче и дешевле поддавался ремонту. Более того, машина низкого давления не обладала гибкостью и резервными мощностями, необходимыми, чтобы справиться с изменениями течений, разливами и внезапными препятствиями, создаваемыми быстрыми потоками вод в узких извивающихся тоннелях. Главным преимуществом машины низкого давления были безопасность и экономичный расход топлива — достоинства, которые мало принимались во внимание на Западе. На протяжении долгого
132
времени лес по берегам рек почти ничего не стоил, а когда поредели чащи, стал доступен дешевый уголь. Таким образом, даже тридцатипроцентная разница в расходе топлива особого значения не имела.
Люди Запада, снедаемые желанием во что бы то ни стало добраться первыми, охотно шли на немалый риск, путешествуя на судах, оснащенных машинами высокого давления. Американский парусник служил лет тридцать, век китобойного корабля достигал лет шестидесяти. Срок службы парового судна на Западе был коротким. Контраст с продолжительностью срока эксплуатации пароходов на восточных реках был также очевиден: в 1860 году, например, проверка, проводившаяся в Нью-Йорке, установила, что речной пароход изнашивается за девять лет. В Питтсбурге пароход срабатывался чуть больше чем за два года.
На западных реках с пароходами случалось чудовищное количество аварий. Не раз отмечалось, что плыть по Миссисипи было куда опаснее, чем пересекать океан. До 1852 года официальной статистики не публиковалось, но можно предположить, что из всех пароходов, построенных в первой половине века, около тридцати процентов погибло в авариях. Около трети материальных убытков, половины погибших и двух третей пострадавших в пароходных авариях, зарегистрированных в первой половине столетия, связано со взрывами паровых машин. Разлетающиеся обломки, струи пара и кипятка поражали людей сотнями. Не последнюю роль в столь ужасном уровне катастроф играл всеобщий спрос на механиков, способных «проворно раскочегарить» самую изношенную топку, выжимая из нее последние пары.
Люди, охваченные «земельной лихорадкой», люди, охваченные «золотой лихорадкой»; спекулянты недвижимостью; торговцы, неприметные суетливые эмигранты — все были одержимы желанием «как-нибудь, но двигаться вперед».
«Бросьте мне заливать про эти ваши посудины на северных реках, — презрительно кривил губы кочегар парохода на Миссисипи, разговаривая в 1844 году с пассажиром, едущим из восточных штатов. — У вас там за пять лет ни один не накрылся. Вот чтоб на этих «крокодилах» гонять, надо быть не робкого десятка: на всех парах, клапана до отказа, шестьсот душ на борту, и все вот-вот разнесет к чертям».
Речники, собравшиеся в 1838 году в Цинциннати обсудить причины аварий, отмечали, что зачастую виною тому служили
133
небрежность и некомпетентность. Но пришли к следующему выводу:
...Общественность сама в немалой степени способствовала росту этого зла, и не только газетной шумихой, но и неизменным стремлением «плыть как можно быстрее», изъявляемым большинством пассажиров, и даже требованиями увеличить скорость.
Что же удивляться, если под таким нажимом некоторые капитаны дают уговорить себя увеличить скорость судов до опасных пределов, тем более что предпринятый ими риск вознаграждается овациями и всеобщим одобрением. Нездоровая тяга пассажиров «вырваться вперед» и служит, пожалуй, одной из главных причин зла...
Хотя пароходам случалось взрываться и в других местах, этот вид аварий стал отличительной чертой Запада. Множились посвященные им малоправдоподобные рассказы: пассажиров, мол, еще не оплативших проезд, помещали на корме, где опасность погибнуть при взрыве грозила меньше, чтобы в случае аварии с них еще можно было собрать деньги. А кочегарами, мол, предпочитали брать вместо рабов ирландцев, ибо их гибель не влекла за собой убытков для администрации. Но и неприукрашенная реальность выглядела достаточно жутко. За вторую четверть прошлого столетия на западных реках произошло не менее ста пятидесяти крупных взрывов паровых машин, в которых погибло не менее тысячи четырехсот человек. Несчастье следовало за несчастьем. Одним из самых известных был взрыв парохода «Мозель» 25 апреля 1838 года. Его капитан Перрин снискал своему судну «громкую славу»: он бил все рекорды скорости, топя канифолью, не задерживаясь у пристаней ни на секунду и не стравливая пары из котлов. Погибло не менее 150 из 280 пассажиров — кого обварило, кто утонул, кого задавили в панике. Страшной кульминацией приключений Марка Твена на Миссисипи стал взрыв парохода «Пенсильвания» в середине июля 1858 года, унесший жизни более 150 человек.
Та же страсть к скорости, что побуждала путников Запада идти в огонь и воду, лишь бы первыми добраться до цели пароходом, и подталкивала пассажиров «Пони экспресс» рисковать жизнью и здоровьем, объясняла быстрое вытеснение парохода железной дорогой — поезда переманивали пассажира, потому что доставляли его за два-три дня туда, куда пароход добирался неделю. Американские железные дороги тоже
134
будут отличаться своими особенностями — назначением, устройством и качеством.
Пароходы шли маршрутами, проложенными самой природой. Железные дороги (хотя и направляемые всегда очертаниями рельефа и ориентирующиеся по ним) являлись путями сами по себе. Железные дороги американского Запада обладали способностью торить тропу для заселения территории. Эту уникальную потенциальную способность железных дорог подметили проницательные европейцы. «Построить железную дорогу в заселенных районах — это одно, — писал англичанин-путеец в 1851 году. — Но построить ее, чтобы привлечь людей в ненаселенные районы, — совсем другое дело». Шотландец Джеймс Стирлинг, путешествовавший по Западу в 1856 — 1857 годах, писал: «Между прерией и железной дорогой существует как бы предопределенная гармония, ибо прерия как нельзя лучше приспособлена для прокладывания железной дороги, а железные дороги необходимы для развития прерии. На протяжении сотен миль достаточно лишь снять слой дерна и проложить шпалы — не нужно ни нивелировать почву, ни наводить мосты. Не нужно ни инженерных сооружений, ни практически землеустроительных работ. Железная дорога идет длинной ровной полосой по равнине. Равнина же, не забудьте, не стоит ровно ничего. В худшем случае — доллар с четвертью за акр. Искусственных препятствий там еще меньше, чем естественных. Нет городов, которые пришлось бы огибать либо строить виадуки за баснословные деньги. Нет поместий, «целостность» которых надо сохранить... Опять же — прерии позволяют прокладывать железные дороги совершенно без убытка для кого-либо. Железная дорога так способствует развитию страны, что вчерашние бросовые земли становятся ценными участками. Таким образом, действие рождает взаимодействие: железная дорога способствует развитию края, развитие же края обогащает железную дорогу... ничто в истории не может сравниться с этими семимильными шагами цивилизации. Впервые в мире мы видим высокоцивилизованный народ, спокойно расселяющийся по необъятной неосвоенной территории и, как по мановению волшебной палочки, превращающий пустошь в возделанный Цветущий край».
Само состязание с целью захватить и завладеть этими необъятными невозделанными просторами и сформировало ре-пштельным образом облик американских железных дорог, стимулируя развитие технологии спешки, оказавшейся в то же
135
время и технологией прогресса. Найдя яркое воплощение в железных дорогах, она нашла затем отражение и во многих иных аспектах жизни Америки. Железные дороги пожинали также плоды трудов, положенных первопроходцами, — придя первыми, они получали значительное вознаграждение. Ярчайшим примером, разумеется, служила первая трансконтинентальная железная дорога. Закон о Тихоокеанской железной дороге от 1 июля 1862 года предусматривал строительство центральной тихоокеанской линии на восток от Калифорнии до Невадской дороги, где ей надлежало соединиться с союзной тихоокеанской линией. Но к 1866 году лоббисты центральной тихоокеанской линии, в лучших традициях калифорнийских земельной и золотой лихорадок, убедили конгресс внести в закон изменения. Новая редакция закона позволяла каждой компании прокладывать ветку на любое возможное расстояние, пока она не соединялась с веткой, идущей навстречу с противоположного направления. Так открывались ценные и исключительно американские новые возможности. Каждая дополнительная миля прокладываемого пути обеспечивала его строителям крупные займы из федеральной казны (от 16 000 до 48 000 долларов в зависимости от рельефа местности), а также право на владение пути длиною в 400 футов и десятью земельными участками земли. Первая американская трансконтинентальная железная дорога превратилась, таким образом, из инженерного проекта в гонку, в которой методы строительства, применяемые конкурирующими компаниями, вызывали общенациональные скандалы.
Аналогичные стимулы меньшего масштаба ускоряли строительство повсеместно. Первые дороги зачастую получали монопольные преимущества, подобно дороге компании «Камден энд Эмбой» в Нью-Джерси, либо исключительное право пересечь индейскую территорию, предоставляемое авансом той компании, которая первой подойдет к ее границам.
Таким образом, неудивительно, что американские железные дороги прокладывались стремительно, без внимания к безопасности, комфорту или долговечности. Потому и прокладывалась одна колея (с разъездами для встречных поездов), а не две. Потому и шла колея неровно и с крутыми поворотами, что некогда было засыпать овраги, пробивать тоннели или делать насыпи. Американцы охотно (и часто безрассудно) экспериментировали в поисках более дешевых и быстрых способов прокладки железных дорог, используя узкие колеи, деревянные подмостки вместо земляных или каменных насыпей, не
136
закрепленное полотно, любой мыслимый и немыслимый материал и возможность пройти напрямую.
Хлипкость сооружений и огромная скорость, развиваемая на неогороженной, плохо укрепленной дороге, проложенной с крутыми поворотами по пересеченной местности, вызывали многочисленные катастрофы. К середине прошлого столетия крушения поездов на американских железных дорогах, особенно западных, стали такими же частыми и печально известными, как взрывы пароходов лет десять — двадцать назад. Чарлз Диккенс, которого не просто было привести в шок, отнес свою поездку по дороге Бостон — Лоуэлл в 1842 году к ужасающим переживаниям. Иностранцев, путешествующих поездами по Соединенным Штатам, обычно приводило в ужас количество катастроф и изумляло спокойствие, с которым воспринимали их американцы. Англичанин Чарлз Ричард Уэлд записал свои впечатления от поездки на поезде в 1855 году из Камберленда, Западная Виргиния, в Вашингтон, округ Колумбия. Поскольку поезд вышел из Камберленда с большой задержкой, то приходилось ехать очень быстро, чтобы скомпенсировать опоздание, как объяснил кондуктор.
Из Камберленда линия следует извивам реки Потомак, образуя весьма крутые повороты. По ним, подобно стремительной ракете, и летел во весь опор паровоз, так швыряя наш вагон из стороны в сторону, что приходилось держаться. Ощутимым признаком неминуемой катастрофы послужило падение мне на голову тяжелого лампового плафона. К счастью, я отделался лишь крепким ударом. Затем еще одно ламповое стекло вылетело из плафона прямо на колени одной из пассажирок. Тем временем тряска вагона усилилась еще больше.
Теперь дело приняло столь серьезный оборот, что я ждал крушения с минуты на минуту. Мою уверенность разделял и господин, имеющий на своем попечении двух дам. Сохраняя спокойствие, достойное лучшего применения, этот господин инструктировал нас, как следует рассаживаться, особо подчеркивая важность сидения боком, дабы удар не пришелся непосредственно по коленям, и рекомендуя держаться за спинки сидений перед нами. Советы господина подкреплялись заверениями в его опытности по части железнодорожных катастроф. Затем господин добавил, что в среднем вагоне ехать безопаснее, чем в последнем, а посему было бы разумно на следующей станции пересесть.
Как мы и ожидали, крушение действительно произошло, причем такое, что, останься мы в последнем вагоне, последствия могли оказаться куда более серьезными. Тщетны были призывы к кондуктору сбавить безумную скорость. Со слепым, если не умышленным безрассудством, поезд несся все с той же скоростью, пока наконец миль через шесть после станции, где мы пересели в другой вагон, жуткий грохот удара, за которым последовали тол
137
чки и рывки, не завершился мертвой тишиной после того, как наш вагон, перевернувшись, застыл на месте, нагляднейшим образом давая понять, что поезд сошел с рельсов.
Выбравшись из-под обломков, Уэлд обнаружил, что, кроме паровоза и части среднего вагона, все остальное раздавлено в лепешку. Вокруг валялись колеса. Рельсы либо сорвало от шпал, либо скрутило в штопор. К охватившему Уэлда ужасу прибавилось чувство возмущения, когда оказалось, что никто из товарищей по несчастью не намерен присоединиться к его попытке обжаловать безрассудство машиниста. Напротив, большинство из них воздавали хвалу усилиям последнего прибыть по расписанию.
Зачастую катастрофы случались в одном и том же месте. Алфред Банн, английский театральный деятель, путешествовавший по Америке в 1851 году, рассказывал с изумлением о том, что его знакомый, не успевший передать посылку на станции близ его дома, даже и бровью не повел, поскольку знал, что поезда обычно сходят с рельсов через одну милю. Так и вышло — этот поезд тоже сошел с рельсов, и знакомый Банна без проблем сгрузил свою посылку.
Количество крушений на железных дорогах было ужасающим по сравнению с европейским. И это стало, подобно количеству автомобильных катастроф в XX веке, общепризнанной чертой американской жизни. К середине XIX века в стране усилился протест против жертв, вызванных железнодорожными катастрофами, но спешка, дешевизна строительства и одержимость скоростью сводили все прилагаемые усилия на нет.
Все же американская решимость поспеть первым, строить быстро и дешево и передвигаться с большой скоростью не была лишена и положительных сторон, что объясняет многие специфические достоинства, заметные уже тогда в развитии американской техники.
Так, например, неровное, изобиловавшее крутыми поворотами полотно американских железных дорог стимулировало улучшение моделей локомотивов. Мишель Шевалье, наблюдательный француз, прибывший сюда в 1834 году изучать американские общественные работы, отмечал, что подъем в 50 футов на милю (то есть в два раза больше предельной нормы, установленной французскими инженерами) американцев не смущал. Для поворотов французы установили минимальный радиус 2700 футов. Но на железной дороге Балтимор — Огайо
138
встречались повороты с радиусом всего лишь до 400 футов, а радиус в 1000 футов считался совершенно нормальным. Английские инженеры вообще сомневались в возможности использования паровозов на рельсовых изгибах, и уж мало кому из них приходило в голову, что на изгибах с таким коротким радиусом можно безопасно водить паровозы, да еще на большой скорости.
Прогнозы англичан подтвердились, когда паровозы, за огромные деньги доставленные из-за моря, не сумели справиться с изгибами американских железных дорог. Самым знаменитым из завезенных локомотивов был «Сгорбридж лайон», весивший семь тонн (в два раза больше, чем оговаривалось контрактом). После демонстрационного пробега в 1829 году знаменитый локомотив бросили ржаветь на запасных путях. Некоторые его детали сохранились в Национальном музее в Вашингтоне. Именно те качества, за которые так ценились «Сторбридж лайон» и другие английские локомотивы, завезенные сюда в первой половине века, — прочность, жесткость, основательность конструкции — и делали их непригодными для американских дорог.
Следовательно, для этих дорог необходимо было разработать локомотив особой конструкции. Легкий и маневренный, способный одолеть и крутые подъемы, и крутые повороты и не продавить легкие деревянные эстакады. Американские проектировщики оказались на высоте задачи, в кратчайшие сроки создав ярко выраженный американский локомотив, в котором нашли отражение не столько высокое качество (тогда еще не существовавшей) американской техники, сколько хлипкость, спешка и необходимость экономии при прокладке дорог, скудность капиталов в целом и недостаток основных видов сырья (как, например, железа) в частности, разнообразие рельефа местности, а также гигантские расстояния и одержимость скоростью.
Первоначально пробовались незначительные модификации, но новые американские проблемы требовали коренных изменений, которые вскоре и наступили. Пионер американского инженерного дела Джон Блумфилд Джервис, не имевший европейского опыта, который мог дезориентировать и запутать его, окинул американские проблемы свежим взглядом, позволившим совершить первый принципиально новый шаг в разработке новой модели паровоза. Он создал устойчивый кузов на четырех маленьких колесах, несущих переднюю часть локомотива, а тяжелые приводные колеса (сначала два, затем четыре)
139
установил сзади. По этой модели был изготовлен в 1832 году его паровоз «Братец Джонатан» (иногда именуемый также «Эксперимент»), один из первых шестиколесных локомотивов. В свое время «Братец Джонатан» был самым быстрым паровозом в мире, способным развивать скорость от 40 до 60 миль в час. В скором времени все основные достижения передового американского паровозостроения нашли отражение в модели «Меркурий» (1842), сочетавшей монтируемую на исключительно легкой раме чрезвычайно гибкую подвеску кузова Джервиса с усовершенствованными приводами колес Джозефа Гаррисона, компенсирующими тряску. «Меркурий», перевозивший пассажирские составы со скоростью 60 миль в час, наездил за год (1844) 37 000 миль, что составило самый большой пробег для паровоза в то время.
Мелкие технические изменения привели к еще большему отличию американских моделей от английских. Английские локомотивы были солидными, устойчивыми, тяжелыми, прочными и добротными. Являя собою чудо мощи и точности, они вообще были малоподвижными и неповоротливыми. Американские же локомотивы по сравнению с ними, отмечал в 1879 году популярный писатель, казались «какими-то нелепыми корзинками»: «Рама — легкая и открытая, однако прочная... Двигатель висит на системе рычагов, равномерно сбалансированных во все стороны. Как бы ни извивался, ни опускался и ни вздымался путь, эта гибкая, как корзинка, конструкция рамы и ее опор балансируют двигатель каждую секунду». Подобная легкость, простота и гибкость будут и впредь отличать большинство американских промышленных разработок.
♦ ♦ ♦
Технология спешки отражала особое отношение ко времени — к настоящему и будущему, а также к взаимосвязи между ними. Может, Америка и была страною будущего, но американцы редко воспринимали себя людьми, строящими будущее. Точнее говоря, американская техника была техникой настоящего, формируемой спешкой, недостатком мастерства, денег и сырья, наряду с твердой уверенностью в неизбежности ее быстрой эволюции.
Британские путейцы, напротив, сознательно строили для будущего, но стали пленниками жесткости собственных намерений.
140
Изобретение железных дорог представлялось нам конечным достижением средств передвижения, — объяснял английский инженер-путеец Эдвард Уоткин, посетивший Америку в середине XIX века, — а посему мы и строили «навечно» из кирпича и цемента. Мы укладывали рельсы, достаточно прочные, чтобы выдержать двигатель любого веса; оборудовали дренаж, способный отвести любые потоки, и наводили мосты, способные выдержать любые перегрузки.
Американцы же строили для сегодняшнего дня. Заботясь прежде всего о том, как растянуть подольше (в прямом и переносном смысле) ограниченные средства, они не могли особенно заботиться о долговечности. Куда важнее было прийти первым и побыстрее, чем прокладывать дорогу для внуков. «При сооружении железных дорог, — объяснял американец, которого в 1841 году заслушивал британский парламентский комитет по экспорту машиностроения, — прежде всего принимаются во внимание факторы экономии, скорости и конкуренции. Общепринято считать, что лучше сразу протянуть дорогу как можно дальше, удовлетворяясь качеством, доступным при данных обстоятельствах, чем откладывать производство работ, столь исключительно благотворных для страны».
Строя быстро и на живую нитку, американцы отказались стать заложниками будущего. Они укрепились в своей вере, что в Америке будет меняться все — в том числе, разумеется, и технология строительства железных дорог. Они-то никоим образом не видели в железных дорогах «предела возможностей развития средств передвижения». Уверенность англичан в будущем и уподобление его настоящему помешали им даже представить себе вероятность устаревания. Для американцев же представление о том, что устаревает все, стало символом веры.
15.
ДЕМОКРАТИЯ СПЕШКИ
Открывшиеся американцам возможности путешествовать служили всеобщему равенству. Развивающиеся здесь средства транспорта, как отмечал в 1835 году Шевалье, способствовали «сокращению расстояний не только между регионами, но и между классами. Там, где богатый и знатный путешествует с пышной свитой, а бедняк, идущий в соседнюю деревню, бредет, продираясь сквозь грязь, Ьесок, камни и кустарник, слово
141
«равенство» звучит ложью и насмешкой, и аристократия смотрит на вас с презрением». Неважно, как именуется форма правления, принятая в Индии, Китае, на Ближнем Востоке или в Латинской Америке, отмечал Шевалье. Крестьянину или рабочему нипочем не убедить себя, что он ровня военному, брамину, мандарину, паше или дворянину, чья свита пронеслась мимо, обрызгав его грязью. Процессии оных преисполняли бедняка благоговейным ужасом, он пропускал их, стоя на коленях. В Англии же, несмотря на неравенство состояний и происхождений, «механик или рабочий мог пойти в кассу и купить билет на поезд, если у него нашлось несколько шиллингов, и имел право, заплати он за это, ехать в одном вагоне, на одном сиденье с баронетом, пэром и герцегом, ощущая свое человеческое достоинство и воочию убеждаясь в отсутствии непреодолимой пропасти между ним и дворянством».
Шевалье и многие другие сходились в том, что уравнительный эффект частых и свободных путешествий еще заметнее сказывался в Америке. Здесь, где расстояния были куда более дальними, чем в Англии, и где простые люди путешествовали чаще, путешествие поездом сводило большее количество людей в более тесные группы и на больший срок. Все это способствовало стиранию непрочных классовых барьеров. Экономичность конструкции, необходимость как можно более быстрого производства транспортных средств, готовность путешествующих мириться с неудобствами, лишь бы добраться поскорее, также способствовали более тесному и неразборчивому общению. Вечно торопясь куда-то, пассажиры забывали о различиях, принятых в иных краях и в иные времена, не обращали на них внимания или просто забывали.
Филадельфийский аристократ Сэмюел Брек, путешествовавший из Бостона в Провиденс жарким июльским днем 1835 года, описывал ужас, охватывавший его по мере того, как в вагон набивалось все больше и больше народа. «Двое бедолаг, явно не очень привыкших уделять внимание своему туалету, притиснули меня в угол, а горячее солнце заставляло их одежду испускать мерзкий запах соли, рыбы, смолы и патоки». Затем появились двенадцать «вертлявых фабричных работниц», быстро освоившихся в вагоне и тут же начавших сосать лимоны и грызть зеленые яблоки. Значительные социальные последствия путешествий в переполненном, быстром американском транспорте (будь то проход или вагон поезда) угнетали его:
142
Богатые и бедные, образованные и невежественные, воспитанные и хамы, все набивались битком в этих современных транспортах. Результатом было полнейшее стирание граней. Хозяин и слуга стоят голова к голове на полу пароходной каюты, едят за одним столом, а в поезде сидят Друг у друга на коленях, и все ради того, чтобы с большими неудобствами проделать за два дня путь, который с большим удовольствием можно было бы проделать за восемь-десять дней... Ну какие могут быть дамы на пароходе или в поезде! Да никаких. Я себя сам никогда не ощущаю там джентльменом и не Moiy заметить ни 1рамма благородства ни в ком, кто становится частью путешествующей толпы. При виде женщин, коих в гостиных или иных пристойных местах я привык почитать, проявляя все возможное уважение, — так вот, при виде женщин, локтями распихивающих толпу немытых эмигрантов и нашего сермяжного простонародья, чтобы продраться сквозь них к столу, накрытому на сто, а то и более человек, я не способен воспринимать их претензии на аристократизм и отношусь к ним как ко всей этой орде плебса. Дабы вернуть даму в надлежащий ей круг, позвольте ей путешествовать в избранном обществе со скоростью не более пяти миль в час и принимать пищу в уюте доброй гостиницы, где она может достойно отобедать...
Я всецело стою за старомодный способ передвижения со скоростью пять — шесть миль в час, который позволяет ощущать себя хозяином положения и к которому снова вернутся будущие поколения.
Иностранцы, подобно Диккенсу, с удивлением отмечали, что поезда в Америке в отличие от Англии и других стран не делятся на вагоны первого, второго и третьего классов. Иногда, однако (особенно на Юге), встречались отдельные вагоны для мужчин, для женщин, для негров, для иммигрантов или для военных. Как отметил Диккенс, вагоны для мужчин отличались от вагонов для женщин в основном тем, что в мужских курили, а в женских — нет. Повсеместно распространенное жевание табака служило одним из мощнейших аргументов женщин в пользу отдельных вагонов. Но держать специальные вагоны влетало в копеечку, и (за рядом примечательных исключений) практика их использования сошла на нет.
Американские железнодорожные вагоны отличались не только отсутствием «классовых» различий, но и общей конструкцией. Отличительная черта, по сей день бросающаяся в глаза американцу, путешествующему по железной дороге в Англии или на Европейском континенте, возникла почти с самого начала. Первые американские вагоны, как и европейские, делились на несколько полностью изолированных купе, каждое на шесть — восемь человек, где пассажиры и проводили все время поездки. Но такая модель отражала традиционную и консервативную технологию: первые вагоны, составлявшие две — три длины упряжного экипажа, просто собирались из
143
нескольких старых экипажей на одном каркасе. Этим объяснялось и то, почему двери сначала располагались в стенах вагонов, а не во входных тамбурах. Но вскоре на смену пришла более радикальная модель вагона. Отныне пассажиров рассаживали в длинных коробообразных вагонах, куда входили в двери, расположенные с обоих концов, и которые не делились на изолированные отсеки. Европейская модель вагона сохранила перегородки и маленькие купе еще от старых экипажей на конной тяге. До самого недавнего времени встретить в Европе американскую модель без купе и перегородок можно было лишь в вагонах третьего класса. В этих открытых интерьерах, давно уже отличающих американскую модель, пассажиры (за исключением встречавшихся иногда дамских вагонов) чувствовали себя свободно и раскованно, удобно устраивались, снимая ботинки и верхнюю одежду. Они ели, пили и непринужденно общались с соседями.
Путешественников-европейцев, принадлежавших к высшим слоям общества, это коробило. Американцы, общительные по природе, казались им назойливыми, развязными и вечно лезущими в чужие дела. Дальние расстояния Запада подвергали суровым испытаниям привередливых и склонных к уединению. В пассажирских поездах десятки самых разных людей днями делили общество друг друга. Виконтесса Авонмур отмечала в 1874 году неудобства путешествия с «тридцатью или сорока людьми... набившимися вместе на целую неделю, днем сидящими на головах друг у друга и спящими ночью в той же атмосфере». Всем приходилось ложиться и вставать в одно и то же время, поскольку все постели приходилось одновременно доставать и убирать. На глазах у виконтессы одна из ее спутниц-плебеек каждое утро доставала из кармана фальшивую челюсть, подробно объясняя, что не спит с ней, потому что вещь слишком дорогая, как бы не сносилась. Уборная находилась в конце вагона и не позволяла ни уединиться от пассажиров, ни дать пассажирам забыть о себе.
«Ни волос не заколешь, ни засучишь рукава, — жаловалась виконтесса, — без того, чтобы какой-нибудь джентльмен либо кондуктор не заметил, проходя, что умывание освежает». Эта дружелюбная атмосфера общины к тому же поддерживалась ежедневной утренней газетой «Грейт Пасифик лайн газетт», печатавшейся прямо в поезде.
Считалось, что американцы, не выносившие уединения и одиночества, настолько непоседливы, что не могут выдержать и короткой поездки по железной дороге. Отмечали иностран
144
цы и сугубо американскую конструкцию, позволявшую неусидчивому пассажиру шататься по всему поезду, выходя из двери в торце своего вагона и перебираясь по открытой платформе в следующий. На опасность быть сброшенным с поезда резким толчком или раздавленным между вагонами американцы просто не обращали внимания. Невзирая на строгие предупреждения (одна железнодорожная компания украсила каждую дверь в своих поездах изображением надгробий), американцы настойчиво шатались по всему поезду, общаясь с пассажирами то одного, то другого вагона. Им также была свойственна странная привычка идти до самого последнего вагона и стоять там в заднем тамбуре, молча наслаждаясь уходящим за горизонт пейзажем.
До появления вагонов-ресторанов скорость путешествия не оставляла времени на неторопливые трапезы или долгие элегантные церемонии, позволяющие «вкушать пищу». Склонность американцев к «быстрым ленчам» широко отмечалась еще в начале XIX века. Обладавший раздражительным характером капитан Британского флота Фредерик Марриэт с недовольством отмечал в 1839 году, что необходимость есть на ходу делает путешествие по американской железной дорогое особенно утомительным: «Поезд останавливается, все двери распахиваются настежь, пассажиры вылетают пробкой, как мальчишки из школы, и сбиваются вокруг столов, дабы ублажить себя пирогами, печеньями, пирожными, вареными яйцами, ветчиной, сладкими кремами и разнообразнейшими железнодорожными лакомствами, которых все и не перечислишь. Колокол бьет отъезд, и все несутся обратно по вагонам с полными руками и набитыми ртами и едут дальше, пока следующая остановка не соблазняет их нарушить однообразие путешествия, задав работу челюстям, даже если есть и не хочется».
Американская техника скоростного питания родилась очень рано. Закусочная, одновременно предлагавшая и быстрое обслуживание, и полный дискомфорт, чтобы не поощрять клиента слишком долго возиться с едой, была американским изобретением той эпохи, побочным продуктом спешки железнодорожных путешествий. Американское выражение «lunch-counter» встречается в письменных источниках уже лет десять спустя после Гражданской войны. Газета «Нью-Йорк тайме» от 10 июня 1857 года с чувствительностью, свойственной представителям восточных штатов, жаловалась, что называть места, отведенные
145
на станциях для еды и питья, «закусочными салонами» означает грубо искажать смысл этих слов:
Трудно было бы найти более неподходящее и мерзкое место для этой цели. Директора железных дорог считают, видимо, что пассажиры напрочь лишены желудков, что людям, совершающим долгое путешествие, еда и питье просто ни к чему, но что главное — не давать им долго мучиться. Три — четыре сотни взрослых и детей... должны гурьбой нестись в мрачную длинную комнату, чтобы управиться с завтраком, обедом или ужином за пятнадцать минут.
По утрам усталого путешественника будил вопль кондуктора: «Пограмвилл — пятнадцать минут на завтрак!» Не имея ни возможности, ни времени умыться, он еле успевал выскочить из вагона, схватить, что попадется под руку, и добежать обратно. К концу поездки он неизбежно «наживал себе предрасположенность к диспепсии, склонность к легочным заболеваниям и лихорадке». Мало где на железных дорогах страны встречалась возможность привести себя в порядок и пристойно поесть.
Только лишь в 1863 году Джордж Пульман ввел в эксплуатацию свой первый вагон-ресторан, доступный всем пассажирам. Но несколько лет спустя компания Пульмана сочла ресторанный бизнес невыгодным и вышла из него. С тех пор и по сей день вагон-ресторан остается проблемой для американских железных дорог. В основном люди ели в станционных ресторанах или за буфетными стойками. С 1876 года сложилась сеть ресторанов Фреда Харви, обслуживавших железные дороги Запада. Широкую известность им принесли симпатичные официантки и их девиз: «Режь ветчину потоньше!»
Англичанин, путешествовавший по Западу в 1878 году, отмечал, как быстрое обслуживание и примитивность условий уравнивают всех пассажиров:
Проехав тридцать миль от Джулсбурга, мы достигли станции Сидни — места значительного, поскольку там кормят. Поезд остановился на полчаса, чтобы все могли выйти и наспех позавтракать... Всех обслуживали одинаково, каждый получал то же, что и сосед. Ножей и вилок, как всегда, увы, не хватало. Один нож и одна вилка каждому на всю трапезу — таков общепринятый порядок в здешних краях... Все ели так, будто от этого зависело спасение их жизни. В результате с едой покончили за четверть часа до отправления. Берут за эту трапезу доллар, как и за любую другую на дороге Омаха—Сан-Франциско, кроме как на двух остановках.
146
Спешка и давка не только способствовали стиранию социальных граней, но и моментально сбивали путешествующих в общины. Снова вступал в дело и снова служил равенству принцип первенства. Там, где, как на речных пароходах, не хватало кресел или места на палубе, их получал тот, кто приходил первым. Люди добродушно подчинялись жеребьевке, определявшей, кто из пассажиров получит спальные места. Известные различия на борту пароходов, курсирующих по рекам Запада, существовали: «каютных» пассажиров от «палубных», с которыми обращались, как с грузом, отделяла глубокая пропасть. Но для тех, кто путешествовал в каютах, было обычным делом общаться легко и свободно, не принимая во внимание имущественные и социальные различия. Путешественников-иностранцев такая легкая фамильярность возмущала.
Подобно фургонным караванам, пароходы на западных реках часто оказывались за пределами действия юрисдикции федеральных властей, властей штата или местных органов власти, превращаясь во временные плавучие общины. В них также принимались и соблюдались законы виджилантизма и правления большинства. Бытовало широко распространенное мнение, что законной властью на борту являются не капитан или далекое правительство, но сами пассажиры. «Ежедневно в полдень, — гласило объявление в салоне парохода «Новый Орлеан» (после перечисления обычных легких проступков), — будет заседать суд в составе трех человек, избранных большинством пассажиров. Суд будет назначать штрафы за вышеуказанные проступки, суммы же штрафов будут расходоваться на угощение пассажиров вином после ужина. За всякое нарушение чистоты и порядка, не предусмотренное настоящими правилами, суд налагает штраф по своему усмотрению».
Мало кому из пассажиров приходило в голову оспаривать решения подобного суда. Как и в других самочинных судах Запада, процедура здесь была недолгой и решения выносились быстрые. Убийцу передавали в руки властей в следующем порту, воров, карманников и других мелких правонарушителей пороли и высаживали на ближайший берег (будь то остров или отмель посреди реки), мимо которого проплывало судно. Один из самых потрясающих примеров суда скорого и эффективного имел место в 1859 году на борту парохода, проплывавшего Цинциннати, когда у самозваного комитета бдительных граждан вызвали подозрения юноша и девушка, путешествую
147
щие как двоюродные брат и сестра. Застукав их в одной койке, комитет задержал наутро пароход у следующей пристани, препроводил молодого человека получить разрешение на брак, а затем доставил парочку к священнику и заставил обвенчаться.
Таким образом, жизнь на колесах приучала путешественников к правлению большинства и принципу приоритета. Результатом подобного опыта явилось примитивное равенство.
Часть третья
ВЫСКОЧКИ: ТОЛКАЧИ
Умеешь ли ты играть на скрипке?
— Нет, — отвечал Фемистокл, - но я владею умением превратить захудалую деревушку в огромный город.
Девиз на обложке «Эмигрант эйд джорнел*
Воистину этот мир не ведает почтения к установившемуся порядку вещей и лишь отбрасывает его не глядя, и вот! — землей и ее богатством владеет выскочка.
«Пайонир», газета города Таскоса, Техас
Быстрый рост придал людям и общинам, городам и правительствам свойства, неведомые в Старом Свете. Быстро выросший город, основанный и построенный живущим в нем поколением, не имел памятников прошлого. Им владели мнимое величие настоящего и долг перед будущим. Само существование города-выскочки — города нового типа — зависело от способности привлекать к себе свободных скитальцев. Сила древних метрополий произрастала из неспособности или нежелания населения покидать их. Города же Нового Света зависели от вновь формирующихся чувств верности и энтузиазма — поверхностных и легко переносимых на новую почву.
О средневековом городе можно было судить по толщине и прочности окружавших его стен. Массивные бастионы Каркас-сонна, Брюгге и Сен-Мало свидетельствовали о дальновидности и гражданской верности их обитателей. Города Старого Света зачастую разрастались за пределы своих стен. У города-
149
выскочки стен не было. С самого начала они строились не столько на концепции защиты или сохранения (сохранять-то было еще нечего), сколько на концепции роста. И мерилом служила способность не отражать пришельцев, но привлекать иммигрантов. В этом корни отождествления американцами жизни с прогрессом.
Переселенцы создавали свои общины с целью осуществления быстрых и безопасных путешествий либо иных краткосрочных дел, вроде золотоискательства. Осев на месте, они жили там некоторое время и, если им улыбалась удача, через год или два благополучно перебирались на другое место. Поселившись основательно, «перекати-поле» превращались в выскочек, которые жили уже послезавтрашним днем. Они задумывались о своем поколении, о судьбе своих детей и отныне предпочитали не движение, но развитие. Их жизнь зависела от их собственной веры (или своего рода добровольного отказа от безверия), что им суждено жить вечно в этом новом Риме, этих новых Афинах или этом новом Лондоне, которым надлежит стать центром мироздания для них и всех остальных.
В последующих главах описывается образ мышления и жизни, ставший результатом того, как складывались эти общины, какими темпами организовывались, какие надежды и иллюзии питали, какое испытывали чувство предназначения и устремленности в будущее. Старые антитезы — между личным и общественным благосостоянием, частным и общим — отошли в прошлое. Новые институты новых городов перекраивали жизнь всей новой нации.
16.
БИЗНЕСМЕН КАК АМЕРИКАНСКОЕ ЯВЛЕНИЕ
Американский бизнесмен — продукт (и создатель) быстро растущих городов американского Запада периода между Революцией и Гражданской войной — не был американской разновидностью предприимчивого европейского горожанина, банкира или фабриканта. Не будучи ни американским Фугге-ром, ни американским Медичи, ни Ротшильдом, ни Аркрайтом, он был явлением совершенно иного рода. Его карьера и его идеалы служили аллегорией американской идеи общины, ибо он был рожден и вскормлен динамичным американским урбанизмом в период самого бурного его расцвета.
150
Ключом здесь служит изменение смысла и значения самого слова «бизнесмен». В Англии XVIII века назвать кого-то «человеком дела» означало, что этот человек вовлечен в общественные дела. Дейвид Хьюм в 1752 году именовал «человеком дела» Перикла. К концу XVIII века первоначальный основной смысл начал утрачиваться, и слово стало употребляться для характеристики человека, занятого делами торговыми. Оно превратилось в отдаленный синоним слова «купец». Похоже, что повсеместно распространенное слово «бизнесмен» — американского происхождения. Оно вошло в обиход где-то около 1830 года, в тот самый период, когда закладывались и особенно быстро росли новые города Запада. Но даже поверхностное знакомство с этим ранним типом американского бизнесмена, с его образом действий и представлениями о своей работе покажет, насколько неточным будет описание его как человека, занятого всего лишь коммерческими операциями. Более точно было бы охарактеризовать его как сугубо американский тип основателя и руководителя общины. Отправной точкой ему служила вера в сочетание интересов общественного и личного процветания. Возникший в условиях расплывчатых социальных границ, что было неизвестно Старому Свету, он стал характерным явлением Нового Света.
Первоначальной средой обитания для американского бизнесмена служил город, вырастающий на пустом месте, не имеющий истории, но полный необузданных надежд. Первым его товаром в период становления была земля, вторым — транспортные услуги. Превращение права на транспорт и на землю из политических символов и фамильных ценностей в обычный товар тоже было сугубо американским феноменом.
Черты характера бизнесмена обнаруживаются в жизнеописании любого из тысяч людей, сколотивших состояние в начале XIX века. «Я родился подле лесопилки, — хвастал Уильям Огден (1808 — 1877), — рано осиротел, люлькой мне служило корыто для варки сахара, крестили меня в фабричном пруду, учился я в бревенчатой школе, а в четырнадцать лет решил, что преуспею во всем, чем ни займусь, и что для меня нет ничего невозможного. И с тех пор, мадам, пытаюсь доказать это, и даже небезуспешно». Огдену выпала судьба бизнесмена-первопроходца героического масштаба. Отпрыск одной из ведущих местных семей маленького городка Катскиллз в штате Нью-Йорк, он активно торговал недвижимостью, когда ему не было еще пятнадцати. А когда ему не исполнилось еще и тридцати, его избрали в законодательное собрание штата Нью-Йорк. Программой
151
Огдена предусматривалось строительство железной дороги Нью-Йорк — Эри с помощью бюджета штата. Огден много сделал для своего штата и считал необходимым для его развития иметь железную дорогу. «В противном случае, — утверждал он, — скипетр будет утрачен, и Нью-Йорк впредь не будет имперским штатом... Филадельфия — вот ваш великий соперник. Если Нью-Йорк погрязнет в безделии, всю великую торговлю с Западом возьмет на себя она».
Но энтузиазм Огдена не ограничивался только Нью-Йорком. В 1835 году, том самом, когда были выделены ассигнования на железную дорогу Нью-Йорк — Эри, он познакомился с группой вкладчиков денег из восточных штатов, основавших Американскую земельную компанию, предусмотрительно вложивших средства в недвижимую собственность в Чикаго. Одним из них был Чарлз Батлер, юрист из Олбани, склонный к политике и филантропии, женатый на сестре Огдена. Сам Батлер (когда-то служивший клерком в юридической конторе Мартина Ван-Бю-рена) энергично участвовал в торговле недвижимостью и строительстве железных дорог. Человек широких общественных интересов, он основал Хоубарт-колледж и духовную семинарию, оказывал активную поддержку становлению Нью-Йоркского университета наряду с другими своими общественными занятиями. Батлер предложил Огдену переехать в Чикаго и стать управляющим его делами. Затем Огден приобрел в Чикаго значительные участки земли.
Уильям Огден прибыл в Чикаго в июне 1835 года. Согласно переписи, население города составляло 3265 человек. Почти все из них перебрались туда после 1832 года, а до того в Чикаго не насчитывалось и сотни жителей. Интересы Огдена очень быстро переместились с имперского штата в город Чикаго. В 1837 году Огдена избрали первым мэром Чикаго; население города уже выросло до 4170 человек — почти на тридцать процентов за два года.
«Он не мог забыть, — отмечал один из деловых коллег Огдена, — что все, идущее на пользу Чикаго и укрепляющее великий Запад, шло на пользу и ему. Да и зачем ему было забывать об этом?» Товаром Огдену служила земля, стоимость которой увеличивалась пропорционально численности населения. Чикаго же рос так, как никакой другой город до него. Население Чикаго за каждое последующее десятилетие примерно утраивалось: с 29 963 человек в 1850 году до 109 260 в 1860-м и до 298 977 в 1870 году. В 1880 году в Чикаго проживало более полумиллиона человек, а к 1890-му, когда он стал
152
уже вторым городом на континенте, — более миллиона. Тем временем стоимость недвижимости росла еще более впечатляющими темпами, особенно в тех районах, в которых достаточно дальновидный Огден скупил земли. Люди, подобные Огдену, с гордостью фиксировали свои деловые успехи как лучшее доказательство их веры в свой город. «В 1844 году, — вспоминал Огден, — я приобрел за 8000 долларов то, что восемь лет спустя продал за три миллиона долларов, и перечень подобных ситуаций можно продолжать чуть ли не до бесконечности». Собственность, скупленная Огденом в 1845 году за 15 000 долларов, стоила десять миллионов всего лишь двадцать лет спустя. Успехи были столь неожиданными и повсе-дневыми, что трудно было понять, где кончается факт и начинается вымысел. Имела здесь, разумеется, место и заурядная мания спекуляции. Издававшаяся в Чикаго газета «Амери-канэн» (от 23 апреля 1836 года) похвалялась участком, проданным за 96 700 долларов, что в переводе на язык романтической математики составляло «рост в цене темпами по сто процентов в день на протяжении пяти с половиной лет начиная с 1830 года».
Не способствовать росту своего города означало расписаться в отсутствии как патриотизма, так и деловых качеств. «Самой, пожалуй, яркой чертой его характера, — говорил об Огдене современник, — была абсолютная вера в Чикаго. В1836 году он видел не только сегодняшний Чикаго, но и Чикаго будущего, великий город континента. И с тех пор вера его не пошатнулась ни на йоту. В добрые времена или плохие, в расцвете сил или в период краха, в процветающем Чикаго или увядающем великое будущее этого города оставалось для Огдена несомненным фактом». Вполне естественно, Огден выдвинулся в лидеры общины, и несколько лет спустя чикагцы назвали его своим «представителем».
Трудно назвать меры по развитию города, в которых Огден не принял бы участия. Он построил первый разводной мост через реку Чикаго, проложил и открыл множество улиц в северной и восточной частях города, вел кампанию за строительство канала Иллинойс — Мичиган и за принятие законов по его строительству и расширению, проектировал и строил тысячи миль железных дорог, обслуживавших Чикаго, очень много сделал для развития водоснабжения, канализации и парков. За счет личных средств Огдена и покупавших у него недвижимость клиентов были проложены сотни миль улиц и построены сотни мостов. Огден способствовал распространению на Западе
153
уборочных машин Маккормика и строительству первой крупной фабрики для их производства. Огден был первым президентом медицинского колледжа (первого в Чикаго), членом Чикагского исторического общества, президентом совета попечителей первого Чикагского университета и одним из первых директоров «Мерчанте лоан энд траст компани» (1857). В 1860 году он был избран в сенат штата Иллинойс от республиканской партии. Огден способствовал созданию Духовной семинарии Северо-Запада, Академии наук и астрономического общества. Французский историк Гизо не намного преувеличил, сказав, что Огден построил и владеет Чикаго.
Показательным был и интерес Огдена к усовершенствованию транспорта. Община выскочек, община толкачей, эталоном в которой служили темпы роста, по-новому зависела от транспорта. Устоявшиеся общины Старого Света — Бордо, Лион, Манчестер или Бирмингем — особенно в начале XIX века, когда они быстро становились промышленными городами, нуждались в транспорте, чтобы подвозить на фабрики сырье и рабочую силу и вывозить готовую продукцию. Для Чикаго же, как и для других поднимавшихся городов американского Запада, транспортные линии становились жизненно важными артериями. В Старом Свете город мог расти или приходить в упадок, процветать или чахнуть, завися от транспорта наряду со многими иными факторами. Здесь же без транспортных коммуникаций город не мог существовать вообще.
Американский город должен был «привлекать» людей. Главной функцией общины должно было стать умение сделать так, чтобы людям было как можно легче, приятнее и дешевле вступать в нее. Огден и здесь служил примером для подражания, ибо стал пионером прокладки железных дорог. Одной из первых оказалась линия Галена — Чикаго, построенная с целью соединить Чикаго с гигантской транспортной речной артерией Миссисипи. Чикагские бизнесмены скупили контрольный пакет акций в 1846 году и пытались собрать деньги на завершение строительства среди местных граждан. Огден упорно работал, собирая многочисленные индивидуальные подписки на малые суммы. Их первая железная дорога открыла новую эру в жизни и развитии Чикаго. Граждане подписывались на акции, «руководствуясь общественным интересом, а не стремлением поместить капитал». «Железные дороги, — хвастал позднее один из соратников Огдена, — создавались как государственное предприятие, а не как акционерная компания. Они рассматривались как дороги, построен
154
ные народом либо за счет правительства, либо за счет частного капитала для удовлетворения общественных нужд, а не для извлечения выгоды держателями акций». В апреле 1849 года первый локомотив выехал из Чикаго на Запад, в сторону Галены.
Огден возглавил кампанию по агитации в пользу дальнейшего строительства железных дорог для Чикаго. В 1853 году он был директором дороги Питтсбург — Форт-Уэйн — Чикаго. В 1857 году — президентом дороги Чикаго — Сент-Пол — Фон-дю-Лак, впоследствии ставшей частью дороги Чикаго — Северо-Запад, которую также в качестве президента возглавил Огден. И, разумеется, Огден мечтал о трансконтинентальной железной дороге с крупнейшим узлом в Чикаго. В 1850 году Уильям Огден председательствовал на национальном железнодорожном съезде и, когда в 1862 году организовалась компания «Юнион Пасифик», стал ее первым президентом.
История Огдена тысячекратно разыгрывалась по всей Америке, всюду, где только росли новые города. Менялся антураж, снижались ставки, масштабы не всегда одинаково впечатляли, но суть оставалась неизменной. На сцену выходил человек новой породы — организатор общины в городе периода становления, где личный и общественный рост, личное и общественное процветание становились неразрывно связанными.
Еще одним примером подобного рода служит история доктора Дэниела Дрейка (1785—1852), родившегося в Нью-Джерси и выросшего в Кентукки. Когда Дрейку исполнилось пятнадцать, семья отправила его в ученики к известному врачу небольшого форта Вашингтон (позднее переименованного в Цинциннати). За несколько лет Дрейк сам стал наиболее известным в городе практикующим врачом. Открыв аптеку, Дрейк начал первым (в 1816 году) продавать искусственную минеральную воду. Вскоре он также открыл и магазин. Его «Очерк о Цинциннати в 1815 году», содержащий подробные статистические данные наряду с живым описанием археологических исследований, топографии, климата и потенциала развития города, был переведен и получил широкую известность за рубежом. В своем роде Дрейк был таким же толкачом, как и Огден. Прибегая к тонким приемам точно рассчитанных недоговоренностей, он создал первое подробное описание города-выскочки. Многие разделяли высказанное им мнение, что маленьким городкам, подобным Цинциннати, «суждено еще до конца нынешнего столетия вырасти в великолепные города с многочисленным населением». Дрейк завоевал прочное поло
155
жение в процветающих кругах Цинциннати, прежде чем наступил кризис 1819 года.
Деятельность Дрейка носила такой же энергичный характер, как и деятельность Огдена. В 1819 году, стремясь превратить Цинциннати в крупный центр медицинских исследований, он основал медицинский колледж в Огайо (позднее ставший медицинским колледжем Университета Цинциннати). Дрейк активно содействовал всему, что создавалось для города: коммерческой больнице, психиатрической больнице, глазной клинике, библиотеке, педагогическому колледжу. Он способствовал проектированию и прокладке каналов и железных дорог на Юг, в частности успешно действующей муниципальной железной дороги «Цинциннати сазен».
Еще одним таким примером был генерал Уильям Лаример (1809 —1875), проживавший ближе к Западу. Родившийся и выросший в Пенсильвании, он перепробовал массу занятий в районе Питтсбурга: держал магазин, бакалейную лавку и отцовский отель, торговал лошадьми, работал на железной дороге, занимался перевозкой грузов и банковским делом. Потеряв все во время кризиса 1854 года, Лаример тут же решил все начать заново подальше на Западе и следующей же весной перебрался в Небраску. Там он тоже приложил руку к быстрому развитию города, который тогда еще не существовал. Мы располагаем сведениями из писем личного характера, которые он отправлял на Восток страны. Вот письмо от 23 мая 1855 года:
Я застолбил два участка в Ла-Плате, на территории штата Небраска... и мы закладываем город. Меня избрали президентом компании, и я закрепил за собой третью часть территории города... Право, здешние края мне по душе... Думаю, за несколько лет я многого здесь добьюсь.
Лаример уже имел прочные шансы добиться избрания в конгресс от штата Небраска. Неделю спустя он был настроен еще более оптимистично: владея тысячью акров земли в пределах планируемого города, он решил расплатиться с кредиторами городскими участками.
Теперь я хочу сделать так: поселюсь в городе Ла-Плата, обзаведусь большой фермой, буду выращивать коноплю, кукурузу — да что угодно... Буду продолжать на этой ферме работать, а как потребуется земля для города — то пожалуйста... Я не просто заведу ферму, я открою торговое дело. Буду снабжать территорию железными гвоздями, строительным лесом и
156
всем подобным. Это не только принесет доходы, но и во многом будет способствовать развитию города. Если я поеду туда, то смогу построить город, если не поеду, просто распродам участки в городе, которого может и не быть.
Лаример рассчитывал, что трансконтинентальная железная дорога пройдет через Ла-Плату, но ошибся в своих ожиданиях. Затем, после трудной зимы, город пережил сильное весеннее наводнение. «И мы вскоре пришли к выводу, что строительство города здесь обречено». Такими были надежды на Западе — все или ничего.
Из Ла-Платы Лаример переехал в Омаху, где поселился в сборном доме. Дом, кстати говоря, построили в Питтсбурге, разобрали и вывезли в 1856 году. Когда и в Омахе (менее чем два года спустя) дела не пошли на лад, Лаример перебрался в Ливенворт, в Канзас. Это случилось в 1858 году, в то самое время, когда он узнал о том, что у Черри-Крика близ Пика Пайка нашли золото. Не желая ждать наступления следующей весны и благоприятных условий для путешествия, Лаример и его сын немедленно сколотили экспедицию и двинулись в путь той же осенью. После сорока семи дней пути Ларимеры одними из первых прибыли в устье Черри-Крика, где уже строились десятка два хижин.
Это первое в Колорадо поселение получило название Аура-рия. Сын Ларимера так описал события 17 ноября 1858 года:
В первый же вечер нашего пребывания здесь отец, не сказав ни слова никому, кроме спутников, вышедших с нами из Ливенворта, уложил одеяла, немного еды, покинул лагерь и переправился через ручей поискать иное место для стоянки, велев нам запрягать быков и следовать за ним, поскольку он считал, что восточный берег лучше подходит для закладки города — там еще никто не делал заявок, либо заявки были давно брошены, а их владельцы ушли... Перебравшись наконец на восточный берег, мы нашли отца у костра, который он развел, поджидая нас. Отец сбил кресты из четырех вырезанных из тополя шестов и врыл их в землю, объявив, что забивает это место под город. Тот самый город, который ныне стал красою и гордостью штата Колорадо.
На сей раз Лаример не ошибся в выборе, ибо заложил он город Денвер.
Поначалу между площадками на обоих берегах ручья существовала конкуренция. Но затем держатели акций объединились и слились в единый город, названный в 1860 году Денвером в честь виргинца, ставшего губернатором террито
157
рии Канзас. «Город Денвер — это я», — заметил Лаример в письме, написанном в феврале 1859 года. Вся последующая деятельность американских бизнесменов этих дикорастущих городов продемонстрировала их необычайную способность слить себя и свою судьбу воедино с судьбою общины — по крайней мере до тех пор, пока община процветала и сохраняла потенциал.
Поначалу Ларимеру поручили управление городом и распределение участков, наделив его правом выделять два участка городской земли каждому, кто возведет в черте города строение хотя бы 16 на 16 футов. Лаример добился строительства хорошей гостиницы и раздал ценные акции людям, «заинтересованным или способным заинтересоваться благосостоянием города и способным оказывать влияние на строительство транспортной сети, в которой Денвер стал бы значительным узлом». Лаример поощрял открытие аптек, магазинов, лесопилок и газет. Высказав недовольство отсутствием в городе места последнего успокоения, он в конце концов добился обустройства городского кладбища.
Можно еще привести подобные примеры. Но даже эти трое — Огден, Дрейк и-Лаример — показывают диапазон возможностей, мотиваций и образа действий, создавших новый тип человека — американского бизнесмена. Среда их обитания не содержала никаких новых черт. Новое было в совершенно американских формах их проявления и сочетания.
Города без истории. Эти новоявленные западные города служили редчайшим примером создания динамичной урбанистической среды на практически не подготовленной исторической почве. Традиционно города складывались как культурные центры, где хранились документация и архивы, где печаталось и боготворилось оформленное в летописи и хроники прошлое. Города служили местом возведения дворцов, соборов, библиотек, архивов и великих памятников всех типов. Американский же новоявленный город не имел прошлого и начинал существование свободным от корыстных интересов, монополий, гильдий, навыков и объявлений типа «Посторонним вход воспрещен». В его жизни проявлялась свойственная городам текучесть — пространственная масштабность, движение, многоликость и переменчивость, — но без исторической глубины. И никаких перегородок, возводимых издревле между классами, профессиями, национальностями и кварталами. Новоявленные американские города входили
158
в жизнь без наследственного местнического патриотизма и без гетто. «Нам было открыто все», — вспоминал Лаример.
Быстрый рост и большие надежды. Темпы роста городов-выскочек не поддаются воображению. В городе, в котором еще десять лет назад не было ни души, а сегодня жило уже несколько тысяч человек, через несколько десятилетий могло жить уже несколько десятков или сотен тысяч. Человечеству потребовалось не менее миллиона лет, чтобы сложилась первая урбанистическая община в миллион человек. У чикагцев на это ушло менее столетия. В нескольких часах пути фургоном от основанного Дрейком Цинциннати были заложены десятки городов, каждому из которых гарантировались непревзойденные преимущества. Ровно неделю спустя после того, как Лаример вбил четыре тополиных шеста на месте будущего Денвера, он писал оставшейся на Востоке жене: «Мы здесь рассчитываем на второе Сакраменто-Сити, не менее того». В 1834 году Г. Брэкенридж отмечал, что его Питтсбург изменяется так быстро, что каждый возвратившийся после десятилетнего отсутствия ощущает себя чужаком. И с уверенностью предсказывал, что поселение, выросшее из деревни в большой город за четверть века, вскоре составит полмиллиона человек. Его не удивляло, что Цинциннати из леса превратился в город за тринадцать лет. Он и сам рассчитывал «достичь богатства и отличия на берегах Огайо или Миссисипи так же быстро и с таким же успехом, с каким обретали величие эти обширные районы». В 1876 году очерк о столетней истории Сент-Луиса называл местоположение города не имеющим равных в мире и предсказывал, что по завершении строительства к нему железной дороги он превзойдет Чикаго и крупные центры восточных штатов. «Но, сказав это, мы лишь начали рассказ о чудесах нашего города, которому суждено в будущем сравняться с Лондоном по численности населения, с Афинами — в философии, искусстве и культуре, с Римом — своими отелями, соборами, церквами и величием и превратиться в главный коммерческий центр континента».
Приоритет общины над правительством. И в этих условиях было в порядке вещей сначала складываться обществу, а затем уже формироваться правительству. Люди, внезапно оказавшиеся бок о бок в связи с условиями городской жизни, связанные специфическими и конкретными задачами, сначала ощущали общность своих нужд. А потом уже образовывали правительство. Таким образом, правительство в силу обстоятельств носило функциональный характер. Перед первыми гражданами
159
Чикаго, как и перед гражданами иных новоявленных городов, не стояла проблема, как обойти обветшавшие уложения или преобразовать освященную веками тиранию. Они просто объединяли усилия, дабы обеспечить себя водопроводом, канализацией, тротуарами, улицами, мостами и парками. Они основывали медицинские школы, университеты и музеи. Нуждаясь в этих и иных вещах, они создавали муниципальные органы управления, а также прибегали к содействию правительств штатов и федерации. Новоявленное городское правительство не рядилось ни в тогу святости, ни в тогу тирании, но всего лишь служило инструментом, действующим и на личное, и на общее благо одновременно.
Пылкая и легко изменяющая объект поклонения верность. Верность населения своим новоявленным городам проявлялась обратно пропорционально возрасту их общины до пределов, граничащих с абсурдом. Города постарше могли иметь в активе лишь отдельные фактические достижения, в то время как неопределенное будущее манило и, конечно, давало больше надежд. Огден легко перенес свой энтузиазм с Нью-Йорка на Чикаго. Лаример — с Ла-Платы на Омаху, с Омахи на Ливенворт, с Ливенворта на Аурарию, с Аурарии на Денвер. Люди поступали подобным образом и глазом не моргнув, без оглядки. Надежды, а не достижения поддерживали верность и будоражили дух. Человек изменял и себе, и духу освоения Америки, если он оставался рабом мечты, лишенной надежды. Город-призрак и дух первооткрывателя-толкача были двумя сторонами одной и той же медали.
Конкуренция между общинами. Обстоятельства жизни американцев в городах-выскочках Запада рождали дух активной состязательности. Самой характерной и наиболее плодотворной областью состязательности оказалась конкуренция между общинами. Лозунги индивидуализма дезориентировали нас. Точно таким же образом, как состязательность между колониальными прибрежными городами способствовала распространению американской культуры, предотвратив концентрацию ее в городах европейского типа, состязательность между новоявленными городами Запада помогла формированию духа инициативы. Там, где раньше вообще не было городов, где все росло очень быстро, не было и традиционно устоявшейся табели о рангах между городами. Если Лексингтон в Кентукки мог быстро сложиться к 1800 году как самый многочисленный город Запада, если так быстро выросли Сент-Луис, Цинциннати и Чикаго, то почему же не мог вытес
160
нить их всех какой-нибудь новый Лексингтон? Каждая община учреждала многие из своих институтов только лишь с тем, чтобы обрести более конкурентоспособный характер. Медицинский колледж доктора Дрейка помог Цинциннати вырваться вперед Лексингтона, так же как улицы, мосты и парки Огдена помогли Чикаго обойти Цинциннати. Там, где процветание частных лиц сочеталось с процветанием общины, конкуренция между частными лицами становилась и конкуренцией между общинами.
♦ ♦ ♦
Тип бизнесмена, складывавшийся в городах-выскочках, многое роднило с типом энергичного американца предшествующего поколения. Бизнесмен явился Франклином американского Запада. Он был тем же на все руки мастером колониального периода, но в антураже более богатом. Язык современной ему эпохи нарек его бизнесменом, ретроспективный язык нашего века нарекает его толкачом. Он преуспевал одновременно с ростом и развитием. Верность его была сильной, наивной, оптимистичной и переменчивой.
Отличительной чертой его служила многоликость. Он обычно был свободен как от преимуществ, так и от пороков специализации в навыках либо монополизма в защите своих интересов. В Цинциннати доктора Дрейка врачи становились торговцами, священнослужители — банкирами, юристы — фабрикантами. «Молодому юристу, — давал мудрый совет Г. Брэкенридж искателю счастья на Западе (это был один из первых известных случаев употребления слова «бизнесмен»), — следует больше думать о том, чтобы довольствоваться малым, а не витать в облаках. Он должен быть доволен, что может стать бизнесменом, а остальное пусть предоставит фортуне». В этих условиях для успеха уже недостаточно обладать профессиональной квалификацией — юриста, врача, финансиста или инженера. Награду получал организатор, умеющий убеждать и раскрывать перспективы, предприимчивый, готовый рисковать, а также человек, способный быстро и с выгодой примкнуть к какой-либо группе и оставаться с ней, пока не станет ясно, оправдывает ли она возлагаемые на нее надежды.
161
17.
ПРЕССА ТОЛКАЧЕЙ
Быстрый рост городов Запада создавал немало анахронизмов по мере того, как новые общины заимствовали методы и институты либо Старого Света, либо ранее сложившихся городов Восточного побережья. Одним из наиболее явных и в конечном счете наиболее могущественных новшеств, порожденных анахронизмом, стала западная газета. Для города, все еще существующего в основном в воображении, газета могла сослужить — и сослужила — службу, почти что доселе неслыханную. В Европе газеты появились для обслуживания потребностей сперва небольшого литературного или просто грамотного круга людей, а впоследствии — более широких читающих кругов. Точно так же и первые газеты Атлантического побережья, часто начинавшие существование с издания какого-нибудь официального «Паблик принтер», выпускались для людей, уже заселивших эти края. Газете же пионеров новоявленного города, как и железной дороге, надлежало формировать то самое население, которому она должна была служить. Это придавало ей известные отличительные черты, которым надолго будет суждено формировать американский образ жизни.
В Старом Свете даже в XIX веке пресса жестко контролировалась правительством. Позволять без разрешения обзаводиться печатным станком и выпускать газеты и книги считалось настолько же опасным, насколько разрешить населению иметь огнестрельное оружие. Знание текущих событий могло оказаться взрывоопасным.
Правительственный контроль над прессой на Атлантическом побережье колониального периода не носил такого непосредственного характера, как в Европе, но оставался тем не менее весьма ощутимым. Лицензия на издание «Паблик принтер», дававшая также побочную привилегию почтовой монополии (которая первоначально использовалась с целью привлечь квалифицированных печатников в малозаселенные колонии), поощряла сохранение надежного и безопасного консерватизма. На побережье к тому же не представляло трудностей контролировать импорт печатных станков в те немногие города, где им нашлось бы применение.
Продвижение на Запад многое в этой области изменило. Огромные просторы и увеличивавшееся рассредоточение насе
162
ления затрудняли контроль над распространением печатных станков и их продукцией. Вскоре после Американской революции, по мере продвижения печатных станков на Запад, начало расти количество и разнообразие американских газет. В 1775 году, по оценке Исайи Томаса, одного из ведущих печатников той эпохи, во всех колониях насчитывалось всего с полсотни печатных станков, и почти все они находились в городах побережья. К 1783 году не осталось ни одного мало-мальски приметного города во внутренних районах страны, не располагавшего собственным печатным станком. Подобно мушкету, газета становилась оружием и инструментом, без которого не проживешь в лесу и не построишь новый город.
Первой задачей печатника в новоявленном городе было создать общину, в которой могла бы выжить газета. Если первые английские газеты начинались как литературные журналы и лишь потом превращались в источники новостей, то первые газеты американского Запада чаще начинались как рекламные издания, а потом превращались в источники новостей. И лишь значительно позднее, да и то случайно, обращались к беллетристике. Начинали они с рекламы несуществующего города, на активное участие в жизни которого и рассчитывали. Зазывая поселенцев со всех уголков страны, они, пожалуй, служили нашими самыми первыми средствами национальной рекламы. В Старом Свете газеты удовлетворяли потребности, здесь — возбуждали надежды. Капитан Генри Кинг (1841 — 1915), участвовавший в создании первых газет в Иллинойсе, Канзасе и Миссури и долго редактировавший «Глоб демократ» в Сент-Луисе, вспоминал:
Газеты первые проявили дух поиска, стремясь возглавить прогресс, а не следовать за ним, становясь частью истории заселения и развития... Не беспочвенны критические суждения о том, что нелогично, непрактично и смехотворно создавать газету, когда еще нет никаких новостей для публикации. Но в Канзасе подобных суждений не придерживались ни тогда, ни позднее. Новизна дела оказывалась заразительной. Вскоре открыли еще одну газету, в Кикапу. В начале 1855 года появились две у нас, в Лоуренсе. Газеты выходили одна за другой по мере становления новых городов. Впереди всех обычных институтов общества шел печатный станок. Он не ждал, пока сложится и установится самый элементарный порядок вещей. Дух приключения гнал его вперед, заставлял опережать каталажку, почту, школу и церковь и превращал в символ победы цивилизации. Так гласность становилась весомым фактором в продвижении на Запад американского народа и его учреждений; так Канзас познал откровение, реально расширившее диапазон и значимость современной журналистики.
163
Как ни парадоксально, американская пресса росла именно в силу необъятности и незаселенности американского Запада. В 1857 году путешественник из Шотландии Джеймс Стерлинг замечал, что в давно уже сложившемся и заселенном городе Мейконе, штат Джорджия, издаются только три еженедельные газеты и ни одной ежедневной, в то время как в новом городе Сент-Пол, в Миннесоте (с населением тоже в десять тысяч человек), уже выходят четыре ежедневные и три еженедельные газеты. Это доказывает, говорил он, что в Америке газеты процветают не пропорционально количеству населения, но пропорционально уровню «общей активности». Таким образом, нельзя утверждать, что своим многообразием американские газеты обязаны своей дешевизне (как иногда утверждали англичане) либо исключительным умственным способностям своих читателей (как иногда утверждали американцы). Оно, скорее, являлось производным от общей социальной ситуации в Америке. «Молодое и немногочисленное население должно заявить о себе, о своих нуждах и целях, а лучше всего это можно сделать через общественную газету. В старой и густо заселенной стране, где все живут в тесном соседстве и точно знают друг о друге, кто что покупает и продает, реклама скорее является роскошью, чем необходимостью. Но в стране, где на квадратную милю приходится пять-шесть человек и половина населения которой прибыла, наверное, последним пароходом, новичку-янки просто абсолютно необходимо объявить о своем прибытии и благих намерениях сбывать консервированные продукты, скупать «зерно за наличные», читать лекции о спиритизме или драть зубы. Реклама здесь — необходимое условие бытия, а газета живет именно рекламой».
Судьбы этих газет-толкачей складывались по известному образцу, различаясь лишь в деталях, как и судьбы бизнесменов. Это проявилось в судьбе первого же печатного станка, переправленного через Аллеганы. Когда первый номер питтсбургской газеты увидел свет 29 июля 1786 года, Питтсбург был всего лишь деревушкой с населением в три сотни человек, но в глазах человека инициативного выглядел зародышем великого города. Хью Генри Брэкенридж, юрист-пионер и автор «Современного рыцарства» (книги, иногда именуемой первым литературным произведением американского Запада), перебрался в Питтсбург и связал с ним свое будущее в 1781 году, когда тот был еще меньше — всего лишь захудалым лесным кордоном. В 1786 году, стремясь обеспечить будущий город типографией, Брэкенридж помог убедить Джона Скалла и его партнера Джозефа Холла
164
(вскоре умершего) переехать в Питтсбург из Филадельфии. Маленькую типографию, вместе с печатным станком, шрифтом, запасами типографской краски и бумаги, упаковали и перевезли через горы. С материалами вечно возникали проблемы. Однажды, когда кончилась газетная бумага, пришлось одолжить бумагу для патронных гильз в Форт-Питте. Ввиду отсутствия почты Скалл первое время разносил газету по деревне сам, а за пределы деревни отправлял с оказией. Главной целью газеты служило привлечение в Питтсбург поселенцев. Расцвет общины повлек за собой и процветание газеты. Еще до кончины Скалла в 1828 году Питтсбург превратился в бурно растущий город с населением в двенадцать тысяч человек, да еще столько же, пожалуй, жило в окружавших его городах-спутниках. Скалл стал руководителем общины, созданию которой сам же и способствовал. Он помог обеспечить Питтсбургу почтовую связь, стал почтмейстером, президентом второго основанного в Питтсбурге банка, одним из основателей Западного университета Пенсильвании (впоследствии Питтсбургского университета) и членом первого городского совета.
В это же время проявилась потребность в газете на редко заселенной территории Кентукки. Там тоже стремились привлечь поселенцев, дабы обосновать свои притязания на статус самостоятельного штата, отдельного от Виргинии. Не сумев найти опытного газетчика, в конце концов, нашли предприимчивого юнца двадцати с лишним лет, уже успевшего повоевать с индейцами и поработать топографом, но о. печатном деле понятия не имевшего. Звали его Джон Брэдфорд, но в родстве ни с массачусетскими, ни с пенсильванскими Брэдфордами он не состоял. Ему суждено было стать первым издателем в Кентукки. В конце 1786 года, согласившись на предложенную работу и получив бесплатный надел в деревне Лексингтон, Брэдфорд послал в Питтсбург брата подучиться печатному делу у Джона Скалла. Брат Джона Брэдфорда вез станок и шрифт (заказанный в Филадельфии) четыреста миль по реке Огайо баржей из Питтсбурга, а потом по суше до Лексингтона. Первый номер кентуккийской газеты (с марта 1789 года именуемой «Кентукки») был отпечатан в его бревенчатой типографии 11 апреля 1787 года. Главной целью было создать общину. Поначалу Брэдфорд имел привилегию на издание всей печатной продукции по государственным заказам. Большую часть этих заказов он удерживал за собой на протяжении многих лет. Брэдфорд издал «Кентуккийский альманах» (1788), первую брошюру о Западе и «Акты первой сессии за-
165
коно дательного собрания Кентукки» (1792) — первую изданную в штате книгу. Брэдфорд заработал прозвище кентуккийского Франклина, поскольку продолжал заниматься топографией, математикой и астрономией, помог основать Трансильванскую семинарию, Трансильванский университет и Лексингтонскую библиотеку. Он представлял свой округ в палате представителей Кентукки и тоже стал лидером общины, которую сам же и помог создать.
Первая газета, основанная к северо-западу от реки Огайо, также ставила перед собой новаторские цели. В крошечной деревеньке Цинциннати, где едва ли проживало более трехсот — четырехсот человек, Уильям Максвелл 9 ноября 1793 года отпечатал в бревенчатой избушке первый номер «Сентинел оф зе Норт-Уэст территори». Предупреждая об опасности убийств и поджога домов индейцами, объявление «К сведению общественности» предлагало 168 долларов за «каждый скальп в комплекте с правым ухом первых десяти индейцев», убитых в районе Цинциннати. Поскольку «потребность в регулярной и постоянной торговле по Миссисипи» остро ощущалась в Цинциннати, Максвелл вел кампанию, чтобы открыть эту реку для общеамериканской торговли, которая пойдет на пользу городу, а заодно и его газете.
По мере продвижения прессы на Запад все активнее проявлялась американская специфика. Инициативный дух требовал повышенной готовности к риску. Чем более открытой, отдаленной и незаселенной была окружающая территория, тем больше была вероятность ошибки. Над каждым городом-призраком витал дух одной или более газеты-призрака, память о неудавшихся попытках рекламы. Снова и снова полные надежд бродячие газетчики проникались не столько известными нуждами уже существующих общин, сколько нуждами общин будущих, к созданию которых они так стремились. Первый выпуск «Журнала помощи эмигрантам» (1856) Игнатиуса Доннелли, воспевавшего несравненные достоинства города Нинингера (который только еще предстояло построить) в Миннесоте, на деле был отпечатан в Филадельфии.
Неудивительно, что в своем энтузиазме они нередко путали мечты с реальностью, что (как заметил один редактор) они «иногда подавали события, которые в действительности не имели места быть». История никогда не расскажет, как старательно редакторы выискивали факты, способные повлиять на читателя, и с каким энтузиазмом они чуть было не превращались в лжесвидетелей — и не против своих соседей, но, на
166
оборот, от их имени... Редакторы всего лишь стремились предвидеть правильные ответы, но не предвосхищать их. Яйца-то уже снеслись, и всего-то оставалось подождать, когда из них вылупятся цыплята. Ведь если мечтам и предсказаниям обязательно суждено сбыться, почему же нельзя подавать их наравне с текущими фактами реально существующей действительности? «Грин-Бей интеллиндженсер», первая газета в Висконсине, объявила в первом выпуске от И декабря 1833 года «своей основной целью развитие территории к западу от озера Мичиган». Начав как двухнедельная, она выражала надежду, что с расширением навигации по озерам благодаря сооружению канала между реками Фокс и Висконсин и с ростом города она станет еженедельной. Газета хвастала, что Грин-Бей значил для территории Висконсин (которую еще предстояло создать) «больше, чем Детройт для Мичигана»: «Ему, безусловно, суждено стать одним из главных торговых маршрутов (наряду с Чикаго)».
В то же время на расстоянии всего лишь ста миль делались столь же экстравагантные заявления относительно будущего-города Милуоки. 14 июля 1836 года, за два месяца до первой официальной продажи земли в Милуоки и всего лишь через десять дней после официального начала существования территории Висконсин, вышел первый номер первой милуокской газеты «Эдвертайзер». Ее редактор, Дэниел Ричардс, перебрался на Запад из Нью-Йорка всего лишь в 1835 году. Он проезжал Чикаго, где подумывал приобрести недавно учрежденную первую чикагскую газету «Демократ». Краткая поездка в Милуоки убедила его (как он сам рассказывал спустя несколько лет), «что там существовали несомненные преимущества по сравнению с Чикаго и именно там следовало учредить типографию, хотя в радиусе пятидесяти миль не проживало и двухсот человек». Честолюбивого Ричардса убедил связать свое будущее с Милуоки прежде всего Байрон Кибурн, торговец недвижимостью на западном берегу реки Милуоки. Газета Ричардса расходилась в основном в тех общинах, которые и должны были составить население будущего поселка Кибур-на. Милуокский «Эдвертайзер», как объяснял его создатель Ричардс, был тогда «неотъемлемой частью плана по созданию города и заселению новой территории Висконсин». Она не просто была первой газетой, она сама по себе служила первым предприятием по созданию города, который и намеревалась «рекламировать».
167
Новые политические и юридические формы организации открывали печатникам новые возможности: требовалось издавать законы и указы, сообщать о решениях судов, публиковать юридические постановления и документы. Это была гарантированная работа для «Паблик принтер», которая в колониальные времена помогала привлекать печатников в сложившиеся уже города Восточного побережья и тем более была необходима, чтобы соблазнить квалифицированного печатника податься в бог знает какую глушь. Когда в начале 1849 года Джеймс Гудхью (лишь недавно перебравшийся на Запад из Нью-Йорка) редактировал «Грант кантри геральд» в Ланкастере, Висконсин, он уже следил за развитием событий в Миннесоте. Как только Гудхью услышал о создании новой территории, он погрузил печатный станок на пароход, шедший по Миссисипи в Сент-Пол, недавно ставший столицей, надеясь получить подряд на должность печатника территории. Его «Миннесота пайонир» (от названия «Ипистл оф Сент-Пол» он отказался) вышла в свет 28 апреля 1849 года со следующим объяснением:
Всего лишь немногим более недели назад мы высадились в Сент-Поле посреди толпы незнакомцев с первым печатным станком на земле Миннесоты. Не имея ни подписки, ни гарантий помощи, ни хотя бы личного знакомства с кем-либо из политических деятелей этой юной территории, мы приступили к изданию «Пайонира», положившись на добрую волю всего населения Миннесоты оказать ей заслуженную поддержку и покровительство. Один из наших основных принципов — доверять народу, а не правителям... Все наши интересы, таким образом, связаны с процветанием этого города и благоденствием этой территории.
Поначалу Гудхью сам доставлял газеты, одновременно собирая новости для следующего номера. Отвечая на страницах газеты на вопросы потенциальных поселенцев, он стал самым известным рекламодателем в Сент-Поле и Миннесоте.
Процветающий бизнес публикации юридических ведомостей сам по себе являлся побочным продуктом быстрого заселения и расширения. Он не просто приносил газетам прибыль, во многих местах (в Нью-Йорке, например) одна лишь оплата публикаций юридических уведомлений делала возможным существование газеты округа. На Западе, где бум городского строительства рождал куда большие и более экстравагантные надежды, публикация юридических уведомлений оказывалась еще более прибыльной. Для закрепления заявки гомстедеру
168
требовалось «доказать» выполнение им всех условий правительства, и последним «доказательством» служила шестикратная публикация его заявки в ближайшей к месту жительства газете. Газета, взимавшая за подобную публикацию от шести до десяти долларов, имела незаменимый источник доходов по мере роста населения города. Полезными оказывались и «опровержения», стремившиеся доказать, что публикатор заявки всех установленных норм не выполнил, и обосновать право «опровергателя» на оспариваемый участок. Спорные заявки разрешалось публиковать в любой газете округа, где находился спорный участок. В Дакоте, например, когда резервацию индейцев сиу впервые открыли для гомстедеров, один предприимчивый издатель основал сразу тридцать типографий в разных местах для публикации заявок. В округе Сулли территории Дакота, где в те времена издавалось девять газет, к середине XX века сохранилось только две.
Обстоятельства местной жизни открывали издателям газет широкий диапазон особых возможностей и соблазнов. В Канзасе, например, газеты служили мощным — а также и прибыльным — оружием в борьбе между сторонниками и противниками рабовладения за заселение территории в 1850-х годах. Первой англоязычной газетой Канзаса и Небраски была «Канзас уикли геральд», начавшая выходить 15 сентября 1854 года, когда Ливенворт состоял из четырех палаток и не имел ни одного капитального строения. Первый номер набирали под сенью вяза. «Мы редактировали материалы, писали передовицу и вычитывали верстку, положив большую доску на колени вместо стола, — хвастал его создатель. — Вы, редакторы в уютных креслах хорошо обставленных кабинетов, подумайте об этом и перестаньте ныть». Пять месяцев спустя, 9 февраля 1855 года, газета сообщила, что ее тираж вырос до 2970 экземпляров.
Новоанглийское общество помощи эмигрантам — организатор борьбы против рабства — наняло некоего доктора Джорджа Брауна основать газету «Джералд оф фридом». Первый ее номер вышел на Востоке, но 6 января 1855 года с помощью кучки Других переселенцев Браун приступил к выпуску газеты в бревенчатой хижине в Лоуренсе. Говорили, что год спустя у него было уже восемь тысяч подписчиков. «Джералд оф фридом» являлась лишь одной из целого ряда газет, основанных для борьбы с рабством. Граждане же города Атчисона, сторонники рабства, наняли за четыреста долларов доктора Дж. Стрингфеллоу основать газету «Скваттер соверен». Во время бунтов 1856 года охотники за беглыми рабами, отстаивая дело рабовла
169
дения, сожгли редакцию «Джералда». Еще несколько месяцев спустя шрифт «Джералда» перелили в шестифунтовые пушечные ядра для штурма форта Титус.
«Отсутствие роста населения в округе Седар, — сообщал первый выпуск «Ньюз-леттер», вышедший в округе Седар штата Айова 13 сентября 1852 года, — объясняется только лишь отсутствием печатного органа, способного раскрыть его потенциальные преимущества и довести их до сведения эмигранта». Проблема, однако, представляла собой замкнутый круг, ибо создание газеты за пределами больших городов и заселенных территорий оказывалось делом нелегким. Главным, по свидетельству одного из исследователей прессы толкачей, было «добыть бумагу, узнать новости и добиться оплаты». Там, где с наличными оказывалось туго, редакторы первых газет охотно рекламировали готовность брать и натурой — кукурузой, патокой, картофелем, капустой, мукой, фруктами или дровами. Один отчаявшийся редактор завершил публикуемый список товаров, принимаемых в качестве гонораров, выражением готовности принять «и любой другой товар, кроме грудных младенцев».
Несмотря на все эти трудности и высокий уровень «смертности» (в одной лишь Небраске за 1858 год «умерло» не менее шести газет), число изданий росло. По всему Западу они шагали впереди создаваемых с их помощью общин. Развитию печати способствовало появление дешевых переносных печатных станков, каким был, например, «армейский станок» — цилиндр около фута в диаметре, установленный на раме и приводимый в движение ручкой. Его мог поднять один человек, он легко перевозился через прерии. В период Гражданской войны достаточно было 150 долларов, чтобы с помощью такого станка начать издавать газету.
Газеты плодились по всему континенту, подпитываемые в основном энтузиазмом и воображением. В Сан-Франциско первая газета появилась в 1850 году. В 1853 году там выходила уже дюжина ежедневных газет. В середине 1859 года двое только что прибывших печатников состязались за право выпускать первую газету Денвера. Поселенцы сделали ставки и избрали специальную судебную коллегию, которой надлежало определить победителя. Им оказался Уильям Байерс, землеустроитель из Омахи, отпечатавший «Роки-маунтин ньюз» к 22.30 23 апреля 1859 года, ровно на двадцать минут раньше своего соперника, выпустившего «Черри-Крик пайонир». Огорченный издатель «Пайонира» тут же продал оборудование Байерсу и подался в
170
золотоискатели. К концу 1860 года в Денвере издавалось уже три газеты.
Не один лишь блеск золота и серебра привлекал предприимчивых газетчиков. В Миннесоте, например, к концу 1857 года (за год до получения статуса штата) более сорока городов и деревень имели свои типографии, многие из которых печатали газеты.
В Висконсине к 1850 году работало около ста типографий, и все, кроме каких-то десяти — двенадцати, издавали газеты. В том году, когда перепись определила население Висконсина в 306 000 человек, а Милуоки — самого большого его города — в 20 000, в двадцати трех городах штата выходило сорок два издания. К концу 1867 года не менее четырех газет издавалось в Шайенне, городе с населением всего лишь чуть более семисот человек, на территории Вайоминг, где всего-то проживало более восьми тысяч. В 1870 году семь газет выходило в малозаселенной Дакоте.
Олицетворением роли прессы толкачей в становлении новых общин служила деятельность Роберта Томпсона Ван Хорна, редактора «Уэстерн джорнэл оф коммерс», зачинателя газетного дела в Канз