Текст
                    ЛМЕРИКЙНЦЫ:
ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ
THE /MERia NS THE DEMOCRATIC EXPERIENCE
BYDXNIEL J.BOORSTIN
ДЭНИЕИ БУРСТИН лмериюнцы: ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ
Перевод с английского Под общей редакцией и с комментариями кандидата филологических наук В. Т. ОЛЕЙНИКА
МОСКВА Издательская группа «ПРОГРЕСС» «Литера» 1993
ББК 63.3 (7 США) Б 91
Художник ВЛ. КОРОЛЬКОВ
Редактор СОЛДАТКИНА
БурстинД.
Б 91 Американцы: Демократический опыт: Пер. с англ. /Под общ, ред. и с коммент. В.Т. Олейника. — М.: Изд. группа «Прогресс» — «Литера», 1993. — 832 с.; 1 л. ил.
Трехтомный труд американского историка и публициста Дэниела Бурстина «Американцы» (с соответствующими подзаголовками—«Колониальный опыт», «Национальный опыт» и «Демократический опыт») представляет собой классическое исследование истории становления американской цивилизации — от времени высадки первых европейских переселенцев и до середины XX века. Говоря словами автора, это картина того, что «американская цивилизация сделала с американцами и для американцев». Наряду с рассказом о формировании американской нации, национального характера, языка, культуры и государственности труд Д.Бурстина содержит массу малоизвестной информации о создании американского национального богатства, возникновении массового производства общедоступных товаров, средств транспорта и т. д.
Б
4703040400—005 006(01)—93
КБ—35—97—93
ББК 63.3 (7 США)
Издание осуществлено при содействии
Информационного агентства США (USIA)
ISBN 0-394-48724-9 (амер.)
ISBN 5-01-002603-1
ISBN 5-01-002604-Х
© Copyright, 1973, by Daniel J.Boorstin
© Перевод на русский язык, комментарии, художественное оформление издательская группа «Прогресс», 1993
ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
В XX веке история распорядилась так, что судьбы американцев и русских — людей различного жизненного опыта, живущих на противоположных сторонах земного шара, — переплелись довольно тесно. Нас объединяет революционная традиция. Полтора столетия назад классик в области критики американской культуры иностранец Алексис Токвиль увидел русских и американцев, «неожиданно занимающих свои места среди лидирующих наций», идущих «легко и стремительно вперед по пути, которому не видно конца». Он с уверенностью предрекал, что каждый из наших двух народов «по какому-то тайному замыслу Провидения» будет «однажды держать в своих руках судьбу половины мира».
Теперь-то мы знаем, что такая ноша никому не по силам. Но остается непостижимая связь между русским и американским жизненным опытом. Вероятно, во многом будущее мира будет зависеть от нашей способности понимать друг друга. А понять народ без знания его истории невозможно.
До недавнего времени русским читателям была доступна лишь официальная советская версия американской истории. Американцы, напротив, имели преимущество знакомиться как с официальными взглядами советской науки на историю России, так и со взглядами бесчисленных наблюдателей со стороны. Теперь перед читателями вашей страны откроется наконец возможность по-новому взглянуть на историю Америки.
5
Я счастлив, что в России будут читать мою историю американского опыта. Эти тома, результат двадцатипятилетних исследований и размышлений, во многом излагают мою собственную точку зрения. Я отбирал темы, на мой взгляд, наиболее ярко характеризующие американский опыт, а также те, какие сам считал интересными. Советский Союз и Соединенные Штаты объединили свои усилия в исследовании космического пространства. Теперь русские читатели имеют возможность вместе с американцами исследовать прошлое и заново открывать друг друга.
Дэниел Бурстин
Посвящается
РУФИ
Американская жизнь—сильнейший растворитель.
Джордж Сантаяна
ПЕРЕМЕНЫ
В 1868 году, когда завершалось строительство первой трансконтинентальной железной дороги, Чарлз Фрэнсис Адамс-младший предсказал грядущие перемены в американской жизни:
«Это огромная непредсказуемая сила... неожиданно обрушившаяся на человечество, оказывающая на него всевозможные влияния, социальные, моральные и политические; ввергающая нас в пучину невиданных проблем, требующих немедленного решения; уничтожающая старое, когда новое еще не в состоянии прийти ему на смену; сталкивающая нации, когда национальная вражда еще не начала искореняться; предлагающая нам историю, полную изломанных судеб и богатую драматическими событиями. Все же, с удивительной жестокостью эры материальных ценностей, мы редко рассматриваем эту силу иначе, чем механизм для извлечения прибыли и экономии времени... очень немногие из тех, кто наивно считает, что руководит ею, перестали думать о ней... как о самом потрясающем и далеко идущем средстве социальных изменений, когда-либо бывшем благословением или проклятием для человечества...
Возможно, если бы существующее общество когда-нибудь составило себе труд обозреть перемены, которые ему уже пришлось претерпеть, оно бы меньше поражалось революциям, что постоянно вспыхивают и должны вспыхивать на его пути; возможно также, оно бы более охотно признало неизбежное и отказалось от бесполезных попыток заставить совершенно новый мир подчиняться принципам и правилам ушедшей цивилизации».
8
Веку после Гражданской войны суждено было стать Революционной Эпохой — эпохой бесчисленных, едва заметных революций, которые совершались не в залах законодательных собраний и не на полях сражений или баррикадах, но в домах, на фермах и фабриках, в школах и магазинах, на земле и в воздухе, — столь мало заметных, потому что они происходили слишком стремительно, потому что они затрагивали американцев повсеместно и ежедневно. Не только вся страна, но и сама общественная практика американцев, самый смысл человеческого сообщества, времени и пространства, настоящего и будущего вновь и вновь подвергались изменениям; американцы, где бы они ни жили, открывали для себя новое, демократическое общество.
Книга первая
ВЕЗДЕСУЩИЕ СООБЩЕСТВА
Когда туда попадешь, увидишь, что там нет ничего оттуда.
Гертруда Стайн
Американцы обрели друг друга. Новая цивилизация нашла новые способы объединения людей — все реже с помощью убеждений или веры, традиций или территории, а чаще — с помощью общих усилий и общего опыта, организации повседневной жизни, характера самосознания. Теперь американцев больше объединяли их желания, чем их надежды, их объединяло то, что они делали и что они покупали, и то, как они всему учились. Их объединяли новые имена, которые они давали тому, чему хотели, и тому, чем владели, и себе самим. Для этих вездесущих сообществ не были преградой ни время, ни пространство, они могли принять всякого, без усилий с его стороны, иногда даже без его ведома. Людей разделяли не места жительства и не исторические корни, но предметы и представления, которые могли бы возникнуть где угодно и существовать везде. Теперь американцы жили не на полуисследованном континенте гор, рек и карьеров, а на новом континенте категорий. Им было сказано (и они верили), что именно к этим сообществам они принадлежат.
Часть первая
ПРЕДПРИИМЧИВЫЕ ЛЮДИ
Большую часть времени мы были одинокими искателями приключений на великой земле, новой и свежей, как весеннее утро, и мы были свободны и пылали отвагой.
Чарлз Гуднайт
Дельцы — благодетели нашей расы.
Ф.Т.Барнем
Чтобы жить вне закона, нужно быть честным.
Боб Дилан
Годы после Гражданской войны, когда континент еще не был до конца исследован, стали раздольем для предприимчивых людей. Они отправлялись на поиски того, о чем другие и представления не имели. Предприимчивые люди делали что-то из ничего, они добывали мясо в пустыне, находили нефть в скалах и приносили свет миллионам. Они открывали новые ресурсы, а там, где, казалось, нечего было открывать, изобретали новые способы получать прибыль с тех, кто пытался изобретать и открывать. Адвокатами, которые в Старом Свете были стойкой опорой традициям, становились предприимчивые люди, извлекавшие прибыль из чужих надежд, из успехов и разочарований коренных жителей и приезжих. Даже федерализм стал источником прибыли, на нем зарабатывали и адвокаты, и владельцы гостиниц, и бармены, благодаря ему строились невиданные новые города. Высокая нравственность американцев, даже их благородное желание запретить порок сами становились средством
11
обогащения, вели к созданию новых предприятий, накапливающих состояние для тех, кто удовлетворял противозаконные потребности. По всему континенту — в пустыне, под землей, в скалах, в городской суете — появлялись поразительные новые возможности.
1
<30ЛОТО РАСТЕТ ИЗ ЗЕМЛИ»
Американцам удалось стать величайшими потребителями мяса в мире. В Старом Свете говядина подавалась к столу лордов и богачей. Для остальных это был праздничный подарок. Но миллионы американцев стали питаться, как лорды, благодаря усилиям своих предприимчивых земляков на еще не полностью нанесенном на карту Западе.
Западное сочетание пустыни, несъедобных кормов и непригодных для рынка диких животных открыло человеку загадочный и заманчивый путь к богатству. Им не замедлили последовать западные скотоводы и ковбои. Их огромная удача заключалась в возможности использовать явно непригодную, никому не принадлежавшую землю. «Есть золото, которое уходит под землю, — заявил Калифорнийский Джо, проводник в богатых золотом Северной и Южной Дакотах в 1870-х, — но еще больше золота растет из земли». Жителям Запада потребовалось время, чтобы найти это золото. Но когда они его нашли, началась новая золотая лихорадка. Эта лихорадка преобразовала почти весь Запад, сформировала американский стол и создала самые выдающиеся американские обычаи и героев фольклора, ковбоя в том числе.
Никто не знает точно, как все это началось. Как гласит легенда, когда-то перед концом Гражданской войны снежная буря застигла правительственный караван тяжело нагруженных буйволов, двигавшийся через северные равнины Восточного Вайоминга. Погонщик, которому пришлось бросить караван, вернулся весной посмотреть, что стало с грузом. Вместо ожидаемых скелетов он нашел своих буйволов живыми, тучными и здоровыми. Как они выжили?
Ответ заключался в естественном богатстве, которое несведущие американцы топтали ногами, спеша преодолеть Великую американскую равнину и достичь земель, которые порой оказы
12
вались бесплодными. На восточных территориях США скот кормили культурными травами. При достаточном количестве осадков они хорошо произрастали, а затем, скошенные и убранные, высыхали и становились питательным сеном для зимних кормов. Но на засушливых пастбищах Великого Запада эта обычная кормовая трава — мятлик — часто гибла от засухи. Разводить скот в тех местах казалось делом рискованным, даже безнадежным.
Кто бы мог вообразить сказочную траву, которой не нужно дождя, а скот может всю зиму ею кормиться? Но удивительные дикие травы Запада были именно такими. Они обладали необычайно благоприятными свойствами и качественно превосходили травы, которые выращивали скотоводы на Востоке. Эти травы назывались по-разному: «бизонова трава», бутелоуа, или мески-товая трава, и они не только не страдали от засухи, а наоборот, сохранялись благодаря отсутствию летних и осенних дождей. Они не были сочными, как культурные травы Востока, их стебли были короткими и жесткими. Их не нужно было сушить в амбарах, они высыхали прямо на земле, где росли. Высыхая таким образом, они сохраняли аромат и питательность всю зиму. Скот сам добывал себе пропитание, оставаясь под открытым небом, и тучнел на этом Богом данном сене. И сами же животные из года в год помогали новым всходам, втаптывая семена в землю, которую орошали тающие зимние снега и редкие весенние дожди. На сухом летнем воздухе травы сохли так же, как сохнут культурные травы, убранные в сараи.
Зимой снежные заносы, тающие от теплого дыхания животных, расширяли естественные пастбища, которые летом сокращались из-за отсутствия воды. Даже тогда, когда глубокий снег покрывал поля бутелоуа, на пастбищах Запада было что «пощипать» — росли низкие кустики травы. Белая полынь (Eurotia lanata), иногда называемая «зимним кормом», как и другие виды полыни, обладала замечательными качествами, поскольку мороз делал ее еще питательней.
Да и скот на Западе имел собственные удивительные достоинства. Порода техасских лонгхорнов началась в Испании. Их предков разводили испанские путешественники и миссионеры, выращивали на мясо и для корриды. К началу XVIII века одичали тысячи отбившихся от стада голов скота. Когда в 1830 году множество поселенцев Соединенных Штатов пришли в мексиканскую провинцию Техас, они обнаружили крупные стада одичавших коров без клейма и без каких-либо опознавательных знаков. Чтобы стать обладателем стада лонгхорнов, достаточно было быть хорошим охотником. Техасцы, забыв, что коровы про
13
исходят из Испании, стали считать их местными дикими животными, с которыми «и оленю не сравниться».
Исследуя в 1857 году после войны с Мексикой южные границы Техаса, серьезный военный ученый майор Уильям Эмори сообщал, что «охота на диких лошадей и коров—обычное занятие жителей Ларедо и других поселений на Рио-Гранде». Но такая охота не детская забава. Дикие коровы Техаса, которых ошибочно считали ручными, по мнению опытного охотника, были «в пятьдесят раз опаснее для пешего охотника, чем самый неистовый буйвол». После освобождения Техаса такие животные водились по всему штату. Благодаря этим коровам и возникли ковбои.
Редко дикое животное настолько определяло жизнь цивилизованного народа. Мы с недоверием читаем, что буйволы властвовали над жизнью индейцев в прериях, однако техасские лонгхорны обладали такой же властью над тысячами американцев Запада. Как объяснил Дж. Фрэнк Доуби, одним из следствий этого был образ «американского всадника» не «в каске воина, а в ковбойских сапогах». У американского ковбоя была особая гордость, и дерзость, и самонадеянность. Техасский лонгхорн заставлял ковбоя садиться верхом и оставаться в седле, от лонгхорна зависел ритм его жизни. То, что было «дикого» на Диком Западе, по большей части происходило от техасского лонгхорна.
Была поговорка, что «в Техасе скот живет для человека, а в остальных странах человек живет для скота». Для крестьян Старого Света было обычным холить свою скотину и в плохую погоду пускать животных на ночь в дом. «Породистая» шортхорнская корова из восточных штатов, по мнению ковбоев, была испорчена цивилизацией. «Лиши ее привычного крова да выпусти в степь, и она окажется столь же беспомощной, как герцогиня, брошенная на необитаемом острове». А поскольку лонгхорны сохранили способность диких животных самим находить себе пропитание, скотоводы Запада были избавлены от необходимости о них заботиться. Их длинные, острые рога были не простым украшением, поскольку самки знали, как ими пользоваться против волков и других зверей, нападавших на телят. Лонгхорны любили воду и были искусны в ее обнаружении. Пасясь в одиночестве или небольшими группами, они не нуждались в большом водоеме, как любое кочующее стадо. Если несколько коров кочевали вместе с телятами, у них была своя собственная система охраны. Две коровы стояли на страже против волков, а остальные совершали далекое путешествие к воде и, возвращаясь, поили молоком своих телят.
14
Обоняние диких лонгхорнов помогало самкам выращивать потомство. Чуткий, как у гончей, нос мог различать жизнь и смерть. Опытный ковбой, погоняющий стадо во время отчаянных поисков воды, предпочитал следовать за вожаком. Говорили, что лонгхорны за пятнадцать миль чувствовали запах дождя. Рассказывали даже, что ковбои, доверявшие стаду, после сорокамильного перехода бывали вознаграждены видом одинокого дальнего озера или потаенного ручейка.
Искусство, с которым лонгхорны добывали пищу, стало легендой. Вопреки распространенному мнению, лонгхорны не могли своими раздвоенными копытами откапывать траву из-под снега или льда, но зимой они были изобретательны и неутомимы в поисках другой пищи. Лонгхорны обладали удивительной способностью находить корм над головой. Рассказывали даже небылицу о высохшей коровьей шкуре (с костями), висевшей высоко на дереве. «Ну и прожорливые у меня коровы, — якобы объяснял хозяин. — Только весна наступит, моя лонгхорнская голубушка уже лезет, как белка, на вяз пощипать почки, вот случайно и повесилась». Но совершенно достоверно, что коровы техасской породы задирали передние ноги на тополиные ветви, чтобы дотянуться до молодых побегов и листьев, а при помощи рогов притягивали к земле длинные соцветия «испанского меча». Они могли кормиться одной опунцией, а там, где не было травы, они, как олени, питались побегами деревьев и кустарников. Они должны были обладать шеей, гибкой, как у козы, крепкими зубами и желудком, чтобы пережевывать и переваривать любую пищу, даже иглы кактусов и чапарель, и вместе с тем, как барометры, угадывать приближение бури.
Коровы техасской породы, которым суждено было сделать стольких людей богатыми, приучились кормиться «воздухом и ландшафтом». Именно огромные свободные и открытые пространства Запада сделали этих коров источником богатства. В этой поросшей кустарником, бедной водой местности, протянувшейся на тысячи миль к северу от Рио-Гранде, для пастбищ необходимы были не десятки или сотни, а сотни тысяч акров земли. Лонгхорнам нужен был огромный Техас.
Богатства скотоводов создавались на «общественных землях». Иногда называя свою страну «Божьей землей», скотоводы неохотно признавали себя арендаторами. Как и строители железных дорог, они считали, что получили даром от государства права на пользование этой землей. Но если владельцы железных дорог получали только определенные территории вдоль
15
принадлежащего им участка пути, то скотоводы требовали права на пользование целым Западом. Они сделали его своим, повсюду пася свой скот. «Бесплатная трава» была основой их жизни и источником их существования. «Восточные фермеры решили отказаться от разведения скота, — объяснял генерал Джеймс Брисбин в 1881 году в своей работе «Мясное благоденствие, или Как стать богатым в прериях». — Они не выдерживают конкуренции с производителями мяса на равнинах, потому что пастбища стоят им 50,75 или 100 долларов за акр, и необходимо еще заготовлять сено на зиму, а на Западе пастбища не имеют рыночной стоимости, и коровы пасутся всю зиму—дикие травы высыхают на корню, и стада тучнеют даже в январе, феврале и марте». Брисбин не мог понять, «почему люди остаются на перенаселенном Востоке», когда на Западе богатства только и ждут, чтобы за ними пришли.
Выпас скота на открытых пастбищах был, казалось, создан для тех, кто хочет преуспеть. Сказания Запада посвящены герою сообразительному и предприимчивому, сочетающему крепкое телосложение с сильным характером, — первому атлетического сложения кумиру Америки. Совместивший в себе Дейвида Крокетта и Горацио Элджера, он не смог бы разбогатеть, не обладай он способностью увертываться от стрел индейцев, многие дни подряд не слезать с седла и готовностью помериться силой с любым пришельцем.
А если он был таким разносторонним человеком, как Джон Уэсли Айлифф, значит, становился и пастухом, и пионером, и основателем города. Айлифф родился в 1831 году на процветающей ферме в Огайо и посещал огайский Уэслиэн, только что основанный муниципальный колледж, — одно из многих перспективных небольших заведений, созданных в надежде, что растущие города обеспечат им будущее. Когда в 1856 году его отец предложил ему 7500 долларов, чтобы он, как водится, обосновался на ферме в Огайо, молодой Айлифф отказался и (так рассказывали) попросил всего каких-то 500 долларов, чтобы начать свое дело на Западе. Встретившись в апреле 1857 года с несколькими друзьями в Восточном Кщхзасе, он задержался там, чтобы помочь заложить новый город, который был впоследствии назван Огайо-Сити. Для первого здания лесоматериалы везли из Канзас-Сити — сначала была, конечно же, построена двухэтажная гостиница. Айлифф, собрав деньги по подписке, построил первый магазин, потом приобрел немного
16
земли. В те времена Канзас страдал от ран, получаемых в процессе борьбы с рабством. Убийство было обычным средством как сторонников, так и противников рабства, стремящихся не допустить, чтобы еще не зарегистрированный штат попал в руки врага.
Осенью 1858 года до Канзаса дошли слухи о найденном в Колорадо золоте. К началу 1859 года Айлифф продал все свое канзасское имущество, купил караван быков и провизию и бросился вслед за остальными золотоискателями в Пайкс-Пик. Там, взяв двух компаньонов, он открыл магазин у реки Черри-Крик. К началу мая одиннадцать тысяч фургонов двигались через прерии в сторону Денвера. Когда они подъезжали к окрестностям Пайкс-Пика вдоль реки Саут-Платт, они оставляли свое имущество, чтобы налегке перебраться через крутой перевал. Многие продавали своих быков или временно отдавали их в пользование на новые ранчо. «Ранчо для крупного рогатого скота!» — объявила газета «Роки маунтинс ньюс» от 23 апреля 1859 года. «Наше ранчо расположено на реке Саут-Платт в трех милях ниже по течению от места слияния с нею притока Черри-Крик, где мы построили большой и надежный загон, в котором будет запираться весь доверенный нам скот. Плата: 1 доллар за каждую голову скота в месяц». Владельцы таких ранчо пасли скот в прериях, зная по опыту предыдущей зимы, что животные проживут зиму на дикорастущих травах. Айлифф и его компаньоны покупали у обозов, прибывающих в Денвер, измученный рабочий скот, откармливали его на бесплатной траве прерий и с большой прибылью для себя продавали мясо золотоискателям, в мясные лавки и караванам, отправляющимся дальше на Запад.
Когда в 1861 году была создана Территория Колорадо, Айлифф перенес свою деятельность севернее, в окрестности уже преуспевавшего города Денвера. Там, на северных берегах реки Саут-Платт, он открыл крупное дело по откорму для продажи измученного дорогой скота, от которого переселенцы были только рады избавиться. «Большинство этих животных, — вспоминал один из друзей Айлиффа, — стерли себе копыта на песчаных дорогах, и хозяева вынуждены были продать их владельцам ранчо, или обменять, или просто оставить. По мере того как увеличивался приток переселенцев, появлялось все больше скота и все больше ранчо, и обмен «стертыми копытами» стал прибыльным делом для владельцев ранчо, поскольку на хорошей траве бык быстро приходил в себя, и, как только он становился пригодным для работы, его обменивали на дру
17
гого со стертыми копытами, продавали или использовали в работе». Потом Айлифф и некоторые другие приобрели коров и быков и стали разводить собственные стада.
Если вы хорошо ориентировались на огромном пространстве пастбищ и могли собрать отряд ковбоев, ваши расходы были невелики, а прибыли могли быть очень высокими. В вашем распоряжении бесплатные пастбища и круглый год корма. Загоны строились из подручных материалов и ничего не стоили, их строили из самана или жердей, которые собирали по берегам речушек. Несколько ковбоев, получавших 30 — 40 долларов в месяц, — вот и вся потребность в рабочей силе. Убойный скот продавался на вес. Животные, откормленные на диких травах прерий, могли прибавить четверть своего веса за несколько месяцев.
Конечно, бывали и потери: некоторые владельцы ранчо каждую зиму теряли почти треть своего стада. Но хороший хозяин мог сократить потери, и Айлиффу удалось снизить свои убытки до 5 процентов за зиму. Индейцы тоже были постоянной серьезной угрозой. Когда в 1861 году Айлифф завел стадо, у него, к счастью, была своя собственная разведывательная служба, которую осуществлял живший по соседству торговец мехом. Этот торговец благодаря своим родственным связям (он был женат сразу на обеих сестрах-близнецах, дочерях вождя племени огла-лас Быстрой Птицы) мог предупреждать Айлиффа о готовящихся нападениях индейцев. В 1862 году, когда участились набеги индейцев в Вайоминге, главный почтмейстер закрыл там почтовый путь и перевел его на берега реки Саут-Платт. Айлиффу это принесло новые прибыли.
Айлифф не одним способом наживался на индейской угрозе. Он сделал небольшое состояние, поставляя мясо на отдаленные заставы федеральным войскам, сражающимся с индейцами. Затем, когда в этом районе установилось спокойствие и индейцы были сосланы в резервации, он продолжал продавать мясо федеральным войскам для содержания индейцев.
Когда появились железные дороги, для реализации западного скота неожиданно открылся восточный рынок. Мясо было необходимо и для того, чтобы построить железные дороги на Западе. Когда перед концом Гражданской войны генерал Гренвилл Додж, главный дорожный инженер, решил, что Союзная тихоокеанская железная дорога не будет проходить возле Денвера через Бертоуд-Пас, а пройдет через Вайоминг, начался быстрый подъем города Шайенна. К ноябрю 1867 года большая часть населения Джулсберга (Колорадо) переехала на платформах в Шайенн. Предусмотрительный Айлифф сме
18
ло подписал контракты на поставку тысяч голов скота строительным отрядам железной дороги и войскам, охранявшим их от индейцев.
Где Айлифф собирался взять столько быков и как было доставить их до места назначения? Ему нужна была помощь другого предприимчивого западного дельца. Скотоводы-прогонщики так же определяли развитие скотоводства на Западе, как строители железных дорог — развитие восточной промышленности. Воспользовавшись уникальными возможностями, которые предлагала незаселенная, неогороженная Америка, они гнали убойный скот к самому месту продажи. Это приносило большие барыши, поскольку быки, купленные по цене 3 или 4 доллара за голову, на Севере продавались по 35 — 40 долларов.
Люди, которые могли организовать дальние переходы, получали большие деньги. Одним из таких людей оказался Чарлз Гуднайт, и Айлифф дал ему возможность заработать. Гуднайт родился в Иллинойсе в 1836 году, но с 1845 года жил в Техасе; после Гражданской войны он начал перегонять скот на Север. В 1868 году Гуднайт согласился доставить стадо техасских коров общей стоимостью 40 000 долларов на стойбище Айлиффа в окрестностях Шайенна. Поскольку дороги туда не строили и железной, конечно, тоже не было, Гуднайт вместе со своим компаньоном Оливером Ловингом проложил свою собственную прогонную дорогу. Дорога Гуднайта — Ловинга начиналась на севере Центрального Техаса, около Далласа, проходила через долину реки Пекос, далее на север через восточные части штатов Нью-Мексико и Колорадо и заканчивалась вблизи Союзной тихоокеанской железной дороги в Южном Вайоминге. Гуднайт пригнал скот, и Айлифф получил большую прибыль: часть животных он продал местным мясникам и железнодорожным бригадам, а остальных отправил на платформах торговцам отдаленного Чикаго.
Чтобы доставить в Вайоминг эту первую партию техасского скота, три тысячи голов на расстояние восемьсот миль, требовалось не меньше сноровки, чем для управления океанским лайнером, плывущим через Атлантику в изменчивую погоду. Конечно, животные двигались своим ходом, но направляла их опытная рука.
Отряд ковбоев формировал стадо длиной в целую милю, не давал животным сбиться в густую, неуправляемую кучу или вытянуться в нескончаемую цепочку. Впереди ехали два самых
19
опытных ковбоя (называемых «разводчиками»), которые управляли стадом, гоня его по пути, указанному главой отряда. Замыкали шествие трое надежных ребят, чьей задачей было «следить за слабыми животными — теми, кто плелся в хвосте. Поскольку скорость стада определяли самые медлительные, в обязанность этих ковбоев входило держать передних животных на расстоянии, чтобы они не мешали слабым передвигаться. Это называлось “держать края”». Остальные ковбои располагались по бокам, «тисками», чтобы не дать стаду рассыпаться и регулировать его ширину. Люди менялись, передвигаясь спереди назад и обратно вперед (чем ближе к краю, тем легче работа), чтобы распределить нагрузку между собой и лошадьми; ковбои сообщались знаками, которые в основном переняли у индейцев из прерий.
Необходим был немалый опыт, чтобы регулировать скорость движения стада. «Гурт двигался либо медленно, либо быстро в зависимости от расстояния, на котором боковые ковбои находились от оси (середины пути). Поэтому, когда нам нужно было совершить длинный перегон между местами водопоя, люди ехали ближе к оси. В обычных условиях стадо было от пятидесяти до шестидесяти футов шириной, это расстояние зависело от величины пути, который нам предстояло пройти до очередной остановки. Когда мы сужали ряды, это называлось «поприжать» их. Десять футов была минимальная ширина, иначе образовывались бреши, и животные переходили на бег, чтобы заполнить пустые места. Впереди «разводчики» их сдерживали, так как нельзя было позволять им бежать. Гнали стадо месяц или два, животные становились смирнее, и уже надо было ехать немного ближе, чтобы достигнуть тех же результатов». Лошадей (называемых «ремуда») брали в достаточном количестве, чтобы их можно было менять, всех их гнал гуртоправ прямо впереди стада. В отряде была походная кухня с провизией и утварью, повар должен был быстро гнать ее вперед на следующее место стоянки, чтобы успеть приготовить еду до прихода стада.
Ночью, делая обход, сторожевые принимались петь и свистеть, как объяснял бывалый ковбой Энди Адамс, «чтобы спящее стадо знало, что друзья, а не враги охраняют его сон». Если стадо хорошо убаюкано, его не так тянет разбежаться. Эти песни назывались ковбойскими псалмами, потому что их мелодии возникали из детских воспоминаний о церковном пении. Но в ковбойских псалмах рассказывалось о подвигах на знаменитых скачках и родео, звучали ласкательные прозвища или проклятия в адрес животных, повторялись рекламные призывы с банок из-
20
под кофе или просто сыпались ругательства вперемежку с невнятными восклицаниями.
Помимо индейцев, огромную опасность представляли животные, неожиданно бросавшиеся врассыпную. И не было ничего более пугающего, чем такое внезапное бегство ночью, когда трехтысячное стадо, еще минуту тому назад спокойно дремавшее на земле, вдруг вскакивало и превращалось в ревущую тучу. Животные носились по кругу, обычно слева направо, а ковбой, вверив лошади свою жизнь, вместе с остальными начинал рискованный охватывающий маневр. Продолжая гонять скот по кругу, ковбои старались сжимать кольцо теснее и теснее, пока стадо не превращалось в плотный «жернов» и не останавливалось. Если ковбоям не удавалось заставить стадо вертеться, все было потеряно. Животные рассыпались как искры, исчезая в ночи. Даже самые стойкие ковбои признавались, что испытавший такое ночное бегство побывал в аду. «Жар от стремительного движения стада стоял невероятный, — вспоминал Гуднайт, — а запах, поднимавшийся от лязгающих рогов и копыт, был почти невыносим. Иногда в прохладную погоду с подветренной стороны движущегося стада было изнурительно жарко, и опытный глава отряда всегда старался, чтобы животные шли на некотором расстоянии друг от друга, это было спасением от возможной потери в весе, физической слабости и других следствий воздействия перегрева. Жар от животных, видимо, притягивал электричество, особенно когда коровы потели, и я видел, как после грозы были обожжены лица людей, ехавших со стадом, как будто на них полыхнуло огнем из печи'». Ковбои скакали наугад ночью, не имея возможности рассмотреть норы степных собачек, овраги и обрывы, которые были опасными даже при свете дня.
Порой, проведя недели в пути, люди становились такими же нервными, как животные, и необходима была твердая рука, чтобы предотвратить беду. Разводчики и хозяин, по словам Гуднайта, «отвечали за жизнь своих людей, охраняя их, насколько это было возможно, не только от индейцев, но, случалось, и друг от друга». Гуднайт завел правило перед дорогой «заключать соглашение, определив обязанности каждого. В соответствии с основным положением соглашения, ковбой, застреливший другого, представал перед общим судом и в случае своей виновности должен был быть тут же повешен». Поскольку для достижения успеха были необходимы трезвость и порядок, такие гуртовщики, как Гуднайт, запрещали в дороге спиртное, азартные игры и даже сквернословие.
21
Чарлз ГУднайт достиг славы и богатства, тысячами голов перегоняя скот на Север. В1877 году он, объединившись с ирландцем Джоном Джорджем Эдэром, построил себе ранчо «Дж.Э.», которое вскоре насчитывало сотню тысяч голов скота и миллион акров земли. Он основал первое общество скотоводов для борьбы с угоном скота в' пограничных районах Техаса. Он придумал новое оснащение для прогонной дороги и для ранчо — оригинальную конструкцию стремени, которое не выворачивалось, новый вид лассо, безопасное дамское седло. Стремясь улучшить породу техасских лонгхорнов, он скрещивал их с восточными херефордами и шортхорнами, а также скрестил комолого ангусского быка с буйволом и получил новую породу, названную «каттало».
Когда умерла его первая жена, с которой они прожили вместе пятьдесят пять лет, ГУднайт в девяносто один год женился вторично и успел родить ребенка, прежде чем скончался в 1929 году в возрасте девяноста трек лет. Но больше всего на свете он любил жизнь прогонщика и гуртовщика. «Что бы там ни было, а годы, проведенные в дороге, были счастливейшими в моей жизни. Конечно, я сталкивался с опасностями и лишениями, которые требовали бесконечного терпения и мужества, но когда все удавалось, не было жизни прекрасней».
Ковбойские города—побочный продукт торговли скотом на Западе — были таким же американским явлением, как и сами ковбои. Чтобы построить ковбойский город, надо было иметь богатое воображение. Одним из людей, в полной мере обладавших таким воображением, был Джозеф Маккой. В «Исторических очерках по торговле скотом на Западе и на Юго-Западе» (1874) Маккой оставил живое свидетельство своего опыта, отдающее скотным двором и полное свойственного Западу оптимистического юмора. Он родился в Центральном Иллинойсе, отец его был фермером из Виргинии, мать — родом из Кентукки. Он отправился в Техас в 1867 году юношей, «горячо желающим сделать что-нибудь в равной мере полезное и ему самому, и человечеству». Как ГУднайт и другие, он был поражен огромными стадами в Техасе и гораздо более высокой ценой на скот на Севере и решил найти способ доставлять скот на продажу. Он изобрел не новый путь, а скорее новое направление деятельности. Почему было не устроить скотопригонный двор на одной из северных железных дорог, «где на равных могли бы встретиться и гуртовщик с Юга, и покупатель с Севера и где им были не опас
22
ны банды воров и мошенников». Здесь хуртовщик мог всегда отказаться от невыгодной сделки, поскольку отсюда он мог отправить скот на Восток. Маккой предполагал, что многотысячное стадо, собранное вместе, заставит проснуться какой-нибудь сонный канзасский городишко и сослужит ему хорошую службу.
Это была не совсем уж новая идея. В 1866 году отважные техасцы перегоняли скот на Север в Седейлию, штат Миссури, на тихоокеанской железной дороге. Почти четверть миллиона голов техасского скота прибыло сюда в том году. Тогда требовалась немалая смелость, чтобы перегонять скот через Юго-Восточный Канзас или Юго-Западный Миссури. Техасские прогонщики сталкивались на своем пути с суровыми местными жителями, которые не хотели, чтобы скот топтал их посевы, и боялись, что от него может заразиться их собственный скот. Воры под покровом ночи вспугивали стадо, а потом предлагали свои услуги в поисках и возвращали животных по 5 долларов за голову. Животные, добиравшиеся до места продажи, были такими исхудавшими от испытанных лишений, что заработать на них было трудно.
«Мало в жизни занятий, — вспоминал Джозеф Маккой, — при которых благополучие держится на таком тонком волоске, как у прогонщика. На самом деле прогонщик так же беспомощен, как ребенок, поскольку стоит ему сделать один неправильный шаг или одно неверное движение, и он потеряет свое стадо, в котором заключены все его земные владения. Никто не понимал этого так хорошо, как бандитские шайки, ежегодно наводнявшие скотопрогонную дорогу из Техаса в Седейлию, штат Миссури. Если гуртовщик имел наготове деньги и ему удавалось побеседовать с главарем шайки, было нетрудно обеспечить безопасный прогон стада, но стоило это очень дорого, и немногие гуртовщики шли на то, чтобы купить признание своих законных прав, у них не было таких денег». В том же 1866 году Джеймс Даферти, юноша, которому не было еще и двадцати лет, перегонял из Техаса тысячу голов своего скота в надежде выгодно продать их в Сент-Луисе. В своих мемуарах Маккой рассказывает о том, что испытал Даферти:
Вскоре после того, как он пересек границу штата Миссури, его приятные мечты о блестящем будущем и ожидающей его кругленькой сумме были прерваны появлением шумной вооруженной и организованной банды, которая его остановила. На своем недолгом веку он еще никогда не встречал двуногих, подобных этим добровольным ангелам-хранителям. Они были одеты в грубые домотканые штаны и охотничьи рубахи, в нижние рубашки из грубейшей пряжи, грубые самодельные ботинки из воловьей кожи, которые, видимо, мастерили с помощью плотничьего
23
топора и рубанка. На каждом была нахлобучена енотовая шапка, очень древнего вида, конечно же, самодельная. Можно к этому добавить десятка два физиономий, похожих на морды оран1утангов, на которых была печать самого низкого человеческого отребья, одержимого только одной всепоглощающей страстью — любовью к неочищенному виски ужасного качества. Молодому Даферти было сказано, что «эти твои быки уж отсюда ни на дюйм. Нет, с-э-эр». Даферти пытался договориться с ними спокойно, но это было то же самое, что читать проповедь крокодилу. Как только они поняли, что гуртовщик еще молод и наверняка неопытен, они тут же окружили его, и когда часть из них бессовестно и грубо напала на его товарища, полдюжины мерзких скотов стащили юношу с седла, разоружили, крепко привязали к дереву его собственной веревкой и стали самым зверским образом хлестать пекановым прутом.
Остальные бандиты разгоняли стадо.
Случаи, подобные этому, побудили Маккоя искать гораздо западнее место для скотопригонного двора на железной дороге — настолько западнее, чтобы гуртовщики могли перегонять свои стада, не проходя через заселенные районы Арканзаса и Миссури. Он начал с того, что попытался заинтересовать и торговцев в маленьких городках вдоль железных дорог — Канзасской тихоокеанской и дороги в Санта-Фе, — и самих железнодорожных служащих. Президент канзасского участка тихоокеанской дороги одарил его скептической улыбкой и заверил в том, что не вложит ни доллара в это предприятие. Затем Маккой обратился к президенту Миссурийской тихоокеанской дороги, той ветки, которая вела в Сент-Луис. Президент принял его так напыщенно и высокомерно, что Маккой (по его собственным словам) «вышел из кабинета, ломая себе голову о неисповедимых целях Иеговы, создавшего такого великого человека и допустившего, чтобы он оставался на земле, вместо того, чтобы поставить его управлять всем миром». Но неутомимый Маккой все-таки договорился об определенной сумме отчислений с железнодорожной компанией «Ханнибал Сент-Джозеф», которая владела веткой, соединяющей Канзас-Сити с Чикаго. Потом он решил выбрать наиболее подходящий городок у Канзасской тихоокеанской дороги, где можно построить скотные дворы и приспособления для загрузки большого поголовья скота. Это должно было привлечь прогонщиков из Техаса и, таким образом, убедить железные дороги, что перевозка скота — дело прибыльное.
Он предложил свой проект городской верхушке в Джанк-шен-Сити, Соломон-Сити и в Селайне, и везде, по его рассказу, на него смотрели «как на чудовище, несущее чуму и другие бедствия». Но он не сдался. «В 1867 году Эйбилин был мертвым местом — крошечный поселок, насчитывающий дюжину
24
бревенчатых хижин, низких, маленьких, невзрачных, у четырех из пяти крыши были из глины — действительно, во всем городишке была только одна кровля. Вся деловая жизнь поселка протекала в двух маленьких помещениях, простых бревенчатых хижинах, и, конечно же, нельзя было обойтись без салуна, который тоже располагался в бревенчатой хижине». Владелец салуна — единственный достойный внимания человек в поселке — был известен в округе своими степными собачками, которых разводил для продажи в качестве сувениров туристам с Востока. Как объяснял Маккой, он выбрал Эйбилин, «потому что местность была незаселенная, воды было вдоволь, вокруг росли прекрасные травы, и весь этот район приспособлен для содержания скота. И это была самая крайняя точка на Востоке, где можно было разместить хороший пересылочный пункт для торговли скотом».
За два месяца Маккой превратил поселок Эйбилин в хорошо оснащенный центр торговли скотом, со скотопригонным двором, способным принять три тысячи голов скота, двумя огромными весами Фэрбенкса, сараем, конторой и, конечно, «добротной трехэтажной гостиницей». Затем Маккой отправил своего рекламного агента в Южный Канзас и на индейскую территорию, «дав ему задание рассказывать об Эйбилине всем прогонщикам блуждающих гуртов (а все гурты были блуждающими, потому что им некуда было идти)». Агент Маккоя проехал на своем пони двести миль на юго-запад от Джанк-шен-Сити, переправился через реку Арканзас вблизи современного города Уичито, затем дальше, в земли индейцев, и обратно на Восток, пока не нашел следы гуртов. «Он догнал гурт и сообщил владельцу новость, бесконечно для него важную, а именно: что существует место, куда он может беспрепятственно пригнать скот и там продать его или целым и невредимым отправить на другие рынки. Для гуртовщика это была радостная новость, потому что страх нападения и ожидание беды были его неотступным злым духом во сне и наяву. Это было просто невероятно, неужели нашелся кто-то, готовый встретить техасского гуртовщика чем-то иным, а не насилием и проклятьями?»
Техасские гурты повернули на Эйбилин. 5 сентября 1867 года первая партия скота — двадцать платформ — была отправлена из Эйбилина (который два месяца назад был лишь деревушкой в прериях), и скотоводы Иллинойса собрались под специально сооруженными навесами, чтобы отметить это событие выпивкой, закуской, песнями и пространными речами. К кон
25
цу декабря через Эйбилин прошло уже тридцать пять тысяч голов скота, а через несколько лет товарооборот достиг десяти миллионов. Помимо желанного морального удовлетворения в деле, которое он действительно оставил «для потомков», Маккой немало на этом заработал. Когда он выбрал Эйбилин центром своей деятельности, то заплатил 2400 долларов за всю местную землю (480 акров). Управляющие Канзасской тихоокеанской железной дорогой обязались выплачивать ему восьмую часть стоимости перевозки каждого вагона скота. К концу второго года железная дорога уже была должна Маккою 200 000 долларов. Компания отказалась выполнять свои обязательства, потому что, как они теперь объясняли, они никогда не ожидали, что из этого предприятия на самом деле что-нибудь получится. Но энтузиазма Маккоя это не ослабило. Он стал мэром Эйбили-на и — надо было быть таким поборником своего дела — подготовил к переписи 1890 года столь благоприятный отчет о развитии торговли скотом, что это привлекло в зону его влияния огромные капиталы.
Эйбилин был только одним из удачных примеров расцвета поселений американских нуворишей. Некоторые, например Додж-Сити, который именовал себя «королем ковбойских городов», «самым плутовским городком в Америке», со временем были прославлены в рассказах и песнях, в кино и телепередачах. Но существовали и другие: Шайлер, Форт-Кирни, Норт-Платт, Огаллала и Сидней в штате Небраска; Пайн-Блафе, Грин-Май л с-Сити, Гленд айв и Хелена в Монтане. Некоторым из них было суждено стать новым типом городов-призраков. Часть преуспела вовсе не по воле своих основателей. В 1870 — 1880-х годах время их великого расцвета было еще впереди.
2
ОБЫЧАИ ОТКРЫТЫХ ПАСТБИЩ
Наличие свободных пастбищ и дарового скота неизбежно вело не только к конкуренции между предпринимателями, но и к их сотрудничеству между собой. В одиночку скотоводством было не прокормиться. Мы романтизируем «одинокого ковбоя», который общается со своей лошадью, с природой и с самим собой. Но одинокому ковбою было так же трудно добиться успеха на Западе, как переселенцу в одиночку переплыть океан или стремящемуся на Запад без посторонней помощи пересечь континент. Сама природа вынуждала людей полагаться друг на
26
друга и изобретать в своей среде новые обычаи, чтобы разобраться, что кому принадлежит, и научиться уважать чужую собственность.
Скотопрогонная дорога снова объединила отдельных американцев, которые еще недавно сражались друг против друга во время Гражданской войны. «Мятежник, — писал Энди Адамс в своем «Дневнике ковбоя», — был надежным товарищем в суровой жизни на дороге, он уже шестой раз прогонял гурт». Только через год оба ковбоя узнали, что были в разных лагерях в период «недавней передряги», но к тому времени слово «мятежник» стало просто дружеским прозвищем. В таких небольших центрах, как Эйбилин, южане и северяне выказывали достаточно уважения друг к другу, чтобы не препятствовать деловому успеху. В 1874 году, когда на Востоке еще не утихли страсти, вызванные реконструкцией Юга, Джозеф Маккой сообщал, что многотысячные сделки заключались устно и выполнялись досконально. «Ведь если бы это было не так, ковбоям приходилось бы испытывать огромные трудности в торговле скотом и в прогоне гуртов через западные земли... Торговля скотом на Западе стала достаточно сильным средством, способствующим улучшению отношений между северянами и техасцами, поскольку наступило время, когда им нужно было торговать друг с другом. Сегодня взаимные чувства людей очень изменились к лучшему по сравнению с тем, что было шесть лет назад». Там, на Западе, где не было установленных законов, люди так не страдали от политики, как на более цивилизованном Востоке.
Запад был подходящим местом для тех, кто спасался от закона, но там нельзя было спастись от общественных обязанностей. Во время прогона гуртов на Север — из Техаса к железной дороге в Эйбилине или Додж-Сити — ковбои жили в условиях почти военного режима. Неосторожный ковбой в «головном отряде» или спящий часовой мог погубить и стадо и прогонщиков. Каждый должен был сдерживать свои чувства, скрывать свою неприязнь к другим и подчиняться строгому закону дороги, иначе его могли вздернуть, или просто бросить, или отправить одного за сотни миль неизвестно куда.
Перегон скота на Север был, конечно, самым длительным и наиболее организованным из всех совместных действий ковбоев. Но далеко не единственным. Каждый год проводилось еще одно общественное мероприятие, что-то типа ковбойского собрания, которое определяло характер будущей совместной деятельно
27
сти. Торговля скотом на Западе была бы невозможна без общей веры в собственную символику и желания соблюдать собственные обряды. Причиной тому были особые условия американского Запада и новая форма владения: дикий скот, пойманный и выращенный на дикой траве, которая росла на бесхозной земле.
Без помощи правового закона владельцы ранчо поделили пастбища между собой; это был неофициальный раздел, его нельзя было защитить в суде, и скотовладельцы следили за его соблюдением сами. В дни расцвета скотоводства — первые двадцать лет после Гражданской войны—каждый пас свой скот на той части пастбищ, которую сам закрепил за собой. В лучшем случае каждое пастбище начиналось от русла реки и тянулось до середины водораздела, откуда начиналось чужое владение. Пастбища были открытыми, и это означало, что они не загораживались, потому что чисто формально принадлежали всем. Эти пастбища Великой равнины измерялись не в акрах, а в квадратных милях. Владелец каждого ранчо пытался удержать свой скот в пределах захваченной им территории, посылая своих ковбоев «объезжать границы» с соседним ранчо. Эти объездчики располагались по двое на отдаленных пограничных станах и охраняли границы ранчо, загоняя хозяйский скот внутрь владений, а соседский скот прогоняя за их пределы. Но на обширных неогороженных пастбищах скот все-таки смешивался. Нужно было найти способ разделять животных перед тем, как гнать на продажу.
Условия открытых пастбищ сделали необходимым загон скота. Время раздела животных между владельцами стад превратилось в праздник приплода, когда каждый хозяин выяснял, насколько увеличилось его стадо. Степень важности этих двух операций — сбора приплода и загона скота, — конечно, зависела от места и времени. В ранний период освоения засушливого Юго-Запада, когда ранчо располагались далеко друг от друга и когда их владельцы определяли границу своей земли по руслу одной из рек, размер приплода определялся во время загона скота. Тогда и загон скота был делом относительно несложным. Владельцы двух соседних ранчо договаривались друг с другом о времени перегона в условленное место всего пасущегося на их землях скота. Но и такой загон скота требовал, конечно, определенных усилий и каждый раз многомильных переездов в седле по пересеченной местности, но он не требовал тщательной организации, поскольку в нем участвовали немногие.
Великий загон скота — общий обычай времен бесплатной травы на Великой равнине — был делом особым. На открытых
28
пастбищах смешался скот десятков владельцев, и раздел был необходим. В связи с этим весенний загон скота требовал серьезной организации. Скотоводческая ассоциация штата или территории разделяла пастбища на участки, в каждом из которых должны были проводиться загоны скота. В этой жаркой работе участвовали отряды, сформированные каждым заинтересованным скотовладельцем; каждое ранчо посылало ковбоев в количестве, соответствующем размеру своего стада. Эти люди, собравшись вместе, подчинялись старшему по загону, бригадиру, избираемому всеми ковбоями участка, что зачастую был до сорока миль в ширину и до ста в длину. Ковбои разбивались на отряды с командирами во главе и объезжали участок, сгоняя в одно место весь попадающийся на пути скот — набиралось до нескольких тысяч голов. В небольшой долине все ковбои вместе делали свое дело, отделяя коров и телят от стада и выжигая на телятах клеймо их матерей. Скот, носящий клеймо владельца отдаленного ранчо, ковбои также отделяли от стада, чтобы потом «выпустить их» — погнать в сторону этого ранчо.
Гоняясь за коровами и телятами по оврагам и холмам, лошади уставали даже быстрее, чем люди, и каждый ковбой приводил с собой восемь или десять лошадей. Во время загона скота ковбой должен был твердо держаться в седле, проезжая сотни миль на резвой лошади, шальной от запаха весны и вида дикой природы. Он должен был уметь обращаться с сотнями голов скота и с каждым животным отдельно. Он должен был усидеть на скачущей во весь опор полудикой лошади, набрасывая лассо на быстроногого теленка. Так же каютурниры были развлечением средневековых рыцарей, соревнования по загону скота стали развлечением скотоводов.
Сначала загон скота назывался «родео». Это название произошло от испанского rodear, что означало «окружать», поскольку ковбои должны были окружить и согнать вместе весь пасущийся скот. Лишь гораздо позже, когда не стало открытых пастбищ, искусство загона скота уже демонстрировалось перед публикой, и родео превратилось в увеселительное зрелище. Теперь родео — всего лишь игра в загон скота, где сила, красота и умение отдаются на потребу зевакам, в то время как раньше, в золотую пору открытых пастбищ, оценить его могли только сами ковбои.
Хотя весенний загон скота проводился для сбора приплода, он также являлся обрядом утверждения владения. Его кульминацией считалось клеймение — выжигание метки владельца на шкуре каждого новорожденного теленка. Когда весь скот
29
был собран вместе, верховой ковбой искусно отделял каждую корову с телятами от остального стада. Потом набрасывал лассо на теленка и подтаскивал его к клеймовщикам, стоящим наготове около огня. В жаровне лежало несколько раскаленных железных клейм, на каждом была метка одного из хозяйств, участвующих в загоне. Клеймовщики смотрели, чье клеймо стоит на корове, принесшей этого теленка, и вытаскивали соответствующее клеймо из жаровни. Запах и шипение телячьей шкуры и вопль теленка возвещали, что чье-то стадо увеличилось на одну голову. «Учетчик» с карандашом в руке записывал количество скота, получившего клеймо каждого владельца, и на основании этих записей скотовладельцы определяли свой доход.
Если весной проходил «телячий загон», то осенью был еще один, обычно называемый «мясным». Теперь нужно было отделить матерых тучных животных, чтобы перегнать их на отгрузочную станцию и получить деньги. В июле и августе для скотоводов тоже была страдная пора. Но когда ковбои вспоминали азарт и волнение, охватывающие их при загоне скота, обычно на память приходила весна и куча прыгающих и мычащих телят.
Те, кто создал из ковбоя героический идеал, считают загон скота высшим символом ковбойской справедливости. Жизнь ковбоя — это годы между его первым и последним загонами скота. И обычаи загона свидетельствуют о тщательной заботе, чтобы каждый получил свое. Если на корове было не одно клеймо или по клейму было трудно определить владельца, ее приплод не клеймился вовсе. Он считался принадлежащим всей ассоциации—таким образом покрывались общие расходы. Если теленку по ошибке выжигали чужое клеймо, то его меняли на другого теленка, которому ставили нужное. Если в стадо попадала корова с дальнего ранчо, ее выпускали, гнали в сторону соответствующего хозяйства. Весь этот обряд осуществлялся для того, чтобы открыто, официально и справедливо определить прирост стада каждого скотовладельца, отделяя его приплод от перемешавшихся на открытых пастбищах стад.
Чтобы не беспокоиться за собственный скот, бродивший по ничейной земле, скотоводы установили особый набор знаков, выжигаемых на шкурах животных. Они считали свою собственность защищенной этими самодельными свидетельствами законности прав. Когда люди и животные были в дороге, вдали от
30
судов и адвокатов, было мало пользы от бумаг. Кто бы захотел хранить их и где можно было их сохранить надежно?
Лучше было сделать самих животных законным свидетельством прав их владельцев. Тогда, куда бы хозяин ни гнал гурт, он всегда мог подтвердить, что это его скот.
Способность опытных скотоводов толковать метки на корове с несколькими клеймами ничем не уступала буквоедству чиновников канцелярского отделения лондонского суда. Ковбои так искусно и умело разбирались в клеймах, как любое человеческое объединение в своих самых священных символах. Клейма были ковбойской иконографией. Конечно, каждый мог различить свои клейма и метки, но требовались знания, опыт и умение, чтобы определить, кому принадлежит животное, носящее несколько клейм.
Свое первое клеймо на шкуре теленок получал во время загона скота при помощи раскаленного куска железа с нанесенной на него меткой. Но скот клеймили и другими способами, и в другое время. Походным инструментом был просто прямой покер, который использовался как карандаш для нанесения любой метки, которая и называлась «походным клеймом». На штемпельный инструмент, напоминающий печать, наносилось определенное клеймо и ставилось одним ударом. Клейма были разных размеров, но обычно не меньше двух дюймов в длину и четырех в ширину и не больше семи дюймов в любом измерении. Клеймо, конечно же, увеличивалось в размере с ростом животного, так что если на теленке длина клейма была три дюйма, то она могла через несколько лет увеличиться до двенадцати. Скотоводы, выяснив, что слишком большие клейма в неудачных местах сокращали стоимость шкуры, клеймили только бедра, лопатки и шею.
Изображение на клейме выбирал сам владелец в соответствии со своим воображением и выдумкой, но считаясь с тем, что уже придумали другие. Сначала существовала лишь неофициальная договоренность о принадлежности клейм, но в 1880-х годах штаты и территории выпустили официальные реестры клейм. В этих реестрах давались изображения клейм, определялись места, где они должны стоять, указывались сопутствующие метки (например, «ушные», то есть отрезанное левое или правое ухо или оба уха, или надрезанный подгрудок). Владелец мог по своему усмотрению составить любую комбинацию из букв, цифр или закорючек, но поскольку однажды данное клеймо было маркой его ранчо, оно оставалось навсегда. Вначале скотовладельцы просто использовали свои инициалы, инициа-
31
лы жен и детей или названия ранчо, но когда были зарегистрированы уже сотни различных клейм, среди них стали появляться необычные, причудливые и загадочные обозначения. Например, один скотовладелец взял себе клеймо «ДМ», которое, по его словам, обозначало, что его ранчо находится в «двадцати милях» от салуна.
Но в этом деле было не до особенных причуд, ведь главное заключалось в том, чтобы вор не смог легко изменить клеймо. Например, букву С легко было переделать на О или на ноль, а буква I превращалась в десятки разных букв или в цифру 1, если за ней ставилась другая цифра. Разные хитрости в изображении, например размещение букв вперемежку или в ряд или короткий горизонтальный значок в конце, усложняли возможность подделки.
Те, кто занимался кражей скота, выработали приемы изменения клейм. Если такому вору удавалось устроиться клеймовщиком во время загона скота, он мог незаметно для других поставить на некоторых телятах «слепое клеймо». «Слепым клеймом» было незарегистрированное, никому не принадлежавшее клеймо, изобретенное самим мошенником. Собственноручно выжигая клейма, он лишь слегка касался шкуры железом, и клеймо вскоре исчезало. Впоследствии при удобном случае он клеймил теленка своим зарегистрированным клеймом и заявлял, что это животное принадлежит ему. Еще проще было поставить «тонкое клеймо» — любое слаборазличимое клеймо, поверх которого мошенник затем ставил свою метку.
Специальный язык, которым описывались клейма, был очень запутанным, чтение описаний вслух превратилось в занятие, требующее специальной подготовки. И как каждый скотовладелец решал сам, как произносится его имя, так определял он и порядок описания своего клейма. Однако было несколько общепризнанных правил. Так, «А 2» называлось «Большим А 2». Буква, написанная вверх ногами или перевернутая набок, называлась «Лентяйка»; поэтому «Лентяйка М» с чертой внизу называлась «Лентяйка М с перекладиной». Одна дуга, огибающая букву, называлась «Четверть круга». Круг, перечеркнутый вертикальной линией, назывался «Пряжка». А например, буква «W», изображенная волнистыми линиями, называлась «Вьющееся W». Две вогнутые дуги с обеих сторон буквы или цифры (скажем, 7) делали из нее «7 вразлет». Богатый запас терминов — «плюха», «чудо-юдо», «свинарник», — которые новичку казались жаргоном, для посвященного скотовода имел вполне определенное значение. «Ковбойский язык очень легко понять, — отметил
32
один ковбой. — Нужно просто заранее знать, что хочет сказать твой собеседник, и не обращать внимания на его слова». Клеймам придавалось мистическое значение, как гербам, и они часто становились темой разнообразного фольклора. Возьмем, например, основное клеймо ранчо великого Кинга — «Вьющееся W». Никто точно не знает, когда капитан Ричард Кинг впервые заклеймил этим клеймом свой скот, но скорее всего он начал им пользоваться в 1867 году, а в 1869-м оно было официально зарегистрировано в округе Нуэсес в Техасе. Хотя специальным термином, которым оно называлось на языке клейм, было «Вьющееся W», многие предпочитали более поэтическое испанское название, употребляемое местными мексиканцами, — Viborita, или «Змейка». Такое изображение вьющейся рептилии (подразумевающее1Си1бабо! — «Не наступай на меня!») должно было не подпускать близко воров и правонарушителей. Более прозаическое объяснение уходит корнями в те времена, когда в 1862 году капитан Кинг купил стадо у некоего Уильяма Манна и стал обладателем трех клейм, одним из которых было «Вьющееся М». Чтобы сделать из него свое собственное клеймо, Кинг просто его перевернул.
Подобное клеймо имело немалые преимущества: между линиями оставались свободные промежутки, линии не пересекались (а на углублениях в точках пересечений могли завестись личинки, и после заживания эти места расплывались), клеймо было очень легко изобразить с помощью походного инструмента (если под рукой не было штемпельного клейма), и в то же время волнистые линии изменить было очень трудно. К тому же клеймо было на удивление простым и красивым.
Таким образом, толкование коровьей шкуры с множеством клейм требовало такого же знания специального языка, как и толкование земельных грамот. Клеймо могло указывать не только на определенного владельца, но и на вид торговых операций, которые совершались с определенным животным, и толковый ковбой на основании всех обозначений мог проследить историю жизни этого животного. Конечно, первое клеймо, клеймо первоначального владельца было поставлено теленку во время его первого загона. Но часто было трудно определить, какое клеймо поставлено первым. На корове могло также стоять «продажное клеймо» или «торговое клеймо», другой вариант клейма первоначального владельца, означающий, что животное отобрано для продажи. Потом, конечно, ставилось клеймо нового владельца. Те животные, которые были в прогоне, вероятно, имели «торговое клеймо», выжигаемое перед дорогой, чтобы отличить коров
2-379
33
одного стада от других, встречающихся в пути. Для борьбы с воровством, в соответствии с законами Техаса, на шее каждого животного ставилось еще «окружное клеймо» (в каждом округе — свое). И в этом случае, если вор не имел своего клейма, зарегистрированного в том же округе, что и первоначальный владелец, то ему приходилось изменять по крайней мере два клейма на каждом украденном животном.
Опытный ковбой при помощи реестров мог многое узнать о корове, никому не задавая вопросов. Он мог сказать, в каком округе Техаса корова появилась на свет, мог узнать, скольких хозяев она сменила, кто они были и где находились их хозяйства, он мог определить, прогоняли корову на Север или везли по железной дороге. Одна из любимых шуток на Западе звучала так: «Нечего взять с твари, зато уж есть что почитать».
На Западе очень многие проблемы возникали из-за тех тварей, на которых почитать было нечего. Обычно их называли «мейврики», т. е. «белые вороны». Происхождение этого прозвища связано с именем Сэмюела Мейврика (1803 — 1870), техасского скотовладельца, который по непонятным причинам не клеймил своих телят. Одни считают, что он был просто ленивым и нерадивым хозяином, другие думают, что он хотел, чтобы весь неклейменый скот считался его собственностью. Как бы там ни было, название «мейврик» стало означать любого незаклейменного теленка, которого находили одного, без матери. В самом начале развития в Техасе торговли скотом такой теленок, без сомнения, принадлежал тому, кто его нашел и первым поставил свое клеймо. Но по более позднему обычаю скотовод мог заклеймить «мейврика», только если он обнаружил животное на своем пастбище. Было очень трудно противостоять искушению создавать «мейвриков», и никто не знает, сколько их было создано на «фабриках мейвриков». На далеких пастбищах не слишком совестливый ковбой, имея шестизарядный револьвер, мог очень быстро превратить чью-нибудь собственность в свой «мейврик» — достаточно было просто убить у теленка мать.
Загон скота, как всеобщий обряд, должен был уберечь ковбоя от подобных искушений. Обычно скот клеймили в присутствии ковбоев с разных ранчо. Наверное, воры все же чаще изменяли клейма на взрослых животных, чем использрвали «мейвриков». Среди новых ремесел американского Запада немногие были настолько развиты, как мастерство «клеймописцев» (называемых еще «клеймописаками» или «клеймомараками»). В отличие от копиистов, подделывающих живопись или древности, клеймо-
34
писец был оптовиком. Несмотря на то что даже за одну обнаруженную подделку полагалась смертная казнь и прибыль от каждого фальсифицированного клейма была небольшой, расторопный и умелый клеймописец мог быстро обработать целое стадо, и все эти животные очень скоро распродавались на мясо или разводились по разным пастбищам.
Изобличающим орудием, скотоводческим эквивалентом лома или инструмента взломщика, было «походное клеймо», простой прямой покер, с помощью которого можно было нанести на шкуру животного любой рисунок. Этот инструмент был настолько подозрительным, что в 1870-е годы Техас и другие штаты, наконец, просто запретили его использование. При всем при этом «походное клеймо» было очень тяжелым и неудобным орудием для всадника, и у опытных мошенников имелись поэтому другие инструменты. Любой нагретый кусок металла, даже сломанная подкова, годился для того, чтобы замарать одно клеймо и превратить его в другое. Любимым инструментом мастеров по подделке клейм был кусок проволоки или телеграфного провода — он был легким, и спрятать его было нетрудно. Свернутую проволоку можно было засунуть в карман, в то же время из нее получалось любое клеймо, она была достаточно тонкой, чтобы поместиться в зажившие шрамы того клейма, которое требовалось переделать.
Искусный мошенник не только знал, как сделать из одного клейма другое, но и в какое время за это дело браться. После загона скота, когда на шкурах многих животных были свежие шрамы, труднее всего было заметить несколько добавленных линий. Выжигая свое клеймо через положенный на шкуру животного мокрый кусок шерсти или оленьей шкуры, мошенник добивался полного соответствия поставленных им знаков законным клеймам, выжженным раньше. Клеймописцы настолько овладели своим мастерством, что шкура живого животного уже не могла служить доказательством их преступлений. В некоторых штатах было установлено, чтобы мясники по требованию представляли шкуры забитых животных. У мясника могли быть большие неприятности, если на шкуре было обнаружено что-то иное, чем должным образом поставленное клеймо законного продавца.
Скотоводы и ковбои обычно относились к клейму с таким почтением, как будто это было не только клеймо, но и тотем, и семейная реликвия. Именно клейма давали названия различным ранчо, и ковбои относили себя к тому или иному клейму: «Я — это G с ободком и перекладиной».
2*
35
3
ЛИЧНЫЕ ВОЙНЫ ЗА ОБЩЕСТВЕННУЮ СОБСТВЕННОСТЬ
Хотя «закон открытого пастбища» — периодичность загонов скота и учение о клеймах — был ясным и понятным, ответы на некоторые важнейшие вопросы были крайне неопределенными. Поскольку корм скоту давала земля, она и была основным источником благосостояния ковбоя. Но у кого были права на эту землю? Права пасти на ней скот? Эти вопросы, которые в Старом Свете регулировались многовековыми обычаями, древними свидетельствами и длительным молчаливым согласием общественности, на американском Западе были поставлены вновь. Причиной непорядков, свойственных скотоводческому Западу, вовсе не был отказ людей соблюдать десять заповедей или подчиняться простым принципам справедливости. Здесь дело было не в нечестности, а в нечеткости.
Заинтересованные и несведущие наблюдатели, принадлежавшие к более устоявшимся сообществам, попросту считали, что наивные американцы поделили весь мир на «хороших малых» и «скверных малых». Провинциальные американцы с восточного побережья были готовы признать эту шутку за истину. Но нет ничего менее похожего на правду. Особенность этики предприимчивых людей заключалась совсем не в том, чтобы проводить черту между «хорошими» и «скверными». Совсем наоборот. Этим как раз занималась традиционная этика, а над этикой предприимчивых людей довлела неопределенность в жизни Нового Света.
Эта неопределенность будто вредными испарениями отравляла моральные принципы и правовые нормы скотоводческого Запада. В ней корень непрекращающихся этических и юридических проблем американцев. А возникла она из самих возможностей, открывшихся на Западе, из ранее не существовавших материальных ресурсов и не имевших аналогов форм собственности. Многие из тогдашних яростных битв, которые вдали от места действия считались столкновениями между «законом» и «беззаконием», на самом деле имели совершенно другой характер. Если смотреть изнутри, и среди правых, и среди виноватых существовал раскол. Из этой неопределенности и родился новейший, западный тип гражданской войны.
Запутанность ситуации нигде не проявилась так ярко, как в 1892 году в так называемой «войне в округе Джонсон» в Вайо
36
минге. Нашумевшая вражда между скотоводами Запада и пришедшими позднее овцеводами родилась в основном из столкновений между различными нуждами разных пород скота. Подобное этому происходило и в Западной Европе в период «огораживания», но «война в округе Джонсон» была новым явлением. В нем полностью видна вся нечеткость этики Запада, смешение законных и незаконных действий, честности и воровства в какой-то невиданный винегрет. Причины этой войны корнями уходят во времена скотоводческого бума на Великой равнине, который особенно ощущался около 1883 года. Книга Брисбина «Мясное благоденствие, или Как стать богатым в прериях» вместе с другими книгами и бесчисленными рассказами и легендами привлекли на Запад миллионы фунтов стерлингов из Англии и Шотландии и тысячи переселенцев из восточных штатов. «Переселенцу на Запад совершенно неважно, где осесть, главное туда попасть, и вскоре он уже будет гораздо богаче, чем был бы на Востоке», — убеждал Брисбин. Через несколько лет пастбища были переполнены скотом и туда устремилось множество людей. Британские скотовладельческие корпорации сообщали о стремительно растущих прибылях, составлявших чуть ли не треть их капиталовложений. Иностранные дельцы думали, что свободные пастбища Запада могут принять сколько угодно скота. Но местные скотоводы лучше знали, как обстоят дела.
Боясь вытаптывания пастбищ и истощения земли и не доверяя сотням мелких дельцов, у которых не было собственных зарегистрированных клейм и которые посему были вряд ли расположены уважать чужие клейма, коренные скотоводы объединялись. Задачей их ассоциаций, конечно, была защита скота, носившего их клейма. Но защищали они также и широкие права скотоводов на участки принадлежавших государству открытых пастбищ, которые, без всяких юридических оснований, считали своими. К лету 1885 года стали падать цены на скот. Растущие расходы на огораживание и крупные взносы в фонды ассоциаций усугубляли проблемы открытых пастбищ, переполненных скотом из-за безрассудства зарубежных инвеститоров. К тому же землю захватывали овцеводы, чьи овцы выщипывали траву с корнем, и фермеры, которым домашний скот был жизненно необходим.
Беды скотоводов достигли своего предела после двух гибельных зим. Убийственные морозы 1885 — 1886 и невиданные снежные бураны 1886 — 1887 годов явились страшным бедствием. Самые глубокие в истории Запада сугробы покрыли пастбища, а жестокие ветры сгоняли умирающих с голоду животных в
37
кучи около изгородей или сталкивали их в овраги. И без того тяжелое положение стало совсем ужасным после заявления президента Гровера Кливленда, сделанного в соответствии с решением конгресса, которым президент был уполномочен уничтожать незаконно построенные на государственной земле изгороди. Распорядившись вывести скот из резерваций, президент послал федеральные войска под командованием генерала Шеридана для контроля за исполнением своего приказа. Когда в начале тяжелой зимы центральные власти ликвидировали частные изгороди на государственных землях в районе Шайенн — Арапахо, на переполненном пастбище прибавилось еще двести тысяч голов скота. «Улучшение» породы исконных техасских лонгхорнов путем скрещивания их с совсем одомашненными породами восточного скота сделало животных мясистее, но лишило их выносливости, силы и инстинкта самосохранения, свойственных чистокровным лонгхорнам. Снег превратил пастбища в бойню. Весной они были завалены скелетами. Еще долгие годы обглоданные ивовые ветви и стволы будут свидетельствовать об отчаянных усилиях животных спастись зимой от голодной смерти.
Опытные скотоводы Вайоминга, задавленные грузом падающих цен и растущей враждебности со стороны новых поселенцев на земле, которую они считали только своей, не знали, куда обратиться за помощью. Раньше их оплотом была Ассоциация животноводов Вайоминга. Ассоциация, еще один образец американского догосударственного сообщества, при ее основании в 1873 году насчитывала всего десять членов, владеющих вместе почти двадцатью тысячами голов скота. Но за последующие двенадцать лет в ассоциацию вошли скотоводы штатов Колорадо и Небраска и территорий Монтана и Дакота, и она стала насчитывать четыреста членов, владеющих примерно двумя миллионами голов скота. На всем огромном пространстве Запада, почти равном по территории Западной Европе, ассоциация создавала и вводила в силу свои собственные законы — правила клеймения, загонов и прогонов скота, — и больше здесь не было никакой реальной власти. «Мейврики» должны были клеймиться клеймом ассоциации и продаваться, чтобы вырученные средства шли на возмещение ее расходов. Запрещалось клеймить неопознанный скот в период между 15 февраля и весенним загоном. На крупных рынках и грузовых железнодорожных станциях присутствовали инспекторы ассоциации, чьей обязанностью было обнаруживать краденый скот, носящий зарегистрированные клейма членов ассоциации. Такие животные возвращались сво
38
им законным владельцам, а если это оказывалось слишком далеко, представители ассоциации продавали скот и возвращали владельцам выручку. Законы ассоциации и создали право открытых пастбищ.
В соответствии с общим правом Англии, собственность на землю четко отличалась от любой другой собственности: «недвижимость» (земля и другое имущество, связанное с землей или носящее подобный характер) отличалась от «движимости» (личного имущества). Это различие было необходимым в перенаселенной доброй старой Англии, где владение землей являлось основой основ и любое землевладение было точно установлено с древних времен. Средневековый феодализм, когда создавалось английское общее право, был одновременно и основой государства, и основой земельной собственности. Обладать участком земли означало располагать частицей государственной власти. Но большая часть земель на великом американском Западе на практике не имела ни владельцев, ни государственных управляющих. Нельзя было определить, чья это корова, даже зная, на чьей земле она пасется. Ведь земля принадлежала всем. Нельзя было определить, чья это корова, даже зная, под чьей опекой она находится, поскольку на бездорожных пастбищах животные тысячами бродили без присмотра.
Старые приметы не подходили для американского Запада. Было совершенно недостаточно, использовав терминологию общего права, назвать скот «движимостью». Скот на пастбищах был передвижным имуществом, самодвижущимся имуществом, которое могло само о себе позаботиться и не затеряться в бездорожном пространстве. Такая форма собственности весьма подходила подвижным американцам. Скот кормился в движении, отыскивая скудные былинки бутелоуа; в движении же животные приносили барыши своим владельцам, сами передвигаясь по ничейной земле в сторону рынков и железных дорог.
Ассоциация животноводов Вайоминга сама была совершенным олицетворением свойственной Америке двусмысленности. Ведь она придавала не предусмотренному законом присвоению пастбищ крупными скотовладельцами характер закона, а вполне законному присвоению земли мелкими скотовладельцами и первыми фермерами — характер противозаконных действий. Члены ассоциации первыми пришли на Запад, и они смотрели на других пришельцев как на врагов, вытеснявших их с земель, как на разносчиков беззакония и беспорядков. Если строго сле
39
довать букве закона, первые поселенцы не обладали никакими особыми правами на пастбища по сравнению со всеми остальными, но они применяли созданную ими норму, которая давала больше прав тем, кто пришел раньше. Одно лишь увеличение количества владельцев и то затрудняло определение принадлежности каждого клейма и возможность отличить одно клеймо от другого. К концу 1891 года только в Вайоминге было уже пять тысяч различных клейм, и их количество постоянно росло. А число клейм, зарегистрированных в 1889 году в Монтане, — шесть тысяч — к 1892 году почти удвоилось.
Если чье-то маленькое стадо очень быстро увеличивалось, что-то было нечисто. Каждый знал, что незаконное использование инструмента для клеймения было скорейшим способом получить собственное стадо. Как гласила поговорка, «кто скор на руку, у того и стадо больше». Некоторые из крупных скотовладельцев или их наемных работников именно таким путем приобрели свои огромные стада. Зная все хитрости ремесла и помня прошлые годы, они были не очень-то доверчивы. Их ассоциация, самостоятельно присвоив себе функции законной власти, не собиралась вникать в такие тонкости, как отличие честного скотовода, имеющего небольшое стадо, от вора, которому пока удалось украсть только несколько коров. Было всегда спокойнее подозревать незнакомых людей, скот которых носил неузнаваемые клейма. Для чего же существовали реестры клейм и ассоциации скотоводов, как не для того, чтобы оказывать честным людям помощь в защите их собственности и не допускать мошенничества и обмана? В 1888 году ослабленная катастрофическими снежными буранами 1886 — 1887 годов ассоциация передала большую часть своих полномочий новому Совету животноводческих представителей, созданному законодательными органами Вайоминга. Но совет оказался неспособным к деятельности, которую и ассоциация больше не в состоянии была вести.
К весне 1891 года на пастбищах Вайоминга царила анархия. Ассоциация стала слишком слабой, а органы управления нового штата Вайоминг (принятого в состав Соединенных Штатов 10 июля 1890 года) были еще недостаточно сильны, чтобы управлять. Похитители скота и фабрики «мейвриков» были повсюду, а большие стада старых, коренных < скотовладельцев теперь стали мишенью нового залпа популистской пропаганды. «Люди, которые до сего года сохраняли заслуженное ими доброе имя, — писала шайеннская газета «Дейли лидер» 25 июля 1891 года, — открыто занялись грабежом на государст
40
венных пастбищах... Все их соседи и знакомые прекрасно осведомлены об этом факте и часто не только закрывают глаза на подобные занятия, но и приветствуют их... Некоторые крупные скотовладельческие компании попытались привлечь преступников к ответу. В некоторых случаях большое жюри отказывалось предъявлять обвинение; в других признавало подсудимого невиновным при наличии самых неопровержимых и убедительных доказательств, какие когда-либо представлялись суду». Если похитители скота воровали, то фермеры убивали. Тогдашние законы предписывали фермерам обносить свою землю изгородью, чтобы преградить путь чужому скоту, но немало фермеров предпочитало экономить на стоимости изгороди, впускать животных на свою землю и одним-двумя выстрелами обеспечивать себя на зиму мясом. Хотя крупные скотовладельцы настаивали, что Бог и Природа повелели их земле не быть «землей бедняков», федеральные земельные законы все еще ограничивали владения новых поселенцев 160 акрами, слишком маленькой территорией, чтобы ее обработка и орошение могли приносить прибыль.
Оказавшись в обороне, ассоциация, ее основной состав, перешла в контрнаступление. Осенью 1891 года она подготовила список клейм, принадлежавших похитителям скота, и приняла все меры, чтобы прекратить продажу на рынке животных, носящих эти клейма. Она конфисковала и продала весь этот скот, а выручку употребила на общие нужды. В ноябре 1891 года в округе Джонсон на севере Центрального Вайоминга были застрелены из засады два человека, подозреваемых в краже скота. Местное общественное мнение приписало преступление двум крупным скотовладельческим компаниям, и так было положено начало «войне в округе Джонсон».
Весной 1892 года мелкие животноводы, бросая вызов ассоциации и Животноводческому совету, который являлся ее представителем, объявили, что проведут загон скота на месяц раньше установленного срока. По местному обычаю это было действием, из ряда вон выходящим, поскольку свидетельствовало о намерении ставить свои клейма по собственному усмотрению на любых животных. Крупные скотовладельцы решили, что час настал. Если они не смогут возродить уважение к созданным ими законам открытых пастбищ, они потеряют все. Они решили в назидание другим наказать жителей округа Джонсон, которые, по их словам, были двух сортов: «скотоводы, которые попутно воровали скот, и воры, которые попутно занимались скотоводством». Одним запоминающимся событи
41
ем они хотели заставить смириться непокорных и восстановить закон открытых пастбищ. Штаб-квартира ассоциации в шай-еннском клубе была любимым местом времяпрепровождения крупных дельцов — английских баронетов, приехавших за романтикой и высокими прибылями, искателей приключений с Востока, из лучших семей Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка, выбившихся из низов будущих скотоводческих королей и даже некоторых литераторов. Оуэн Уистер, который закончил Гарвардский университет в 1882 году, приезжал сюда собирать материал для своих книг «Лин Маклин» и «Виргинец» и других историй о земле скотоводов.
Ассоциация создала военный фонд, по слухам, составивший 100 000 долларов, из единичных пожертвований в тысячу долларов. Члены ассоциации тайно организовали вооруженный отряд, объединивший около пятидесяти человек. Двадцать шесть из них были завербованы Томом Смитом, бывшим скотоводческим сыскным агентом, которого судили за убийство, когда он работал в Вайоминге, и который был шерифом в Техасе. Тем, кто присоединился к отряду из техасских округов Парис и Ламар, ой обещал платить ежедневно по 5 долларов, не считая расходов, к тому же 3000 долларов страховки при несчастных случаях и 50 долларов премии за каждого убитого. Несколько членов отряда были ранее помощниками начальников полиции и уж должны были кое-что знать о деятельности правоохранительных органов в Соединенных Штатах. Всем им было сказано, что они будут сражаться с бандитами в округе Джонсон в Вайоминге. Одним из самых любопытных людей в отряде был Д.Брукс, известный под прозвищем Крошка из Техаса, единственный из всех, кому участие в «войне в округе Джонсон» стоило жизни. Через год Крошка из Техаса был повешен в форте Смит в Арканзасе, и не за преступления в Вайоминге, а за убийство своей жены, которая пилила его за участие в нападении. Перед виселицей он объявил, что никогда бы не отправился в Вайоминг, если бы знал, что за люди живут в округе Джонсон.
Участники операции сели в Денвере на специальный поезд, куда были также погружены оседланные лошади, фургоны и походное снаряжение. Когда поезд прибыл в Шайенн, шторы на окнах пассажирского вагона были плотно задвинуты, и тайна операции не была раскрыта. В расположенном по соседству федеральном форте отряд получил одеяла и другое снаряжение. 6 апреля 1892 года поезд прибыл в Каспер, на конечную станцию железной дороги. После выгрузки к отряду присоеди
42
нились члены ассоциации из Вайоминга и завербованные ими люди. С ними были также корреспондент чикагской газеты «Геральд» и врач, чтобы лечить их раны, а скорее раны противника. Они сели на коней и отправились в центр округа Джонсон, маленькое местечко Буффало, известное как оплот похитителей скота. Сговор с губернатором Вайоминга гарантировал невмешательство Национальной гвардии штата. Перед выходом из Каспера отряд принял меры предосторожности, перерезав телеграфные провода, чтобы там, на Севере, зря не беспокоились.
По пути в Буффало они приняли за похитителей скота и убили двух человек, ютившихся в глухой хижине. Одного застрелили из засады, когда он шел по воду, потом сожгли его хижину и застрелили второго, когда тот пытался бежать. Задержка отряда в пути из-за этого небольшого дельца позволила жителям округа Джонсон вовремя узнать о готовящемся нападении. 10 апреля на подступах к местечку Буффало отряд неожиданно для себя столкнулся с вооруженными жителями округа Джонсон. Вместо того чтобы напасть на местечко и уничтожить рассадник воровства, отряд быстро повернул назад и укрылся в двенадцати милях от Буффало за крепкими стенами ранчо «ТА», принадлежавшего доктору Харрису. Там они и провели следующую ночь.
Вооруженные жители в количестве двухсот человек атаковали отряд на ранчо «ТА» и тем подтвердили самые худшие опасения его членов, что Вайоминг полностью погряз в беззаконии. Теперь они, стоявшие на страже закона, оказались в осаде. Но дом владельца ранчо стал надежным временным убежищем, если учесть, что у нападавших жителей округа не было пушки, а командующий соседним фортом Маккинни отказался предоставить ее им в распоряжение. Используя захваченные фургоны, граждане округа соорудили движущийся бруствер, названный «скребком», чтобы подойти к укрепленному ранчо достаточно близко и использовать свой мощный запас динамита. Скребок уже двигался к цели, но в самый последний момент появились три федеральные кавалерийские роты. Исполняющий обязанности губернатора Вайоминга, большой друг ассоциации, добился, чтобы президент Бенджамин Гаррисон послал эти войска из форта Маккинни «для восстановления законности и порядка в округе Джонсон». Попросту говоря, это означало, что главным скотовладельцам Вайоминга необходимо было вмешательство регулярных войск Соединенных Штатов, чтобы избежать расправы со стороны
43
разгневанных жителей. Осажденные «стражи порядка» благополучно сдались командующему федеральными войсками, который доставил их в Шайенн, где они были размещены в форте Рассел под надзором федерального прокурора округа.
Сорок шесть человек сложили оружие. Из них половину составляли наемные убийцы из Техаса, остальные были уважаемыми гражданами Вайоминга, в их числе бывший президент Ассоциации животноводов, представитель Животноводческого совета, помощник начальника полиции, по крайней мере один выпускник Гарварда и другие не менее почтенные люди. Президент Соединенных Штатов послал федеральные войска с миссией милосердия, чтобы спасти самых значительных людей Запада от местных правоохранительных органов.
Участников нападения даже не судили. В конечном счете их передали властям округа Джонсон, но было ясно, что судить их там не будут. Тем временем президент Гаррисон выступил со специальной декларацией, требующей, чтобы все граждане Вайоминга прекратили препятствовать осуществлению законов Соединенных Штатов. Свидетели убийства двух человек, совершенного отрядом на пути в Буффало, были арестованы за продажу виски индейцам, и их никто уже больше не видел. Когда выяснилось, что округ Джонсон не располагает средствами для ведения длительного процесса против сорока с лишним человек, окружной суд в Шайенне выпустил заключенных под их собственное поручительство. Стрельбы было много, но «война в округе Джонсон» принесла только три жертвы: двух человек убили нападавшие, еще не достигнув места своего назначения, и Крошка из Техаса был казнен за убийство, лишь косвенно связанное с этой войной.
Это была одна из многих войн, в которых обе стороны потерпели поражение. Крупным скотовладельцам не удалось ни вновь утвердить свои законы и порядки на открытых пастбищах, ни прогнать мелких скотоводов и селян. С другой стороны, жители округа Джонсон — и мелкие скотоводы, и мелкие фермеры — не одержали настоящей победы. Республиканский партийный аппарат, тесно связанный с теми, кто совершил нападение, и с интересами крупных скотовладельцев вообще, после двухлетнего перерыва вновь пришел к власти. Более того, были пресечены всякие попытки сделать достоянием гласности истинную историю нападения, явно не делавшую чести крупным скотовладельцам. Когда Эйса Шинн Мерсер (предприимчивый основатель «Норд-Вест лайвсток джорнэл») в 1894 году написал и опубликовал документаль
44
ный очерк о событиях под названием «Шайка из прерий, или Нападение скотоводов на Вайоминг в 1892 году: позор всех времен и народов», его запретили судебным предписанием, и все экземпляры номера были конфискованы и сожжены. Несколько газет каким-то чудом избежали огня, но печатные формы были уничтожены. Мерсера обвинили в рассылке непристойностей по почте, и ему пришлось закрыть типографию. Сотрудникам ассоциации даже удалось изъять авторские экземпляры из Библиотеки конгресса. Давать правдивую информацию о нападении скотоводов на округ Джонсон долгое время оставалось делом рискованным. Только через полвека Джек Шефер осмелился рассказать обо всем в своем романе «Шейн» (1949) и в его экранизации. Ни до, ни после силы закона не были настолько перемешаны с силами беззакония. Даже сейчас, оглядываясь назад, непросто определить, кто за кого выступал.
4
ПРЕСТУПНЫЕ ШЕРИФЫ И ЧЕСТНЫЕ ГОЛОВОРЕЗЫ
Этика предприимчивых людей породила эпоху «хороших бандитов» и «плохих законников». В то время как шерифы и начальники полиции были на службе у похитителей скота и скотоводческих королей, бандиты и линчеватели давали клятвы «служить закону». Благородство предприимчивого человека заключалось в его готовности пойти до конца, если надо было отомстить за друга, защитить свой скот или завладеть богатством. Это было время добрых приятелей, товарищей и «соучастников», а также скорых и смертельных врагов. Гораздо легче было отличить друга от врага, определить, с кем можно было иметь дело, чем понять, на чьей стороне «закон».
Поскольку все носили оружие и в цене была способность опередить противника, меткость стала критерием мужественности. С ранних колониальных времен особенности жизни в дикой местности и угроза нападений индейцев сделали огнестрельное оружие предметом первой необходимости для американцев. Право носить оружие было провозглашено в конституции.
Шестизарядный револьвер, приемное дитя Запада, здесь впервые стал служить портативным скорострельным магазинным оружием, делающим «охрану закона» доступной любому
45
стрелку. Усовершенствование шестизарядного револьвера было вызвано особыми нуждами техасских скотоводов на безлесной Великой равнине. Находясь под постоянной угрозой со стороны команчей, поселенцы, в начале XIX века пришедшие из Соединенных Штатов в Техас, оказались в крайне невыгодном положении. Обычно встречи с индейцами происходили в седле. Но ловкий индеец успевал проскакать триста метров и выпустить двести стрел, пока техасец перезаряжал свое ружье. Даже если техасец доходил до того, что вдобавок к винтовке брал с собой пару тяжелых однозарядных пистолетов, все равно он мог сделать только три выстрела, а после был вынужден перезаряжать оружие. К тому же винтовка вовсе не годилась для стрельбы на скаку.
Когда шестнадцатилетний матрос из Коннектикута Сэмюел Кольт во время долгого плавания в Сингапур вырезал из дерева свою первую модель револьвера, вряд ли он думал о нуждах первых поселенцев Техаса. Через два года Кольт послал описание револьвера в патентное бюро в Вашингтоне. Используя новую технологию взаимозаменяемых частей, компания Кольта стала изготавливать его револьвер, но правительство Соединенных Штатов отказалось его покупать, не очень-то раскупали его и частные лица на Востоке.
Новый шестизарядный револьвер пришелся очень по вкусу в новой республике Техас. Действительно, там он пользовался таким спросом, что сам Кольт назвал свою первую массовую модель «Техас». Капитан техасских рейнджеров Сэмюел Уокер даже ездил в Нью-Йорк предлагать Кольту некоторые усовершенствования. Поэтому новая модель Кольта, достаточно тяжелая, чтобы в ближнем бою можно было использовать приклад, и с легкостью перезаряжающаяся, была названа «Уокер». Похоже, что даже название «шестизарядный» было придумано техасскими рейнджерами. «Это единственное оружие, — утверждал один из офицеров, — которое дает возможность бывалому западному колонисту справиться с конным индейцем в характерной для него схватке... ваш шестизарядный карабин — это оружие, сделавшее имя техасского рейнджера грозным предостережением для местных индейцев». Наверное, впервые шестизарядный карабин был использован в конном бою в 1840 году под Педерналес, где всего пятнадцать рейнджеров одержали верх над почти семьюдесятью команчами.
Но на Востоке спрос на кольт был так невелик, что компания по его производству обанкротилась в 1842 году. Армия Соединенных Штатов все еще не могла оценить это оружие.
46
Когда в 1845 году началась война с Мексикой, техасские рейнджеры первое время использовали свои собственные карабины, но потом потребовали, чтобы правительство Соединенных Штатов снабдило их кольтами. Сэмюел Кольт, который в тот момент не имел ни одного карабина даже в качестве образца, вновь открыл производство. «Он сделал замечательное оружие, — рассказывает Уолтер Прескотт Уэбб, увлеченный исследователь истории Великой равнины, — оно проложило себе путь от его двери до техасских рейнджеров в прериях, и люди должны были теперь усеять этот путь золотом». Мексиканская война сделала шестизарядный карабин типичным оружием американского Запада и Юго-Запада.
Многие скотоводы и ковбои, оказавшиеся на Западе в конце 1860-х и в 1870-е годы, во время Гражданской войны освоили все виды огнестрельного оружия. Самая кровавая война века приучила их к близости смерти и к запаху крови. Как подобный опыт получил развитие в среде предприимчивых людей Запада, хорошо видно на примере удивительной судьбы Бешеного Билла Хикока. Мальчишкой Джеймс Батлер Хикок любил охотиться и слыл лучшим стрелком в Северном Иллинойсе. В 1855 году, когда ему было всего восемнадцать, он вступил в добровольческий отряд, сражавшийся за непризнание рабства в истекающем кровью Канзасе. Некоторое время он служил констеблем в каком-то местечке, потом устроился править дилижансом по дороге в Санта-Фе, что дало ему возможность еще раз проверить свои бойцовские качества. Однажды он убил медведя длинным охотничьим ножом. В 1861 году на Орегонской дороге он столкнулся с печально знаменитой бандой Макканлеса. Во время Гражданской войны он был разведчиком и лазутчиком армии Соединенных Штатов, эта служба была полна приключений и опасностей, и он имел возможность совершенствоваться в стрельбе. На центральной площади в Спрингфилде, штат Миссури, он убил своего бывшего друга, с которым вместе служил в разведке, потому что тот перешел на сторону конфедератов. Потом, после войны, будучи заместителем начальника полиции на обширной территории в районе Форт-Райли, он приобрел известность, разыскивая ворованное и убивая бандитов. А когда он был начальником полиции в нескольких неспокойных канзасских ковбойских городках, в том числе и в Эйбилине, он чаще хватался за оружие, чем самый отчаянный головорез, и, наконец,
47
число застреленных им один на один стало больше, чем у кого бы то ни было из его современников. Он стал известным гастролером, разъезжая по стране с Биллом Буйволом в 1872 — 1873 годах. Через три года он вернулся в одно из своих прежних пристанищ, местечко Дедвуд на территории Дакоты, и был застрелен в затылок местным жителем, которого в тот день обыграл в карты. Ему было всего тридцать девять лет. Местный суд оправдал убийцу.
После того как Бешеный Билл был похоронен в Дедвуде, надгробный памятник и ограда были по кусочкам растасканы местными жителями на память о столь великом убийце. Никто не знает точно, скольких он застрелил в открытом единоборстве; некоторые считают, что чуть ли не восемьдесят пять человек, но уж что не меньше тридцати, это точно. И застрелив столько народу, он ни разу не был привлечен к суду даже за непредумышленное убийство. Большую часть своей активной жизни Бешеный Билл Хикок носил эмблему служителя закона. Однако мучительное сомнение вызывают многие совершенные им убийства, потому что в случаях, не до конца ясных, он предпочитал сначала стрелять, а уж потом расследовать. Поклонники обычаев Запада называли Бешеного Билла «величайшим злодеем, когда-либо жившим на земле». По словам генерала Кастера, «пеший ли, верхом ли, он был прекраснейшим образцом физического совершенства, каким только может обладать мужчина. Он был начисто лишен всего показного. Он никогда не говорил о себе, если его не спрашивали. Его влияние в среде поселенцев Запада было безграничным, его слово было законом. Бешеного Билла уж никак нельзя было назвать забиякой, но лишь он сам мог перечислить все те столкновения, в которых принимал участие». Если готовность лишить человека жизни при малейшем, еще не доказанном подозрении считать качеством, присущим бандиту, то Бешеный Билл, конечно, им и был. В то же время, если готовность рисковать своей жизнью во имя закона и правды — это свойство добрых граждан, Бешеный Билл был одним из них.
«Головорезами» обычно называли на Западе тех злодеев, чья деятельность не была прикрыта эмблемой служителя закона. Но в мире скотоводов вряд ли нашлось бы несколько известных бандитов, которые ни разу не носили эмблему служителя закона и не рисковали своими жизнями во имя того, что некоторые их соотечественники называли законом и порядком. За широко распространенным восхищением «мужественностью» скорых на руку головорезов таилось неотступное подозрение, что сами го
48
ловорезы (может быть, даже чаще, чем их противники) защищали справедливость. «Эти «плохие люди», то есть профессиональные бойцы и убийцы, — писал после поездки на Запад в 1888 году Теодор Рузвельт, — конечно, другого сорта (чем обычные преступники, конокрады или разбойники с большой дороги), очень многие из них по-своему совершенно честные люди. Конечно, они и совершают почти все убийства в пограничных поселениях, но не стоит забывать, что их жертвы обычно достойны своей участи». Некоторые рассматривали головорезов как просто участников распространенных в древности судебных поединков, но на современный американский лад. «Каждый обладал неотъемлемым правом на собственную защиту. Не было нужды обращаться к закону, — писал Эмерсон Хаф, который сам был тому свидетелем, — закон был бессилен. Насколько быстро мог вдруг вспыхнуть человек, вперед выбрасывалась рука, и вот уже сверкало пламя, как раньше, бывало, сверкало острие шпаги. Падала жертва, сжимая в руках оружие, замешкавшись лишь на секунду. Закон оправдывал убийцу. Его действия признавались «самообороной». «Честная игра», — говорили соотечественники, хотя и начинали держаться с ним сдержаннее и обращались к нему реже».
Было ли это еще одним свидетельством, что американцы по праву первенства решали, на чьей стороне закон и справедливость? Неписаный закон, суровый и непреклонный в консервативном обществе старого Юга, в другой форме, но воцарился и на свободных просторах Запада. Но если на Юге можно было ориентироваться на традиции, установленные «лучшими», и никто не осмеливался поставить их под сомнение, то на Западе «лучших» не было. Там «неписаный закон» был совершенно непредсказуемым и неясным, поскольку каждый определял его сам для себя. Именно в царстве приобретенного богатства—золота, серебра и скота — и процветали те самые необычные американские бандиты. Хотя «головорез» в идеале, конечно, не убивал только ради денег, на заре американского Запада большинство головорезов были замешаны или в той или иной мере находились под подозрением в «незаконном» присвоении имущества.
Неожиданные тонкости, знаменитые противоречия этики предприимчивых людей отразились в деятельности всех известных головорезов ковбойской земли. Мы можем основательно их изучить на примере одного из них, достигшего наивысшей сла
49
вы, — Крошки Билли. Уильям Бонни (его настоящее имя) родился в 1859 году в Нью-Йорке и мальчиком переехал с родителями на Запад. Отец его умер в Канзасе, и мать переселилась в Колорадо, а потом в Нью-Мексико. Его некогда друг и соратник, а потом убийца и биограф шериф Пат Гарретт описывал Билли в молодости:
Отчаянный, бесстрашный и безрассудный, он был щедрым, благородным, открытым и мужественным человеком. Его любили люди всех возрастов и сословий, особенно им восхищались дряхлые старики и беспомощные дети. Для них он был заступником и защитником, благодетелем, правой рукой. Никогда он не обращался к женщине, особенно к женщине пожилой, не сняв шляпы, и если ее одеяние или внешний вид выдавали бедность, чудно сияло лицо Билли, выражая пылкое сочувствие и сострадание, и он предлагал помощь или давал совет. Ни разу в жизни не отказал он ребенку, если надо было перенести его через канаву или помочь ему донести тяжелую ношу... Билли любил свою мать. Он любил и почитал ее больше всего на свете.
Говорили, что двенадцатилетний Билли зарезал человека, оскорбившего его мать.
Первым серьезным делом Билли было столкновение в резервации с тремя миролюбивыми индейцами племени апачей. Билли и его приятель пытались убедить их расстаться со своими лошадьми. Вот как сам Билли (в пересказе Гарретта) описывает это приключение:
Тут за нами дело не стало. Вот они прямо перед нами — двенадцать замечательных лошадок, пять или шесть седел, хорошенький запас одеял, да в придачу пять лошадей, нагруженных шкурами. И тут же три кровожадных дикаря, купающихся во всей этой роскоши и отказывающихся поделиться с двумя свободными по рождению белыми американскими гражданами, которые еле ноги волочат от голода. Выбора не было — добычу нужно было отобрать, а поскольку один живой индеец мог через два часа послать сотню по нашему следу, а мертвый индеец, наверное, отправился бы по другому маршруту, мы приняли решение. Через три минуты три «добрых индейчика» уже валялись на земле, а мы с лошадками и поклажей смылись. И никакой борьбы. Тише не сработаешь.
После многочисленных приключений в Старой и Новой Мексике на счету Билли было еще с десяток убийств. Видимо, благодаря этому он и получил работу, когда приехал в 1877 году в долину реки Пекос.
В то время на юге штата Нью-Мексико назревал конфликт, так называемая «война в округе Линкольн», .которой суждено было стать самой кровопролитной из всех скотоводческих войн. Что касалось готовности обеих сторон использовать наемников и обращаться за помощью к силам закона, эта война мало чем отличалась от недавней «войны в округе Джонсон» в Вайоминге.
50
Однако противостояли друг другу здесь не крупные и мелкие скотовладельцы. Скорее, тут столкнулись две почти равносильные группировки богатых владельцев больших стад, каждая из которых использовала все существующие средства, чтобы обеспечить себе контракты на поставку мяса в государственные учреждения и индейские резервации. Обе фракции обвиняли друг друга в нечестности и краже скота. Сегодня видно, что, наверное, правы были обе. Вскоре все местные скотоводы были вынуждены встать на ту или иную сторону. В конце зимы 1877 года, когда Крошка Билли начал работать на ранчо Дж. Танстолла на реке Феликс в округе Линкольн, вражда зашла так далеко, что было возбуждено крупное судебное дело, а в ответ на это фракция противников, возглавляемая Лоуренсом Мерфи, отправила помощника шерифа с отрядом своих людей на захват принадлежавшего Танстоллу скота. В руках у Мерфи были местные обозы и финансы всего района. 18 февраля 1878 года люди Мерфи убили Танстолла в присутствии его управляющего и Крошки Билли. Давно зреющий конфликт в округе Линкольн перерос в открытую войну.
Это определило намерение Крошки Билли навсегда посвятить себя исполнению одной цели — отомстить убийцам своего друга Танстолла. Управляющий Танстолла был приведен к присяге как «специальный представитель» Максуина, главы группировки противников Мерфи, он и собрал человек десять, включая Крошку Билли, чтобы осуществить свою месть. Билли не раз возглавлял отряд в последовавших за этим событием схватках. Он и шестеро соучастников подстерегли и застрелили шерифа округа Линкольн и его помощника, которые были сторонниками Мерфи. Потом Билли и другие люди Максуина встали на свой собственный путь защиты закона. Пользуясь полученными от мирового судьи полномочиями по розыску краденых лошадей, они убили еще одного из людей Мерфи. Борьба достигла своей высшей точки, когда новый шериф округа Линкольн, тоже орудие в руках Мерфи, послал за федеральными войсками и кавалерийский отряд попытался арестовать Максуина и его сторонников. Они отказались сдаться, и отряд Мерфи поджег дом Максуина, однако всем, кроме двоих, удалось скрыться в ночи. «Войне в округе Линкольн» конца не предвиделось, пока генерал Льюис Уоллес (герой Гражданской войны, впоследствии автор романа «Бен Гур*)» получив специальные полномочия от президента Гаррисона, в августе не прибыл в Нью-Мексико в качестве нового губернатора. Он принес мир на юг Нью-Мексико, но не смог наказать виновников всех преступ
51
лений минувшего года. Кто-то предложил повесить всех до одного жителей округа Линкольн, чтобы каждый получил по заслугам. Но после многих предъявленных обвинений судебные дела были прекращены, что показало неспособность официального правосудия справиться с проблемами общества, жившего в соответствии с моралью предприимчивых людей.
Хотя было убито более шестидесяти человек, единственным привлеченным к ответственности за убийство в «войне в округе Линкольн» был Крошка Билли. Губернатор Уоллес вызвал его к себе и, в присутствии свидетелей, попросил сложить оружие и предстать перед судом, обещав помилование, если Билли будет признан виновным. Некоторые сомневались в правдивости губернаторского слова и боялись, что из Билли хотят сделать козла отпущения. «В судах этой страны я не найду правосудия, — так передавали слова Билли, отказавшегося предстать перед судом. —Я слишком далеко зашел».
Крошка Билли снова продолжил свои отчаянные приключения. Он уже настолько привык к увлекательной жизни профессионального убийцы, что не мог смириться с участью простого ковбоя, объезжавшего пастбища и загонявшего скот. С десятком прежних приятелей разъезжал он по округе, воруя скот, убивая старых врагов и находя новых, которых подозревал в желании отомстить за уже совершенные им убийства. Отважный Пат Гарретт, новоизбранный шериф округа Линкольн, схватил Крошку Билли и добился его осуждения за давнее убийство шерифа Брейди. Но Крошку не успели повесить — он прикончил своих охранников и совершил еще один дерзкий побег. Только через два месяца Гарретт вновь выследил Крошку Билли и застрелил его под покровом ночи, когда тот входил в дом своего друга.
Теодор Рузвельт был так восхищен Гарреттом, что назначил его сборщиком таможенных пошлин в Эль-Пасо, но вскоре лишил Гарретта своего расположения, узнав, что тот мошенничает. Сам Гарретт был тоже застрелен одним из своих собственных арендаторов. Убийца на суде заявил, что он оборонялся, и присяжные признали его невиновным, несмотря на то что Гарретт был застрелен в затылок и умер, не сняв перчатки с руки, в которой обычно держал револьвер. Скотовладельцы всей округи долго вспоминали пикник с жаренным на вертелах мясом, который преуспевающие владельцы ранчо устроили в честь оправдания убийцы Гарретта.
Портретную галерею «хороших злодеев» и «плохих праведников» — преступных шерифов и честных бандитов — можно
52
продолжать до бесконечности. В ней можно найти все аспекты добра и зла в бессчетном количестве сочетаний. Нельзя обойти молчанием и предприимчивых людей с приисков, таких, как Генри Пламмер, которого иногда называли «рыцарь-головорез». Будучи главарем разбойничьей шайки, он на самом деле служил в полиции, потом, переодевшись, дерзко присоединился к банде линчевателей, которые за ним охотились. Его назначение шерифом Соединенных Штатов подоспело, когда он уже стоял под виселицей. Конечно, в этих местах встречались и такие, как Бун Хелм, который, казалось, и не слышал о совести (однажды в пути, умирая от голода, он съел своего товарища) и никогда не искал защиты у закона.
Наряду с личностями, которыми владели подлинные страсти и противоречия, чья внутренняя непредсказуемость отражала непредсказуемые перспективы американского ландшафта, возник герой попроще, во многом детище телеграфа, новоявленной процветающей прессы, жаждущей сенсаций. Он был «фальшивым» головорезом — «длинноволосой дешевкой», как окрестил его исследователь ковбойской истории Эмерсон Хаф, «поддельным злодеем... созданным Западом для восточного потребителя... Истинный человек Запада, трезвый и хладнокровный, всегда испытывал презрение к подражателю, тому, кто не был по-настоящему «плохим», а только хотел им казаться». Это был «типичный ковбой» XX века. Но тот, кто действительно следовал морали предприимчивых, чувствовал себя по-новому свободным, человеком под открытым небом, который не мог до конца забыть, что общество пыталось его уничтожить. А придуманный западный бандит просто перенес на Запад преступные замашки старого общества.
Ковбой, похититель скота, скотовладельческий магнат — западный шериф и западный бандит — все они были созданы свободной землей и открытыми пастбищами. Всех прельщали новые неизведанные возможности и искушения. Те, кто когда-то жил за счет диких буйволов, принимали дикий скот как должное. Когда исчезли открытые пастбища, были воздвигнуты заборы из колючей проволоки, Запад стал распродаваться и сдаваться в аренду, что положило конец многим возможностям и искушениям, как и галерее персонажей периода расцвета скотоводства. Хотя где-то в горах, таящих подземные сокровища, а позже и в городах могли остаться им подобные, но преступный Шериф и честный головорез навсегда исчезли из жизни скотовладельцев. Ушли эти люди с двойной моралью и двойными законами, но этика предприимчивости их пережила.
53
5 ДОБЫВАЯ НЕФТЬ
Рост состоятельности предприимчивых людей Запада, от низших слоев к верхним, был тесно связан с открытием глубоко под землей нефти, явившейся своего рода золотом. Но тогда как мир скотоводов обогатил американский фольклор и народные песни, добыча нефти не увеличила существенным образом числа героев фольклора. И все же открытие нефти, изобретение новых способов подачи ее на поверхность, организация методики ее добычи, транспортировки и доставки на рынок — все это имело много общего с достижениями скотоводства.
Использование природной нефти для медицинских целей издавна практиковалось в Америке. Индейцы из племени Сенека, когда обнаруживали на глади озер и ручьев черную субстанцию, обычно извлекали ее следующим образом: клали на поверхность воды одеяло, впитывавшее нефть, а затем отжимали его в сосуд. В конце XVIII века нефть уже была предметом торговли с индейцами. Когда революционные войска генерала Бенджамина Линкольна в 1783 году шагали через Западную Пенсильванию, он позволил солдатам остановиться у ручья, где они собирали плавающую нефть и прикладывали к суставам. «Это приносило большое облегчение и немедленно снимало ревматические недомогания, которыми страдали многие из них. Солдаты без опаски пили воду прямо из открытых водоемов — и она оказывалась легким слабительным».
В те годы соль обыкновенно добывали из колодцев, содержавших соленую воду, подвергавшуюся затем выпариванию. В конце 1830-х годов некоторые доходные колодцы оказались испорчены черным маслянистым веществом, обнаруживавшимся вместе с солью после выпаривания солевого раствора. Некие предприимчивые бизнесмены в Кентукки приобрели один из этих «испорченных» соляных колодцев, основали Американскую компанию по добыче медицинской нефти и стали производить в качестве почти универсального лекарства расфасованную в бутылках «американскую нефть». Когда в 1840-х годах Сэмюел Кир, предприимчивый сын владельца соляной фабрики, унаследовал колодцы своего отца в Западной Пенсильвании, ему также досаждало черное маслянистое вещество, и он подумывал о том, чтобы прекратить использование колодцев. Однако после того, как его жена заболела чахоткой и док
54
тор прописал «американскую нефть», Кир заметил, что покупаемая им в бутылках жидкость была такой же, как и та, которая портила его колодцы. Когда в 1846 году нефть в его соляные колодцы стала прибывать действительно в больших количествах, он занялся производством из нее лекарств.
Кир издавал листки, содержавшие заверенные подписями свидетельства различных людей относительно замечательных свойств «петролеума, или сырой нефти». «Естественное целебное средство! Добывается из колодца в округе Аллегейни, штат Пенсильвания. На глубине четырехсот футов под землей!» Нефть, утверждал он, обладает «замечательной целебной силой» при лечении ревматизма, хронического кашля, лихорадки, зубной боли, мозолей, невралгии, геморроя, расстройства мочеиспускания, нарушения пищеварения и заболеваний печени. Один из его листков был напечатан как государственный банкнот с цифрой 400 на видном месте, обозначавшей глубину, на которой добывали чудесное природное средство, банкнот был подписан С.Киром и сопровожден следующей датировкой: «В 1848 году после Рождества Христова обнаружена при добыче соленой воды — в 1849 году открыты замечательные целебные свойства». Кир посылал торговцев в фургонах, украшенных золочеными изображениями доброго самаритянина, помогающего под пальмовым деревом претерпевающим муки страдальцам, — и эти торговцы скрашивали монотонность сельской жизни своим «медицинским представлением». До 1858 года Кир уже продал почти четверть миллиона бутылок в полпинты с замечательной нефтью по цене доллар за бутылку. Но высокая стоимость рекламы и распространения наряду с увеличением объема добычи нефти (во много раз превосходившего любые из возможных медицинских потребностей) побудили Кира искать другие пути применения своего продукта. Какими они могли бы быть?
Рост американских городов, появление сотен новых фабрик, распространение железных дорог задолго до 1850 года, разумеется, увеличили потребность в лучшем освещении. Однако в американских домах оно претерпело очень мало изменений к лучшему по сравнению с прежними временами. На протяжении колониального периода дома освещались сальными свечами или лампадой, подобной тем, что использовались в Древнем Риме, и представлявшей собой миску с рыбьим жиром или маслом — животным или растительным, — где фитильком служил кусок ветоши. Некоторые использовали топленый свиной жир, но чтобы он оставался мягким и мог гореть, под ним приходилось жечь
55
древесный уголь. Превосходное горючее получали при переработке жира кашалотов, место обитания которых не могли обнаружить до 1712 года, из их спермацета выходили отменные свечи, которые, однако, были дорогостоящими. В 1830 году Исайя Дженнингс из Нью-Йорка получил патент на новое вещество под названием «камфин» — дважды очищенный скипидарный спирт, который оказался отличным лампадным горючим. Но хотя камфин горел ярким пламенем, он тоже стоил дорого, имел неприятный запах и, кроме того, был взрывоопасен.
В 1830 —1850 годы казалось, что единственной надеждой на удешевление освещения в Соединенных Штатах является более широкое использование газа. В 1840-х годах американские производители газа стали применять усовершенствованную британскую технологию производства светильного газа из угля. Но затраты на подачу газа по трубам к потребителю оставались столь высоки, что до середины столетия газовое освещение представлялось возможным только в городах и только в общественных местах или в домах богатых людей.
В 1854 году канадский врач Эйбрехем Геснер запатентовал процесс переработки смолистого минерала, месторождение которого находилось в Нью-Брансуике и Новой Шотландии; из этого минерала получался светильный газ и маслянистое вещество, которое Геснер назвал «керосином» (от греческого слова «keros», обозначавшего воск, и с окончанием «ин» — поскольку вещество напоминало камфин). Хотя по сравнению с камфином керосин и был дешевле, но обладал неприятным запахом, и Гес-неру так и не удалось сделать на нем состояние. Однако он вновь пробудил надежду найти светильный газ из добываемых в Америке полезных ископаемых.
Между тем в Бостоне в 1852 году некоторые предприниматели в области фармацевтики в поисках лучших смазывающих веществ стали производить «угольную нефть», перерабатываемую из битумного угля. Они обнаружили, что новое вещество является не только хорошей смазкой, но может еще и хорошо гореть в лампе и при этом не дает неприятного запаха. К 1859 году сырая нефть из битумного угля под коммерческим названием «керосин» начала использоваться в домах американцев. Свиное сало, китовый жир и жир кашалотов росли в цене, камфин из-за своей взрывоопасности приобрел плохую редутацию. Было известно, что при производстве угольной нефти уголь можно заменить петролеумом. До конца 1859 года были проданы почти два миллиона ламп на угольной нефти, однако до того идеала, когда американцы могли бы иметь «лампу в каждой комнате»,
56
оставалось еще далеко. Сырья для производства нефти из битумного угля по-прежнему не хватало, а стоимость производства светильного масла из животного и растительного жиров была слишком высока.
В середине лета 1854 года Джордж Бисселл, выпускник Дартмутского университета (1845), во время посещения кампуса, где когда-то провел студенческие годы, случайно заметил бутылку с нефтью, оставленную для одного из работавших там преподавателей врачом, который привез ее из нефтяного месторождения в Тайтесвилле, Западная Пенсильвания. Содержимое бутылки возбудило его любопытство, усиленное, возможно, чтением брошюр Кира, прославлявших лечебные свойства природной нефти. Еще не зная, что делать с этим веществом, Бисселл решил заняться разработкой тех самых источников, откуда была взята содержавшаяся в бутылке нефть. Совместно с партнером они основали Пенсильванскую нефтяную компанию Нью-Йорка (первую в Америке корпорацию по добыче нефти из-под земли), действуя с оптимизмом, довели ее капитал до полумиллиона долларов, купили за 5 тысяч долларов 100 акров казавшейся им перспективной с точки зрения получения нефти земли и приобрели права на ее добычу еще на 12 тысячах акров. Нефть предполагалось добывать только известными тогда методами: из естественно бьющих нефтяных источников, собирая ее с поверхности речек или же делая ямы или углубления в земле, чтобы увеличить приток нефти там, где ее уже обнаружили ранее.
Вскоре расходы на сбор свободно плавающей нефти превысили доходы компании от ее продажи для медицинских целей. Тогда компания обратилась за помощью к экспертам. Профессору из Йельского университета Бенджамину Силлимэну-млад-шему была поручена целая серия экспериментов с нефтью, добываемой Пенсильванской нефтяной компанией, чтобы определить, для чего она может быть пригодна. Доклад Силлимэна заказчикам, составленный в 1855 году (один из первых в Америке примеров заказного исследования в области промышленности — за него заплатили 526,08 доллара), был исполнен оптимизма. В нем сообщалось, что нефть обладает прекрасными смазывающими свойствами и «по химическому составу идентична светильному газу в жидком виде». «Лампа, в которой используется эта полученная из нефти жидкость, давала не меньше света, чем любая известная ранее... нефть расходова
57
лась более экономно, а свет был ровнее, чем при сгорании камфина, и горел в течение двенадцати часов без заметного угасания и без дыма».
Многообещающие выводы Силлимэна, однако, по-прежнему относились только к одному извлекаемому в скудных количествах продукту—природной нефти, просачивающейся естественным путем на поверхность земли. Идея бурить глубокие скважины в земле специально с целью добычи нефти, а затем выкачивать ее на поверхность если кому ранее и приходила в голову, то, по-видимому, казалась недостаточно реальной, чтобы оправдать какие-либо капиталовложения. Мы не знаем, кому первому пришла мысль «бурить» землю, чтобы получить нефть. Это мог быть Бисселл, прочитавший брошюру Кира, где панацеей от всех хворей была названа нефть, обнаруженная на глубине 400 футов ниже поверхности земли «в 1848 году после Рождества Христова... при добыче соленой воды». Или, может быть, это был банкир из Нью-Хейвена Джеймс Таунсенд, ставший преемником Силлимэна на посту президента Пенсильванской нефтяной компании. «Чтобы нефть появлялась из земли?! Чтобы выкачивать нефть из земли, как воду?! — воскликнул, обращаясь к нему, его друг. — Чепуха! Ты сумасшедший». В 1858 году реакция большинства американцев была бы именно такой.
Каковы бы ни были их соображения по поводу того, как использовать нефть, вкладчики Пенсильванской нефтяной компании решили в любом случае предпринять шаги с целью подтвердить свое юридическое право собственности на землю в Тайтесвилле, где сырая нефть пузырями всплывала на поверхность ручья, а также изучить вопрос, каким еще образом можно использовать это вещество. В 1857 году по до сих пор непонятным причинам они наняли человека, который был не юристом и не преуспевающим бизнесменом, а скитающимся странником, прежде железнодорожным проводником, остановившимся тогда в ныо-хейвенском отеле. Эдвин Дрейк работал когда-то и продавцом на пароходе, совершавшем рейсы между Буффало и Детройтом, и в гостинице города Текумсе, штат Мичиган, и в магазинах тканей в Нь'ю-Хейвене и Нью-Йорке, но, закончив только обычную школу, он не получил специального технического образования и не имел навыков по части бурения. Казалось, основным доводом в пользу кандидатуры Дрейка на работу было его железнодорожное удостоверение, которое он сохранил как бывший служащий и которое давало ему возможность бесплатно добраться до Тайтесвилла.
58
Когда в декабре 1857 года Дрейк прибыл туда, то обнаружил (согласно его собственному описанию) «население в количестве 125 человек, отсутствие церквей, две гостиницы». Урегулировав юридические дела компании с местным населением, он посетил место, где на поверхность пруда просачивалась знаменитая медицинская нефть, известная в этих краях как «мазь мустанга». Он наблюдал трудоемкий процесс сбора нефти при помощи одеяла, которое расстилали на поверхности пруда и затем отжимали в специальную емкость. Именно тогда и на том самом месте, как впоследствии рассказывал Дрейк, его осенило. «Ему пришла мысль, что внизу в земле или в скалах есть бассейн или источник нефти и... он принял тогда решение выкопать колодец». «Через десять минут после моего прихода на место с д-ром Брюером я сделал вывод, что ее можно получать в больших количествах путем бурения, как и соленую воду. Я также решил, что именно мне следует сделать это». Широко распространенным в этих краях и даже среди ученых, к которым обращался за консультацией Дрейк, было мнение, что «нефть является жидкостью, вытекающей каплями из угля, залегающего в ближних холмах, что для ее добычи бесполезно бурить землю и что единственный способ ее собрать — это отрыть траншеи, где она бы скапливалась». Но Дрейк не мог взять в толк, почему нефть оказывается под ручьем, «если стекает с горы, ведь она настолько легче воды, что просто невероятно ее самопроизвольное погружение».
Не располагая достаточно весомыми доводами специалистов, чтобы убедиться в невозможности бурения колодца для добычи нефти, Дрейк в своих действиях руководствовался интуицией. Новая идея «бурения» для добычи нефти теперь полностью захватила его. Он не знал, действительно ли сырая нефть, даже если ее можно получать в больших количествах, превосходит другие вещества в качестве смазки или средства для освещения. Он не имел представления относительно того, каким образом и кому можно продавать нефть. Но его воображение было глубоко взволновано этим новым веществом, которое ВДРУГ да могло бы принести кому-нибудь состояние. Так почему бы не попробовать добывать его? Дрейк стал президентом собственной Сенекской нефтяной компании, арендовав землю у Пенсильванской. Он намеревался получать двенадцать центов с каждого добытого им галлона нефти. Поскольку в договоре об аренде не было ни слова о «бурении», похоже, Дрейк тогда держал свои сокровенные планы про себя.
Между тем он посетил соляные колодцы, чтобы посмотреть, как их пробурили, и найти опытного бурового мастера, который
59
на деле продемонстрировал свое умение успешно бурить соляные колодцы. Поскольку бурение для добычи нефти считалось сумасшествием, ему было сложно договориться с компетентным бурильщиком. Первый бурильщик, с которым он заключил контракт, попросту не пришел и впоследствии объяснял, что принял Дрейка за сумасшедшего, «считал, что легче всего избавиться от него, заключив с ним договор и сделав вид, что действительно собираешься прийти».
В конце концов Дрейк нашел Уильяма Смита (Дядю Билли), которой был не только опытным бурильщиком соляных колодцев (добывавшим соль для отца Сэмюела Кира), но и умелым кузнецом, знавшим, как делаются орудия для бурения. Дядя Билли начал бурить со своими двумя сыновьями в июне 1859 года. При соледобыче в те времена было принято вырывать яму до скального основания, обносить ее внутреннюю поверхность ряжем, а затем вставлять туда железную трубку для бурения. Но когда Дядя Билли попробовал сделать то же самое с колодцем Дрейка, вода заполнила отрытую им яму задолго до того, как он достиг скального основания. В результате был испытан новаторский метод, заключавшийся в том, чтобы пропускать трубку на всю глубину. Пройдя скальное основание на глубине 32 фута, он продолжал бурение, продвигаясь только на 3 фута в день. К субботе 27 ав1уста 1859 года проделанная Дядей Билли скважина достигла глубины 69,5 фута, и (как всегда предписывал Дрейк) бурение было приостановлено на выходной. Через день Дядя Билли Смит пошел посмотреть на колодец и, к своему удивлению, обнаружил его наполненным маслянистым веществом. «Что это такое?» — спросил Дрейк. И Дядя Билли Смит ответил: «Это твое состояние!»
При всем том, что маслянистое вещество в скважине быстро развеяло мнение о Дрейке как о сумасшедшем, делать деньги при помощи колодца оказалось далеко не так легко. Нефть в колодце не прибывала, и ее надо было выкачивать насосом, но, поскольку Дрейк не предусмотрел заранее, куда ее разливать, пришлось использовать бочки из-под виски, корыта и все, что попадалось под руку. Однажды в октябре Дядя Билли взял лампу, чтобы посмотреть вниз в скважину, — и все сооружение воспламенилось. Но Дрейк отстроил заново буровую вышку и насос, и вскоре охотники за состоянием стали,съезжаться к нему со всех сторон. Он покинул нефтяные края и обосновался на Уолл-стрит, где стал маклером по продаже нефтяных акций и разорился. Чтобы спасти «изобретателя» нефтяной скважины от нищеты, законодательные органы Пенсильвании все же дали
60
ему пенсию в размере 1500 долларов в год, но в 1880 году, когда уже были известны многие составившие состояние на торговле нефтью, Дрейк умер в безвестности.
Нефтяная лихорадка, порожденная Дрейком и другими предприимчивыми дельцами, привела к возникновению еще одного типа новых городов. Карта крайнего северо-западного района Пенсильвании вскоре оказалась испещрена их названиями — Ойл-Сити, Олеополис и Петролеум-Сентр. Эти города, как и многие другие, были построены на нефти или на надежде найти ее, а в ряде случаев — на по-настоящему богатых месторождениях. Нефтяные города процветали за счет вспомогательных промыслов, таких, как производство нефтяных коллекторов, вышек, насосов, сдача нефтяных участков в аренду, обеспечение питанием, жильем, одеждой и развлечениями тысяч нефтедобытчиков.
Мы можем составить представление об их вспыхивавшей, подобно метеориту, фортуне на примере городка Питхоул. Весной 1864 года удачливый «нефтеискатель» с помощью волшебной палочки в виде орехового прута обнаружил на территории фермы, занимавшей участок по обе стороны речки Питхоул, огромное по стоимости месторождение нефти. К 7 января 1865 года первый из пробуренных там колодцев давал ежедневно 250 баррелей нефти. Тысячи исполненных надежд людей — демобилизованных солдат, недавно участвовавших в Гражданской войне, вкладчиков, желавших потратить обесцененные инфляцией банкноты, бродяг, скитальцев и искателей приключений—нагрянули в Питхоул. Когда из второго колодца фонтаном забила нефть, нефтяная лихорадка превратилась в маниакальную страсть. К концу июня четыре нефтеносных колодца в Питхоуле давали более 2000 баррелей в день, что составляло третью часть всей добываемой в Пенсильвании нефти. Место, которое за шесть месяцев до этого было всего лишь удаленной фермой, стало оживленным центром торговли. Три тысячи погонщиков гоняли свои упряжки, нагруженные бочонками с нефтью, туда и обратно от колодцев к речным судам и к другим точкам отправки грузов. Стандартной единицей измерения участия в эксплуатации скважины была одна шестнадцатая доля, которая продавалась обычно за несколько тысяч долларов. Нефтяная ассоциация рабочих реки Питхоул покупала долю в эксплуатации скважин и продавала десятидолларовые акции тем, у кого на большее не хватало средств. Переняв уловки мошенников Запада, «соливших» свои алмазные копи привезенными откуда-нибудь алмазными осколками, чтобы поймать на удочку не подозревавших подвоха про
61
стаков, некоторые бурильщики в стремлении избежать опасности пустой скважины «подправляли» свои колодцы очень просто: наливали ночью в скважину ведра нефти, чтобы на следующее утро привлечь покупателей.
Множество открытых нефтяных колодцев, рассредоточенных по Северо-Западной Пенсильвании, ежедневно давали сотни галлонов нефти. Где можно было хранить такое большое количество? Как перевезти к рынку сбыта? Чтобы найти сырую нефть и добыть ее, понадобилось несколько предприимчивых рисковых людей, не жалеющих ни времени, ни денег и не боящихся насмешек соседей. Но чтобы перевозить нефть через широкие просторы Америки, необходимы были совместные усилия целых сообществ людей. Нефтяной промысел, как и разведение скота, по-своему заставлял людей сплачиваться.
Одним из наиболее показательных таких дел был «наплыв воды». Задача заключалась в том, чтобы всей общиной сделать судоходными небольшие мелкие речки, протекавшие через богатую нефтью местность. Многие нефтеносные скважины в те ранние годы были сосредоточены около реки Ойл-Крик, но на протяжении большей части года в ней было недостаточно воды, чтобы пройти баржам, груженным бочками с предназначенной на продажу нефтью. Нефтедобытчики вынуждены были везти свои бочки на повозках на большие расстояния до железной дороги. Водный транспорт сокращал путь и был значительно дешевле, поэтому работавшие в этом районе нефтедобытчики изобрели свой собственный способ совместными усилиями сделать свои речки судоходными.
Наплыв воды требовал долгой подготовки, тесного взаимодействия, точного расчета по времени и умелого управления судами. Вот как он был описан руководителем этого мероприятия на Ойл-Крике 24 января 1863 года:
Наплыв воды — это временный подъем ее уровня в реке, чтобы пропустить суда, плоты, бревна и т.п. Вода поднимается достаточно высоко, и это позволяет пройти судам, груженным пятьюстами, а в ряде случаев семьюстами бочками с нефтью. Обычно в каждый наплыв воды попадают от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти судов. Он длится от одного до двух часов при спуске воды с семи — семнадцати плотин на основных притоках Ойл-Крика таким образом, что эти воды встречаются и образуют большой поток, который несет на себе до большой реки от семи до тридцати тысяч бочонков нефти.
В ходе подготовки требовалось, чтобы нефтедобытчики вверх по течению договорились и совместными усилиями по
62
строили многочисленные плотины для накопления воды в преддверии запланированного ответственного момента. На это могли уходить недели. Плотины специально строились так, чтобы их заградительные дамбы могли быть быстро сняты.
Пик работы наступал, когда приходила пора спускать воду. Тогда, в точно выверенный момент, плотины, начиная с участка вверх по течению, последовательно открывались, высвобождая такой неожиданно мощный единый поток, что он мог на несколько минут поднять уровень реки на всем ее протяжении. На судах задолго готовились к этому моменту. Загрузившись бочками с нефтью, судоводители с нетерпением ожидали «потока, который погонит их к столь желанной гавани в устье реки. В ожидаемое время наплыва воды судоводители стоят наготове, чтобы вовремя отдать швартовы. Прохладный порывистый ветер является первым признаком, а вскоре вслед за ним накатывает вихрящийся поток». Необходимо было точно определить нужный момент, чтобы не отчалить слишком быстро и не подвергнуться риску оказаться впереди потока, но требовалось и умелое управление судном, чтобы следовать носом вперед, пройти узкие места и миновать быки мостов. Удачливый судоводитель быстро довозил свой груз до верфи в Ойл-Сити, где, не теряя времени, готовился к более легкому плаванию по реке Аллегейни до Питтсбурга и до рынка сбыта.
Нефтяной город своим видом напоминал город скотоводов после прибытия большого стада, перегонявшегося из Техаса. Руководитель наплыва воды рассказывал:
Вечером после наплыва воды наш город весьма оживлен. Грузоотправители заняты тем, что расплачиваются с судоводителями, жители прибрежных поселков запасаются всем необходимым для жизни, и всё в движении и в деловой суматохе. Повсюду видны люди, сплошь заляпанные маслянистым веществом. Наши гостиницы забиты до отказа этими грязными людьми, обеспечивающими светом мир. Нефть является единственным предметом разговоров, и воздух наполнен ее специфическим сладковатым ароматом.
Нефть открывала фантастические новые возможности, и человек, воспользовавшийся ими, был предпринимателем грандиозного масштаба. Его звали Джон Рокфеллер. Поскольку он стал частью легенды об урбанизированной автомобильной Америке, мы иногда забываем, что Рокфеллер схватил за хвост птицу славы, богатства и власти еще в далекие дни керосиновой лампы, когда даже сам керосин был новшеством. Так же как предприимчивые животноводы и отважные перегонщики скота
63
вроде Айлиффа, Гуднайта и Маккоя, Рокфеллер нашел способ получать свой товар, перевозить его на дальние расстояния и поставлять миру.
Когда Дрейк сделал свое удачное открытие в Тайтесвилле, в глуши Западной Пенсильвании, Джон Рокфеллер был молодым человеком двадцати лет в Кливленде, штат Огайо, всего лишь примерно в сотне миль оттуда. Он уже чрезвычайно преуспел для своего возраста, поскольку в тот год ему вместе с его партнером предстояло получить почти полмиллиона долларов на сделках по зерну, мясу и другим поставляемым Западом продуктам. Они были на подъеме деловой активности, пик которой пришелся на Гражданскую войну.
Осенью 1859 года в Кливленд дошли слухи, что некто в Западной Пенсильвании пробурил скважину нового типа, которая дает ежедневно более чем 300 галлонов нефти, продающейся по пятидесяти центов за галлон. Это известие вызвало нечто вроде золотой лихорадки в миниатюре, бросившей в нефтеносные районы Пенсильвании толпы людей, и среди них — некоторых знакомых Рокфеллеру кливлендских бизнесменов. Оттуда доходили фантастические рассказы о людях, делавших состояние в мгновение ока: фермерах, на участках которых оказалось много нефти, удачливых дельцах, сдающих в аренду скважины, деревенском кузнеце, который «пробил» скважину в высохшем соляном колодце и стал получать по 25 бочек нефти (31 — 42 галлона в каждой) в день и превратил свою деревню в процветающий город. Страшные истории о необъяснимых взрывах нитроглицерина, применявшегося для «торпедирования» иссякающих колодцев, и о непрекращающихся пожарах на нефтяных скважинах подхлестывали всеобщее возбуждение. Однако к ноябрю 1860 года новое черное полезное ископаемое уже не было ходовым товаром на рынке. Нефть продолжала хлестать из скважин, и, поскольку для ее хранения не было места, река Аллегейни потемнела от переполнявшихся колодцев. Цена на нефть упала.
Рокфеллер, быть может, и сам ездил к нефтяным месторождениям, чтобы увидеть, что происходит. Но даже и из Кливленда ему было видно, что на нефти не только делают состояние, но столь же часто и разоряются. Сотни баррелей нефти доставлялись в города. И однако никто не мог придумать, как заставить ее служить людям, надеющимся получить «лампу в каждую комнату». Как превратить сырую нефть в стабильный предмет торговли?
Рокфеллер увидел в хаосе конкурентной борьбы развивавшегося Запада свой шанс. Города соперничали в области ком
64
мерции, строительства железных дорог и в привлечении новых жителей. Вновь построенные железные дороги — в обеспечении транспортных потребностей городов и с готовностью хватались за любой новый товар, который нужно было перевозить. Сам Кливленд, который впервые появился на карте в качестве поселка только в 1814 году, процветал за счет судоходства, начавшегося после завершения в 1827 году строительства первого участка канала Огайо — Эри. Ставший городом в 1836 году, Кливленд в 1854-м присоединил к себе соперничавший с ним город Огайо-Сити. В период Гражданской войны новая Атлантическая и великозападная железная дорога, связанная с железнодорожной магистралью Эри, соединяла Кливленд с нефтеносными районами и стала крупнейшей в стране магистралью по транспортировке нефти. Вдоль путей следования в Кливленд создавались нефтеперерабатывающие заводы, где сырую нефть превращали в шедшие на продажу машинное масло и керосин для ламп. К 1863 году Рокфеллер стал совладельцем нефтеперерабатывающего завода, а в 1865-м (в возрасте двадцати шести лет) выкупил долю одного из своих партнеров за 75 200 долларов. К концу года его нефтеперерабатывающий завод давал продукции на 1 200 000 долларов (при производственной мощности 505 баррелей в день) — вдвое больше любого другого в регионе.
Перепроизводство и депрессия 1867 — 1868 годов привели к снижению цен и ликвидации многих меньших по размеру нефтеперерабатывающих заводов, однако предприятие Рокфеллера выжило. Железные дороги в тот период вели более интенсивную, чем когда-либо прежде, конкурентную борьбу за перевозку товаров уцелевших компаний. Транспортные тарифы не публиковались, и железные дороги предоставляли «особые» тарифы всем своим клиентам. Рокфеллер прекрасно умел играть на соперничестве железных дорог, добиваясь при этом преимуществ для своего предприятия. Он основал собственные бондарные фабрики для производства бочек, приобрел в собственность леса, обеспечивавшие их деревом, производил собственные химикаты для очистки нефти, приобрел суда и железнодорожные вагоны для перевозки своей продукции и в то же самое время следил за каждым центом, который тратил. Он отыскал новые рынки для сопутствующей продукции и воспользовался большим объемом своих перевозок (обещая перевозить ежедневно шестьдесят вагонов очищенной нефти по железнодорожной сети Нью-Йорк — Сентрал — Лейк-Шор), чтобы добиться наименьших тарифов.
3-379
65
Но колебания цен на нефть из-за неожиданного открытия новых месторождений привели, по словам Рокфеллера, к «разрушительной конкуренции». Чтобы получить контроль над рынком, он создал большую корпорацию и назвал ее «Стандард ойл оф Огайо». К 1872 году его компания производила по 10 000 баррелей керосина в день — больше, чем где бы то ни было еще в данной отрасли. И тогда он занялся трубопроводным делом, что в перспективе было чрезвычайно важно для укрепления его монополии. По его настоянию один из работающих на него химиков разработал процесс очистки дешевой сернистой нефти из Огайо и, таким образом, открыл совершенно новый источник получения товарной продукции. К 1890 году он расширил свою систему сбыта и использовал парк вагонов-цистерн для доставки керосина компании «Стандард» прямо к потребителю. По мере того как диапазон деятельности компании расширялся, их пустые пятигаллонные банки стали служить домохозяйкам в незатейливых домишках и лачугах на всех континентах. «Нефть для ламп из Китая» производилась фирмой «Стандард».
В вопросах общественного мнения Рокфеллер разбирался хуже, чем в переговорах о тарифах и в условиях конкурентной борьбы. Он выражал удивление по поводу нападок на себя, когда основанием для них служили документально подтвержденные факты, как это было в случае со статьей Генри Демареста Ллойда «История великой монополии», опубликованной в «Ат-лантик мансли» в 1881 году. Он также высказывал недоумение в связи с проходившими в законодательных органах слушаниями по вопросу о трестах. Однако последние легли в основу антитрестовского закона Шермана 1890 года. Когда компания «Стандард ойл траст» в 1892 году была по указанию верховного суда Огайо распущена, адвокаты Рокфеллера сумели победить в схватке, и вновь развернутая ими «кампания поддержки» дала возможность Рокфеллеру остаться на коне.
Объединение «Стандард ойл» было одним из достижений века в области организации. Цена на нефть даже уменьшилась в период расцвета монополии «Стандард ойл». Но возможно, она бы еще больше уменьшилась без «Стандард ойл»? Безжалостная тактика Рокфеллера по отношению к конкурентам — угрозы, запугивание, готовность применить силу, использовать шпионов (и даже, как поговаривали, убийц)’— стала типичным образчиком изменившихся нравов века.
Рокфеллер был истинным американцем, поскольку делал бизнес на таинственном новом природном ископаемом, о происхождении которого и запасах ничего не было известно. Он по
66
строил свое состояние в характерных для Запада условиях неопределенности. Наиболее примечательной и наиболее соответствующей духу Нового Света чертой Рокфеллера была не дерзость, с которой он преступал дозволенные-границы обычной порядочности или общепринятой деловой этики. Его методы несли на себе отчетливый отпечаток представлявшейся соблазном для других морально-политической двойственности, беспрецедентно расцветшей в Америке. Лучшие адвокаты его времени, люди высочайшей юридической этики, были наняты Рокфеллером с целью разработки его в высшей степени сомнительных методов. Доверительная форма собственности, называемая «трест»*, ставшая печально известным инструментом его безжалостной политики, была одним из старейших достижений английского права, изобретенным много веков назад в кулуарах нравственного суда лорд-канцлера и для «судов справедливости», которым всегда была свойственна озабоченность вопросами совести. Когда трестом воспользовались в определенных целях, что вызвало негодование в общественном сознании, то это только еще раз подчеркнуло двусмысленность, освящавшую и омрачавшую бурное развитие Запада, объединившую его худшие и лучшие стороны.
Джон Рокфеллер был американским Сесилом Родсом, но в случае с Соединенными Штатами имперское мышление было направлено против своих же людей. Безжалостное равнодушие Родса к жителям африканских колоний питалось благочестивой верой в «англосаксонскую» расу. Равнодушие Рокфеллера к его конкурентам-американцам питалось баптистским благочестием. Между тем в Англии викторианские моральные устои остались незамутненными. Разве Африка не была землей «туземцев»? И как насчет «бремени белого человека»?
Поскольку американская империя создавалась внутри расширяющейся национальной территории, американцы каким-то образом интегрировали колониальную двойственность взглядов в систему широко распространенных убеждений. Мораль предприимчивых людей — мораль нарушающих закон шерифов и честных головорезов — привлекала свежим взглядом на вещи и заряжала энергией. Она легко распространялась с Запада на Восток, подобно другим новым тенденциям Америки. Историки слишком долго были в плену разговоров о «движении на Запад». Американская цивилизация была в равной мере продуктом
От англ, «trust» — доверие.
3*
67
«движения на Восток»: от крайностей Запада в направлении респектабельного восточного истеблишмента—к взглядам и критериям неопределенности, чем обусловливалось многое из того, что Америка имела предложить миру.
Безжалостный филантроп, не дававший и двадцатицентовой монеты более слабому конкуренту, Рокфеллер каким-то образом считал себя попечителем бедных повсюду. Во времена, породившие Бешеного Билла Хикока и Крошку Билли, он являлся колоссом морально-юридической двойственности. Самый богатый человек эпохи, он был одновременно одним из наиболее заметных аскетов того времени. Отойдя от дел в «Стандард ойл», Рокфеллер (за десять лет до того сделавший пожертвование в фонд нового Чикагского университета) основал Рокфеллеровский институт медицинских исследований (1901 ); Комитет по всеобщему образованию (1902), который победил на Юге нематоду и помог осуществить реформу медицинского образования в Америке; Фонд Рокфеллера (1913), призванный «содействовать благосостоянию человечества во всем мире»; предпринял наступление на желтую лихорадку в Латинской Америке и создал систему медицинского образования в Китае. К концу жизни Рокфеллера его благотворительные пожертвования превысили полмиллиарда долларов.
6
РАСПРОСТРАНЕННАЯ КАТЕГОРИЯ ПРЕДПРИИМЧИВЫХ ЛЮДЕЙ: ЮРИСТЫ
Взаимоотношения между более и менее развитыми районами мира повсюду дают плодотворную почву для деятельности юристов. В крупном городе, являющемся центром законодательной и организационной активности, источником капитала, знаний и технологии, гарантирующей власть и прибыль с отдаленных земель, всегда имеются разнообразные, хорошо оплачиваемые виды деятельности, требующие юридических навыков. Стремительный рост числа американских юристов в колониальный период частично объяснялся потребностями вновь создававшихся колониальных предприятий и расширявшимися, новыми по своему характеру взаимоотношениями с правительством в английской метрополии. В последние десятилетия XIX и в начале XX века в Лондоне и Париже много полных планов и надежд молодых колонистов из Африки, Азии и Австралии изучали юриспруденцию, чтобы подготовиться и потом у себя на
68
родине занять посты, дающие деньги и власть. По мере продвижения стран по пути независимости и роста антиколониальных движений те же юристы, воспитанные в духе имперских отношений, стали составителями конституций, создателями государственности и политическими лидерами новых государств.
У американского Запада в XIX веке сложились такие отношения с крупными городами вдоль Атлантического побережья, которые были во многом схожи с отношениями между британскими колониями, такими, как Австралия, и столицей метрополии Лондоном. В Монтану, Вайоминг, Колорадо и другие штаты скотоводческого и богатого природными ресурсами Запада тоже нужно было привлекать новый инвестиционный капитал из расположенных за тысячи миль крупных восточных городов. И это открывало широкие перспективы для предприимчивых юристов, которые получали новую возможность в качестве своей основной или дополнительной работы заниматься тем, что было необходимо для содействия развитию бизнеса, а также организационной деятельностью или сбором необходимой информации.
В империях Старого Света предприимчивость и специальные знания юристов перекачивались из метрополии в новые страны и, таким образом, изымались из национальных ресурсов. В Соединенных Штатах федеральная система формирующегося богатого континента сохраняла потенциал этих честолюбивых людей внутри страны и позволяла им в условиях быстро меняющейся конъюнктуры свободно находить новые сферу и место приложения своим усилиям.
На протяжении века после Гражданской войны развивающийся Запад был тем местом, где молодые люди могли рассчитывать быстро сделать карьеру в области бизнеса и политики, если имели надлежащие навыки или достаточно нахальства, чтобы называть себя юристами. Вкладчики из восточных районов страны нанимали в маленьких городках Запада местных юристов, чтобы те консультировали их относительно возможности сделать в этих местах деньги на разведении скота, добыче руды или строительстве железных дорог. А имея в своем распоряжении капитал из восточных районов, молодой юрист мог за счет предоставления услуг нажить на Западе состояние. Он мог содействовать превращению поселков в города, а сам стать богатым или по крайней мере приобрести влияние, необходимое Для получения голосов на выборах.
69
Братья Уолкотты (потомки поселенцев Новой Англии колониальных времен) были тому прекрасным примером. Эдвард Оливер Уолкотт, сын приходского священника в маленьком городке на западе Массачусетса, в шестнадцатилетнем возрасте рядовым прошел Гражданскую войну. Он обучался в Йельском колледже, в 1875 году получил степень бакалавра права в Гарвардской школе права и затем приехал к своему брату Генри, который поселился в поселке Блэкхок, штат Колорадо. После недолгого периода преподавания в местной школе Уолкотт переехал в более перспективный город Джорджтаун, расположенный к западу от Денвера и являвшийся административным центром округа Клир-Крик. Там он начал заниматься юридической практикой. Он освоил особые тонкости юриспруденции в области добычи полезных ископаемых, важные для будущих вкладчиков из восточных районов США. Через год (в 1876 году— именно тогда Колорадо стал штатом) его избрали прокурором округа и города; его работа в качестве общественного обвинителя привлекла внимание, и два года спустя он был избран в сенат Колорадо. Переехав в 1879 году в Денвер, Уолкотт стал играть весомую роль в политике Республиканской партии и в 1889 году, а затем в 1895-м вновь сумел добиться избрания в Сенат Соединенных Штатов (тогда выборы еще осуществлялись законодательными органами штатов). К этому времени фирма Уолкоттов стала официальным юридическим консультантом железной дороги Денвер — Рио-Гранде и других крупных корпораций. Сам Уолкотт начинал играть значительную роль в национальной политике, будучи одним из первых, кто выступал за развитие добычи и промышленного использования серебра. В то же время его брат Генри, сделавший состояние, сотрудничая с Колорадской металлургической и горнодобывающей компанией и Колорадской топливной и чугунолитейной компанией, был наконец назначен президентом Колорадской телефонной компании.
По мере того как Колорадо успешно развивался, консультации и содействие братьев Уолкотт становились все более ценными для осторожных вкладчиков из восточных районов США, находившихся от вожделенного источника богатства на расстоянии в две тысячи миль. Президент нью-йоркской страховой компании «Эквитабл лайф ашуранс сэсайети» Генри Хайд был одним из тех, кто просил их составлять регулярные доклады о «том, что говорят в сфере политики и бизнеса». «Я больше чем когда-либо верю в будущее этого города, — сказал Генри Уолкотт в 1895 году.—В Денвер приехали жить подходящие люди, и у нас нет соперника на несколько тысяч миль в любом направ
70
лении». Вскоре Хайд вложил деньги в фонды страховой компании в Денвере, чтобы помочь построить там два первых небоскреба. Но Уолкотты отнюдь не всегда были столь оптимистичны. Со свойственной им проницательностью они не советовали Хайду покупать Первый национальный банк Денвера, поскольку располагали закрытой информацией о том, что администрация банка «слишком доверяла заявлениям, которые ей делали клиенты», и через несколько лет оказалось, что эти опасения были оправданны.
Потребность получить, находясь на расстоянии, надежную информацию финансового характера породила еще одно американское предприятие, сделавшее информацию своим товаром. После биржевой паники 1837 года предприимчивый управляющий кредитами нью-йоркского перекупщика обнаружил, что многие оптовые торговцы Нью-Йорка нуждаются в достоверной информации относительно степени надежности владельцев магазинов, желающих приобрести их товары. Он подозревал, что они будут с готовностью вносить плату за регулярную информацию о кредитоспособности соответствующих лиц. Этим человеком был Льюис Тэппен, родом из Новой Англии, выходец из кальвинистской семьи. К 1849 году Коммерческое агентство Тэппена, как называлась его фирма, определявшая уровень кредитоспособности, принесло столько денег, что Тэппен смог уйти в отставку и посвятить себя участию в аболиционистском движении, принесшем ему славу. В то самое время Р. Дан, двадцатичетырехлетний, самостоятельно пробившийся в жизни торговец, приехал в Нью-Йорк, где стал работать на Коммерческое агентство Тэппена. Благодаря организаторскому таланту Дана это предприятие превратилось в общенациональное, и к 1859 году он уже был единственным владельцем фирмы, известной под названием «Р.Г. Дан энд компани».
В 1861 году, когда началась Гражданская война, у Дана были конторы по всей стране, включая Юг. И после войны его компания делала большие деньги на обеспечении корпораций, становившихся все в большей степени общенациональными, нужной им надежной информацией о находящихся далеко покупателях. Дан нанимал молодых адвокатов в небольших городах далеко на Западе для конфиденциального расследования состояния дел в местном бизнесе. Он уделял одинаково много внимания сбору информации как относительно кредитоспособности хозяина ба-Ра под названием «Услада шахтера» в Саут-Пасс-Сити, штат Вайоминг, так и относительно владельца крупнейшего универсального магазина в Денвере. Рассчитанная на длительный срок
71
программа, которую Дан предлагал клиентам, включала подробную информацию о кредитоспособности бизнесменов в различных регионах: в 1872 году речь шла об Индейской территории (позднее Оклахома), в 1873 году—о Южной и Центральной Калифорнии.
Было непросто организовать общеконтинентальную сеть работников, которые могли бы выведывать секреты небольших городков и в то же время не испытывать соблазна представить в лучшем свете финансовое положение своих друзей. «32 года, — сообщалось в одном таком типичном докладе относительно молодого юриста-бизнесмена, — довольно хороший юрист, но имеет плохую репутацию, и однажды ему угрожало судебное расследование, в настоящее время приостановленное». Другой доклад свидетельствовал: «Благопристоен, хотя живет соответственно своему доходу и вряд ли является очень платежеспособным». Принадлежавшие Дану конторы были среди первых, где использовались пишущие машинки. Дан вообще был пионером в применении новой техники. К 1893 году он имел уже собственную типографию и издавал «Данз ревью» — еженедельную сводку о состоянии дел в области бизнеса. По мере того как американский бизнес распространялся по свету, Дан открывал конторы в Европе, Австралии и Африке. Он умер в 1900 году, но его фирма продолжала существовать. В 1933-м, слившись с компанией, основанной в 1849 году предприимчивым юристом-бизнесменом из Цинциннати Джоном Брэдстри-том, она превратилась в известную в XX веке фирму «Дан энд Брэдстрит».
Бизнесцены из восточной части страны, осваивавшие малоизвестные регионы Запада, нуждались в советниках и помощниках, сведущих в законах и обычаях Монтаны, Вайоминга и Юты. Компании по строительству железных дорог нанимали «местных советников» из населения, проживавшего вдоль железных дорог западных районов. Один юрист из Тельюрайда — небольшого городка в Колорадо — ведал делами, связанными с добычей руды, богатой семьи Ливерморов из Бостона. Другие давали консультации состоятельным клиентам в Чикаго, Нью-Йорке и Филадельфии. Удаленность и обширные просторы Запада, в изобилии порождавшие обманщиков и мошенников от горного дела, открывали также возможность и честному молодому человеку приобрести доверие (а иногда и разжиться капиталом) влиятельных промышленников из вос
72
точной части страны. Это было время организаторов — людей, преуспевавших за счет того, что они изобретали новые пути преобразования небольших предприятий в более доходные крупные объединения. В широко раскинувшейся стране юрист стремился узнать, как это можно (или нельзя) сделать. Если же он был умен, честолюбив и энергичен, такая осведомленность могла принести ему капитал.
Строительство и эксплуатация железных дорог порождали огромное количество вопросов по поводу собственности, связанных и с земельным правом, и с привилегиями граждан, и с юридическими нормами, регулирующими общественные перевозки, и с правом государства на принудительное отчуждение частной собственности. Поэтому компании, осуществлявшие железнодорожное строительство, нуждались в юристах. Железнодорожные сети расширялись за счет того, что к ним по одной добавлялись новые линии, и постепенно охватывали все новые территории и штаты со своей собственной юрисдикцией. Это было замечательное время для юриста-организатора.
Одним из наиболее блестящих таких юристов был Джеймс Фредерик Джой, приехавший в Детройт в 1837 году — в тот самый год, когда Мичиган был принят в федерацию в качестве штата. Закончив Дартмутский колледж и незадолго до этого основанную Гарвардскую школу права, он был чрезвычайно хорошо подготовлен к тому, чтобы воспользоваться возможностями момента. Новый штат Мичиган только что ассигновал 5 миллионов долларов в качестве займа на строительство трех железных дорог, которые должны были пройти через территорию штата. Однако биржевая паника 1837 года произошла раньше, чем был достигнут прогресс, и помешала делу. Джой убедил политиков продать эти железные дороги частным вкладчикам, а затем уговорил нескольких нью-йоркских и бостонских бизнесменов сложиться и за 2 миллиона долларов приобрести Мичиганскую центральную железную дорогу. В 1850 году он содействовал тому, чтобы линия была продолжена на запад до Чикаго, проведя переговоры с иллинойской компанией об использовании ее рельсовых путей — при этом в Спрингфилде он прибег к помощи молодого адвоката по имени Авраам Линкольн. И от Чикаго двинулся дальше на Запад. В 1854 году, используя либеральное законодательство штата Иллинойс, он добился слияния четырех небольших железнодорожных компаний в одну — «Чикаго, Берлингтон энд Куинси», само название которой служило рекламой распрост
73
ранения железных дорог Джоя на запад в Айову. Улучив удобный момент во время биржевой паники 1857 года, Джой приобрел по очень дешевой цене еще одну железную дорогу, которой от федеральных властей было только что передано во владение 350 000 акров земли.
К 1873 году железные дороги Джоя достигли Кирни в Центральной Небраске, где они соединились с линиями Союзной тихоокеанской железной дороги, доходившими на самом западе до океана. Затем Джой двинулся на юг в направлении Мексиканского залива, добавляя к своей сети одну маленькую железнодорожную ветку за другой и получая при этом от штатов существенные новые льготы для расширения своей деятельности, а от федеральной казны — новые земли. Чтобы связать свои железнодорожные ветки, он основал компании по прокладке путей. Он также стал пионером в деле строительства мостов. Основным недостатком его берлингтонской ветки между Чикаго и Канзас-Сити было отсутствие моста через Миссисипи. В 1868 году он создал компанию специально с целью строительства моста у Куинси и, не посчитавшись с мнением тех, кто критиковал его проект за дороговизну, истратил на него полтора миллиона долларов. Оборот берлингтонского отделения в следующем году удвоился. Затем он приступил к строительству в районе Канзас-Сити первого постоянного моста через Миссури. Когда Джой сложил с себя полномочия президента берлингтонского отделения, его сменил на этом посту другой юрист, начинавший карьеру в качестве атторнея Мичиганской центральной железной дороги.
Одним из наиболее изобретательных юристов-организаторов был Сэмюел Додд, которому посчастливилось родиться в маленьком городке в Западной Пенсильвании близ первого из открытых месторождений нефти. В 1859 году, когда Дрейк обнаружил нефть, молодой Додд только что приобрел право адвокатской практики, после того как получил степень в Джефферсоновском колледже и в течение двух лет проработал в своем родном Франклине помощником адвоката. Увидев, что для расширения нефтяного бизнеса потребуется разработка его правовой основы, он стал специалистом по акционерному праву, в то время как другие провинциальные юристы еще, может быть, и не слышали ни о чем подобном. Именно Додд способствовал развитию трестов. Он трансформировал привычный атрибут английского права — справедливость в служащий Рокфеллеру инструмент слияния бизнеса, а затем, когда начались нападки на тресты, — в качестве доверенного
74
лица Рокфеллера и основного консультанта «Стандард ойл компани» — изобрел такой феномен, как «компания-держатель»*.
Потребности американцев в новых подходах к исследованию и использованию природных богатств континента, хаотичные поиски путей к богатству давали жизнь тысячам новых технологий, машин, приспособлений. В то время как сам изобретатель мог быть одиноким, нелюдимым гением, рядом обычно находился кто-нибудь, кто видел возможность сделать состояние на использовании его идей. Эти расчетливые свидетели часто были юристами. Вряд ли в период после Гражданской войны было хотя бы одно изобретение, которое не стало бы предметом ожесточенной юридической борьбы. В то время как многие сражения велись из-за патентов, проблемы патентного права неизбежно переплетались с техническими тонкостями договорного и акционерного права, налогообложения и всевозможными правами и обязанностями, атрибутами общего права, которые в свою очередь запутывались из-за «межштатной торговли», конфликта юрисдикций и других таинств конституции.
Состав действующих лиц в американских патентных драмах менялся, однако сюжет оставался на диво одинаковым. Обычно несколько человек более или менее одновременно придумывали новое устройство или технологию. Каждый из них хотел сохранить в своем распоряжении или в распоряжении лиц, приобретших зарегистрированный им патент, все доходы от производства. Между тем на сцене, как правило, появлялось множество бизнесменов, которым удавалось приобрести частичные юридические права конкурирующих «первоначальных» изобретателей. И потом, конечно, каждый из тех, кто «усовершенствовал» изобретение, настаивал, что именно его нововведение было единственно значимым. Юридические баталии длились десятилетиями, но вне зависимости от того, какой изобретатель или бизнесмен одерживал верх, войну всегда выигрывали юристы. В конечном счете они оказывались не только со значительными суммами вознаграждения, но и с отличным знанием как прав, так и уязвимых мест компании, что нередко позволяло им в дальнейшем контролировать фирму. Начиная лоцманами, они заканчивали капитанами.
Компания, владеющая контрольными пакетами акций других компаний.
75
Сюжет подобных историй повторялся вновь и вновь с таким привычным постоянством, что это выглядело бы даже скучно, если бы действующие лица не были столь яркими, надежды — столь радужными, ставки — огромными, а результаты — беспрецедентными. Ходили рассказы о деле, связанном со швейной машинкой («Элиас Хау-младший против Айзека Меррита Зингера и других»), о деле с жаткой («Сайрус Маккормик против Оубеда Хасси и других»; здесь использовались юридические таланты Уильяма Сьюарда, Эдвина Стэнтона, Джуды Бенджамина, Роско Конклинга и Авраама Линкольна) и о многих других юридических баталиях, связанных с появлением колючей проволоки, телефона («Александр Грэм Белл против Элиши Грея, Томаса Алвы Эдисона, Эмиля Берлинера и других») и патефона. Когда несколько изобретателей одновременно трудились над усовершенствованием изобретения и лучшие из юристов уже считали выгодным для себя заниматься сколачиванием противостоящих группировок, это как раз говорило о своевременности изобретения. Значение любого нового устройства, видоизменяющего жизнь американцев, могло быть приблизительно измерено мобилизованной им суммарной энергией юристов. Поэтому неудивительно, что, хотя столетие после Гражданской войны оставило в истории мало классических судебных дел и не так много выдающихся американских судей, тот же период породил чрезвычайно много богатых и знаменитых американских адвокатов.
Ни одно из юридических сражений не было столь длительным или столь напряженным, как «автомобильная баталия». Центральной фигурой этого сражения был человек, который, умело сочетая технические знания и уловки в использовании юридической процедуры, имел решающее влияние в области производства автомобилей в ранние годы формирования этой отрасли промышленности, но имя его никогда не было широко известно. Джордж Болдуин Селден был человеком с инженерными наклонностями и способностями изобретателя, которые оказались в нем подчинены единой цели. Его отец, преуспевающий и волевой юрист из Рочестера, штат Нью-Йорк, служил судьей в апелляционном суде штата и вице-губернатором и был преисполнен решимости сделать из сына адвоката. После короткого пребывания в федеральной армии молодой Селден изучал классические дисциплины в Йельском университете, посещал Шеффилдскую научную школу и затем, следуя желанию отца, стал работать помощником в его юридической конторе. По словам Селдена, услышанный им случайный разговор его
76
отца с одним из клиентов о возможности создания машины на собственном ходу стал причиной возникновения идефикса его жизни.
К 1871 году он получил право на юридическую деятельность й несколько лет спустя в качестве юриста — специалиста по патентам открыл свою собственную юридическую контору. Его клиентом был Джордж Истмен, и в Рочестере Селден подготовил его заявку на получение патента на процесс нанесения желатина на сухие фотографические пластины, положивший начало созданию целлулоидной пленки и производству фильмов. Между тем в свободное от основной работы время в мастерской в подвале своего дома Селден собственноручно конструировал различные устройства. Он сделал приспособление, позволявшее присоединить резиновые шины к колесам, запатентовал новый станок для производства ободов для бочек и сконструировал печатную машинку. Но его основной страстью была самодвижущаяся машина. «Дорожные локомотивы», некоторые из которых были на ходу в начале 1870-х годов, представляли собой паровые котлы на колесах. Хотя они и весили три тонны, их можно было использовать для работы на ферме. Прибегнув к помощи рочестерского конструктора, Селден попытался усовершенствовать двигатель облегченного веса. К1873 году, когда ему было только двадцать семь лет, он пришел к решению, что для его целей требуется совершенно иной источник энергии. Он намеревался, как сообщал другу, «осуществить революцию в передвижении на машинах по обычным дорогам, и... изобретение займет место в истории промышленности, аналогичное тому, которое занимают изобретатели парового двигателя, локомотива, волокноотделителя и телеграфа».
И тогда Селден начал экспериментировать с двигателем внутреннего сгорания. Самые ранние из таких двигателей, уже использовавшиеся к 1870-м годам в Европе, были стационарными и работали от труб, присоединенных к городской газовой системе. Когда в 1876 году Селден со своим партнером приехал на организованную в честь столетия независимости США Филадельфийскую выставку, чтобы продемонстрировать там свой запатентованный станок для бритья и станок для изготовления ободов для бочек, он внимательно изучал различные представленные там двигатели. Наиболее подходящим для целей Селдена казался двигатель Брэйтона, разработанный жившим в Бостоне англичанином. В отличие от других, работавших на светильном газе, поступавшем по трубам к рабочему механизму, двигатель Брэйтона работал на сырой нефти. Но эта машина бы
77
ла невероятно громоздкой: при 1160 фунтах веса она вырабатывала 1,4 лошадиной силы (828,5 фунта веса машины на одну лошадиную силу мощности двигателя). Селден придумал возможность реконструировать эту машину, чтобы уменьшить вес двигателя и сделать его источником питания для легкого дорожного транспортного средства. К 1878 году он сделал двигатель, весящий 370 фунтов и вырабатывавший 2 лошадиные силы (только 185 фунтов веса машины на одну лошадиную силу мощности двигателя).
Начиная с этого времени Селден переключил всю свою энергию с усилий по улучшению этого перевозочного средства на попытки добиться максимальной юридической защиты существовавшего, по его представлениям, права получать доход от всех будущих само движущихся машин. В 1879 году вместо того, чтобы представить в Патентное бюро Соединенных Штатов действующую модель, как предписывалось правилами, Селден предложил модель, дававшую представление лишь «в общем виде об основных особенностях изобретения», и уделил основное внимание его словесному описанию. Это было сделано с расчетом, поскольку, хотя право на юридическую защиту действовало с момента первой заявки на патент (в случае с Селденом это было 8 мая 1879 года), истечение семнадцати летнего срока действия права на патент исчислялось от даты выдачи патента. Поэтому Селден подал заявку на патент как можно раньше, но предусмотрительно затянул на как можно более долгий срок фактическое его получение. Между тем он пользовался правом изобретателя вносить поправки в сделанную заявку и привносил в первоначальную конструкцию все усовершенствования, возможность которых приходила ему в голову позднее.
Таким образом, Селден мудро избежал опасности отдать свою идею на растерзание проектировщикам и производителям действующих моделей и не отдавал, пока производство оснащенных двигателем машин не стало казаться выгодным. Только 5 ноября 1895 года, через шестнадцать лет после подачи Селденом заявки на патент, Патентное бюро США выписало-таки ему патент за номером 549160 на «дорожную машину». Эта длительная проволочка сохраняла прерогативы Селдена до тех пор, пока финансовые магнаты не оказались готовы вкладывать свой капитал в производство «дорожных машин». Таким образом, заключает исследователь истории селденских патентов Уильям Гринлиф, «изобретатель, которого могли бы чтить как славного пионера автодела, превратился в фигуру, олицетворяющую хищника в засаде».
78
Однако ожидание Селдена было вознаграждено. В1899 году, по-прежнему сохраняя прерогативы на каждую машину, он продал патентные права группе финансистов. Они в следующем году успешно провели дело в суде по поводу посягательства на прерогативы, связанные с патентом Селдена. После судебного разбирательства в 1903 году десять ведущих компаний, производивших автомобили, создали, объединившись, Ассоциацию производителей лицензионных автомобилей и купили право на использование селденского патента за 1,25 процента розничной цены каждого из продающихся автомобилей. Уже через несколько лет Селден получал доход почти от каждой машины, производившейся в Соединенных Штатах.
Вызов Селдену был брошен не бизнесменами, которые, казалось, вполне готовы были платить ему дань, пока могли получать свою долю доходов. Права Селдена оспорил другой изобретатель, не обладавший специальными юридическими знаниями, но выступавший с надежно защищавшей его позиции кондового моралиста. Генри Форд обратился к владельцам селденского патента с заявкой о предоставлении ему лицензии на производство автомобилей — такой, которую они обычно выдавали. Они отказали ему на том, помимо прочего, основании, что предприятие Форда, занимавшееся только «сборкой» произведенных другими частей автомобиля, не являлось настоящим «производителем» и посему никоим образом не было правомочным получать лицензию, выдававшуюся только лишь производителям. Форд, укрепившийся в своей популистской ненависти к монополиям, все равно приступил к производству своего автомобиля, который, как он сказал, был «плодом его собственного ума, и ни один человек на земле не вправе получать никакого навара с данной конкретной машины». У него уже зародилась идея недорогого автомобиля, который могли бы купить миллионы людей.
В 1903 году группа Селдена начала судебное дело против Форда по обвинению его в нарушении патентного права. И только восемь лет спустя Апелляционный суд США урегулировал данный вопрос. Заметной вехой в развитии событий стало замечательное по тщательности юридического обоснования решение, вынесенное судьей Уолтером Чедуиком Нойесом и ослабившее напряженность судебного дела, грозившего перерасти в самую дорогостоящую тяжбу в американской истории. Патент Селдена, заявил суд, является действительным. Однако в пояснении судьи Нойеса — обнаружившего отличную осведомленность в автомобильном производстве, с которым он
79
не поленился ради такого случая ознакомиться, — прозвучало, что Форд не нарушил определенных патентом прав. Патент Селдена распространялся только на автомобили, сконструированные на основе двухтактного двигателя Брэйтона, в то время как в машинах Форда (как и почти во всех других, производящихся в то время) использовались варианты существенно отличавшегося четырехтактного двигателя Отто. Против Селдена было использовано его же оружие. Судья продемонстрировал, каким образом Селден мог набирать очки и все же проиграть игру в целом.
К тому времени, как в 1911 году было принято это постановление суда, до истечения срока действия патента Селдена оставалось всего несколько месяцев. Все выплаты ему тотчас же прекратились. Когда Селден сам попробовал заняться производством автомобилей, дело у него не пошло. И последнее, что сказал семидесятисемилетний Селден в 1922 году на своем смертном одре, было: «Моральная победа осталась за мной».
А це кто иной, как Генри Форд, стал поборником той точки зрения, что все патенты безнравственны. В самом деле, любил повторять Форд, «под солнцем очень мало нового». Когда в 1918 году он боролся за избрание в Сенат Соединенных Штатов, он заявлял о своем намерении отменить все законы о патентах. «Они не... стимулируют деятельность изобретателей — это устаревшее представление. Но они наносят урон потребителю и являются тяжелым бременем для промышленного производства». «Я получил 300 или 400 патентов в различных странах, — развивал он свою мысль в 1921 году. — Ия ручаюсь вам, что в нашей машине нет ничего нового».
Длительная баталия сама по себе была победой для юристов с обеих сторон. Общая сумма выплат за использование запатентованного изобретения вследствие иска Селдена составила около 5,8 миллиона долларов. Однако, за вычетом различного рода расходов и комиссионных в связи с производством, организацией, продажей и юридической консультацией, лишь малая толика этих денег — а именно 200 000 долларов — просочилась через сита многочисленных соглашений о создании корпораций и партнерства и осела в карманах самого Селдена Заработки адвокатов из поддерживавшей Селдена Ассоциации производителей лицензионных автомобилей в первые три года судебного процесса против Форда составили 225 000 долларов и примерно столько же в последующие пять лет. Форд заплатил своим адвокатам около 250 000 долларов. И при этом, кстати, поскольку данное судеб
80
ное дело в течение многих лет освещалось на первых страницах газет, юристы имели бесценную рекламу и становились известными, некоторые сделали политическую карьеру.
За сто лет после Гражданской войны американские юристы приобрели нового рода власть. При том, что плата за услуги адвокатам никогда не являлась мерилом их влияния, доходы юристов в XX веке значительно выросли. В 1929 году — первом году, относительно которого есть статистические данные министерства торговли, — на услуги юристов было истрачено 689 миллионов долларов. В 1968 году соответствующая цифра достигла 5,2 миллиарда. За каждый год сумма, выплаченная в качестве вознаграждений юристам, составляла около двух третей годовых затрат частных лиц на удовлетворение религиозных потребностей и мероприятия по социальному обеспечению. «Это почти невероятно, — отмечал Мартин Мейер в своем популярном очерке о юристах, — но тем не менее правда, что никто не знает хотя бы приблизительно, что делается за деньги».
При постоянно расширявшихся возможностях юристов неудивительно, что число их в Америке беспрецедентно возросло. А чтобы подготовить квалифицированных специалистов, которые могли бы воспользоваться этими возможностями, пышным цветом расцвел еще один новый американский институт — школы права. Ни в одной другой из современных стран не было точного аналога этому феномену. В Англии даже с наступлением XX столетия обучение юристов отдавалось на откуп либо небольшим находившимся в Лондоне самопопол-няющимся аристократическим гильдиям, либо последним курсам аристократических университетов, готовящим специалистов по общей программе «юриспруденция» (считавшейся несложной и потому часто выбиравшейся студентами). В Америке даже в колониальные времена имелись признаки того, что монопольное положение гильдий постепенно расшатывалось. В середине XIX века — с заселением Запада, основанием новых штатов, строительством каналов и железных дорог, созданием современной промышленности — особые возможности, открывавшиеся в Америке для юридической деятельности, вызвали к жизни американские школы права. Последние стали щедро финансируемыми, специализированными заведениями, предназначенными для выпускников высших Учебных заведений и обучающими профессии юриста.
81
Подсчитано, что в 1833 году количество студентов, обучавшихся по той или иной программе в школе права, составляло около 150 человек. Первоначально, и это неудивительно, юридическое обучение практиковалось в Новой Англии, где дух предпринимательства, близость к английским первоосновам и наличие Гарвардского колледжа и многих его просвещенных попечителей подготовили для этого соответствующую почву.
Гарвардская школа права постепенно сформировалась в первые десятилетия XIX века, после того как в 1816 году там был назначен первый профессор права. К 1860 году в Соединенных Штатах при университетах уже была 21 школа права, в 12 из них по-прежнему необходимо было заниматься только один год. Затем в практику вошли новые нормы обучения, связанные с тем, что в 1876 году в Гарварде срок обучения был продлен до трех лет и для поступавших стало обязательным либо предварительное окончание колледжа, либо трехгодичное обучение в Гарварде. Количество школ права возросло с 51 в 1880 году до 102 в 1900-м и до 190 в 1938 году. Эти учебные заведения все увеличивали набор обучающихся и к 1970 году ежегодно присуждали более 18 000 степеней в области права.
Большие изменения общенационального масштаба произошли в американском юридическом образовании после 1870 года. Образ мышления в духе общего права, усовершенствованный и применявшийся в Массачусетсе верховным судьей Ле-мюелом Шоу, а также другими судьями в различных регионах страны, основывался главным образом на законотворчестве судьи, при котором древние традиции и эзотерические выражения гибко интерпретировались в зависимости от потребностей наступающей эпохи железных дорог. Раньше среди юристов, сделавших успешную карьеру и приобретших на этом поприще общенациональную славу, были такие люди, как Руфус Чоут, Роберт Хейн, Дэниел Уэбстер и Джуда Бенджамин, известные своим ораторским мастерством, глубоким знанием вопросов, связанных с конституцией, умелым ведением дел в таких традиционных областях, как заключение сделок и земельное право. Джеймс Кент, Джозеф Стори и Натан Дейн считались специалистами в области законотворчества, поскольку толковали и разъясняли в своих юридических трактатах принципы права.
После Гражданской войны сформировались такие, специфичные для Америки, условия, когда борьба за успех для честолюбивых молодых людей, мечтающих о юридической карьере, зависела не столько от углубленного изучения основополагающих юридических принципов, сколько от внимания к деталям,
82
учета новых нюансов факта и способности договариваться и устраивать дела. Теперь закон представлялся не столько кладезем принципов, полноту смысла которых надлежало раскрыть, сколько своего рода набором инструментов, способы применения которых могли быть обнаружены в стенах учебных классов только в том случае, если каким-то образом классную комнату удавалось превратить в лабораторию по изучению жизненных ситуаций. Тогда обучающийся мог наблюдать, как и для каких целей инструменты права применялись в реальной действительности.
Новый подход к юридическому образованию, являвшийся отражением решительно прокладывавшего себе дорогу нового, американского применения права, был нововведением ректора Гарвардской школы права Кристофа Колумба Лэнгделла. Он был выдвинут на этот пост в 1870 году новым президентом Гарвардского университета Чарлзом Элиотом, который, будучи по профессии химиком, благосклонно относился к новому, практическому подходу к праву. В основу реформы Лэнгделла лег метод обучения «по судебным делам», который был предельно прост. Студентам, от которых раньше требовалось чтение трактатов об «общих принципах» права, теперь излагали реальные судебные дела, где эти принципы были применены. Место традиционного трактата занял новый тип практического учебника права — сборник судебных дел. Первым таким учебником была собственная книга Лэнгделла «Из судебной практики применения контрактного права» (1871). В сборниках судебных дел были собраны примеры действительно имевших место ситуаций, в которых применялись те или иные юридические принципы. Внимание обучающихся, таким образом, обращалось на детали происшедших фактов и в целом на социальный контекст, в котором данное конкретное дело возникало. Задача заключалась в том, чтобы не просто познакомить изучающего право с основополагающими юридическими концепциями, но и в еще большей степени, как объяснил Лэнгделл, в том, чтобы его «искусство владения ими позволило ему применять их в вечной путанице человеческих дел с неизменной легкостью и уверенностью». К 1910 году большинство американских школ права приняли на вооружение метод обучения, основанный на анализе случаев из судебной практики. В английских школах права, в соответствии с прежней традицией общего права, продолжали использоваться учебные пособия старого образца. Хотя обучение юристов с годами приобрело новые черты академичности и значительности, студенты тем не менее быстро осваивали широкие и приме
83
нимые практически знания о реальных юридических случаях. Право, бывшее когда-то метафизикой, стало общественной наукой.
«Город, который не может прокормить одного юриста, — гласит старая американская пословица, — всегда может прокормить двух». Из тех возможностей, которые были открыты американской цивилизацией за столетие после Гражданской войны, самые удивительные оказались у юристов. Возрастающее количество законодательных органов (к 1959 году помимо конгресса имелось сто законодательных органов штатов), распространяющиеся регуляционные конторы и множащиеся суды — федеральные, штатов и муниципальные — обеспечивали юристам страны возможности для применения своих сил, поле деятельности и вознаграждение. К 1970 году в Соединенных Штатах имелось примерно десять тысяч судей и треть миллиона юристов.
7 ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПЛОДОВ ФЕДЕРАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ: РАЗВОДЫ И АЗАРТНЫЕ ИГРЫ
В недрах самой федеральной системы были сокрыты значительные возможности делать деньги. Таким же новым явлением, как и процветающая на свободной территории торговля скотом или добыча нефти — когда бурили скалы, чтобы добраться до жидкого полезного ископаемого, зажигавшего фаянсовые светильники и обогащавшего бизнесменов в Кливленде и Нью-Йорке, — была и оживленная конкуренция предприимчивых людей в сфере законодательства.
Наиболее захватывающие непредсказуемые возможности открывались в Неваде. Один из самых больших штатов (с территорией на 2500 квадратных миль больше, чем штаты Мэн, Нью-Джерси, Вермонт, Коннектикут, Массачусетс, Мэриленд, Делавэр, Западная Виргиния, Нью-Гэмпшир и Род-Айленд, вместе взятые), Невада на протяжении большей части своей истории имела наименьшую численность населения. И если в 1940 году, по общенациональной переписи Соединенных Штатов, в Неваде проживало только 110 247 человек, то и в 1970 году там все еще была самая низкая плотность населения из всех штатов, за исключением Аляски. Невада не была отгорожена никакими естественными границами, кроме реки Колорадо, которая на протяжении ста миль течет вдоль крайней юго-восточной тер
84
ритории штата и озера Тахо двадцати миль в длину на юго-западе. Это был огромный, произвольно отрезанный кусок земли правильных геометрических очертаний, для обособления которого с точки зрения географии не было видимых оснований.
Настоящее объяснение протяженности и размеров Невады было связано с тем, что скрыто под землей. Край, ставший впоследствии штатом Невада, был приобретен в 1848 году у Мексики и двумя годами позже стал частью новой, управлявшейся мормонами территории Юта. Когда в 1859 году в районе Вирги-ния-Сити на крайнем западном участке территории Юта была открыта богатая Комстокская серебряная жила, вновь прибывшие старатели, не доверяя «мормонской администрации, обратились с соответствующей петицией в конгресс — ив 1861 году была создана территория Невада. Многие жители этой территории не хотели статуса штата, так как считали, что это повлечет за собой увеличение налогов. Однако президент Авраам Линкольн нуждался в поддержке со стороны нового штата, который мог добавить два голоса в сенат и один — в палату представителей. Стремясь получить достаточное количество голосов в конгрессе, чтобы добиться принятия тринадцатой поправки к конституции, Линкольн сказал как отрезал, что «речь идет о трех голосах или о вводе новых войск». Кроме того, на предстоявших президентских выборах 1864 года новый штат Невада мог добавить три голоса (почти наверняка в пользу Линкольна) в коллегию выборщиков. Билль, в соответствии с которым Невада получала статус штата, был подписан Линкольном 31 октября 1864 года, за неделю до выборов. С обычной для них изобретательностью по части эвфемизмов жители Невады окрестили себя «штатом, рожденным от баталий».
В действительности же создание штата Невада произошло не в результате борьбы за свободу и не в развитие какой-либо традиционной тенденции или же для фиксации природных рубежей, а явилось порождением политики и погони за серебром. В течение примерно двадцати лет, пока разрабатывалась Комстокская жила, штат держался на довольно высоком уровне благосостояния. Но это преуспеяние не носило демократического характера. В Калифорнии люди, приезжавшие, чтобы сделать себе состояние, если им везло, находили золото в речках, где лоток и тяжелый труд давали человеку шанс. В Неваде, напротив, серебро было спрятано глубоко в горных породах, в самом сердце пустыни. Требовались большие суммы капитала и тяжелое Дорогостоящее оборудование, чтобы извлечь руду из скалы и за
85
тем перевезти туда, где ее можно было обогатить. С самого начала необходимы были огромные подъемные устройства, насосы, дробильные установки и буры.
В великой драме Комстокской жилы вы не найдете правосудия, вершимого самими жителями поселка старателей, не встретите бородатых охотников за богатством и дерзких захватчиков чужих серебряных участков. Серебро Невады не было вознаграждением нищим старателям за их тяжелый труд, но добычей богатых банкиров и бизнесменов, в основном из Сан-Франциско, которые методично черпали прибыль из невадских месторождений. В течение двадцати лет после 1859 года было извлечено серебра и золота на сумму около 500 миллионов долларов. Со времени ее открытия и до середины 1880-х годов Комстокская жила давала ежегодно около половины добываемого в Соединенных Штатах серебра.
А затем Комсток, возникший как комета на небосклоне американского горного дела, прекратил свое существование почти бесследно. В Тонопе и других районах штата были обнаружены другие месторождения золота и серебра, но они были несопоставимо беднее в сравнении с Комстоком. Банкиры и бизнесмены Сан-Франциско отправились обратно в Калифорнию со своими невадскими доходами. В 1880 — 1903 годах, когда население других горных штатов умножилось втрое, число жителей Невады сократилось с 65 000 до 45 000. О Неваде стали говорить как о местности, которую следует пересечь, чтобы попасть из Огдена, штат Юта, в Калифорнию. Предпринимались определенные усилия, чтобы способствовать развитию там фермерского хрзяйства и скотоводства. Южно-Тихоокеанская железная дорога, правление которой было заинтересовано в привлечении новых поселенцев, издавала радужные рекламные листки («Новая Невада: эпоха ирригации и возможностей»), однако они очень мало кого убеждали. Журналисты на востоке Америки стали называть Неваду «гнилым местечком» страны. И задавались вопросом, не подлежит ли район, когда-то принятый в федерацию на правах штата, лишению этих прав в связи с тем, что там теперь не проживает достаточного количества населения.
Но это только показывало, как мало они понимают в специфике Запада. Конец серебряного века Невады был началом новой Невады. Чем меньше в штате проживает народа, тем большую долю получает каждый от благ «суверенитета». Политическая жизнь Невады в начале XX столетия, как отмечает Джилмен Острэндер, напоминала по духу собрание обитателей
86
небольшого городка. Используя это преимущество, жители Невады продемонстрировали, как предприимчивость и изобретательность жителей могли даже статус штата превратить в новый источник доходов.
С точки зрения истории федеральной системы, конечно же, не было ничего нового в том, что малый по размерам или по численности населения штат использовал свой суверенитет с целью добиться непропорционально большого влияния. Мэриленд, оставаясь до 1781 года вне рамок американской конфедерации, заставил Виргинию отказаться в пользу всей страны от своих притязаний на обширный район северо-запада. А Род-Айленд не присоединился к конституционной конвенции 1787 года в надежде, что его тактика воздержавшегося усилит его позиции на переговорах. Но в XX веке малые размеры штата давали ему преимущество иного рода. И не только в том, что касается непропорционально весомого влияния в национальных органах. Для реализации этого нового преимущества требовались мобильное население и быстрый, недорогой транспорт.
Первая попытка законодательных органов Невады обойти другие суверенные штаты была предпринята в 1903 году, с введением нового закона о предпринимательских объединениях. Новые, неопределенно сформулированные предписания были призваны привлечь бизнесменов и побудить их основывать свои компании в Неваде, поскольку там отменялся ежегодный налог на деятельность корпораций, а кроме того, не предусматривалось докучливого надзора за выпуском облигаций и предпринимательской деятельностью. Но другие штаты быстро свели на нет эти преимущества, приняв аналогичные правила, а некоторые, как, например, Калифорния, сделали попытку поставить своих соперников вне закона, приняв запрет на продажу любой корпорацией своих фондов в пределах Калифорнии, если только ею предварительно не были соблюдены жесткие требования данного штата.
Первая реальная возможность выгодной с точки зрения конкуренции деятельности в области юриспруденции была найдена Невадой в менее прозаической отрасли права, а именно в области разводов. Это была сфера издавна существовавших противоречий, где другие специфические преимущества Невады могли дать простор ее юридической изобретательности и предприимчивости и тем принести ей наибольшую пользу.
87
Разумеется, брак, развод, безбрачие и раньше (задолго до Генриха VIII!) были предметом борьбы между соперничающими юрисдикциями. «И значит, нет больше двоих, а есть лишь одна плоть, — сказал Иисус. — То, что соединил Господь, ни один человек да не разъединит» (Евангелие от Матфея, 19, 6). Римская католическая церковь включала брак в семь святых таинств. Как вечный мистический союз между Христом и его Церковью, так и законный брак между мужчиной и женщиной не мог быть расторгнут. Церковь, таким образом, по существу, не признавала развод вовсе. То, что называлось разводом (divortium a vinculo), было в действительности аннулированием брака и теоретически могло осуществиться только вследствие его несостоятельности (например, при импотенции или юридически существующем предыдущем браке), из-за которой предполагавшийся брак фактически не имел места. То, что следующие канонам юристы называли divortium a mensa et thoro (отчуждением от постели и стола), было только лишь раздельным проживанием по решению суда и не означало разрешения на повторный брак. Имевшиеся злоупотребления в решении церковью вопросов брака были когда-то одним из аргументов в пользу протестантской Реформации. Мартин Лютер утверждал, что брак является не священным таинством, а «мирским, принадлежащим видимому миру явлением, связанным с женой и детьми, домом и бытом и другими делами, которые относятся к сфере государства и все полностью постижимы рассудком». Поэтому правила брака и развода «должны быть оставлены на рассмотрение юристов и входить в светское законодательство».
Пуритане Новой Англии восприняли новые идеи Лютера в отношении брака так серьезно, что не только ввели требование оформлять брак в гражданском магистрате, но и в 1647 году фактически запретили читать свадебную проповедь. Они опасались влияния папского представления о браке как святом таинстве. Однако к концу XVII века верховный суд Массачусетса чувствовал себя в данном вопросе достаточно уверенно, чтобы позволить как священникам, так и мировым судьям совершать обряд бракосочетания. За колониальный период колонии Новой Англии приняли свои собственные законы о разводе. Южные колонии взяли за образец английское право, однако в результате оказались в тупике, поскольку церковные суды у них отсутствовали. В центральных колониях королевские чиновники воспротивились попыткам принять закон о разводе. В то время как перечень возможных оснований для развода оставался строго определенным и кажется, по современным американским мер
88
кам, жестким, тем не менее он был, как правило, гораздо более широким, чем в Англии. В конце XVIII века и особенно в 1770-х годах британское правительство в качестве одной из мер, нацеленных на усиление контроля над колониями, объявило незаконными (в частности, в своих инструкциях королевским губернаторам от 24 ноября 1773 года) колониальные акты «относительно развода лиц, соединенных вместе в священном браке». Этот шаг следует рассматривать как один из малых источников раздражения, побуждавших рассерженных мужей и жен Америки бороться за независимость.
С завоеванием независимости было подтверждено право каждого штата по своему усмотрению принимать закон о разводе. Дух времени, приверженность свободе и ненависть к любой тирании, всколыхнувшие в некоторых частях страны движение за ликвидацию рабства чернокожего населения, побудили других выступать против домашней тирании и принести освобождение тем (как сказано в одном памфлете, написанном в 1788 году), «кто зачастую соединен вместе в наихудшем из всех возможных союзов... освобождение несчастному мужу, находящемуся под башмаком у жены, или забитой, обижаемой, презираемой жене... Они не только приговорены, как преступники, к своему наказанию, но их наказание должно длиться до самой смерти».
Между Революцией и Гражданской войной большинство штатов либерализовали свое законодательство в области развода. Если брать ситуацию в целом, то новые штаты, созданные в северо-западной части первоначальной территории США, были либеральнее, тогда как штаты, расположенные вдоль побережья Атлантики, отличались более жестким законодательством, причем особенно жесткими были законы в Нью-Йорке и Южной Каролине. Почти во всех штатах происходил процесс упорядочивания и стандартизации бракоразводной процедуры. К 1867 году тридцать три из имевшихся тогда тридцати семи штатов законодательно отменили оформление развода через легислатуру штата. Это был важный шаг на пути к демократизации развода, поскольку ранее «частный акт» законодательного органа штата был инструментом, при помощи которого состоятельные и влиятельные граждане получали особые привилегии при разводе. Но оставалось множество различных предписаний на сей счет, так как в рамках федеральной системы брак и развод оставались прерогативой штатов.
Именно федеральная система породила практику «миграционного» развода. Состоящий в браке человек, который находил
89
законы своего собственного штата неудобными для себя, временно переезжал в другой штат, чтобы получить развод там. До Гражданской войны неудачно женившиеся жители восточной части США ехали освободиться от брачных оков на Запад: в Огайо, Индиану, Иллинойс. «Нас затопила толпа обижаемых и обижающих, раздражительных, сладострастных, экстравагантных, не подходящих друг другу мужей и жен, как раковину при засоре затопляет грязная вода всего дома», — писала в 1858 году газета «Индиана дейли джорнэл». Хорейс Грили с неодобрением рассказывал о том, как известный житель Нью-Йорка поехал в Индиану, получил развод к ужину «и в течение вечера женился на своей новой возлюбленной, прибывшей туда специально для этого и остановившейся в том же отеле. Вскоре они отправились домой, не нуждаясь более в услугах штата Индиана; а по прибытии он представил свою новую жену ее ошеломленной предшественнице, которой все это сообщил и предложил собирать вещи и убираться восвояси, поскольку в этом доме места для нее больше нет. И она ушла». В 1873 году легислатура Индианы ввела в действие новый жесткий закон, покончивший с миграционным бракоразводным бизнесом штата. Но Чикаго все еще пользовался печальной известностью центра разводов, а бракоразводный бизнес, как и другие виды предпринимательской деятельности, вместе с населением стал передвигаться на Запад. Ходили рассказы про то, как специально созванное собрание рудокопов в Айдахо могло услужить кому-нибудь из своих, торжественно расторгнув его брак.
Среди благ, которыми соблазняли западные штаты, были расплывчатые формулировки допустимых оснований для разводов. Некоторые штаты фактически ввели в действие всеобъемлющую формулировку, допускающую любую причину, которую суд сочтет подходящей. Таким же важным фактором в конкуренции в области миграционного бракоразводного бизнеса были неопределенно сформулированные, почти не существующие требования в отношении необходимости проживания на территории штата. На Западе, куда почти все приехали относительно недавно, избирателями нужно было считать всех недавно прибывших, рассматривая их как правомочных постоянных жителей. Те, кто создавал новые города, были заинтересованы в привлечении населения и очень быстро делали вновь прибывших полноправными «постоянными жителями». Территории и штаты, требовавшие лишь короткого срока проживания для получения избирательного права, находили это условие подходящим и по другим причинам.
90
Территория Дакота с трехмесячным цензом оседлости еще до 1880 года привлекала желающих получить развод жителей из восточных районов США. Северная Дакота и Южная Дакота, которые обе были приняты в федерацию в качестве штатов в 1889 году, сохранили этот гостеприимный ценз оседлости и таким образом заложили основы для процветания у себя бракоразводного бизнеса. Владельцы отелей и содержатели салунов, торговцы и, конечно, адвокаты — все получали доходы от щедрых визитеров, приезжавших с тем, чтобы проделать кратчайший путь от несчастья к блаженству. «Дурная слава, которой пользуется Южная Дакота, — хвалился местный адвокат, — не приносит нам никакого вреда. Она дает нам рекламу за рубежом и способствует поступлению сюда тысяч долларов, причем не только в качестве оплаты за бракоразводные дела, но и в виде капиталовложений». За монополию в этом перспективном новом бизнесе между городами Су-Фолс и Янктон началась напряженная конкурентная борьба. Су-Фолс, в котором уже имелось два колледжа, располагал также юристом тридцати трех лет — «как раз в том пылком и восприимчивом возрасте, когда женское горе вызывает в мужчине наибольшее сострадание. Во всех судебных делах, рассматривавшихся судьей Эйкенсом, где в качестве обиженной стороны выступала представительница прекрасного пола, слушание велось с нежнейшей симпатией и деликатнейшим вниманием к ее интересам». В Янктоне был лишь один колледж, зато там имелся новый отель, который рекламировался в элегантной брошюре, рассылавшейся в сотнях экземпляров представителям светского общества Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии.
Обе Дакоты также вели между собой конкурентную борьбу за привлечение бракоразводного бизнеса. Когда глава епархии Су-Фолса 1 января 1893 года в своей новогодней проповеди произнес иеремиаду против «фактического многоженства», кото-рое-де получается в случае быстрого повторного брака после развода, и начал в столице штата кампанию за принятие в Южной Дакоте более строгих законов о разводе, владелец отеля из Фарго, штат Северная Дакота, как рассказывали, присоединился к этой кампании в надежде на то, что законы в Южной Дакоте будут более строгими и это подкрепит бракоразводный бизнес в Северной Дакоте. Но уже через несколько лет обе Дакоты повысили ценз оседлости до одного года и таким образом выбыли из конкуренции.
Такой порядок событий — первоначальный период либерального законодательства в области разводов, за которым
91
следовали скандалы, консервативная кампания с требованием реформы законодательства и ужесточение законов, подрывавших бракоразводный бизнес, — повторялся везде на Западе. В первые годы XX века, помимо Северной и Южной Дакоты, некоторые другие западные территории и штаты (включая Оклахому, Вайоминг, Техас, Небраску, Айдахо и Неваду) рассматривали производство разводов в качестве одного из ведущих направлений местного предпринимательства.
Гибкое законодательство в области разводов было всего лишь естественным в рамках федеральной системы дополнением к жестким законам о разводе Нью-Йорка и Южной Каролины. Бракоразводные фабрики Невады процветали за счет «высокой нравственности» Нью-Йорка. Нью-Йорку, кроме того, было легче сохранить свое лицемерное целомудрие (и, следовательно, сложнее изменить свои законы) и потому, что у его состоятельных жителей всегда имелась альтернатива в виде поездки в Рено.
В штате Невада разводы фактически стали основной движущей силой в экономике. И если там в большей степени, чем где-либо еще, летопись разводов была приправлена скандалами и романтическими историями, то она также являлась свидетельством предприимчивого, соревновательного духа поселений людей, обустраивавших Запад.
Вплоть до начала XX века количество разводов, произведенных в Неваде, было сравнительно небольшим, поскольку среди проживавших в штате было относительно мало женщин, а Невада еще не установила диктуемые соображениями конкурентной борьбы льготные условия для приехавших с целью развестись. Первый шумный развод в Неваде состоялся в 1900 году, когда английский аристократ граф Расселл, выполнив требовавшееся условие относительно шестимесячного срока проживания, получил развод по-невадски и быстро женился на другой женщине, которую взял с собой обратно в Англию. Там его первая жена, утверждая, что полученный в Неваде развод не является действительным, обратилась в суд по поводу «измены» мужа для получения развода в соответствии с английскими законами. Граф Расселл был обвинен в двоеженстве, предан суду пэров палаты лордов, осужден и в конечном итоге заточен в лондонский Тауэр. Такая реклама невадских разводов была несколько двусмысленной, но по крайней мере способствовала распространению информации о краткости
92
существующего в Неваде ценза оседлости и гибкости ее законов о разводе.
Первая «благоприятная» информация, способствовавшая развитию бракоразводного бизнеса в Неваде, появилась в газетах в 1906 году, когда основной новостью дня стала история несчастной Лоры Кори, которую развод в Неваде освободил от t изменявшего ей мужа. Уильям Кори был промышленником, занимавшимся сталелитейным делом и добившимся успеха своими собственными силами. От фабричного рабочего в Брэддоке, штат Пенсильвания, он к тридцати семи годам проделал путь до президента компании «Юнайтед Стейтс стил корпорейпш». Коллеги характеризовали его как «льдышку в том, что касается бизнеса». Однако за пределами своей конторы он проявлял значительно больше теплоты и без липших церемоний бросил свою жену и семью ради привлекательной актрисы оперетты Мейбл Джилмен. Тогда его жена, дочь бедного шахтера, на которой он женился в ранней молодости, отправилась в Рено, чтобы получить развод. Через девять месяцев после развода Кори женился на мисс Джилмен. Пресса была вне себя от праведного негодования в связи с поступком Кори, но превозносила законы Невады как защиту для пострадавшей невинности.
Бракоразводный бизнес Невады процветал, хотя и не всегда во благо невинно обиженного. Юристы Невады публиковали в газетах восточных районов США рекламные объявления о том, что шестимесячный срок проживания, предписываемый их штатом, является кратчайшим в стране. Они описывали, как много легко доказуемых поводов к разводу принимаются в Неваде, объясняли, каким удобством является отсутствие требования о предоставлении подтверждений изложенных фактов, и напоминали читателям, что в Неваде не существует запрета на немедленный повторный брак. По меньшей мере один из юристов за публикацию подобной рекламы был кратковременно отстранен от практики верховным судом Невады. Однако число бракоразводных процессов росло, и это давало широкие финансовые выгоды штату. В 1910 году (когда количество разводов в Неваде составляло триста в год) начался знакомый нам цикл реформ. Под давлением духовенства, а затем партии прогрессистов легислатура штата повысила ценз оседлости с шести месяцев до года. Однако юристы, торговцы, бармены, владельцы отелей и представители другого бизнеса немедленно заявили свой протест. Губернатор-республиканец, подписавший новый закон о разводах, наряду с некоторыми членами легислатуры штата, его поддержавшими, проиграл в 1914 году на выборах. В 1915 году
93
на ближайшей сессии легислатуры штата, проводившейся раз в два года, этот закон был отменен и восстановлен шестимесячный ценз оседлости. Бракоразводный бизнес быстро возродился, чему удачно способствовал широко освещавшийся визит королевы кино Мэри Пикфорд, приехавшей в Неваду, чтобы развестись со своим первым мужем и получить возможность выйти замуж за Дугласа Фэрбенкса.
У Невады по-прежнему имелись конкуренты, и законодательные органы штата оставались настороже. В 1927 году, опасаясь растущей угрозы со стороны Франции и Мексики, а также учитывая прошедший слух, что Вайоминг может снизить ценз оседлости до трех месяцев, легислатура Невады приняла закон, предписывавший всего трехмесячное проживание на территории штата. Затем опять в 1931 году, когда прошел слух, что Айдахо и Арканзас готовятся ввести трехмесячный ценз оседлости, невадские законодательные органы спешно сократили ценз оседлости до шести недель.
«Опять грядут дни золотой лихорадки. Попробуйте не упустить свой шанс», — гласил заголовок газеты «Невада стейт джорнэл». Как отмечает историк Нелсон Блейк, все это вело еще к большей неразберихе между бракоразводным бизнесом и бизнесом, связанным с туристским обслуживанием. Часто люди приезжали не с целью развестись и поселиться в штате на требуемое законом время, тратя при этом деньги на развлечения, а чтобы повеселиться, и попутно обнаруживали, что не мешало бы и развестись. Становилось затруднительным различить жаждущих веселья каникуляров и несчастных, добивавшихся развода. Все они тратили деньги в Неваде. В начале 1920-х годов, когда еще был в силе шестимесячный ценз оседлости, в Неваде производилось около тысячи разводов в год; когда же ценз оседлости был сокращен до трех месяцев, ежегодное число разводов достигло в 1928 году 2 500, а в результате принятия в 1931 году закона о шестинедельном цензе оседлости соответствующая цифра в том году подскочила до 5 260. В тяжелые времена депрессии спрос на разводы по-невадски, как и на другие предметы роскоши, сократился. Однако экономический подъем в период второй мировой войны вызвал новый бум: в 1943 году в Неваде было зарегистрировано 11 000 разводов, а тремя годами позже—20 500. В1950-е годы ежегодное число разводов в Неваде сократилось до 10 000.
Невада смягчила также и свое законодательство о браке. В 1940 году, уже после того, как Калифорния выдвинула требование предварительно сдавать анализ крови и ждать после
94
подачи заявления три дня, в Неваде по-прежнему оформляли (по словам Джилмена Острандера) «моментальный брак, круглосуточно». Это приносило новый урожай скороспелых молодоженов.
Туризм тоже подогревал дух оживленной конкуренции. Почти все разводы в течение ряда десятилетий оформлялись в Рено, который специально развивался таким образом, чтобы принимать приезжающих за разводом. Из 5260 разводов, произведенных в Неваде в 1931 году, 4745 были оформлены в Рено. Но настоящий успех города был еще впереди. Лас-Вегас, который до 1911 года даже не был зарегистрирован как город, всего лишь через двадцать лет имел многочисленные светящиеся неоновыми вывесками ночные клубы с ослепительными танцовщицами кордебалета, комедиантами и высокооплачиваемыми знаменитостями сцены и экрана. «Получить развод — это только половина удовольствия». Приезжавшие за разводом из Лос-Анджелеса и других мест скоро убедились, что гораздо веселее было расслабиться и приятно провести время в Лас-Вегасе. К концу 1950-х годов там оформлялась почти половина всех регистрировавшихся в штате разводов. В течение двух десятилетий после 1950 года ежегодное число разводов на тысячу жителей в Неваде было примерно в десять, а количество браков — в двадцать раз больше, чем в среднем по стране. Уровень разводов в Неваде в пять раз превышал соответствующий показатель любого из ее ближайших конкурентов (Флориды, Оклахомы, Техаса, Аризоны, Айдахо, Вайоминга и Аляски); браков же в Неваде заключалось в десять раз больше, чем у ближайшей ее соперницы Южной Каролины.
Разводы были не единственным в сфере предпринимательства побочным продуктом федеральной системы. Другим были азартные игры. И в этой области такой малонаселенный штат, как Невада, также имел все необходимое для успеха. Некоторые историки отмечают, что вся история Невады была не чем иным, как одной долгой азартной игрой. Менее метафоричное объяснение этому феномену заключается в специфике функционирования федеральной системы и в осторожности законодателей других штатов. Лошадиные бега, в силу традиции, обычно не подпадали под запреты общеправового характера, перенесенные из Англии и делавшие содержание обычного игорного дома уголовно наказуемым нарушением общественного порядка. В Нью-Йорке, например, в 1887 году специаль-
95
ным постановлением разрешалось делать ставки на бегах. Однако в начале XX столетия в некоторых штатах в связи с появлением «буки» (от «букмекер»; впервые использование этого американизма было зафиксировано в 1909 году) и другими злоупотреблениями бега были закрыты. Затем, в конце 1920-х и начале 1930-х годов, легализованная система механического подсчета ставок, делаемых на бегах (упростившегося с появлением в 1933 году полностью электрифицированного «тотализатора»), в которой для оформления ставок использовались билетные автоматы, придала бегам особую популярность. И все же легализация азартных игр оставалась жестко лимитированной: обычно не разрешалось делать денежные ставки где-либо, помимо ипподромов, и игорные дома для широкой публики оставались под запретом. Штаты в законодательном порядке запрещали машины для азартных игр и либо строго контролировали, либо закрывали залы для игры в преферанс и другие карточные игры, всевозможные игральные автоматы и устройства. Из-за существовавшей возможности делать ставки во время бокса одни штаты запретили этот вид спорта, а другие поставили его под контроль общественности.
Когда в 1931 году в Неваде началась депрессия, спрос на разводы сократился и широко распространились опасения, что другие штаты могут либерализовать свое законодательство в области разводов. Жители Невады предполагали, что просто сокращения требуемого для получения развода срока проживания до шести недель может оказаться недостаточно для обеспечения восстановления экономической активности. Однако традицию подпольного игорного бизнеса, установившуюся в те дни, когда азартные игры были под запретом, было трудно преодолеть. Поскольку азартные игры, пока они оставались противозаконными, были сугубо личным делом, отсутствовала апробированная методика того, как содействовать развитию этого дела и организовать рекламу только что легализованных игорных домов. Новые законы Невады открыли двери для предприимчивых людей нового типа.
Одним из таких первооткрывателей был Реймонд Смит. Не имея опыта профессионального игрока, Смит, воспитывавший двух сыновей, приехал в период Великой депрессии в Рено из Калифорнии в поисках работы. Когда-то он работал в качестве зазывалы на карнавалах и теперь использовал свой природный дар организатора, чтобы превратить азартные игры в популярное публичное развлечение. В то время как подпольные игорные дома выживали благодаря тому, что их деятельность не афиши
96
ровалась, Смит понял, что успех легализованного игорного дела будет зависеть от рекламы. С того дня, как он открыл свое первое маленькое казино на Виргиния-стрит в Рено, он начал рекламную кампанию, кульминацией которой стали тысячи рекламных щитов, расставленных вдоль автострад страны. Так он превратил «Хэролдс-клаб» (названный так по имени его сына Хэролда) в общенациональную марку. Он убедил робких и подозрительных представителей американского среднего класса по всей стране, что они могут также доверять «Хэролдс-клабу», как доверяют другой продукции и услугам, имеющим общенациональную рекламу.
В короткий срок Реймонду Смиту (чья карьера прелестно отображена в книге Джилмена Острандера) удалось демократизировать игорное дело, «как Генри Форд демократизировал автомобиль». До начала деятельности Смита игорные казино преуспевали за счет «high rollers» (экстравагантных покорителей Миссисипи и героев американского фольклора) — игравших по-крупному профессиональных игроков. Доход или убыток казино мог зависеть от того, как лягут карты или упадут кости. Реймонд Смит изменил все это. Уменьшив размер ставок и расширив таким образом круг своих посетителей, он стремился создать в игорном бизнесе нечто аналогичное тому, что представляли из себя дешевые магазины Вулворта. «Хэролдс-клаб» столь же отличался от казино старого типа, как магазин дешевых товаров от элитарного специализированного магазина.
Чтобы привлечь обескровленных депрессией клиентов, Смит придумал рулетку, где играли на центы, а также другие хитроумные нововведения типа мышиной рулетки, в которой настоящая живая мышка выбирала выигрышный номер. Затем он установил ряды игральных автоматов, выманивавших пяти-, десяти- и двадцатипятицентовые монеты у людей, которые даже не знали правил игры в покер или кости. (Двадцать лет спустя игральный автомат был прозван в Америке «одноруким бандитом».) Чтобы женщины чувствовали себя как дома и чтобы привлечь их к игральным столам, он нанимал женщин на работу в качестве банкометов и подставных лиц, делающих для привлечения публики первую ставку в игре. Это были женщины, недавно прошедшие через моментальные бракоразводные процессы или будущие вероятные их участницы. Приветливые женщины-банкометы получали инструкции играть в соответствии с определенными правилами, установленными в данном игорном доме, и поэтому никогда не вступали в интеллектуальное противоборство с игроками. В их обязанности входило давать советы, как
4-379
97
играть, неопытным игрокам. Смит даже обеспечивал нянек, присматривавших за детьми, чтобы матерям, когда они развлекались в «Хэролдс-клабе», не приходилось оставлять своих крошек без присмотра в мотелях.
Совершенно в соответствии с обычаями растущих городов Реймонд Смит стал известным местным филантропом. Он построил для посетителей своих заведений музей Западной Америки и предоставлял нуждавшимся студентам стипендии для обучения в Университете Невады. Посетителям «Хэролдс-кла-ба», которые не вняли предостережению Смита делать ставки только в пределах той суммы, которую они могут позволить себе проиграть, Смит даже давал немного денег взаймы, чтобы помочь вернуться домой. «Хэролдс-клаб» был первым заведением такого рода—за ним последовали остальные. Успешно процветал «Невада-клаб», а затем возник «Хэррас-клаб» (названный по имени его владельца Уильяма Хэрры, не преминувшего воспользоваться путаницей из-за схожего звучания названий) и многие другие.
Игорное дело в Неваде процветало как специфически приграничный феномен — граничащий с противозаконным и обусловленный близостью границы с другими штатами. Ни один из игорных центров Невады не находился в глубине штата. Расположенный на западе штата Рено был в какой-нибудь дюжине миль от границы с Калифорнией. Лас-Вегас, в юго-восточной оконечности штата, находился близко к Калифорнии, Аризоне и Юте, а по озеру Тахо фактически проходила юго-западная граница Невады с Калифорнией. Поселок Лас-Вегас, приобретенный железнодорожной компанией еще в 1903 году, обслуживал строительство неподалеку от дамбы Гувера и был подготовлен к игорному буму, вызванному новыми законами Невады 1931 года. Он имел то преимущество перед Рено, что к нему было легче добраться на автомобиле из Лос-Анджелеса, Сан-Диего и других быстро растущих городов Южной Калифорнии. После второй мировой войны Лас-Вегас ввел новый обычай. Если Рено предлагал приезжим игрокам автоматы с пяти- и десятицентовыми ставками, то в Лас-Вегасе распахнули двери новые великолепные универсальные игорные центры. Под Лас-Вегасом возникло новое роскошное развлекательно-игорное заведение. Оно разместилось на «Полосе»—улице в новом, не входящем в состав города районе, получившем характерное для периода роста городов название «Парадиз». Всего за десятилетие там появился
98
мириад первоклассных, сверкающих хромом заведений, совмещавших в себе гостиницу, мотель, ночной клуб и казино и носивших горделиво-хвастливые, экстравагантно-романтические названия: «Гостиница пустыни», «Сахара», «Плавучий театр», «Ройал Невада», «Ривьера», «Мулен-Руж», «Звездная пыль», «Мартиник», «Тропикана», «Вегас-Плаза», «Касабланка», «Сан-Суси». Даже наиболее скромные из этих гостиниц стоили 5 миллионов долларов. Привлекая приезжих из Голливуда, находившегося всего в двухстах пятидесяти милях, они вступали в соревнование за более громкое название, способное привлечь постояльцев с толстыми кошельками. К1955 году было подсчитано, что ежегодно в районе Лас-Вегаса тратилось 20 миллионов долларов на развлечения, в избытке предлагавшиеся завсегдатаям игорных заведений.
А затем в 1950-е годы настало время озера Тахо. Игорное дело в этом районе было начато Уильямом Хэррой из Рено, который приобрел особенно лакомый участок невадской земли, непосредственно прилегающий к калифорнийской границе. Расположенные там казино обещали стать чрезвычайно притягательными для игроков из Северной Калифорнии. Обнаружив, что необходимость совершать пятичасовое путешествие автомобилем от Сан-Франциско до его казино удерживает его посетителей от однодневных поездок, Хэрра решил открыть собственную автобусную линию. За советом он обратился в Стэнфордский исследовательский институт, который за вознаграждение в 16 000 долларов предоставил в его распоряжение «Исследование факторов, влияющих на расписание движения автобусов», а также несколько ценных выводов по поводу потенциальной клиентуры казино. Институт предсказывал, что его наиболее вероятный клиент — это человек «пожилой, с низким социальным статусом, неженатый, скорее снимающий жилье, чем домовладелец, и без машины... нетипичный представитель всего населения». Тогда Хэрра нацелил свою рекламную кампанию на привлечение такой клиентуры в маленьких городках вокруг Сан-Франциско. Он сделал все возможное, чтобы облегчить поездку до казино, чтобы посетители были довольны своим пребыванием там и продолжали тратить деньги. Когда другие последовали примеру Хэрры, побережье озера Тахо превратилось в мощного конкурента Рено и Лас-Вегасу.
После второй мировой войны Невада стала прибежищем не только для игроков, но и для людей, объявленных вне закона в Других штатах. В 1946 году за 7 миллионов долларов рэкетир
99
4*
Сигел, по прозвищу Рехнувшийся, который контролировал использование на местах телеграфной службы Аль Капоне, передававшей информацию о бегах, построил отель «Фламинго» на «Полосе» в Лас-Вегасе. Уже через год Сигел был убит гангстерами из соперничающей группировки, и началось сражение гангстерских банд за контроль над Невадой. В выступлениях на слушаниях в конгрессе, посвященных организованной преступности, сенатор Эстес Кефовер вскрыл наличие преступной сети, контролировавшей новое доходное направление предпринимательской деятельности штата. Штат ужесточил законодательство, касающееся выдачи лицензий владельцам казино, однако законы Невады не могли воспрепятствовать деятельности гангстеров.
В то время как лица, осужденные ранее за совершенные преступления и бежавшие от возмездия и дурной славы, стекались в Неваду, что являлось еще одним побочным продуктом федеральной системы, растущее население штата создавало множество новых проблем. В озеро Тахо, на границе штата, два новых казино ежедневно сбрасывали примерно полмиллиона галлонов канализационных отходов. Первоначально граждане Невады пытались избавиться от избыточных нечистот путем их переработки и последующего рассеивания над деревьями. Но из-за стока в озеро чистые до того воды Тахо стали окрашиваться в грязно-зеленый цвет и появились водоросли, мешавшие купанию. Тогда было сочгено более удобным и экономически целесообразным сбрасывать подвергшиеся обработке нечистоты по сточным трубам непосредственно в Тахо. Загрязненные воды текли за пределы границ штата — и жителей соседней Калифорнии предупреждали о недопустимости «пить, ловить рыбу, плавать или же входить в эту воду». Калифорнийцы, таким образом, расплачивались за федеральное устройство государства.
В далеком Вашингтоне, округ Колумбия, малонаселенная Невада имела благодаря федеральной системе еще и другое, легко предсказуемое преимущество. Сенаторы из Невады стали играть непропорционально большую роль в законодательных органах страны, поскольку в сенате штаты типа Невады, обладая формальным равенством, фактически находились в привилегированном положении. Сенаторы от «малых» штатов, как правило, были более уверены в переизбрании на свой пост и поэтому с большей эффективностью могли добиваться же
100
лаемого в сенате. Поскольку они представляли интересы меньшего числа крупных экономических корпораций, им было удобнее отдавать свои голоса в обмен на действительно нужное их избирателям. А пропорционально населению их штатов они обычно имели в своем распоряжении относительно большие суммы финансирования из федеральной казны по сравнению с другими сенаторами. В Неваде после 1889 года немногие из сенаторов потерпели поражение в выборах на новый срок. В результате действующей в сенате системы старейшин сенаторы от Невады имели тогда значительные, а иногда и решающие позиции во влиятельных комитетах. Сенатор из Невады Пэт Маккарен как старейшина стал председателем комитета сената по судебным делам, а сенатор из Невады Кей Питтмен — председателем комитета по международным делам. Эти выборные представители наименее населенного штата без липшего шума меняли баланс сил в представительной системе. Американцы могли устремляться в города, однако конституция продолжала поддерживать новые источники богатства и влияния и влиятельные голоса в федеральных органах в интересах нового Запада.
8 ПРЕСТУПНОСТЬ КАК ИНСТИТУТ УСЛУГ
«Высокий уровень беззакония, — отмечал в 1931 году Уолтер Липпманн, — держится потому, что американцы желают делать многое из того, что хотели бы также запретить». Это замечание, которое вполне могло быть сделано в Соединенных Штатах практически в любое время после Гражданской войны, явилось откликом на доклад Национальной комиссии по соблюдению законности, созданной президентом Гербертом Гувером. Комиссии было поручено проанализировать всю федеральную систему наблюдения за исполнением законов, и в частности исследовать проблему реализации на практике восемнадцатой поправки к конституции, в соответствии с которой были запрещены производство, продажа и перевозка алкогольных напитков. Проработав девятнадцать месяцев и истратив полмиллиона Долларов из федеральной казны, представительная комиссия, которую возглавлял бывший генеральный атторней Джордж Уикершем, 19 января 1931 года представила свой доклад. Интерес общественности был сфокусирован на выводах комиссии по поводу сухого закона.
101
Каковы бы ни были сильные стороны доклада Уикершема в отстаивании необходимости реформировать деятельность правоохранительных органов и исправительных учреждений, он замечательно точно воспроизвел тогдашнее состояние общенационального замешательства. Комиссия (десятью голосами против одного) высказалась против отмены восемнадцатой поправки. Но ее члены представили информацию о том, что недовольство общественности и прибыли нелегальных торговцев спиртным сделали невозможной реализацию сухого закона. Члены комиссии облегчили свои души, подготовив каждый свой доклад с собственными уклончивыми выводами и двусмысленными рекомендациями. Газета Сан-Франциско «Кроникл» назвала это «точным отражением общественного настроя». Президент Гувер заявил, что согласен с комиссией, и это побудило Хейвуда Брауна заметить, что у президента налицо «явное намерение соединить Антиалкогольную лигу и Республиканскую партию, сохранив худшие черты каждой из них». Наилучшим образом этот опыт был обобщен в стихотворении Франклина Адамса «Доклад Уикершема», опубликованном в нью-йоркской газете «Уорлд»:
Сухой закон—ужасный фарс. Мы—за него.
Не отвратит от рюмки нас. Мы—за него.
Для всякой нечисти хорош, Цена его запретам—грош, В наш край принес разврат и ложь, И все-таки мы за него.
Но это был не первый случай, когда американцы нашли способ, теша себя запрещением порока, в то же время получать от него прибыль и удовольствие.
Желание американцев играть в азартные игры было сопоставимо только с их желанием поставить их под запрет. Они любили нравоучительные остроты Элберта Хаббарда, который отмечал, что «единственным человеком, зарабатывающим деньги после бегов*, является тот, кто делает это при помощи метлы и совка». Но элемент игры присутствовал во всей американской жизни, и потому трудно было отличить человека, который тщательно пла-
Здесь возможна игра слов. «Following the races» означает одновременно и «после бегов» и «следя (наблюдая) за бегами».
102
нирует собственную жизнь, от того, кто побеждает, делая рискованную ставку — на плодородие неизвестной земли, на пригодность новых полезных ископаемых, на перспективность еще не построенных железных дорог и незаселенных городов.
Здесь, как и в Европе, были известны профессиональные игроки, которые обладали большим состоянием. Элегантный Кэнфилд по прозвищу Дик* построил в Нью-Йорке по соседству с фешенебельным рестораном «Делмонико» игорный дом, украшенный произведениями искусства, помог превратить Саратов в «американское Монте-Карло» и умер респектабельным миллионером-филантропом. Но что сделало азартные игры специфически американским феноменом, так это существовавшая только в Америке возможность превратить нелегальные занятия в большой общенациональный бизнес. Этому способствовал ряд условий: федеральная система с путаным разнообразием законоположений различных штатов — причем юрисдикция каждого из них была ограничена местными рамками; наличие национального правительства, чьи полномочия были столь лимитированы, что оно вынуждено было использовать в качестве дополнения к гражданскому кодексу контроль над «торговлей между штатами» и право облагать налогами; продолжающееся пополнение страны новыми американцами, энергичными и честолюбивыми, исповедующими разные религии, не знающими и не желающими знать местные нравственные устои; национальная традиция предоставления каждому многообещающих возможностей, но в условиях, когда, казалось, все стоящее и дозволенное законом уже было захвачено приехавшими ранее; мобильное общество с быстро меняющейся социальной структурой, где общественное положение можно было купить за деньги; обширный континент с оперативными средствами связи и передвижения и наличием множества уголков, где можно было укрыться. Но важнее всего была национальная традиция, дававшая возможность заниматься организаторской деятельностью и подталкивавшая к ней. Моралистические и нереалистические законы, как объяснял Уолтер Липпманн, создавали для подпольного мира собственный эффективный протекционный тариф. Результатом явилось возникновение в XX веке сети, быть может, наиболее преуспевающих подпольных предприятий из всех, которые когда-либо существовали в современном мире.
«Дик» (dick) означает на сленге «детектив», «сыщик».
103
Задолго до того, как жители Невады решили изменить свои законы, чтобы можно было легально наживаться на желании других играть, предприимчивые люди в других местах превратили азартные игры в доходный бизнес. Они также стремились к тому, чтобы привлечь посетителей со всей страны.
Центр национальных предприятий, строящих железные дороги и делающих мясные консервы, Чикаго стал также центром нового игорного бизнеса. Монт Теннес, которому предстояло стать самым крупным дельцом игорного бизнеса в стране до первой мировой войны, скромно начинал в Чикаго. Официально являясь бизнесменом, занимающимся продажей недвижимости, и владельцем компании по производству кассовых аппаратов, он достиг успеха благодаря своему организаторскому таланту. К 1904 году Теннес владел несколькими салунами, магазином сигар на Норд-Кларк-стрит, 123, и конюшней скаковых лошадей и был уже известен в игорном мире как «король северного Чикаго». В его заведения примерно раз в неделю совершались рейды полиции, но они быстро открывались вновь. Время от времени Теннес объявлял, что отстраняется от дел, и одна газета назвала это «повторяющейся для услады полиции лебединой песней». Война между соперничавшими игорными «синдикатами» (американский неологизм, в этом значении тогда только входивший в употребление) началась в 1907 году с шести взрывов бомб. «Я живу под прицелом, — говорил Теннес в интервью чикагской газете «Ивнинг америкэн». — За мою жизнь назначена цена, и меня могут убить скорее, нежели испанского короля Альфонса». В конце войны Теннес утвердился в качестве национального короля игорного бизнеса.
Воспользовавшись при создании своих игорных заведений идеей организации сети однотипных магазинов одной фирмы, он вскоре в одном лишь Чикаго располагал тридцатью точками в салунах и бильярдных залах. Он преуспевал за счет организованного контроля за телеграфной службой, поставлявшей ежедневно информацию о ходе бегов на ипподромах в различных районах страны. Получение новостей с бегов было жизненно необходимым для операций букмекера, поскольку это давало ему информацию о самых последних событиях на скаковом круге, помогало делать собственные ставки и позволяло быстро и точно произвести расчет с клиентами в соответствии со сделанными ими ставками. Теннес платил фирме «Пэйн телеграф сервис оф Цинциннати» 300 долларов в день за право исключительного контроля над этой службой в Чикаго; он использовал оружие, динамит, а иногда и саму полицию, чтобы
104
убедить игроков пользоваться его услугами. Затем, чтобы обеспечить более надежную информацию со скакового круга, он со значительным риском для себя основал свою собственную общенациональную информационную фирму «Дженерал ньюс сервис». Теннес предупреждал, что конкуренты попытаются нанести урон его делу, подстраивая успех «не тем победителям». С помощью трех наиболее влиятельных членов муниципалитета Чикаго — Хинки Динк Кенны, Джимми Куинна по прозвищу Горячая Печка и Гуляки Гроугена — ему удалось избежать расследования своей деятельности. Пытаясь удовлетворить сторонников реформ, шеф чикагской полиции Джон Макуини объявил о начале мощной кампании по борьбе полиции против игральных автоматов, в которых «дети проигрывают свои гроши за конфетку», и против игры в кости на выпивку и сигары. Тем временем Комиссия по торговле между штатами приняла решение, что передача информации о результатах бегов не противоречит закону.
В1923 году Теннес, насколько известно, получал чистого дохода 364 000 долларов в год от своих двухсот букмекерских точек в одном лишь Чикаго. Хотя периодически, после очередной кампании реформ или рассчитанного на внешний эффект рейда, полиция и заявляла, что прикрыла его операции, Теннес не уставал повторять, что он-де только лишь невинный распространитель спортивных новостей, — и сам никогда не подвергался аресту. Что в конце концов вынудило Теннеса примерно в 1928 году отойти от дел, так это не действия полиции, а усиление мощной гангстерской группировки Капоне.
Теннес был только одним Из впечатляющей плеяды предприимчивых людей на новых американских «рубежах» — рубежах беззакония. Эти люди процветали за счет того, что продавали американцам нечто такое, что последние хотели запретить в законодательном порядке. В 1910 году конгресс принял Акт Мэнна (окрещенный «актом о перевозке белых рабов»), который запрещал перевозку женщин из одного штата в другой с противными нравственности целями. В 1913 году Верховный суд признал этот акт конституционным на том основании, что обеспечение законодательного запрета проституции надлежащим образом «вписывалось» в осуществление федерального контроля за «торговлей между штатами». Однако пятью годами позже, в 1918 году, Верховный суд, при рассмотрении дела Хаммера против Дэйгенхарта, постановил, что контроль за продукцией детского труда лежит за рамками федеральной юрисдикции над торговлей.
105
Между тем Большой Джим Колозимо зарабатывал себе славу и состояние, обращая проституцию в Чикаго в большой бизнес. Когда в 1920 году он был убит конкурентами, его более чем пышные похороны свидетельствовали об общей признательности этому человеку за его деяния. Архиепископ Джордж Манделайн отказался похоронить Колозимо в соответствии с католическим обрядом, однако священник тактично пояснил, что «нельзя исходить из того, что если кто-нибудь является гангстером или торгует запрещенными товарами, это уже само по себе служит основанием отказать ему в христианском погребении. Каждый случай следует рассматривать особо». Пять тысяч участников траурной церемонии были, как писала чикагская газета «Трибюн», свидетелями «процессии, равной той, которая двигалась за катафалком Цезаря... чтобы отдать дань памяти человеку, более десятилетия бывшего признанным властелином подпольного мира Чикаго». Среди тех, кто выполнял почетную миссию, шествуя за гробом, были трое судей, восемь членов магистрата, помощник атторнея штата, два конгрессмена, ведущие исполнители оперной труппы Чикаго — все они шли рядом с игроками и теми, кто в прошлом или настоящем имел отношение к бизнесу, созданному Колозимо на проституции.
Величайшие возможности для подпольного бизнеса, естественно, открылись с провозглашением сухого закона. 18 декабря 1917 года конгресс одобрил и представил на рассмотрение штатов поправку к конституции, запрещающую «производство, продажу и перевозку алкогольных напитков внутри страны, их импорт или же экспорт из Соединенных Штатов или любой другой территории, подпадающей под их юрисдикцию в том, что касается напитков». Ратифицированная требуемым числом штатов 29 января 1919 года в качестве восемнадцатой поправки к конституции, она вступила в силу годом позже. Только Коннектикут и Род-Айленд не ратифицировали ее. Чтобы ввести эту поправку в действие, конгресс издал акт от 28 октября 1919 года, текст которого был составлен конгрессменом Эндрю Волстедом из Миннесоты — штата, где преобладало сельское население. Акт Вол-стеда считал «алкогольным напитком» любой напиток, содержащий более одного процента алкоголя, и уполномочил налоговую инспекцию министерства финансов следить за проведением закона в жизнь. Чтобы закон еще лучше служил
106
своей высокой цели, конгрессмен Волстед вскоре предложил принять еще один акт, в соответствии с которым запрещалось продавать пиво больным по рецептам врача.
Историки спорят, каковы были основные силы, обусловившие принятие восемнадцатой поправки. Голосование в легислатурах сорока шести штатов, ратифицировавших ее, показало, что в верхних палатах около 85, а в нижних около 78 процентов их членов выступили в пользу принятия данного закона. К 1917 году, еще даже до того, как поправка вступила в силу, в двадцати трех штатах в той или иной форме в пределах всего штата была запрещена продажа спиртных напитков, а в тринадцати был введен полный запрет на спиртное. В числе объяснений, почему прошел сухой закон, следует упомянуть наблюдавшиеся в течение длительного времени злоупотребления со стороны держателей и завсегдатаев салунов, характерную для военного времени озабоченность сохранением зерна для питания, продиктованное шовинистическими чувствами недоброжелательство против американцев немецкого происхождения, первенствовавших в пивоварении и перегонке пшеницы на водку, и непропорционально большое политическое влияние Антиалкогольной лиги в Период, когда большинство мужчин находилось на службе в армии. Самым же существенным был горячечный моралистский дух, навеянный войной за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии. Но каковы бы ни были причины общенационального запрета на алкогольные напитки, вряд ли могут быть сомнения в оценке его последствий. Он вызвал самый сильный разгул преступности за всю историю Америки, а может быть, и всего современного мира.
«Запрещение» — общее слово, которое могло бы использоваться для характеристики обширных разделов американского законодательства, — теперь стало обозначать именно запрещение алкогольных напитков. Партию за запрещение спиртного, все еще существующую во второй половине XX века, иногда называют старейшей среди американских «третьих» партий, и поэтому она символична даже еще в большей мере, чем к тому стремились ее основатели. Ни один другой законодательный акт, включая даже Закон о беглых рабах, не породил столь широкой противозаконной деятельности и не стал играть столь важной роли в президентской политике, поскольку никакой из принимавшихся ранее законов федерального правительства не затрагивал так близко интересов многих американцев и не нарушал так бесцеремонно их повседневных обычаев, привычек и желаний.
107
Чтобы понять причины, почему с помощью сухого закона не удалось поставить заслон тому, на что он наложил официальный запрет, лучше всего проследить за историей английского языка в Америке. Никакое законодательство не могло помешать американцам говорить о том, что их интересовало больше всего, — и их речь демонстрировала обычную свою выразительность. Слово «пьяный» в академическом «Словаре американского сленга» (1960) Гаролда Уэнтворта и Стюарта Берга Флекснера имело 331 жаргонный синоним — больше, чем обозначение любого другого вида деятельности, состояния или понятия, включая половые акты. Некоторые выражения (такие, как «half-seas over» или «oiled»*) возникли еще в колониальные времена. Другие вошли в употребление в период первоначального привыкания к новой жизни различных групп иммигрантов, когда, как объясняют Уэнтворт и Флекснер, «значительное число людей пристрастилось к виски, стремясь таким путем компенсировать чувство отчужденности по отношению к себе, которое они ощущали в незнакомой стране». Однако большая часть слов, означающих «пьяный», возникла или получила распространение в период действия сухого закона.
Тогда же язык американцев обогащался, тоже в значительной мере вследствие сухого закона, целым словарем преступного жаргона. Слово «gangster» (гангстер), к примеру, которое в последние годы XIX столетия вошло в употребление для пренебрежительного прозвища бесчестных политиканов, вступавших в преступный сговор, в том значении устарело, и к 1925 году им называли преступников. Старое добропорядочное английское слово «шо11» (девка), которое первоначально значило просто «девушка» или «подружка», в этом значении уже не употреблялось и в эпоху сухого закона стало означать «сообщница гангстера». Выражение «to take someone for a ride» (прокатить кого-либо**) в эти годы было связано с новым «обычаем» американского преступного мира пользоваться автомобилем.
Автомобиль был также необходим для каждодневных операций хорошо организованных преступников на новых «рубежах» — рубежах города. Гангстеры зачастую были лучше оснащены, чем правоохранительные учреждения, вынужденные
Синонимы слова «пьяный».
В значении «убить».
108
действовать в рамках ограниченных бюджетов и убеждать органы общественного управления в обоснованности своих запросов. Автомобиль дал гангстерам эпохи сухого закона «средство оторваться от преследования», воспользовавшись которым они могли ускользнуть от полиции, расправиться со своими врагами и быстро перебраться в зону другой юрисдикции, где преследующая их полиция не имела никакой власти. Автомобиль сделал и их покупателей более мобильными, и это позволило рассредоточить незаконную деятельность по удаленным придорожным закусочным или, когда это было удобнее, сконцентрировать игорные заведения, публичные дома и подпольные притоны, торгующие спиртным, в пригородах вроде чикагского Сисеро. Трудно себе представить, каким образом подпольные торговцы пивом и спиртным могли успешно вести дела, полагаясь на медленно движущуюся повозку с лошадью или на железнодорожные пути, с которых, как ни старайся, в другую сторону не свернешь. Для их целей идеально подходил грузовик. И потребовалось определенное время, прежде чем радио все же дало какое-то преимущество полиции. Когда радиостанция Дабл-ю-джи-эн впервые начала обслуживать полицию, звук передавался и по частотам, использовавшимся для общественного радиовещания, и это означало, что имевшие хорошее оборудование гангстеры часто получали информацию одновременно с полицией. На дворе уже был 1930 год, когда полиция стала для радиопередачи пользоваться специальными устройствами.
Заметной фигурой в преступном мире в эпоху сухого закона был, конечно, Аль Капоне. Но он был только одним из череды великанов незаконного предпринимательства — Теннес, Коло-зимо, его последователь Джон Торрио и сам Капоне. Каждый из них перенимал и совершенствовал организационную методику своего предшественника. К тому времени, как Капоне в 1920 году прибыл в Чикаго из трущоб Нью-Йорка, там существовала собственная гангстерская традиция со своими обычаями и укоренившимися связями. Задача Капоне состояла не столько в том, чтобы изобретать новое, сколько в том, чтобы развивать, усовершенствовать и организовывать то, что существовало до него. И он выполнял ее чрезвычайно компетентно.
В1925 году Аль Капоне занял место Джона Торрио, возглавлявшего организованную преступность в Чикаго в течение пяти лет после убийства Колозимо. Организация Капоне отличалась от некоторых других чикагских банд (по замечательному своей
109
недосказанностью выражению социолога Джона Ландеско) «тем, что она не выросла из мальчишеской компании квартала. Группировка Капоне была создана для делового административного руководства заведениями, созданными для проституции, игры и выпивки». Через два года Капоне занимал доминирующие позиции среди тех, кто руководил заведениями, обеспечивавшими жителей Чикаго незаконными услугами и товарами, которые они готовы были оплачивать. Предпочитая не рисковать собственным капиталом, Капоне позволял другим быть владельцами подпольных магазинов по продаже спиртного, публичных домов и игорных казино. Вместо этого он выработал свою доходную систему «защиты» — систему шантажа, приносившего ему регулярный доход от этих предприятий в обмен на гарантию, что их не тронут во время полицейских рейдов, при поджогах, взрывах или убийствах, организованных его собственной или соперничавшими с ним гангстерскими группировками. Чтобы обеспечить эту систему защиты, Капоне пришлось подыскать, обучить и объединить в группы большое число верных ему людей, обладавших соответствующими навыками. Богатые клиенты могли получать от него лучшие импортные спиртные напитки, поскольку он создал общенациональную организацию, которая ввозила контрабандный товар из Канады, портов на Атлантическом побережье и с Кубы. Для обеспечения функционирования своей системы Капоне нуждался в налаженном сотрудничестве с чиновниками правоохранительных органов. Люди Капоне носили при себе револьверы, полученные с разрешения «дружественно настроенных» судей, а Капоне контролировал выборы в Сисеро—своей пригородной штаб-квартире близ Чикаго. Мэр Чикаго Большой Билл Томпсон в свое время помог Капоне заложить основу всех его предприятий. В конце 1920-х годов некоторые политические деятели национального масштаба, как поговаривали, заручались поддержкой Капоне при проведении федеральных выборов.
Продолжая практику своих предшественников, Аль Капоне старался оставаться «чистым», то есть избегал любых действий, которые могли служить юридически доказуемым свидетельством его причастности к актам шантажа, похищениям людей в корыстных целях или убийствам, совершавшимся его подчиненными. Но дела Капоне и методы, которыми он добивался своего процветания, ни для кого не являлись секретом. «Рокфеллер двадцати тысяч антиволстедовских заправочных станций» (как охарактеризовал его один биограф) к 1929 году был обладателем по крайней мере 20 миллионов долларов, од
но
нако измерить власть, которой он располагал, было невозможно. Сам Капоне настаивал, что он всего лишь очередной предприниматель, использующий особые американские возможности. «Я делаю деньги, удовлетворяя общественный спрос. Если я нарушаю закон, то мои клиенты, среди которых сотни лучших людей Чикаго, так же виноваты, как и я. Единственная разница между нами заключается в том, что я продаю, а они покупают. Все называют меня рэкетиром. Я же называю себя бизнесменом. Когда я продаю спиртное, это противозаконное действие. Когда же мои клиенты подают его на серебряном подносе на Приозерной набережной, это гостеприимство». Сторонники реформы думали, что поставки спиртного могут быть прекращены без уменьшения спроса, однако Капоне знал, что именно вследствие существующих нравов и обычаев в его распоряжении оказались те возможности, которые он использовал. После того как в 1929 году он отошел от дел и поселился во Флориде, его наконец осудили и посадили в тюрьму за уклонение от уплаты федеральных налогов с дохода. Приговоренный к одиннадцати годам заключения, он был освобожден в 1939 году по причине плохого состояния здоровья и умер во Флориде в 1947 году.
Значительный рост организованной преступности в XX веке является лишь еще одним эпизодом в саге о беспокойных новых американцах, искавших пути увеличить свое состояние и преуспеть в обществе. В списке наиболее удачливых организаторов преступности как общественного института услуг было удивительно много недавних иммигрантов из Италии. Теннес, Коло-зимо, Торрио и Капоне — все они родились в Италии и были привезены в Америку в раннем возрасте. Несмотря на сильную антииммигрантскую и антиитальянскую настроенность бесконечных конгрессовских исследований и объемистых докладов по делам, связанным с иммиграцией начала XX века, не было убедительного доказательства, что какая-либо из иммигрантских групп имела криминальные наклонности. Тот факт, что итальянцы в начале и середине XX века занимали видное положение в мире организованной преступности, больше говорит не о самих итальянских иммигрантах, а о той ситуации, в которой они оказывались, приехав в Америку. Они составили последнюю из крупнейших групп иммигрантов, прибывших на американские берега. Поэтому, указывает социолог Дэниел Белл, и обнаружили, что прямые и более респектабельные тропы, ведущие к успеху, уже были заняты теми, кто прибыл раньше.
111
Большинство итальянских иммигрантов в конце XX века были крестьянами, имевшими мало навыков, которые помогли бы им преуспеть в городском, индустриальном мире. Как отмечал Джэкоб Риис, в американское общество итальянцы «вошли как бы со дна». Даже внутри католической церкви, где они составляли значительную часть прихожан, у них было мало возможностей занять руководящее положение. В 1960 году, когда американцы итальянского происхождения составляли шестую часть американских католиков, среди ста католических епископов не было ни одного американца итальянского происхождения, как не было выходца из Италии и среди двадцати одного католического архиепископа. Во главе епархии американской католической церкви были американцы ирландского происхождения, приехавшие в большом числе за полвека до итальянцев.
В связи с этим представителям итальянской общины, как отмечал Белл, пришлось искать для себя возможности преуспеть на нехоженых тропах, пускаясь в предприятия, которыми до них никто не занимался и которые не требовали ни капитала, ни специального образования. Достигнутый некоторыми из них успех в поставке запрещенной продукции и услуг объяснялся их решимостью найти на этой земле возможность преуспеть, которой они на протяжении жизни целых поколений были лишены у себя на родине в Старом Свете. Жалоба Аль Капоне имела под собой историческое основание: «Как же, я пытался заняться законным предпринимательством два или три раза, но они меня до этого не допустили».
Историки сталкивались с искушением упрощать проблему, проводя аналогию между секретными террористическими организациями Сицилии — мафией, которая первоначально была основана для защиты бедных и угнетаемых крестьян-арендаторов от безжалостных землевладельцев, и гангстерскими группировками, орудовавшими в американских городах. Хотя транслировавшиеся по телевидению слушания сенатора Эстеса Кефовера в комитете по борьбе с преступностью и имели целью доказать существование национальной и международной мафии, но в основном это было эффектное телевизионное шоу с избранием сенатора Кефовера на пост вице-президента.
Существование мафии стало более четко различимым и более реальным, чем когда-либо прежде, после второй мировой войны. Рассказывали, например, что со вторжением союзных войск на Сицилию в июле 1943 года Счастливчик Лучиано (который, как считали, был в то время главой мафии в Соединенных Штатах и отсиживал срок наказания в тюрьме от тридцати
112
до пятидесяти лет по шестидесяти двум пунктам обвинения, связанным с насильственным принуждением к проституции), уроженец Леркара-Фридди, деревни, стоявшей на пути продвижения союзных войск к Палермо, участвовал в составлении планов сотрудничества с сицилийской мафией, чтобы помочь вторжению союзных войск. Офицеры разведки ВМС, дававшие показания в 1945 году в ходе слушаний в суде об условном досрочном освобождении Лучиано, отказались подтвердить эту версию, однако к 1946 году Лучиано был освобожден и вернулся в Италию, где жил в отеле Палермо в соседнем номере с Доном Кало, признанным главой сицилийской мафии. Насколько он мог содействовать совершенствованию деятельности сицилийской мафии, исходя из уроков, почерпнутых на передовых рубежах противозаконных операций в Новом Свете, мы так никогда и не узнаем.
Опыт сицилийской мафии, может статься, был без лишних хитростей трансплантирован в Америку, точно также как за столетие до этого ирландские иммигранты приспособили приемы организации борьбы против английских угнетателей-землевладельцев к новым политическим реалиям американских городов. Некоторые черты итальянской жизни — тесные семейные связи и сильное ощущение чего-то вроде родовой общности клана среди жителей определенных частей Италии — сыграли свою роль в успехе преступных организаций в некоторых американских городах. То, что люди Капоне, сплоченные чувством преданности клану, были готовы умереть за него, давало ему большое преимущество перед гангстерскими группировками, объединенными только совместной борьбой за деньги. Могущественным конкурентом группировки Капоне в конце 1920-х годов в Чикаго была банда О’Бэниона, среди руководителей которой (помимо ирландца О’Бэниона) были еврей, итальянец, поляк и представители других национальностей. Этническая сбалансированность могла бы добавить вес списку кандидатов на выборах, но отнюдь не усиливала группировку преступников. Положение и влияние гангстерской группы в большей степени зависели от личных связей, а не от того, насколько местные жители симпатизируют ей, — и банда О’Бэниона в конечном итоге проиграла.
Американские гангстеры, еще совсем недавно приехавшие простыми крестьянами, становились богатыми бизнесменами, от которых зависело, кто станет мэром города. И они быстро занимали свое место в многокрасочном американском фольклоре, рассказывающем об авантюрах хватких людей. Как раньше в хо
113
ду были истории о шерифах и головорезах, действовавших на западных рубежах продвижения белых поселенцев, так в XX веке американские режиссеры находили своих героев в городах— в историях о благородных, находчивых, честолюбивых гангстерах и коррумпированных, тупых, ленивых полицейских.
Нерешительность американцев, не спешивших отказаться от своих добродетельных запретов, нашла отражение в мудром нежелании кандидата на пост президента Франклина Делано Рузвельта занять в ходе кампании 1932 года твердую позицию в пользу отмены сухого закона. Однако депрессия, безработица и потребность в рабочих местах на разрешенных законом вино-водочных заводах сделали морализм слишком дорогим удовольствием. В феврале 1933 года конгресс одобрил резолюцию с требованием принять поправку к конституции, отменяющую сухой закон. Менее чем через год двадцать первая поправка к конституции была принята необходимым числом штатов и алкогольные напитки были разрешены.
Но и после того, как вся страна в целом отменила общенациональный запрет на алкогольные напитки, отдельные штаты сохранили в силе свои собственные законы, запрещающие спиртное. Даже в 1959 году в двух штатах—Оклахоме и Миссисипи — алкогольные напитки были по-прежнему под запретом. В апреле этого же года в Оклахоме разыгрались события, напоминавшие аллегорическое воплощение всей истории Америки. Готовился референдум по вопросу об изменении конституции штата с целью узаконить спиртное. И вот в последние часы перед тем, как гражданам Оклахомы прийти к урнам, подпольные торговцы спиртным (нашедшие в Оклахоме последнее прибежище, где можно было по-прежнему процветать) вместе с протестантскими священниками ночь напролет молились — и безрезультатно, — чтобы сухой закон не был отменен. В Миссисипи закон, уполномочивший местные органы власти принимать решение о продаже спиртных напитков, был принят только в 1966 году. Таким образом, этот штат стал последним отказавшимся от роскоши запрещать то, чего хотят его граждане.
После отмены сухого закона самые перспективные из созданных законодательством возможностей в области предпринимательства были связаны уже не со спиртными напитками. Уличная проституция, являвшаяся в конце Х1Х.века богатым источником незаконного предпринимательства, тоже теряла свою коммерческую перспективность. Телефон, облегчивший возможность нарушать запреты сухого закона, привел также к появлению высокооплачиваемых «девушек по вызову» (call girl —
114
американизм, вошедший в употребление в середине XX века) и сделал их менее бросающимися в глаза, а следовательно, и менее вероятным их арест. В то же время гибкие законы о налогах оставляли возможность списать деньги, получаемые за услуги, по статье «развлечение посетителей». Изменившиеся нормы сексуального поведения, становившиеся все более свободными, и новые достижения медицины, уменьшавшие риск от случайных половых контактов, делали услуги в сфере секса столь доступными, что их стало сложнее продать. Как жаловался Александр Вуллкотт, проституция, как и актерское ремесло, «портилась из-за того, что ею занялись любители».
Прибыли от запрещенных законом азартных игр, однако, с годами возрастали. К концу 1960-х годов знающие люди единодушно утверждали, что это был многомиллиардный бизнес и, вероятно, самый крупный источник дохода для организованной преступности. В 1967 году президентская Комиссия по соблюдению законности установила, что прибыли от запрещенных законом азартных игр за год составили что-нибудь между 7 и 50 миллиардами долларов.
К середине века организованная преступность успешно изменила направление своей деятельности, занявшись вместо незаконной продажи алкогольных напитков торговлей наркотиками. Если в дни сухого закона подпольные торговцы спиртным стремились удовлетворить уже существовавшую потребность, то, когда организованная преступность занялась наркотиками, она делала все возможное также и для того, чтобы стимулировать спрос на них. Это, в свою очередь, создавало качественно новые проблемы, не имевшие прецедента в американской истории.
Часть вторая
ПОТРЕБИТЕЛЬСКИЕ СООБЩЕСТВА
Потому что вы видите, что самое главное сегодня — это хождение по магазинам. В прошлом, если человек был несчастлив, не знал, что с собой делать, он шел в церковь, начинал революцию — что-то. А если вы сегодня чувствуете себя несчастным? Не можете догадаться? В чем спасение? Идите в магазин.
Соломон, пьеса А. Миллера «Цена»
Папа, а что рекламирует луна?
Карл Сэндберг «Да, народ»
В стране сложились нечетко оформленные сообщества, в основе которых было то, что и как люди потребляли. Древние гильдии мастеров, товарищества по сохранению секретов мастерства и традиций изготовления различных изделий — мушкетов, сукна, подков, колясок и мебели — были вытеснены более крупными и открытыми товариществами потребителей. Как никогда ранее, люди пользовались одинаковыми или близкими по качеству предметами. На смену товариществам, основанным на мастерстве, пришла демократия кошелька.
Ни одно из преобразований в Америке не было столь замечательным, как этот новый американский способ превращения вещей из предметов собственности и объектов зависти в общественные движущие силы. Изменился сам характер приобретения вещей и пользования ими. Почти все предметы — от шляп, костюмов и обуви до продуктов питания—стали символами и средствами существования новых сообществ. Теперь людей оценивали исходя из того, что они потребляли, а не по их убеждениям. В прошлом все, чем владел человек, было уни
116
кальным, единственным в своем роде. В новом мире уникальность предмета, за исключением драгоценностей и произведений искусства, стала казаться чем-то странным, вызывающим подозрение. Если какие-то предметы, имеющие одинаковый дизайн и одну и ту же торговую марку, широко использовались многими людьми, то это было подтверждением их ценности.
Было создано множество обществ потребителей. Люди, никогда ранее не видевшие и не знавшие друг друга, объединялись лишь потому, что пользовались совершенно одинаковыми предметами, настолько одинаковыми, что не различались даже владельцами. Эти потребительские сообщества создавались чрезвычайно быстро; в них отсутствовала какая-либо идеологическая основа; они были демократичными, открытыми, неопределенными, легко изменяющимися по составу и структуре. Возникающие сообщества способствовали созданию все возрастающего числа новых потребительских сообществ. Это были искусственные образования, подверженные изменениям, они так же быстро распадались, как и появлялись на свет. Никогда ранее столько людей не были связаны друг с другом таким огромным количеством вещей.
9
ДЕМОКРАТИЧНОСТЬ ОДЕЖДЫ
В середине XIX века европейцы, путешествовавшие по Соединенным Штатам, были поражены еще одной американской особенностью. Уже в XVIII веке они отмечали, что в Америке чрезвычайно трудно определить принадлежность к той или иной социальной группе по тому, как американцы разговаривали. Они указывали, что даже на Юге речь хозяина и слуги была отмечена гораздо большей схожестью, чем речь у представителей аналогичных социальных групп в Англии. Точно так же в XIX веке путешественники из Европы обнаружили странную схожесть в одежде американцев.
В Америке было гораздо труднее, нежели в Англии, определить принадлежность человека к тому или иному классу по тому, как он одевался. Томас Коллидж Грэттен, британский консул в Бостоне в начале 1840-х годов, жаловался на существовавшее в Америке социальное равенство. Он находил девушек-служанок «чрезмерно разодетыми», что, по его мнению, было «следствием дурного американского вкуса, и их едва можно было отличить от господ». Венгерский политик Франц Палски, пу
117
тешествуя по стране в 1852 году, также обратил внимание на отсутствие существенных различий в одежде, присущих Старому Свету. В Европе вы могли бы встретить «сельскую девушку, одетую в яркий корсет, чепчик, украшенный множеством оборок, с яркими лентами в косах; венгерского крестьянина в белой полотняной рубахе и богатой овчине; словака в плотно облегающей куртке с яркими жёлтыми пуговицами; фермера в высоких сапогах и венгерской шляпе; пожилых женщин в черных кружевных чепцах, сшитых в старинном национальном стиле; и никто, кроме молоденьких дворянок, не носил французских шляпок и модных платьев». Он жаловался, что в Нью-Йорке не встретил «ни одного костюма, характерного для той или иной социальной группы». Именно того, что «больше всего поражало иностранца в Восточной Европе и было связано с занятиями и обычаями, унаследованными от старых времен». Неудивительно, что один из английских снобов — купец У.Е.Бакстер, побывавший в США в 1853 — 1854 годах, — чрезвычайно рассердился, когда увидел простых рабочих, столь чрезмерно разодетых с точки зрения англичанина. «Вы встречаете людей в поездах и на палубах пароходов, наряженных в костюмы из лучшего черного сукна и белые жилеты, словно они направляются на бал. Простые рабочие, выполняющие самую грязную работу, разодеты в щегольские черные костюмы... Только фермеры носят простое грубое платье... Людям еще предстоит усвоить, что та или иная одежда предназначена для определенной работы, а не для демонстрации, что грязный черный костюм являет собой самое жалкое зрелище, что щегольство в костюме, не отвечающем вашим средствам и роду занятий, не является признаком элегантности».
К концу XIX века американский демократизм в одежде стал вызывать еще большее удивление у иностранцев. Манера одеваться стала принадлежностью сообществ, средством вовлечения иммигрантов в новую жизнь. Мужчины, чьи предки привыкли носить крестьянские лохмотья или кожаные фартуки ремесленников, теперь могли показать своим демократическим костюмом, что они не хуже других людей или не сильно от них отличаются. Если согласно пословице, пришедшей из Старого Света, «одежда делает человека», то в Новом Свете новая манера одеваться помогала создавать образ нового человека.
В XX веке Америка станет индустриальной страной, в которой люди будут лучше всех и практически одинаково одеты.
118
Трудно представить, чтобы такое могло случиться, если бы не изобрели швейную машину.
Швейная машина, как и система взаимозаменяемости деталей, не была изобретена в Америке. В 1770 году в Англии Томас Сейнт получил патент на швейную машину для кожи. В 1830 году Бартелеми Тимонье, изобретательный французский портной, получил патент на усовершенствованную им швейную машину. Когда же восемьдесят новых швейных машин стали использовать для пошива французской армейской формы, парижские портные, обеспокоенные угрозой своей будущей практике, разбили эти машины и изгнали Тимонье из города.
Создателем первой швейной машины в Америке был Уолтер Хант. Он был настоящим изобретателем, для которого интересен был лишь творческий процесс, и его совершенно не интересовала такая проза, как практическое использование изобретений. Именно поэтому имя этого гениального изобретателя не упоминается в исторических справочниках. К числу его изобретений относятся следующие: льнопрядильная машина, ножеточка, сучильная машина для шерсти, печь (как утверждают некоторые, первая), работающая на каменном угле, машина, делающая гвозди, приспособление для колки льда, велосипед, револьвер, магазинная винтовка, металлические патроны, конусообразные пули, парафиновые свечи, машины для уборки улиц, настольная лампа, бумажные воротнички. Как вспоминал чертежник, делавший чертежи и рисунки к его многочисленным изобретениям, Хант почти мгновенно изобрел безопасную булавку, чтобы получить за это деньги для уплаты долга в 15 долларов. В течение трех часов он сделал модель из старого куска провода и продал авторские права за400 долларов.
В начале 1830-х годов в своей мастерской на Амос-стрит в Нью-Йорке Хант собрал несколько швейных машин. Хотя по конструкции они были еще далеки от настоящих швейных машин: шили только по прямой, требовали через каждые несколько дюймов остановки, — но содержали основные элементы, которые в будущем были использованы другими изобретателями, сделавшими на этом состояние. Новая, революционная идея Ханта заключалась в изобретении специальной иглы, которая приводилась в движение вращающейся рукояткой, и челнока, куда продевалась вторая нитка. Их взаимодействие позволило получить настоящую машинную строчку. Это изобретение Ханта было блестящей идеей, плодом его необыкновенного воображения, которое освободило будущих изобретателей от соблазна подражания движениям руки швеи. Но у Ханта не было ни де
119
нег, ни организаторского таланта, чтобы нажить капитал на использовании своих идей.
А другие это сделали. Швейная машина стала источником богатства для многих изобретателей и псевдоизобретателей, адвокатов, агентов, торговцев и бизнесменов. К1850 году основными фигурами в борьбе, разгоревшейся вокруг швейной машины, стали Элиас Хау-младший и Айзек Меррит Зингер. Они вели борьбу не только за капитал, но и за честь называться истинным изобретателем швейной машины.
Элиас Хау родился в штате Массачусетс в 1819 году, был сыном фермера. В двадцать дет он работал наемным рабочим-механиком у бостонского мастера, который делал научные приборы. Интерес к швейной машине был разбужен у него самими клиентами, которые хотели усовершенствовать вязальную машину. Спустя несколько лет, когда у Хау уже была жена и трое детей и он в отчаянии искал источник дополнительного дохода к девятидолларовой зарплате в неделю, он решил попробовать сколотить капитал на швейной машине. После нескольких неудачных попыток он в 1844 году использовал вариант со швейной иглой и челноком, по аналогии с ткацким станком. К апрелю 1845 года он уже мог строчить на своей машине. В 1846 году Хау получил патент.
Чтобы убедить людей в том, что его машина действительно может шить, Хау приехал с ней в Бостон на швейную фабрику в Куинси-Холле, поставил машину прямо на улице и заявил, что прострочит любой шов по заказу. В течение двух недель он удивлял посетителей тем, что делал 250 стежков в минуту, в семь раз больше, чем при работе вручную. Он вызвал на состязание пять лучших швей. Опытный портной, которого он пригласил в качестве судьи, объявил о его победе и сказал, что «работа машины чрезвычайно аккуратна и прочна».
Но и эти демонстрации преимущества швейной машины не убедили людей в необходимости покупать машины Хау. Одни утверждали, что она еще несовершенна, так как на ней нельзя сшить вещь целиком. Другие боялись, что из-за нее портные и швеи останутся без работы. Но более всего люди были обескуражены высокой стоимостью швейной машины — 300 долларов. Хау решил попытать счастья в Англии. Когда его брат Эмейса отвез швейную машину в Лондон, то там она привлекла внимание владельца мастерской по изготовлению корсетов и он купил ее за бесценок. Затем уговорил Элиаса Хау приехать в Лондон и переделать машину для нужд корсетного производства. Хау закончил работу через восемь месяцев. Однако за это время анг
120
лийский заказчик (который оказался злодеем, подобным тем, какие описаны в романах Диккенса) его разорил. В 1849 году он, пережив смерть жены (на ее похороны он был вынужден занять черный костюм) и потеряв все свое имущество во время кораблекрушения, вернулся в Нью-Йорк нищим.
Пока Хау отсутствовал, швейная машина стала предметом всеобщего любопытства. Ее возили по западным районам Нью-Йорка и демонстрировали как диковинку. «Швейная машина янки» показывалась за входную плату в 12,5 цента. Дамы приносили домой образцы швов и показывали своим друзьям. Неизвестные Хау люди делали и продавали швейные машины большими партиями. При этом они использовали запатентованные им детали. Чтобы отстоять свои авторские права, он отправился в Англию за своей швейной машиной и отданными в заклад бумагами патентного бюро.
Хау предупредил нарушителей и предложил им купить у него патент. Все, кроме одного, согласились. Но этот один сумел повести за собой остальных, и Хау пришлось обратиться в суд. Для этого нужны были деньги, и он сумел достать их у массачусетского адвоката в обмен на закладную под ферму своего отца.
Разворачивались решающие индустриальные сражения века в Америке. Они носили аллегорический характер, и действующие лица, участвовавшие в них, повторялись с монотонной регулярностью: состязались «первые изобретатели» и «предприимчивые адвокаты». В результате этой драматической борьбы было положено начало массовому производству продукции и сложилось новое потребительское сообщество. Продолжительные сенсационные судебные баталии давали богатый материал для газет. Возрос интерес потребителей к швейным машинам, везде обсуждались замечательные преимущества нового изобретения.
У Айзека Меррита Зингера, соперника Хау, тоже был талант изобретателя. Однако у него была иная судьба, так как он обладал способностями предпринимателя. Зингер был сыном слесаря. Он родился и вырос в северной части Нью-Йорка. Еще в молодые годы он получил патенты на бурильную машину и станок для обработки камня. Он был также актером и театральным менеджером. Швейную машину он впервые увидел в 1850 году и твердо решил ее усовершенствовать и сделать пригодной для осуществления различных операций. По словам самого Зингера, У него ушло одиннадцать дней и ночей интенсивной работы, когда он почти не ел и не спал, на изготовление модифициро
121
ванного варианта швейной машины. Он сразу же приступил к изготовлению, продаже — прежде всего распространению — своей машины. У швейной машины Зингера было одно преимущество перед моделью Хау — она могла строчить в течение долгого времени. Успех Зингера можно объяснить его талантом в организации рекламы и способностями руководителя, а также целеустремленными действиями по продаже швейных машин миллионам американцев.
Зингер отказался заплатить Хау авторский гонорар. Он заявил, что Хау не был первым изобретателем швейной машины. Зингер попытался доказать в суде, что за четырнадцать лет до того, как Хау в 1846 году получил свой патент, Уолтер Хант сделал рабочую модель швейной машины. Он утверждал, что модель Хау была лишь копией швейной машины Ханта. После длительных поисков Зингеру и его адвокатам удалось найти Уолтера Ханта, а у него на чердаке и части его машины. В 1854 году, после трех лет судебных разбирательств, дело было решено в пользу Хау. Судьи пришли к следующему решению: хотя Хант был на верном пути, он не запатентовал свое изобретение, его модель была несовершенна и непригодна для практического использования. В решении суда было сказано, что, «несмотря на все преимущества, которые общество получило от швейной машины, оно все-таки остается в долгу у м-ра Хау». Судьба Хау резко изменилась. Он получил 15 тысяч долларов от Зингера,, а затем стал получать по 25 долларов с каждой проданной швейной машины.
Но это процветание длилось недолго. Изобретение новых моделей швейных машин вынуждало Хау идти на компромиссы. Чтобы выдерживать конкуренцию на рынке, ему было необходимо модифицировать свою модель, включив в нее детали, запатентованные другими изобретателями. Вскоре три крупных предпринимателя, каждый из которых владел важным патентом, начали судиться друг с другом.
Все эти споры, в которые оказались вовлечены еще шесть крупных предпринимателей, были разрешены созданием в 1856 году объединения изобретателей швейной машины. Все владельцы патентов на основные части швейной машины отказались от своих единоличных патентов ради создания одного общего с сохранением прав каждого на получение своей доли. Перед подписанием договора Хау настоял на том, чтобы по крайней мере двадцать четыре предпринимателя подписали договор. Сам он получал 5 долларов от продажи каждой швейной машины в США и 1 доллар — от проданной за ру
122
бежом. В целом это принесло ему около 2 миллионов долларов. Многочисленные предприниматели, которые выплачивали довольно большие авторские гонорары, начали борьбу за рынок.
К 1871 году выпускалось ежегодно 700 тысяч швейных машин, а всего двадцать лет назад швейную машину как диковинку показывали на ярмарке за 12,5 цента. Она постоянно совершенствовалась. К концу XIX века было выдано около восьми тысяч патентов на швейную машину и детали к ней. Американские предприниматели повсюду распространяли свои машины. Компания Зингера претендовала на создание нового мирового потребительского сообщества. Утверждалось, что к 1879 году три четверти швейных машин было продано именно компанией Зингера. В выпущенной в 1880 году брошюре, нескромно озаглавленной «Вознагражденный гений, или История швейной машины», автор заявлял:
По всем морям плывут корабли со швейными машинами Зингера; по каждой дороге, где только ступала нога цивилизованного человека, шагает его неутомимая спутница, выполняя свою полезную задачу — способствовать объединению людей в великое мировое сообщество. Ее радостный голосок понятен и крепкой немецкой матроне, и хрупкой японской девушке; ее песенка близка и светловолосой русской девушке-крестьянке, и темноглазой мексиканской сеньорите. Ей не нужен переводчик, поет ли она в снегах Канады или в пампасах Парагвая; индийская мать и чикагская девушка шьют сегодня сами; неутомимая ножка светлокожей ирландской Норы приводит в движение швейную машину также, как и желтолицей китайской девушки; таким образом, американские машины, американский интеллект и американские капиталы объединяют всех женщин мира в единую общину сестер, связывают их узами родства.
Предполагалось, что новая машина облегчит тяжелый труд. В 1860 году в женском журнале «Годиз лейдиз бук» с радостью сообщалось, что «швейной машине удалось осуществить то, что не смогли сделать филантропические общества, то, что так тщетно пытались найти религия и поэзия». Однако существуют лишь незначительные свидетельства того, что швейная машина облегчила труд швей, или того, что домохозяйки стали тратить меньше времени на шитье. Джеймс Партон в 1867 году в журнале «Атлантик мансли» спрашивал: «Покажите женщину, которая могла бы сказать, что шитье на машинке отнимает у нее меньше сил и времени, чем раньше, когда ее не было... Как только милая женщина обнаруживает, что она может сделать десять швов за то же время, которое она раньше тратила на один, ею овладевает неудержимая страсть сделать на платье в десять раз больше швов, чем раньше».
123
К 1860-м годам стиль одежды изменился. Также как усовершенствование деревообрабатывающих станков позволило изготовлять мебель, украшенную сложным орнаментом, так и швейная машина позволяла шить платья со всевозможными складками на юбке, с богатой отделкой и вышивкой. Было найдено применение различным деталям к машине: молоточкам, зажимам, шемизеткам, приспособлениям для гофрировки, для получения всевозможных оборок и буфов, отделки тесьмой, для фигурной строчки, простегивания, а также специальному устройству для вышивания с имитацией ручной кенсингтонской вышивки.
Последствия появления швейной машины имели не только эстетическую или гуманитарную стороны. В Америке швейная машина способствовала тому, что изменилась социальная значимость одежды: большее число людей могло носить одежду, которая им подходила, и они могли выглядеть состоятельными женщинами и мужчинами. «Швейная машина, — отмечал Партон, — это одно из средств, с помощью которого рабочий может одеться, как миллионер, а девушки-работницы удовлетворят свою естественную женскую потребность красиво одеваться».
В конце второй половины XIX века в Соединенных Штатах произошла революция в одежде. Ее последствия оказались более далеко идущими, нежели у любой другой революции, имевшей место после появления современной текстильной технологии. Александр Гамильтон в своем «Докладе о промышленной продукции» (1791) отмечал, что четыре пятых одежды американцы шьют сами. Только богатые люди могли заказывать одежду у портного. Поначалу портные переезжали с места на место и выполняли заказы из материала заказчика. Позднее они обосновались в больших городах.
Производство готовой одежды получило развитие только в первой половине XIX века. Поначалу в магазинах можно было купить только самую дешевую одежду. Например, магазины в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, снабжали одеждой моряков, которые только что вернулись из длительного плавания или собирались отплыть вновь. Моряки складывали купленную одежду в специальные сундуки, у которых было свое название — «слопчестс» (оно пришло из старонорвежского языка, где словом «слоп» назывались свободные болтающиеся рубахи и брюки, которые носили моряки). Поэтому одежда, которую они покупали, стала называться «моряцкая роба», а
124
магазины, где она продавалась, «слопшопс» (барахолка). «Слои» стало синонимом готового платья. Дешевая готовая одежда пользовалась большим спросом на Юге, где ее покупали для негров-рабов. Ее так же охотно покупали и в новых городах Запада приезжавшие туда шахтеры, у которых еще не было своего дома.
В XVIII веке в Европе можно было встретить специальные заведения, где обновлялась и продавалась старая одежда. Еще в XIX веке почти вся готовая одежда, которая поступала в продажу, была ношеной. До того как получило развитие швейное производство, бедняки в основном покупали ту одежду, которую сдавали в скупку богатые люди. «В этой стране,—писал английский экономист Нассау Синиор в 1836 году,—бедняки одеты большей частью в старые платья, которые принадлежали их хозяевам». На основе этого факта Синиор построил свою теорию потребления.
В то время продажа и покупка подержанных вещей не были чем-то позорным, и даже сейчас в отсталых странах подержанные вещи являются основным предметом торговли на ярмарках и в дешевых магазинах. В США до Гражданской войны также была распространена торговля старыми вещами, в основном на Юге и Западе. В газетах, например в нью-йоркской «Геральд», публиковались объявления о распродажах.
Долгое время из готовой одежды в достаточном количестве выпускалась лишь рабочая одежда для негров и моряков. Ограниченное производство готовой одежды лишь дополняло индивидуальный пошив. Рост спроса на готовую одежду наблюдался на Юге и Западе, там же и развивалось швейное производство для удовлетворения растущего спроса.
Американская революция в сфере одежды, которая к 1900 году была в самом разгаре, выполнила сразу две задачи. Во-первых, она изменила характер изготовления одежды: на смену одежде, сшитой дома или портным, пришла готовая, сшитая на швейной фабрике. Во-вторых, иным стал стиль ношения одежды: если раньше по одежде можно было судить о классовой принадлежности и роду занятий, то теперь, при демократичном стиле, все были одеты одинаково. На Западе, в шахтерских поселках, во время путешествия в фургоне или на корабле, вы не могли иметь при себе обширный гардероб. В Америке было не так уж много искусных швей и портных, поэтому богачам-американцам было трудно одеваться так же элегантно, как состоятельным англичанам. Новая технология швейной индустрии позволила американцам хорошо одеваться при ограниченных возможностях.
125
К середине XIX века швейная машина стала использоваться на фабриках. Тамбурная строчка, которая могла распуститься в случае разрыва нитки, была заменена машинным швом, который был так же прочен, как и ручной. Усовершенствование приспособлений к швейной машине, таких, например, как устройство для прометывания петель, сделало ее пригодной для различных операций. Новое приспособление для разрезания ткани позволяло разрезать сразу восемнадцать ее слоев. Это облегчало процесс производства заготовок по одной выкройке.
В Гражданскую войну возрос спрос на мужскую одежду. К середине 1861 года нужно было одеть в военную форму сотни тысяч солдат и офицеров, а к концу 1865 года возросла потребность и в гражданской одежде для сотен тысяч демобилизованных солдат. Швейное дело стало популярным и приносило хорошие доходы. Спрос на военную форму способствовал развитию стандартизации. Когда правительственные ведомства отсылали заявки на форму, они, как правило, указывали наиболее ходовые размеры. В результате в швейной промышленности получило распространение изготовление одежды по стандартным выкройкам. В 1880 — 1890 годах общая стоимость продукции предприятий, на которых использовались швейные машины, выросла на 75 процентов, значительно перешагнув сумму в 1 миллиард долларов. Такой прирост был обеспечен в основном за счет производства готовой одежды и обуви, на которые приходилось 90 процентов всей швейной продукции.
Десятки тысяч американцев носили одежду, сшитую на швейных фабриках. Уже в 1832 году были фабрики по пошиву мужских сорочек и изготовлению съемных воротничков. Через несколько лет их производство необычайно выросло. В 1860 — 1870 годах стоимость производимой готовой мужской одежды увеличилась вдвое. В последующее двадцатилетие швейное дело по-прежнему оставалось полем деятельности для энтузиастов. Еще в 1880 году менее половины всей мужской одежды шилось на фабриках. Но в начале XX века почти все мужчины были одеты в готовую одежду. Даже богатые люди, которые раньше шили у портных, теперь покупали одежду в дорогих магазинах. В 1890 году в магазинах продавалась одежда на общую сумму 1,5 миллиарда долларов. В США фабрики скупали три четверти всей производимой шерстяной ткани.
В цифры, приводимые Александром Гамильтоном, были внесены коррективы. Теперь, согласно самым точным данным, девять десятых мужского населения в США носили готовую
126
одежду. Уильям Браунинг, один из пионеров швейной промышленности, не без хвастовства заявлял в 1895 году: «Постепенно удалось преодолеть первоначально существовавшее предубеждение против готовой одежды. Мужчины, которые думали, что никогда не оденут сшитую на фабрике одежду, что это якобы унизило бы их достоинство, вскоре увидели, что готовая одежда ни по фасону, ни по качеству материала не уступала вещам, сшитым вручную профессиональным портным... Фабричное производство открывало широкие возможности для повышения качества продукции». В США и Англии готовая одежда вошла в обиход под специальным названием, которое дословно с английского переводится как «сними меня с вешалки», и первоначально была дешевой одеждой для бедняков. С повышением качества одежды, продаваемой в магазине, потребовались и новые термины. В начале XX века одежда, сшитая на фабрике, стала называться «готовая к ношению», вместо прежнего названия «сшитая из заготовок». В новом определении акцент делался не на то, кто и как шил одежду, а на ее предназначение.
Не только костюмы и пальто, но практически все, что носили люди — шляпы, кепки, рубашки, нижнее белье, носки и обувь, — все шилось на фабриках и покупалось в магазинах. До середины XIX века готовая обувь, которую можно было купить в магазине, не имела различия между правым и левым ботинком. Она так и называлась «стрейтс», что значит «прямые». Когда на фабриках начали шить разные туфли на левую и правую ногу и обувное производство приобрело необычайно широкий размах, произошла «молчаливая революция» в обувной промышленности. Так об этом и сообщалось в статистическом докладе в 1860 году. Два года спустя Гордон Маккей, промышленник из Массачусетса, приспособил швейную машину для пришивания к ботинку подошвы. Это усовершенствование позволило удовлетворить растущую потребность армии в обуви. После Гражданской войны рабочие покупали фабричную обувь. Однако средние и богатые американцы стали покупать фабричную обувь только через несколько десятилетий, когда фабрики стали выпускать обувь более высокого качества, что могло удовлетворить их вкусы.
Так случилось, что на развитие швейной промышленности оказывали влияние иммигранты, приехавшие в США за последнюю четверть XIX века. Среди людей, приехавших из Германии, России, Польши, Италии, было много портных. В первое десятилетие XX века в США приехали четыреста тысяч
127
евреев, из них более половины имели профессии, так или иначе связанные со швейной иглой. В то же самое время многие жены и дети иммигрантов из Европы пошли работать на швейные фабрики, так как для этого не требовалось высокой квалификации.
Одним из постыдных побочных явлений, связанных с развитием швейной промышленности, стала «потогонная система» (впервые употребление этого американизма было зарегистрировано около 1892 года). На швейных фабриках женщины и дети за изнурительный и продолжительный труд получали ничтожную плату. Тем не менее в швейной промышленности с ее сравнительно небольшими предприятиями и недорогой техникой рабочему было значительно легче стать предпринимателем. Новая швейная индустрия самым непредвиденным образом оказывалась проводником демократии. «Большинство одевается в фабричную одежду, а не шьет на заказ у портного, — отмечал один из пионеров торговли одеждой в США в конце XIX века. — Если уровень жизни определяется тем, как люди одеваются, то Америка занимает ведущее место среди цивилизованных стран. Мы не только в изобилии обеспечили дешевой одеждой все классы общества, но и позволили всем одеваться так, как это необходимо для того, чтобы чувствовать себя членом свободного демократического общества».
Готовая одежда в короткий срок американизировала иммигрантов. Когда Давид Левинский, герой романа Эйбрехема Кагана, написанного на идише, приехал из России в Нью-Йорк в 1885 году, его благодетель, желая поскорее сделать его американцем, повел по магазинам. Он купил ему одежду, шляпу, нижнее белье, носовые платки (которые последний приобрел впервые в жизни), воротнички, туфли и галстук. «Он потратил на меня кучу денег. По мере того как мы переходили из магазина в магазин, он все время приговаривал: “Теперь ты не будешь похож на иммигранта”, или: “В этом ты будешь выглядеть американцем”». Ничто не могло так быстро и безболезненно сделать иностранца своим в новой стране.
10
ТОРГОВЫЕ ЦЕНТРЫ
В период между Гражданской войной и началом XX века в крупных американских городах, а также в новых растущих городах, которые в будущем обещали стать развитыми промышлен-
128
ними центрами, стали появляться большие и величественные здания — торговые центры. В Нью-Йорке это были магазины А. Стюарта, Лорда и Тейлора, Арнольда Констебля, Р. Мейси; в Филадельфии — Джона Уэнемейкера; в Бостоне — Джордана Марша; в Чикаго — Филда, Лейтера и К0 (позднее Маршалла Филда и К0), а также чикагская ярмарка. Даже в сравнительно небольших городах были свои впечатляющие торговые палаты — Лазаруса в Колумбусе (штат Огайо), Хадсона в Детройте и т. д.
Новые дворцы, получившие название «универмаг», находились в центре городов. В универмаге велась розничная торговля, оборот которой был весьма значительным. В нем можно было приобрести женскую и детскую одежду, домашнюю утварь, галантерейные товары, мебель. Ассортимент товаров определялся и обеспечивался руководителями различных секций, но общее руководство универмагом было централизованным. Хотя универмаг впервые появился не в Америке, именно здесь он обрел свою законченную форму. Накануне вступления в XX век слово «универмаг» стало одним из наиболее распространенных американизмов.
Новые грандиозные торговые центры пришли на смену старым маленьким и патриархальным магазинам точно так же, как огромные американские отели заменили гостиницы Старого Света. Универсальные магазины и отели были своего рода символами веры в будущее растущих сообществ. С появлением большого универмага у жителей новых американских городов развивалось чувство собственного достоинства и важности, хождение в магазины и покупка товаров становились привычным явлением — свидетельством зарождения новых общественных отношений в новой Америке.
Александр Терни Стюарт, выходец из Северной Ирландии, приехал в Нью-Йорк, когда ему было семнадцать лет, и занялся продажей галантерейных товаров. Но лишь через пятнадцать лет, в 1846 году, он построил большой магазин на углу Бродвея и Чемберс-стрит, отделанный мрамором, — «Марбл драй-гудз палас». Как и все остальные универмаги, появившиеся в то время, он постепенно достраивался и в результате занял целый квартал на Бродвее, протянувшись на двести футов вдоль Сити-Холл-парка. В 1862 году Стюарту было уже тесно на Бродвее, и магазин переехал на новое место в восьмиэтажное здание, правда, уже не отделанное мрамором. Этот мага
129
5-379
зин, известный как «Стюарте каст-айрон палас», считался самым большим в мире по розничной продаже товаров.
Новые универмаги в отличие от изысканных, дорогих магазинов Старого Света были похожими на дворцы, доступными для всех, таили много соблазнов. С помощью железного литья и стальных конструкций стало гораздо проще украшать фасады зданий, делая внутри высокие потолки и широкие, просторные прилавки для демонстрации товаров. Особенно красивым и впечатляющим по своей отделке из чугуна выглядел пятиэтажный магазин Е.Ховута, построенный в 1857 году на пересечении Бродвея и Брум-стрит в Нью-Йорке по проекту Дэниела Бэджера, одного из инициаторов внедрения в строительство металлических конструкций. Сложные украшения фасадов венецианских палаццо можно было довольно легко воспроизвести в металле. Элегантные формы колонн, сводов и окон этих дворцов, заимствованные у венецианских мастеров, украшали здания со всех сторон, а архитектурные стили могли быть соединены в любом сочетании.
Широкие возможности использования чугунного литья при строительстве универмагов привлекали внимание известного изобретателя Джеймса Богардеса. (Он был автором многих изобретений, например «не нуждающегося в заточке» механического карандаша в металлическом корпусе, усовершенствованных часов с боем, машины для изготовления почтовых марок и усовершенствованной специальной мельницы для получения свинцовой краски.) Он восторженно заявлял, что металлоконструкции позволят строить здания высотой до десяти миль. Богардес будет использовать такие свойства литого каркаса, как легкость, большая площадь открытой поверхности, гибкость, возможность быстрой сборки. Это были те же качества, которыми тридцать лет назад внимание американцев привлек круглый каркас.
Кульминацией нового «железного века» стало строительство по проекту Богардеса «Каст-айрон паласа» для А. Стюарта между Девятой и Десятой улицами. Это было тогда самое большое здание из металла, если вообще не самое большое здание подобного типа. Снаружи отлитые металлические панели были выкрашены под камень; неоднократно повторялся архитектурный прием сочетания колонн и балок. От этого здание казалось величественным и богато украшенным. Полы каждого этажа играли роль несущих опор для наружных стен — структурный принцип, сделавший возможным строительство небоскребов. Тонкие стены первого этажа позволяли соору
130
дить просторный и открытый вестибюль, стройные металлические колонны не закрывали перспективы с каждого этажа здания, виден был весь богатый ассортимент разнообразных по форме, цвету, описанию товаров, какие трудно было даже вообразить себе, не говоря уже о том, чтобы купить. Можно было также видеть толпы покупателей, продавцов и просто любопытных, пришедших поглазеть на товары. В центре шикарного первого этажа возвышалась грандиозная лестница с огромной ротондой, освещенной солнечным светом, который проникал сквозь стеклянный купол над ней, как бы подчеркивая великолепие этого торгового дворца с высокими потолками; по лестнице спускались и поднимались тысячи, десятки и сотни тысяч дам и господ, для которых это все предназначалось.
Традиционная элегантность большой лестницы была дополнена приятным новшеством — лифтом, который облегчал посещение верхних этажей. По воле случая в лифте неожиданно сближались разные люди, у которых была одна цель. До этого лифт использовался при погрузках и экспериментально в отелях для подъема посетителей. Но универмаги предоставили возможность каждому подняться на лифте.
Главной проблемой было совместить скорость и безопасность. В старых грузовых лифтах кабина уравновешивалась поршнем, который опускался под землю на глубину, равную высоте здания. Скорость его движения была чрезвычайно медленной. Чтобы двигаться быстрее, требовалось использовать систему блоков, что приводило к увеличению амортизации тросов, держащих кабину. Возрастала опасность ее падения. Элиша Грейвс Отис, талантливый изобретатель из Новой Англии, выросший на ферме отца в штате Вермонт, придумал специальное устройство для предотвращения несчастных случаев. Он установил храповики на стенах шахты и снабдил стены кабины зубьями. Трос, поднимавший кабину, не позволял соприкасаться зубьям и храповикам. Но как только натяжение троса ослабевало, зубья соприкасались с храповиками на стенах шахты и кабина останавливалась. Отис сам показал публике свое изобретение в 1854 году на выставке в «Кристал паласе» в Нью-Йорке. Он поднялся на лифте, демонстративно обрезал трос, и кабина, в которой он находился, благополучно остановилась.
Впервые лифты со страхующим устройством Отиса были установлены в 1857 году в универсальном магазине Ховута. Опытные образцы пассажирских лифтов устанавливались в
5*
131
отелях с 1833 года. В 1859 году они были установлены в отеле на Пятой авеню. Бесплатное удовольствие покататься на лифте получили и посетители магазина «Стробридж и Клозьер» в Филадельфии. В 1861 году Отис получил патент на паровой лифт. Во время проведения парижской выставки 1889 года на Эйфелевой башне, окончание строительства которой было приурочено к открытию выставки, были установлены три гидравлических лифта (один из них был сделан Отисом). Они поднимали посетителей наверх за семь минут. Но еще более скоростными были лифты, работавшие на электричестве, которые появились в том же году. Вскоре такие лифты перевозили покупателей в магазинах Мейси и Уэнемейкера.
В новом мире потребителей не менее важная роль была отведена стеклу. До появления электрических осветительных приборов огромные здания освещались только светом, проникающим сквозь большие окна. Но по крайней мере до середины XIX века процесс изготовления больших стекол был трудоемким, и поэтому они были чрезвычайно дороги. Зеркальное стекло (plate-glass — слово, вошедшее в английский язык в 1727 году) — то есть лист гладкого и ровного стекла, которое могло быть использовано для изготовления зеркал и оконных стекол, — первоначально вырезалось из необработанного листа стекла, которое затем шлифовалось и полировалось. Первоначально грубые листы стекла выдувались, поэтому их величина была не более 50 на 3 дюйма. Затем, в начале XVIII века, французы научились отливать листовое стекло. В 1839 году один англичанин упростил процесс устранения неровностей на стекле. После дальнейших усовершенствований листовое стекло стали изготовлять с помощью вращающихся цилиндров, оно могло иметь любые размеры и было таким же прозрачным, как и старое зеркальное стекло.
Огромные окна в сочетании с легким металлическим каркасом зданий совершенно преобразили первый этаж универмагов. Теперь окна первого этажа не только пропускали солнечный свет, но и демонстрировали всевозможные товары, за что в середине XIX века получили новое название «шоу-уиндоуз» — витрины. Сами магазины, их оборудование и продававшиеся там товары стали новой мощной формой рекламы. Впервые в полном объеме общественные материальные ценности были представлены на всеобщее обозрение. Новым демократическим, популярным способом проведения досуга стало рассматривание витрин магазинов — «уиндоу-шоппинг». Кра
132
сота и удобство архитектуры здания, притягательность торговых залов оценивались по числу посетителей.
Толпы горожан были привлечены в центр города двумя новинками, которые появились и получили развитие в США после Гражданской войны. Одна из них облегчала путь в торговые центры; другая сообщала последние торговые новости, возбуждая любопытство и желание посетить магазины.
До второй половины XIX века в Америке не было общественного транспорта. Простые американцы отправлялись за покупками в магазины, которые были расположены недалеко от дома, на расстоянии не более двух миль, куда можно было дойти пешком. Городские торговцы черпали свою клиентуру в основном из числа этих американцев, живущих неподалеку. Только зажиточные семьи имели коляски и могли ездить за покупками, как и люди, приехавшие издалека. Такое положение с транспортом позволяет лучше понять и объяснить возникновение и существование общин, объединявших людей, живущих по соседству. Вся жизнь человека, в том числе и то, что он покупал или продавал, была на виду у его соседей, с большинством из которых он был близко знаком. В общину соседей входили люди, ходившие пешком. Они встречались на улице, приветствовали друг друга, беседовали у входов в свои дома.
Все коренным образом изменилось с появлением трамвая. До него существовали омнибус (своего рода городской дилижанс, в котором могло разместиться всего несколько пассажиров; проезд на нем стоил довольно дорого, ходил он нерегулярно и чрезвычайно медленно, особенно по мощеной мостовой или по грязи) и паровоз на железной дороге. Скорость паровоза была выше. Но люди боялись шума, дыма и горячей золы от локомотива. Кроме того, он не мог часто останавливаться. Первым эффективным видом городского транспорта стали поезда, которые тянули лошади. Поездка в таких вагонах была удобной, так как рельсы были ровными, можно было остановить поезд на любом углу. Мы настолько привыкли к городскому общественному транспорту, что забываем, какую революцию произвел первый дешевый городской транспорт.
Транспортная революция произошла сразу во многих городах. Наиболее типична история Бостона, замечательно рассказанная Сэмом Уорнером-младшим. В 1850 году собственно ^Род Бостон от своего центра Сити-Холла занимал террито
133
рию с радиусом в две мили и был чрезвычайно перенаселен. Благодаря железной дороге (правда, вагоны тянули лошади) к 1872 году радиус города увеличился на полмили. К 1887 году его протяженность увеличилась еще на полторы мили, то есть радиус Бостона стал вдвое больше по сравнению с 1850 годом, а его площадь фактически увеличилась в четыре раза. Когда в 1890-х годах появился работавший на электричестве трамвай, его скорость была вдвое больше, чем у старого, который тянула лошадь, и он мог перевозить в три раза больше пассажиров. С его внедрением общественный транспорт стал обслуживать новые районы города протяженностью еще в две мили. Теперь расстояние от Сити-Холла достигло шести миль.
Прибыли, которые давал новый вид транспорта, а также энтузиазм создателей трамвая и дельцов из пригорода, которые вкладывали деньги в это дело, значительно ускорили распространение общественного транспорта. Первая трамвайная линия в Большом Бостоне, по которой ходил один трамвай от Гарвард-сквер в Кембридже до Юнион-сквер в Сомервилле, приносила такие большие прибыли, что в это дело стали вкладывать капиталы и другие предприниматели. На первый взгляд может показаться, что проложить рельсы по уже готовой дороге — дело довольно несложное. Торговцы недвижимостью, купившие землю на окраине города, были заинтересованы в соединении трамвайными линиями с центром города. В свое время предприниматели в новых строящихся городах хотели, чтобы через эти районы прошла железная дорога. Энергичный бизнесмен Генри Уитни, пароходный магнат, в 1887 году контролировал все трамвайные пути в Бостоне, привлекал жителей города стабильной, в пять центов стоимостью поездкой и бесплатной пересадкой.
Между тем предприниматели, которые выступали за монополизацию трамвайного транспорта, делали акцент на «моральном влиянии» трамвайных путей. Наконец-то, утверждали они, рабочий, вынужденный жить в многоквартирном доме перенаселенного центра города, мог купить участок, построить себе дом и наслаждаться жизнью в зеленом пригороде. Быстрое распространение трамвайного транспорта привело к началу борьбы за выборные должности в городских органах власти. Неотъемлемой частью политической жизни городов стали схватки за монопольные права, которые Линкольн Стеффенс назвал «Позором городов» (1904). Независимо от того, какие цели преследовали предприниматели, в результате население городов увеличивалось.
134
Трамвайные пути имели определенное направление. Пассажир не мог изменить его. Почти в любом городе трамвай вез его прежде всего в центр, где располагались величественные дворцы универмагов.
Одновременно с централизующим влиянием общественного транспорта, который привозил в магазин все больше горожан, появился новый источник влияния на умы и желания людей:
ежедневные газеты, выпускаемые огромным тиражом в основном в больших городах. Универмаги, оплачивая свою рекламу в газетах, тем самым способствовали успеху их деятельности и по
могали им сохранять материальную независимость, а следовательно, и свободу от политических партий. Торговые центры, как и другие поставщики рекламы, косвенно способствовали формированию беспристрастной американской прессы, в то время как во Франции, Италии и других странах газеты четко выражали партийные интересы. Городские газеты рекламой помогали универмагам привлекать большое число покупателей. Точно так же, как развитие пригорода в конце XIX века связано с историей трамвайного транспорта, расцвет торговых центров неотделим от развития печатной рекламы. Пионеры в торговле были пионерами в искусстве и теории рекламы.
Р.Мейси, как и Ричард Уоррен Сиере, пионер в сфере «товары — почтой», смело и энергично занимался рекламой задолго до того, как она стала неотъемлемой частью деятельности торговцев. Мейси использовал метод повтора, сочинял плохие стихи, соединял сотни крошечных буковок (полиграфический шрифт в 5 V2 пункта) для того, чтобы сделать «звезду Мейси» или составить более крупные буквы, так как другой шрифт в то время в газетах не использовался. Начиная с 1858 года он отва
жился оставлять большие полосы под объявления на страницах дорогих газет и часто давал рекламные объявления, одновременно помещая их в 4—5 газетах, чтобы обойти своих консервативных конкурентов. Джон Уэнемейкер из Филадельфии был еще одним энергичным лидером в рекламе. Он начал свою деятельность в 1879 году, поместив в своей газете целую страницу объявлений. В течение десяти лет подобные объявления публи-
ковались ретулярно. Другие магазины последовали примеру тех, кто пользовался рекламой, и газеты, издававшиеся в крупных го-
родах, отовсюду получали прибыли. В 1909 году, когда в Нью-Йорке Уэнемейкер начал ежедневно публиковать свои объявления в вечерних газетах, они сразу же опередели дневные
135
по рекламе. В Чикаго магнатом газетной рекламы стал Маршалл Филд. Фирма «Братья Мэндел» оказалась в центре внимания, когда заключила контракт с чикагской газетой «Трибюн» на подготовку рекламных объявлений шесть раз в неделю в течение всего 1902 года за годовую плату в 100 тысяч долларов.
К началу XX века универмаги стали опорой в деятельности ежедневных газет во всех больших городах страны. По мере того как увеличивался тираж газет, они в свою очередь становились опорой торговых центров, помогали завлекать в магазины сотни тысяч покупателей. Городские газеты стали «трамваями ума». Они как бы ставили на рельсы мысли и желания десятков тысяч людей новых городов и направляли их в центры, где они быстро вовлекались в братство новых потребительских сообществ.
Универмаги во Франции, как отмечал Эмиль Золя, сделали «роскошь атрибутом демократии». Мы забыли, каким революционным был новый принцип свободного доступа для всех граждан. В прошлом на ярмарках и базарах торговцы сами показывали свой товар проходящей толпе. Товары, которые предлагались, были знакомыми, привычными, использовались для удовлетворения повседневных нужд. Любой прохожий мог рассматривать фрукты и овощи, куски говядины или свинины, кухонную утварь, корзины и отрезы сукна. Дорогие ткани и мебель находились во внутренних помещениях, и их показывали только серьезным покупателям, которые могли позволить себе дорогие покупки. В крупнейших городах мира на дверях дорогих магазинов были специальные вывески и эмблемы. Эти магазины гордились своей исключительностью, они вывешивали герб той знатной семьи, которую снабжали товарами. Дешевые товары они, как правило, не выставляли. Менее дорогие магазины тоже имели специализацию, дешевых готовых товаров в них продавалось немного. В конце XVIII века у слова «шоп» (магазин) появилось новое, глагольное значение. Люди «отправлялись делать покупки», «покупать», то есть они шли в магазины посмотреть, что есть в продаже. Однако рядовые граждане могли прожить жизнь, так и не увидев всех тех роскошных товаров, которые были им не по карману.
Универмаги коренным образом изменила положение дел. Теперь толпы людей свободно бродили среди красивых открытых прилавков со всевозможными товарами. Совсем не обязательной была принадлежность к «избранным», чтобы иметь возможность взглянуть на дорогие вещи. Любой человек мог
136
войти в универмаг, посмотреть и подержать в руках самые элегантные товары. При этом новом, демократическом порядке любой человек мог быть покупателем. Высокий уровень жизни в противовес богатству избранных стал фактом общественного бытия. Точно так же хождение в магазин и приобретение товаров стали широко распространенным общественным явлением. В универмаге, равно как и в отеле, границы между личной и общественной видами деятельности стирались.
Городской покупатель теперь мог свободно бродить среди всевозможных товаров. В скором времени фермер так же свободно будет просматривать полученный по почте каталог. Архитекторы создавали проекты, которые обеспечивали саморекламу товарам, составлявшим как бы постоянную экспозицию для настоящих и будущих покупателей. В прошлом продавалось в основном сырье, и покупатели заказывали нужные им вещи из выставленных на прилавках материалов. Но мир готовых вещей стал миром покупателей. Обувь, одежда и мебель были соблазном для людских толп. В торговых центрах все пробуждало желание купить что-нибудь, торговцы надеялись, что, предлагая новые товары, они хотя бы частично предугадают желания покупателей или заставят их купить то, о чем они даже не мечтали.
Иными, более скрытыми путями рынок был унифицирован и стал демократичным. Новым, самым важным явлением, на которое поначалу мало кто обращал внимание, было установление твердой цены, проведение единой ценовой политики в больших универсальных магазинах. Старая практика, все еще использовавшаяся на базарах в различных странах, заключалась в том, что продавец и покупатель торговались. При этом цена товара зависела от социального положения покупателя, его нужд и желания приобрести конкретную вещь. Некоторые торговцы ставили цену на каждой вещи (знаками, понятными только им), а затем запрашивали у покупателя самую высокую цену. Отказ торговаться расценивался как проявление скупости и необщительности, делавших жизнь менее интересной. Цена на один и тот же товар поэтому зависела от каждого конкретного покупателя.
Неудивительно, что рьяных поборников равноправия не устраивала рыночная практика колеблющихся цен. Джордж Фокс, основатель движения английских квакеров, еще в 1653 году убеждал своих сторонников отказаться от этой практики и призывал купцов устанавливать твердую, нормальную цену для каждого вида товара. Как и некоторые другие квакерские принципы, этот многим казался странным, но давал положительные результаты на практике. Как объяснял Фокс, многие покупате
137
ли, которые сами плохо умели торговаться, могли быть уверены, что «они могут послать даже ребенка в любой из (квакерских) магазинов».
Прогресс в проведении политики установления твердых цен был медленным, но универсальные магазины быстро внедряли эту практику. Уже в 1852 году в Париже в магазине «Бон марше», в одном из первых, были установлены твердые цены. Эта политика была неизбежной для больших американских магазинов. В 1862 году в магазине Стюарта штат составлял около двух тысяч человек. Многие из них имели низкую заработную плату, и владелец магазина не знал их в лицо. Поэтому он не мог доверить решение вопроса о цене отдельным продавцам. В результате произошла дальнейшая демократизация процесса торговли — или по крайней мере выравнивание цен. Одна цена для всех! Независимо от возраста, пола, благосостояния, умения торговаться. На товаре была обозначена его цена, чтобы все могли ее видеть. Товар стал доступен для всех, на смену маленьким закрытым магазинам пришли большие магазины с роскошным фойе, где на всеобщее обозрение были выставлены лучшие товары. Цена перестала быть чем-то секретным.
Цены на товары устанавливались в соответствии с массовым спросом. Магазины предлагали всем свои услуги: бесплатную доставку, право вернуть купленное или обменять на другую вещь, счета за покупки. Эти услуги, как и лозунг, использовавшийся ранее магазинами: «Гарантируем, что вы будете довольны или сможете забрать назад свои деньги», — не были результатом частного соглашения между владельцем магазина и покупателем. Они были частью «политики», которая официально провозглашалась, рекламировалась и проводилась фирмой по отношению ко всем покупателям.
В определенном смысле акт купли и продажи стал общественным, фактически теперь каждый покупатель принимал предложение, которое делалось не только ему, но и другим покупателям, слышавшим или читавшим ту же рекламу. Реклама стала характерным коммерческим явлением новой эпохи. Теперь мы имели дело не с продавцом и покупателем, заказчиком и клиентом, а с рекламодателем и покупателем. Главное, что привлекало в первом, был его размах. А покупатели были лишь толпой, чьей главной силой являлись деньги. В новых условиях покупателя убеждали в том, чтобы он стал не только завсегдатаем магазина, но и членом потребительского сообщества. Ему предлагали то же, что и всем остальным, а они, как известно было и рекламодателю и покупателю, исчислялись миллионами.
138
11
ОБРАЗОВАНИЕ
ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫХ СООБЩЕСТВ ПОКУПАТЕЛЕЙ
В то время как универсальные магазины собирали в своих залах тысячи жителей отдельных городов, новые виды предпринимательства выходили за пределы одного города и способствовали созданию общенациональных потребительских сообществ. Магазины, принадлежащие одной фирме, стали пионерами в этом деле. Выражение «цепь магазинов» утвердилось в Америке в начале XX века; под этим подразумевалась сеть однотипных магазинов, принадлежащих одним владельцам. Эти магазины не были явлением чисто американского происхождения, не было это и новой идеей. Но в США за сто лет, прошедшие после Гражданской войны, эти магазины появились как новые и чрезвычайно популярные заведения.
В начале XX века девизом этих магазинов стали слова: «Плати и забирай». Твердое заявление «Никаких кредитов и доставки» как бы предупреждало покупателя, что он имеет дело с магазином без всяких излишеств, где ему удастся сэкономить. Как это ни странно, но универсальные магазины преуспевали, предлагая ряд услуг, которые традиционно ассоциировались с маленькими магазинчиками и их доброжелательными владельцами, хорошо знакомыми со своими покупателями. Развивающаяся в этих магазинах система кредитов и продажи товаров в рассрочку, их многочисленные услуги контрастировали с системой торговли в магазинах, где основное внимание уделялось цене товара, а проводимая ими экономическая политика возводилась в ранг общественной добродетели.
Первый магазин, который к середине XX века разросся в целую сеть магазинов, принадлежащих одной фирме с самым большим торговым оборотом, был основан в 1859 году. Тогда Джордж Джилмен и Джордж Хантингтон Хартфорд, оба из штата Мэн, открыли маленький магазин на Виси-стрит в Нью-Йорке под названием Большая американская чайная компания. Они отказались от посредников, закупали чай большими партиями, вывозили его даже из Китая и Японии и продавали по низкой цене — 30 центов за фунт; у других он стоил доллар за фунт. Магазин привлекал покупателей красочными театрализованными представлениями, напоминавшими цирк Барнема, с раздачей призов за покупки. Кассовые кабины в нем имели форму
139
китайских пагод, в центре основного торгового зала сидел зеленый попугай, по субботам играл оркестр. Владельцы отправляли в город большой раскрашенный фургон, запряженный восьмеркой серых в яблоках лошадей. Тому, кто правильно угадает вес повозки и сидящих в ней людей, фирма обещала уплатить 20 тысяч долларов. Постепенно в магазине появлялись новые товары — специи, кофе, мыло, сгущенное молоко, мука. К 1876 году число магазинов, принадлежащих Джилмену и Хартфорду, выросло до шестидесяти семи.
В 1869 году с энтузиазмом и смелостью, свойственными растущим городам Запада, они переименовывают свою чайную компанию в Большую атлантическую и тихоокеанскую («А&Р»)*. Вероятно, они при этом надеялись, что их магазины соединят два океана так же, как это сделала Союзная тихоокеанская железная дорога, строительство которой закончилось в этом же году. Число магазинов компании росло, и их красно-золотые фасады становились широко известными по всей стране. К1912 году было около пятисот магазинов этой фирмы. В них по-прежнему сохранялись низкие цены из-за оптовых закупок, отсутствия посредников, продажи в рассрочку и бесплатной доставки.
В 1912 году при сыне своего основателя Джоне Хартфорде фирма достигла расцвета. С1912 по 1915 год каждые три дня открывался новый магазин с маркой «А&Р», а их общее число достигло тысячи. Этот небывалый рост магазинов объяснялся тем, что их работа основывалась на принципе «плати и забирай», а штат был сокращен до одного продавца. Мясо, которое позднее стало основным товаром, начало продаваться здесь только в 1925 году. В 1929-м товарооборот магазинов «А&Р» составил миллиард долларов, в следующем году их было 15 709. В 1933 году на их долю приходилось более 11 процентов национального бизнеса продовольственных товаров. В последующие годы наметилась тенденция к увеличению числа больших магазинов и уменьшению числа маленьких. В 1971 году объем товарооборота 4358 магазинов фирмы «А&Р» составил около 5,5 миллиарда долларов.
Создатели новых общенациональных потребительских сообществ встретили серьезную оппозицию со стороны местных торговцев, сторонников сохранения небольших местных общин.
А и Р — заглавные буквы английского названия компании: «Atlantic and Pacific», то есть «атлантическая и тихоокеанская».
140
Владельцы старых маленьких магазинчиков боролись против возникающих в больших городах универсальных магазинов, боролись Ьни и против организации почтовой службы, почтовых отделений по приему посылок, «монополий», высылавших товары почто^. Они утверждали, что развитие сети магазинов угрожает американскому образу жизни. В начале 1920-х годов, когда число дочерних магазинов продолжало расти, оппозиция мелких независимых торговцев приобрела организованный характер. Национальная ассоциация бакалейщиков на своем ежегодном съезде в 1922 году потребовала принятия законов, ограничивающих число дочерних магазинов в каждом районе. В целях защиты местных магазинов они предложили принять различные законодательные меры, например установить прогрессивные налоги на каждый новый дочерний магазин в пределах одного штата, а также специальные налоги на товары, закупаемые ими.
Время от времени власти большинства штатов принимали те или иные законы о введении сдециальных налогов на эти магазины. Наиболее пространным законом, ограничивающим деятельность дочерних магазинов, стал закон Робинсона — Пэтмена 1936 года (иногда его называют федеральным законом о борьбе с дискриминацией в ценах), который был одной из мер политики «Нового курса», ставшей поправкой к более раннему антитрестовскому законодательству. Этот закон был направлен против практики снижения цен в дочерних магазинах. Утверждалось, что это подрывает основы свободного предпринимательства и конкуренции, приводит к созданию монополий. С принятием закона Федеральная комиссия по торговле получила важные, хотя и не вполне определенные права контролировать работу дочерних магазинов. Они, как и другие большие торговые це