/
Похожие
Текст
П-П-Бушев
посольство
АРТЕМИЯ
ВОЛЫНСКОГО
в ИРАН
в 1715-1718 гг.
АКАДЕМИЯНАУК СССР
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
/7. П. Бушев
посольство
АРТЕМИЯ
ВОЛЫНСКОГО
В ИРАН
в 1715-1718 гг.
(ПО РУССКИМ АРХИВАМ)
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1978
9(C) 14
Б 94
Ответственный редактор
Г. Л. БОНДАРЕВСКИЙ
Книга написана на основе дневника и донесений Артемия
Петровича Волынского, отправленного Петром I в Иран «в ха-
рактере посланника». Основному тексту предпосланы краткое
жизнеописание А. П. Волынского, впоследствии крупного го-
сударственного деятеля, и очерк русско-иранских отношений в
XVI—XVIII вв.
11101-209
Ь 013(02)-78
59-78
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1978.
ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ МИССИИ
АРТЕМИЯ ПЕТРОВИЧА ВОЛЫНСКОГО И ЕГО ДНЕВНИКА
Более 250 лет пролежали в архивах Журнал Артемия Петровича Волын-
ского (1689—1740) и его зашифрованные донесения Петру I и канцлеру
Г. И. Головкину из Ирана, всесторонне освещающие его деятельность в каче-
стве российского посланника в Иране в 1716—1718 гг. и обстановку в этой
стране накануне падения Сефевидов, афганского завоевания и иранского по-
хода Петра I. Отдельные выписки и цитаты из этих материалов были исполь-
зованы русскими историками и востоковедами. Большинство авторов цитиро-
вали не документы и материалы А. П. Волынского, а четыре страницы из
XVIII тома «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева. В 1929 г.
Е. С. Зевакин опубликовал часть приложений к Журналу, относящуюся к
Шемахе и в целом к Азербайджану. Указанные выше и некоторые другие
материалы и цитаты из Журнала были использованы также зарубежными
историками, в том числе Лоуренсом Локкартом в его обширной монографии
«Падение сефевидской династии».
Следовательно, основные материалы огромного Журнала Волынского, на-
считывающего 1254 с. рукописного текста, а также многочисленные прило-
жения и донесения, оставались в течение более чем двух с половиной веков
неизвестными историкам, востоковедам, широкой научной общественности,
проявляющей большой-интерес к истории Ирана и Закавказья первой четвер-
ти XVIII в., к проблемам внешней политики России эпохи Петра I.
История сефевидского Ирана богата источниками, мемуарами путешест-
венников, монографическими исследованиями. Иранская историография этого
периода приобрела широкую известность благодаря трудам Искандера Мун-
ши, Мухаммеда Тахир Вахиди, Мухаммеда Мухсина. Большой интерес для
понимания внутренней политики, социально-экономических отношений
Ирана XVII в. представляют записки европейских путешественников, купцов,
дипломатов, миссионеров, и в первую очередь Пьетро делла Валле, То-
маса Херберта, Адама Олеария, Энгельберта Кемпфера, Тавернье, Жа-
на Шардена, Рафаэля дю Мана. Для Ирана начала XVIII в. характерны
разложение феодального общества и резкое обострение классовых противо-
речий, что получило отражение в работах Мухаммеда Мухсина, Мухаммеда
Али Хазина и в недавно обнаруженном первом томе «Драгоценного миро-
украшателя» Мухаммеда Казима. Известный интерес для изучения этого пе-
риода представляют записки иезуита Фаддея Крусинского, Корнелия де Брю-
на и трехтомная история Ирана Мами-Клерака.
ТехМ не менее многие обстоятельства, определившие развал экономики
Ирана, остались невыясненными. Среди них резкое усиление центробежных
сил. происки католических миссионеров, агентов британской, голландской и
французской Ост-Индских компаний, далеко идущие планы феодальных пра-
вителей Османской империи, подготавливавших захват значительной части
Ирана, Закавказья и установления своего контроля над бассейном Каспий-
ского моря. Вплоть до настоящего времени не исследована степень влияния
борьбы за главное богатство тогдашнего Ирана — шелк, на международные
отношения на Ближнем и Среднем Востоке, на восточную политику Англии,
Франции, России. Не исследована по-настоящему и роль компании крупных
армянских купцов из Новой Джульфы, которая в течение длительного вре-
мени пользовалась монополией на экспорт иранского шелка и выполняла
важные дипломатические и внешнеполитические поручения сефевидских пра-
вителей. Несмотря на наличие ряда серьезных исследований, посвященных
восточной политике Петра I, и в частности его иранскому походу, в этой
3
области имеется еще много спорного и неясного, требующего углубленного
изучения и уточнения.
Все это и определило решение известного специалиста по русско-иранским
отношениям доктора исторических наук П. П. Бушева, автора капитального
исследования «История посольств и дипломатических отношений русского и
иранского государств в 1586—1612 гг.», подготовить данную монографию, *
представляемую ныне на суд читателей. В основу книги положен Журнал
и донесения А. П. Волынского из Ирана. Нам представляется, что П. П. Буше-
ву удалось соединить изложение наиболее важных глав и разделов Журнала
и страниц донесений с глубоким и серьезным анализом исторической и науч-
ной ценности этого интереснейшего политико-литературного памятника начала
XVIII в. П. П. Бушев бережно сохранил дух и аромат эпохи и предоставляет
современному читателю возможность посмотреть на Иран глазами умного,
целеустремленного, наблюдательного сподвижника Петра I, стремившегося
выявить и сообщить царю как можно больше сведении о сефевидском Ира-
не, разобраться в хитросплетениях турецкой, британской, французской, гол-
ландской и папско-католической дипломатии, установить контакты с «нуж-
ными» людьми, шире открыть ворота Ирана для русской торговли, изменить
традиционные пути поступления иранского шелка в Европу через Турцию по
Волжско-Каспийскому пути. При этом Волынскому удалось увидеть многое
такое, чего не сумели обнаружить некоторые из его предшественников и со-
временников. Главный вывод российского дипломата о том, что сефевидский
Иран находится на грани катастрофы, полностью подтвердился через пять-
шесть лет. Однако причины трудностей, переживаемых страной, крепостник-
монархист Волынский видел в первую очередь в слабости его правителя.
«Этому трудно верить,— писал он,— ибо здесь такая ныне глава, что он не
над подданными, но у своих подданных подданный, и, чаю, редко такого
дурачка можно сыскать и между простых, не токмо коронованных; того ради
сам ни в какие дела вступать не изволит, но во всем положился на своего
наместника ехтма девлета, который всякого скота глупее, однако у него та-
кой фаворит, что шах у него изо рта смотрит, и что велит, то делает». Эта
характеристика, навеянная соображениями личного характера, и усиленная
острой неприязнью Волынского к великому визиру Фатх Али-хану Дагестани,
который по ряду вопросов нагло и ловко обманул Волынского, была при-
ведена в «Истории России» С. М. Соловьева и цитируется в большинстве ис-
следований, посвященных сефевидскому Ирану.
Между тем в Журнале и донесениях Волынского имеется много более
важных и чрезвычайно ценных наблюдений, которые ныне благодаря
П. П. Бушеву впервые вводятся в научный оборот.
В Журнале приводятся факты и некоторые обобщения, проливающие яр-
кий свет на обострение классовой борьбы и восстания городских низов в
последние годы существования сефевидской державы, т. е. в период, наиме-
нее освещенный в источниках.
В январе 1717 г. в крупнейшем городе Северо-Западного Ирана — Тебри-
зе произошло восстание. Подоплека его была очень сложной. Вначале го-
родские власти, напуганные ростом недовольства беднейшего населения, вы-
званного многократным повышением цен на продовольствие и наглым обве-
шиванием покупателей на рынках, ввело некоторые меры против купечества
и спекулянтов продовольствием. При этом, видимо, преследовалась цель пере-
ключить недовольство населения на спекулянтов. В ответ купцы использовали
так называемых «лути» — деклассированную часть городской бедноты для
организации нападений на представителей центральных и местных властей.
Было организовано нападение и на дом правителя Тебриза, произошли столк-
новения между отдельными отрядами лути, во главе которых стояли враж-
довавшие между собой группы городских богатеев.
В апреле 1717 г. вспыхнул большой хлебный бунт в Исфахане. Свыше
3 тыс. повстанцев попытались захватить штурмом дворец шаха, который вна-
чале спрятался в гареме, а затем бежал в новую крепость Фарах Абад. Не
ограничиваясь констатацией этого факта, Волынский сообщает и о причинах
восстания. Оказывается, что за несколько лет цены на хлеб, мясо и рис под-
4
скочили в 3—4 раза. Выясняется также, что Фатх Али-хан Дагестани сумел
добиться у шаха монополии на торговлю продовольствием в столице и, вос-
пользовавшись этим, поднял цены на 400%.
В том же месяце началось и восстание в Гиляне, который сравнительно
недавно, лишь в правление Аббаса I, был полностью включен в состав Ирана.
В гилянском восстании, которое носило не только антифеодальный, но и в
определенной мере антииранский характер, принимало участие свыше 20 тыс.
человек. Таковы сведения о народных восстаниях в центре и на окраинах
страны, которые подорвали экономическую и военную мощь сефевидской дер-
жавы и облегчили афганское завоевание.
Исключительно интересные факты и соображения излагаются в Журна-
ле и донесениях Волынского в разделах, посвященных резкому обострению
внешнеполитического положения Ирана, наступлению врагов на государст-
венные рубежи. В июне—июле 1717 г. в Исфахан приходят сообщения о втор-
жении отрядов султана Маската на о-в Бахрейн, об осаде ими Бендер-Аббаса,
о потере иранцами Ормуза. Эти сообщения вызвали панику в иранской сто-
лице, ибо закрепление маскатского султана на подступах к Бендер-Аббасу,
перекрытие им Ормузского пролива означало бы установление морской бло-
кады Ирана, закрывало бы для иранского экспорта, и в первую очередь шел-
ка, морской путь в Европу и вынудило бы иранских купцов пользоваться до-
рогостоящим континентальным путем через враждебную Османскую империю.
Вх июле 1717 г. в Исфахан пришли тщательно скрывавшиеся от иностран-
цев сообщения о захвате афганцами Герата, о вторжении узбеков в Хорасан
и о пленении в этом районе свыше 60 тыс. иранцев. Фиксируя нарастание
внешнеполитической угрозы Ирану, Волынский доносит до нас и весьма ин-
тересные подробности о том, как сефевидская верхушка пыталась бороться
с внешними врагами. Оказывается, что для противодействия султану Маската
шахский меджлис обращался за помощью не только к британской и голланд-
ской Ост-Индским компаниям, но и к недавним злейшим врагам Ирана —
правителям португальской колониальной империи в бассейне Индийского
океана со штаб-квартирой в Гоа.
Для борьбы с афганским и узбекским вторжением Сефевиды решили объ-
явить нечто вроде всеобщей мобилизации. Однако шахская казна, как всегда,
была пустой. Поэтому меджлис решил взыскать с населения страны чрез-
вычайные налоги в сумме 350 тыс. туманов, предназначенные для финанси-
рования и снаряжения новой армии. Однако вскоре выясняется, что новые
налоги приведут лишь к новым восстаниям и поэтому летом 1718 г. прини-
мается небывалое решение — взыскать эти средства в первую очередь с пра-
вящей верхушки и купечества. Как и следовало ожидать, и эта затея про-
валивается. Тогда по инициативе Фатх Али-хана Дагестани принимается но-
вое небывалое решение — переплавить в звонкую монету не только все дра-
гоценности шахского двора, но и использовать для этой цели все золотые и
серебряные украшения, все драгоценности, хранившиеся в усыпальницах се-
февидской династии в Куме. Разумеется, все это оказалось безрезультатным.
Красной нитью через все материалы и документы Волынского, через ин-
струкции Петра своему посланнику и отчеты последнего проходит «шелковая»
тема. Петр I и его соратники задумали переключить всю шелковую торговлю
Ирана с Западной Европой на Волжско-Каспийский путь, перехватить огром-
ные доходы от шелкового транзита и шелковой торговли у Османской империи,
английских, французских и левантийских торговцев. Соответствующие указа-
ния были собственноручно написаны Петром I в инструкции Волынскому. Это
затрагивало интересы богатых армянских купцов Новой Джульфы — монопо-
листов в торговле шелком, которые не имели ничего общего с закабаленными
армянскими народными массами Закавказья, изнывавшими под гнетом иран-
ских и собственных феодалов. Армянское купечество Новой Джульфы было
тесно связано с английскими, французскими, венецианскими купцами — опто-
виками. Для всех них возникла угроза потери колоссальных доходов в случае
переключения шелковой торговли с турецко-средиземноморского на Волжско-
Каспийский путь. В срыве этого плана Петра I были заинтересованы также
представители западных Ост-Индских компаний при исфаханском дворе. Ведь
5
успех Петра в этой области укрепил бы экономику России, ее торговые по-
зиции на Балтике, а также связи России с Данией и Голландией — соперни-
ками Франции и особенно Англии.
Журнал и донесения Волынского содержат множество интереснейших
фактов и соображений, свидетельствующих о том, что армянские купцы из
Новой Джульфы подносили дары и давали всевозможные взятки шаху,
Фатх Али-хану Дагестани и другим представителям придворных кругов, с тем
чтобы сорвать русско-иранские переговоры, не допустить заключения русско-
иранского торгового договора, добиться скорейшего отъезда Волынского из
Исфахана. В осуществлении этого плана активную роль играли и британские
представители. Свое веское слово сказала и турецкая дипломатия. Волынский
не знал, что многомесячная задержка его въезда в Исфахан, а также от-
срочка аудиенции у шаха были вызваны сложными ирано-турецкими перегово-
рами, в которых не последнюю роль играла и шелковая торговля. Не случай-
но Фатх Али-хан Дагестани пытался уговорить Волынского, чтобы его прием
у шаха происходил одновременно с приемом турецкого гонца, а его перего-
воры с шахом и иранскими правителями — в присутствии представителя гол-
ландской Ост-Индской компании.
Многое в этой сложной и запутанной проблеме все еще остается неис-
следованным. Документы ЦГАДА, тщательно изученные П. П. Бушевым, ма-
териалы иранских хроник и записки западных путешественников не дают от-
вета на вопрос об истинной роли «шелковых» интересов в тех трудностях, ко-
торые испытывал Волынский в Иране. Однако материалы, вводимые в науч-
ный оборот П. П. Бушевым, позволяют по-новому подойти к этой проблеме,
будят пытливую мысль исследователей и несомненно помогут во всесторон-
нем освещении этого вопроса.
Таковы только некоторые из новых проблем и вопросов, которые полу-
чают свое освещение на страницах монографии П. П. Бушева. Кроме вне-
сения большого вклада в иранистику, автору удалось по-новому осветить ряд
серьезных вопросов, связанных с формулированием и осуществлением во-
сточной политики Петра I, показать все возраставший удельный вес Ирана
в этой политике, подчеркнуть, что каспийская проблема играла значительно
большую роль в планах и расчетах Петра I, чем это предполагали до сих
пор. Наконец, монография П. П. Бушева заполняет еще одно «белое пятно»
в истории российской дипломатии и русско-иранских отношений, дает воз-
можность ярче и полнее представить личность, жизнь и деятельность круп-
ного дипломата и политического деятеля первой половины XVIII в. Артемия
Петровича Волынского. Нет сомнений в том, что советская общественность
с интересом и пользой познакомится с новой монографией Петра Павловича
Бушева и что она станет еще одним вкладом в укрепление культурных и
научных связей между СССР и Ираном.
Г. Л. Бондаревский
ПРЕДИСЛОВИЕ
1715-й год. Шел шестнадцатый год изнурительной Северной
войны. Победа под Полтавой 27 июня 1709 г. надломила мощь
«непобедимой» армии Карла XII (1697—1718), но лишь пора-
жение шведского флота под Гангутом 27 июля 1714 г. опреде-
лило исход войны в пользу России. Однако мир еще не был зак-
лючен. В этих условиях Петр I в марте 1715 г. направляет в
Иран подполковника Артемия Петровича Волынского. Для пони-
мания роли и значения его миссии необходимо в самых общих
чертах напомнить об особенностях восточной политики России
и состоянии русско-иранских отношений в XVI — начале XVIII в.
Выход Российского государства через Волгу в Каспийское море
после завоевания Казанского (1552) и Астраханского (1556)
ханств привел к непосредственному общению России с Ираном
и ханствами Средней Азии, установившемуся еще в IX в. [24,
с. 29—51]. Торговля России с ними значительно расширилась.
По Ирану и Закавказью пролегал путь, по которому вывозили в
Европу из Азии шелк-сырец. Выход России в Каспийское море
давал ей возможность контроля над политико-экономическими
связями европейских государств со странами прикаспийского и
закаспийского районов, Закавказья и Индии. Россия вступила
в борьбу за мировые торговые пути через Иран и Закавказье, в
чем Османская империя увидела угрозу не только своим тамо-
женным доходам, но и обширным планам в Закавказье, Иране и
прикаспийском районе. Это было одной из причин ее активных
военных действий против Российского государства. Однако по-
пытка Турции вместе с крымскими татарами в 1569 г. воору-
женным путем захватить Астрахань окончилась неудачей, что
сорвало ее планы по стратегическому охвату России с юга и
юго-востока от Днестра до Закаспия. В ходе успешной войны
с сефевидским государством в 1578—1590 гг. султан Мурад III
(1574—1595) захватил северо-западные и часть западной об-
ласти Ирана, Закавказье, Ширванскую провинцию. Его вой-
ска вышли на побережье Каспийского моря, заняв Дербент и
Баку. Султанская Турция перерезала Волжско-Каспийский
торговый путь.
Османская империя и ее вассал Крымское ханство стали
врагами России и сефевидского Ирана. Они оказались заин-
тересованными в объединении для борьбы против общих вра-
гов. Это легло в основу их дипломатических отношений вплоть
7
до конца 30-х годов XVII в. Но Зохабский турецко-иранский
мирный договор от 17 мая 1639 г. положил конец вооруженной
борьбе Ирана против Турции, тогда как Россия именно с по-
следней четверти XVII в. начала открытую борьбу с ней и
ориентировалась уже .не на Иран, а на западные державы,
хотя эпизодически и предлагала ему союз для борьбы с Тур-
цией L Отношения с Ираном ограничивались лишь торговыми
и пограничными вопросами. Лишь в 1647—1678 гг. наблюда-
лось некоторое оживление дипломатических связей между Рос-
сией и Ираном, вызванное двумя конфликтами: в 1647—1663 гг.
из-за разорения иранцами Сунжинского военного острога и
нападения отрядов Степана Разина в 1668—1669 гг. на южное
побережье Каспийского моря. По существу же, к 1715 г. регу-
лярных дипломатических связей, если не считать эпизодическо-
го обмена посольствами, не было.
Торговые отношения между Россией и Ираном из-за эко-
номического упадка Иранского государства также значитель-
но сократились. Основной причиной упадка Ирана, начавшего-
ся с середины XVII в. и особенно усилившегося с 70-х годов,
было то, что «рост феодальной эксплуатации обгонял рост про-
изводительных сил в сельском хозяйстве» [65, с. 285]. Это при-
вело к систематическому увеличению налогового обложения
населения. В конечном счете стал неизбежным общий социаль-
но-экономический и политический упадок Иранского государ-
ства [65, с. 300, 306—308].
До Посольского приказа доходили сведения о резком ухуд-
шении положения Ирана, не потерявшего, несмотря на все вы-
шесказанное, политического значения в борьбе правительства
Петра I против Турции с ее агрессивными планами на Восто-
ке. Для получения своевременной и точной информации Петр I
направил в Иран Василия Кучукова и попытался в 1697—
1698 гг. учредить пост резидента при шахском дворе. Негибкий
и, очевидно, не очень умный дипломат старомосковской шко-
лы, Кучуков не выполнил поручения и был выдворен из Ира-
на, так как требовал, чтобы шах Султан Хосейн (1694—1722)
лично принял из его рук царскую грамоту. Поэтому Петр I
воспользовался тем, что Ватикан направил к шаху Исраэля
Ори (1658—1711), армянского патриота, одного из организа-
торов борьбы за освобождение армянского народа от турец-
кого и иранского ига, произвел его в чин полковника и снаб-
дил в июле 1707 г. «заступительной грамотой» [91а, с. 224, 225]
к шаху Султан Хосейну. Одновременно Ори было поручено
информировать Петербург о состоянии дел в Иране. Однако,
1 Архивные изыскания показывают, что Россия несколько раз официально
предлагала, в том числе и шаху Сулейману (1666—1694), военный союз про-
див Турции. Отрицательный ответ в письменной форме был получен в Москве
в 1692 г. i[6, лл. 4—7] и в 1713 г. [7, лл. 270, 271]. Петр I предлагал союз
Ирану и через Волынского.
Я
если судить по данным Г. А. Эзова, /Исраэль Ори ничего су-
щественного не сообщил, кроме общих фраз о разорении
страны [91а]. Никаких сведений не получил Петр I и от иран-
ского посла Фазл Али-бека (1711 —1713), очевидно получив-
шего инструкции шахского двора [23] не распространяться о
положении в Иране.
Близость победоносного окончания Северной войны со шве-
дами и завершение в 1713 г. русско-турецкой войны 1710—
1713 гг., а также усилившаяся активность турок на северо-
западе Иранского государства заставляли Петра I спешить с
претворением в жизнь его широких восточных планов.
Петр I понимал, что для политико-экономического роста
Российского государства, для дальнейшего развития дипло-
матических отношений с другими странами России нужен вы-
ход к северным и южным морям. По его указаниям заблаго-
временно разрабатывались проекты водного пути из Балтий-
ского моря в -Каспийское для широкой торговли с востоком:
Ираном, Хивой, Бухарой и Индией2. К этому стремились и
предшественники Петра I, начиная с Ивана III (1462—1505).
Н. А. Добролюбов, не будучи большим поклонником Петра I
и критически относясь к его деятельности, писал, что он решал
«вопросы, давно уже заданные жизнью народной» [30, с. 137].
Однако некоторые зарубежные буржуазные фальсификаторы
истории квалифицируют деяния Петра I как стремление к за-
воеванию мира. В 1812 г. лжеученым С. А. Лезюром по зака-
зу Наполеона был составлен памфлет на пятистах страницах о
завещании Петра I, в котором якобы предписывалось царским
преемникам завоевать весь мир. Русский историк С. Н. Шу-
бинский (1834—1913) со ссылкой на Е. Е. Беркхольца достаточ-
но убедительно разоблачил этот миф [91]. К сожалению, этот
миф приводится и в трудах современных буржуазных историков.
Так, например, Ахмед Тадж Бахш, издавший книгу в Тебризе,
пишет, что существовал проект перенесения русской столицы
в Стамбул, а также «продвижения России в сторону Персид-
ского залива...» [93, с. 13—15].
Если же говорить о преемственности и последовательности
политики Российского государства /в вопросах проникновения
на север и юг, то следует в первую очередь отметить, как по-
казал советский исследователь М. А. Полиевктов, что оккупа-
ция Петром I северных провинций Ирана в 1722—1723 гг. «вы-
текала из всего предшествующего сложного процесса колони-
альной экспансии (особенно со времени завоевания Казани
и Астрахани. — Здесь и далее в круглых скобках примеч. авт.)
2 Проект 1710 г. инженера Джона Г. Перри о строительстве канала меж-
ду р. Шексной и Вычегдой («о соединении бассейна Волги с Балтийским мо-
рем через Белоозеро и Онежское озеро») — проект будущей Мариинской сис-
темы, проект 1722 г. Вилима Геннина — соединения Волги с Москвой-рекой
и др. (61, с. 150, 151].
9
к Кавказу и на Кавказе...» [67, с. 34]. То же самое утверждает
и историк Е. С. Зевакин: «Самая идея захвата персидских об-
ластей и вообще идея продвижения границ на Восток уже
давно была известна и осуществлялась царским правительст-
вом» [34, с. 141]. Что же касается правительства Петра I, то
оно, обладая необходимыми материальными средствами, дей-
ствовало более целеустремленно, чем его предшественники.
Используя благоприятные внутренние и внешние обстоятель-
ства, оно добивалось обеспечения безопасности своих южных
•и юго-восточных границ, стремилось оградить их ка*к от аг-
рессии Турции, так и от набегов татар, ногайцев, калмыков и
других кочевников3. Россия стремилась .к расширению эконо-
мических и политических связей с Востоком, к получению но-
вых источников промышленного сырья и месторождений цен-
ных металлов. Все «это стимулировало отправку Петром I экс-
педиций, посольств и миссий в страны Востока» [40, с. 475].
Среди них следует отметить экспедицию подполковника
И. Д. Бухгольца вверх по Иртышу для поиска в 1714 г. золота
и торговых путей -в Индию [40, с. 475, 476] ив 1715 г. посоль-
ства А. П. Волынского (1689—1740) в Иран для доскональ-
ного изучения этой страны. Почти одновременно с ними Петр I
начинает осуществлять план «полувоенного-полумирного под-
чинения Средней Азии...» [61, с. 602]. Осенью 1716 г. была пос-
лана экспедиция кабардинца Александра Бековича-Черкасского
для постройки военно-морской крепости в Красноводском зали-
ве. Весной 1717 г. с отрядом около 5 тыс. человек он выступил
против Хивинского ханства, но почти все они погибли из-за лег-
коверия Бековича-Черкасского и вероломства хана Хивы —
Шир Гази-хана [61, с. 602—605; 37, с. 47—50].
Россия не могла допустить проникновения Турции в ханства
Средней Азии и усиления ее за счет Ирана. Петербург пред-
почитал иметь на своей беспокойной юго-восточной границе,
находившейся «в состоянии непрекращающейся изнурительной
пограничной войны» [61, с. 601], ослабленное Сефевидское го-
сударство, а не достаточно еще сильную и агрессивную Осман-
скую империю с вассалом крымским ханом, опиравшуюся на
огромные массы мусульман суннитского толка, населявших
приграничные области юга и юго-востока России. Набеги
крымских татар продолжались и были крайне болезненными
даже во времена правления Петра I4. Ослабление Ирана бла-
гоприятствовало сепаратизму окраинных феодалов. Особенно
3 С начала XVI в. крымские ханы, подстрекаемые турецкими султанами,
систематически совершали кровавые и опустошительные набеги на южные
окраины России, убивая, угоняя в плен десятки тысяч мирных жителей, сжи-
гая города, селения и посевы. Достаточно вспомнить о сожженной Девлет
Гиреем (1551—1577) Москве в 1571 г. [59, с. 17—19].
4 Так, в августе 1717 г. набегу подверглись Царицын, Саратов, Симбирск,
Пенза, Казанская губерния и т. д. Тогда татары взяли в плен 12 тыс. человек
и нанесли убытки, оцениваемые в 6 млн. руб. {28, VI, с. 655—657].
10
беспокоили Россию восстания афганских племен и горцев Да-
гестана. Русский историк И. И. Голиков утверждает, что в
марте 1715 г. Петр I посылал А. П. Волынского «к шаху Гу-
сейну», чтобы заключить торговый договор и «предложить
Шаху вспоможение против Авганского бунтовщика Мирвей-
са...» [28, VI, с. 180]. Насколько осуществима была такая по-
мощь шаху — сказать трудно, а вот опасения России за погра-
ничные с ней Дагестан и Ширван были реальны. Шемаха была
крупным торгово-промышленным центром и перевалочным
пунктом, игравшим большую роль не только в русско-иран-
ской торговле, но и в борьбе за выход шелка-сырца на рынки
Европы. Она была захвачена в 1712 г. и ограблена Хаджи
Давуд-беком, ориентировавшимся на Турцию [62, с. 700; 28,
VI, с. 31]. Сильно пострадали и русские купцы. Захваченные
турками Шемаха и Дербент угрожали русско-иранской тор-
говле по Волжско-Каспийскому пути.
Заинтересованность России в этом районе, как видим, уве-
личивалась по мере ослабления Ирана и усиления агрессив-
ности Турции. Необходимость принятия действенных мер на-
растала, хотя и лимитировалась продолжавшейся Северной
войной.
В этих условиях Петр I направляет в Иран к шаху Султан
Хосейну посольство подполковника А. П. Волынского. Вви-
ду срочности правительство Петра I отступило от диплома-
тического ритуала (что, кстати, сыграло отрицательную роль
в приеме Волынского шахским двором) и направило в Иран
«легкое посольство»5 во главе с 27-летним подполковником
«в характире» посланника. Отправление «великого посла» по-
требовало бы больше времени и средств на подготовку, да и
двигалось бы посольство из-за своей громоздкости гораздо
медленнее.
Советская историческая наука хорошо знакома с колорит-
ной и трагической личностью* Артемия Петровича Волынского,
одного из представителей «птенцов гнезда Петрова» из ста-
ромосковской помещичьей среды, действовавшего в условиях
петровской, бурно реформируемой эпохи конца XVII — 40-х го-
дов XVIII столетия. В истории дипломатии с именем А. П. Во-
лынского обычно связывают переговоры вице-канцлера
П. П. Шафирова (1669—1739) с Турцией по ликвидации по-
следствий неудачного Прутского похода 1711 г. [60] и Персид-
ский поход Петра I в Северный Иран в 1722—1723 гг. [51].
Об А. П. Волынском написано немало работ биографиче-
ского характера, а Г. П. Эпштейном в 1949 г. — кандидатская
5 Сношения с иностранными государствами велись Посольским приказом
через «великих» послов, «легких послов или посланников», послов и гонцов.
Чем выше был ранг посылаемого лица, тем больше и пышнее была его свита
[38, с. 305].
П
Артемий Петрович Волынский
диссертация [92]. Среди них наибольшего внимания заслужи-
вают статья неизвестного автора «Записка об Артемии Волын-
ском» [32], работы С. И. Турбина [85], В. В. Шангина [89],
Е. Карновича [42], Д. А. Корсакова [44, 45], Н. Ф. Зезюлинско-
го [35], Ю. В. Готье [29] и Е. В Анисимова [17а]. Особо сле-
дует выделить «Завещание Екатерины второй по делу Арте-
мия Волынского 1765 г.» [31].
Воспет Волынский и в стихах. Поэт декабрист К. Ф. Ры-
леев (1795—1826) писал, что он, «Стран Северных отважный
сын» разоблачил «коварный ум и нрав жестокий» [73] Эрнста
Иоганна Бирона (1690—1772) и из-за этого погиб. Не забыт
Волынский и в прозе: в романе И. И. Лажечникова (1792—
1869) «Ледяной дом» он выведен под собственным именем
[47]. Представляет интерес и «Завещание Екатерины второй...»
12
по делу А. П. Волынского. Ознакомившись с ним в 1765 г., она
не только оправдала Волынского, но и в назидание потомкам
завещала гуманнее относиться к людям. Если судить по при-
водимой в документе дате его составления, завещание — яркий
образец увлечения Екатерины II в первые годы правления
либеральной фразой. Завещание интересно не только призна-
нием того, что Волынский «казнь терпел безвинен», но и на-
ставлением потомкам о назидательном характере дела Волын-
ского о «государственной измене», рассуждением о бесполез-
ности применения пыток при допросах, демагогическим призы-
вом к применению «неогорчительных способов» в обращении
государей с подданными и даже признанием во всех случаях
вины государей, если их подданные пострадали невинно [31].
Тем не менее представляется неправильным отсылать чи-
тателей к указанным выше источникам, ибо может создаться
представление о Волынском как об идеальной личности. Ха-
рактерно, что, высоко оценивая «Ледяной дом» как художест-
венное произведение, А. С. Пушкин в 1835 г. писал его авто-
ру: «Истина историческая в нем не соблюдена...» [71, X, с. 555].
Поэт считает неправильным идеализацию личности Артемия
Волынского, пострадавшего от «курляндского герцога Бирона».
В данном случае Пушкин выступает как исследователь, крити-
чески воспринявший преувеличенно хвалебные описания жизни
и деятельности Волынского. Такое мнение у Пушкина создалось
не случайно. Известно, что в те годы он работал в архивах и
его фраза в том же письме: «Со временем, когда дело Волын-
ского будет обнародовано, конечно, [оно] повредит вашему
созданию...» [71, X, с. 555], весьма знаменательна.
В 1858 г. была опубликована анонимная «Записка об Ар-
темии Волынском», положившая начало развенчанию, по вы-
ражению И. Шишкина, «лучезарного ореола» А. П. Волынско-
го [32]. В 1860 г. И. Шишкин опубликовал статью на 218 стра-
ницах, посвященную А. П. Волынскому [90]. С содержанием
ее можно согласиться, если отбросить крайности и некоторые
неавторитетные источники, использованные автором. В частно-
сти, сведения, почерпнутые у некоего Германна 6, опубликовав-
шего на немецком языке воспоминания о том, будто бы
А. П. Волынский, пребывая в столице Ирана в 1717 г. послан-
ником Петра I, всячески запугивал шаха Султан Хосейна,
вымогая у него взятку в 100 тыс. руб. за предотвращение вой-
ны. Каким бы корыстолюбцем ни был А. П. Волынский, вы-
сказывание Германна против него все же является вымыслом
хотя бы потому, что обстановка в столице Ирана летом 1717 г.
6 Очевидно, Германн — это Христофор Герман Манштейн, немец, состояв-
ший на службе в России в 1717—1744 гг., дослужившийся до чина генерал-
поручика. Он составил «Записки», переведенные на русский язык с француз-
ского в Дерпте в 1810 г. и с немецкого на русский в том же году в Москве
[52].
13
исключала что-либо подобное. Шахский двор действительно в
это время был сильно встревожен известием о военно-диплома-
тической экспедиции А. Беровича-Черкасского. Однако по-
сольство Волынского испытывало еще больший страх, нахо-
дясь в Исфахане в труднейшем положении. Волынский вел
сложные переговоры с первым министром о заключении торго-
вого соглашения и, добиваясь его подписания, вынужден был
прибегнуть к «дачам» (подаркам, взяткам), правда довольно
мизерным, чтобы достигнуть хоть минимального улучшения
торговых отношений с Ираном. Изучая деятельность А, И. Во-
лынского в Иране, нельзя не указать на этот факт, клеветнически
использованный против него. Речь идет о длительной и ле-
гальной тяжбе русского посольства с местными и централь-
ными иранскими властями вплоть до первого министра и шаха
из-за кормовых денег, которые полагалось выдавать посоль-
ству на пропитание и содержание. По подсчетам Волынского,
к концу его пребывания в Иране задолженность составляла
57 тыс. руб.7. Волынский требовал эти деньги открыто, закон-
но и настойчиво, но так и не получил их.
Бесспорно, А. П. Волынский — личность значительная, ин-
тересная и необычайная, часто привлекавшая внимание благо-
желателей и недругов, поражавшихся его блистательной карь-
ерой от солдата драгунского полка до кабинет-министра.
Советская литература также не прошла мимо исторической
личности А. П. Волынского. В 1974—1975 гг. в Москве и Ле-
нинграде вышли в свет два художественных произведения —
рассказ Ю. М. Нагибина «Остров любви» [58] и роман-хро-
ника в двух книгах В. С. Пикуля «Слово и дело» [66]. В пер-
вом из них повествуется о жизни поэта В. <К. Тредиакрвского
и об издевательствах над ним Волынского. Прекрасный роман
В. С. Пикуля заслуженно привлек внимание советской обще-
ственности. На фоне сложной эпохи дворцовых переворотов
послепетровской России 1726—1740 гг. писатель создал ши-
рокое историческое полотно о борьбе дворянских группировок
и «бироновщины», которая вылилась в уродливую форму не-
мецкого засилья при дворе Анны Ивановны (1730—1740), с
центральной фигурой — Волынским [66, I, с. 30]. Не пожалев
густых красок при описании не только положительных, но и
отрицательных сторон этого представителя старомосковского
шляхетства, В. С. Пикуль, правильно учитывая его прогрессив-
ность, изобразил его борцом не только с немецким за-
сильем при дворе и в армии, но в какой-то мере и с самодер-
жавием. А ведь А. П. Волынский сам «самодержавец» (при-
верженец самодержавия) и «природный русский дворянин —
7 О том, что требование А. П. Волынским кормовых денег было закон-
ным, говорит и сумма 57 тыс. руб., округленная Германном до 100 тыс.,
и другие отдельные факты, связанные с переговорами Волынского с шахскими
властями о недоплатах ему денег.
14
аристократ, вельможа». И фрондизм его на самом деле был
борьбой за власть, за право эксплуатировать и грабить на-
род, но не немцами, а русскими дворянами. Он ратовал за «дво-
рянское всевластие» и за «дух грубого полицейского надзора»
[17а, с. 55].
Однако небезынтересно проследить, как сформировался
характер Волынского, так буйно расцветший в годы его губер-
наторства в Астрахани (1719—1725) и Казани (1725—1729).
Несмотря на обширную литературу, посвященную биогра-
фии Волынского, авторы ее весьма скупо и разноречиво сооб-
щают о его месте рождения и ничего — о воспитании и жизни
до 15 лет, когда в 1704 г. его записали солдатом в драгунский
полк. Достоверно известно, что происходил он из «очень древ-
ней фамилии, вышедшей из Волыни в XIV в.» [90, с. 453]. По
другим источникам, Волынский «сын комнатного стольника»
(придворный чин), родился в Москве [90, с. 453] или в Пензен-
ской губернии [44, с. 84]. О последующих годах его жизни
находим лишь одну фразу, что «воспитывался [ой] в богатом
помещичьем доме С. А. Салтыкова» [44, с. 49]. Однако
С. И. Турбин не без основания утверждает, что характерное
для письма А. П. Волынского «Ь> вместо простой буквы «и»
указывает на то, что он учился в детстве «на юге или юго-
западе России... у униата или иезуита» [85, с. 934]. Если верно
первое утверждение, то становится понятным характер Во-
лынского, с юных лет воспитывавшегося в богатом доме на
положении бедного родственника. Понятно и не систематизиро-
ванное разнообразие знаний, почерпнутых им из библиотеки
дома Салтыковых. Обладая «талантливым и живым умом»
[45, с. 20], юноша, предоставленный самому себе, много и без
разбора читал, приобретая «разнообразные знания» [90, с. 464].
Поэтому биографы пишут, что Волынский не имел «никакого
сколько-нибудь систематического образования» [45, с. 21]. Этим
же объясняется и незнание им иностранных языков [44, с. 49;
90, с. 464]. Ни на одном из них он не умел даже читать [45,
с. 21], ловко обходясь модными тогда немецкими или фран-
цузскими словами. Зато, как отмечают биографы Волынского,
он прекрасно владел пером, «писать был горазд» [45, с. 20, 21].
Автор предлагаемой монографии видит свою задачу не в
изучении личности Артемия Волынского и его деятельности в
течение короткой, но бурной жизни, а в том, чтобы на основа-
нии архивных материалов проследить за его дипломатической
деятельностью в качестве посланника в Иране и показать ее
большое историческое значение.
Некоторые биографы Волынского [90] считают, что его воз-
вышение началось при помощи вице-канцлера П. П. Шафи-
рова. Он прибыл к нему в июле 1711 г. в качестве курьера
Петра I с инструкциями для переговоров с турками. Некото-
рое время Волынский делил с Шафировым тяготы плена в
15
турецком лагере Баталджи Мехмед-паши [60, с. 125—137].
В июне 1713 г. Шафиров направил Волынского к царю с под-
писанным Адрианопольским мирным договором [85, с. 935].
Волынский был умным, расторопным, старательным, решитель-
ным и храбрым офицером, не лишенным некоторой образован-
ности, сметливости, честолюбия и умения произвести хорошее
впечатление. Попав в окружение Петра I, он быстро выдви-
нулся ив 1715 г. получил чин подполковника [85, с. 936].
Для правильного понимания поведения А. П. Волынского
в период его пребывания в Иране необходимо не только знать
достоинства его как офицера и политического деятеля, но и
не забывать, что он был типичным представителем дворянско-
крепостнической среды конца XVII — начала XVIII в. и обла-
дал всеми порожденными ею пороками: несдержанностью,
предельной жестокостью, самодурством, мздоимством, често-
любием, преклонением перед вышестоящими и высокомерием
и презрением к зависимым от него лицам. По утверждению
уже упоминавшегося генерала X. Г. Манштейна, «Волынский
был человек способный, умный и дельный, но честолюбивый,
тщеславный, сварливый, бешеный и даже жестокий» [90, с. 452].
Волынский был достаточно честолюбив и уверен в себе,
чтобы принять назначение посланником в Иран. Он серьезно
подготовился к поездке, затребовав из архивов Посольского
приказа копии с многочисленных документов и различные
справки из истории дипломатических отношений с иранскими
шахами за предыдущие 130 лет.
Деятельность А. П. Волынского по возвращении из Ирана
в 1718 г. не сразу была правильно оценена Петром I. Это осо-
бенно подчеркивал Л. Локкарт [97, с. 108], не учитывавший,
однако, что" Петр I к концу 1718 г. переживал не только се-
мейную драму из-за казни сына Алексея, но и неудачи военно-
дипломатической экспедиции в Хиву А. Бековича-Черкасского
и «северной» экспедиции в Среднюю Азию (1714—1717)
И. Д. Бухгольца [78, с. 55; 28.VIII и IX, с. 403, 24; 37, с. 40—
51] и поэтому особенно настороженно относился к восточным
делам, которые не приносили ощутимых результатов. Однако,
узнав о трудностях посольства Волынского в Иране и об ис-
ключительной ценности привезенных им материалов, Петр I
изменил отношение к нему и произвел его в чин полковника
и личного генерал-адъютанта [45, с. 23]. В 1719 г. Волынский
был назначен губернатором Астрахани. Более того, на него
была возложена подготовка осуществления планов в отноше-
нии Ирана и Турции. Как выполнил эту миссию Волынский —
тема отдельного исследования. После смерти Петра I в 1725 г.
Волынский был переведен губернатором в Казань, а в 1729 г.—
в Петербург, где дослужился до должности кабинет-министра.
В мрачные годы бироновщины его верноподданнические рас-
суждения и проекты «к поправлению государственных дел»
16
ТСЖ
ч 17/5" Jim.ПИ
^КЗднсил^ ^CGttnjn€HHo^THM« 3?йс*<е<к&иг
,_ $Ь С>Д1« tcuKlS ПоеуПй Jp&ep& ©ст^и<с^аг)гц^«
ПЪЛ» (ОХгИдлиСх Of гтгъллл.я всИМНСЦй^Йо , Сь»птно<-*
£Чо TTt’pcw^cuct'JiD. Шлэиххх %^Сус&йна &Ъ Тпхилхл
Ни(^х*О>.~~< ТП^упгёv^e Ctf ^'уанаи.Ъ кт ТГсрп^е
| ‘ 1C«f ТП"^ СЬ UpC<m uU*A4T5> 0TTliCCt*<< ЙдлЛЬ 1^1
ftllKllJu? U^UTBCtrrfe/ О) OrWCCUM^ «УЭрОфОв^
rh?pCtC|Lf lUAA/t, €>) о Сосггге^Ч^ч/м TRpcu^encttA >
J^p^nraj^ U O^C »x^cx»«4. fTR’pi'tfxfc v^p«a<J
4?
• I#
Обложка Журнала А. П. Волынского
[29, с. 8—31] были использованы Бироном и А. И. Остерманом
(1686—1747) для обвинения его в государственной измене.
27 апреля 1740 г. А. П. Волынский был казнен8.
Возвращаясь к деятельности А. П. Волынского в Иране,
необходимо отметить, что в результате 23-месячного пребыва-
ния там он оставил нам огромную ценность — «Журнал (соб-
8 В утро казни Волынскому вырвали язык, а на эшафоте отрубили сна-
чала руку, потом голову.
2 Заи. 74
17
ственноручный9, отысканный в бумагах после графа Остерма-
на 10 11) подполковника Артемия Волынского, бытности его у
персидского шаха Хусейна в посланниках...».
Журнал А. П. Волынского (627 двойных листов, или
1254 с.)—весьма ценный по глубине наблюдений, силе и вы-
разительности изложения исторический документ, содержащий
серьезный анализ социально-политической жизни страны, мет-
кие характеристики (не без преувеличения) государственных
деятелей, красочные описания событий и бытовых явлений.
К сожалению, не все удалось поместить в данной монографии.
Весьма ценны его социально-политические, а отчасти и гео-
графические и этнографические материалы. Журнал почти
лишен недостатков, присущих статейным спискам11 послов
старомосковской школы и Посольского приказа. О них писал
бежавший в 1664 г. в Польшу, а затем в Швецию подъячий
Посольского приказа Григорий Котошихин12 (ок. 1630—1667)
[46, с. 52; 24, с. 5]. Русский историк Н. П. Лихачев (1862—
1936) отмечал, по существу, то же самое, когда писал, что
главный недостаток этих списков в том, что «нередко они пря^
мо сочинялись в целях самооправдания и самовосхваления»,
[50, с. 8]. Советский историк Е. С. Зевакин, считая, что Жур’нал
Волынского заслуживает издания целиком, вместе с тем пола-
гает (с чем нельзя согласиться), что «самую ценную часть
журнала Волынского» составляет опубликованная им, Зеваки-
ным, часть Журнала с описанием Персии [33, с. 4]. Опублико-
вал же он в 1929 г. немного: на 17 страницах 19 выписок (от
семи до сорока строк) по разным вопросам жизни Иранского
государства и 17 таких же небольших «описаний городов».
Исключением были две публикации по две страницы: «О куп-
цах российских» и «О войсках» Ирана. Все это было взято
Е. С. Зевакиным с листов 553—613, т. е. из приложений. Пуб-
ликации Зевакиным сделаны без ссылок на листы подлинника
и с небольшими отступлениями от текста.
9 В экземпляре Журнала, хранящегося в ЦГАДА, записи делались че-
тырьмя-пятью лицами. Поэтому слово «собственноручный» следует понимать
в том смысле, что Волынский делал записи сам, а иногда диктовал канцеля-
ристам. С. И. Турбин, исследуя почерк Артемия Волынского, нашел особен-
ность написания им преимущественно буквы «i» вместо «и» t[85, с. 934].
10 Андрей Иванович (или Герман Иоганн Фридрих) Остерман — вице-
канцлер в 1725—1741 гг.; с 1731 по 1741 г. фактически руководил внешней и
внутренней политикой России.
11 Название «статейный список» появилось в связи с тем, что посол в
отчете отвечал на статьи наказа (инструкции). Позже статейный список пре-
вратился в журнал, дневник посольства. Ранее на Руси так назывались и дру-
гие документы, состоявшие из статей [49, с. 319; 76, с. 29—32].
12 Григорий Котошихин написал в Швеции сочинение, где разоблачал
порядки Посольского приказа, в частности и то, что русские послы «пишут
они в статейных списках не против того, как говорено ’[ими, а] прекрасно и
разумно, выставляючи свой разум на обманство, чтоб доставить у царя себе
честь и жалованье большое» i[46, с. 52].
18
Первая страница Журнала
2*
Со скрупулезной точностью, подробно и не без юмора
А. П. Волынский заносил в Журнал путевые наблюдения (гео-
графические -и бытовые), переговоры с разными людьми, мест-
ными властями и с первым министром и шахом 13. Этому по-
священо 459 двойных листов Журнала. Листы 460—627 долж-
ны быть отнесены к приложениям.
Кто делал записи в Журнале? Автором этих записей (хотя
они и велись от третьего лица), как и многочисленных реля-
ций Петру I и донесений государственному канцлеру Г. И. Го-
ловкину (1660—1734), в большинстве своем зашифрованных
[11], был, несомненно, Волынский. Примерно три четверти
(365 из 459) листов записей в Журнале сделаны рукой Артемия
Волынского. Остальные, очевидно, канцеляристами под его
диктовку или его приближенными. В частности, может быть,
и врачом посольства шотландцем Джоном Беллем д’Антермо-
ни, которого русский историк Д. А. Корсаков произвел в ранг
домашнего врача и единоличного автора «дневника» — Жур-
нала Волынского [45, с. 23] и его донесений. Действительно,
Джон Белль вел дневник, но свой, собственный, опубликован-
ный в 1774 г. во Франции и в 1776 г. переведенный на рус-
ский язык [22].
Что касается приложений к Журналу (л. 460—627), то
только 8 из 168 листов написаны рукой Волынского. Это
объясняется тем, что приложения состоят главным образом
из дополнений и разного рода выписок из Журнала, вшитых
в него позднее. Выписки делались по специальным заданиям.
Среди дополнений на л. 461—508 об. имеется записка Андрея-
на Лопухина и др.
Из сказанного следует, что Журнал А. П. Волынского, ко-
торый хранится в ЦГАДА, сброшюрован и переплетен в ог-
ромную книгу гораздо позже и не самим Волынским, но ког-
да— установить трудно. Возможно, в 1834 г., о чем свидетель-
ствует копия донесения царю о том, что листы «переписаны
на бело по надобности по» воле государя «для сочинения
истории о Персии... генерал-майором» (фамилия неразборчива,
что-то вроде «Расьским») [10, с. 460].
Журнал А. П. Волынского хорошо известен русским и со-
ветским историкам. Первым, кто обратил на него внимание,
был русский историк С. М. Соловьев (1820—1879)—автор
29-томной «Истории России с древнейших цремен» [79]. Сом-
нительно, чтобы он досконально изучил Журнал Волынского и
все его донесения в Петербург. Несомненно только, что Со-
ловьев ознакомился с делами о посольстве Волынского и с
делами «Кабинета Петра I» и опубликовал затем свои изы-
13 Волынский сам занимался канцелярской работой. Так, согласно его со-
общению Апраксину от 9 октября 1716 г., у него «канцеляристы были плохи,
а ныне и из них, лучший (из двух) умер, того ради принужден я всякое пись-
мо (переписку) писать сам» |[53, с. 275].
20
скания на четырех страницах в XVIII томе «Истории России...»
[80, с. 663—666]. Основываясь на одном из донесений Волынско-
го от 8 июля 1717 г., Соловьев приводит характеристики шаха
Султан Хосейна и его первого министра Фатх Али-хана Даге-
стани, однако цитирует с пропуском некоторых слов по сравне-
нию с подлинником [24, с. 14]. Русский востоковед К. П. Патка-
нов (1838—1889) в предисловии к «Дневнику осады Испагани
Афганами...» первый привел выдержки из XVIII тома «Исто-
рии России...» [63] С. М. Соловьева, а в 1899 г. — В. А. Уля-
ницкий [85а]. Из этого же тома почерпнули сведения о посоль-
стве А. П. Волынского и некоторые зарубежные востоковеды
и иранские историки. Среди них английский ориенталист
Л. Локкарт — для капитального труда о «Падении Сефевидской
династии...»; немецкий историкА. Мюллер — для «Истории исла-
ма» [57]; иранский историк Мохаммед Али Хекмат [96]. По-
следний утверждает (неизвестно, на каком основании), что
А. П. Волынский заключил с Ираном «договор о дружбе и
торговле» [96, с. 90, 96].
Из -советских ученых кроме упоминавшегося Е. С. Зеваки-
на материалы из Журнала были взяты В. И. Лебедевым [48]
для написания небольшой статьи о посольстве Волынского, а
Н. Д. Миклухо-Маклай в кандидатской диссертации приводит
данные А. П. Волынского о состоянии Сефевидского государ-
ства перед завоеванием его афганцами в 1722 г. Пользовались
материалами Журнала и И. М. Рейснер [72] и К. 3. Ашрафян
в статьях о падении Сефевидов [19]. Отдельно следует отме-
тить книгу А. А. Зонненштраль-Пискорского как спорную в
ряде вопросов, касающихся деятельности посольства А. П. Во-
лынского.
Однако в указанных работах лишь частично использова-
лись богатейшие материалы Журнала А. П. Волынского, а
донесения его Петру I, канцлеру Г. И. Головкину и другим
государственным деятелям вообще не изучались, так как они
в значительной мере оставались нерасшифрованными. Они посы-
лались Волынским из Ирана с оказиями: с русскими купцами,
а иногда и с монахами-католиками. Регулярной связи с Пе-
тербургом через специальных курьеров не было. В Журнале
отмечены лишь три приезда курьеров к Волынскому за два
года. Ничего не сказано в Журнале и о новых инструкциях и
информации, полученной через этих курьеров, главным обра-
зом из Астрахани.
Автор настоящей монографии стремился возможно полнее
осветить деятельность посольства Артемия Волынского и ис-
пользовал для этого документальные материалы Журнала и
многочисленные реляции Петру I, донесения канцлеру Г. И. Го-
ловкину и другим лицам с целью показать ту специфическую,
трудную и опасную обстановку, в которой пришлось дейст-
вовать посольству Волынского в далеко не дружественном, а
21
порою и враждебном окружении в Иране, как в центре, так
и на местах. Только учитывая конкретную обстановку в Ира-
не, России и соседних странах на рубеже нового этапа русско-
иранских отношений, сопоставляя ее с целями и задачами по-
сольства, можно более или менее правильно оценить историче-
ское значение миссии А. П. Волынского.
Глава I
ОРГАНИЗАЦИЯ
ПОСОЛЬСТВА А. П. ВОЛЫНСКОГО
«Лета 1715 г. поведено подполковнику Артемию Волынско-
му быть посланником...» [10, с. 1]; а 7 июля было предписано
отправиться )из Петербурга. 17 июля он выехал в Москву [10,
1 об.; 15, с. 10], где посольство сформировалось и было снаб-
жено всем необходимым. По данным Джона Белля д’Антер-
мони1 («Белевы путешествия»), посольство выехало не 17,
а 19 июля.
Первые данные о посольстве Артемия Петровича Волын-
ского относятся к марту 1715 г., когда грузинская мелетийская
царица Екатерина, проживавшая в Москве, царевна Дарья и
княгиня Гликерия обратились к Петру I с ходатайством упол-
номочить Волынского упросить шаха Султан Хосейна осво-
бодить их племянника, царевича Вахтанга Леоновича, «из
персидского плену» [9, с. 1 об.].
О значении, которое придавало правительство Петра I по-
сольству Волынского, говорит тот факт, что организацией и
назначением основного состава занимался сам Петр I и его
ближайшие помощники — государственный канцлер Гаврила
Иванович Головкин и его заместитель Петр Павлович Шафи-
ров. Волынскому предписывалось доносить из Ирана только
на имя царя и государственного канцлера.
Указом Головкина от 5 апреля 1715 г. было определено,
что «послать в Персию с Волынским подарков и каких чинов
отпустить с ним людей» [9, с. 2, 2 об.]. С 15 мая по 11 июля
1715 г. был создан костяк посольского состава из 9 человек,
не считая Волынского. К 7 июля был изготовлен и основной
документ— «Инструкция Господину Подполковнику Артемию
Волынскому». Она была не только подписана Петром I, но и
дополнена им [8, с. 149—158].
О задачах посольства Волынского писал историк Е. С. Зе-
вакин. По его мнению, Волынскому предписывалось подробно
ознакомиться с политическим и экономическим положением
страны, о вооруженных силах и крепостях; Волынский должен
был принять меры к увеличению русской торговли в Персии и 1
1 Джон Белль д'Антермони, шотландец, лекарь; вел собственный дневник.
Между архивными данными и записями Джона Белля наблюдаются расхож-
дения в датах на один-два дня i[22, с. 5].
23
к установлению транзитной торговли через Персию с Индией;
ему наказывалось принять меры, чтобы армяне (согласно до-
говору с Россией, заключенному еще в 1667 году и подтверж-
денному в 1673 году2) вывозили весь шелк-сырец исключитель-
но в Россию и т. д. [33, с. 4]. Под «и т. д.» подразумеваются
такие серьезные пункты, как попытка склонить шаха Султан
Хосейна к военному союзу против Турции, к заключению тор-
гового соглашения и о транзите через Иран товаров в Индию,
а также указано было Волынскому оставаться как можно доль-
ше при шахском дворе.
Полное представление о целях и задачах посольства дает
четко и лаконично сформулированная «Инструкция». В ее чер-
новом экземпляре рукой Петра I вписаны дополнения, пока-
зывающие, что именно его интересовало больше всего. Чтобы
лучше понять действия и поведение Волынского при различ-
ных обстоятельствах в Иране, коротко приводится содержание
«Инструкции».
Так, в первом пункте ему предписывалось «ехать... к ша-
хову величеству... в чине... посланника и быть при нем, шахе,
до указу на резиденции, о чем ему дано его царским величе-
ством к нему шаху верющая грамота публичная» [8, с. 149].
Во втором пункте поручалось «Едучи ему в пути» по вла-
дениям шаха, «как морем, так и сухим путем... присматривать
прилежно искусно и проведывать» об экономических и геогра-
фических особенностях северных провинций Ирана; узнать
«все места, пристани и городы и прочия поселения и положе-
ния мест», а также, «какие где в море каспийское реки боль-
шие впадают».
Здесь рукой Петра I добавлено: «...и до которых мест по
оным рекам мочно ехать от моря и нет ли какой реки из Ин-
дии, которая б впала в сие море...» [8, с. 149, 149 об.]. Далее
надлежало точно узнать, «есть ли на том море и в пристанях
у шаха суды военные или купеческие, тако же ...[другие какие
строения]». И снова рукою Петра I приписано: «особливо
[проведовать] про Гилян и какие горы и непроходимые места...
отделили Гилян и протчие [северные] провинции, по Каспи-
скому морю лежащия, от Персиды». Все это нужно было уз-
нать «так, чтоб того не признали персияне. И делать о том
записи в журнал повседневной, описывая все подлинно» [8,
с. 149 об.].
Третий пункт наставлял по вопросам протокольного харак-
тера. Составитель «Инструкции», учитывая неудачу Кучукова
в 1697—1699 гг. из-за его нетерпимости и прямолинейности в
вопросах дипломатического церемониала, предписывал Волын-
скому более гибкую линию поведения при шахском дворе, iko-
2 Не совсем точно, так как жалованная грамота от 6 февраля 1673 г. в
значительной мере урезала привилегии Армянской торговой компании по
сравнению с грамотой 1667 г. [27, с. 21].
24
торая обеспечила бы выполнение возложенных на него задач.
Обращает 1на себя внимание примечательное для эпохи Пет-
ра I указание не придерживаться строго требований церемо-
ниала, а учитывать специфические особенности дипломатиче-
ского этикета Ирана на условиях равенства сторон и взаимно-
сти. По прибытии к шаху Волынский должен был «не поспе-
шать требовать у шаха аудиэнции... но напредь чрез кого воз-
можно осведомитца при том шаховом дворе о церемониалах...
[практикуемых им до этого в отношении иностранных по-
сольств], а наипаче грамоты верющие как у них прииманы—
от самого ль шаха или от ближних людей» [8, с. 149 об.; 150].
Решался «Инструкцией» и вопрос о целовании руки у шаха.
Волынскому надлежало, «осведомись о том подлинно, по-
ступать в той аудиенции так, 1как прежние, его царского вели-
чества, тако ж и других монархов посланники чинили». Одна-
ко он должен «трудиться, чтоб в том, что к лутчей чести и
славе его царского величества получить и прежде аудиенции
о тех церемониалах надлежит ему с министрами шаховыми
чрез пересылку согласиться3 но ежели при том, в чем какая
трудность от шаховой стороны зайдет, то ему [Волынскому]
в том гораздо упорно не стоять: но поступить так, без чего по
их обыкновению обойтится не возможно» [8, с. 150, 150 об.]. Это
означало, что Волынский должен пойти на уступки, но зая-
вить, что царь послал его к шаху, «яко к доброму своему при-
ятелю с таким указом, чтоб [Волынский] чинил то по воле его
[шаховой], полагаясь на древнюю междо обоих стран государей
всегдашнюю любовь, что не изволит его царского величества
высокой чести учинить никакого предосуждения» [умаления
чести]. Здесь властной рукой Петра I приписано: «И при том
чтоб объявить, что равно их послам також учинено будет, как
с ним [Волынским] в церемониях поступлено будет» [8, с. 150 об.,
151]. Однако при всей готовности пойти на уступки иранской
стороне категорически не допускалось: «...ежели [царскую]
грамоту похочет везирь (министр) у себя в дому или где в
собрании, и ему того не чинить, но домогатца, чтобы оная при
шахе принята у него была. И когда он будет у шаха на ауди-
енции, и ему при подании грамоты отправить шаху речь, по
обыкновению обнадеживая оного крепкою, его царского вели-
чества, дружбою и приязнию. И что он, посланник, прислан...
к шаху для утверждения давнишней дружбы» [8, с. 151}. В речи
к шаху Волынский обязан был объяснить, что Петр I намере-
вался в ответ на посольство Фазл Али-бека «взаимно... при-
слать... великого посла, но понеже [так как] утружден непре-
станно великими воинскими действы... [поэтому] того ради
учинить по се число не мог. И того ради прислал напред его
3Чрез пересылку согласиться — договориться посредством пе-
реговоров [74. Т. 14, с. 117, 118].
25
[великого посла] своего посланника и велел обнадежить не-
пременною своею дружбою, и что желает впредь оную умно-
жать. И сколь скоро от военных трудов поосвободится и тогда
пришлет к его шахову величеству и великого посла» [8, с. 151г
151 об.].
Не обошла «Инструкция» и некоторые вопросы специально-
го характера. Так, следующий ее пункт предписывал Волынско-
му действовать осторожно, чтобы не навлечь на себя «суспи-
ции» [подозрения] у иранских властей в центре и на местах при
изучении им вопросов, так или иначе относящихся к военному
делу в Иране. Например, сколько у «шахова величества... в его
области» укрепленных городов, и что это за укрепления; «в ка-
ком надзирании» они находятся. Также и как вооружены шах-
ские войска. Особенно, «не умножают ли... (в Иране количество
войск) и тщательно ль или слабо в том всем поступают, и не
видят ли силу российских обычаев ныне» [8, с. 151 об.]. Особен-
но надлежало узнать, понимают ли и учитывают ли в Иране
увеличивающуюся военно-политическую и экономическую
мощь реформируемой России, как предстоящего союзника
Ирана.
Пятый пункт инструкции предусматривал не только полу-
чение и немедленную передачу Волынским информации о ди-
пломатических отношениях шахского двора с Османской импе-
рией, но и активное воздействие на них, включая переговоры
о русско-иранском военном альянсе против Турции: прилеж-
но ему всегда узнавать и предостерегать, «какое шах пер-
сицкой обхождение имеет с турками, и нет ли их, персов, на-
мерения против их, турков, к начинанию войны; и за что
оную начинать причину имеют; и околь охотно к тому склон-
ность их является. Или не желают ли они, персы, против их,
турок, для безопасности своей с кем в союз вступить» [8,
с. 152]. Волынский должен был «сколко мочно им, персам, до-
брыми способы внушать, какие главные неприятели они, тур-
ки, их государству и народу суть, и какова всем соседям [Ира-
на] от них [турок] есть опасность», «и внушать им о дружбе
его царского величества», неизменной «во всяких случаях» [8,
с. 152, 152 об.].
Шестой и седьмой пункты касаются урегулирования и даль-
нейшего развития русских торговых дел в Иране, причем на-
ряду с изысканием, «каким способом [возможно] купечество
российских подданных... размножить», предполагалось за-
ключение Волынским торгового договора с Ираном: «чрез ка-
кой о том новой с шахом персицким трактат и какие к тому
прибылные способы и кондиции изобрестися могут» [8,
с. 152 об., 153]. Волынский обязан был также выяснить, «не-
возможно ль чрез Перейду учинить купечество в Индию, и о
том пути, и о торгах, какие у них, индейцов, с персами, оные
обретаются; и какие товары им потребны и от них вывожены
26
быть могут»; обо всем, что ему удалось бы узнать, он обязан
был «обстоятельно писать» [8, с. 153].
В седьмом пункте предписывалось настойчиво, но вежливо
и на условиях взаимности добиваться улучшения условий тор-
говли русских купцов в Иране, особенно в отношении шелка-
сырца: «Домогаться... чтоб позволено было росийским куп-
цам во всей Персиде свободной торг [совершать] и поведено
б было [им] покупать всякие товары, как и у его царского ве-
личества в землях. А особливо трудится ему пристойными спо-
собы, чтоб во области его шаховой в Гиляне и в протчих
провинциях позволено было росийским купцам шолк сырец
покупать и... вывозить, в чем до ныне от шаха росийским куп-
цам по проискам армянским веема заказано (запрещено), кро-
ме некоторых немногих особ, кто знатно поподущении армян-
ском...» (по указанию армянских купцов). Волынский обязан
был также «стараться склонять шаха, дабы подданных ево —
армяком жульфинцом (армянским купцам из Новой Джуль-
фы, предместья Исфахана) поведено было весь свой торг с
шелком сырцом обратить проездом (транзитом) в Росийское
государство, в чем им поблизости пути и в безопасном проезде
великая будет польза» [8, с. 153, 153 об.].
Здесь же предлагалось напомнить о том, что армянские
купцы во время царствования Алексея Михайловича (1642—
1676) «сами учинили договор, что[бы] им тот торг с шелком
сырцом весь иметь через Росийское государство» [8, с. 154 об.].
В связи с этим Волынский должен был просить шаха заста-
вить Джульфинокую торговую компанию выполнять соглаше-
ние 1673 г. и «склонять к тому и тех армян самих, предъяв-
ляя (объясняя) им в том удобность водяной путь до самого
Санкт-Петербурга, також и до иных портов вместо тово, что
они принуждены те товары возить через той далекой путь до
турской (турецкой) области на верблюдах» [8, с. 154, 154 об.].
Насколько правительство Петра I было заинтересовано в
транзите иранского шелка-сырца в Европу через русскую
территорию, видно из того, что сам Петр I здесь приписал:
«...и буде не возможет то словами и домогательствами зделать,
то нельзя ль дачею (взяткой, подарком) шаховым ближним
людям, и сколь оная велика может быть, писать [в Петер-
бург]...», а «також буде и с им нельзя будет учинить [не токмо
ныне, но и впредь], не мочно ль препят[ств]ие какова учинить
змирныскому (в Смирне) и алепьскому (в Алеппо) торгам, где
и как» [8, с. 154 об.].
В восьмом пункте Волынскому предписывалось заняться
изучением армянского народа и возможностей склонить его
«ласково» «к приязни» на свою сторону. Он должен был уз-
нать, «много ли оного и в которых местех живет и есть ли из
них какие знатные люди из шляхетства или из купцов, и како-
вы они к стороне царского величества». Кроме того, он должен
27
был «осведомиться, нет ли каких иных в тех странах христи-
анских или иноверных с персами . народов, и ежели есть, ка-
ковы оные состоянием» [8, с. 154 об., 155].
Следующий пункт посвящен трем вопросам. Первый из них —
о Хивинской экспедиции Александра Бековича-Черкасского.
Переговоры о ней следовало вести лишь по инициативе иран-
цев, «а ежели [они об этом] не упомянутца, то о том самому
не объявлять». В Петербурге понимали, что сведения об его
военных приготовлениях дойдут до шахского двора, а так как
«персиане,— говорилось в «Инструкции» — имеют некоторое
сумнение о деле (делании) на Волге брегантин и иных мор-
ских судов», поэтому Волынский должен был разъяснить «по-
граничным ханам» в Иране, что Бекович-Черкасский строит
суда «для построения одной крепости по прошению Хивинско-
го хана для их торгов на реке, имянуемой Балде»; и «что то
чинится отнюдь ни для какой противности против них; но по-
неже намерен царское величество тем путем сочинить поддан-
ным своим -купечество безопасное в Хиву и в Бухары, которые
от степных проходов зело опасно...», и потому «многие... кара-
ваны от степных людей набегов пропадают» [8, с. 155, 155 об.].
Если же в Иране узнают «о строении на той реке города»,
инструкция предписывала «объявить, что то чинится с согла-
сия тех народов (Хивы и Бухары) для свободного и безопас-
ного проходу купцам» [8, с. 155 об.].
Второй вопрос был посвящен перечню первоочередных сто-
рон внешних сношений Ирана, о них следовало немедленно
сообщить в Петербург. Например, о том, «которых государей
ныне при шахове величестве послы, посланники и резиденты, и
для какова их интересу; и имеют ли какия трактаты [с Ира-
ном] и о чем» [8, с. 156].
Третий вопрос затрагивал религиозные проблемы. В слу-
чае «ежели эзувитом (иезуитам) во владении шахова вели-
чества позволено иметь церкви публичный для отправления
[своей] веры», Волынскому надлежало «домогатца, дабы и
росийского народу людем позволено было церковь построить
[в Иране]». Он должен был напомнить шахскому двору, «что
их подданные — армяня в Росийском государстве публично по
своему закону службу церковную отправляют» [8, с. 156].
Далее пункт инструкции, написанный рукой Петра I, кон-
статирует, что «Низовая и Дербентская пристань зело мелки,
где и бусы4 с великою нуждою по песку тягивали». Поэтому
«бусы отставлены... а делают ныне лутчим морским маниром
суды, который глубже ходят». Для судов с более глубокой
осадкой нужна была другая пристань. «И для того, чтоб ша-
хово величество изволил обоим [пристаням] обыскать место, где
4 Бус а — морское плоскодонное судно [82, I, 35].
28
удобнее оным приставать от погоды и там торг уставить» [8,
с. 156].
Интерес представляет и собственноручное предписание Пет-
ра I о проявлении посланником инициативы. Так, царь призы-
вает Волынского проявить активность в постановке перед
шахским двором вопросов, которые «к прибыли касается Ро-
сийского государства [вследствие чего следует], то чинить, хотя
чего здесь и не упомянуто...». Заканчивает Петр I свои наказ
призывом к сугубой осторожности: «...пункты, от которых [у
иранских властей] может подозрение быть, [следует] гораздо
тайно держать и зело искусно и по малу поступать, дабы всего
не изпортить. И то все чинить как доброму и верному [человеку]
надлежит» [8, с. 156, 156 об.].
Еще один немаловажный пункт, очевидно, был дописан
после составления инструкции. В нем пространно говорится,
что племянник грузинской «Мелетийской царицы Екатерины...
царевич Вахтанг Леонович пленен от персидского шаха, от
которого усильственно принуждается, чтоб принял их веру,
но он... непоколебимо содержит православную християнскую
веру... [за что] он пребывает от шаха под великим гневом и
[шах] содержит его в вящей нужде и утеснении». Жену и де-
тей Вахтанга пытались вызвать в Исфахан, «чтоб и их при-
нудить веру их [шиитскую] принять... [но они] едва уходом спас-
лись». Волынскому надлежало выяснить точно, «где оной
царевич обретается за арестом и [если] будет мочно, снесшися
с ним... и усмотри удобное время и состояние тамошних дел,
представить шахову величеству имянем царского величества»,
просьбу, чтобы христианам греческого исповедания «никакого
утеснения и принуждения в своей вере не чинили». И нак это
делается в России: «...их персиянского закону люди всегда
имеют [свободу вероисповедания]...» И если Волынскому пред-
ставится «способный случай», ему надлежало снестись с Вах-
тангом и в силу дружбы Петра I к шаху «домогаться ему
пристойным образом и о освобождении его [Вахтанга] ис пле-
ну» [8, с. 157, 158].
Такова была инструкция Волынскому, точно выражавшая
цели правительства Петра I и определявшая круг задач, по-
ставленных перед Волынским, и пути их решения. Изучение
инструкции приводит к выводу, что основная задача посоль-
ства Волынского заключалась во всестороннем ознакомлении
с состоянием дел в Иранском государстве, гражданских, эконо-
мических, дипломатических и военных, для того чтобы прави-
тельство Петра I могло определить роль и место Ирана в рус-
ской южной и юго-восточной политике, направленной в ос-
новном на борьбу против Османской империи и Крымского
ханства. Следовательно, задачи посольства Волынского были
шире, чем только изучение общего положения в Иране, обычно
ему приписываемое. При этом непонятно почему Петр I, посылая
29
Волынского к шаху, не договорился об этом, как обычно, пред-
варительно с иранскими властями.
К 19 августа 1715 г. посольство было полностью сформи-
ровано. По «Росписи служителей» в нем состояло 72 чело-
века: посланник — А. П. Волынский, подполковник; секре-
тарь — Юрий Венегиркин (саксонец), дворяне — подпоручик
Матвей Карцев, Андреян Лопухин; Яков Деливер (француз);
лекарь — Джон Белль д’Антермони (шотландец); переводчи-
ки— Василий Курдевский и Махмет Тонкачеев; канцеляри-
сты — Алексей Бехтеяров и Василий Жадаев; 10 Кречетни-
ков5, 32 человека обслуживающего персонала и 20 (22} чело-
века конвоя [9, с. 78].
Кречетники должны были довезти до шаха Султан Хосейна
20 кречетов и 10 кречатьих чегликов6. Кроме того, Волынскому
следовало получить в Москве ценных мехов и других подарков
на 3 тыс. руб. для шаха и 500 руб. для раздачи другим лицам
[9, с. 15—17]. Среди подарков значились: шесть сорок7 соболей
стоимостью от 230 до 450 руб. за один сорок; мехов «пупче-
тых»8, два по 120 руб. и два по 70 руб.; «бельих хрептовых»
25 шт. по 6 руб. 50 коп.; чаю зеленого 7 пудов 15 ф. по 30 руб.
за пуд; чаю каменного 2 ф. по 5 руб.; бадьяну9 5 пудов по
35 руб.; тезую 2,5 ф. по 4 руб.; кости мамонтовой 3,5 пуда по
26 руб.; камок 10 [9; 96, 96 об.] на 320 руб.
В Москве при организации посольства Волынский столк-
нулся с косностью и бюрократизмом старого приказного аппа-
рата. 28 сентября 1715 г. -канцлеру Головкину он жаловался
на волокиту и задержки и на то, что московский губернатор
не дает ему для конвоя более десяти солдат. С помощью ко-
менданта Москвы Измайлова Волынский добился увеличения
конвоя до 20 человек [9, с. 93, 93 об.]. Позже ему дали роту
солдат с тремя офицерами и тремя пушками.
Следует отметить, что огромную помощь Волынскому в
Иране оказали два неофициальных толмача — грек Дмитрий
Петричис и двадцатилетний крепостной Семен Аврамов. Осо-
бенно полезным был Аврамов, которого Чириков послал в
Шемаху «для его потребе». Здесь его встретил Волынский и
взял в посольство, так как Аврамов был «зело искусен здеш-
нево языка» и к тому же «и по русски читать и писать может
без нужды [без затруднений], также и с природы ума Изрядно-
ва» [11, с. 68, 68 об.]. Волынский, рассчитывая на то, что канц-
5 Кречетники — специалисты по обслуживанию ловчей птицы — кре-
четов, традиционный подарок царей шахам.
6 Че гл и к — вид мелкого сокола с большой скоростью полета.
7 Сорок — единица счета мехов — четыре десятка i[82, III, 465, 466].
8 Пупчетый, т. е. выпуклый. Здесь — кусок шкурки зверя, вырезанный из
брюшной части {[82, И, 1726].
9 Бадьян — травянистое растение для приготовления дубильного веще-
ства [74, I, 54].
10 Камок, камка — шелковая цветная ткань с узорами [82, I, 1186].
30
лер Головкин заступится за него, если Чириков обвинит его
в захвате его крепостного, писал канцлеру: «Однако ж я хотя
с господином его [Чириковым] себе и остуду (ухудшение отно-
шений) нажил, а ево [Аврамова] принужден при себе удержать
и буду утрудится (стараться), чтоб [его] выучить и перево-
дить» [И, с. 68, 68 об.]. Волынский вынужден был так посту-
пить из-за недостаточной квалифицированности переводчиков
Курдевского и Тонкачеева. 18 сентября в первом донесении в
Петербург Волынский писал, что Тонкачеев «ни к чему не го-
ден. И истину доношу, что не токмо (только) за перевотчика,
(но] ни за толмача употребиту невозможно» [11, с. 17, 17 об.].
Через два месяца Волынский отчислил его из посольства, «по-
неже [он] и дурак и пьяница великой, которого хотя часто и
наказывал, а унять не мог. А [он] и бес (без) того никакова
языку не умеет, не точию (только) здешнева, ни по руски на-
писать и, ежли б я не имел из своих людей толмачей [Авра-
мова и Петричиса], то бы не мог ничево делать» [11, с. 68].
И хотя Аврамов и Петричис в официальном составе посольства
как толмачи не значились, ясно, что они числились как «лю-
ди» Волынского. Из-за отсутствия переводчиков с персидского
языка в Посольском приказе было решено направить с посоль-
ством Волынского в Иран пять «учеников латынских школ, доб-
рых робят... для науки турецкому и арапскому и персицкому
языку, чтоб оные, по меньшей мере, грамматику выучили» [9,
с. 115, 115 об.]. Это были: Таврило Ангельцов, Лаврентий Вла-
сов, Федор Синяков, Алексей Почаинов, Дмитрий Чегадарев [10,
с. 2 об.]. Однако их кандидатуры оказались неудачными: «...ко-
торые на Москве даны [им] деньги [по 200 руб.], то еще там
всё, почитай, промотали... иной только с одним рублем в Ка-
зань ко мне приехал». 2 ноября Волынский доносил Головкину,
что деньги, выданные «студентам» (по тем временам сумма не-
малая), «пропали напрасно», так как «изо всех [пяти] разве в
двух дело будет» [11, с. 67, об., 68].
Несмотря на досадные огрехи в организации посольства,
объясняемые главным образом поспешностью и отчасти бюро-
кратизмом посольского аппарата, Волынский стремился как
можно основательнее подготовиться к роли главы посольства.
Об этом свидетельствует составленный им «Мемориал» из
10 пунктов с перечислением документов и дел, затребованных
перед поездкой в Иран. Среди них: «Списки (копии) с тракта-
тов прежних, учиненных с Персиею и с постановлении с ними
о комерции. Также и о армянах...»; «Списки с посольских ста-
тейных списков11... [тех посольств], которые прежде сего по- 11
11 Статейный список получил свое название оттого, что посол должен был
отвечать в нем на статьи данного ему наказа инструкции. Позже он превра-
тился в журнал или дневник посольства, в который заносились не только
дипломатические переговоры, но и все встречи и происшествия в пути, а так-
же события, связанные с пребыванием посольства в чужой стране {49, 319].
31
сыланы были ко двору Персидскому...»; «Списки с приемов
послам персидским при дворе нашем...»; «Сведения о подарках
русских царей шахам Ирана и «к протчим двора его...» и т. д.
[9, с. 9, 9 об.]. В другом документе — «Реестре, что готовить в
отпуск надобно с Волынским» — перечислено разного рода
18 справок, сведений и бумаг. Среди них помимо инструкции,
грамот, паспорта и шифра значатся копии договоров
не только с Ираном, но и с Турцией, например 1711 и
1713 гг., а также подробные данные о приеме и пребывании
в России в 1711 и 1713 гг. иранского посла Фазл Али-бека [9,
с. 62—63].
Приехав 28 июля 1715 г. в Москву [9, с. 76], Волынский столк-
нулся с трудностями. Преодоление их заняло у него горазю
больше времени, чем предполагали в Петербурге, считая, что
он быстро выедет из Москвы и осенью отправится из Астра-
хани в Иран. О просчетах Посольского приказа и канцлера
Головкина Волынский доносил почти сразу же по приезде в
Москву. В донесениях открыто выражено опасение Волынского
вызвать недовольство Петра I задержкой с выездом из Моск-
вы. Он предполагал наверстать упущенное время, что было не-
возможно из-за трудностей, связанных с путешествием зимой
до Астрахани, затем степями до р. Терек и оттуда на Дербент
и Шемаху. 9 августа Волынский писал Головкину, что первая
задержка у него произошла из-за Сибирского приказа: на скла-
дах не оказалось высокоценных мехов для подарка шаху. Чув-
ствуя, что это звучит не убедительно, Волынский обещал:
«...как возможно, так буду управлятца [с делами здесь] скорее,
и поеду ат се[го места] в сентябре». Однако здесь же он робко
признает, что не надеется в этом году выехать из Астрахани,
ссылаясь на опасности на дорогах Дагестана. «Ежели же не
будет никакой опасности ехать землею (сушею), и из Шемахи
по письмам моим, которые я буду из Казани и из Астрахани
писать к хану [Шемахи, который должен] будет прислать к
Теркам (русскому городу на р. Терек) конвой свой, то я поеду
и сухим путем через шевкалы12 и в Астрахани зимовать не
буду...» В письме от 28 сентября, отвечая Головкину на приказ
от 14 сентября об ускорении выезда в Иран, Волынский жало-
вался на волокиту московских властей, задержавших предо-
ставление необходимого снаряжения, в том числе и речных су-
дов для отправки посольских людей и имущества по Оке и
Волге до Астрахани. Он обещал: «нигде не буду медлить, ибо
и так я в великом стрехе (страхе)... всепокорно прошу, го-
сударь, защитить меня [перед царем] отеческою милостию сво-
ею в моих невозможностях» [9, с. 76, 77, 93, 94 об.].
12 Шев к а л, ш а м х а л — владетель кази-кумыков, одного из племен в
Северном Дагестане. Его резиденция находилась к югу от р. Терек и носила
название Тарки.
32
Несмотря на строжайшие указы Петра I московским вла-
стям о немедленной отправке посольства, Волынский смог
получить четыре -струга «коломенского дела» лишь в сентябре
1715 г. 25 сентября он отправил на них посольство во главе
с дворянином Матвеем Карцевым [10, с. 1 об.]. Сам он остался
в Москве «для приема вещей из Сибирского приказа» 13, полу-
ченных им «октября в последних числах». Волынский писал
канцлеру, прося «отпустить мою вину, что я здесь так укоснел
(задержался) после отпуску стругов, ибо принудило меня к
этому -крайнее разорение [из-за распоряжения властей] править
(взыскивать) на деревнях моих все доимки (налоги) против
прежних книг 186 года 14 и с пустых (обезлюдевших) мест,
где... и третьей части [людей] не осталось» [9, с. 100, 101]. Уст-
роив свои имущественные дела 15 и принуждаемый указами из
Петербурга, Волынский выехал «ноября 1 числа на ямских
подводах». В Москве остался лишь Андреям Лопухин для
принятия «убора птицам и за протчими уборами»16 [10, с. 2].
4 ноября посольство (без Волынского и Лопухина) прибы-
ло в Казань. Однако «дале итить не могли, понеже удержал
лед» [10, с. 1, 2]. 735 верст по воде были проделаны за 45 дней
[22, с. 15—20]. Волынский же 2 декабря находился уже в
Нижнем Новгороде, откуда бодро сообщал, что выедет из
Казани с посольством на подводах в Астрахань, обещая «так-
же и там... ничего медлить, как удобной (санный) путь будет»
[9, с. 102, 105]. Однако уже через неделю он доносил Петру I
о задержке в Казани до весны, так как «сухим путем ехать
холодно» [11, с. 2].
Несмотря на энергичные требования и ссылки на указы
царя о срочном отправлении посольства, Волынский вынужден
был в Казани зазимовать, «понеже по требованию ево [здесь]
подвод ему... не отправлено. Того ради по указам, которые
присланы в Казань к губернатору, требовал посланник стру-
гов» [10, с. 2], и по требованию его начали их делать. Получив
указания Головкина от 24 декабря 1715 г. спешить с выездом,
Волынский писал ему 26 января 1716 г., что, по сведениям лиц,
ездивших в Иран, ранее весны выехать ему туда нельзя. Опа-
саясь задержаться здесь надолго, он хотел отправиться в Аст-
рахань налегке [11, с. 4, 5]. Но и от этого Волынский вынуж-
ден был отказаться. Пришлось ждать постройки новых шести
стругов. Их изготовили лишь к 3 июня 1716 г. [10, с. 2 об.].
13 Речь идет о недополученных мехах из Сибирского приказа для подар-
ков шаху и другим лицам.
14 186 год — 7186 г. старорусского календаря, т. е. с 1 сентября 1677 г.
по 31 августа 1678 г.
15 28 января 1716 г. Головкин написал Волынскому, чтобы он спешил в
Иран, а подати с его деревень по указу царя сняты [9, с. 1 об.,].
16 Убор птиц состоял из клобучков, надеваемых кречетам на голову;
в прочие уборы входили рукавицы с особым пальцем для охотника, шитые зо-
лотом, серебром, жемчугом.
3 31К. 74
33
Так прошел почти год с момента издания указа о срочном
отправлении посольства в Иран. Чтобы в Астрахани не задер-
живаться из-за судов, Волынский отправил 3 июня «на ко-
ломенке» (небольшое судно) в Астрахань канцеляриста Жа-
даева «для уготовления посланника судов морских в Астра-
хани». С ним выехал капитан «морского астраханского флоту
Иван Рентель».
5 июня на шести стругах и «коломенке» тронулось в путь
посольство в сопровождении конвоя из сотни солдат с двумя
офицерами. В Астрахань прибыли 12 июля, покрыв за 37 дней
расстояние около 1680 верст [10, с. 2 об., 3].
Из Астрахани 18 июля Волынский отправил Дмитрия Пет-
ричиса в сопровождении четырех драгун и двух посольских
людей с письмом к шемахинскому Хосров-хану (Кей Хосров-
хану). Он писал о прибытии в Астрахань с посольством к шаху
Султан Хосейну. «В двух шкутах 17 и в трех бусах» с конвоем
из роты солдат с тремя офицерами и с тремя пуньками по-
сольство в составе 180 человек отправилось в путь. 1 августа
отплыли три бусы, 4 августа — один шкут с секретарем по-
сольства, а 5 августа — другой с Волынским на борту [10,
с. 3, 4]. Кроме того, к нему присоединились русские купцы,
обычно охотно использовавшие возможность безопасного путе-
шествия.
В Астрахани к Волынскому обратились иранские торговые
люди с жалобами на притеснения, о чем он по приезде в Ни-
зовую (Низабат) писал в письме ik канцлеру Головкину от
8 сентября 1716 г.. Они «зело приносят жалобу в непорятках
астраханских, и, есть [в том] правда, что я сам видел, понеже,
когда здешние [шемахинские] и продчие иноземцы приедут
[в Астрахань], то оценивать товары их такою ценою, по какой,
поистине, в Москве никогда не покупают, не токмо тут. И с
того берут пошлину, а больше сами корыстуютца (наживают-
ся)». Особенно иранские купцы жаловались на таможенных
бурмистров «ис Казани, [при этом таких] присылают, что ино-
му я бы во сте рублях не мог верить, нежели в таких великих
зборах». В результате такого «корыстования», по словам Во-
лынского, они в течение двух лет сами обогащаются настоль-
ко, что «после сидения 18 года по два [что] живут тут... и кото-
рые нищие люди были у тамошних зборов, те ныне сильные
купцы стали, которых я сам знаю» [11, с. 14—16].
Бороться с этим злом Волынский предлагал путем установ-
ления контроля за таможенными приказными: «...надобно весь-
ма быть там доброму инспектору, только б не ис казанцов...»
[11, с. 16]. С огорчением Волынский констатировал, что
17 Шкут — крупное морское плоскодонное парусное судно, рассчитанное
на вытаскивание его для разгрузки на берег.
18 После сидения — после исполнения должности. Сидение— длитель-
ное пребывание где-либо с какой-либо целью.
34
«от нынешних бездельников19 напрасно пропадает [государст-
венный] интерес, и год от году хуже будет, понеже ни от чего
так не отбегают здешние купцы [иранские], как от тамошних
непорятков и уже и ныне никто знатные [купцы] не ездят от-
сель к нам, разве те, которые другим путем не могут обратить
своего торгу за безсилием»20. Волынский считал, что если «и
впредь также будут [в Астрахани] поступать, то невозможно
будет нам утвердить купечества» с Ираном, тогда .как Астра-
хань— это такое доходное место, «что редко город сыщется
интересом в государстве нашем, ежели б доброе смотрение
там было» за порядком, и тогда бы «сами бы [иноземцы] к
нам с охотою ездили, нежели иною дорогою»21 [11, с. 16, 16 об.].
5 августа 1716 г. астраханские власти с большим почетом
отправили посольство Волынского. В гавани с трех галер и
двух шкутов был дан салют из 21 выстрела. Стреляли и «из
города из пяти пушек три раза». В ответ русский посланник
«велел отдать честь флоту выстрелами из трех пушек один раз»
[10, с. 4]. Выведя шкуты за Соленые Бугры, Волынский вернул-
ся в город для встречи с А. Бековичем-Черкасским, лейб-гвар-
дии поручиком, прибывшим в Астрахань, как уже говорилось,
для организации похода «к низовьям Аму-Дарьи для поисков
золота, установления сношений с хивинским и бухарским ха-
нами и разведки торговых путей в Индию» [40, с. 479]. Это чрез-
вычайно осложнило деятельность посольства Волынского в
Иране, создав вокруг него атмосферу подозрительности и даже
враждебности. Повидавшись 5 и 6 августа с Бековичем-Черкас-
ским, Волынский 7 августа вернулся на свой шкут. Из-за «про-
тивного ветра» он двинулся в путь лишь 9 августа [10, с. 5].
Итак, задуманное в 1715 г. как спешное и неотложное дело,
организованное в срочном порядке в Петербурге в начале лета
1715 г., посольство Артемия Волынского смогло выехать из
России в Иран лишь в августе 1716 г., т. е. более чем через
год.
19 Бездельник — устаревшее слово, обозначающее не только ни к че-
му не годного человека, но и пакостника [82, I, с. 108].
20 За безсилием — за слабостью в капитале; за недостаточностью де-
нежных средств.
21 Иною дорогою — явный намек на вывоз шелка-сырца из Ирана че-
рез Турцию в Алеппо.
Глава II
ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ ПОСОЛЬСТВА
ПО ПРИБЫТИИ В ИРАН
Судам Волынского потребовалось 20 дней, чтобы покрыть
расстояние в 500 верст по Каспийскому морю, от Астрахани до
пристани Низовой. 20 дней — это было верхом удачи. Обычно
этот путь проделывался за месяц, полтора и больше. Причи-
ной такой медлительности было не только низкое качество мор-
ских судов1 и примитивность способов кораблевождения, но
и плохая погода. Несколько позже Волынский доносил канц-
леру Г. И. 'Головкину, что в море «такие были штурмы (бури)
жестокие, что неоднократно мы во отчаянии были, и чють не
пропали» [11, с. 14].
29 августа 1716 г. в 6 час. утра «обрелись мы, — отмечал
в Журнале Волынский, — недалеко от берегов, верст в двух
против речки Баралуя и деревни Барахун... [расположенных]
от Низовой за 20 верст» [10, 7]. Лишь в десятом часу утра при-
близились к Низовой. Открывшийся пейзаж не порадовал глаз
ни путешественников, ни моряков. Перед нами, записывал
Волынский первые впечатления от иранской действительности,
«расстилался токмо голой берег и пески, (а пристани никакой
не зделано, и суды как бус, так и шкуты с полным грузом на
самой берег вытаскивают, что и над нами случилось)» [10, с. 8].
К пристани пристала только часть сильно потрепанных бурей
судов посольства. Сам Волынский «прибыл в Низовую при-
стани [29 августа], а другие суды на другой и третий день сюда
уже прибыли, понеже все штурмом розбиты, в рознь были
и с великим трудом пристали к пристани» [11, с. 14, 14 об.].
В тот же день приступили к выгрузке, великолепно описан-
ной Волынским в Журнале и в донесении от 18 сентября. Из
них явствует, какие огромные трудности и опасности приходи-
лось преодолевать в те времена путешествующим в Иран по
Каспийскому морю, особенно при выгрузке на берег. «Я по-
истине удивляюсь, — доносил Волынский, — [тому], что не вся-
кое судно пропадает здесь, ибо, видя здешнюю пристань, не-
возможно думать, чтоб можно спастись, [если] и хотя малая
1 По словам Джона Белля, из пяти судов посольства три были плоско-
донными, трехмачтовыми, с десятью пушками на каждом, а два — барками
[22, с. 40].
36
погода (буря) захватит. В то время, как пристает судно, то
может всякое пропасть, понеже иначе пристать невозможно
точию (только) как бусы, так и нынешние шкуты на самой
берег с полным грузом воротами2 вытаскивают, а в том месте
блиско берега такие [каменные] плиты, как и пороги, на ко-
торых всегда останавливают судно, а между плит глубоко па-
ки (опять). Того ради чрез те плиты зело опасно тащить суд-
но» [11, с. 14 об., 15].
Кроме того, Волынский возмущался косностью русских мор-
ских властей, продолжавших строить вместо более безопасных
судов шкутов, «ни к чему не годные суды [бусы]», которые
«только что напрасно убыток и разорение купечеству» прино-
сят [11, с. 15]. Шкуты же «удобны по здешнему морю, только
их мало, всего шесть было в мою бытность в Астрахани».
Здесь же, предвосхищая вопрос о новом, более удобном месте
для пристани, он писал: «...не знаю, мощно (можно) б сыскать
иное место кроме Низовой...» Однако Волынский считал, что
и Низовую можно перестроить: «...ежели похотят [иранцы], то
бы... и здесь [могла] быть безопасная пристань, ежели зделать
так, как у нас делают, а здесь лесов довольно, а если в Гиляни
[построить], то не чаю (не надеюсь), чтоб пристойно пристани
быть [там]...» 1[11, с. 16 об., 17], особенно, как отмечал он, из-за
губительности гилянского климата: «...понеже воздух зело
тяжелый [здесь] и ретко год, что [в Гиляне] нет поветрия, а
ныне особливо великий мор, и в Шемахе заказано, чтоб туда
нихто не ездил. Так же и оттуды не пропускают и везде по-
ставлены заставы» [11, с. 17, 17 об.].
После рассуждений по общим вопросам Волынский присту-
пает к описанию выгрузки своих судов, иллюстрируя примера-
ми высказанные тим мысли об опасности этой операции. Не до-
ехав «до земли сажен за двести, опустили два якоря [воды в
том месте было 24 фута]. Потом, укрепя к шкуте за -нос и за
корму два каната и начали на берег воротами буксировать...
В двенадцатом часу притянули шкут... который остановился
на мели, от берега сажен за двадцать, где под ним было воды
два фута» [ТО, с. 8].
С утра 30 августа работы продолжались. Внезапно в пол-
день «пришел великий фтурн (шторм), так что все море, как
в котле, кипело» [10, с. 8]. В это время к Низовой подошли две
отставшие бусы и встали с трудом на якоря. То же произо-
шло и со шкутом. У него «оторвало якорь, а з другим [якорем]
притащило к порогам и начало разбивать... [так что] нам была
из ни по какому образу помощи дать невозможно» [10, с. 8 об.].
В этот критический момент проявляет мужество и сообрази-
тельность рядовой матрос. Не растерявшись, он спасает судно
2 Ворот — примитивное орудие для подтягивания тяжестей при помощи
столба и канатов.
37
от верной гибели. Странно, что это замечательное проявление
русской смекалки, мужества и чувства долга в условиях раз-
бушевавшейся стихии Волынский описал как будничное явле-
ние: «Того ради отважился один матрос и отрубил и другой
якорь и поднял парус фок, которым с того места [шкут] ста-
щило и понесло в море. Потом, оборотя судно, [он] пустился к
берегу, чтоб хоть только людем спастись, понеже уже все в
отчаянии живота3 были и не имели никакой надежды. Тогда
посланник к тому месту побежал [и], собрав...» всех людей со
шкутов и бус, пришедших ранее на Низовую, привел их к тому
месту, где «той шкут [уже] посадило на мель, не допустя бе-
рега сажен за двадцать, где их там жестоко било, что валы на
судно бросало. Тогда оне навесили на канат простые [порожние]
бочки и збросили в лодку, которые [на лодке] к нам волнами
прибило. И теми канатами4 мы, хотя с великим трудом, одна-
ко ж притянули к берегу и тако оные спаслись. Также и судно
не розбило» [10, с. 8—9]. Вскоре буря утихла, на берег выта-
щили и две другие бусы. Третью считали погибшей, но она
пришла на следующий день.
В тот же день прибыли представители иранских властей —
два юз-баши5 с тридцатью солдатами — проведать от имени
«ширванского дянишина» (искаженное «джанешин» — замести-
тель), «подлинной ли посланник приехал». Прибыли они и для
охраны посольства. Волынский в ответ послал к шемахинско-
му хану драгуна с письмом о присылке 200 лошадей и 150 верб-
людов для перевозки посольства в Шемаху [10, с. 9].
В это время в Низовой произошло событие, не нашедшее
отражения в Журнале Волынского. О нем поведал Джон
Белль. Он записал в дневнике, что секретарь посольства сак-
сонец Венигеркинд (у Волынского Венегиркин}, выйдя из места
расположения посольства, «заплутался и ночевал на дереве,
от страха помутился разумом», а когда вернулся, то «рассказал
нам множество странных обстоятельств», пережитых им ночью
[22, с. 1, 45]. 12 ноября из Шемахи Волынский сообщал канц-
леру Головкину, что Венегиркин «прежде был болен, а потому
с ума сшел и хотел обусурманиться... и здесь умер» [11, с. 69].
Так бесславно погиб секретарь Волынского, не сыграв ника-
кой роли в посольстве.
К 1 сентября посольство выгрузилось полностью. Оно рас-
положилось «подле шелашей, которые построены от наших
росийских [торговых людей], где они и зимуют» [10, с. 10].
3 Жив от — жизнь, имение, имущество, товары [82, I, 867, 868].
4 Очевидно, тот матрос привязал к пустым бочкам концы канатов, рас-
считывая, что бочки в лодке прибьет к берегу и люди смогут, взявшись за
канаты, подтянуть шкут к берегу.
5 Юз-баши — офицерский чин сефевидской армии, равный сотнику;
также придворный чин.
38
Пристань Низовая не располагала ни жильем, ни складскими
помещениями. Иранские власти, очевидно, считали, что их
обязанности ограничиваются взиманием пошлин, а устройство
хотя бы примитивных жилых помещений для своих и инозем-
ных купцов поручалось самим купцам. Участились случаи за-
болевания лихорадкой, от которой «и у меня, — доносил 18 сен-
тября Волынский, — занемогли многие» [11, с. 17].
В Низовой с первого же дня Волынский начал изучать
положение дел в Иране. Описывая окрестности Низовой, он
отмечал, что пристань находится в Ширванской провинции
между двух речек, «которые имянуютца обе Низовые», и что
между их устьями 300 сажен расстояния, а около рек и мо-
ря— пески и камыши. До гор, «имянуемое Шалдага», на ко-
торых всегда лежит снег, 40 верст. Ниже расположены селе-
ния «армянские и басурманские, [которые] имеют довольство
в хлебе и пшене (рисе)... [здесь же] родитца и бумага хлоп-
чатная (хлопок). Также довольно здесь и лесов, где растет
и виноград дикой в лесах». Город Шемаха — «от Низовой верст
в 50 горами» [10, с. 10].
Местные власти первые знаки внимания оказали Волын-
скому через дербентского джанешина Мохаммеда. 1 сентября
с двумя юз-баши он прислал письмо с поздравлением по слу-
чаю приезда посланника и в подарок восемь баранов и фрук-
ты. Волынский отправил ответный подарок — чай и водку
[10, с. 10, 11].
Этим закончился обмен любезностями. Начались недобро-
желательные действия: шемахинский Хосров-хан, хотя и по-
лучил своевременно уведомление о приезде посольства, сделал
вид, что ничего о нем не слышал. Из-за этого Волынский с
посольством 19 дней просидел в шалашах и палатках, что
привело к дополнительным заболеваниям его людей. Не полу-
чив в течение недели ответа от хана, 5 сентября Волынский
был «принужден еще послать... [человека] к хану Хосроу с
письмом» на турецком языке. В нем он резко высказал удив-
ление, что его держат на берегу, «чего... [он] никогда не чаял»,
так как «наше посольство не приватно было», ибо послано
царем к шаху, а от последнего «не может быть такого повеле-
ния, что [бы] меня держать в таком пустом месте» [10, с. 11].
Более того, Волынский обвинил хана в недружелюбии, отме-
тив в его поступках «явную противность», так как хан был
заблаговременно извещен о приезде посольства и ему «того
ради надлежало было прежде меня сюда... пристава прислать,
и оному меня здесь дожидатца, нежели мне, яко гостю (ино-
земному купцу), толикое время... [ожидать]... о чем я повинен
писать к моему государю». В заключение он потребовал отве-
та—«...изволите наше посольство принять или нет...» [10, с. 11—
12 об.]. Письмо возымело действие. К 9 сентября хан устно
ответил через посланца Волынского, что «замедлил... ответст-
39
вованием» из-за месяца рамазана6, почему он и не послал
мехмандара7, которого «прислать обещал вскоре» [10, с. 12 об.].
Желая сгладить дурное впечатление, Хосров-хан прислал
10 сентября дербентского джанешина «с поздравлением о при-
езде» и с просьбой, «чтоб посланник не принел чего в против-
ность [за то], что хан по се время к нему никого не прислал
и на ево письма не ответствовал». В заключение он попросил
«в том прощения» [10, с. 13].
12 сентября, через две недели по прибытии Волынского
в Иран, <к нему явился мехмандар «именем Фатили бек... [Фатх
Али-бек] первой юз-баша». Он объяснил запоздалое появление
тем же рамазаном, обещая «сей день лошадей и верблюдов
против требования... посланника... [и что их] подлинно приве-
дут всех...». Однако ни лошадей, ни верблюдов прислано не
было ни в тот, ни на следующий день. И Волынский «выго-
варивал» ему, что даже без подвод «надлежало было хану
прислать ево, михмендаря, наперед .к посланнику, понеже он
давно известен был об ево приезде», и что поэтому хан «в том
оплошно поступает, за что он, посланник, на хана досадует,
ибо надеетца, что... шах не велит так поступать». Фатх Али-
бек отвечал, что «иной отговорки никакой не имеет, кроме
того, что во всем просит прощения» [10, с. 13—14].
Между тем Хосров-хан начал вести двойную игру. Прояв-
ляя недружелюбие, невнимательность к посольству, он через
своих грузинских родственников стал оправдываться и заиски-
вать перед Волынским. С этой целью он прислал к Волынско-
му грузина Беджан-бека «с поздравлением от хана, который
также имянем ханским отговаривался, что замедлили прислать
с сим поздравлением, в чем просил прощения и просил, чтоб
посланник имел хана в дружбе и в братстве». За нее же его
«противности, за то хан впредь обещаетца заслужить». В пода-
рок хан прислал посольству двух быков, десять баранов, дичь
и фрукты [10, с. 14, 14 об.].
12 сентября Волынский принял под защиту первого русско-
го полоняника, захваченного в 1714 г. с купеческого судна,
потерпевшего кораблекрушение у берегов Ирана. Его полони-
ли слуги Тарковского шамхала и продали в рабство лезгину,
у которого его и отбили люди посольства, «а того лезгина при-
вели к посланнику. Тот его приказал заковать». Просьбу Во-
лынского наказать лезгина мехмандар выполнил по-своему —
приказал бить его палками по пяткам, «потом ухо прорезали,
пропустили туда веревку и привязали к колу». Узнав об этом,
6 Рамазан — месяц мусульманского года, месяц поста, когда имущие
слои фактически прекращали все дела, что было хорошим предлогом для вся-
кого рода оттяжек и проволочек.
7 Мехмандар — дипломатический чиновник, встречавший иностранного
'посла на границе и сопровождавший его как по пути до столицы, так и во
®ремя пребывания в стране.
40
Волынский просил мехмандара отпустить лезгина [10, с. 14 об.,
15]. В тот же день Волынский записал в Журнале слух о при-
нятии исламской веры мелетийским царевичем Богданом.
14 сентября Беджан-бек подтвердил, что Богдан «подлинно
обосурманился» [10, с. 15 об., 16]. 16 сентября в посольство
прибыл ширванский джанешин для сопровождения посланника
в Шемаху {10, с. 16]. Однако хан тянул время, не предоставляя
посольству вьючного транспорта для переезда, придумывая все
новые проволочки. Так, например, 17 сентября привели в Ни-
зовую лошадей, но хан не прислал лично для Волынского
лошадей из своей конюшни, как полагалось по этикету того
времени. От предложенных мехмандаром собственных лошадей
Волынский, поблагодарив, отказался, разъяснив, что «хану для
чести (почета) надлежало было прислать своих лошадей под
нево, а не подводческих», на которых он, посланник, не поедет,
а будет «...в таком случае для себя лошадей покупать здесь
на свои деньги» [10, с. 16, 17]. Так он и поступил. Купив не-
сколько лошадей, 18 сентября он выехал «из Низовой со всем
багажом» в Шемаху [10, с. 17 об., 18].
Перед отъездом из Низовой Волынский составил первое
донесение канцлеру Головкину. Двойная игра Хосров-хана
навела Волынского на мысль о нежелательном для Ирана
приезде русского посольства. Подытоживая первые впечатле-
ния о стране и ее людях, он писал: «При том доношу Вашему
сиятельству о здешних поступках. Видится мне, что не зело
приятно им приезд мой...» И дальше: «...точию (только), как
я их вижу, [они] зело спесивой народ, еще паче (больше) турь-
ков, только не такие грубияне. И показывают себя ласково
видом». Не веря их «ласковости», он добавляет: «Не знаю как
впредь поступать будут, что время покажет, ибо, когда буду
в Шемахе, тогда увижу больше...» [11, с. 17—18]. Здесь же
он дает информацию об ирано-турецких отношениях: «В Ис-
фагань прибыл не то турецкой посол, не то гонец». По одним
данным, с посольством «во сте [человек], а иные [говорят] в
трех и в пяти стах персонах». Цели посольства: «...торг весь
с сырцом шелком обратить чрез государство их...», так как
«прежде сего по договорам их посылалось от шаха по несколь-
ко таев (кип) шолку-сырцу по вся годы к салтану, что не-
сколько лет пресечено от персиян, чтоб за те годы все запла-
тить» [11, 17—18] и о выплате компенсации турецким купцам
(за награбленное разбойниками в Иране у них имущество и то-
вары). При этом Волынский подчеркивает ультимативность
турецких претензий: «А ежели того [иранцы] не исполнят, то
будто салтан хочет деклеровать (объявить) войну против их...».
[11, с. 18, 18 об.]. 12 ноября, повторяя это сообщение, Волын-
ский уточнил турецкое требование: «...чтобы от шаха в пода-
рок посылалось салтану 40 таев шолку за все 40 лет до этого»
[11, с. 46 об., 47].
41
По выезде из Низовой посольство столкнулось с трудно-
стями. В 10 верстах от нее ме оказалось переправы через реч-
ку. Волынский послал поручика с 50 солдатами и с пятью
лодками и досками для организации переправы. Не сделай он
этого заблаговременно, потеряли бы несколько дней, пока «не
сделали на тех лодках мост» [10, с. 17 об.].
20 сентября 1716 г. к Волынскому приехал от Хосров-хана
помощник дербентского правителя Неджеб Кули-бек для со-
провождения посольства до Шемахи [10, с. 17 об., 18], а 24 сен-
тября прибыл чиновник от хана с поздравлениями и подарка-
ми — фруктами и несколькими ящиками сахара [сладостей]
[10, с. 19]. За два дня до въезда посольства в Шемаху Хосров-
хан оказал еще одну, хотя и несколько запоздалую любез-
ность. Он прислал 24 сентября в распоряжение посланника
«шесть верблюдов с ящиками8 для больных», так как узнал,
что в посольстве много больных. Просил он также Волынского
отправить в Шемаху человека «для заимки (занятия) домов,
в которых стоять в Шемахе посланнику». В ответ Волынский
направил квартирьеров с двумя драгунами для передачи позд-
равлений и благодарности хану [10, с. 19 об.]. Благодарить, по
существу, было не за что, разве только за 19 дней, прожитых
на берегу моря под открытым небом. Об этом 18 сентября
Волынский доносил канцлеру, что «в Низовой хотя и не весь-
ма здоров воздух (климат), однако ж никогда не бывало по-
ветрия, только часто болят [болеют]... феброю необыкновенные
(необыкновенной лихорадкой) люди, и у меня занемогли мно-
гие, а паче нужда (беспокойство) мне, что болен Курдевской»
[И, с. 17]. А в письме к Апраксину9 от 9 октября он уже писал:
«...люди ваши мало не все феброю заболели и на многих яв-
ляются пятна и уже умерло 8 человек, а иные лежат при
смерти... здесь зело нездоровый воздух...» [53, IV, с. 277].
В переговорах о церемониале встречи и о присылке лоша-
дей с ханской конюшни для въезда посланника в город уча-
ствовал тот же Беджан-бек. Возвратившись 25 сентябя из
Шемахи, он заверил Волынского, остановившегося на речке
Пирса-чай, что будет организована «особливая» от других пос-
лов встреча и «не токмо другие и султан и хан [и] протчие
встречать будут», но, что против обыкновения, и «хан пришлет
поутру от себя посланнику трех лошадей» [10, с. 19 об.—
20 об.]. Волынский поблагодарил, но указал на разницу между
встречами его в Шемахе и иранского посла Фазл Али-бека в
России. Так, ему в Астрахани были посланы баржа и шлюпки
в море, а на берегу кареты и лошади. Поэтому Волынский по-
требовал, чтобы и он «честно был принят, как и посол их в
8 Ящики — специальные приспособления для перевозки на верблюдах
женщин и детей, стариков и больных.
9 К одному из двух братьев Апраксиных: Петру Матвеевичу — генерал-
адмиралу или Федору Матвеевичу — сенатору с 1717 г.
42
государстве нашем». Беджан-бек обещал доложить об этом
Хосров-хану, но сказал, что на успех не надеется. Тогда по-
сланник решительно заявил, что не поедет в Шемаху, «ежели
[Хосров-хан] того не зделает» [10, с. 20 об.].
В этих переговорах Беджан-бек открыл тайну двойной
игры хана: «...хан рад учинить посланнику угодно, только опа-
сен (опасается) других, [так] как есть ему неприятели, что
[бы] тем не принять ему гневу от шаха» [10, с. 21]. Можно
предположить, что Хосров-хан, тайно симпатизируя России,
официально, как шахский наместник Ширвана, должен был
проводить враждебную линию в отношении русского посоль-
ства, предписанную ему шахским двором. Причина же враж-
дебности иранских властей кроется в основном в прежних
конфликтах и разногласиях10 11, а также и в религиозном фана-
тизме, культивировавшемся шиитским духовенством с легкой
руки изувера-фанатика муджахида11 Мохаммед Багир уль-
Меджлиса, особенно свирепо действовавшего во времена шаха
Султан Хосейна. Не случайно, что и в 70—80-х годах XVII в.
Шарден, бывавший в Иране, и Корнелиус де Брюн, а с его
слов, и Лоуренс Локкарт12 отмечали плохое отношение иран-
ских властей к русским как в Исфахане, так и в Шемахе.
Еще более странное заявление от имени хана сделал 26 сен-
тября «Джерын бек [Дербин-бек], которого хан прислал се-
кретно от других с поздравлением и велел объявить, что он,
хан, хотя видом и босурман, однако ж тайно [он] христианин
(понеже был грузинец, но обусурманен неволею и за то про-
изведен на ханство, а другой ево брат при шахе евнухом) и
просил, что [бы] ево посланник содержал в братстве и в особ-
ливой любви» [10, с. 21]. Самое любопытное заключалось в
словах Хосров-хана: если посланнику покажется, что хан ему
в чем-то досаждает или «от него в чести или в ином в чем
[оказывает] противность, [то Волынский должен понять], что
он (хан) делает точию (только) для босурманов, понеже опа-
саетца их, а партикулярно (в частности) сам посланник уви-
дит, как он, хан, ево принимать будет» [10, с. 21].
Что же, «трудному» положению Хосров-хана можно было
бы посочувствовать, если бы наряду с такими угодливыми и
далеко идущими заявлениями не было сделано Дербин-беком
следующего предупреждения якобы от себя, чтобы Волынский
«хану ни в чем не спорил и не раздражал ево для своей [по-
сланника же], партикулярной пользы», [ибо] — далее следовала
10 Пограничный конфликт 1647—1653 гг. и набег Степана Разина в 1668—
1669 гг. на южное побережье Каспийского моря — владения шаха.
11 Муджахид, муджтахид (ревностный — араб.) — представитель
наиболее влиятельных кругов шиитского духовенства.
12 К описанному Шарденом случаю с посольством Милославского в 1664 г.
Локкарт добавил набеги Разина на Иран в 1668—1669 гг., которые, по его
мнению, «содействовали созданию страха и отвращения к русским» [97, с. 58].
43
угроза — «ханским определением ево здесь, [что хан] опреде-
лит, того уж и шах не переделает» [10, с. 21, 21 об.]. На что
Волынский ответил, что он очень хотел бы иметь с христиани-
ном Хосров-ханом любовь и дружбу, но «ежели что показано
будет противно чести царского величества, того он на свою
партикулярную пользу менять не будет» [10, с. 21 об.]. Ответ,
как видим, был достаточно умным, осторожным и принципи-
альным.
Хан же, с одной стороны, старался сначала всячески обес-
печить хорошие отношения с представителем могущественной
соседней державы, так как был заинтересован в торговых опе-
рациях с Астраханью и как крупный купец, и как губернатор,
получавший коммерческие льготы и привилегии от астрахан-
ских властей. С другой стороны, Хосров-хан, по происхожде-
нию грузин, зависел от шиитского окружения и враждебно
относился к России. Однако колебания хана, если они и име-
ли место, были недолгими. Получив от шахского двора доста-
точно неблагоприятные для посольства указы, хан вскоре за-
нял откровенно враждебную позицию в отношениях с посоль-
ством Волынского.
26 сентября 1716 г., в день въезда посольства в Шемаху,
к Волынскому прибыл для встречи от хана «иш агасы (цере-
мониймейстер) и... Гареши (секретарь), а при них протчих на-
чальников з двадцать, да рядовых человек з двести с [оружь-
ем». Конвоем командовал Неджеб Кули-бек [10, с. 22]. Для
завершения подготовки к торжественному въезду посольства
в город не доставало лишь лошадей с конюшни хана Шемахи.
В конце концов Беджан-бек привел их: три — для посланника
и двенадцать — для прочих членов посольства. Посольству
стало известно, что иш агасы было приказано, если лошадей
будет недостаточно, он должен отдать посольству своих завод-
ных лошадей, а если и их будет мало, забрать заводных лоша-
дей у других шемахинских знатных лиц [10, с. 22]. Но этого
не потребовалось.
Глава III
ПРЕБЫВАНИЕ ПОСОЛЬСТВА В ШЕМАХЕ
И НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЬСТВО
КЕИ ХОСРОВ-ХАНА
Въезд русского посольства в Шемаху 26 сентября 1716 г.
происходил довольно торжественно. Впереди на крупной не-
мецкой лошади следовал литаврщик. На литаврах были «зна-
мена каемчатые красные, на них герб и имя посланниково
вышито серебряным позументом. За ним ехали три трубача
на персидских лошадях» [10, с. 22]. Далее следовали: коню-
ший, за ним три лошади Волынского под немецкими седлами;
вслед двигались два егеря со штандартом и один «с фозулею»
(фузеей — кремневым ружьем). За ними ехали гофмейстер
с двенадцатью лакеями, камердинер и два пажа. Непосредст-
венно «перед посланником [следовал] один лоунер...»а по
обе стороны Волынского сопровождали два гайдука; за ними
ехали дворяне и другие члены посольства, по два в ряд, на
персидских лошадях. Вслед ехали десять русских купцов, «ко-
торые были в Шемахе». Слева от посланника ехал иш агасы,
а «по одоль и протчие, за ними их рядовые в две шередга
(шеренги), а ружье везли на колене и во всякую пищаль1 2
воткнуты были прапоры3 белые» [10, с. 22, 22 об.]. Когда по-
сольство переехало речку, его встретил «Салтан4 старший над
войсками, а за ним знамя белое и 300 рядовых с ружьем» [10,
с. 32 об.]. Салтан поздравил Волынского с приездом и со свои-
ми солдатами поехал рядом с ним с правой стороны. Здесь же
посланника приветствовал калантар (выборный городской го-
лова) [77, с. 836] и с ним салтан с отрядом из 200 солдат, ко-
торый также, поздравив посланника, поехал рядом с ним, но
только с левой стороны.
Через версту посольство встретил «шемахинский даруга5,
с двумястами солдат». Далее, до самого города, на каждой
версте посольство приветствовали знатные люди провинции
1 Лоунер, лоуфер — слово непонятно.
2 Пищаль — огнестрельное оружие. Затинная пищаль — мелко-
калиберная пушка [82, II, 946].
3 П р а п о р — знамя, хоругвь, колокольчик {82, II, 137].
4 Салтан — воинский чин, соответствующий капитану русской армии.
5 Даруга, дарога — градоначальник, старшина, комендант {64, 190,
192].
45
(ханы, салтаны и беки). Наиболее пышная церемония состо-
ялась в полутора верстах от города. Здесь посольство встре-
чали дербентский салтан — зять и племянник хана, а также
диван-беги6 с отрядом из 300 солдат. Был произведен салют
из 10 пушек на (верблюдах7. Около города по обе стороны
дороги стояло много местных жителей, «которым приказано
было, чтоб никто не сидел в лавках и выходили б все на
встречу». По пути следования посольства «оные кричали и в
ладони били» [10, с. 23 об.]. Для посольства были организова-
ны представления: «...два мальчика в нарядном платье, и при-
шед к посланнику плясали и метались через голову» [10,
с. 23 об.]. Около пригородной слободы, возле какого-то сада,
посланнику поднесли кофе.
При въезде в город дербентский салтан и диван-беги по-
просили Волынского, «чтоб их увольнил», так как улицы яко-
бы тесные8. Посланник их поблагодарил за встречу и отпу-
стил. Постепенно с такой же просьбой стали обращаться и
остальные встречавшие, так что, когда посольский кортеж
подъехал к помещению, отведенному посольству под жилье, при
нем оставался лишь Неджеб Кули-бек и иш агасы.
Купеческий дом, предоставленный посольству, оказался
«зело тесен и худ». Волынский тут же заявил иш агасы и
Неджеб Кули-беку, что «здесь жить невозможно», и потребо-
вал другое помещение. Они пообещали донести об этом хану
Шемахи [10, с. 23 об., 24]. Волынский был так возмущен не-
дружественным поступком шемахинского хана, что заявил
Дербин-беку, прибывшему поздравить его с приездом, что
он «на таком бездельном дворе поставлен и, ежели иного дво-
ра не отведут, то он поедет стоять на поле. И дивился тому,
что хан является [его, посланника] приятелем, а поступает во
всем не так, как надлежит приятелю» [10, с. 24; И, с. 31]. Как
видим, Волынский не удержался от резких замечаний. К этому
времени он уже сделал для себя некоторые выводы, которыми
поделился 9 октября со своим неизвестным корреспондентом9.
Уже к концу сентября — началу октября 1716 г. Волынский
выработал определенную линию во взаимоотношениях с ше-
махинским ханом. Учитывая, что иранцы «зело горды, так и
лживы безмерно и что [иранец] говорит или обещает, тому
невозможно ничему верить», а иранские власти считают, что
«чем явнее солгут, то [тем себе] больше за политику ставят,
а не стыдятся» [11, с. 66 об.]. Поэтому Волынский «розсудил,
6 Диван-беги — председатель суда. По Локкарту, главный судья [97,
с. 13J.
7 На верблюдах устанавливались малокалиберные пушки, по-персидск»—
замбуреки.
8 Ехать рядом с посланником по узким улицам они не могли, а следовать
за ним считали для себя зазорным.
9 Очевидно, с одним из братьев Апраксиных.
46
ежели здесь поступать слабо, то уже и там [при шахском дво-
ре] ... не выиграть у них...» [11, с. 57].
В связи с этим становятся понятными резкие и решитель-
ные высказывания Волынского по поводу негодного помеще-
ния, отведенного посольству. Факт со всех точек зрения возму-
тительный, особенно если сравнить с тем, как встречали иран-
ских послов в России, в частности Мохаммед Хосейн-хан-бека
в 1690—1692 гг. в Москве [25] и Фазл Али-бека в 1711—
1713 гг. в Петербурге [23]. ИхМ не только отводили хорошие
помещения, принадлежавшие Посольскому приказу или знат-
ным и богатым людям Российского государства, но и специ-
ально производили разного рода перестройки в соответствии
с иранскими обычаями. В ответ же на требование Волынского
Дербин-бек применил старый прием, объяснив, что «хан будто
опасен других», т. е. боится своего окружения. 27 сентября
иранские власти продолжали упрямиться, заявляя, что «пере-
водить [посольство] на другой двор... у них не обычай», что
«Посланнику в том стыд». Волынский, в свою очередь, стыдил
их. Тогда ще, 27 сентября, он послал М. Карцева к хану по-
благодарить за «добрую встречю» и заявить, что он, послан-
ник, «сумневается в том [его дружбе], понеже не точию в [чем]
протчем, но и домом здесь от него не удовольствован», и при-
грозить, если хан «иного двора не велит очистить, то он лутче
в поле жить будет нежели здесь» [10, с. 24, 24 об.]. Хан пошел
на попятный, сказав Карцеву, что дом тот он не видел. Заверяя
посланника в дружбе, он попросил два дня для подыскания
другого помещения. На следующий день Волынскому предло-
жили дом иш агасы, куда он и переехал [10, с. 24 об.].
Чтобы несколько сгладить впечатление от неблаговидной
истории с размещением посольства, Хосров-хан, дербентский
салтан и диван-беги прислали Волынскому «фруктов и саха-
ров», на что тот послал ответные подарки: чай, водку, бадья-
ну и пр. [10, с. 25].
28 сентября начались переговоры о первом визите. Послан-
ник убедил иш агасы, что «яко [к] гостю [первый визит дол-
жен сделать хан], а потом посланник к нему будет». Тогда иш
агасы начал настаивать, чтобы в дом Волынского допустили
их кафеджы (слуга, приготовляющий и подающий кофе) со
своим кофе, в противном случае «хан не будет пить, ежели
не ево человек варить [кофе] будет» [10, с. 25, 25 об.].
Боялся ли Хосров-хан, что его отравят, или это была оче-
редная попытка унизить недоверием посольство — неизвестно.
Вероятнее последнее. Волынский отклонил нелепое требование
иш агасы, заявив, что хорошо знает, как надо принимать го-
стей, и что кофе у него умеют варить. Он просил передать хану,
чтобы тот не боялся, что «отравы никакой тут не будет». Если
же Хосров-хан не захочет у него пить кофе, то посланник его
«неволить и просить не будет». В заключение он предупредил,
47
что «точию, как он, хан, так и он, посланник, у хана поступать
будет» [10, с. 25 об.]. Несмотря на все это, Хосров-хан прислал
в посольство своего дворецкого осмотреть стол и место, где
он будет сидеть. Волынский вспышил :и велел передать дво-
рецкому, «чтоб он вышел вон, а ежели не пойдет, то з бесче-
стием выслан будет. И оной пошел». Настояв на своем, в од-
ном он уступил, в другом — разрешил положить на пол около
стула Хосров-хана его «подушку ханскую» [10, с. 25 об., 26].
В специальной записке от начала октября 1716 г. Волын-
ский описал прием у себя Хосров-хана: «В 8 часов поутру
[29 сентября] приехал хан, а с ним дербенской салтан и прот-
чие. Также и диван-беги, которых было человек з 30. Хан слесь
с лошади на улице, понеже ворота тесны и у самова крыльца,
также и двор мал, а от того места по самое крыльцо послан
был изарбаф10. Однако ж хан по нем не пошел. Посланник
хана встретил в сенях у крыльца и пришли в сал (зал), где
сидели потом. Посланник спросил хана, где изволит сесть —
на подушке или на стуле (которой убран был серебряною пар-
чою, так же (как] и посланников). Хан сказал, что все равно,
и сел на стул, а посланник сел на другой по левую руку, а
протчим по сторонам поставлены были стулья. Однако ж толко
сел дербенской салтан, а протчие все стояли. Хан поздравил
посланника, и посланник хана благодарил за честь, за встре-
чу» [11, с. 33—34]. Однако и здесь не обошлось без инцидента.
Когда переводчик Курдевский подошел к хану, чтобы переве-
сти ему слова посланника, «иш агасы потащил ево прочь, чтоб
с ними ж равно стоял, которые далеко стояли, что [у]видя по-
сланник иш агасе сказал, что ему [не] надлежит чинить такое
невежество, и хотя тот дом и его [иш агасы], однако же стоит
в нем посланник, которому он тем [самым] учинил афронт
(оскорбление), а паче [это сделано] противо чести царского
величества. Также и хану говорил, что ему тем учинено вели-
кое безчестие, что в его доме и при нем самом чинят люди их
невежество, которое не точию ему, но и чести царского вели-
чества противно, о чем он впредь претестовать будет. А пе-
ревотчику велел стать на то же место».
«Хан стал кричать на иш агасу и велел итить прочь ему.
После того сидел больше часа и пил кофе и чай и разговари-
вали приятно...» На вопрос посланника, извещен ли шах о при-
езде посольства, Хосров-хан сказал, что ждет ответа из Ис-
фахана [И, с. 34, 34 об.].
В тот же день у Волынского побывал Дербин-бек. На
его бестактный вопрос, как посланник будет вести себя на
приеме у хана, Волынский ответил, что «так же, как и хан
поступал у него». На это Дербин-бек как бы от своего име-
ни заявил: «Хану приятно будет, ежели посланник придет к
хану без башмаков, в одних чюлках, как у них есть обычай».
10 Изарбаф, изорбаф — золотая или серебряная ткань [82, I, 1075].
48
Волынский не без иронии ответил, что в России такого обычая
нет, и «ежели у хана [ему] быть в одних чюлках, то уже пред
шахом потому .надобно быть разве с босыми ногами» [11,
с. 34 об., 35].
Ответный визит Волынский .нанес хану 30 сентября «со
всею кортою (свитою)» [10, с. 26, 27]. Во время визита разыг-
рался комичный эпизод, мелкий, но явно рассчитанный на
ущемление чести русского посольства. Хан не вышел встречать
посланника, .как это сделал Волынский 29 сентября. Очевидно,
для придания своей особе большего веса хан решил заставить
посланника сойти «с лошади как можно дальше от крыльца
его [хана] дома» [10, с. 27]. В решении хана тогда, возможно,
сыграла роль теснота двора у дома иш агасы, которая вынуди-
ла хана сойти с лошади не во дворе у крыльца, а на улице.
Вообще к таким тонкостям, где именно сходить с лошади, где
и как встречает хозяин, при посещении Волынским дворца
шаха Султан Хосейна или дома его первого министра .иран-
ская, да и русская стороны были очень чувствительны. Чтобы
Волынский сошел с лошади как можно дальше от входа в
дом, Хосров-хан приказал перед крыльцом построить двести
солдат в каре. Они должны были пропускать сквозь строй
лишь пеших. Однако посланник не растерялся и весьма остро-
умно вышел из положения. Подъехав к дому хана и оценив
создавшуюся обстановку, он быстро «передним своим [которые
шли пешком] велил иттить, и меж салдат их, за которыми и
сам проехал, в чем они уступили. И приехав, у рундука слез
с лошади, потом пришел в сал (зал)... [где]... хан сидел в пе-
реднем месте» [10, с. 27 об.].
Можно было бы не придавать значения такому мелкому
происшествию, однако в Российском государстве свято чтили
правила дипломатического церемониала. Академик В. В. Бар-
тольд утверждал, что это повелось на Руси от татар, традиции
которых «дольше всего отразились на русской внешней поли-
тике и на посольском церемониале» [20, с. 172]. Посольский
приказ, хранитель и носитель этих старорусских традиций,
считался с ними даже в мелочах, допуская отступления от пра-
вил лишь в крайних случаях и только на основе взаимности.
Как видно из материалов ЦГАДА, дипломатический цере-
мониал строго соблюдался при приеме иранских посольств,
гонцов и купцов. Посольский приказ требовал и от своих пос-
лов за границей добиваться такого же отношения к себе со
стороны иностранных государств, почитая за смертный грех
любую уступку русского посла или посланника, могущую в
чем-то умалить «честь» русского царя. «Самое большое дело —
государскую честь остерегать; за государскую честь должно
нам всем умереть...» — учил Посольский приказ своих пред-
ставителей [38, с. 304]. Иногда это принимало уродливые фор-
мы, однако заставляло иностранцев считаться с требованиями
4 Зак. 74
49
русской стороны. Принцип взаимности свято соблюдался По-
сольским приказом в отношении государств как Запада, так
и Востока, как больших, так и малых. Далеко не равнозначно
решался этот вопрос шахским двором. Ослепленные величием
когда-то могущественной Иранской империи, ставившие себя
превыше всех и всего и поэтому попиравшие чужое достоинст-
во и честь, сефевидские шахи XVI, XVII и части XVIII в.
•культивировали собственную исключительность, забывая, что
времена изменились далеко не в пользу Ирана. Шахи же про-
должали добиваться для себя предпочтительности в диплома-
тических условностях и воспитывали у своих послов, минист-
ров, чиновников и правителей на местах тот же культ исклю-
чительности. Так было и с Хосров-ханом шемахинским. Уди-
вительно, что он так быстро согласился нанести первым визит
Волынскому. Очевидно, позже, одумавшись, он решил взять
реванш, унизив посланника холодностью приема: не встретил
Волынского в сенях, пытался заставить его сойти с лошади
подальше от крыльца дома.
Хосров-хан же 1 октября через присланного в посольство
Дербин-бека указал Волынскому, что «персияном зело про-
тивно», что он доехал до ханского крыльца [10, с. 30]. Чтобы
несколько умилостить огорченного Хосров-хана, посланник
в тот же день послал ему в подарок на 600 руб. соболей, гор-
ностаев и других ценных мехов, а также ловчих птиц — ястре-
ба и пять балабанов [11, с. 30 об.].
Во время визита велись обычные разговоры с обменом
любезностями и заверениями в дружбе. Как бы между про-
чим Хосров-хан спросил о беспокоящем иранскую сторону по-
ходе Бековича-Черкасского на юго-восточный берег Каспий-
ского моря и об его целях, а также о том, повторится ли он в
том же году. Из вопросов хана следовало, что шахский двор
не знал, для чего Бекович-Черкасский высаживался в 1715 г.
в районе Красных Вод. Волынский проявил неосторожность,
рассказав хану, что Бекович-Черкасский ездил «осматривать
места, можно ли какую построить малую крепость ради купе-
чества» [10, с. 28]. Разъяснение, что эта малая крепость стро-
ится для торговли, не меняло сути дела, так как в те времена
она окружалась крепостными стенами и имела вооруженные
отряды. Не помогло и дополнительное разъяснение о том, что
постройка крепости «чинитца с общего согласия с ханом фи-
винским (хивинским) и трухменцами (туркменами)» [10, с. 29].
Потребность в охране торговой фактории диктовалась тем, что
она строилась в неспокойном районе Каспийского моря, испо-
кон веков славящемся не только развитой торговлейll, но и 11
11 В «Книге путей и государств» арабского географа IX в. Абуль Каси-
ма Хордадбеха говорится о торговом пути русов «к морю Джур джана». Джур-
джана — город на р. Джарджан, ныне Горган, с пристанью Абаскнун (Абес-
кун, Абоскун) приблизительно около Гюмиш-тепе [84, с. 12, 13; 56, с. 22].
50
оживленным морским и сухопутным разбоем местных племен.
Так создалась из-за неведения шахского двора, а в какой-то
мере и из-за оплошности Волынского обстановка подозритель-
ности и недоверия в отношении русского посольства.
Эта подозрительность осложнялась в Шемахе недоброже-
лательным отношением иранских властей к русским торговым
людям, подогревалась армяно-русской конкуренцией в области
скупки шелка-сырца. За неделю пребывания Волынского в
Шемахе к нему обратилось много русских торговых людей с
жалобами на местных купцов и на притеснения и обиды, при-
чиняемые иранскими властями. 2 октября 1716 г. Волынский
направил к Хосров-хану Карцева с претензиями такого рода:
«Здесь купцам нашим учинены некоторые обиды, также и
должники их многие -и по заемным своим письмам долгов
платить не хотят». Карцев просил хана «обиды их наградить,
а долги платить», тем более что в Российском государстве
иранским «подданным никаких не чинят обид и убытки их мно-
гие платят ис казны» [10, 31 об.]. На это хан Шемахи ответил,
что ввиду «таких бездельных дел лутче будет, что персидским
подданным купцам запретить ездить в Россию, а российских
купцов не пропускать в Персию». Шахский правитель склонен
был ликвидировать русско-иранскую торговлю, только бы его
не беспокоили такими пустяками, как разбор жалоб русских
купцов. Однако в заключение беседы с Карцевым он заявил,
что «все учинит по желанию посланникову» [10, с. 31 об.}. Так
же бездушно Хосров-хан отнесся и <к претензии посольства о
враждебных действиях местного населения против членов по-
сольства. По словам Карцева, «уже неоднократно здешние
жители з домов своих каменьем бросают в улицу, когда идут
посланниковы люди, ис которых одному голову проломили,
чего ради посланник призывал к себе иш агасу и говорил,
чтоб он велел того [виновника] сыскать, ибо тот человек [по-
сольский] знает тот дом... Однако иш агасы не сыскал и са-
тисфакции (удовлетворения) никакой за то не учинено. Того
ради, чтоб за то хан велел учинить тем сатисфакцию и впредь
о том заказать понеже то противно чести царского величест-
ва». Хан на это ответил, что «может де быть, что и люди были
пьяные и для того бросали в них» [10, с. 31, 31 об.]. Такой от-
вет выглядел несколько курьезным. Каких пьяных оправдывал
Хосров-хан — иранцев или русских? Если первых, то он поощ-
рял в Шемахе пьяных горожан, забавлявшихся проламывани-
ем черепов членам иностранного посольства; если же вторых,
то пьяных иноземцев можно было калечить за одно то, что
они пьяными показывались на улицах Шемахи. Хосров-хан
удивился претензии Волынского, сказав Карцеву, что, по его
мнению, обращаться «посланнику ко мне стыдно бы с такими
малыми и бездельными делами... [и что] в том де предупреж-
дения [предосуждения] чести царского величества ника[ко]ва
4*
51
нет, которую напрасно -и упоминать не надобно» [10, с. 30,
31 об.]. Однако в последний момент хан, одумавшись, попы-
тался все свести к шутке и обещал, что «ис тех людей велит
сыскать и сатисфакцию учинить» (10, с. 31 об.].
Волынского крайне удивила непоследовательность Хосров-
хана. Поэтому он вызвал к себе Дербин-бека и снова под-
твердил свои претензии к хану. Он заявил, что высказанное
ханом «дворянину Карпову... ему, посланнику, удивительно».
Особенно слова хана «пресечь купечество между Росиею и
Персиею, ибо нигде еще такова обыкновения нет, что[бы] вы-
сылать из государства купцков (купцов)». Торгуют государ-
ства даже после войны между ними, а здесь со стороны Рос-
сии «никакой противной причины не показано». Наоборот, «его
царское величество желает иметь крепкую дружбу и любовь
[с Ираном] еще и наипаче прежняго» [10, с. 32]. Поражался
Волынский и тому, что «хан то за безделицу почитает, что
бьют людей посланниковых». А ведь Хосров-хан должен знать
о чести посольства, «как оное почтенно (почитаемо) во всех
государствах... понеже в чести посольства заключается честь
монаршеская». Поэтому «везде послов и посланников почи-
тают яко гостя, а не бьют людей их... ибо... (то] не точию без-
честие [иностранным] министрам, [но и] тем и чести монарху
их противно» [10, с. 32, 32 об.]. Закончил Волынский открытым
выражением сомнения в дружественных чувствах хана к нему.
Сделал он это через неделю после приезда в Шемаху, когда
полностью разочаровался в искренности хана. Волынский ска-
зал Дербин-беку (рассчитывая, что это станет известно ха-
ну), что «дружбою ханскою [он] в том сумневается, понеже
видит его такие поступки к себе, какие в дружбе не обходятся
(в обиход не пускаются) никогда» [10, с. 32 об.].
Так закончилась первая неделя. Ее итоги Волынский изло-
жил в зашифрованном донесении № 7 от 9 октября 1715 г. к
канцлеру Головкину. Отметив хороший прием посольства и
дружественный обмен визитами с Хосров-ханом, Волынский дал
ему и его окружению весьма отрицательную характеристику.
Он писал, что хан «обращается [с посольством] будто и друж-
бою, но только на словах, а не в действе». Хан хочет, «чтоб
я во всем уступал и делал по воле их». Считая, что уступать
иранцам нельзя, Волынский по отношению к хану стал при-
держиваться жесткой линии поведения [11, с. 49—50].
Очень удручали посланника болезни его людей и невыпла-
та иранскими властями кормовых денег. Он писал: «И ныне
живу в такой горести, [что] уже своему животу не рад. К тому
ж, которы[е] при мне есть — все лежат больны, из которых и
умерли капитан Девилет [Деливер] и [канцелярист] Алексей
Бехтеяров 12. Да из людей моих 9 человек [умерло], а и другие
12 Бехтеяров был самым молодым из канцеляристов и, по мнению Во-
лынского, наиболее работоспособным.
52
многие при смерти. И теперь всего не осталось десяти человек
здоровых. И не знаю, как и ехать отсюда». Волынский под-
черкивает, что в Шемахе «нет прямой язвы, однако ж зело
нездоров воздух, а в иных местах [в Иране] великое поветрие,
а паче в Гиляне и в Тавризе, где уже многие места опустели.
Однако ж сказывают ныне лехче становится, как началась
стужа» [11, с. 51—52].
В таком упадническом настроении находился Волынский
в Шемахе, где 70 дней прождал разрешения шахского двора
двинуться в Исфахан. Такого рода длительные «сидения» пос-
лов и посланников в пограничных городах были обычными в
посольской практике того времени из-за медленного движения
почты и по другим искусственно создаваемым причинам, что-
бы оттянуть переговоры с данным послом. Иранские шахи
иногда месяцами заставляли русских послов ожидать приема,
дабы показать свое величие. Этим особенно отличался шах
Аббас I (1587—1629). Первого русского посланника Г. Б. Ва-
сильчикова, прибывшего на иранскую территорию 8 сентября
1588 г., шах Аббас I принял только 9 апреля 1589 г., т. е. спу-
стя 7 месяцев [4, с. 31, 108 об.]; посланика Василия Коробьина
принял через 5 месяцев (21 января 1621 г.), а прощальной ау-
диенции заставил его ждать год и пять месяцев [5, с. 50, 54,
55, 67].
Волынского шах Султан Хосейн принял через 8 месяцев
после его приезда в Иран. В свое время из-за отсутствия Пет-
ра I в Петербурге (он участвовал в военных операциях и ди-
пломатических акциях на Западе) иранский посланник Фазл
Али-бек в 1711—1712 гг. ждал 10 месяцев в Астрахани разре-
шения Петра прибыть в Москву и еще 6 месяцев приема в
Москве. Возможно, что шахский двор решил продемонстриро-
вать принцип взаимности и заставил Волынского около трех
месяцев ждать в Шемахе разрешения двинуться в Исфахан.
70-дневное пребывание по/сольства в Шемахе настолько бо-
гато событиями, что хронологическое изложение их отняло
бы слишком много времени. Достаточно оказать, что в Журна-
ле Волынского ему посвящены 102 страницы убористого тек-
ста [10, с. 21—71]. Поэтому ознакомимся только с наиболее
серьезными событиями, приведшими к конфликтам между по-
сольством и местными властями. Первый конфликт возник при
решении вопроса об обеспечении русского посольства питани-
ем. Изучение русско-иранских отношений от первого посоль-
ства в Москву Анди-бека в 1586—1588 гг. и ответного посоль-
ства Г. Б. Васильчикова до посольства Фазл Али-бека позво-
ляет утверждать, что русская сторона всегда выполняла свои
обязательства с присущим ей гостеприимством. В Посольском
приказе были тщательно разработаны размеры подлежащих
выдаче иностранным посольствам в зависимости от ранга кор-
мовых денег или продуктов, фуража и спиртных напитков,
53
именуемых «питье». В Иране, судя по отчетам послов, кормо-
вые деньги выдавались нерегулярно или не выдавались совсем.
Так, через полтора месяца по приезде в Шемаху Волын-
ский писал канцлеру: «Хотя и богата Персия, но еще и по се
время от них нисколько не видал и по ныне живу за свои день-
ги, и ест ли б не было здесь купцов наших, то уже по истине
могли б умирать з голоду, но у них занял 1000 рублев» [11,
с. 40—50 об.].
23 октября 1716 г. Волынский вынужден был сказать ка-
лантару Шемахи: «Хотя [он] здесь и почитается яко гость...
[но] хлеб здесь ест еще царского величества... понеже вещи13
имеет...» [10, с. 39 об.], продавая их для покупки продоволь-
ствия.
Через неделю, собираясь выезжать из Шемахи, посланник
спросил мехмандара, «будет ли ему определен от них какой
корм, как прежде сего и другим здесь определялось, а послу
их у нас в государстве еще в Астрахани был определен корм».
Мехмандар обещал доложить Хосров-хану, высказав надежду,
что тот определит корм. 30 октября церемониймейстер хана
заявил Волынскому, «что у них... здесь в Шемахе не обычай
определять корму. Также [поступают] и в Гиспогани, кроме
того разве, что велит подарить от себя шах» [10, с. 46 об., 47,
48 об.]. Иш агасы стремился в споре с Волынским всякими
средствами, не исключая и искажения истины, доказать, что
и Российское государство не выплачивало кормовых денег
иранским посольствам, что он «о прежних своих послах не
ведает, только слышал о Фазли Али-беке, что ему корму [в
России] нигде не было, только что царское величество пожало-
вал на отпуске14 в подарок несколько тысяч»15, и шах, воз-
можно, преподнесет подарок Волынскому на отпускной ауди-
енции [10, с. 48 об., 49]. Точные факты и цифры, приведенные
Волынским, наблюдавшим, как снабжался Фазл Али-бек в
Москве и Петербурге, заставили иш агасы признаться, что
слышал он это не от Фазл Али-бека, «а от других». Наконец
он подтвердил, что Фазл Али-бек говорил, как был «удоволь-
ствован... и даже тот зело хвалился 16 милостью к нему цар-
ского величества» [10, с. 49, 49 об.]. В заключение иш агасы
13 Русские посольства снабжались ценными товарами из казны, своего
рода валютой. Продавая или обменивая их на продовольствие и фураж, они
могли существовать независимо от выплат иранских властей.
14 Отпуск — отпускная, прощальная аудиенция посла у главы государ-
ства [82, II, 808].
15 Иш агасы явно извращал факты, в чем через несколько минут и пока-
ялся Волынскому. На самом деле Фазл Али-бек отказался получать в Астра-
хани кормовые деньги потому, что размер их (по 6 рублей в день) показался
ему недостаточным, и он получил их в Москве за все время пребывания по-
сольства по повышенной норме i[23, с. 35, 36].
16 Фазл Али-беку было чем хвастаться: за 334 дня он получил кормовых
по 30 рублей в день, не считая огромного количества «питья» [23, с. 36].
54
сообщил, что они ожидают указ шаха об отправке посольства
в Исфахан; тогда будет решен .и вопрос о кормовых деньгах.
Вскоре указ был получен, и 18 ноября Хосров-хан прислал
500 руб. кормовых денег. Волынский отказался получить их,
«понеже уже живет [в Иранском] государстве не три дни, но
три месяца. Также и дорогою [в Исфахан] поедет на протарях
(за счет) своего государя, когда тем не удовольствован от их
государя» [10, с. 56, 56 об.]. Только за несколько дней до отъ-
езда посольства из Шемахи в связи с необходимостью нала-
дить обострившиеся отношения с Волынским, ехавшим к шаху,
иранские власти начали переговоры с ним о размере кормовых
денег.
1 декабря посланника посетил диван-беги с племянником
хана Исмаил-беком, калантаром и новым мехмандаром Алла
Кули-беком. Действуя методами обещаний и обмана, диван-
беги сказал Волынскому, что если он пойдет на уступки в
конфликтах, то Хосров-хан выплатит кормовые деньги по-
сольству из расчета 13 туманов 17 в день [10, с. 68 об., 69 об.],
однако к вечеру того же дня калантар сообщил о снижении
нормы с 13 до 10 туманов в день. Посланник был возмущен
такой непоследовательностью и подтвердил, что «он денег от
них не хочет и уедет на свои» [10, с. 69, 69 об.]. 2 декабря
после некоторых уступок со стороны Волынского Хосров-хан
предложил уже не 500, а 3000 руб. кормовых денег на дорогу
посольству, не упомянув о количестве туманов в день за все
время пребывания посольства в Иране. Посланник и на этот
раз ответил отказом [10, с. 70, 70 об.].
4 декабря посольство выехало из Шемахи в пригородную
деревню Кархане, откуда должно было следовать в направле-
нии Тебриза. Исмаил-бек приказал даруге деревни якобы от
имени Хосров-хана не пускать посольских людей в деревню
и чтобы «ничево им не продавали и не токмо хлеба, но и огня
за деньги достать [там] не могли» [10, с. 70 об., 71]. Через
калантара и мехмандара хан высказал сожаление, что Волын-
ский уезжает «не удовольствован». Желая уладить конфликт
и руководствуясь «старинными примерами» по определению
корма послам и посланникам, хан предложил выдать кормовые
деньги в размере 5—6 туманов на день «да сверх того ему,
посланнику, вместо подарку — 3000 18, которые дорогою ему на
харчи пригодятца» [10, с. 72, 73]. Волынский и на это не согла-
сился, говоря, что ему обещали 13 туманов в день, а из-за
5—6 «их тем трудить не будет, а будет довольствоваться сво-
ими деньгами», прибавив не без сарказма, что «им [иранским
властям] еще и полезнее [будет], понеже деньги им самим при-
годятца» [10, с. 73]. Непреклонность Волынского была оправ-
17 Тум ан — персидская денежная единица начала XVIII в., равная
10 руб.
18 Очевидно, рублей, а не туманов.
55
дана, так как при норме 13 туманов в день за время с 29 ав-
густа по 4 декабря, т. е. за 96 дней, ему причиталось 1248 ту-
манов, т. е. 12 480 руб., тогда как хан предложил Волынскому
только часть их.
Волынский 'надеялся, что хоть по приезде в Исфахан с ним
поступят так же, как в Москве в 1712 г. с Фазл Али-беком.
И в этом он жестоко ошибся. За время пребывания в столице
он получал кормовые деньги далеко не в достаточном коли-
честве и нерегулярно. По подсчету Волынского, выходило, что
за 668 дней пребывания в Иране шахские власти не доплатили
ему более 5 тыс. туманов.
Второй конфликт, возникший из-за русских полоняников,
захваченных татарами при набегах на русские земли и пребы-
вавших на положении рабов в Иране, оказался неразрешимым,
как и на протяжении всей истории русско-иранских отноше-
ний. Каждое русское посольство, приезжавшее в Иран, инте-
ресовалось судьбой своих соотечественников, тем более что
полоняники обращались в посольства со слезными просьбами
вызволить их из неволи. Уже на пристани Низовой посланник
взял под свою защиту полоняника, а 13 октября на его двор
прибежали две русские полонянки 19, которых Волынский оста-
вил у себя. 13 октября шемахинский хан в ультимативной
форме потребовал от посольства возвращения «невольниц».
Он спрашивал, прибыл ли посланник «с войною или нет, еже-
ли с войною, то он, хан, так с ним и поступать будет» [10, с. 33,
33 об.]. Категоричная форма вопроса явно говорила о желании
Хосров-хана использовать этот случай против русского посоль-
ства, дать бой Волынскому и удовлетворить воинствующие
настроения шиитского окружения хана. Волынский это понял
и поднял брошенную ему перчатку. Пространный ответ его
хану был резким и решительным. Он заявил толмачу хана
Исмаилу: во-первых, что послан не к хану, а к шаху, которо-
му и объявит истинные цели своего посольства, «а ему, хану,
о том ведать не надлежит». Во-вторых, поскольку «послы с
армеями не посылаютца ни от которых потентатов (самодерж-
цев), как и он, посланник, сюда приехал не для войны, и
войск... никаких при нем нет», а хану известны все члены по-
сольства. В-третьих, и это самое главное, Волынский доказал
право посольства на защиту русских полоняников. Он просил
Исмаила передать хану, что тому хорошо известно, что шах
Ирана «войны никакой с... [Россией] не имеет... и оные неволь-
ницы побраны не на войне, которых им у себе не надлежит
держать, ибо в приятстве так не делают». Волынский высказал
надежду, что шах Султан Хосейн «не известен» о наличии в
его государстве «множества невольников [из] русского народа.
Однако ж он... нисколько их без указа [шаха]... не отнимает,
19 Одна из них была захвачена в плен калмыками в пограничном городе
Терки, а вторая — татарами в Тамбове.
56
и оные невольницы ушли к нему, посланнику, сами, которых
ему, посланнику назад отдавать не надлежит». Мало того, до-
бавил Волынский, если «и впредь еще будут приходить [ко
мне] такие невольни[ки], то оных сколько ни пришло, [он] всех
принимать будет, понеже обычай во всех государствах, ежели
к послу или посланнику кто прийдет на двор в какой бы вине
не был, то оных принимает, кольми паче (тем более) своих
подданных он, посланник, всегда принимать должен... и осво-
бождать от неволи». А хану Хосрову, закончил посланник,
«стыдно было и присылать с такими выговорами, а что он, хан,
хочет поступать с ним [посланником] по неприятельски, то он
не боится, ибо... хан без воли шахова величества ему ничего
вделать не смеет» [10, с. 33 об., 34].
Заслуживает внимания расширенная интерпретация Волын-
ским права убежища в иностранном посольстве, как он выра-
зился, человека, ищущего защиты от местных властей, «в ка-
кой бы вине не был». Вряд ли уместно распространять это
право и на уголовных преступников чуждой для данного по-
сольства национальности, но гипербола в споре могла сыграть
положительную роль. К тому же посланнику, очевидно, пре-
тило явное недоброжелательство шемахинского хана, и он
решил действовать решительно. Не надо забывать, что за не-
сколько дней до этого (9 октября 1716 г.) он писал канцлеру
Головкину о Хосров-хане, что если он дружественные «такие
имеет нравы, ежели покажет себя дружбою, то уже и веревку
хочет наложить на шею и водить. Однако ж я розсудил, ежели
здесь поступать слабо, то уже... [и] не выиграть v них» [11,
с. 56, 57].
Решительный отпор Волынского сначала подействовал на
Хосров-хана отрезвляюще: на следующий день, 14 октября, он
прислал того же толмача просить, чтобы посланник из уваже-
ния к нему «хотя б ту девку велел отдать, которая родилась
здесь от босурмана, а о тех невольницах он не говорит» [10,
с. 34 об.]. Волынский отказал, заявив, что в той девочке «кровь
[как] босурманская, так и русская, и для того посланник и дев-
ки отдать не может» [10, с. 34 об.]. Правильно ли поступил
посланник, сказать трудно. Ясно одно, его непримиримость ос-
ложнила отношения. Хосров-хан перешел к открытым враж-
дебным выступлениям против посольства. Если до этого бро-
сали камни со стен домов в проходящих людей из посольства,
то через два дня, т. е. 16 октября, местный житель «с голым
[обнаженным] ножом» набросился около колодца на человека
посольства и гнался за ним «до самого двора» [10, с. 35 об.].
17 октября 1716 г. Волынский направил к Хосров-хану Карце-
ва заявить протест и просить учинить сатисфакцию. Хан обе-
щал «сыскать» виновного, но не оделал этого. Сообщил хан
Карцеву и то, что получен ответ от шахского двора -и он может
отправить посольство в Исфахан [10, с. 35 об.].
57
18 октября хан Шемахи пригласил посланника на охоту с
птицами. Съехались за городом, где «и гуляли до самого вече-
ра». Хан был вежлив и, как записано в Журнале, «поступал
приятнее, нежели прежде, и разговаривали приятно». Сообщил
хан Волынскому также о том, что турецкий посланник в Исфа-
хане попросил у шаха Султан Хосейна помощи «в войне про-
тив христиан»20, на что шах ответил отказом. Волынский вос-
пользовался случаем и разоблачил турецкую агрессивность в
отношении не только западных государств, но и Ирана, зая-
вив, что турки им «явные неприятели... и им, персианом, многие
есть от турков обиды» [10, с. 35 об.— 36 об.]. В беседе с Волын-
ским Хосров-хан задал вопрос «о флоте росийском, коликое
число во флоте кораблей и каковы военный корабли величест-
вом (тоннажем) против тех шкут, которые на Каспийском
море употребляются для купечества» [10, с. 37]. Вероятно, при-
глашение Волынского на охоту ханом последовало по предпи-
санию шахского двора для выяснения состояния русского фло-
та. Вряд ли Хосров-хан по своей инициативе пригласил бы
Волынского для приятного времяпрепровождения при таких
открыто враждебных отношениях между ними. Вопрос о том,
предполагает ли Россия строить военный флот на Каспии, на-
ходится в непосредственной связи с вопросом, заданным 30 сен-
тября ханом Волынскому, об экспедиции Бековича-Черкасского
и тревожными данными, поступившими к шахскому двору от
пограничных северных правителей. Строительство крепости в
районе Красных Вод, заселенном туркменскими племенами —
вассалами шахской короны, не могло не беспокоить шахский
двор. В этом заключалась подоплека подозрительности хана,
а позже и его враждебности. Отвечая на вопрос хана, послан-
ник объяснил, что здешние плоскодонные шкуты в десять раз
меньше 'военных кораблей. Тогда хан спросил, выдавая свою
заинтересованность, «возможно ли быть на Каспийском море
военным кораблям, понеже оное море мелко и того ради, чает
(надеется) он, что не могут тут быть». Почувствовав в вопросе
хана беспокойство, Волынский попытался усыпить его подо-
зрительность, заверяя в невозможности плавания по Каспий-
скому морю на таких крупных кораблях, добавив к этому, что
и «причин нет... [России] держать их здесь» [10, с. 37].
После прогулки за городом наступил короткий период
внешне дружественных отношений местных властей с посоль-
ством. Так, 19 октября вместе с иш агасы хан командировал
к Волынскому «на поклон» своего «назыря»21, признанного в
20 В 1716—1718 гг. Турция вела войну против Австрии и Венеции, заклю-
чивших между собой военный союз 13 апреля 1716 г. Обращение султана к
шаху за помощью, хотя и могло иметь место, но маловероятно, так как турки,
зная истинное положение в Иранском государстве, вряд ли реально могли рас-
считывать на его помощь.
21 Н а з ы р ь (перс.) — надсмотрщик.
58
Шемахе «за разумнова и ученова человека», а 22 октября ка-
лантар «Мегмед Али-бек» справлялся даже, «не имеет ли
[Волынский] в государстве их какой печали или какой на ново
досады», так как они получили указ от шаха «посланника при-
нимать и почитать яко гостя, и оне то чинить должны» [10,
с. 37 об.—39]. Волынский воспользовался случаем и посетовал
на то, что, невзирая на шахские указы, ничего здесь он, «кро-
ме досады и безчестия ни о какой добродетели не видал»,
наоборот, несмотря на его, посланника, жалобы, на его людей
нападают и «за то никому наказание не учинено». Калантар
ответил, пто виновные еще не разысканы, но как «сыщут... то
оборона (защита) учинена будет» [10, с. 39].
Прошло несколько дней. 27 октября Волынский решил сде-
лать хану представление о насилиях и обидах, причиненных
в Шемахе местными властями русским торговым людям, на
жалобы которых хан не обращал никакого внимания. К новым
делам Волынский присоединил и старые, неразрешенные, пола-
гаясь на шахский указ о проявлении внимания к русскому по-
сольству. Он рассчитывал, что в крайнем случае хан отправит
все претензии в Исфахан из боязни, что Волынский будет
жаловаться там шаху. Это могло также ускорить решение дел
шахским двором, так как его чиновники заранее ознакомились
бы с русскими претензиями. Волынский направил Карцева к
Хосров-хану -с претензиями, изложенными на персидском язы-
ке. Три из них касались старых дел (1707—1712 гг.), две — с
жалобами от 1715 г., а остальные пять — с жалобами торго-
вых людей, проживавших в то время в Шемахе. Приняв пись-
мо, хан пообещал Карцеву сообщить ответ через калантара
[10, с. 42—46].
«Отповедь»22 калантар привез в посольство 30 октября, но
в ней содержался ответ только на три претензии, поэтому
Волынский ее не принял. На последующие же жалобы Хосров-
хан 3 ноября сообщил Карцеву, «что он удивляется, что с та-
кими безделицами посланник к нему присылает, ибо он не к
нему [хану] прислан, но к шаху, а ему [хану] до того и делаь
нет». Да и вообще, добавил хан, напрасно посланник всту-
пается за купцов, так как «посланнику нет дела до купечества»
[10, с. 50, 50 об.]. И он поведал Карцеву, что не будет зани-
маться делами русского купечества, ибо нет указов шаха на
его имя, а указы прежним правителям для него недействитель-
ны. Окраинный феодал, пользуясь слабостью центральных вла-
стей, поступал как ему заблагорассудится. Он заранее знал,
что воздействовать на него из Исфахана не могут. Так про-
должалось до середины ноября. Хосров-хан провоцировал
инциденты (например, 2 ноября 1716 г. какой-то «персиянин
22 Отповедь — ответ, отписка.
59
поколол посланникова человека ножом в плечо без всякой
вины ево»), но открыто не выступал.
В ответ на требования Карцева наказать виновного, чтобы
другим не повадно было, хан заговорил о трудностях «сыска»,
ибо, сказал он, это мог сделать и проезжий, случайный для
Шемахи человек [10, с. 50].
12 ноября, подводя итоги полуторамесячного пребывания
в Шемахе, Волынский написал два донесения в Петербург.
В одном из них, к канцлеру Головкину, он оценивал свою дея-
тельность весьма пессимистически, предрекая себе безвремен-
ную гибель. Он писал, что в «нещастии... в такую бездну по-
пался, чего себе не чаял, где (здесь) хотя не так явно стра-
щают, как турки23, однако, будто з дружбы охраняя, сказы-
вают, что меня здесь или отравят, или убить и ограбить могут,
ежели буду поступать в чем противно их воли» [11, с. 45—47].
В другом донесении Волынский также высказывает сожаление
по поводу поездки в Иран и завидует своему прежнему «чину,
и не токмо шпагою, лутче б служил хотя по прежнему фузе-
ею», т. е. лучше бы он служил даже не офицером, а простым
солдатом, так как «здесь живут такие люди, что не точию
имели о честь (почитание) над приезжими (иностранцами), но
и государя своего в дело не ставят. И такие мздоимцы и ла-
комы к подаркам, что даром ни бездельникова (пустякового)
дела не хотят зделать. И хотя чем ково и подарил, то не по-
читают тово, что для любви и для чести, но почитают, что то
моя должность [дарить им подарки], а приняв, и спасиботь не
скажут никогда» [11, с. 61, 61 об.]. Дает Волынский здесь и
характеристику шемаханскому хану Хосрову. По его мнению,
отличительная черта хана — непостоянство, и поэтому трудно
судить об его поступках, «ибо 'временем поступают ласково,
а в других [случаях] так противно, как самых неприятелей...
чему некоторые из них [иранцев] и сами дивятца и ни к чему
иному не приписуют, точию (разве) к глупости ханской, в
чем есть и правта (правда)». Отмечает Волынский и лживость
представителей иранских властей: «..и лживы безмерно. И что
говорит или обещает тому невозможно ни чему верить. И в
чем явнее солгут, то больше за политику ставят, а не стыдят-
ся» [11, с. 65 об., 66 об.]. И как вывод: «И я еще здесь мало
сыскал добрых людей между всеми [иранцами], кроме одново
калантаря здешнево» [11, 66 об.]. Кстати сказать, Волынский
и в нем ошибся. Способствовала мрачному настроению Во-
лынского не только тяжелая обстановка в Шемахе, но и отор-
ванность от родины, что «так оставлен власно (властно), как
уж на тот свет отослан (ибо от самой Казани ни одной строки
еще не получил)» [11, с. 61, 62 об.].
23 Явный намек на события июля 1711 г., когда Волынский находился в
турецком лагере при П. П. Шафирове. Он вел переговоры с турками о заклю-
чении соглашения о перемирии после неудачи на р. Прут.
60
Интересно отметить особую наблюдательность Волынского.
После непродолжительного (2,5 месяца) знакомства с иранской
действительностью он дает не только верную и меткую ха-
рактеристику шемахинским властям и Хосров-хану, но и
точную оценку общего положения в стране и людей, управ-
лявших Иранским государством. О шахе Султан Хосейне он
пишет: «Ни в (какие дела так не упражняется, как любит ме-
чети строить... и больше ту имеет забаву, что часто ездит по
городам молитца... [а в] правлении [государством] мала ме-
шается и положился во всем больше на э[хте]мад девлета24.
И сказывают, что зело милостив государь и ни за что не ос-
корбляет никово... все в государстве его благодарны... и почи-
тают ево за святова Алие... [а] что он либо или дурачок мало-
умом и глупенек» [11, с. 63]. Интерес представляет и сообще-
ние о том, что «шах начинает войну»25. Для этого он предпи-
сал местным правителям собрать феодальное ополчение [11,
с. 47]. Уклонение местных феодалов от сбора ополчения для
Исфахана является ярким доказательством того, до какой
степени дошло разложение сефевидской династии. К этому вре-
мени относится решение -вопроса о маршруте следования по-
сольства от Шемахи в Исфахан —либо через Гилян, либо
через Ардебиль—(Тебриз. Волынский был заинтересован в
первом, как наиболее коротком и важном с военной точки зре-
ния. Однако, когда его спросили об этом, он не сказал послан-
цу Хосров-хана, что «был намерен видеть Гилян», а ждал, что
они сами предложат. Ему сказали, «что на Гилянь... дорога
от поветрия опустела [вымерли] и будто еще и ныне не без-
опасна» ,и что «шах писал, чтоб не ездить на Гилянь, а ехать
на Тавриз, в чем я тогда не осмелился спорить». Волынский
рассуждал так: «Когда увидят меня не подозрительно в моих
поступках, то может быть назад и самово тою дорогою [через
Гилян] отпустят» [(11, 71 об., 72].
Расчет Волынского, как увидим далее, оказался правиль-
ным.
Волынский под свежим впечатлением отмечает исключи-
тельно скверное повсеместное отношение иранских властей к
русским торговым людям26; «по истине мощно (можно) ска-
зать, что их вместо собак содержат27... и, что хотят, то берут
у них еще паче, как у своих подданных. И [я] дивлюсь, как
[еще купцы] живут здесь... А в Гиляне еще и тово поступают
24 Эхтема девлет — искаж. э’темад од-доуле — канцлер или первый ми-
нистр шаха со всей полнотой власти.
25 Речь идет о подавлении восстания афганцев-гильзаев, возглавлявшегося
с 1709 г. Мир Вейсом.
26 Торговые люди — это не только купцы, но их доверенные, при-
казчики и другие их помощники, а иногда и представители астраханских вла-
стей, посылаемые по делам торговли русских купцов и даже для взимания
с них и других русских людей разного рода пошлин.
27 В Иране для мусульман слово ссобака» было ругательством.
61
хуже, о чем я буду говорить в Гиспогани. И не точию купцам
нашим, но сперва и людем моим по улицам здесь пройтись
было невозможно» [11, с. 66 об., 67].
Сознавая, что ценность его информации зависит от своевре-
менности ее получения в Петербурге, Волынский пытался орга-
низовать курьерскую связь с Астраханью. Он просит канцлера
Головкина указ «дать в Астрахань, что[бы] определили не-
сколько судов почтовых лехких для моих писем, которые буду
впредь посылать, понеже сухим путем посылать зело опасно,
ибо хотя и здешние границы проедут, то и между Терек и
Астрахани не безстрашно. А и здесь до Терку (Терека) не без
труда [проедут], понеже тамошние народы и своего государя
[Тарковского шамхала] мало боятца, но больше здесь сами
[иранские власти] от них страх имеют, хотя и [те] их поддан-
ные» [И, с. 69, 69 об., 76, 76 об.]. И последнее заслуживающее
внимания зашифрованное сообщение: «Секретарь мой Венегер-
кинд... что прежде был болен, а потому с ума сшел и хотел обу-
сурманитца. Однако ж бог не допустил, и [он] здесь умер» [11,
с. 76 об.]. Принятие ислама и, следовательно, переход на служ-
бу к иранскому шаху секретаря Волынского могли привести
к далеко идущим последствиям. Понятны поэтому заключи-
тельные его слова в донесении от 12 ноября: «Я был в вели-
ком страхе» [11, с. 76, 76 об.].
Резкое обострение отношений между ханом Шемахи и по-
сольством наступило 16 ноября, через четыре дня после при-
бытия шахского курьера. В этот день со двора посольства
«персияне унесли девочку — дочь невольницы, двенадцати лет».
В направленном Хосров-хану протесте с требованием возвра-
тить ребенка Волынский заявлял через человека посольства,
что, если до этого местные жители надругались над русскими
торговыми людьми и избивали людей посольства и резали их
ножами на улице, то «ныне уже почали з двора его таскать и
брать в полон». Вместо расследования и наказания виновных
за нарушение экстерриториальности посольства хан ответил
через калантара: «Посланник бездельными делами занимает-
ся» [10, с. 53, 54].
К этому очередному грубому выпаду, рассчитанному на
шиитское окружение, хан добавил, что он не -знает никакого
Волынского и «какой он посланник и зачем [приехал] к шаху,
а девку ему ту отдать нельзя, понеже на него, хана, здешние б
нарекать стали», и что «он, посланник, только с[п]есивитца и что
[чем] ему показывают больше чести, то он себя выше ставит»
[10, с. 54].
На следующий день Волынский направил к хану Карцева
с требованием о возврате девочки и чтобы «не делал ссоры»,
ибо нигде не поступают так, «чтоб из министерских (посоль-
ских) домов отнимать неволею людей». Карцев заявил также,
что посланник «и малой части от онаго хана не видал [поче-
62
стей], кроме безчестия... Однако ж с его стороны [посланника]
такой гордости не показано, как [со] стороны ханской». Что же
касается слов хана, что он «ведет себя высоко... [потому что]
он босурман, то и посланник велел объявить, что и он будет по-
ступать [также] того ради высоко, [потому] что он христианин»
[10, с. 54 об., 55]. Хосров-хан стал начисто отрицать сказанное
им вчера человеку Волынского, заявив, что он говорил «в раз-
говор» (неофициально), а не для передачи посланнику, и был
наивно удивлен, узнав от Карцева, что русские дословно до-
кладывают посланнику все, о чем они вели переговоры. Из
этого Хосров-хан сделал оригинальный вывод: поступая так,
люди Волынского «напрасно его [хана] с посланником ссорят».
В заключение он просил Карцева передать Волынскому, чтобы
он «не имел досады [на] хана... [так как он] желает дружбы и
любви [с ним]» [10, с. 55, 55 об.]. Последние слова хана, так
не вяжущиеся со вчерашними грубостями, говорят не только о
непоследовательности шемахинского правителя, но и о его
двуличии и враждебности. Только иногда он их умерял, оче-
видно опасаясь недовольства шаха. Опасения, кстати ска-
зать, напрасные.
В тот же день, 17 ноября 1716 г., хан через калантара
Мохаммед Али-бека высказал сожаление по поводу того, что
посланник досадует на него из-за такого «бездельного дела»,
как невольники [10, с. 55 об.].
Следует отметить, что не все окружение шемахинского хана
одобряло линию его поведения в отношении посольства могу-
чей соседней страны, с которой издавна жители Шемахи вели
оживленную торговлю. Калантар осудил действия хана, ска-
зав Волынскому, что «удивляетца поступкам ханским, что он
смехотворные дела делает». В ответ Волынский высказал оби-
ды на Хосров-хана с явным расчетом, что калантар передаст
его слова хану. «Посланнику, — сказал Волынский, — учинено
великое бесчестие и предосуждение чести царского величества
нанесено тем, чего ему стерпеть невозможно, и [он] будет про-
сить сатисфакцию у шахова величества» [10, с. 55 об.].
Угроза русского посланника вряд ли могла послужить делу
умиротворения сторон. Обострение усилилось. В тот же день,
17 ноября, хан приказал отозвать охрану посольства во главе
с юз-баши. Оставлено было лишь три солдата. Снятие охраны
создавало угрожающее положение: Волынскому стало извест-
но о намерениях людей хана напасть на посольскую почту,
подготовленную к отправке в Астрахань. Чтобы предотвратить
нападение, посланник направил 18 ноября к хану Карцева.
Вначале хан не принял его, отослав к диван-беги [10, с. 56].
Однако Карцев к нему не пошел. Тогда хан, очевидно, понял,
что перегнул палку, и чтобы рассеять сгустившуюся атмосфе-
ру, прислал в тот же день с мехмандаром и с казначеем Дече-
джаб-беком 2 тыс. руб. в уплату за подарки, поднесенные
63
хану 1 октября 1716 г. Лично от себя он прислал Волынскому
лошадь с убором. Лошадь оказалась с дефектом28, и ее «на-
силу привели на двор». Волынский деньги вернул хану со сло-
вами: что он «от него [денег] не просил и за подарки свои
денег [ему] брать не надлежит», а с другой стороны, хан «не
государь, что его [посланника] жалует деньгами. А лошадь ве-
лел принять» [10, с. 56, 56 об.].
Задетый отказом хана принять М. Карцева — своего заме-
стителя, Волынский просил мехмандара передать хану, что
так же «будет взаимно поступать и не будет к себе допускать
присланных ханских [людей], так как [Карцева]... за тем по-
сылал, что хотят разбить посланникову почту и хотят ево в
том [пред]остеречь, чтоб он ведал, дабы и с того не произошли
ссоры и на нем [хане] не взыскал бы шахово величество» [10,
с. 56 об., 57].
Мехмандар пытался оправдать отказ хана в приеме Кар-
цева тем, что хан не был одет в момент прихода Карцева. Во-
лынский не поверил, записав в Журнале, что «хан уже в ди-
ване29 сидел в то время». Да и калантар в тот же день под-
твердил правоту Волынского, сказав, что «хан не пустил...
[Карцева] перед себя также потому, что деньги присылал, ко-
торых он не принял» [10, с. 57]. Хан счел это «за великую
противность и собирается послать своего нарочного куриера
к царскому величеству с жалобою на посланника» [10, с. 57].
Калантар доверительно добавил, что хан не верит ему, так
как считает «принадлежащим к партии посланникова». Поэ-
тому он охотно рассказал о жалобе Хосров-хана шаху, содер-
жащей четыре обвинения в адрес Волынского: 1) «обесчестил»
хана тем, что не принял денег; 2) не почитает хана; 3) прини-
мает невольников; 4) возит с собой метресу (содержанку) из
Астрахани [10, с. 57, 57 об.]. Жалоба, как видим, не отличается
ни принципиальностью, ни солидностью материала.
Так, конфликт между ханом и посланником обострился
еще больше: обычные текущие дела превращались в предмет
споров и 'волокиты. Например, отправка дипломатической поч-
ты посольства в Астрахань была задержана иранскими вла-
стями. Только к середине ноября посольству дали лошадей и
назначили конвой для отправки почты до Низовой, но, оче-
видно, в связи с новыми указаниями из Исфахана конвой не
явился. 19 ноября 1716 г. Волынский заявил мехмандару, что
«ныне уже сколько дней лошади стоят на дворе, а кто в кон-
вое определен был, того уже четвертый день сыскать не мо-
28 25 ноября 1716 г. Волынский заявил мехмандару, что он не может быть
довольным подарком Хосров-хана, так как лошадь оказалась «бездельной и
разозженой (опоенной)... которую [хан] за посмех к нему прислал» [10,
с. 59 об., 60].
29 Диван (перс.) — совет, заседание. В данном случае — суд или канце-
лярия.
64
гут». Мехмандар «забрал лошадей со двора, [сказав, что] когда
конвой будет, будут и лошади» [10, с. 58].
Минуло еще четыре дня. 23 ноября Волынский послал че-
ловека к Хосров-хану напомнить, что он принят у них яко
посланник, «а поступают с ним, как с невольником». Хосров-
хан ответил, «что он, посланник, им не надобен и слова его
не надобны». «И, — заканчивает Волынский в Журнале свою
запись, — с тем посланной и возвратился» [10, с. 58 об.]. Во-
лынский не оставил без внимания это высказывание Хосров-
хана. 24 ноября он вызвал мехмандара и калантара. Сообщив
им мнение Хосров-хана о ненадобности ему русского посоль-
ства, велел спросить у хана, «по указу ли шахову он сказывает
или от себя. Ежели такой указ есть, что шаху ненадобно по-
сланник царского величества, [то в таком случае] чтоб ему о
том объявил и отправил его назад, а он так и будет доносить
своему государю, что его не приняли» [10, с. 58 об., 59]. Просил
Волынский высказать хану недовольство и тем, что хан «по-
ступает с ним яко с полоняником», в результате чего «не волен
он уже посылать и писем ко двору своему. И почту у него
отняли назад, что чинят противу прав всех государств» [10,
с. 59].
Он допытывался у них, действительно ли хан получил шах-
ский указ о непризнании русского посольства. Калантар «бо-
жился», что не знает такого указа. Наоборот, он осведомлен
об указе шаха с предписанием относиться к посольству «с по-
честью» и т. д. Поэтому считает, что Хосров-хан своим поведе-
нием выказывает личную неприязнь к посольству [10, с. 59,
59 об.]. В заключение беседы Волынский повторил о своем на-
мерении в Исфахане пожаловаться шаху на хана [10, с. 59 об.].
Вторичная угроза Волынского пожаловаться шаху привела
лишь к новому обострению взаимоотношений Волынского с
ханом Шемахи.
25 ноября 1716 г. в посольство явился мехмандар Алла
Кули-бек. Он заявил, что «хан гневен» на посланника из-за
того, что тот собирается отправить двух невольниц в Низовую
или увезти с собой в Исфахан, а также за то, что посланник
не принял ханских денег. Волынский не менее резко ответил,
«что он зело удивляется его безумству, что не разсудя гневает-
ца, ибо прежде бы разсудил, будет ли боятца [хана] он, по-
сланник, гневу ево и потом гневался бы, а посланник не дол-
жен гнева боятца» [10, с. 59 об.]. Спор, как видим, стал отли-
чаться больше эмоциональной тональностью, нежели рассуди-
тельностью.
Мехмандар сделал Волынскому предложение, которое тот
сначала отверг, но через неделю принял: оставить тех двух
невольниц в доме Хосров-хана или калантара, «а в том бы
письмо [расписку] взял, а хану то зело приятно будет» [10,
с. 59 об., 60], и что посланник должен сделать это «для любви
5 Зак. 74
65
к хану». Волынский ответил, что «никакой любви здесь не ви-
дел [со стороны хана], кроме бесчестия», поэтому, «что хану
противно, то он, посланник, должен нарочно делать, ибо он
от хана... как честью так и протчим ничем не доволен, кроме од-
ной бездельной и разозженой лошеди, которую за посмех к не-
му прислал» [10, с. 60].
28 ноября 1716 г. Волынский узнал о прибытии в Шемаху
иранского посла, вернувшегося из Франции через Россию30.
Посланник направил к нему человека поздравить с благопо-
лучным возвращением на родину и справиться, как его при-
нимали в Российском государстве и не учинили ли ему там
каких-либо неприятностей. «Но оной посол, — писал Волын-
ский в Журнале, — зело благодарил и велел посланнику объ-
явить, что он видел его царское величество, от которого полу-
чил особливую милость и дал ему, послу, такой пас (пропуск,
открытый лист), что[бы] его в России везде принимали честно
и провожали со всякою достойною честью, что везде тако и
учинено, о чем он должен доносить к шахову величеству, пред
которым будет хвалиться милостью царского величества. Та-
кож и о том объявит...», что Петр I просил передать шаху его
просьбу, чтобы посланник «был так честно и милостиво при-
нят от него [шаха], как его царское величество изволит мило-
стиво] принимать присланных сторон шахова величества» [10,
с. 60, 60 об.].
29 ноября, когда посольство готовилось покинуть Шемаху,
Хосров-хан прислал к Волынскому мехмандара с предложе-
нием помириться, но при условии возвращения русских неволь-
ниц, находившихся в посольстве, или оставления их в Шемахе
«до указу... какова знатнова». Волынский и на этот раз отве-
тил отказом, так как «многие получил от него [хана] бесче-
стия», а также потому, что это было бы бесчестием для рус-
ского царя. Когда в посольстве находился мехмандар Алла
Кули-бек, к Волынскому явился посланец (иш агасы) от иран-
ского посла с выражением благодарности за поздравления,
направленные ему посланником. Волынский в присутствии
мехмандара подробно расспросил иш агасы, так ли обходятся
с послами в Европе, как, например, .в Шемахе, где «бесчестие
и поношение здесь от хана посланник терпит». И рассказал
«все поступки ханские». Иш агасы, естественно, был удивлен
и заверил, что ни во Франции, ни в России они «бесчестия
никакого нигде не видали». Более того, иранский посол, буду-
чи в России только проездом, «имел милости от царя» [10,
с. 61, 61 об.]. Предложение иранского посла оказать помошь
в примирении посланника с ханом Волынский обошел молча-
нием. В заключение он попросил иш агасы передать все услы-
30 Путь из Ирана во Францию он проделал инкогнито через Турцию.
66
шанное иранскому послу «для известия его шахову величеству
и, [чтобы он] был бы на то свидетель» [10, с. 61 об.].
Однако даже наглядный пример обращения с иранским
послом во Франции и России не воздействовал отрезвляюще
на Хосров-хана, ослепленного враждебностью. Более того, он
подстрекал к этому окружающих и подчиненных, попуститель-
ствуя безнаказанностью за враждебные действия против рус-
ского посольства. Рано или поздно, но это должно было при-
вести к серьезным эксцессам. Один из них произошел 30 но-
ября 1716 г.
29 ноября Волынский «уведомился от толмача [хана] Ис-
маила да от Гаджи Муртаза», что «хан намерен брать здесь
от беев письма за их руками (документы за их подписями)
для своего оправдания и будет посылать к шаху, и хотя по-
сланник и прав, однако ж, что напишет хан, тому [в Исфа-
хане] больше поверят». Волынский и этот факт самооправда-
ния Хосров-хана довел до сведения иранского посла [10,
с. 61 об., 62].
30 ноября «близь двора посланникова напали лоты31 на
кречетников посланниковых и начали бить без всякой причи-
ны. Увидя [это], посланник послал с двора людей, чтобы их
выручить. И как те люди прибежали на то место, тогда со
всех сторон сбежалось персиан не одно сто и побили людей
посланниковых многих, [так что] и насилу могли на двор уб-
ратца» [10, с. 62].
В ходе драки русские «захватили одново персиянина, кото-
рой сказал, что он знает ис тех лотов трех человек». «И как
уже посланниковы люди пришли, то персияне почали ломитца
по квартерам, где стоят п[осланниковы] люди, тут их били»
[10, с. 62, 62 об.]. Конфликт мог перерасти в общее побоище
и кончиться нападением на русское посольство. Волынский
послал за мехмандаром, «но оного не сказали дома». Тогда
Волынский просил диван-беги унять буйно настроенную толпу
перед домом посольства, что тот и сделал. Узнав, «от чего
та учинилась ссора», диван-беги забрал задержанного людьми
Волынского иранца. По заверению посланника, будучи свиде-
телем бесчинства местных жителей, он мог рассказать, как все
произошло. Волынский просил диван-беги, «чтоб велели тех
сыскать, которые людей ево сперва били» [10, с. 62 об.]. Од-
нако, вместо того чтобы выполнить это законное требование,
диван-беги, вызвав к себе на следующее утро толмача по-
сольства Дмитрия Петричиса, заявил: «Посланник худо дела-
ет», что послал людей на выручку избиваемых кречетников.
Поэтому для Волынского «ныне последний день живота ево»
31 Лоты — лути (перс.) — лут — голый, нагой. Лути — босяк, бродяга,
т. е. деклассированная часть городской бедноты, которая, очевидно, в Иране
наиболее легко поддавалась подстрекательствам со стороны имущих классов,
действовавших в узкогрупповых и классовых целях.
5*
67
(10, с. 62 об.]. Легкость, с какой диван-беги рассеял злобную
толпу, и приведенная угроза позволяют утверждать, что на-
падение на людей посольства было организовано заранее.
Более того, диван-беги с угрозой потребовал от Волынского,
«что б он с ханом и с ними32 помирился... а ежели не помирит-
ца, то чтоб ведал, что хан и он [диван-беги] имеют от шаха
такую волю, что его яко недостойного выгонют с бесчестием
из своего государства. Или убить до смерти могут, а за него
[Волынского] государю за одного [посланника] войны иметь не
будут, за что им шах еще отблагодарит». Повторив, что «ему
ныне последней день [жизни]», диван-беги отпустил Петричиса
[10, с. 63].
Таким образом, диван-беги вместо расследования вопию-
щего факта нарушения неприкосновенности посольства и уг-
розы безопасности его людей использовал по приказу хана
спровоцированный конфликт для понуждения посланника к
уступкам под угрозами физической расправы.
Насколько угрозы были реальными, можно судить по ре-
акции на них Волынского. Во-первых, он принял меры к тому,
чтобы шах Султан Хосейн был информирован о событиях в
Шемахе; во-вторых, он вынужден был пойти на уступки. Не
мешкая, Волынский направил Петричиса (как участника раз-
говора с диван-беги) «к послу их, которой возвратился изо
границы и велел о том о всем ему сказать, чтоб он о том ве-
дал, ежели оне {шемахинские власти] ево убьют, чтоб он о том
донес шахову величеству, что он от... [царя] прислан послан-
ником... [для дружбы], а ныне ему объявили смерть» [10, с. 63,
63 об.]. На это иранский посол с восточной невозмутимостью
ответствовал, «может быть, что и учинят так [здесь], однако ж
шах о том не ведает». Выгородив таким образом шаха, что
для него было, очевидно, самым главным, иранский посол по-
советовал посланнику «помиритца с ханом и отдать неволь-
ниц... [так как] хану великое бесчестие, что посланник к себе
невольниц принял и держит [у себя], хотя оне и руские». Од-
нако, чувствуя, что он непростительно устраняется от помощи
Волынскому, в стране которого ему только что оказали хоро-
ший прием, и желая, вероятно, как-то оправдать свое невме-
шательство и обелить хана, он добавил, что «хан и ему, послу,
великой неприятель», а то, что он делает, «то угождая... здеш-
нему народу» [10, с. 63 об.]. Иранский посол, испытавший толь-
ко что на себе высокочтимую в Европе и России неприкосно-
венность иностранных дипломатов, считал, что такие порядки
для Ирана не обязательны, и местный правитель-феодал мо-
жет убить посланника дружественной страны, не опасаясь от-
ветственности перед шахом, так как этим он угождал местно-
му населению.
32 Очевидно, с теми, кто учинил драку с кречетниками и в какой-то мере
пострадал, а поэтому и претендовал на компенсацию от посольства.
68
В создавшейся обстановке у Волынского было только два
выхода: вернуться в Россию или пойти на уступки. Первое
повлекло бы за собой невыполнение поручения правительства
Петра I. К тому же вряд ли посольство выпустили бы из Ше-
махи с невольницами; их могли отбить силой, что привело бы
к вооруженному столкновению и жертвам. Оставалось вто-
рое — пойти на компромисс. В этом Волынскому помогли
иранские власти. В тот же день 1 декабря к вечеру в посоль-
ство прибыла делегация. Она состояла из диван-беги, племян-
ника хана Исмаил-бека, калантара и мехмандара. Цель ее —
помирить посланника с Хосров-ханом. На их предложение
Волынский ответил большой речью. Он сказал, что, во-первых,
даже в случае войны между двумя государствами «послов без
причины не убивают ни в одном государстве», во-вторых, что
он прислан ближним соседом шаха Султан Хосейна «не для
ссор, но для вящей любви»; в-третьих, хотя диван-беги и счи-
тает, что русский царь «не будет взыскивать того, что его
убьет [хан, и что из-] за одного его, посланника, [царь] не из-
волит начинать ссоры», он «всем им объявляет, что ежели оне
его убьют, то царскому величеству причина будет начать войну
против их шаха и [царь] должен взыскивать кровь своего ми-
нистра» [10, с. 63 об., 64]. Решительность заявления посланника
не могла не произвести отрезвляющего впечатления на делега-
цию, хотя диван-беги и пытался что-то возражать. Не отри-
цая сказанного утром Петричису, он продолжал заявлять, что
в ссоре виноват посланник, так как «он принял к себе неволь-
ниц, которые хотя к нему и пришли, однако ж надобно было
ему оных у себя не казать и отдать паки назад тем, у ково
оне служили». Волынский высказал удивление, «понеже таких
прав, чает, на свете нет, [и] чтоб такие грубше (грубее) где
были поступки [не только между друзьями, но] и между не-
приятелями». А его, посланника к шаху, в Шемахе «даже
обещает диван-бек убить», что приведет обязательно к войне.
Услышав еще раз о возможной войне, вся делегация хором
возгласила: «Не дай бог, чтоб была война» [10, с. 64—65].
Посланник продолжал говорить о том, что шах и русский
царь хотят дружбы между собой, «только [в Шемахе] оне так
поступают, чего не надлежит делать». Когда же Исмаил-бек
«начал смеятца», Волынский ему сказал: «Господин мой, не
изволь мне смеятца, но смейся дивным поступкам брата своего
диван-бека, которой то изволит делать, что люди не делают»
[10, с. 65, 65 об.]. Чтобы как-то сгладить бестактность Исма-
ил-бека, диван-беги стал говорить о том, что приехал в посоль-
ство, чтобы прекратить ссору посланника с Хосров-ханом и
объявить, что со стороны шаха «показаны добродетели» (до-
брожелательные действия) в отношении русской стороны. Он
рассказал, как некоторое время тому назад «между Шамахи
и Гиляни с моря погодою [бурею] прибило два [русских] судна
69
из команды той, в которой обретается К[нязь] Ч[еркасский]».
Гилянский хан «велел их побрать и держал под караулом»,
но, узнав, что это солдаты царя, «оных всех [о]свободил... и
отпустил со всякою честию»33. Назвав гилянского хана ум-
ным, так как он не хотел ссоры шаха с царем России, Волын-
ский противопоставил его разумный поступок поведению Ше-
махи некого хана, который с «посланником царского величест-
ва не умеет честно поступать, хотя и ведает, что к государю
его прислан» [10, с. 65 об., 66]. Диван-беги на это примири-
тельно ответил, что было, то прошло, а ныне «того ради, чтоб
их посланник простил, а оне желают с ним помиритца и про-
сит прощения». Однако он здесь же добавил: «Так же, чтоб
невольниц назад отдал». Волынский пытался убедить, что,
поскольку «государь их с его царским величеством никогда
войны не имел, и того ради стыдно им держать у себе росийских
невольников» [10, с. 66, 66 об.]. В долгом споре диван-беги
раскрыл истину, заслуживающую особого внимания. «Разгла-
силось во всем их здесь народе о их ссоре, за что на них все
ропщут. И того ради оне желают, чтоб паки то все покрыть
добрым миром» [10, с. 68, 68 об.]. Эта запись в Журнале гово-
рит о положении в Шемахе. С одной стороны, растревоженный
фанатизм шиитского населения, грозивший стихийными вы-
ступлениями, а с другой — достаточно влиятельная часть го-
рода, в первую очередь торговые и ремесленные круги, заин-
тересованные в поддержании с Россией нормальных экономи-
ческих отношений, что и заставило Хосров-хана добиваться
примирения.
Чтобы окончательно склонить посланника к миру, диван-
беги прибегнул к обещаниям, заявляя, что «сам увидит по-
сланник, как оне [иранские власти] ево удовольствуют, и не
токмо тем кормом, что ему надлежит, но и сверх того подар-
ками и прочим». Он обещал определить «ему на день корму
по 13 т[уманов]... и протчее все по желанию его учинят и во
всем удовольствуют», и что «хан ево, посланника, и он сам
[диван-беги] проводят». Для этого он «просил посланника,
чтоб ему объявил, что ему от них потребно, а оне во всем
услужат [ему]» [10, с. 68 об.]. Волынский счел необходимым
пойти на примирение, хотя и не верил во все обещанное. Со-
гласие на примирение он выразил в завуалированной форме,
сказав: «Когда он приятство увидит с их стороны, то и он
приятельски будет с ними поступать и делать все для них, что
ему возможно будет» [10, с. 68 об.]. Явно довольный ответом
Волынского, диван-беги заторопился закончить переговоры.
Он еще раз повторил, что сейчас хочет «[у]ехать, а что [он] го-
33 Это могло произойти в конце 1714 г., когда сильная буря разметала
корабли флотилии первой экспедиции князя Бековича-Черкасского, отправив-
шейся 7 ноября 1714 г. из Астрахани в Гурьев по дороге в Хиву и Бухару
в поисках золота около города Иркеть [37, с. 42].
70
ворил, то все содержать (исполнять) будет и во всем по же-
ланию посланникову удовольствуют». Прощаясь, диван-беги
осведомился, «не хочет ли еще что потребовать [от них] по-
сланник», на что последний ответил, «что больше ничего не
желает» [10, с. 68 об., 69].
Так была заложена основа для выхода из опасного тупика,
в котором физическая сила и решимость применить ее, не счи-
таясь с экстерриториальностью иностранного посольства, на-
ходились на стороне иранских властей. Волынский ничего не
мог им противопоставить, кроме уступок.
Однако ни торжественность тона при провозглашении обе-
щаний, ни многочисленные свидетели не помешали диван-беги
через несколько часов отказаться от некоторых из них. Вече-
ром того же дня после доклада Хосров-хану о достигнутом
примирении в посольство явился калантар, «а для верности
[с ним] приехал и родственник какой-то хана» с заявлением,
что «диван-беги велел посланнику отдать поклон и сказать,
что которые прежде к нему прислали деньги — 2500 рублев,—
чтоб [он] их принял и корму на день по десять тюменев» [10,
с. 69, 69 об.].
Волынский напомнил калантару, что тот «сам слышал, что
сам диван-бек обещал ему по 13 тюменев, также и [за] протчие
дни заплатить, что здесь прожил». Калантар подтвердил, что
он был свидетелем обещания диван-беги, но таково решение
Хосров-хана, а главное, — он, калантар, считает, что больше
посольству не дадут и надеяться на лучшее никак нельзя [10,
с. 69 об.].
Волынский оказался в безвыходном положении. Он не мог
не пойти на компромисс и не покинуть немедленно Шемаху,
по возможности, с хорошей миной на лице.
Для этого он на следующее утро вызвал мехмандара и
заявил ему, «что хоть ничем не удовольствован, хотя ему и
обещали, а он со своей стороны, что и не обещал то сделает»
[10, с. 69 об., 70]. И, подчеркнул он, делает это, «дабы от на-
рода их не имел нарекания в том и противности34. Которых
[же] он, посланник, имеет невольниц, оных намерен оставить
у него, Алла Кули-бека. Однако ж с таким договором, чтоб
он в том дал письмо, что оных ему в своем доме содержать
до возвращения посланникова или до указу шаха, а иному ни
кому не давать». Алла Кули-бек охотно согласился «и просил
чтоб учинил так посланник. Что тогда ж учинено [было] и
письмо взято» [10, с. 70].
В Журнале приводятся мотивы, заставившие Волынского
2 декабря срочно и окончательно решить вопрос об уступке
невольниц шемахинскому хану: «...понеже посланник уведом-
34 Противности — противодействия, в данном случае — нападение,
насилие [74, II, 1451].
71
лен уже стал от многих [жителей Шемахи], что хотят оных
(невольниц] в городе отнять силою, когда б [мы] повезли их.
И того ради принужден таким образом учинить, дабы тем не
сделать вящего бесчестия и ссоры и непривесть бы здешнего
народа в злобу» [10, с. 70].
Довольный уступкой посланника, Хосров-хан 3 декабря
1716 г. передал Волынскому через мехмандара уже 3 тыс. руб.
и обещал прислать в подарок несколько лошадей и уладить
вопрос с кормовыми деньгами. Посланник и на этот раз зая-
вил, «что он у них денег не примет, [а] также и дорогою брать
не будет, а поедет на своих деньгах». После долгих уговоров
мехмандара, «чтоб он ему [хану] не сделал того бесчестия и
не отказал» принять от хана лошадей, Волынский согласился
принять их [10, с. 70, 70 об.].
4 декабря 1716 г. посольство наконец выехало из Шемахи
в деревню Кархане, расположенную в двух верстах по дороге
в Тебриз. Однако напоследок шемахинакий хан не отказал
себе в удовольствии причинить неприятности посольству. Сде-
лал он это, спрятавшись за спину племянника Исмаил-бека,
якобы самостоятельно запретившего крестьянам деревни Кар-
хане предоставлять посольству помещения и продавать про-
дукты и фураж. «И не токмо хлеба, но и огня за деньги до-
стать [там] не могли...» — записал посланник в Журнале.
Волынский высказал мехмандару крайнее возмущение:
«Разве хотят нарочно поморить [посольских] людей всех по-
неже нынче время зимнее, того ради всем на поле жить не-
возможно. Также из запасов своим завестись [на весь путь]
невозможно... И ежели всегда так будут поступать, то уже
лутче, чтоб его, посланника, не принимали и отпустили назад
-к нашему государю, куда он [Волынский] с радостью желает
ехать, когда неугодно шахову величеству ево посольство» [10,
с. 71]. Мехмандар приказал даруге «очистить несколько дворов
в деревне»*для посольства, но тот «однако ж в том заперси»,
так как деревня ханская и он без «указу того делать не сме-
ет» [10, с. 71]. С трудом преодолев сопротивление даруги, по-
сольство разместилось в деревне.
На следующее утро мехмандар Алла Кули-бек, возвратив-
шийся из Шемахи, собрал жителей «той деревни армян и трех
били по ногам 35, ис которых одному и ногу переломили». Уви-
девшему эту экзекуцию Волынскому мехмандар объяснил, что
бьет их за то, что «оне ево [хана] оболгали, сказали будто по
[его] указу такие противности делали посланнику, ибо» когда
мехмандар доложил Хосров-хану, «то он удивлял, понеже о
том не токмо приказывать, [но] и не ведает».
Назначенный на 5 декабря выезд посольства из деревни
35 Бить по ногам — бить палками из бамбука по пяткам (традицион-
ное наказание в Иране тех времен).
72
Кархане не состоялся, так как иранские власти не предоста-
вили необходимых для переезда верблюдов и лошадей.
Вообще транспортные средства посольству в Шемахе вы-
делялись с большими трудностями и проволочками. Несмотря
на заявление Хосров-хана 25 октября 1716 г., что «в подводах
сколько [будет] потребно, исправлено (подготовлено) будет»
[10, с. 40, 40 об.], и обещание исполнителя — мехмандара, сде-
ланное 30 октября о предоставлении подвод посольству через
четыре дня, весь ноябрь прошел в беспокойном и бесплодном
ожидании исполнения обещанного.
В какой-то мере можно поверить мехмандару, утверждав-
шему, что собранных им подводчиков шемахинский хан за
взятки отпускает по домам. И таких «уже и роспущено много,
а вместо тех велят [мне] сыскивать иные» [10, с. 53, 53 об.].
Обычная картина классического мздоимства, но от таких «ува-
жительных» причин Волынскому не становилось легче.
7 декабря верблюды и лошади были даны, хотя и плохие.
Приступили к погрузке — начали «вьючить верблюдов». И по-
сольство смогло двинуться в почти двухтысячеверстный путь
через Тебриз — Казвин — Савэ — Кум лишь после таких кате-
горических заявлений посланника, как, например, от 6 декабря:
«Ежели завтра здесь не будет лошадей и верблюдов, то он,
посланник, покинет все здесь [и] один поедет на своих лошадях,
забрав письма (канцелярию), а протчее все здесь хоть пропа-
дет» [10, с. 73].
Накануне отъезда, 6 декабря, Хосров-хан прислал к послан-
нику калантара и мехмандара, чтобы передать сожаление о
том, что посланник им «не удовольствован», хотя он и желал
«это сделать, как в чести (почестей), так и в прочем... [но]
посланник сам не захотел», в соответствии с прежними «ста-
ринными примерами» о выдаче кормовых денег иностранным
послам. Хан решил выдать кормовые на «персону один Тюмень
или несколько еще прибавят, а протчим всем равно на сто
человек на каждую персону по пяти алтын (1 алтын — 3 коп.),
а у которых есть лошади свои, тем еще в прибавок по пяти
копеек, да сверх того ему, посланнику, вместо подарку 3000,
которые дорогою ему на харчи пригодятца» [10, с. 72—72 об.].
Так было сделано запоздалое признание хана, что в Шемахе
ранее выплачивались кормовые деньги посольствам.
Волынский и на этот раз отказался принять деньги, зая-
вив калантару, что он «прежних ссор с ханом не упоминает,
и в будущем противности чинить не будет как хану, так и
протчим», хотя и не забыл о бесчестии, учиненном ему ханом
в Шемахе. Высказав уверенность, что Волынский в Исфахане
«получит во всем са[ти]сфакцию», калантар снова спросил,
примет ли он от хана деньги, на что тот ответил отказом, по-
вторив оказанное им по этому поводу 1 декабря. Тогда, доба-
вил Волынский, речь шла о 13 и о 10 туманах кормовых в
73
день, «а сево дни и того меньше» [10, с. 73]. И посланник пред-
ложил калантару подсчитать, «что всех денег соберетца на день,
а он, посланник, щтет (счет) знает... [и], что их тем (подсче-
том)» затруднять не станет, «а будет довольствоваться своими
деньгами». И он ® заключение сказал: «Когда уже он, послан-
ник, от них не удовольствован в чести, а [то] деньги — худое
довольство» [10, с. 72 об., 73].
Такими горькими словами распрощался Волынский с про-
вожающими. Он подчеркнул, что хотя и обижен ханом и обиды
не забыл, но жаловаться на него шаху не будет. Личное про-
щание с ханом не состоялось, как и проводы, хотя хан и обе-
щал их устроить. 7 декабря ib Кархане прибыли только вто-
ростепенные чиновники —иш агасы, калантар и даруга. Они
«сидели часа з два, а .как оные поехали, то и посланник поехал
в путь свой» [10, с. 73 об.].
Для охраны посольства Хосров-хан выделил небольшой
конвой из 30 солдат. К моменту выезда из Кархане прибыла
только часть конвойных, остальные догоняли посольство в пути
[10, с. 74 об.].
Глава IV
ТРЕХМЕСЯЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
ПОСОЛЬСТВА ИЗ ШЕМАХИ
В ИСФАХАН ЧЕРЕЗ ТЕБРИЗ
Выехав 7 декабря 1716 г. из Кархане, посольский караван
в первый день прошел 30 верст. На ночевку остановились в
урочище Хир-хан. В ожидании мехмандара Алла Кули-бека
здесь пришлось простоять весь день 8 декабря. Прибыв в Хир-
хан к ночи 8 декабря, он просил Волынского задержаться
еще на день. Утром следующего дня Волынский выразил мех-
мандару недовольство, обвинив его в недосмотре — 30 предо-
ставленных лошадей были настолько истощены, что едва про-
шли 30 верст порожняком, а людям пришлось идти пешком.
Мехмандар вышел из положения довольно просто: он «послал
людей своих в степь хватать лошадей. <И привели сюда лоша-
дей з десять к тем на смену» [10, с. 74 об.].
10 декабря утром посольство продолжило путь, а на ночлег
остановилось в урочище Кара-Саколлу. Только здесь пол-
ностью собрался иранский конвой. 12 декабря переехали
р. Кара по мосту, сделанному «на лотках, а через мост пере-
тянута чепь (цепь) железная» [10, с. 74 об.].
13 декабря, впервые со дня отъезда из Шемахи, посольству
были выданы кормовые деньги из расчета по 10 туманов на
день. Однако в Журнале 17 декабря сделана другая пометка:
«На сем [новом] месте кормовых денег мехмендар не дал»
[10, с. 75, 75 об.]. За тот же день сделана другая запись, сви-
детельствующая об опасности путешествия по Ирану из-за
враждебного отношения населения к иностранным путешествен-
никам. «Порубили босурманы здешней жители ч[елове]ка п[о-
сланни]ка Василья Сапожника» [10, с. 75 об.]. Это было, ве-
роятно, результатом оплошности Волынского, пославшего его
квартирьером без конвоя.
18 декабря ночевали в деревне Берзент, где жители побили
посольского человека и нескольких слуг мехмандара, выехав-
ших вперед для занятия квартир [10, с. 75 об.]. То, что в этом
случае пострадали и иранцы, можно объяснить существова-
нием в Сефевидском Иране испокон веков обременительной
для крестьян повинности — союрсет, обязывавшей их бесплат-
но снабжать проезжающих государственных служащих (не
говоря уже о местных властях) не только помещением для
75
ночлега, но и продуктами и фуражом [65, с. 304, 305]. В пе-
риоды ослабления центральной власти крестьяне открыто бо-
ролись против таких путешественников, применяя оружие, с
чем и пришлось столкнуться посольству.
В деревне Берзент посланник купил двух верблюдов (за
28 и 33 руб.), так как слабые лошади из Шемахи все чаще
стали останавливаться [10, с. 76], в результате чего, отмечал
Волынский, «Многие ево люди... шли пеши» [10, с. 83], а запись
за 19 декабря объясняет вынужденную дневку: «Понеже мно-
жество лошадей пристали» [10, <с. 76].
22 декабря в четырех агачах 1 от городка Агарь произошел
конфликт. Когда квартирьеры посольства с десятью слугами
мехмандара прибыли в городок, калантар собрал в караван-
сарае жителей и «в присутствии людей наших» заявил, что «оне
в город посланника не пустят, а ежели поедет, то оне всех
людей порубят и сами все умирать готовы. И бранили всех,
[в том числе] и своего шаха, и жену ево, и мать со всею ево
фамилиею (семьей). Оттуда посланные наши с великим тру-
дом назад уехали, ибо во всем городке жители босурманы
взбунтовались» [10, с. 76—77].
Хотя агарьский калантар после переговоров с мехмандаром
приглашал посланника на ночлег в город, заверяя, «что жи-
тели не посмеют тронуть русских», Волынский отказался. Не
поддался он и уговорам Алла Кули-бека, утверждавшего, что
«посланник своими людьми себе [сможет] оборонить, понеже
довольное число [солдат] имеет, а также он, мехмендер, с сво-
ими людьми помогать будет». Волынский резонно ответил во-
инственному мехмандару, что «он в государство шахово не
воевать приехал, но искать любви [и дружбы]» [10, с. 77]. По-
пытка же войти со своими людьми в городок оказалась без-
успешной. Улицы были «завалены с приезду бревнами и тут
стоят с ружьем человек с 600, также и часовые кругом рас-
ставлены, и оные, посланные, с трудом отъехали и сказывали,
что мехмандара, и хана, и шаха бранили» [10, с. 78].
Представляет интерес и другая запись >в Журнале: «В сло-
бодах [Агаря] было со браных человек с 500 с ружьем пеших
и конных. Также несколько и в садах засели. И как уже мы
миновали город, а обоз наш шел за нами, тогда оные из сло-
бод пошли к городу и стреляли ис пищалей к нам, однако ж
не трафили (не попадали) и оные пули не доносило, а иные
переносило... [через нас]» [10, с. 78 об.].
Не впустили посольство и жители следующей деревни. Пять
человек с ружьями, 20 -с луками и 40 «с дубьем» решительно
воспрепятствовали въезду посольства. Они категорически от-
казались продать продукты и фураж лицам «во французской»
одежде, грозясь «убить до смерти». Пришлось послать за по-
1 Агач — мера длины в Иране в XVII—XVIII вв., равная 5—6 верстам.
76
купками людей мехмандара, а ночевать в поле, несмотря на
то что «день сей был студен и ветрен» [10, с. 78—81].
За три с половиной месяца пребывания в Иране у Волын-
ского сложилось нелестное мнение о внутреннем положении
шахской империи, о чем он и 'высказался в беседе с мехман-
даром. Как убежденный монархист, Волынский персонифици-
ровал Иран с личностью шаха Султан Хосейна. Поэтому он
возражал Кули-беку, говоря, что в Иране вовсе не боятся
шаха, «понеже бранят и самого своего государя». Более того,
«здесь все еамовластцы и не почитают у себя государя. Того
ради он, посланник, хочет видеть, есть ли у них государь, ко-
тораго бы за государя себе имели и по достоинству почитали,
или только один имянуется титул шахов» [10, с. 77, 77 об.].
Заслуживает внимания ответ Алла Кули-бека: «Ежели бы был
у них прямой (настоящий) государь, то бы так ли поступали,
и шах их какой [это] государь, что никакова правительства
(управления) и порятка в государстве своем не делает» [10,
с. 77 об.].
Сравнивая Иранское и Российское государства, мехмандар
«говорил, что оне слышат и здесь... [о русском царе], что прямо
государь и не напрасно на себе чин только имеет... имеет силу
и содержит всех в страхе. Также протчих за вину наказывает
по достоинству, а других за службу жалует и милость к ним...
[проявляет]. А их шах ни за службы не жалует, ни за вину
не наказывает. Того ради никто у них никакова суда (спра-
ведливости) не может сыскать» [10, с. 77 об.].
24 декабря 1716 г. посольство двинулось в путь уже по
Тебризской провинции. «Снег лежит везде по пути .в горах...»
В двух верстах от Тебриза посольство встретил курьер мест-
ного правителя. Он должен был уточнить время въезда по-
сольства в город, «понеже хан сам будет встречать [послан-
ника]». Волынский поблагодарил хана за оказанную честь, но
просил его не беспокоиться, так как не хочет затруднять ни
хана, ни его войска, тем более что стоит плохая погода. Поэ-
тому торжественно въезжать в город не будет. Отказ Волын-
ского от официальной встречи объясняется тем, что он спешил
в Исфахан. В Тебризе он предполагал задержаться на несколь-
ко дней для замены негодных лошадей и верблюдов [10,
с. 81 об.].
Однако 27 декабря, «как мы приехали в город, —сообщал
Волынский,— тогда в слободах встретили нас диван бек, ка-
лантар и иш агасы [в сопровождении свиты из 30 человек и
солдат с оружьем с 200], они поздравляли посланника от име-
ни хана. И просили, чтоб посланник на хана не имел досады,
что он сам не встретил... [что он сделал бы] с охотою... точию
помешала злая погода». Поприветствовав посланника, они
«просили позволения и поехали в домы свои, а посланник
приехал на квартиру, в которую определен в ханской дом,
77
бывшаго... султана... которой был в Тавризе ханом [до этого]».
Дом оказался хорошим — «не малой и покоев довольно», но
был мал для посольства. Поэтому посланник «просил, что он
в сем доме со всеми людьми убратца (разместиться) не может.
И по желанию ево определили [ему] еще несколько домов»
[10, с. 82 об.].
Надежда Волынского не задерживаться в Тебризе не сбы-
лась. Посольство пробыло там более месяца из-за волокиты
и вымогательств, связанных с предоставлением транспортных
средств. Встреченный любезно и предупредительно, Волын-
ский с первых же дней добивался скорейшей отправки, од-
нако отъезд удалось организовать с большим трудом и благо-
даря затрате собственных средств на «подарки» и покупку
вьючных животных, без которых он вообще не смог бы уехать.
Подробности пребывания в Тебризе представляют опреде-
ленный интерес, так как характеризуют нравы и обычаи ок-
раинной провинции Ирана начала XVIII в., управляемой все-
сильным шахским наместником.
28 декабря Волынского посетил калантар. После обмена
любезностями посланник просил хана как можно скорее от-
править его в Исфахан. Для этого посольство необходимо бы-
ло снабдить в достаточном количестве хорошими верблюдами
и лошадьми, а не такими, какие предоставил шемахинский
хан (в дороге пало 20 лошадей). Калантар был крайне удив-
лен враждебностью хана Шемахи и обещал, что здесь послан-
ника «не точию в том [в подводах], но и в протчем, что им
посланник объявит и чево от их требовать будет, они должны
ево во всем удовольствовать» [10, с. 83]. Во время беседы
приехал иш агасы с приветствием от хана и традиционными
подарками (сладостями и фруктами). Беседу продолжал вести
калантар, а иш агасы «сидел и молчал, понеже зело глуп,
как тыква» [10, с. 83].
29 декабря к посланнику с визитом прибыл тебризский ди-
ван-беги, а 30 декабря — калантар с везирем — сборщиком на-
логов из Исфахана. Диван-беги заверил посланника: «Что
потребно ему», все будет сделано, так как здешний хан не
шемахинский Хосров-хан и знает, что нужно сделать для го-
стя. Волынский ответил, что ему нужны только подводы [10,
с. 83 об.]. Везирю из Исфахана на его вопрос о дорожных
нуждах посольства Волынский «обстоятельно сказывал» о по-
ступках шемахинского хана, «к чему он [везирь] удивлялся
и говорил, что ежели и [он] вместе будет [в Исфахане], о том
шах то [узнает и], он, хан, наказан будет». При этом везирь
заверил Волынского, что начиная с Тебриза посольство ни в
чем нуждаться не будет, и что «зело их шаху то приятно, что
посольство свое царское величество прислать изволил, которое
шах давно желал» [10, с. 83 об., 84].
На эти словоизлияния Волынский отвечал, что ему нужна
78
только срочная отправка в Исфахан. В подтверждение обе-
щаний везирь обратился тут же к калантару с вопросом о
подводах. Тот ответил, что за ними послали по деревням
[10, с. 83 об., 84]. Однако любезность везиря сменилась недо-
брожелательностью, как только Волынский на ответном визи-
те 11 января 1717 г. отказал везирю в продаже ему (т. е. дать
даром) водки и зеркал. Волынского насторожила его прось-
ба — «тайно содержать» от иранских властей продажу водки,
так как «шах Султан Хосейн не пьет вина и всем остальным
заказано пить под смертною казнью» [10, с. 91 об.]. Обещание
везиря обеспечить подводами («это пустяки, сделают...») [10,
с. 83 об., 84] оказалось в условиях Тебриза самым трудновы-
полнимым.
Новый, 1717 год начался для посольства неприятным со-
бытием. Краткая запись в Журнале говорит: «Человек тот,
которой хотел босурманиться — умер» [10, с. 87, 87 об.]. За
несколько дней до этого из посольства бежал человек Волын-
ского «и пропадал безвестно». 30 декабря узнали, что бежав-
ший «пришел в шахисламо1ву мечеть и объявил о себе, что он
хочет быть босурманом». Посланник потребовал от калантара
вернуть его и хотел обратиться с такой же просьбой к хану.
Калантар заверил: «Без хана то учинить может для любви
посланниковой». И он обещание выполнил: «Связанного этого
человека привезли к посланнику» [10, с. 84 об., 85]. От чего он
умер — неизвестно, но неслучайность его гибели очевидна. Она
говорит о деспотизме и жестокости Волынского, помещика и
крепостника, и о нелегкой жизни «посланникова человека» у
такого хозяина, как Волынский, отличавшегося своенравным
и вспыльчивым характером.
В первый день нового года посольство посетила странная
группа визитеров из пяти человек, описанная Волынским не
без юмора. Назвавшись «знатными персонами», а один из них,
Гасан Али-бек, — племянником «этма девлета» (первого ми-
нистра шаха), они сочли свою знатность достаточным моти-
вом для посещения иностранного посольства без всякой на-
добности. Приглашенные в дом, они «сели на стулья. Посиде-
ли...» и Гасан Али-бек начал задавать вопросы, свидетельст-
вовавшие об ограниченности ума человека, имевшего, по его
выражению, «власть над баранами, из [с] которых [он] збирает
пошлину на шаха» [10, с. 86]. Так, его первый вопрос: «Сидит
ли посланник на земли?»2. Увидя стол, он спросил: «Что это
такое?» Ему объяснили. «А что едят?..» — продолжал он раз-
вивать свою любознательность, пока его «дефтер дар (счето-
вод) поумнее их» [10, с. 86] не подсказал своему начальнику,
«что лучше б он наперед спросил посланника здоровье». Тот
2 Сидит ли посланник на земли — умеет ли посланник сидеть
не на стуле, а на полу, подогнув ноги под себя, по персидскому обычаю.
79
спросил, но с дополнением: его заинтересовало, курит ли по-
сланник кальян. Волынский ответил, что не курит.
— А почему не курит?.. А царь курит кальян?
— Нет.
Следующий вопрос был о том, какая шуба у посланника.
Последовал ответ, что шуба лисья.
— Есть ли у посланника музыка?
— Да, есть.
— А какая?
Судя по ответу, вопрос был о музыкантах, так как Волын-
ский ответил: «Люди обыкновенные». Это дало возможность
Гасан Ал.и-беку задать еще один «глубокомысленный» вопрос-
«А есть ли гораздо хорошие?» Положительным ответом Во-
лынский, очевидно, окончательно удовлетворил любознатель-
ность незваного визитера, потому что он со спутниками, «не
простясь, встали и пошли» [10, с. 86, 86 об.].
Калантар в этот же день поздравил посланника и поже-
лал ему в новом году «всякого щастия и благополучия» [10,
с. 87]. Несколько позже хан прислал человека с такими же
поздравлениями и с выражением сожаления, «что не повидал-
ся с посланником». Волынский высказал ответные сожаления,
разъяснив, что местные власти первыми «везде посещают при-
бывших, а не наоборот». Обмен любезностями завершился
довольно оригинально — словами ханского посланца, что он
«советовал своему дураку ехать первому к посланнику, а он
не согласился» [10, с. 88].
3 января 1717 г., чтобы завоевать благосклонность калан-
тара, Волынский послал ему ,в подарок две пары соболей (за
30 руб.), мех лапчатый куний (за 12 1руб.), а также камки
и сукна. Калантар «зело благодарно принял» подарок и 4 ян-
варя пообещал через два дня дать подводы явно в знак бла-
годарности за подарок. Однако обещания не выполнил. Хан,
обидевшись на то, что Волынский отказался первым нанести
визит ему, стал игнорировать посольство. Если 8 января он
еще выслушивал просьбы посланцев Волынского и обещал
Андреяну Лопухину быстро отправить посольство, тут же при-
казав калантару поспешить с этим [10, с. 89 об., 90], то 14 ян-
варя он уже «не показался» человеку из посольства, явивше-
муся с аналогичной просьбой [10, с. 92 об.].
То же повторилось 15 и 16 января [10, с. 93 об., 94].
Из-за волокиты пребывание посольства в Тебризе затя-
нулось более чем на месяц, тогда как еще 4 января калантар
обещал дать подводы через два дня. Не получив их 7 и 8 ян-
варя, Волынский напомнил об этом калантару. 10 января тот
торжественно заверил посланника, что лошади все собраны,
только верблюдов не достает [10, с. 91 об.]. Калантар явно лгал.
14 января он признался, что собрал лишь 18 лошадей (деся-
тую часть необходимого количества) и 48 верблюдов (менее
80
трети), и сказал, что больше не надеется достать и не знает,
как и «где их промыслить» [10, с. 92 об.]. Волынский понял,
что рассчитывать на тебризские власти нельзя, что надо дей-
ствовать старым способом с помощью подарков и посул, тем
более что за это время было собрано 500 верблюдов, но вы-
шестоящие власти за взятки отпускают их владельцев: «Здеш-
ние господа обирают деньги, а подводы распускают». Он про-
сил посланника послать «кого к хану и [чтобы он] велел ему
выговорить». А на следующий день калантар вместе с мех-
мандаром заявили, что «не могут больше сыскать лошадей и
верблюдов» [10, с. 92 об., 93].
15, 16 и 17 января 1717 г. Волынский направил к хану
мехмандара и своих двух помощников, А. Лопухина и М. Кар-
цева, с требованием о немедленной отправке его посольства
к шаху. Пребывание здесь посольства, «где и так великий
голод» [10, с. 93 об.], просил посланник передать хану, крайне
нежелательно, так как в народе говорят, что «здесь помирают
з голоду от того, что живет здесь посланник, для (из-за) ко-
торого посторонние ни щем [ни с чем в город] не едут» [10,
с. 94]. На хана это не подействовало, а от встречи с Лопухи-
ным и Карцевым он просто уклонился, предоставив посольству
самому выходить из создавшегося положения.
Волынский стал действовать. Начал он с того, что пообе-
щал калантару 50 червонцев (сумму, по тем временам весьма
солидную) и предложил нанять за счет посольства владель-
цев вьючных животных, а 17 января — покупать верблюдов и
лошадей. Меры, принятые Волынским, оказались действенны-
ми. За несколько дней было законтрактовано 25 погонщиков
верблюдов по 14 руб. [10, с. 93 об., 94], а к 19 января в рас-
поряжение посольства было уже ПО лошадей и 92 верблюда.
На них Волынский отправил 20 января часть багажа посоль-
ства в деревню Вашминш под Тебризом [10, с. 94, 96]. 25 ян-
варя туда привели еще 20 'верблюдов, раздобытых, как ему
сказали, «с великим трудом и ссорою».
Несмотря на принятые меры и истраченные деньги, подвод
был явно недостаточно, и «мы принуждены, — записал Волын-
ский в Журнале, — метать (бросать, оставлять) свои некото-
рые вещи и жечь [их] понеже верблюды, которые нам даны,
многие зело худые». При этом «у наших людей не мало ве-
щей пропало» [10, с. 96 об.], так как груз, рассчитанный на
одного, приходилось навьючивать на двух и даже на трех
верблюдов. Только 26 января 1717 г. посольство с большим
трудом покинуло Тебриз. За время пребывания здесь (32 дня)
Волынский не сделал ни одной записи о кормовых деньгах.
Следовательно, он их не получал. Мехмандар Алла Кули-бек,
обязанный обеспечивать посольство всем необходимым, не
только не сделал этого, но, наоборот, 25 января при заверше-
нии дела о найме погонщиков верблюдов предъявил претензию
6 Зак. 74
81
Волынскому, что тот «послал нанимать без его воли». При
этом он заявил, что поскольку посланник «верблюдчиков упо-
требляет к себе на службу, то уже бы и мехмендара себе из
них выбрал». Волынский остроумно ответил, что он бы, мех-
мандар, «сам выбрал из них ково на свое место, а ему все
равно хто ни будет мехмендаром, ибо уже беспорядошнее того
не будет, как ныне при нем, разве [будет] лучше, понеже [он]
не токмо посторонен (бездеятелен)... но [даже] и своими людь-
ми действовать и управлять не может» [10, с. 97] и «...он, по-
сланник, во всю бытность еще не видал от него [мехмандара]
себе никакова благодеяния, которое ему чинить надлежало,
ибо его дело, чтоб во время сего пути он, посланник, был удо-
вольствован везде как в подводах, так и в квартирах и в про-
вианте». А что мехмандар может сказать, продолжал Волын-
ский, в Исфахане при своем отчете? «Ежели объявит, что едет
для охранения Посланникова чести, то он, посланник, может
ему без сумнения сказать, что он того не хранил. Ежели же
объявит, что хранил вещи посланниковы, и то не сохранил, но
растерял». Волынский напоминает, как отправленные из Теб-
риза в деревню Вашминш с мехмандаром посольские грузы
были сброшены со слабых верблюдов. А что сделал мехман-
дар? «Он не оставил своих людей для охраны и, приехав
[в деревню], о том не сказал и никово туды не послал» [10,
с. 97, 97 об.]. В результате вещи пропали. Также старался ли
мехмандар, «чтоб каждый день [посольству] заплачены были
[кормовые деньги]?.. Однако ж от самой Шемахи по сей день
на два месяца только от него посланник получил 300 рублей»
[10, с. 97, 97 об.]. Эту отповедь Волынский закончил насмеш-
ливым заявлением, что если бы «из верблюдчиков вместо ево
мехмендар был, то уж надобно, чтоб оный верблюдчик и ку-
манду ево управлял, а ему, вместо ево надобно управлять ево
верблюды. Однако ж он, посланник, сумневается, что как
люди, также и верблюды не будут ему послушны, а он бы
[посланник] [о] том зело рад был, чтоб такою честию персона
(мехмандар) была у него, посланника, в верблюдчиках» [10,
с. 97, 97 об.].
После Волынского выступил калантар и просил посланника
«ево, мехмендара... оплошные поступки, чтоб ему отпустил»,
а вещи, «конечно, сыщут, а ежели не -сыщут, то он дает руку
свою отсечь» [10, с. 97, 97 об.]. Однако, несмотря на своеобраз-
ную форму обещания калантара, вещи посольства разысканы
не были. На убийственную критику своей деятельности, вернее,
бездеятельности, в русских условиях вполне достаточную, что-
бы быть отданным под -суд, Алла Кули-бек смог ответить
только, «что он бы рад правил [бы] свое дело, только ево нихто
-не слушает» [10, с. 97 об.].
Очевидно, именно так мехмандар и оправдался перед ша-
хом и остался безнаказанным. Шахский двор понимал, что вла-
82
ста на местах не только не слушаются мехмандара, но и не
выполняют указов центральных властей.
Во время пребывания посольства в Тебризе там произошли
события, заслуживающие особого внимания. Одно из них —
бунт. 13 января 1717 г. начались беспорядки на базаре: у не-
которых торговцев были обнаружены неверные весы. Мухта-
сиб (базарный надзиратель), наблюдавший за правильностью
весов, приказал за обман населения отрезать уши нескольким
торговцам хлебом. При следующей проверке весов для про-
дажи зерна людей мухтасиба встретили выстрелами и «кое-
кого убили до -смерти», а мухтасиб благоразумно сбежал. На
место происшествия тебризский хан послал даругу с солда-
тами. По дороге их встретила возбужденная толпа. Испугав-
шись «озлобления народа», даруга слез с лошади, чем и вос-
пользовались восставшие. Они раздели его, отпустив в одной
нижней рубахе [10, с. 92].
Среди восставших (их насчитывалось до 200 человек) на-
чались ссоры. Одна слобода восстала против другой. «И был
бой до самого вечера, однако ж, — констатирует посланник,—
мертвых [было] мало...» [10, с. 92]. В Тебризе, по данным Во-
лынского, насчитывалось до 6 тыс. восставших. Волынский
называет их «лоты». «Оные лоты живут здесь под протекциями
господ здешних, ибо каждый... держит из них свою партию.
И один на другова [их] напускает, а временем [и] против хана,
и против шаха. Ими же чинят бунт» [10, с, 92 об.].
Очевидно, «хлебный бунт» 13 января был организован тор-
говцами хлебом, восставшими против контроля над весами.
По мнению Волынского, восстания в Тебризе отражали купе-
ческий произвол и демонстрировали слабость не только цент-
ральной, но и местной власти. Последнее подтверждает рас-
сказ калантара, как предыдущий тебризский правитель «дер-
жал здешний народ в великом страхе и как подлые3, так и
главные здешние — все его боялись» [10, с. 93]. Так как многим
это не нравилось, то богачи от него избавились, подговорив
до 1000 лути напасть на дом хана и убить его, «от чего тот
едва спасся, уговорив через калантара этих ребелизантов»
(повстанцев). Закончилось это тем, что «хана отозвали в Гис-
погань», где его осудили за провоцирование восстания и, ли-
шив «пожитков, сослали в ссылку» [10, с. 93, 93 об.].
От калантара Волынский узнал, что у восставших обычно
«главы нет, и у них такие бунты ежегод[но] бывают, а ныне
чает, что то [восстание] продолжаетца месяц или больше»
[10, с. 93].
Представляет интерес также общение Волынского с като-
лическими монахами в Тебризе, и в частности с Ришелем.
3 Подлые люди — низшие слои городского населения, неподатное
сословие.
6*
83
О прибытии последнего 4 января в Тебриз Волынский узнал
через католическую миссию. Этот якобы папский посланник
путешествовал инкогнито, под видом купца, через Констан-
тинополь, Трапезунд и Ереван. Опасаясь на турецкой терри-
тории обыска, Ришель, по его словам, выбросил паспорт и
грамоту ,в море [10, с. 88 об.]. Прибывшие на следующий день
в русское посольство два монаха-кармелита подтвердили про-
пажу документов у Ришеля. Они разъяснили Волынскому, что
если Ришель не будет принят шахом, то в Исфахан «будет
прислан экстраординар (чрезвычайный) посол французской,
которой отправлен чрез Индию» [10, с. 88 об. — 90]. Ришель,
оказавшийся авантюристом, каких немало .в те времена бро-
дило по Востоку в поисках легкой наживы, послал 8 января
в русское посольство монаха-иезуита и капитана4. Передав
приветствие от Ришеля, монах стал рассказывать Волынско-
му, какие Ришель терпел от турок несчастья, и выразил сочув-
ствие по поводу злоключений Волынского в Шемахе. Конфи-
денциально монах пожелал: «Дай боже царскому величеству
получить над ними [иранцами] щасливою викторию (победу)
и землю и государство их разорить» [10, с. 90, 90 об.].
Волынский не поддался на провокацию. Он разъяснил ие-
зуиту, что прибыл не для войны, а для дружбы, что «не токмо
разорения им, но и малого убытка не желает и войны начинать
не имеет причин». Монах же продолжал убеждать, что царь
должен использовать то, что он «ближе всех государей сосед
[к Ирану], которого надобно искать (завоевать) чрез свое ору-
жие здесь щастие, котораго оне [иранцы] с своей стороны лают
(ругают)». Ему известно, что шахский двор «не будут показы-
вать противности [русскому посольству]», но шах к Российско-
му государству «великой страх имеет». Посланник ответил, что
иранцам «не надлежит от страны нашей никакова иметь стра-
ху... ибо, ежели б какой имели страх, то бы в Шемахе с ним
так не поступали. Однако ж он, посланник, надеется, что шах
удовольствует ево для любви царского величества сатисфак-
циею» [10, с. 90 об., 91].
Отбросив провокационную подоплеку воинственных выска-
зываний монаха, подогреваемых, возможно, его спутником —
капитаном, таким же искателем приключений, как и «глава
миссии» Ришель, следует признать, что в словах монаха была
доля истины. Католические монахи годами изучали внутрен-
нее положение Ирана и хорошо знали настроения народа и
шахского двора. Волынский вспомнил о словах тебризского
монаха во время пребывания в столице Ирана летом 1717 г.,
когда в связи с экспедицией Бековича-Черкасского в Хиву
4 Этого капитана Ришель подобрал в Ереване, куда тот сбежал, будучи
«пред тем в службе короля французскаго и которой, заколов одново, ушел»
[10, с. 90].
84
вспыхнула подозрительность и откровенная враждебность шах-
ского двора к Российскому государству.
(Посланник не оставил без внимания высказывания мона-
ха-иезуита и на следующий день, 9 января, в беседе с каланта-
ром довольно отрицательно отзывался о Франции [10, с. 91],
что в целом отражает неудачи правительства Петра I в эти
годы в установлении более тесного дипломатического контак-
та с этой страной. Однако это не помешало Ришелю выбрать-
ся из Тебриза раньше русского посольства.
Прибывший 18 января из Еревана курьер сообщил, что
«господин Ришель... не прямой (настоящий) посланник, поне-
же оне из Алепа получили ведомость, что туда приехал послан-
ник, которой едет в Гиспогань. Того ради, чтоб его, господина
Ришель, отсюды не пропускать», но он уже успел скрыться, а
остались «здесь мехмендар ево и дворецкий, которых зааре-
стовали, а к нему [Ришелю] послали, чтоб отдал им кормовые
деньги, которые у них взял» [10, с. 95 об.]. Очевидно, тебриз-
ские посланцы не догнали Ришеля, так как он благополучно
добрался до Исфахана, где его и разоблачили.
Нет необходимости описывать путь посольства от Тебриза
до Исфахана, достаточно монотонный и трудный. Он пролегал
через Миане, Зенджан, Нехавенд, Савэ, Кум и Кашан и был
проделан посольством за 43 дня, включая 14 дневок5. В сред-
нем караван делал по 30 с небольшим верст »в сутки. Скорость
по тем временам неплохая, особенно если учитывать, что дви-
жение каравана определялось величавым, медленным шагом
«корабля пустыни».
В первом донесении канцлеру Головкину из Исфахана от
8 июля Волынский писал, что путь Шемаха — Тебриз — Исфа-
хан совершен «был с великими трудами, ибо такое несчастие
терпели, какова и ныне пасущие шклявы (рабы) терпят, по-
неже уже меня редкая беда миновала» [И, с. 199]. О качестве
вьючных животных, проявившемся на первом же трехсотверст-
ном отрезке пути, в Зенджане, Волынский снова записывает
в Журнале: «Люди наши до сего места многие пеши шли,
затем, что многие лошади померли по дороге» [10, с. 101,
101 об.]. Обращение к зенджанским властям с просьбой о за-
мене части лошадей было встречено любезным обещанием
«лошадьми удовольствовать», однако местные власти и «из
достальных из наших подводских лошадей отпустили 24 каты-
рей (мулов) и лошадей. Также и верблюдов... [было отпуще-
но], которые здесь для приезду нашего посторонние задержаны
были. Оных здешней дорога отпустил, взяв с них 30 рублев
денег и сукно». На следующий день взамен их дали «шестна-
дцать бездельных лошадей. Также кормовые деньги за три
5 Дневки делались как для отдыха людей и животных, так и в связи с
непредвиденными обстоятельствами, например из-за ожидания отставших.
85
мензиль6 дали» [10, с. 101 об., 102]. Коечка к двинулись далее.
В городке Таис, в трех днях пути до Исфахана, куда по-
сольство не пустили на ночлег, 7 марта «стало» 30 лошадей
и несколько верблюдов. Потребовали помощи из столицы.
И марта из шахской конюшни прислали «30 лошадей простых,
без уборов, под пеших людей» [10, с. 112 об.].
Так, с большим трудом, частично проделав путь пешком,
посольство добралось до Девлет-Абада, городка в 17 верстах
от столицы. По дороге от Тебриза до Исфахана особых проис-
шествий -с посольством не приключилось. Больше всего опаса-
лись нападения разбойников. Их активность на дорогах Ирана
возрастала по мере ослабления центральной шахской власти.
И если в последние годы существования ослабевшего сефевид-
ского режима в Иране на посольство не было совершено от-
крытого нападения, то это объясняется исключительно внуши-
тельной силой конвоя, состоявшего из сотни солдат с тремя
пушками. Однако попытки нападения были. Так, 20 февраля
1717 г. недалеко от города Савэ посольству сообщили, что за
сутки до их проезда на дороге в горах был ограблен караван.
Были приняты необходимые меры по усилению охраны: «Рас-
ставили на ночь вокруг деревни [свой] караул». Посланник не
доверял охрану посольства в таком опасном месте людям мех-
мандара, так как «они ставят караулы, а ночью уходят с по-
стов» [10, с. 105]. И действительно, «свой караул ночью поймал
двух человек с ружьями, которые стреляли по нашим, а иные
ушли». Один из них оказался местным жителем, а «другой —
вор». Утром их передали мехмандару, а он их отпустил [10,
с. 105, 105 об.].
Заслуживают быть отмеченными и встречи, устраивавшие-
ся местными властями около наиболее крупных городов по
пути следования посольства — в Зенджане, Савэ, Куме, Ка-
шане. Первая встреча состоялась 7 февраля около Зенджана.
«Встретил нас здешний салтан... Мустафа со 150 конными и
200 пешими с ружьем, а ружья мало не у всех с фетилями...»7.
Как человек военный, Волынский не мог не обратить внима-
ния на выправку встречавших и юмористически описал внеш-
не ровный строй кавалеристов, и то, как лошадиные головы
упирались в хвосты передних лошадей, а пехотинцы кулаками
толкали вперед идущих с криками «ере-ере!», т. е. «ступай-
ступай!» [10, с. 100, 101 об.]. Встречи повторялись у городов
Савэ, Кума и Кашана. Они были одинаковыми, с той лишь
разницей, что число конных и пеших выставлялось в зависи-
мости от размера городка. Общими были плохое оружие и
6 Мензиль (перс. — манзель) — жилье, квартира, привал. Здесь — этап,
дневной переход верблюда, лошади.
7 Волынский хочет подчеркнуть, что это было устаревшее вооружение.
Более современные ружья были с кремневыми замками.
86
жалкий вид. Назвать встречавших солдатами или кавалери-
стами Волынский не решился ни разу.
Остановимся на 'некоторых фактах, имевших место при по-
сещении Волынским указанных городов. Например, под Савэ
посольство встречал джарджи баши8, присланный из столицы
«для встречи с поздравлениями». Квартирмейстеру он сказал,
что прибыл «ускорить приезд посланника в столицу... его шах
послал и указы дал управителям городов по пути для этого».
А Волынскому он доложил, что ему приказано расспросить
посланника о двух русских судах «с 150 солдатами, которых
в ноябре 1716 г. прибило к берегу Гиляна»9. Он должен узнать,
кто они и для чего прибыли, и «ежели оне не росийского наро-
да, то он имеет от шаха указ, чтобы ему собрать войска в Тав-
ризе и в Шемахе, в Зенге и в Гиляни и оных порубить всех»
[10, с. 106 об.]. «Однако ж наперед велено спросить его, по-
сланника». Если посланник подтвердит, что это русские, то
джарджи баши возвратится в Исфахан, но от посланника
«должен взять письмо об этом к эхтема девлету», а если нет,
то должен ехать в Гилян [10, с. 106 об.]. Волынский устно про-
сил передать в Исфахан, что «он не может подлинно ведать
о тех судах и людях», так как выехал из России шесть меся-
цев назад10 11, но что диван-беги говорил ему в Шемахе11, что
к берегу прибило два судна с русскими солдатами [10,
с. 106 об., 107]. Однако, возражал удивленный Волынский,
как можно «их порубить, не узнав, причинили ли они зло или
нет». Тем более что бывает так, «что море иногда уведет ко-
рабль, куда и человек не хочет уйти...» На это джарджи баши
ответил: «Таков приказ. Зачем они пристали к персидскому
берегу?» [10, с. 107 об.].
В Куме посланнику показали знаменитую мечеть, где похо-
ронены дочь пророка Мухаммеда — Фатима Кадине 12, «почи-
таемая за святую», а также иранские шахи Сефи I (1629—
1642), Аббас II (1642—1666) и Сулейман (1666—1694). «По-
сланник с мехмендаром ходили смотреть мечеть и видели гроб
шаха Аббаса» [10, с. 109].
В Кашане посольство разместили в доме шаха с кипарисо-
вым садом. Утром его посетили везирь и калантар в сопровож-
8 Джарджи баши (перс.) — очевидно, начальник грузинской охраны
шаха.
9 Если дата ноябрь 1716 г. точная, то непонятно, о каких двух кораблях
идет речь. Известно, что Бекович-Черкасский с флотилией отплыл из Астраха-
ни и 9 октября 1716 г. достиг Тюб Карагана, а 3 ноября уже прибыл в Крас-
ные Воды. Однако он не сообщал о пропаже у него двух судов i[37, с. 46, 47].
10 Явная ошибка в Журнале: Волынский покинул Астрахань в июле
1716 г., т. е. полтора года назад, а Петербург — два с половиной.
11 Диван-беги говорил Волынскому об этом 1 декабря 1716 г. как о фак-
те довольно старом, относящемся к 1714, а не к 1716 г.
12 Волынского неправильно информировали. В Куме находится гробница
Фатимы — сестры имама Резы.
87
дении 15 чиновников [10, с. 109 об.]. 3 марта Волынский напра-
вил посланца сообщить первому министру шаха о скором сво-
ем приезде в Исфахан и передал «в презент золотые часы за
250 рублей с репетицией»13. Задержалось посольство в Ка-
шане на четыре дня. Волынский не хотел въезжать в Исфахан
10 марта, в день Ноуруза — иранского Нового года, когда ша-
ху шлют подарки все ханы и знатные люди. «Поэтому и чуже-
странцам дают аудиенцию в этот же день, [которые] и подарки
от своих государей подносят» [10, с. 110]. Волынский хотел
избежать такого огульного подношения подарков, «чтоб кое
у кого не было на уме, что и мы — подданные шаха», что мог-
ло бы умалить честь русского государя [10, с. 110].
Из (Кашана выехали 5 марта. До Исфахана оставалось
пять дневных переходов. 7 марта 1717 г. в небольшом городке
Таис квартирьеры посольства столкнулись с неприятностями.
Правитель Таиса и калантар «заперлись в своих домах и
квартир не дали». Лишь после въезда посольства в город они
разрешили отпереть для него два шахских дома [10, с. 111].
10 марта посольство прибыло в Девлет-Абад, что в 17 вер-
стах от столицы. Здесь начались переговоры с исфаханскими
властями о торжественном въезде посольства в столицу. В за-
писи в Журнале 9 марта 1717 г. зафиксировано, что от пер-
вого министра возвратился посланец Волынского. С ним при-
был «инкогнита человек князя Ивана Хохоинта14, руской с
партикулярным ево письмом». Он привез также «письма рас-
печатанные князя Александра Черкасского, да князя Замано-
ва» 15. В тот же день посыльный Хохоинта выехал в Исфахан
,[10, с. 111 об., 112].
13 Часы с репетицией — при нажиме на кнопку они музыкально от-
бивали время.
14 Князь Иван Хохоинт, в других местах Журнала — Хохонич, по разъяс-
нению Волынского,— эмигрант, принявший мусульманство. Позже он просил
посланника увезти его на родину, но Волынский князю не поверил ,[10, с. 121].
15 К сожалению, Волынский не сообщает о том, каким образом письма
Бековича-Черкасского попали в руки шахского двора и каково их содержание.
Трудно поверить, что Хохоинт сохранил их в тайне от иранских властей.
Глава V
ПРИЕМНАЯ АУДИЕНЦИЯ
У ШАХА СУЛТАН ХОСЕЙНА
14 марта 1717 г. состоялся торжественный въезд посоль-
ства Волынского в столицу Иранского государства. Этому
предшествовали пятидневные переговоры. Иранская сторона
стремилась, не всегда достойными способами, умалить дипло-
матическое достоинство русского посланника, а Волынский
упорно и настойчиво добивался минимально почетных условий
въезда посольства в Исфахан.
Несмотря на то что Волынский 3 марта оповестил «эхтема-
девлета» о скором прибытии посольства, он вынужден был
12 марта послать к первому министру нового гонца со следую-
щими вопросами: будет ли посольству организован торжествен-
ный въезд в столицу? Где будет «подхожей стан»1 и кто бу-
дет его встречать? Не преминул Волынский передать, «что
обычай есть в Европе—высылать для въезду кореты». Также
обычай есть «высылать лошадей, которые ныне высланы ли
будут или нет» [10, с. 112 об., ИЗ]. В тот же день посланник
получил через мехмандара не очень вразумительное сообще-
ние, что въезд посольства назначен на 13 марта, а встречать
его будут «мехмендар баш,и1 2 с протчими господами, которые
встретят [посольство где-то], на дороге [съедутся] и проводят
до города» [10, с. ИЗ, ИЗ об.].
Мехмандар Алла Кули-бек, предчувствуя, что ему придется
отвечать за плохое обслуживание посольства, поведал Волын-
скому, что в столице ходят слухи, будто именно он, Алла Кули-
бек, научил посланника «претендовать на большее», чем ему
положено. Поэтому мехмандар «просил милости» посланника
«показать его хорошо» перед шахским двором, иначе ему не
быть живу [10, с. ИЗ об.]. Мехмандар говорил о каких-то пре-
увеличенных претензиях посланника. В этом, безусловно, ска-
залось влияние шемахинского хана.
12 марта возвратился и человек Волынского. Он доложил,
что не был допущен к первому министру, >а говорил с мех-
мандар баши, ответ которого отличался не столько вежли-
1 Подхожей стан, подхожий стан — местность под столицей,
откуда должен был начаться торжественный въезд посольства.
2Мехмендар баши — главный пристав по встрече и обслуживанию
иностранных послов.
89
востью, сколько категоричностью: иранские власти будут по-
ступать по своему обычаю, и в Иране не принято посылать
лошадей для въезда посла3, и только «пришлют тогда лошадей
и с уборами, когда позовут на аудиенцию к шаху...» Мехмандар
баши «при том еще и грубо нам сказали, что де он, послан-
ник, нас суда (сюда) не учить приехал, но как у нас обычай,
так и будем поступать, а не ево тешить будем» [10, с. ИЗ об.,
114].
Итак, первое обращение Волынского к иранскому первому
министру было встречено более чем неделикатно. Очевидно,
Хосров-хан, зная, что посланник будет жаловаться на него
шаху, решил опередить события. Лучшим средством было на-
падение—изобразить перед шахом посланника человеком с
преувеличенными требованиями и стремлениями унизить иран-
ских правителей.
На следующее утро недоброжелательность иранских вла-
стей обрела конкретную форму. Они решили лишить Волын-
ского торжественного въезда и заставить его въехать в Исфа-
хан в самом непрезентабельном виде. Для этого с утра 13 мар-
та мехмандар стал торопить посланника с въездом. Волынский
сказал, что ехать не на чем, так как посольству «30 лошадей
прислали, но без седла», тогда как «надобно 80 лошадей».
И добавил: «ежели не будет еще присланы лошади, то он не
поедет без того, разве [что] объявлено будет ему указом ша-
ховым» [10, с. 114].
Тем самым посланник высказал убеждение, что «честь по-
сольства» ущемляется без ведома шаха Султан Хосейна. По-
видимому, он был прав, так как шах почти не занимался госу-
дарственными делами, передоверив их первому министру Фатх
Али-хану Дагестани. На всякий случай Волынский сказался
больным, заявив мехмандару, что «слаб в своем здоровье и
того ради сей день не может ехать» [10, с. 114]. Об этом он
попросил поставить в известность мехмандар баши. От пред-
ложенных «подводских лошадей» посланник отказался, разъ-
яснив, что «он не пленник, чтоб его вели на лошади», а чтобы
отрезать им отступление, он «разрешил увести подводчикам
их 60 лошадей... хотя и наш караул был, но им нарочно в том
наши дали волю...» [10, с. 114 об.].
Нажим на Волынского продолжался. В тот же день, 13 мар-
та, прибыл мехмандар баши в сопровождении Фазл Али-бека
«да протчих персон з десять». Они поздравили Волынского
с приездом и предложили «ехать в город, так как дожидаются
его встречные, которые прибыли уже к сей деревне». Это была
еще одна попытка торопливо, кое-как ввести посольство в сто-
лицу. Волынский разгадал этот трюк и просил ответить мех-
мандар баши: «сей день не поедет за тем, что слаб в своем
8 Это явная ложь.
90
здоровье, [а] также и ехать не на чем». Мехмандар баши пред-
ложил «сколько потребно лошадей оне могут выбрать ис под-
водских [лошадей]». На это посланник ответил: он «не пленник
и не з баталии (в сражении) взят, что [б] его весть в столицу
шахову на подводских лошадях». Да и подводческих лошадей
у него нет, так как «ушли подвотчики, выбрав лутчих лошадей,
а оставили таких, которые порожние не могут дойтить до го-
рода, того ради разве пешим иттить» [10, с. 114 об., 115]. «Од-
нако ж,—пристыдил посланник мехмандар баши, — довольно
и того бещчестья, что до сего места люди наши пеши шли, в
чем видитца, что и шахову величеству [от того] мала честь, а
ежели также и в столицу иттить пешим, то и того стыднее
будет [шахскому двору]» [10, с. 115]. Указав на Фазл Али-бека,
Волынский напомнил, как встречали их посла под Москвой:
«Больше 20 корет было прислано [ему] на подхожей стан», а
когда он подъезжал к Петербургу, «тогда еще к Слеоинбурху
(Шлиссельбургу) прислана под него была яхта царского вели-
чества и несколько судов розных, а когда уже на подхожей
стан к Питербурху приехал, тогда прислана под него другая
яхта, которая и первой лутче убрана была и при том прислан
был знатной к нему стольник»4 [23, с. 39, 40].
Однако ни сказанное Волынским, ни личное подтверждение
его слов Фазл Али-беком, ни новое заявление посланника о
том, что и <в Иране «такой обычай есть, [так] как прежде сего
многим то чинили»,—ничто не убедило мехмандар баши.
Наконец Волынский преподал урок международно-правовой
дипломатической практики. Он заявил, что даже если бы у
иранцев и «не было того обыкнования» предоставлять иност-
ранным послам лошадей, все же «надлежит того смотреть, как
поступали у нас [в России]... инде [и] с их посланниками», в
соответствии с чем и «им надлежит поступать». Тем более они
не должны «чинить предосуждения чести царского величества,
понеже его величество не должен ничем здешнему государству»
[10, с. 115, 115 об.].
Однако ничто не могло поколебать твердости проинструк-
тированного мехмандар баши, и он упрямо твердил, что у них,
в Иране, иные обычаи и иностранным посланникам «обыкно-
вения нет, что[бы] высылать лошадей» [10, с. 115 об.]. Чтобы
как-то выйти из нелепого положения, мехмандар баши стал
уговаривать посланника «отсюда выехать. А ночевать, не
въезжая в город, в урочище Таухча, где есть загородной дом
и сад шахов, до которого места оне ево проводит... По утру
[же] паки к нему [посланнику] приедут все и поедут в город
с ним». Сначала Волынский отклонил это предложение, но
после обещания тотчас же предоставить лошадей согласился,
4 Стольник — дворцовая должность в Древней Руси ,[82, III. 518, 519].
91
оговори©, что посольство поедет «только до того урочища, так
как уже в город ехать поздно» [10, с. 115 об., 116].
Не доверяя иранским властям, Волынский направил в Таух-
чу его человека «для верности», чтобы обезопасить себя от
подвоха, «чтоб прямо в город не провели [посольство]...» [10,
с. 116]. И он оказался прав. Обмануть посланника и незаметно
ввезти его в столицу мехмандар баши не удалось, несмотря
на то что для осуществления своего плана ему пришлось на-
сильно отобрать лошадей для посольства у тех, кто выехал
ему навстречу. Последние только «з боем и з дракою [с мех-
мандаровыми людьми] оддали [своих лошадей]» [10, с. 116].
Все эти препирательства отняли много времени, и посоль-
ство двинулось из Девлет-Абада лишь «при заходе солнца».
При выезде посольство встретили не более 500 человек («...а
говорили, что с 2000 человек», — замечает в Журнале Волын-
ский) и среди них «наместники господ здешних первых, при
которых и из Жулфы5 (калантар з знатными армянами. Также
при них и начальник их армянской дарога имянем Ибрагим
Ага» с их людьми.
По дороге посольство встретило своих квартирьеров, побы-
вавших в Таухче. Они доложили посланнику, что дом шаха
открыт, «только очищены не все полаты» [10, с. 116]. Однако,
когда посольство подъехало к шахскому дому, он оказался
запертым. Мехмандар баши предполагал поставить Волынско-
го перед фактом невозможности ночлега в шахском доме в
Таухча, чем и вынудить его согласиться проехать в столицу.
Поэтому посланнику сказали, что ключи от дома унес огород-
ник и что в дом проникнуть невозможно. Однако он быстро
уличил мехмандар баши в обмане, так как дом был открыт и
«только теперь нарочно велели запереть». Разоблаченный в
обмане, мехмандар баши стал «просить [Волынского], чтоб
ехать прямо в город, не останавливаясь тут» [10, с. 116, 116 об.].
Было 9 час. вечера. Надвигалась темнота, и посланник кате-
горически отказался следовать дальше. «Зело удивительно,—
заявил он, — что оне говорят — чево нельзя делать, ибо он
не невольник, но и тех по ночам не возят в такие публичные
городы, кроме одних воров, которых таким образом возят тай-
но, чтоб нихто не видал, где боятца тово, чтоб их не убили»
[10, с. 116 об.]. Неизвестно, осознал ли мехмандар баши горечь
слов посланника, но, простояв полчаса и видя упорство Во-
лынского, он вынужден был уступить и быстро «сыскали с
ключем того огородника и отперли нам двор тот же шахов»
[10, с. 116 об.]. Посольство заночевало в Таухче.
Мехмандар баши добивался согласия Волынского на въезд
посольства в город утром 14 марта. Однако посланник поста-
5 Жулфа — Новая Джульфа — пригород Исфахана, в котором находилась
армянская колония, переселенная в 1605 г. шахом Аббасом I из Джульфы
(старой) на р. Араке.
92
вил условия: он поедет в город, «ежели приведут лошади под
него и под протчих», а «без того не поедет, ежели не будет к
нему присланной шаховой лошади. Чтоб или лошади присла-
ли, или объявили ему указ шаха, что он приказал ему ехать,
то он, посланник, тотчас поедет» [10, с. 116 об., 117]. Мехман-
дар баши ответил: что «не чает, чтоб была [посланнику] при-
слана лошадь».
Утром 14 марта к посланнику прибыл мехмандар баши с
50 лошадьми «в прибавок к прежним тридцати» [10, с. 117,
117 об.], и другие иранские вельможи, встречавшие накануне
посольство. Среди них был и исфаханский визирь Фатх Али-
бек, заместитель дароги Тотмас-бек, «калантар Мусафи Джа-
барбашинокой... дарога джулфинской Мир Эбраим, джулфин-
ской калантар и с ним несколько знатных джулфинцев». Они
обменялись с посланником речами, приветствуя его прибытие.
На предложение ехать в город Волынский ответил отказом.
Он «одговаривался тем, что для него нет присланной лошади,
в чем долго противились [иранские власти], а потом и оную
привели, о которой мехмандар баши [сказал], что она шахова»
[с убором]. Об этом читаем мы в Журнале: «На сей лошади,
убор муштук золотой глаткой, уздечка черная ременная, седло
бархатное красное, оправлено золотом, чепрак шитой золотом
и серебром и розными шелками, а на протчих лошадях были
муштуки з серебряные наборами и простые, а седлы на всех
без чепраков» [10, с. 118].
Волынский готов был сесть на шахову лошадь, но и здесь
не обошлось без попытки унизить достоинство посланника:
«Ему сказали, чтобы он поцеловал повод, а потом сел». Во-
лынский не без остроумия вышел из положения, заявив: мне
«противен дух коженой, понеже дехтем пахнет», и при гробо-
вом молчании иранцев «сел на лошадь во дворе [как] и другие
знатные, а протчие за воротами. И поехали в город» [10, с. 118].
14 марта 1717 г. состоялся торжественный въезд русского
посольства в Исфахан.
Описание кортежа посольства и порядка следования его
членов и сопровождавших лиц занимает в Журнале 26 пунктов.
Приводить его вряд лм целесообразно, тем более что оно поч-
ти полностью повторяет описание въезда посольства в Шемаху
[10, с. 118, 118 об.].
Был ли въезд русского посольства в столицу Иранского го-
сударства действительно обставлен торжественно и пышно?
Со стороны самого посольства — безусловно. По правилам
московского церемониала члены посольства ехали в парадном
платье, блестевшем золотом и серебром; гайдуки и некоторые
слуги — в платье с позументами, галунами, плюмажем; офице-
ры и солдаты в парадной форме чеканили шаг под музыку и
барабанный бой и т. д. Встречали ли посольство, как обычно,
войска, население — Волынский не пишет. Его единственная
93
фраза об этом звучит весьма скромно: «Въехав в город, ехали
большою улицею... Довезли до дома [посольства] и там спро-
сили, доволен ли он домом». Посланник дипломатично отве-
тил, «что он по милости шаховой тем доволен, однако ж [в
этом доме] трудно жить, затем что все разломано, а нигде не
починено» [10, с. 118 об.]. Как это далеко от локкартовских
заявлений о встрече посольства Волынского «с соответствую-
щим церемониалом», и о том, что «посольство было пышно
размещено в одном из дворцов шаха» [97, с. 105].
Несмотря на обещания мехмандар баши «везде заново
[они] велят починить... как [посланнику будет] угодно», дело с
ремонтом не двигалось. Негодование Волынского от неустроен-
ности и убожества помещения мехмандар баши пытался скра-
сить рассказами о знатном хозяине дома и о великих людях,
проживавших в нем. Оказывается, дом принадлежал кизыл-
.башскому вельможе. После его смерти дом был «взят на ша-
ха». В нем «жил сын индейского могола, изгнанный братом
{ныне царствующим]». Потом в доме проживал привезенный
из ссылки «Богдан, царевич грузинский... вскоре обасурманен-
ный» [10, с. 118 об.].
На многочисленные просьбы Волынского отремонтировать
или предоставить другое помещение иранская сторона отвеча-
ла удивительным безразличием. В весенний, дождливый пе-
риод посольству пришлось ремонтировать дом за свой счет,
в чем ему также чинились бесконечные препятствия. Напри-
мер, 24 марта после недельного проживания в доме с проте-
кающей крышей Волынский указал иш агасы на необходимость
ремонта «в сем доме, понеже он, посланник, не имеет ни одно-
го покоя, где бы можно было жить, кроме одной публичной
полаты» (приемного зала) [10, с. 133 об., 134].
Не получив помощи от иранских властей, Волынский решил
ремонтировать дом за свой счет, для чего во второй половине
марта с трудом, но добился разрешения нанять рабочих за
свой счет.
Обострение взаимоотношений посланника с эхтема девле-
том, начало которому было положено 15 марта отказом Во-
лынского посетить его до аудиенции у шаха, а потом упорны-
ми спорами о церемониале этой приемной аудиенции, привело
к тому, что иранская сторона превратила вопрос о ремонте
посольского дома в средство нажима на посланника, противо-
действуя ему даже в ремонте крыши за счет посольства. 14 ап-
реля, доведенный до крайности неустроенностью быта посоль-
ства и бездеятельностью иранских властей, Волынский вновь
вынужден был обратиться к мехмандар баши с требованием
о немедленном ремонте дома. Он ярко обрисовал катастрофи-
ческое состояние помещения, заявив, «что [оно] везде разва-
лилось» и если «до этого ему разрешили починить дом свой»,
то сейчас и «за свои деньги нанять рабочих для починки» не
94
может, так как «мастеровым никакому человеку приттитьк нему
невозможно, ибо всех от ворот бьют» [10, с. 150 об.]. И пер-
сидские власти «наниматца [мастеровым] заказали, а дали от
себя работников, которые несколько дней проработали и старое
разломали, а вновь не зделав, отпущены 'все и больше не де-
лают. Того ради ему, посланнику, стало так, что и жить негде.
Также и протчее строены (строения), все стало худо и везде
течет от того, что никогда не мажут кровель [глиной], а ныне
были великие дозжи, от которых уже иные полаты упали и
немного не подавило людей» [10, с. 150 об., 151].
И только после личного обращения Волынского 8 мая к
эхтема девлету [10, с. 175] иранские власти прислали мастеров
для ремонта дома. Кстати, и период дождей к этому времени
уже прекратился.
На следующий день после прибытия в Исфахан с Волын-
ским начали устанавливать дипломатические связи. «Аглин-
ский агент» 15 марта прислал племянника с поздравлением по
поводу приезда в Иран. Поздравил и представитель голланд-
ской компании через переводчика. Они принесли извинения,
что не участвовали во встрече посольства, так как им «неизве-
стен был день его въезда» [10, с. 119 об.].
В тот же день эхтема девлет Фатх Али-хан Дагестани при-
слал к Волынскому «Бин башу, т. е. подковник (полковника)»
в сопровождении иш агасы с поздравлениями о приезде. Они
расспрашивали посланника о состоянии здоровья, о дороге
и т. д., затем преподнесли «в знак любви» от эхтема девлета
в подарок «несколько сахаров... на 20 больших мисах» [10,
с. 119].
Через мехмандар баши Волынский хотел передать эхтема
девлету благодарность за поздравления и подарок, но мех-
мандар баши отказался якобы из-за того, что было поздно.
От имени министра он передал посланнику приглашение на
обед. Волынский от обеда отказался, так как «прежде должен
видеть государя их, шахово величество, а потом будет время
видеть эхтема девлета» [10, с. 119, 119 об.]. Едва ли Волын-
ский с такой легкостью отказался бы от приглашения, если
бы предвидел последствия нанесенного им удара по тщеславию
Фатх Али-хана — всесильного министра шаха Султан Хосей-
на. Поблагодарив мехмандар баши за совет сначала повидать
эхтема девлета, так как он здесь «крайне фаворит шахов»,
Волынский заявил, что в России обычай таков: не посещать
никого до приема посланника государем [10, с. 119, 119 об.].
Действительно, Посольский приказ в России строго соблюдал
это правило, не допуская никаких встреч с иностранными по-
слами, пока глава русского государства не даст им приемную
аудиенцию.
Волынский остался верен этому дипломатическому прави-
лу, невзирая на сильный и длительный нажим со стороны пер-
95
вого министра. В течение 15—22 марта было сделано шесть
попыток добиться согласия Волынского посетить первого ми-
нистра. Не достигнув успеха, обидевшийся Фатх Али-хан Да-
гестани решил припугнуть посланника. Он просил мехмандар
баши передать, чтобы Волынский не присылал дворянина,
«понеже ему то не надобно; и желает он, эхтема девлет, чтоб
к нему посланник сам приехал, а ежели [он] не будет прежде
у него, то [он] не увидит и шахова величества» [10, с. 119 об.,
120]. На это Волынский ответил, что прислан к шаху царем
и должен сначала повидать его, но «ежели [шах] не изволит
ево к себе допустить, то он, посланник, с тем и назад поедет
и так донесет [своему государю]... что его шахово величество
принять не изволил» [10, с. 120].
16 марта мехмандар баши настойчиво продолжал убеждать
посланника, заверяя, что он «шаха не увидет, ежели у него,
эхтема девлета, прежде не будет». На доводы Волынского,
что иранского посла Фазл Али-бека сначала принял царь, а
потом канцлер, мехмандар баши отвечал, что в Ирине свои
обычаи и если посланник не поедет к первому министру, «то
не чает, чтоб [посланник] мог видеть шаха, что есть сущая
правда» [10, с. 120 об.]. Наконец, мехмандар баши пытался
разжалобить Волынского. Если посланник не поедет к эхтема
девлету, говорил он, то «и с того ему беда, от чего он про-
пасть может». На это посланник ответил, что не может
для его спасения «потерять честь государя своего» [10,
•с. 120 об., 121 об.].
17 марта эхтема девлет через мехмандар баши решительно
потребовал «получить отповедь (ответ) от посланника — хочет
ли к нему ехать или нет», на что Волынский сказал, что ответ
им уже дан. 18 марта он направил в посольство джульфин-
ского дарогу с уговорами — «не упрямиться... ибо он то за ве-
ликое бесчестие себе причитает, что он, посланник, к нему
не едет». Волынский ответил, что бесчестия здесь не видит,
но удивляется поведению министра, который поступает с ним,
«как с сущим невольником. И приказывает к нему» и угро-
жает не допустить к шаху, а в результате «получается, что
шаху не нужна дружба царского величества». Волынский вы-
разил надежду, что шах не посвящен в деяния своего министра
[10. с. 121 об., 122].
19 марта посольство посетил Фазл Али-бек. Начал он изда-
лека, обещая «посланнику быть верным приятелем» и убеж-
дая верить ему во всех советах. Он попросил забыть «о всех
противностях в Шемахе» и не говорить о них шаху Султан
Хосейну, как поступил и он в России. Волынский не поверил,
что ему в России чинились «противности», и пытался узнать о
них подробнее, но Фазл Али-бек вместо ответа пустился в
рассуждения, что в дороге, дескать, бывают разного рода не-
доразумения, в оценке же их применительно к посольству
96
Волынского следует учесть, «что в их государстве уже 7 лет
должного дожжа (дождя) не бывало» [10, с. 123—124], на что
Волынский иронически-серьезно заявил, что если бы царь
знал, что на его посланника возложат вину за отсутствие дож-
дя в Иране, он не послал бы его -к шаху в бездождевой пе-
риод. Ирония задела Фазл Али-бека. Он спросил о возрасте
посланника. Волынский ответил, что его годы здесь ни при
чем, что молодость его не бесчестит, и что в России молодых
выбирают в посольства, а вот здесь, в Иране, обычай назначать
в посольства, «которые б были совершенными летами (в зре-
лых годах), также чтоб пусы (животы) болыпия были» [10,
с. 125, 125 об.]. В России же «в такие дела не по старости
лет выбирают. Также и не потуму (по тому), у ково усы ве-
ликий, но по достоинству». В конце беседы Фазл Али-бек все
же посоветовал поехать к эхтема девлету и не жаловаться
на Хосров-хана [10, с. 125 об., 126].
Последняя попытка уговорить Волынского была сделана
22 марта иш агасы Наджа Кули-беком. Он начал превозносить
силу и могущество первого министра шаха: в Иране «все под-
чинено» ему и он «что хочет, то и делает». Шах, ценя его за
ум, подтверждает все его действия. Иш агасы советовал:
«Ежели хочет он, посланник, себе лутчей чести и славы, то б
поступал приятно и любовно с эхтема девлетом». Убеждая и
одновременно угрожая, он говорил, что «ежели с ним [эхтема
девлетом] будет иметь дружбу, то [посланник] все получит,
чего пожелает, ибо здесь не инаго, но ево вся власть, и оне
сами не помнят такого фаворита». Но если эхтема девлет не
будет доволен посланником, то последний «здесь не [с]может
никакова дела окончить» [10, с. 126 об.—127 об.]. Видя, что
посланник не сдается, иш агасы вынужден был передать Во-
лынскому слова эхтема девлета, что ему пришло время сви-
деться с шахом. Это означало конец спору [10, с. 127 об.].
Посланник был рад этому, но просил сообщить о церемониале
предстоящей аудиенции, «в чем надлежит заранее согласитца
(договориться), ибо ежели что он, посланник, признает за
противность чести царского величества, то о сем объявить мо-
жет» [10, с. 127 об., 128]. Тем самым Волынский предупреждал,
что согласится на аудиенцию на условиях, на которых он до-
говорится заранее. 23 марта эхтема девлет заявил Волынскому
через иш агасы, что хотя и желал до приема у шаха увидеться
с ним, «однако ж когда [он] не поехал [то он, эхтема девлет]
в том полагаетца в его волю» [10, с. 130].
Так закончились недельные переговоры со всемогущим пер-
вым министром шаха. Однако упорство и настойчивость
посланника породили враждебное отношение министра к Во-
лынскому. В этом эхтема девлет узрел подрыв своего авто-
ритета и чуть ли не личное оскорбление, о чем и заявил
джульфинский дарога Волынскому.
7 Зак. 74
97
Правильно ли поступил Волынский, так рьяно отстаивая
этот параграф дипломатического ритуала? Изученный мате-
риал позволяет утвердительно ответить на этот вопрос. Таким
поведением Волынский заставил эхтема девлета признать в
своем лице представителя великой державы, твердо придержи-
вавшегося определенных правил.
Только учитывая недружелюбие шахского двора к посоль-
ству, временами доходившее до открытой враждебности, и,
изучив условия правления слабовольного, неумного религиоз-
ного святоши Султан Хосейна, целиком находившегося под
влиянием евнухов и духовенства, можно правильно оценить
сложность обстановки, в которой пришлось действовать
А. П. Волынскому.
Итак, первая неделя пребывания посольства в Исфахане
ушла на словопрения с эхтема девлетом о посещении его по-
сланником до аудиенции у шаха. Последующие же 13 дней,
не менее напряженные, были посвящены переговорам с ним
же о порядке приема у шаха. И если непреклонность Волын-
ского в первом случае повлекла за собой репрессии в форме
отказа посольству в ремонте его дома, то во втором она при-
вела к изоляции: посольские люди не могли даже выйти за
ворота, чтобы купить продовольствие и фураж.
В русской исторической литературе, в частности у С. М. Со-
ловьева, не совсем правильно указывается на то, что иранские
власти сначала «недурно» приняли посольство Волынского,
«но через несколько дней, не объявляя ничего, заперли его
в доме, приставили такой караул, что пресекли всякое сооб-
щение, и это продолжалось полтора месяца» [80, с. 664]. В эту
формулировку следует внести поправку, несмотря на то что
цитата взята С. М. Соловьевым из донесения Волынского
канцлеру от 8 июля 1717 г.: «Здесь сначала я принят не худо6,
однако ж по нескольких днях, не объявя ничего, меня за-
ключили на двор и такой караул приставили крепкой, что не-
возможно было ко мне кому приттить, ни мне посылать, кроме
того, что купить хлеба или мяса и то за их караулом и тако
я в сем заключении был мало не полтора месяца, хотя не в
самой тюрме, только не лутчей» [11, с. 199, 199 об.].
Вряд ли Волынскому, осведомленному о том, как посту-
пал Посольский приказ с иностранными миссиями, следовало
удивляться изоляции в Исфахане. Фазл Али-бек, например, до
приема Петром I, также подвергся изоляции, с той лишь раз-
ницей, что его посольство обильно снабжалось всем необхо-
димым [23, с. 37]. Здесь важно другое — особенное отношение
иранских властей к русскому посольству. Волынский с момен-
6 «Не худо» — сказано с большой натяжкой, если вспомнить, что встречи
посольства под Исфаханом, по существу, не было. Вселение же в непригодное
для жилья помещение было надругательством.
98
та высадки на иранскую территорию был встречен насторо-
женно и не очень дружелюбно. В Шемахе эти отношения при-
няли враждебный характер. Картина не изменилась и по при-
бытии в столицу.
Была ли обоснована такая враждебность? Вероятно, да.
Волынский подтверждает это, когда говорит, что его изоли-
ровали после того, «когда [в Исфахане] получили ведомости
от Астрабадскова хана о прошлогоднем приходе князя Черкас-
ского, построении в том крае крепостей, то меня и горше за-
ключили, а к тому же прибавили несколько и лжей, будто
войска росийские несколько тысяч впали в Гилянь. Также и
около Терков множество калмыков обретаетца, о которых сум-
невалися, что пойдут на шевкалов. Того ради здесь великую
суспицию (подозрение) поимели, что .меня и на аудиенцию
допустить не хотели» [11, с. 199, 199 об.]. Эта подозрительность
подогревалась нелепыми слухами, распускавшимися окраинны-
ми феодалами — правителями северных провинций, заинтере-
сованными в использовании в корыстных целях опасности на-
падения России на их области в качестве предлога для уклоне-
ния от уплаты налогов и поставки войск. Они утверждали, что
и то и другое нужно им для насущных нужд обороны. Так
поступал и хан Шемахи, и хан Астрабада.
В обстановке подозрительности к Российскому государству
из-за похода Черкасского на Хиву и личного недружелюбия
всесильного Фатх Али-хана Дагестани возникла новая, не ме-
нее продолжительная и острая дискуссия об условиях приема
шахом посланника. Переговоры начались 22 марта 1717 г. и
закончились фактически на самой аудиенции у шаха 4 мая.
Потребовалось полтора месяца, чтобы договориться о том, кто
и как примет из рук Волынского царскую грамоту; будет ли
посланник и его овита при шпагах на приеме; будут ли они
в обычной обуви или в чулках; будет ли шах стоять или си-
деть во время принятия грамоты и т. д. Причем иранская
сторона проявляла удивительное упорство и непостоянство:
согласованные решения неоднократно отменялись.
В первый же день переговоров Волынский потребовал,
чтобы царскую грамоту принял Султан Хосейн [10, с. 128].
23 марта иш агасы сообщил о согласии шаха, а 24 марта до-
бавил, что шах будет принимать посланника сидя и что за
посланником заедут мехмандар баши и знатные кизылбаш-
ские господа. На этом иранская сторона решила закончить
обсуждение церемониала. Посланник же, опасаясь унижения,
потребовал уточнения деталей аудиенции. Например, быть ли
при оружии на приеме у шаха. В России без шпаги ходить
считалось бесчестием «и почитается... наравно з бабами». Он
хотел уточнить все—«от главной вещи до последней», чтобы
не могло «какое несогласие учинитца» [10, с. 131 —132 об.]. Он
записал в Журнале, что остерегался «такова состояния [бес-
7*
99
честия], как бывшей у них разыдент [Кучуков] 7... тогда как он
хочет быть в почете у них» [10, с. 132, 132 об.].
Мехмандар баши пытался отделаться обещаниями, заявив
от имени первого министра, что посланник «такую честь иметь
будет, .которой никто не видал», и «таво не имел [в мыслях];
что ему кто что учинит противно, ибо никто никакой и видом
противности не покажет». Но Волынский требовал уточнений
в вопросе об оружии и башмаках, так как прежним русским
послам приходилось заказывать «особливые башмаки без по-
дошев... сверх которых надевают туфли... [которые] у дверей
оставят, а в тех пойдут [к шаху]». Относительно шпаги он
заявил твердо, что «должен иметь [ее] при себе», а башмаки
снимать — «то зело ему учинить противно» [10, с. 132 об., 133].
Добивался также Волынский, чтобы в приемном зале «не
показано ему было [бы] никакой неволи (насилия), а именно:
чтоб ево за руки никто не держал8 и о поступках ево ник-
то б не указывал и ни к чему б не принуждал». Он сам знает,
«какую честь отдавать» шаху. Требовал он также, чтобы ска-
зали, через какие из десяти ворот дворца его введут к шаху
[10, с. 133]. «Для лучшей памяти» Волынский сформулировал
эти четыре требования в письменном виде.
27 марта иш агасы оповестил посланника, что шах согла-
сился на его требования, за исключением вопроса о шпаге и
башмаках. Главное, подчеркивал иш агасы, шах согласился
лично принять грамоту Петра I. Заверяли посланника, что «его
за руки держать в полате приема не будут», но при передаче
шаху грамоты «иш агасы шахов примет его, посланника, под
руку с достойною честью, а не в той мере, чтобы держать его»
[10, с. 134, 134 об.]. Наконец согласился иш агасы и на то,
чтобы посланник был при шпаге, а Волынский пошел на уступ-
ку в вопросе о башмаках. Он сказал: «...будет иметь на ногах
штиблеты, которые, пришед к шаховой каморе (комнате) ау-
диенции, снимет...». Иш агасы это понравилось, только он по-
требовал, чтобы башмаки были чистые,—в чем его и заве-
рили [10, с. 134 об., 135].
Далее Волынский выдвинул еще пять условий: поставить
стул около трона шаха для посланника; приложиться к руке
шаха, а не целовать полу его одежды; шах должен поцеловать
царскую грамоту (как это сделал шах Сефи I в 1636 г.) и по-
ложить ее подле себя; о равенстве места возле шаха Волын-
ского и эхтема девлета. О подарках договорились, что шаху
7 Василий Кучуков был послан Петром I в 1697 г. к шахскому двору в
качестве резидента. О нем в ЦГАДА не сохранилось архивного дела. По за-
падноевропейским источникам, он проявил нетерпимость в вопросах диплома-
тического церемониала и за это якобы был посажен в тюрьму (точнее, под
домашний арест), а потом выслан из Ирана [94, с. 489; 97, с. 60, 61].
8 На аудиенции, очевидно, в целях безопасности приближенные шаха всех
подходивших к нему Держали за руки. Не делали исключений и для иностран-
ных представителей.
100
они будут вручены через два-три дня после аудиенции [10,
с. 135—137].
28 марта 1717 г. иш агасы явился к Волынскому с отрица-
тельным ответом эхтема девлета по трем пунктам: о целова-
нии шахом царской грамоты и посланником шаховой руки и
относительно права посланника сидеть при шахе. Волынский,
однако, добивался своего, приведя пример с целованием руки
у шаха Сефи I в 1629 г. русским послом Андреем Плещеевым.
Иш агасы вынужден был согласиться еще раз довести до све-
дения эхтема девлета о настояниях посланника [10, с. 137—138].
Интересная деталь. Когда дискутировался вопрос о праве
посланника сидеть в присутствии шаха, Волынский предложил
об этом доложить шаху. В пылу спора иш агасы проговорился,
заявив, «его шахово величество дел никаких не изволит слу-
шать и его величеству ни о чем не докладывают». Волынский
был поражен таким откровением, а иш агасы обещал донести
эхтема девлету.
29 марта иш агасы привез Волынскому совет эхтема дев-
лета не настаивать на своих условиях и положиться «на волю
шахова величества, не опасаясь ничего [так как эхтема дев-
лет] никакой противности к чести царского величества не учи-
нит, что посланник сам увидит» [10, с. 140, 140 об.]. Понимая,
что «больше учинить невозможно, понеже [иранские власти]
зело в том упорно стали и не хотели ни стула дать, ни того,
чтоб шахову целовать руку», и, действуя в соответствии с треть-
им пунктом инструкции от 7 июля 1715 г., Волынский вынуж-
ден был объявить, что он надеется, что они «противности чести
царю не учинят», но чтобы они «разсудили... [что] какая в том
деференция (различие) будет» что царь принимал иранского
посла стоя, а шах будет принимать сидя, но, желая крепкой
дружбы, полагается на волю шаха Султан Хосейна и спорить
больше не будет [10, с. 140 об., 141; 8, с. 150 об.]. Опасаясь
перегнуть палку, как это сделал Кучуков в 1698 г., Волынский
пошел на уступки. Предвидя возможность отказа иранской
стороны от того, на что они дали согласие, Волынский в тот
же день направил Матвея Карцева к эхтема девлету за пись-
менным подтверждением принятых соглашений. Привезенный
Карцевым документ за подписью эхтема девлета «Оные вы-
шеописанные пункты согласны» '[10, с. 141 об., 142 об.] содержал
10 согласованных из 12 пунктов, предложенные Волынским:
1. Русский посланник прибывает в сопровождении знатных
людей на аудиенцию к шаху. 2. Посольский кортеж въезжает
в шахский дворец через ворота Алла Кули. 3. Его встречают
во дворце в трех местах. 4. Посланник и его свита на приеме
у шаха будут при шпагах и в башмаках. 5. На приеме его ни
в чем силой принуждать не будут, «как в поклонах, так и в
протчем», и не будут препятствовать поступать по своему ус-
мотрению. 6. Аудиенция устраивается в зеркальной палате.
101
Посланник и эхтема девлет сойдутся у бассейна, чтобы вме-
сте подойти к шаху. 7. После речи посланника шах примет
грамоту от Волынского, а иш агасы возьмет его под руку «з
достойною честью, а не <в той мере, чтоб держал». 8. Принятую
грамоту шах положит возле 'себя и спросит о здоровье царя.
9. На обеде у шаха место посланника будет выше других.
10. После обеда его проводят до дома те же знатные иранцы.
Пункты же о стуле для посланника возле шаха и целова-
нии шаховой руки эхтема девлет не подтвердил [10, с. 141 об.,
143].
30 и 31 марта переговоры продолжались, так как посланник
настаивал на принятии двух несогласованных пунктов [10,
с. 145, 145 об.].
Сколько-нибудь существенных записей в Журнале с 1 до
7 апреля не сделано, если не считать запись о происшествии
бытового характера, свидетельствующем о крутом нраве Во-
лынского. Суть в том, что к посольству по дороге пристал по-
лоняник, проданный в рабство, после крушения его судна
под Тарками. 1 апреля он сбежал, взломав сундук посланника
и украв какую-то сумму денег. По требованию посольства
диван-беги выдал его Волынскому. Его дальнейшая судьба
неизвестна. У Волынского только записано, что беглец достоин
смерти, но по просьбе эхтема девлета он якобы простил его
[10, с. 145 об. —147].
За недельный перерыв в переговорах при шахском дворе
произошли «какие-то перемены, повлекшие за собой изменения
в отношениях с посольством. 7 апреля эхтема девлет аннули-
ровал достигнутые с Волынским соглашения. Более того, он
отказался поддерживать какие-либо отношения с посольством.
Причиной этого послужила военная экспедиция князя Алек-
сандра Бековича-Черкасского в Хиву. Очевидно, в начале
апреля шахский двор получил новые сведения о высадке вес-
ной в бывшем устье Амударьи пятитысячного отряда Бекови-
ча-Черкасского. Это очень насторожило шахский двор, счи-
тавший «среднеазиатских ханов вассалами шахской короны.
Сведения поступили от астрабадского губернатора. Как сооб-
щал Волынский 8 июля 1717 г. секретно в Петербург, он по-
требовал от шаха помощи войсками для обороны Астрабада
[11, с. 199, 199 об.]. При этом губернатор заведомо в 10—20 раз
преувеличил число высадившихся русских войск и заверял
двор, что Бекович-Черкасский намерен повернуть на Иран.
Естественно, тут же последовали враждебные акции про-
тив посольства. 7 апреля мехмандар баши явился к посланни-
ку и в грубом императивном тоне потребовал от имени пер-
вого министра, чтобы Волынский был готов в любую минуту
следовать на аудиенцию к шаху. И добавил, что шах разду-
мал и царскую грамоту из рук посланника принимать не бу-
дет, «в протчем церемонии будут с ним поступать так, как
102
хотят... по своему обыкновению», а не так, как хотел бы по-
сланник. Застигнутый врасплох, Волынский смог только вы-
сказать крайнее удивление непостоянству иранских властей,
которые «б чем согласилися, то паки ныне, без всякой при-
чины хотят п[е]ременить» [10, с. 147 об., 148]. Он попытался
воздействовать на эхтема девлета угрозой отъезда и заявил,
что поскольку шахский двор «таковы непостоянны, то он, по-
сланник, опасен (должен опасаться) поступать во (пойти на)
аудиенцию прежде, нежели с стороны их обязан будет9 пись-
мом против того, как прежде сего согласился о церемонии».
А если он не увидит шаха и «отсюды отправлен будет, то он
винен в том не будет», так как «вновь им никакой противности
не объявлено» [10, с. 148, 148 об.]. Видя «такое безчеловечное
и безстыдное непостоянство», в котором, конечно, воля шаха
поступать, как он хочет, «он, посланник, целой год будет
здесь жить — или и завтра выслан будет, а он иначе посту-
пать не будет, кроме того, как согласился (договорился)
прежде» [10, с. 148, 148 об.]. На категорическое заявление по-
сланника мехмандар баши ответил, что эхтема девлет при-
казал высказать его решение, но «ответа не брать», и он воз-
ражений Волынского эхтема девлету «передавать не будет»
[10, с. 148 об.]. На это посланник не менее решительно отве-
тил, указав на «их... бесстыдное непостоянство», что он «сюда
не в шклявство (рабство) прислан... [и] шклявом быть не мо-
жет», поэтому «предпочтет потерять свой, живот, нежели честь
царя» [10, с. 148 об.]. 8 и 9 апреля эхтема девлет отклонял все
обращения посланника [10, с. 149, 149 об.], что означало раз-
рыв дипломатических отношений. Иранские власти полностью
блокировали посольство, не пуская даже рабочих для ремонта
его помещения.
Только 14 апреля Волынскому удалось вызвать мехмандар
баши и заявить протест против такой изоляции и потребовать
ответа, «за что без причины мучают». Если иранским властям
«не угодно посольство от... [царя, тогда] он просит, чтоб шах-
ское величество повелел то посланнику объявить и его назад
отпустить» [10, с. 151, 151 об.]. На следующий день мехмандар
баши пришел в посольство с ультиматумом: «Ежели он в
церемонии [согласится] поступать так, как у них обычай, то
добро, а будет не так, то откуды приехал, туда б и ехал», а
все то, что «с ним согласились прежде того, [то] ничего для
его дела не будет, а [они] будут так поступать, как знают».
При этом министр велел напомнить посланнику об их резиден-
те Кучукове и о том, как они его «выгнали, никого не боясь»,
и чтобы Волынский как бы «того ж не дождался», тем более
что эхтема девлет докладывал о посольстве шаху, но тот «ни-
9 Обязан будет — иранская сторона обязуется перед русским посоль-
ством.
103
чего делать не хотят» [10, с. 152—153). Следовательно, к шаху
обращаться было бесполезно, так как в Иране все находится
в руках эхтема дев лета. Однако Волынский не сдался. Он
спросил у мехмандар баши: «Неужели иранские власти му-
чают его из-за желания, чтобы он уступил им за счет чести
русского царя?» Мехмандар баши нехотя, но ответил утвер-
дительно, заявив, «что умной сам то ж признать может». Тогда
Волынский решил польстить эхтема девлету, попросив пере-
дать, что он, посланник, не верит, чтоб такой фаворит и пер-
вый министр шаха «мог себя явить в своих словах непостоян-
ным» [10, с. 153 об., 154].
15 апреля переговоры между Волынским и Фатх Али-ханом
возобновились. Эхтема девлет, очевидно, решил, что доста-
точно напугал посланника и вынудил его быть более сговор-
чивым. Что-то заставило и Волынского пойти на уступки. За-
писей об этом в Журнале нет. Объяснить это можно, лишь
вспомнив о третьем пункте инструкции — не доводить до того,
«без чего по их обыкновению обойтится невозможно» [8,
с. 150 об.]. Определенную роль сыграло, вероятно, и вскрытое
письмо Бековича-Черкасского10 с информацией о походе на
Хиву, полученное посольством 9 марта 1717 г. через Ивана
Хохоинта. Волынский увидел, как остро реагирует шахский
двор на появление русских войск на берегах Каспия, вблизи
границ Ирана, и решил действовать осторожнее и более гибко.
18 апреля эхтема девлет известил Волынского, что посоль-
ство «так тесно держат ни за что иное, кроме того, чтоб он
не претендовал... [на то], дабы сам шахово величество у него,
посланника, грамоту принял», поэтому он должен положиться
на волю шаха, «а ни о чем бы не говорил», как не претендо-
вал ни на что и иранский посол в России. Последнее Волын-
ский не оставил без ответа, разъяснив, что Фазл Али-беку в
России было сделано по чести и ему нечего было добиваться
[10, с. 154, 154 об.]. Мехмандар баши вновь напомнил Волын-
скому о судьбе Кучукова, с которым «и того злее поступали»
только за то, что он не хотел никому вручать царскую грамоту,
кроме как в руки шаха. Посланник на это миролюбиво заявил,
«что он таким дурачеством» заниматься не будет, «и не будет
противитца воли шахова величества, понеже [послан] яко к
доброму своему соседу и приятелю, надеяся на древнюю лю-
бовь... [и поэтому] его шахово величество никакой противно-
сти и предосуждения чести царского величества учинить не
изволит. Однако ж, как ныне он, посланник, видит, что ему
в том есть крайняя неволя. Того ради [он] противитца воли
шахова величества не будет, но полагается, как в чести цар-
10 8 июля 1717 г. в зашифрованном донесении к канцлеру Волынский со-
общал об этой оплошности Черкасского: «Хотя я ему в Астрахани и дал от
себя особливую азбуку, только он оной не употребил» [11, с. 204].
104
окого Беличества, так и в протчем на волю его величества,
понеже хотя в чем и учинено будет предосуждение чести цар-
ского величества, то он, посланник, в том уже пред царским
величеством ответствовать не будет, что слабо и неосторожно
поступил, а будет иметь единое оправдание своею неволею.
Точию (только) просит о том, чтобы его шахово величество
то именно донесено было, как его шахово величество изволит
с ним, посланником, в церемонии и протчем поступать, так и
при дворе его царского величества присланным от шахова ве-
личества послом и посланником против того же взаимно рав-
ною мерою в поступках воздано будет всем. А ежели шахово
величество изволит у него, посланника, сам грамоту принять,
то он, посланник, может отважитца в том, хотя и письмо дать,
что его царское величество у послов их будет сам принимать
грамоты» [10, с. 155, 155 об.]. После такого, сделанного в со-
ответствии с третьим пунктом инструкции заявления Волын-
ский внес предложение (свидетельствующее, что он еще не
утратил окончательно веры в здравый смысл эхтема девлета)
о письменном закреплении взаимного обязательства о приеме
дипломатических грамот главами государств Ирана и России.
Волынский попросил предупредить также шаха, что обо всем
происшедшем между ним и иранскими властями он донесет
Петру I, «ибо ему, посланнику, оболгать своего государя не-
возможно, точию должен... доносить правду» [10, с. 155 об.,
156]. Когда же шах «известен будет о его, посланника, доно-
шении, тогда ему как повелит [шах], так он по воле ево и бу-
дет поступать». Однако он настаивал, «чтоб ему прежде ау-
диенции объявлено было, каким образом у него грамоту эхте-
ма девлет примет и где».
Довольный успехом (тем, что ему удалось то, что не смог
добиться иш агасы), мехмандар баши поспешил к первому
министру. Перед уходом он сказал Волынскому, что эхтема
девлет «примет у него посланника, грамоту близ шахова ве-
личества у его трона». Решение Волынского подчиниться воле
шаха было единственно правильным, что и подтвердил ему
мехмандар баши, выходя из посольства: «Зело изрядно учи-
нил... [что положился на волю шаха]», а если бы продолжал
спорить, «то б еще ему злее было нежели Кучукову, что уже
делать [эхтема девлет] и намерен... был» [10, с. 156, 156 об.].
Другими словами, шахский двор уже принял программу враж-
дебных действий против русского посольства, последствия ко-
торых предугадать было нетрудно, учитывая деспотизм иран-
ских правителей и ограниченность шаха и первого министра.
Подтвердил это тот же мехмандар баши, добавив тоном осуж-
дения к сказанному, что их Иранское государство «оттого и
разорилось, что оне [шахские власти] не думают того никогда,
что впредь быть может, а делают так, как на ум придет».
Убийственную характеристику своих правителей мехмандар
105
баши закончил пророческими словами, что он «и чает, что их
государству от того пропасть будет» [10, с. 156 об.].
Только через три дня после «капитуляции» Волынского эх-
тема девлет удосужился ему ответить. Первый министр еще
раз подчеркнул, «что оне [шахские власти] так делать будут,
как хотят, и никто им указать не может, а им до тово какое
дело, какую честь будут давать послам их персидским при
дворе царского величества, понеже [там] и еами знают, как
надлежит почитать их. Однако ж в России там делают как
хотят11, а оне с ним, посланником, так будут поступать, как
знают. А о дне аудиенции никто знать не может... и кто емеет
[об этом] -спрашивать шахово величество?» Посланник должен
быть готов в любую минуту к вызову на прием к шаху [10,
с. 156 об., 157].
На протест Волынского против изоляции посольства эхте-
ма девлет поручил мехмандар баши сказать, что только после
аудиенции у шаха «тогда ему будет учинена честь и свобода,
а прежде того, чтоб ничего не ожидал, понеже у них в госу-
дарстве такой обычай». И несколько смягчая тон, эхтема дев-
лет добавил, что, как и прежде, он остается его приятелем и
чтобы не досадовал на него за то, что все так переменилось,
так как «шах того делать не захотел» [10, с. 157, 157 об.].
Но прием был отсрочен еще на две недели. Отсрочка была
вызвана объективными причинами. События, происшедшие
между 21 апреля и 4 мая, продемонстрировали шаткость цент-
ральной власти в столице, внутренние социально-политические
противоречия и недовольство населения.
24 апреля Волынский записал в Журнале: «Здесь, в Гиспо-
гани, учинился ребелион (мятеж), которой прежде начался
от нищих, а к ним пристали лоты, за то, что хлеб зело высо-
кою ценою продают... прежде сего был батман11 12 хлеба по
4 ал[тына] (3 коп.), ныне по 4 гривны (по 10 коп.). Мясо
батман было по 5 ал., ныне по 6 и по 8 гривен. Пшено было по
2 гривны, а ныне по 8 гривен... Также и прочей всякой харч
и живность ныне продают втрое и вчетверо против прежнего»
[10, с. 157 об.].
Сообщая о хлебном бунте, Волынский дает интересные
объяснения его причин. Он описывает безудержный грабеж
населения власть имущими, установившими монополию в Ис-
фахане не только на съестные припасы, но и на производив-
шуюся там парчу. Главным хищником Волынский называет
эхтема девлета. «Весь харч, также и лучшее парчи, которые
11 Очевидно, иранский посол Фазл Али-бек необъективно информировал
шахский двор об отношении к нему русских властей во время его пребывания
в России в 1711—1713 гг. Судя по архивным материалам, обращались с ним
исключительно доброжелательно [23].
12 Батман (перс.) — мера веса. Тебризский батман равен 2,969 кг, шах-
ский батман — 5,939 кг.
106
здесь делают, продавать заказано всем, кто те заводы и про-
мыслы имели. И продают >и доргуют (торгуют) [всем] тем
только от эхтема девлета... [и только] у него берут протчие на
откуп. Также и хлеба на продажу никто не волен привести,
кроме эхтема девлета, а кто и привезет, то должен продать
ево откупцикам, а тот уже в городе будет продавать» [10,
с. 157 об., 158]. Такая система торговли в условиях голодного
года привела к росту спекулятивных цен на хлеб и к широ-
кому недовольству населения, восставшего 24 апреля против
произвола и грабежа.
«Услыша [о восстании], — сообщает Волынский, — шах по-
слал уговаривать ребе[ле]зантов диван бека, котораго оне
встретили и проводили каменьем. А потом пришли к шахову
дому человек с 3000 з дубьем и с каменьем и выламили во-
рота». Шах «изволил в хареме спрятатца, куда оне не пошли»,
после чего он благоразумно «в сей ночи в трех или в четырех
персонах изволил уехать в новую крепость свою в Фарабат»,
расположенную за Джульфой в горах [10, с. 158].
Далее Волынский пишет, что восставшие чуть не убили слугу
посольства, посланного для покупок в город. Узнав, что он из
русского посольства, толпа «ево хотели убить, а сказали вину
ту, что как сюда приехал посланник, то хлеб стал от него... до-
роже». Спас его лавочник [10, с. 158 об.]. Этот эпизод свидетель-
ствует об агитации, которая велась в столице против посольст-
ва, чтобы отвлечь внимание населения от истинных виновников
спекуляции хлебом.
Используя шиитский фанатизм, правители Исфахана пы-
тались переложить вину на неверных гяуров из посольства.
Последующие события до того взбудоражили шахский двор,
что пришлось созвать государственный совет.
25 апреля вернулся курьер шаха из Гиляна. Он был послан,
чтобы узнать, чьи корабли пристали к берегам Гиляна. Сооб-
щил он также, что там «учинился бунт и во многих местах
побили и переменили управителей, а поставили, выправ (вы-
брав) своих. И ныне оных в собрании (в сборе) з 20 тысяч»
[10, с. 158 об.].
Бунт в Гилянской провинции в 1717 г. был проявлением
недовольства крестьян повышением налогов, проводимым пра-
вительством шаха Султан Хосейна в конце XVII — начале
XVIII в.
Советский иранист И. П. Петрушевский писал: «Налоги с
крестьян, ремесленников и купцов, в течение XVII в. повышав-
шиеся медленно, между 1698 и 1701 гг. были сразу увеличены
в 2—3 раза. Размеры их казались современникам (Исайя
Хасан Джалалян) баснословными. Введены были, кроме того,
три новых податных сбора» [65, с. 306]. Вместо объективных
причин недовольства народа гилянские власти давали, со-
образуясь с собственными желаниями, следующие объясне-
107
ния: мятеж начался «от того, что в прошлом, в 1716 году
видели многие на Каспи[й]ском море великие неприятельские
корабли» [10, с. 158 об.]. Так как корабли могли быть только
русскими, Россию и обвинили в попытке завоевания Ирана.
В Исфахане говорили, записывал Волынский в Журнал: «При-
несены ведомости, что уже в сие <время несколько войск росий-
ских и вступили в Гилянь». Или еще: «Также бутто и в шам-
кали 'впали десять тысяч калмыков, при которых обретается
несколько и регулярных (русских) полков» [10, с. 158 об.,
159]. Вспоминались даже такие нелепости, как на судне, на
котором в 1711 г. был отправлен якобы иранский посол «Фез-
ли Али бек к Санкт Петерзбурху, а признавают, что на том
судне изволил быть сам его царское величество высокою пер-
соною» [10, с. 159].
Как же отнеслись к этим нелепым слухам в Исфахане?
Волынский пишет: «И хотя о том здесь. сумневались, одна-
ко ж больше вменили в истину, что то сущая могла быть
правда» [10, с. 159]. Иранские власти не пытались проверить
эти слухи, хотя Волынский и ожидал, «что пришлют его о том
спрашивать, однако ж ни под каким образом не упоминали и.
не спрашивали» [10, с. 159].
Между тем 28 апреля шах созвал «великий консилий, на
котором и приняли те ведомости за истинные». Решение со-
вета было оригинальным: «И положили (постановили), что
посланнику аудиенцию не давать. Также усоветовали, чтоб
шаху ехать в Казбин» [10, с. 159 об.]. Такое решение было
принято под нажимом эхтема девлета, доносившего «шаху,
что он слышал заподлинно, что посланнику царское величе-
ство повелел претендовать, чтоб построить крепости близь
Касписково моря на берегах персидских, здесь близко Ги-
ляни, о чем бутто писал к нему [эхтема девлету] хан Астрабат-
ской, уверяя подлинно также и [о] том, что есть росийское
войско на Красных водах, которые там зделали превеликие
три крепости, близь границы персидской, и поступают непри-
ятельски, въезжают в провинцию Астрабатскую непрестанно
и рубят леса и отгоняют скотину ис под самова Астрабата»
[10, с. 159 об.].
Несмотря на вздорность, сообщения астрабадских властей,
измышлявших небылицы, причем с географическими неточно-
стями (Гилян перепутан с Астрабадом), могли серьезно ос-
ложнить положение Волынского, тем более что главное дей-
ствующее лицо в Исфахане эхтема девлет был настроен про-
тив посольства. Приходится удивляться, что черные тучи, сгу-
стившиеся над посольством, не разразились грозой.
Несмотря на решение консил,ия не давать аудиенции по-
сланнику, через неделю, 3 мая, к Волынскому явился мехман-
дар баши и сказал, что шах «повелел ево допустить на ау-
диенцию... завтра по полудни в четвертом часу» [10, 161 об.].
108
Объясняется это тем, что в шахском окружении нашлись
здравомыслящие люди, разоблачившие бредовые запугивания
астрабадского губернатора. Это подтвердил мехмандар баши.
В ответ на опровержения Волынским нелепых слухов он ска-
зал, что и «при дворе шаховом за самую истину того не по-
читают» [10, с. 160].
Разрядилась обстановка не без активного участия послан-
ника. 30 апреля он потребовал от эхтема девлета решения
вопроса об аудиенции. Сколько же времени, говорил он, мож-
но посольство «в таком заключении держать», которое «живет
на своих деньгах» в условиях, когда «цена на всякой харч
день ото дня прибавляетца». К тому же «и то великою нуж-
дою могут достать, купить с прибавкою [к] настоящей цены
против других... понеже ево людем никто не хотят продавать.
И того ради может он, посланник, со всеми при нем и з день-
гами помереть з голоду» [10, с. 160].
Небезынтересно отметить, что мехмандар баши объяснил
враждебность местного населения к людям посольства тем,
что они «ходят без караула» и не покупают «через мехменда-
ровых людей». Оставив последнее замечание без внимания,
Волынский объяснил мехмандар баши нелепость слухов о во-
енных замыслах царя, тогда как он шлет его, посланника, к
шаху для «утверждения вящей дружбы и любви», а не для
войны [10, с. 160—161]. Разъяснения Волынского действовали
на эхтема девлета, хотя он и продолжал линию нажима на
посольство. Оповещая Волынского 3 мая о приемной аудиен-
ции, первый министр не переставал добиваться от него обе-
щания не жаловаться шаху Султан Хосейну, предупреждая,
что «ежели хоть малую какую противность [посланник]
учинит или о чем будет спорить и говорить, то бы потом не
пенял —какое ему бесчестье учинено будет». Потребовал он
также, чтобы на посланнике и его людях не было бы башма-
ков и шпаг. Особенно он ратовал против оружия [10, с. 161 об.].
Волынский отвечал, что «напрасно ево такими страхами изво-
лят стращать», так как «он не сумневаетца, чтоб ему больше
того, какое [еще] новое бесчестие учинено было». Тем более
что вряд ли шах хочет разорвать древнюю дружбу с русским
царем. А если с ним еще «какое бесчестие учинено будет, то
[это] уже явная причина к разорванию дружбы с царским
величеством показано будет». Но Волынский надеется, что шах
не хочет этого, а если и сделает какое бесчестие, то не ему,
Волынскому, а царю, что на основе взаимности будет сде-
лано и в отношении иранских послов в России [10, с. 161 об.—
162 об.]. Таким образом, Волынский прибегнул к последнему
средству — угрозе разрыва дипломатических отношений с Иран-
ским государством в случае дальнейшего ущемления интересов
или чести посольства. Предупреждение сыграло свою роль.
Вечером 3 мая Волынский сделал заявку на 62 лошади
109
для 17 сопровождавших его на прием к шаху на 4 мая. А ут-
ром этого дая эхтема девлет устроил 'вопреки московским пра-
вилам дипломатического ритуала прием шахом одновременно
с русским посольством турецкого гонца, «которой сюда при-
ехал [не от султана, а] из Вавилона (Багдада) от паши Ва-
вилонскова» [10, с. 163]. Мехмандар баши не только подтвер-
дил -сведения о турецком гонце, но и в угрожающем тоне пре-
дупредил посланника, чтобы он «не говорил ничего, а ежели
чрез приказ дерзнет [что-то] учинить не так, как ему сказано,
то бы не пенял после за то, какое ему бещестие учинено будет»
[10, с. 163, 163 об.]. Одновременно он сообщил о дополнитель-
ной неприятности, что по распоряжению эхтема девлета «при
посланнике никого из свиты его не будет» 13, за исключением
толмача, да и то только для перевода речей шаха (10, с. 163,
163 об.].
Волынский проявил удивительную выдержку и спокойно
заявил мехмандар баши, что хотя «ему говорить и заказано
(запрещено), однако ж есть еще должность (обязанность),
чтоб пре[до]стерегать между государей дружбу». Шах посту-
пает неправильно, так как приглашает его, Волынского, к себе
«в одно время с таким бездельником, [который] вместе на-
ходиться на аудиенции будет», тем более что тот «прислан
от раба [от паши Багдада], а он от великого монарха» [10,
с. 163 об.— 164 об.]. Памятуя, что противоборствовать беспо-
лезно, он добавил: «Однако ж в том воля шахова величества,
на которую он уже положился» [10, с. 164 об., 165].
Аудиенция была назначена на четыре часа пополудни.
В третьем часу привели лошадей из шаховой конюшни. Мех-
мандар баши еще раз предупредил Волынского о шпаге и
башмаках. Тот ответил, что шпагу оставляет дома, а «будет
при нем только один кинжал», и он показал его. Мехмандар
баши глубокомысленно заметил: «То будто не шпага». На
посланнике и его свите были «башмаки обыкновенные с каб-
луками, а сверх оных принужден зделать особливые туфли,
которые можно надевать на башмаки» [10, с. 165, 165 об.].
Так, с взаимного согласия посланник обходил иранский обы-
чай, надев вторую пару обуви. Эхтема девлет, желая еще раз
унизить Волынского, не прислал, как это предусматривалось
ритуалом, знатных лиц для сопровождения его на аудиенцию.
Волынского сопровождали лишь мехмандар баши и мехмандар
Алла Кули-бек [10, с. 165 об.].
Посольство торжественно двинулось ко дворцу шаха в чет-
вертом часу в следующем порядке: вахмейстер (начальник
охраны) с обнаженной шпагой открывал шествие; 12 драгун
с ружьем и обнаженными шпагами (по два в ряд); литаврщик
на лошади; 4 трубача (трубили); конюший; шесть лошадей
13 В те времена считалось, что чем больше свита у посла, тем больше его
значение и величие пославшего его государя.
110
вели, подводных посланниковых; три егеря посланниковых с
его оружем (одна фузея и два штуцера), гофмейстер; 12 ла-
кеев в ливрее (по два в ряд); камердинер; два пажа; два тол-
мача; переводчик с грамотой царского -величества, заверну-
той в золотую парчу; капрал; 12 драгун пеших с ружьями (по
два в ряд); пять скороходов (один в золотом, четверо в сереб-
ряном платье); посланник, а по обе стороны — два гайдука
в венгерском платье и венгерских шапках с высокими перья-
ми; дворяне и прочие, с которыми в ряд ехали мехмандар ис-
фаханский и мехмандар шемахинский; канцеляристы и кречет-
ники (по два в ряд). Они ехали на присланных от шаха ло-
шадях, но уборы на седлах и уздечках были простые [10,
165 об.— 166 об.]. Около ворот шахского дворца «Алла Капы»
посланник и его свита сошли с лошадей и вошли во двор.
Мехмандар велел поднять для посланника железную цепь.
Здесь подошел корчи баши 14 и не очень вежливо (хотя было
ясно, что перед ним русский посланник), «перстом указав» на
него, спросил у мехмандар баши: «Тот ли он?» Получив под-
тверждение, отошел, не сказав ни слова. Через 200 саженей,
у ворот в шахские «сады с коврами», Волынскому предложили
отдохнуть, хотя сесть было не на что. Через четверть часа
принесли скамейку. Еще через 15 минут подошел эхтема дев-
лет Фатх Али-хан Дагестани. Волынский встал и поклонился
ему, а тот вместо ответа на приветствие спросил у мехмандар
баши: «Тот ли посланник?» Лишь получив подтверждение,
первый министр «сделал изрядной куплимент... (приветствие)»
и направился к воротам, а за ним потянулись придворные.
Посланника оставили ждать [10, с. 166 об., 167].
Мимо посланника провели в сад «пестрого слона» с «ара-
пом перед ним»; льва и львицу; 13 шаховых лошадей под сед-
лами с барсовыми и рысьими шкурами; провезли три золотых
котла (по пуду); 20 человек с посудой шаха и 200 гвардейцев
«с ружьем, а замков, — замечает Волынский, — ни у однова
ружья нет, только что фитили». Эта деталь говорила о многом.
Если у гвардии шаха было устаревшее оружие, то что гово-
рить об остальной армии? Более полутора часов прождал
посланник на дворе, после чего его пригласили к шаху, пред-
ложив «взять при себе только... 30 человек и тех только,—
сказали, — допустят до крыльца» дворца шаха. Через ворота
«редкой из нас,— отмечает Волынский,— прошел без толч-
ка». Так как страже у ворот показалось, что 30 человек — это
много, Волынскому пришлось «людей своих на четырех чело-
век убавить» [10, с. 167 об., 168].
В саду, по обе стороны бассейна, выстроились шахские
гвардейцы. Пройдя сто сажен, посланник и его свита оказались
14 Корчи баши — по Волынскому, вторая персона после эхтема девле-
та, а по Локкарту— один из четырех эмиров Ирана. Корчи, горчи
(тюрк.) — оружие. Отсюда — начальник шахской гвардии, корпуса стрелков.
111
у рундука (крыльца). Здесь сопровождавших задержали, про-
пустив в дом только Волынского, двух его дворян, священника,
лекаря, переводчика с грамотой и двух толмачей, т. е. всего
8 человек [10, с. 168, 168 об.]. Все они, за исключением свя-
щенника, переводчика и толмачей, «были все при шпагах...
никто не возбранил». Волынский настоял на своем. На рунду-
ке их заставили снять туфли, а на другом всех «удержали»,
оставив с посланником лишь переводчика с грамотой и тол-
мача [10, с. 168, 168 об.]. В большом зеркальном зале послан-
ника встретил иш агасы баши с золотым посохом. Он сказал:
«Ево, посланника, шах изволит спрашивать» — и повел его
к шаху.
Прием у шаха Волынский описывает так. Позади шаха
Султан Хосейна стояли евнухи с его оружием. Слева от шаха
у стены стояли эхтема девлет и корчи баши, а рядом с ни-
ми— куллар агасы15; справа от шаха — иш агасы баши. Здесь
же сидел диван-беги16, а рядом с ним <кушти баши (главный
палач). За ними находились два шахских врача и другие при-
ближенные, всего до 200 человек. Перед шахом у фонтана,
«сажени с три от шахова места по правую сторону», сидел
«узбецкой принц» [10, с. 171, 171 об.]. Шах Султан Хосейн
одет был чрезвычайно скромно: «Платье обыкновенное, ис-
поднее и верхнее... и челма, простая, в которой было воткнуто
на правой стороне несколько журавлиных перьев...»17, тогда
как «на знатных были челмы 'круглые, 'которые кругом были
оптыканы высокими страусовыми перьями с запанами (за-
стежками), а верхних кафтанов ни на одном не было» [10,
с. 171—172 об.].
Остановившись в четырех-пяти аршинах от шаха, Волын-
ский начал речь. Переводил толмач, а его слова «иш агасы
баши, подходя, доносил шаху». Не успел он сказать «и чет-
вертой части речи», как шах прервал его и приказал иш агасы
баши взять у посланника царскую грамоту. Волынский оста-
новил иш агасы баши, ринувшегося выполнять шахский при-
каз, заявив ему, «что [он] еще не всю окончил речь». Шах при-
казал, «чтоб [посланник речь] говорил, отдав грамоту».
Взяв грамоту у переводчика, Волынский хотел подойти и
вручить ее шаху, но путь ему преградил эхтема девлет «и, не
допустив с аршин до шаха, принял [грамоту]... и отнес к шаху
и положил между шахом и короною18, которая близко шаха
15 Куллар агасы — по Волынскому, генерал и управитель шахскими
слугами и невольниками. Это был грузин Расти Мирза, 26 лет, брат мелетий-
ского царевича Богдана, назначенного перед приездом Волынского в столицу
«спаселяром (главнокомандующим) за всеми войсками».
16 Диван-беги — по Волынскому, председатель главного суда.
17 Знаком шахского достоинства является эгретка из перьев, прикрепляе-
мая с правой стороны чалмы.
18 Здесь у Волынского неточность. Короны у иранских шахов тогда не
было. За корону он мог принять шахскую чалму с эгреткой из перьев.
112
лежала» (10, с. 168 об.]. Возвратившись на место, Волынский
продолжил речь, но как только посланник упомянул о дружбе
русского царя к шаху, последний вторично прервал Волын-
ского и сказал вслух: «От нашего приятеля приехал. Здрав-
ствует ли приятель наш, царское величество?» Волынский
ответил обычной формулой, т. е. что царь был здоров, когда
посланник уезжал от него. Султан Хосейн спросил посланника,
долго ли он находился в дороге и где был царь, когда Волын-
ский покидал его. Получив ответ, шах сказал, что, по словам
эхтема девлета, он, Волынский, «добрый человек», и предло-
жил ему сесть 19.
Волынский вторично напомнил шаху, что «он еще не окон-
чал речь, которую должен донесть [шаху]». По всему было
видно, что Султан Хосейну наскучило слушать речь послан-
ника, что не мудрено при тройном пересказе речи (Волын-
ским, толмачом, иш агасы баши), и он сказал ему: «Поди сядь,
а за тебя еще к себе позову». Волынскому оставалось только
подчиниться, и он, «поклонясь [шаху], пошел». Отойдя от шаха
сажени с три, он сел на принесенную скамейку с прибитой
золотой подушкой, напротив того места, где стоял эхтема
девлет. Сел и первый министр.
Эхтема девлет зачитал речь Волынского при втором сви-
дании его с шахом И мая. Текст речи на персидском языке
был передан эхтема девлету утром И мая. Краткое содер-
жание ее таково: «Божиею милостию... (титул Петра I)... мой...
государь повелел вас, великого государя, ваше шахское ве-
личество, мне, своему посланнику, дружелюбно поздравить и
подать свою, великого государя, грамоту и объявить люби-
тельные дары и приветствовать вашему шахову величеству,
великому государю доброго здравия и в государствах ваших
благополучного и щасливаго государствования. И при том
обнадежить именем своим повелел, яко аз от лица его... на-
шего государя присланной к вашему... великому государю по-
сланник для лутчаго утверждения и умножения истинной друж-
бы и приязни между его... [царем и шахом], которая есть от
предков ваших обоих великих государей. Того ради именем
его царского величества обнадеживаю, что его царское вели-
чество не токмо в той мере, как предки его величества имели,
но еще и паче дружбы и приязни от вашего шахова величе-
ства желает и оную умножать и содержать обещает, как за
себя, так и высоких своих наследников непременно и неру-
шимо. Потому... наш государь особливо мне повелел благо-
дарствовать вашему шахову величеству... за любительные
вашего величества обсылки (посылки грамот) и посольства
и как прежние, так и ныне бывшей посол вашего шахова
19 В Иране того времени сидеть в присутствии шаха было большой честью
[10, с. 168 об., 169].
8 Зак. 74
113
величества полковник Фезли Али бек для дружбы и приязни
вашего шахова величества з достойною честию и в награжде-
нии милости от его царского величества... к вашему шахову
величеству... отпущен, о котором надеялся его царское вели-
чество, что он Фезли Али бек вам, великому государю... о всем
обстоятельно з благодарением доносил. Так же и о том, что
его царское величество к вам, великому государю... сам устне
приказывать чрез онаго изволил, дабы подданным его цар-
ского величества купцам позволено было и не запрещено в
государствах вашего шахова величества... покупать всякие
товары как шолк сырец, так и прочие, которые потребны по
торгу как и вашего шахова величества подданные купцы в
росийокой империи нашего... великаго императора20 покупают
свободно всякие товары, о чем не сумневаетца его царское...
величество, чтоб он Фезли Али бек вашему шахову величест-
ву не доносил, но и надеется, что ваше величество о том чрез
онаго известны. При том... [царь] повелел мне сам великому
государю вашему... объявить, что его величество должен был
взаимно прислать пред нескольким временем и великого пос-
ла. Но понеже утружден непрестанно великими воинскими
действы и непрестанно воинскими походами, того ради учи-
нить того по се время не мог. И того ради... [царь] изволил
напредь прислать меня, своего посланника и повелел обна-
дежить непременною своею императорскою истинною друж-
бою. А сколь скоро от военных трудов его величество поосво-
бодитца, тогда изволит прислать к вашему шахову величеству
и великого посла» [10, с. 178, 179]. Здесь в грамоте при-
писано: «Особливо приписано на конце», т. е. то, что к речи
Волынский добавляет сам. «Понеже я, всемилостивейший го-
сударь, по толиких бещестиев и обидах, которые мне учинены
в государстве вашего величества, уже сподобился явитися пред
лицом вашего шахова величества и видеть ваши, великаго го-
сударя, пресветлые очи и подать [русского царя]... грамоту, в
которой не сумневаюся, Государь, что ваше величество изво-
лили, что противное себе, кроме приятства изобрести. Того ра-
ди все покорне прошу, ваше величество, дабы для любви и за
честь пресветлейшаго нашего монарха взаимно повелели меня
милостиво содержать и почитать против моего характера, о
котором уповаю, что уже ваше величество прежде сего вре-
мени по данной грамоте... нашего монарха милостиво усмот-
реть изволили, ибо, государь, до сего времени я так в госу-
дарстве вашего величества был почтен и содержав яко сущей
шкляв, где уже был и на смерть осужден яко сущей и злодей,
за что всепокорнейше прошу вашего величества милостивой
сатисфакции» [10, с. 179, 179 об.].
Выслушав это, шах приказал подавать угощение. Сначала
20 Императором Петр I стал лишь в 1721 г-
114
поднесли «вареной шербет» шаху. Как только шах взял чашку
в руки, «тогда на другом подносе на золотом также поднесли
[шербет] и посланнику, а потом эхтема девлету и другим стро-
го по чину» [10, с. 169, 169 об.]. Потом поставили перед Волын-
ским «золотую мису с сахаром (сладостями)». Спустя четверть
часа шах спросил у Волынского, будет ли он курить кальян.
Посланник вежливо ответил, что если шах прикажет, то да.
Далее шах Султан Хосейн демонстрировал перед послан-
ником правосудие и милость. Привели «одного ставленника»,
сняли с него чалму и положили вниз лицом у ног шаха. Иш
агасы баши доложил шаху о вине подсудимого. Так повто-
рялось трижды. Двух из трех подсудимых шах помиловал; по
его знаку им надели на головы чалмы и отпустили, а третьего
иш агасы баши с добровольцем-палачом из числа придворных
отлупили палками «по гузну» [10, с. 169, 169 об.].
После экзекуции шах подозвал к себе посланника и стал
расспрашивать его о русском государе. Шаха интересовало,
занимается ли Петр I птицами (ловчими) или собаками. Во-
лынский ответил, что царь не склонен к таким забавам.
А «к чему [же] больше склонен?» — спросил любознательный
шах. Посланник ответил, что Петр I «к войне охоту и тщание
имеет». Шах это весьма одобрил. На вопрос о том, кто ведет
войну у царя, Волынский ответил, что генералы и фельд-
маршалы, «но и сам трудитца» [10, с. 169 об., 170].
Исчерпав вопросы «государственного» характера, Султан
Хосейн спросил у Волынского, «природного» ли он русского
происхождения. Получив утвердительный ответ, шах и это
одобрил, добавив: «Ты мне полюбился». Особую похвалу
вызвали у шаха слова благодарности посланника, что он не
достоин «такой милости шаха». «Хорошо ты говоришь»,— рас-
смеявшись, сказал шах и, повернувшись к евнухам, повторил:
«Хорошо он говорит!» [10, с. 170].
Воспользовавшись благоприятной обстановкой, Волынский
напомнил шаху, что «он еще не окончил речь и не донес изуст-
но приказ от царского величества... шахову величеству», на
что шах ответил: «Я тебя особливо позову и буду с тобою
о всем говорить секретно». Получив такой многообещающий
ответ, Волынский возвратился на свое место. Увидев, что его
свита посажена «зело ниско и не очень далеко от музыкантов»,
посланник возмутился и приказал Алла Кули-беку передать
первому министру, что свита иранского посла у русского царя
сидела выше, чем здесь его дворяне. Эхтема девлет доложил
шаху. По распоряжению последнего свиту пересадили на
стулья позади посланника «на сажень с небольшим» [10,
с. 170, 170 об.].
Потом принесли кушанья. Сначала подали шаху «в золотой
чаше пилав на золотых носилках два человека, а за ними
20 полмисков золотых». Разостлали скатерть и перед послан-
8*
115
ником. Расставили одиннадцать золотых чаш и «полмисков».
Из них «один мужик стоял с золотыми вилками и з золотою
лопатою и клал... на порции и давал посланнику» [10, с. 170 об.].
После посланника поставили кушанье перед братом «хана
узбецкова, которого называют царевичем». Он сидел отдельно
ото всех в трех саженях от шаха. После него подали кушанье
эхтема девлету и другим придворным. Шах прислал к послан-
нику человека сказать ему, «чтоб [он] ел». Это было знаком
шахского внимания. Когда закончился обед, «поднесли руко-
мойники и лохань золотую к шаху», потом к посланнику, к
хану узбекскому и т. д. [10, с. 170 об.]. Волынский ничего не
пишет в Журнале о вине за обедом. Очевидно, его не пода-
вали. После угощения кофе, подносимым в той же последова-
тельности, мехмандар баши 'Сказал Волынскому, что ему вре-
мя ехать домой. Отойдя с сажень от своего места, посланник
«отдал поклон шаху и пошел, паки тем же место (таким же
образом) откуды» пришел. До рундука его провожал иш ага-
сы баши с несколькими знатными иранцами, а до лошади —
«хан саярской».
Возвращался кортеж посланника в том же порядке, что и
двигался на прием к шаху. Сопровождали его мехмандар
баши и двое слуг «с машалами» (факелами, светильниками),
чтобы освещать дорогу [10, 170 об., 171]. Мехмандар баши
вскоре вернулся и объявил, «что шах жалует ево, посланника,
кальяном, который принес за ним кальянщик шахов». Послан-
ник подарил кальянщику 50 червонных, сумму по тем време-
нам немалую [10, с. 171]. Вряд ли 50 червонных посланника
попали в карман кальянщика. По тем временам всякий пода-
рок «отдаривался». Как правило, подарки русских царей
иранским послам и их свите были вдвое-втрое дороже. Что
касается взаимных даров шахам и царям, то известная иссле-
довательница торговли с Востоком М. В. Фехнер утверждает,
что такие подарки были разновидностью торговли между каз-
ной русского царя и шахским двором [87, с. 102].
В донесении от 8 июля 1717 г. к канцлеру Г. И. Головкину
Волынский писал: «Меня шах зело милостиво принял, а протчие
так почитали, как сущева посланника...» [10, с. 199, 199 об.].
Итак, проявив настойчивость в полуторамесячном споре о
церемониале приема у шаха и кое в чем уступив, Волынский
добился основного: он остался при оружии на приеме и не
«щеголял» в чулках перед шахом; не подвергся унизительной
процедуре целования полы шаховой одежды, или земли у
трона шаха. Немаловажным было и то, что на приеме не
было турецкого гонца. И все же прием не обошелся без мину-
сов. Они отмечены выше. Примечательна решительность и
смелость Волынского, когда он не послушался советов эхтема
девлета и высказал перед шахом жалобы на иранские власти,
в первую очередь на шемахинского хана. Хотя практического
116
значения при безликом Султан Хосейне они не имели, но
безусловно отразились на ходе дальнейших переговоров с пер-
вым министром.
Положение посольства в Исфахане было трудным. Недо-
верие к нему шахского двора из-за действий русского флота на
Каспийском море, личная неприязнь Хосров-хана и Фатх Али-
хана Дагестани, человека мелкого и тщеславного, к Волынско-
му—вот в такой обстановке началась дипломатическая дея-
тельность русского посольства.
Глава VI
УХУДШЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ ШАХСКОГО ДВОРА
С РОССИЙСКИМ ПОСОЛЬСТВОМ
(МАЙ —ИЮНЬ 1717 г.)
Почти полугодовой период деятельности Артемия Волын-
ского в столице Иранского государства перенасыщен события-
ми. Об этом говорят его записи в Журнале и донесения в
Петербург. Если описания предыдущего 20-месячного путеше-
ствия и жизни в Иране (с 15 июля 1715 г. по 14 марта 1717 г.)
заняли в Журнале 117 листов (234 .с.), то 5,5-месячному пре-
быванию в Исфахане (до 1 сентября 1717 г.) посвящено
189 листов (378 с.).
Особенно подробно описаны переговоры с эхтема девлетом
о торговом соглашении. Велись они в условиях бесконечных
прений по пунктам якобы взаимного непонимания, недоверия,
отказов от уже согласованного и т. д. И все же это представ-
ляет большой интерес, ибо в процессе ведения переговоров
стороны обменивались документами, изучение которых показы-
вает, как 21 пункт предложений посланника постепенно пре-
вратился в десять статей окончательного текста — обяза-
тельств Фатх Али-хана Дагестани от 30 июля 1717 г.
6 мая 1717 г. Волынский получил приглашение от первого
министра на обед 8 мая. Иш агасы просил посланника при-
везти с собой стул для себя. Утром 8 мая эхтема девлет при-
слал Волынскому лошадей из шаховой конюшни. Одна из них
была «с убором». Убор состоял из мундштука золотого че-
кана весом в 38 золотников и оправленного золотом седла.
Обе луки были также отделаны чеканом золотом до 80 золот-
ников. Чепрак шит золотом и шелком [10, с. 175 об.]. Эту ло-
шадь эхтема девлет подарил посланнику. Волынский отметил,
что присланные лошади (пять из них — с убором) были «по-
лутше тех, которые для аудиенции [шаха] приведены были»
[10, с. 172 об., 173]. То, что эхтема девлет начал встречу с
подарка, было хорошим предзнаменованием, однако, когда
посланник прибыл на обед, первый министр его не встретил.
«В Иране нет обычая, — писал Волынский, — въезжать на ло-
шади во двор... во всех домах ворота низки и уски», поэтому
посланник слез с лошади около дома. Во дворе его встретили
иш агасы и пять знатных иранцев. В палате, куда вошел Во-
лынский с Карцевым и Лопухиным, ему пришлось ждать
118
эхтема девлета с четверть часа, чем последний хотел под-
черкнуть свое величие перед посланником.
Волынский начал беседу с выражения благодарности «за
то, что эхтема девлет добрым словом... рекомендовал шаху и
за то, что доложил о дворянах» [10, с. 173, 174]. После обмена
заверениями в дружбе эхтема девлет усадил Карцева и Ло-
пухина, а незадолго до обеда пересадил их на более почетные
места. Две золотые мисы со сладостями поставили перед эх-
тема девлетом и посланником. Перед остальными мисы были
серебряные. Потом посланнику предложили золотой кальян,
угощали кофе. Сменив (Скатерти, слуги принесли на восьми
золотых блюдах кушанье сначала эхтема девлету, потом на
восьми таких же блюдах — посланнику. Волынский отмечает
такую деталь: шербет ему поставили не н$ подносе, а эхтема
девлету на подносе, «а протчей деференции (различия) ника-
кой против ево не учинили» [10, с. 174, 174 об.]. После обеда
Волынский «внушал» первому министру о дружественных чув-
ствах русского государя к шаху Султан Хосейну. Здесь же
изложил жалобы на все учиненные ему обиды на иранской
территории, рассказав «о своей дороге и поступках против-
ных» и как «здесь, в Персии, с ним поступали не по приятель-
ски и хотели ево, посланника, до смерти убить». Эхтема дев-
лет отнесся к словам Волынского внешне сочувственно и про-
сил рассказать обо всем более подробно, чтобы наказать винов-
ных [10, с. 174 об., 175]. Однако заверения эхтема девлета ока-
зались лицемерными. Не только шемахинский хан, но и мехман-
дар Алла Кули-бек не был наказан. Посланник также просил
эхтема девлета «о строении дому», т. е. о ремонте посольского
помещения. Эта просьба посланника была удовлетворена: пер-
вый министр тут же подозвал к себе визиря и приказал сделать
все, что велит Волынский. Ремонт был начат на следующее же
утро [10, с. 175]. Беседа продолжалась в том же духе, о чем
Волынский записал: «Зело приятно эхтема девлет говорил»,
но не о делах, а вел какие-то частные разговоры, причем «так
умно, что сообразить нельзя и описать невозможно». Эхтема
девлет был верен себе и при прощании с Волынским. Он «ос-
тался на своем месте», а провожали посланника «иш агасы до
ворот, а сал[ь]янский хан до лошадей» с некоторыми знатными
иранцами [10, с. 175]. Первое свидание русского посланника с
эхтема девлетом было дружелюбным. В дальнейшем, к сожа-
лению, это не получило развития.
9 мая Волынский просил мехмандар баши напомнить пер-
вому министру о незаконченной им речи к шаху. Он предложил
«лутче заранее написать ту речь на их языке», а эхтема девлет
на следующем свидании Волынского с шахом ознакомит с ней
Султан Хосейна. Эхтема девлет согласился и сказал, что шах
позовет посланника к себе дней через пять-шесть и «будет сам
его пространно о всем спрашивать» [10, с. 175 об., 176]. На сле-
119
дующий день Волынскому сообщили, что шах вызывает его к
себе на 11 мая в Киндри и «будет секретно говорить. Также
чтоб и подарки изготовил», для переписи которых «прислан
будет топчи баши (государственный казначей), один писарь с
несколькими евнухами» [10, с. 176, 176 об.]. О количестве и
ценности подарков судить трудно, так как описи их нет. Извест-
но лишь, что переноской их в шахский дворец было занято
30 человек, а в открытом виде перед шахом их несли 200 чело-
век. Как уже говорилось, общая стоимость их составляла
3000—3500 руб.
Свидание состоялось в том же дворце, где происходила при-
емная аудиенция. Приезд посланника был обставлен также до-
статочно торжественно. В 4 часа пополудни было прислано
60 шахских лошадей и одна «особая»—для Волынского [10,
с. 177, 177 об., 180]. Когда со двора, где посланника заставили
прождать целый час, кортеж двинулся в сад, драгун оставили
у ворот, пропустив посланника, дворян, переводчика и трубачей.
Последних задержали на рундуке, хотя посланнику было ска-
зано, что он может взять с собой на прием к шаху столько
людей, сколько пожелает.
В приемной комнате у шаха посланника усадили на стул.
Подали кальян и сладости [10, с. 179 об., 180]. После пятна-
дцатиминутного молчания шах подозвал посланника. С ним по-
дошел и эхтема девлет и «объявил речь посланникову, которую
ево шах заставил читать перед собою и, выслушав то, шах
сказал эхтема девлету... Ежели что [посланник] имеет говорить,
чтоб говорил». Узнав об этом, посланник «отдал поклон и на-
чал было говорить», но эхтема девлет, «подступя еще ближе,
[что-то] доносил шаху. А потом шах сказал, я уже известен о
том [о жалобах] чрез письмо твое и ежели имеешь говорить
[что] кроме того или есть какой ко мне приказ особливой от
твоего государя — говори мне» [10, с. 180 об.]. Поблагодарив
шаха от имени царя за присылку посла Фазл Али-бека, Волын-
ский сказал о главном, что ему поручил Петр I «изустным
приказом», т. е. «о свободном купечестве [о торговле] в Персии».
На вопрос шаха, что еще устно приказал Петр I, Волынский
передал слова царя «о содержании истинной дружбы». Шах
ответил: «И мы желаем с его царским величеством иметь всегда
непременною дружбу», но что до этого у него был посол царя
Кучуков, «который зело худой человек и нехорошо здесь по-
ступал, того ради я нарочно приказывал к царскому величеству
с послом своим Фазли Али-беком, чтоб изволил прислать ко мне
от себя доброва и умнова человека. Такова, как ты... я тобою
доволен». Затем шах добавил: «Какие имеешь государственные
дела, о том говори и предлагай эхтема девлету, а он будет
доносить мне, через которого я тебе на все твое предложение
ответ учиню». Поблагодарив шаха за комплимент, Волынский
заявил: «То он его величеству донес, что ймел, особливое, а в
120
протчем, по приказу [шаха] будет предлагать эхтема девлету»
[10, с. 181, 181 об.]. Процедура переговоров с шахом была тако-
ва: толмач посланника говорил эхтема девлету, а тот «подсту-
пи, донооил шаху». Увидя же, что толмач говорил стесняясь,
шах сказал ему: «Говори смело, не стыдись, не бойся» [10,
с. 180 об., 181]. Такой порядок удлинял переговоры и позволял
первому министру неугодное ему в речи посланника утаивать
от шаха. Усадив посланника, шах занялся просмотром подар-
ков, которые подносили ему, «не близко, но [чтобы] видно
было». Затем, угостив Волынского пловом, шах отпустил его.
Из беседы Волынского с Султан Хосейном следует, что у
посланника действительно особых поручений к шаху не было,
если не считать задачи упорядочения руссно-иранской торговли.
Однако Волынскому предписывалось решить также вопрос о
резидентуре. О ней Волынский И мая не говорил шаху, оче-
видно полагая, что изложенный в верительной грамоте вопрос
о резидентуре не следует поднимать в устной беседе, как само
собой разумеющийся. Здесь Волынский допустил ошибку. Он
недоучел того, как приняли в штыки Кучукова при шахском
дворе за то, что он был прислан для резидентуры. Возможно,
Волынский понял, что ему не удастся самому остаться резиден-
том в Исфахане, и этот вопрос оставил открытым до более удоб-
ного момента. И он оказался прав.
На следующий день шах прислал Волынскому в подарок
50 бутылок грузинского вина, которое, как сказал мехмандар,
«он сам пьет». Шахов логребничей принес также золотые фляж-
ку и чашку. Дорого обошелся шахский подарок русскому по-
сольству: Волынский подарил погребничему 20 червонцев, да
по червонцу каждому из двадцати пяти носильщиков [10, с. 182].
Не менее щедрым оказался и эхтема девлет, «зело приятно
принявший» 13 мая подарки от посланника. Он подарил толма-
чу посольства 50 червонцев и дал по пять червонцев каждому
из носильщиков, принесших подарки.
В Журнале и делах о посольстве Волынского перечень по-
дарков для первого министра шаха отсутствует, но, судя по
тому, что их несли 21 человек, они были достаточно богатыми.
На этом официальная часть (миссии Волынского в столице
закончилась. Начались будни. Сочтя почву для деловых перего-
воров подготовленной, тем более что строгая изоляция посоль-
ства была снята, 14 мая Волынский попросил (через мехман-
дара) эхтема девлета назначить день конференции. Заодно он
просил решить и вопрос о кормовых деньгах, которые ему прак-
тически не выплачивались «уже блиско года». Он сослался на
обещания иранских властей выдавать их после приемной ау-
диенции у шаха. Тем более что ныне «по милости шаховой [я]
из заключения свобожден. Того ради надлежит его определить
кормовыми деньгами... понеже и так долгое время живет на
своих деньгах как дорогою, так и здесь». Конференцию эхтема
121
девлет назначил на 16 мая, а по поводу «корму велел 'Сказать,
что будет о том докладывать шаха, когда получит время» [10,
с. 182 об., 183].
С 16 мая по 2 августа состоялось шесть конференций с пер-
вым министром. С конца июня в связи с обострением отноше-
ний между посольством и шахским двором последний весьма
невежливо стал торопить посольство о отъездом, хотя перегово-
ры не были завершены. После отпускной аудиенции состоялись
три конференции. Происходили они в обстановке спешки и яв-
ного нежелания шахского двора продлить пребывание посольст-
ва в Исфахане.
Первая (конференция (16 мая 1717 г.) состоялась в доме
эхтема девлета. Подъехавшего к четырем часам Волынского
у крыльца встретил иш агасы. Он проводил посланника в дом,
усадил на стул. Подали сладости, а хозяина все не было. Че-
рез четверть часа он появился. Волынский попросил ввиду се-
кретности переговоров удалить лишних людей. С иранской сто-
роны остались мехмандар, «печатник» (хранитель шахской пе-
чати) — один из самых умных и образованных людей шахского
двора. В дальнейшем он сыграл положительную роль в пере-
говорах. Оставлены были канцелярист и три оруженосца —
охранники министра. Последние расположились весьма картин-
но за спиной эхтема девлета: один держал пищаль, другой саб-
лю, третий — лук и колчан со стрелами [10, с. 183 об., 184 об.].
Посланник предложил [устно] обсудить пять вопросов: I) об
освобождении русских полоняников; 2) о постройке право-
славной церкви в Иране; 3) об улучшении русско-иранской тор-
говли и о выполнении Армянской торговой компанией обяза-
тельств по «записи» 1667 г.1; 4) о строительстве новой при-
стани вместо Низовой и 5) о возмещении убытков ограбленному
русскому купцу Михаилу Попову.
Вопрос об освобождении русских полоняников, находивших-
ся в Иране, ставился всеми посольствами перед шахами, а в
России — перед иранскими послами. Однако он так и не был
решен. Волынский говорил, что полоняников «здесь, в Персии,
множество, а побраны [они] из России» кочевниками Северного
Кавказа и Дагестана «от их шафкалови от протчих[горских вла-
дельцев], которые повсегодно подъезжают к городам царского
величества к Терку и к протчим [городам] под другим именем
и берут подданных царского величества (воровски (по-разбой-
ничьи). Также, ежели какое судно разобьет российское близ пер-
сидских берегов, то как салдат, так и протчих берут в полон,
а тогда и пожитки грабят». Так как, мотивировал Волынский,
русский царь почитает шаха Султан Хосейна своим «прияте-
1 Волынский ошибочно ссылается на «запись», т. е. на жалованную гра-
моту 1667 г. Следует говорить о жалованной грамоте от 7 февраля 1673 г.,
которую пожаловал Алексей Михайлович Армянской торговой компании вза-
мен грамоты 1667 г. (18, VII).
122
лем... того ради в приятстве и в соседстве так делать не надле-
жит». Поэтому царь желает «оных взятых невольников собрать
и отдать» [10, с. 184 об., 185]. Эхтема девлет ответил, что шах
«о том не .ведал и не слыхал. Однако ж, которые есть [поло-
няники] (В Гиляни и в Шемахе, тех .вюех отдадут, а /которые есть
в шемфкалах и в лесге (у лезгин), тех отыскивать трудно».
На вопрос, «чьи оне, шахова ли величества подданные или там
имеют особливых владельцев своих», эхтема девлет признал,
что одни горцы— подданные Ирана, а другие — нет, как, напри-
мер, те, «которые живут в Андреевской деревне»2. Они живут
грабежом разбитых на море судов, поэтому молятся, чтобы
больше было кораблекрушений у их берегов. Волынский тут
же воспользовался оплошностью эхтема девлета и сказал, что
русское правительство не знало, что Андреева деревня не яв-
ляется территорией шаха, а то бы русские войска давно разо-
рили это разбойничье гнездо вблизи своей границы. Эхтема
девлет поторопился исправить ошибку, заверяя, что они поддан-
ные Ирана и что впредь шах прикажет им «так не делать» [10,
с. 185, 185 об.]. Вместе с тем он не мог не признать, что осво-
бодить русских полоняников невозможно, так как для этого
потребовалась бы 100—200-тысячная армия. Этому можно по-
верить, если вспомнить, что талантливый полководец, покори-
тель Индии, Надир-шах (1736—1747), в зените славы в 1741—
1743 гг. потерпел поражение в походах на Дагестан. Обещание
первого министра освободить полоняников из Гилянской и Шир-
ванской провинций осталось на словах. Далее письменных ука-
зов шаха правителям этих провинций дело не пошло, так как
они получали взятки от владельцев невольников, не желавших
безвозмездно терять своих рабов. Следовательно, первый во-
прос оказался решенным только формально.
Просьба Волынекого об открытии православных «публич-
ных», т. е. открытых для посещения, церквей в Шемахе и Ги-
ляне, где проживало наибольшее число русских торговых людей,
также не встретила возражений >оо стороны эхтема девлета. Он
грубовато ответил посланнику, что шаху нет дела и «где его
царское величество изволит, то без возбранения, чтоб приказал
построить» [10, с. 185 об., 186]. Однако и это решение было
только на словах, ибо (Волынский так и не получил от шаха
указов в Решт и Шемаху на постройку православных церквей,
тогда «как римляне (католические монахи) имеют» [10,
с. 185 об.].
Ставя вопрос об улучшении русско-иранской торговли, Во-
лынский разделил его на две части: «Чтоб позволен был сво-
бодной торг купечеству росийскому во всей Персиде, а паче
в Гиляни и в Шемахе, чтоб свободно было покупать шолк
2 Название произошло от местного «Эндери» и по созвучию в русских до-
кументах — Андреева деревня.
123
сырец и в государство росийское вывозить» и о выполнении
Армянской торговой 'Компанией своих обязательств. Вторую
часть -вопроса Волынский сформулировал в виде требования
к шахскому двору «приневолить к тому своих подданных» —
армян, чтобы «оне выполнили» взятое на себя обязательство
«обратить весь свой торг через Росийское государство, а прот-
чие пути все оставить». Однако «уже сколько времени прошло,
что оные того договору не содержали, которой оне доброволь-
но учинили». Посланник подробно разъяснил эхтема девлету,
какие выгоды для армян сулит вывоз шелка-сырца по воде
через Россию, «потому что путь более безопасный» [10, с. 186,
187].
Эхтема девлет (очевидно, подкупленный армянами) стал
«зело упорно» возражать Волынскому, приводя довольно
слабые доводы: «Что армян никак принудить нельзя, так как
записи той з двести лет или больши... [а] которые подписали
договор—в живых нет, а наследники их о том не знают...».
Волынский объяснил, что не 200 лет прошло, а «с небольшим
50 лет»., что договор заключен «с воли шахова величества, о
чем тогда и грамоту от шахова величества... [армяне] привез-
ли», что договоры выполняются по прошествии сотен лет и т. д.
[10, с. 186, 187]. После таких убедительных доводов и в резуль-
тате настойчивости Волынского эхтема девлет сделал любо-
пытное по своей непродуманное™ предложение об издании
шахского указа, чтобы «армяном и протчим купецким людем
[в Иране] не покупать шелку и протчих товаров прежде купцов
росийских, а когда уже росийские купцы удовольствуютца
покупкою, и что за их покупкою останетца, тогда достальные
товары покупать протчим» [10, с. 187]. Предложение нереаль-
ное, свидетельствовавшее о хитрости эхтема девлета и о его вере
в чудодейственную силу шахского указа.
Не исключается, что это был какой-то «восточный» ход
министра, тем более вероятный, что от своего предложения
он впоследствии отказался. Понял это, а также и бесполез-
ность дальнейших переговоров Волынский. Ему оставалось
только сказать «изрядно» и перейти к жалобам на армянских
купцов. Шах не представляет себе, сказал он: «Какие оне, ар-
мяне, чинят обиды (купцам — подданным царского величества,
и уже, почитай, все купечество отсекли своими происками и
дачами (взятками) в тех городех у ханов и у протчих». Все
сказанное Волынский сопровождал массовыми примерами,
свидетелем которых он был в Шемахе. Так, если русский ку-
пец жаловался и получал от шаха указ о свободной покупке
шелка и предъявлял его в Гиляне или Шемахе, то вскоре
стало покупать им заказано. А «у некоторых и указы те, ша-
ховы, тамошние управители нахально с великим мучением
отняли. И, как он, посланник, видел их непорядки в купече-
стве и неволи (насилия) и обиды купцам росийским, то может
124
сказать, что такова непорядка на свете нет, и нигде так поддан-
ным царского величества купцам и протчим обид не чи-
нят, как во области шаховой» [10, с. 187, 187 об.]. Эхтема
девлет признал справедливость упреков, «понеже бывал там
и ведает тамошние поступки», но упрямо заявил: «Когда уже
волею шаховою и указом ево учинено то будет, то уже будет
крепко» [10, с. 187 об.]. Посланник поддержал его надежду,
говоря, что если «шах указами своими тамошним управите-
лям объявит, то он надеетца, что то твердо непременно будет»
[10, с. 187 об.].
После этого посланник прозондировал почву о возможно-
сти заключения торгового трактата. Сделал он это довольно
искусно, использовав предложение об издании шахского ука-
за о привилегиях русским купцам в покупке шелка-сырца на
гилянском рынке, назвав их пунктами. В ответ эхтема девлет
заверил: «Чтоб ему посланник верил, что он говорит;/и какие
пункты с ним учинит, то уже никогда :п[е]ременено не будет»
[10, с. 187 об., 188]. Подхватив эту мысль министра, посланник
разъяснил, что не может быть порядка в русско-иранской тор-
говле «и без ссор быть невозможно, без того, ежели не будет
учинен прямой фундамент во всем, понеже купечеству (тор-
говле) ничто иное надлежит [делать, кроме того], что воля, и
во всяких товарах свобода» [10, с. 188]. Эхтема девлет согла-
сился, заверив Волынского, что шаху нет повода запрещать
торговать с русскими купцами. Так, довольно легко, Волын-
ский заручился согласием первого министра шаха и самого
влиятельного государственного деятеля Ирана по одному из
существеннейших пунктов своей миссии. Оставалось вырабо-
тать эти «’пункты» и представить их иранской стороне. Полу-
чив такой крупный козырь и «дабы того не потерять, что эх-
тема девлет обещал», Волынский «не стал настаивать на за-
писи армян» [10, с. 188, 188 об.]. Он отказался от воскреше-
ния экономического мертвеца — Армянской торговой компа-
нии с монопольным правом на ввоз в Россию иранского шел-
ка-сырца.
Перейдя к вопросу о строительстве новой пристани, Во-
лынский говорил о «неудобное™ берегов [Низовой], также от
того, какое чинитца разорение на обе стороны купечеству.
Того ради [надо было бы] изыскать иное удобное к тому место»
[10, с. 188 об.]. Это было обоюдно выгодно. Однако Волын-
скому пришлось настойчиво переубеждать эхтема девлета,
заподозрившего русских, во-первых, в том, что они больше,
нежели персы, заинтересованы в новой пристани, а во-вто-
рых, что Петр I хочет вместо пристани построить крепость.
Волынский убедительно доказывал первому министру, «какое
пустое (негодное) место Низовская пристань и как удолела
(удалена) от жилья. К тому ж никакова строения и прибе-
жища купцам нет, от чего великая гибель людем и товарам,
125
понеже непрестанно набегают лезгинцы и протчие и разбива-
ют там росиян». И если «в иных местах есть во области ша-
ховой вделанные для сохранения купечества гостиные дворы
или «караван сараи по таким опасным местам», то и около
Низовой «такой же гостиной двор с амбарами, где класть то-
вары для пользы обоих государств [надо построить] и там на-
добно держать по нескольку человек добрых караульщиков
для лутчаго охранения купцам от 'разбойников». Однако эх-
тема девлет высказал опасения и, «может быть, «вменил, — за-
писано в Журнале, — что та пристань... какая крепость будет»
[10, с. 188 об., 189]. После убедительных доводов министр со-
гласился, «что причина есть в пристани... [и] что ис того во
истинно будет польза и есть в том нужда купцам. Того ради...
то, по предложению посланникову, учинено будет». Более того,
он удивлялся, почему «давно о том не предложено со стороны
царского величества... и [от русских послов]». Шах «ни от кого
не слыхал, что там чинитца такая гибель». И эхтема девлет
категорически заявил, что шах новую «пристань, оомотря ме-
сто, и караван сарай зделать повелит» [10, с. 189, 189 об.].
Последний вопрос касался возврата «пограбленных това-
ров Михайлы Попова». Его дело тянулось много лет. Часть
денег (из 15 тыс. (руб.) не была ему возвращена. Эхтема дев-
лет вспомнил, «как он был в Шемахе наипом (заместителем)
или наместником... [и] достальное точию ради не заплачены».
Он пообещал, что «те деньги велит заплатить» [10, с. 190,
190 об.].
«В частном порядке» эхтема девлет поведал Волынскому,
как милостив к нему шах, «что еще не к кому так в ево меру»
шах не высказывался. В связи с этим он спросил, верно ли,
что «посланник вес (вез) к шаху в подарок большова муро-
вая3, которой величиною с собаку, да еще водяного человека.
Также и лошадей, таких больших, что не «меньши верблюда»
[10, с. 189 об.]. Волынский опроверг эти слухи, сказав, что
царь не знал, что шах интересуется крупными лошадьми, а то
непременно прислал бы. В посольстве были крупные русские
лошади, и Волынский готов был послать их шаху. Но эхтема
девлет ответил, что шах ни от кого лошадей не принимал и
никто не осмелится предлагать их ему. Однако он из любви
к посланнику, может быть, «упросит о том, что шахово вели-
чество у него, посланника, принять изволит» [10, с. 189 об.,
190].
По окончании рассмотрения дела Михаила Попова Волын-
ский начал «еще предлагать» вопросы, но «увидел, что ему,
3 Муровай — очевидно, муравьед. Среди подарков иностранных по-
сольств часто фигурировали животные и птицы. С иранской стороны — слоны,
львы, барсы, леопарды, попугаи, а с русской — медведи, собаки, соболи, ли-
сицы, не говоря уже о ловчих птицах, таких, как кречеты, ястребы, бала-
баны.
126
эхтема девлету, скушно стало. Того ради спросил ево — не
трудно ль ему и не изволит ли отложить до иного дни». Эх-
тема девлет охотно согласился, оказав в оправдание, что по-
сланник и нему приехал поздно п, когда пожелает, «то /может
у него быть и в иное время» [10, с. 190 об.]. На этом и расста-
лись.
Завершая описание этой важной по достигнутым результа-
там конференции, Волынский сделал непонятную запись в
Журнале: «Всей конференции было полчетверть часа...» [10,
с. 190 об.], то есть семь с половиной минут. Здесь одно из
двух: или Волынский иносказательно хотел подчеркнуть, что
конференция была короткой, или он пропустил цифру «2»
или «3».
Через три дня (19 мая) Волынский обратился с просьбой
к эхтема девлету о продолжении конференции и о выплате по-
сольству кормовых денег [10, с. 190 об., 191]. 21 мая он полу-
чил через мехмандар баши ответ, что встреча состоится
25 мая и на ней будет присутствовать комиссар-директор —
представитель голландской Ост-Индской компании. Это было
настолько сверхъестественным, что Волынский наотрез отка-
зался. Он заявил, что, очевидно, «здесь все дела так тайно
делают, чтоб весь свет знал», а в России переговоры ведутся
наедине [10, с. 191, 191 об.]. Потом мехмандар баши несмело
высказал пожелание эхтема девлета получить от посланни-
ка в подарок «часы золотые корманные с репетициею, кото-
рые при себе имеет»4, вместо крупной лошади, якобы пред-
назначенной ему, но которую он, эхтема девлет, посоветовал
подарить шаху. Волынский ответил, что, хотя часы у него
остались одни, но если эхтема девлету «угодно, то и по»след-
кими услужить может» и пошлет их [10, с. 192].
Вторая конференция (25 мая), разумеется в отсутствие
голландца, была обставлена внешне так же торжественно, как
и первая, только ждать себя эхтема девлет заставил полчаса.
Волынский начал беседу с сардонического предложения пере-
нести конференцию на следующий день, так как министр, оче-
видно, устал, будучи длительное время у шаха, из-за чего и
заставил себя ждать. Эхтема девлет понял намек посланника
и просил не принимать этого «в противность», объяснив опоз-
дание тем, что делал намаз, одевался и т. д. [10, с. 192 об., 193].
Когда в помещении кроме эхтема девлета с персидской сто-
роны остались доваттар (его доверенное лицо) «да пять
дурачков молодых» — охранников эхтема девлета, которые
стояли «как к смерти приговоренные или уже мертвые,
понеже во всю конференцию ни одни ни чем не пошевелился, но
стояли, как деревянные куколки, и можно было бы [их] за
4 Стоимость часов 300 руб., тогда как хорошая лошадь могла стоить по
тем временам 20—30 руб.
127
фигуры почитать, ежели бы не видели того, что оне за эхтема
девлетом сами пришли, а не принесены» [10, с. 193, 193 об.],
эхтема девлет поинтересовался, бывал ли Петр I в Голландии.
Посланник рассказал, когда и в каком качестве царь был там.
Деловой разговор Волынский начал издалека. Воспользовав-
шись вопросом министра о поездке царя в Голландию якобы
с целью просить о посредничестве в умиротворении русско-
шведских отношений, навеянным, очевидно, агентом голланд-
ской Ост-Индской компании, посланник разоблачил эту не-
правду, объяснив ее кознями врагов России, тогда как в ре-
зультате успешной войны «уже мало половина свейского
(шведского) государства под державою короны росийской»
[10, с. 193 об., 194]5.
Так как эхтема девлет «шаховою головю [стал] божитца»,
что не голландский комиссар-директор рассказал ему об этом,
«а сказывал один жульфмнакий армянин знатной», Волынский
посоветовал не верить армянским купцам, так как они «на-
рочно для своего интересу», а также «от подданства шахова
величества желая [о]свободитца, нарочно будут тово искать
чем бы ссорить... [русского царя с шахом]». Освободиться от
шахского подданства они хотят потому, что «у шахова вели-
чества в утеснении живут в подданстве, понеже великую не-
волю терпят в своей вере. Также, как здесь обычай не токмо
у других, но и у жульфинцов насильно отнимать жон и детей
и неволею босурманить» [10, с. 194 об., 195]. Эхтема девлет не
возражал, а Волынский, развивая мысль о притеснениях хри-
стиан в Иране, рассказал, что здешние иранцы — народ гор-
дый «и никово поч[ит]ать не хотят, что всему свету противно
и того ради реткой [чужестранец] отсюду возвратится в свое
отечество без того, чтоб не [быть] озлоблен» [10, с. 194 об.—
195 об.]. Особенно страдают иноземные купцы. Они «здесь
живут для ’купечества, то как в своем промыслу, так и в прот-
чем великие обиды терпят. Однако ж сами никакова реванжу
(реванша) отыскать не могут, понеже их всех государства
зело от Персии удалены. Того ради ссорить с иным ни с кем
невозможно». Поэтому, продолжал Волынский, чужестранцы,
зная о близости России к Ирану «и ведают его [русского ца-
ря] храбрость, того ради трудятца, чтоб ю его величеством
ссорить и не токмо здесь [в Иране], но и при дворе нашем
[в Петербурге] всячески непрестанно внушали не токмо соб-
ственными своими обидами, но и тем, какое озлобление и не-
волю здесь наше купечество терпит». Все это они делают для
ссоры России с Ираном, для того чтобы «вся торговля шла
через их руки» [10, <с. 195 об., 196]. Так как «их [персов] свет
5 Речь идет о стремлении Голландии смягчить враждебность Англии, со-
юзницы Швеции, к России. Англичане были против установления господства
сильной России на Балтийском море, голландцы же были заинтересованы в
торговле с Петербургом и добивались нормализации положения на Балтике.
128
не любит за то, что ведут себя гордо (спесиво) и пиково в дело
«не ставят» (ни с кем не считаются); иранские власти, совето-
вал Волынский эхтема девлету, должны себя вести «посмир-
нее» к иностранцам в Иране [10, с. 196].
Из длинной речи Волынского собеседники сделали различ-
ные выводы. Посланник логически заключил, что притеснения
русских купцов необходимо как можно быстрее и кардиналь-
нее устранить, а эхтема девлет, соглашаясь с высказываниями
Волынского, начал говорить о том, что шах Султан Хосейн
воевать ни с кем не хочет, так как война прибыли государству
не дает и влечет за собой разорение подданных. Однако, ис-
пугавшись своего миролюбивого тона, он стал расхваливать
военные доблести кизылбашских воинов времен шаха Абба-
са I, так как хвастаться современными военными победами
возможности не было. Волынский вежливо отозвался об иран-
ской армии, оказав, что иранцы народ «крупной» и он «чает,
что есть из них многие добрые воины и охочие к войне, поне-
же зело справны как к ружье, так и к протчему [воинскому
делу]» [10, с. 196, 196 об.]. Эхтема девлет, довольный похвалой,
стал утверждать, что «персы... народ зело желателен к войне
и давно того [войны] желают», но шах, «примудрой государь
того не желает», а то бы война давно была бы с кем-нибудь
[10, с. 196 об.].
После такой подготовки Волынский приступил к изложе-
нию, как и 9 дней назад, главной цели своей миссии. Повторив
«по дружбе» о гордости персов, Волынский оказал, что царь,
несмотря на многие обиды его подданных в Иране, «не жела-
ет... ссоры с его шаховым величеством» и поэтому «напредь
прислать изволил ево, посланни1ка, и повелел о том предло-
жить, какие, кому, где учинены обиды» и какие другие замеча-
ются в Иране непорядки как в торговле, так и в прочем.
Эхтема девлет выразил радость по случаю приезда Волын-
ского и заверил, «что возможно будет, то все по его, послан-
ника, желанию учинено будет. И уже и прежде сего давно то
все учинено было [бы], только кто прежде его здесь ни был,
и ни о чем шахову величеству так не предлагали» [10, с. 197 об.].
Следовательно, вину за притеснения торговых людей в Иране,
хотя и косвенным образом, эхтема девлет переложил на рус-
скую сторону. Волынский не удержался, чтобы не пожаловать-
ся на плохое отношение к. нему иранских властей с момента
пересечения им границы. Хотя шах и рад его приезду, «одна-
ко ж он [посланник] тому не рад, что сюда прислан и прият-
нее б ему было, чтоб он был в государстве царского величества
последним солдатом... нежели здесь в посольстве». Выслушав
сожаления эхтема девлета по поводу его недовольства «здеш-
ним житьем», Волынский сказал, что если министру печально
слушать, то каково ему, посланнику, жить, когда он «уже и
животу (жизни) своему не рад, понеже здесь, в государстве
9 Зак. 74
129
шахова величества, ево редкое зло могло обойтить, [так как
он] до приезду своего сюда [в Исфахан] был приговорен к ме-
сти и еще дорогою неоднократно смертной стрех (страх) видел,
а также и здесь -не может сказать, какою милостию от шахова
величества, кроме ево милостивых слов бы [был] удовольст-
вован, понеже в квартере такой имеет покой, где ни последней
бы ево, эхтема девлетов, челядник из своей волн тут жить
не похотел [бы]. Также и о корму, как он [эхтема девлет] из-
вестен как дорогою, так и здесь, почитай с приезду, живет на
своих деньгах, а корму еще не видал ни копейки, о чем сами
известны» [10, с. 197 об., 198].
Казалось бы, безрадостная картина, нарисованная Волын-
ским, должна была бы вызвать у министра чувство стыда и
желание исправить последствия иранского негостеприимства.
Однако вместо действенной помощи министр начал заверять
посланника, что шах «зело к нему милостиво склонен», а сам
он, «ему прямой приятель», а поэтому, если ему что-либо на-
добно, посылал бы толмача к нему. Волынский отвечал, что
«готов не только толмачей посылать, но и дворян». Однако
мехмандар баши предупредил посольство, чтобы оно сносилось
с иранскими властями исключительно через него. Эхтема дев-
лет «божился в шахову голову», что «не приказывал так», и
здесь же «бранил его [мехмандар баши] по фарсидски» [10,
с. 198]. Волынский воспользовался (случаем и пожаловался на
мехмандара Алла Кули-бека, который «содержит ево так, как
сущево шклява (раба)», а посольство так охраняет, что «уже
невозможно притти никакому купцу, ни ремесленному челове-
ку, понеже всех бьют от двора и отнимают насильно у них
деньги» [10, с. 198, 198 об.]. Первый министр «кричал на мех-
мандар баши», а Волынскому рекомендовал впредь со всякими
запросами обращаться к его «доваттару». Он человек ему
«верной и всегда у него [эхтема девлета], во время и не во
время, имеет свободный приступ (доступ)». Что касается не-
пригодности посольского помещения, то эхтема девлет пообе-
щал, что «печатника пришлет к нему6 для осмотрения дому»
[10, с. 198 об.]. Но в смене мехмандара он отказал Волынско-
му, хотя и характеризовал его, что ан «всеми поступками
своими зело подобен изменнику Мазепе». Он уговаривал по-
сланника «держать [его] при себе... для вида... [и] в дела б
ни в какие не употреблять».
Затем посланник предложил обсудить вопрос о «пунктах»,
т. е. статьях, содержащих претензии русских купцов к ше-
махинским властям. Эхтема девлет ответил, что для ускорения
дела такого рода вопросы лучше подавать в письменном виде,
для доклада шаху. Волынский не возражал [10, с. 199], но
просил ускорить «резолюции» (решения) по представленным
6 Это на третьем месяце пребывания посольства в Исфахане.
130
делам. Эхтема девлет пообещал разослать на места указы
шаха об улучшении условий торговли для русских купцов.
Копии указов Волынский просил давать ему, «чтоб то все учи-
нено и награждено (компенсировано) было [еще] при бытно-
сти ево здесь, посланниковой». Волынский предложил также
подписать торговое соглашение, заявив, что «надлежит преж-
де учинить о купечестве фундамент и пунктами [его] утвердить,
которые он прежде отъезду своего может послать ко двору его
царского величества». Эхтема девлет «похвалил» посланника,
сказав, «что... оне по желанию ево все для дружбы учинят»
[10, с. 199, 199 об.]. Так Волынский получил новое подтвержде-
ние первого министра о заключении торгового соглашения.
В конце беседы министр спросил, не осведомлен ли послан-
ник о приезде к Тарковскому шевкалу 3 тыс. всадников татар-
ской конницы во главе с крымским ханом Алди Гиреем с
просьбой протекции у шаха. Волынский разъяснил необосно-
ванность этих слухов, так как крымский хан находится в зави-
симости от турецкого султана, и высказал опасения, что про-
никновение татар в Дагестан может повлечь за собой ссору
[шаха] с турецкихм султанохм [10, с. 199 об., 200]. На этом вто-
рая конференция закончилась.
В последующие 6 дней (с 26 по 31 мая 1717 г.) в Жур-
нале сделаны три записи. Первая, от 26 мая, — о посещении
посольства доваттором Мирзой Рефи — «великой фаворит у
эхтема девлета». Ему вверены все государственные и личные
дела первого министра шаха. Посланник «подарил [ему] пять
пар соболей, по цене рублев по 20 пара, да парчи европской
пять аршин ценою по 14 рублев, сукна четыре аршина по
2 рубля по 10 алтын, да мех беле[чий] хрептовый» [10,
с. 200 об.]. Вторая запись — о внезапном отъезде эхтема дев-
лета с шахом 27 мая в селение Фарах Абад. Так как они там
задержались на неопределеннное время, Волынский 30 мая
(третья запись) послал к эхтема девлету человека с напоми-
нанием, что он живет 'в Исфахане более двух месяцев, а по-
ставленные им вопросы не решаются. Так, он «многократно
просил, чтоб дана была ему почта» для отправки в Петербург
донесения «о своем приезде, того ради, что [до этого] непозво-
лено было». Напомнил Волынский и о невыплачиваемых ему
кормовых деньгах. Эхтема девлет ответил, что шах здесь про-
живет длительное время, поэтому, как договорено с послан-
ником, он должен заготовить «пункты» в письменном виде.
Почта будет предоставлена, корм «также определен будет» [10,
с. 201, 201 об.].
Через переводчика Волынский послал 2 июня 1717 г. к эх-
тема девлету заготовленные им на турецком языке7 «пункты
7 Переводчики Посольского приказа владели турецким, но не знали пер-
сидского языка. Переводчик Волынского не был исключением.
9*
131
числом 21». Они обнаружены в ЦГАДА в деле за 1717 г. (д.
1.). В нем хранится пять документов. Первый из них — «Пунк-
ты (числом 21), которые он [Волынский] предлагал Персидско-
му Министру о произведении с росианами в Персии купечества
с данным на 1некоторыя из них ответом» [12, с. 1—7 об.]. Доку-
мент состоит из двух частей. Первая — «Пункты, который я
в конференциях... предлагал, также потом и на письме поданы
на персицком языке8 июня 2-го числа таковы». Вторая часть —
«Резолюция шахова учинена против пунктов (которые я в
конференциях предлагал)» [12, с. 8—14 об.]. Таким образом,
2 июня началось обсуждение статей торгового соглашения.
5 июня Волынский напомнил эхтему девлету о «пунктах».
Тот ответил, что после перевода доваттара на персидский язык
они обсудят их. Пока же просил передать посланнику, что шах
приглашает его на 12 июня «на великий банкет», после кото-
рого Волынский сможет отправить почту в Петербург [10,
с. 201 об., 202]. 11 июня мехмандар баши сообщил Волынско-
му о шахском приглашении на обед в Фарах Абад. Туда он дол-
жен был привести двух лучших своих лошадей, и сам «подвел
бы [их] завтра шахову величеству для корезите (учтивости)
которых он принять приятно изволит» [10, с. 201 об., 202].
Торжественный въезд на шахских лошадях в Фарах Абад
состоялся в 7 час. вечера. Здесь также не обошлось без попы-
ток иранских властей хоть в мелочах, но ущемить «честь» рус-
ского посольства: Волынского заставили слезть с лошади око-
ло ворот дворца, объяснив, что и эхтема девлет отсюда следует
пешком через сад во дворец к шаху. На самом же деле, «как
мы вошли в сад, — записал Волынский в Журнал, — то не
токмо господ самих, но и челядников множество на лошадях
по саду ездят» [10, с. 202, 202 об.]. Поэтому, когда его к тому
же заставили ожидать около дворца на лугу, где паслись ба-
раны и телята, заготовленные для шахской кухни, посланник
возмутился окончательно и «говорил мех мен дар баше вслух,
чтоб и другие слышали, что он не скотской, что его сажают
скотине вместе; и лутче бы было, ежели б его не звали [сюда],
нежели такую честь ему кажут». И потребовал, чтобы «ево
слова там [шаху]» передали, добавив, что если у шаха нет
времени его принять, то «он просит позволения и поедет назад.
И взговоря то, посланник пошел прочь от того места в сад
дале» [10, с. 203]. Придворные всполошились. Побежали до-
кладывать эхтема девлету, и Волынского со свитой тут же
пригласили к шаху. Сняв верхние туфли, в башмаках и при
шпагах они вошли к шаху. Султан Хусейн сидел, а мулла чи-
тал ему книгу «необычайным голосом, как бешеной». Послан-
ника со свитой [из 5 человек] усадили на стулья. На прием
8 Вероятнее всего, в данном случае ссылка на персидский язык сделана
ошибочно.
132
привели тебризского знакомого Волынского — Ришеля. Он на-
звался в Исфахане папским послом и был на приемной ауди-
енции у шаха [10, с. 203—204 об.]. Через некоторое время
Волынского подозвали к шаху: «Я слушал твои пункты...— ска-
зал он Волынскому — и, жалуючи тебя, учиню по твоему же-
ланию» [10, с. 205]. Дальнейшая беседа состояла из весьма
поверхностных вопросов шаха и разъяснений посланника. Так,
на вопрос, русские ли лошади, что преподнесены ему, и ка-
ковы «в них диковинки», Волынский ответил, что лошади —
русские, «обыкновенные... и диковинки никакой в них нет».
И он просит шаха велеть «принять (их] в свою конюшне»,
добавив, что таких лошадей в России «довольно», в том числе
в армии. О персидских и турецких лошадях разъяснил, что их
«для охотников (любителей) разве несколько десятков в год
приводят [в Россию]» [10, с. 205, 205 об.]. На вопрос шаха:
«На войну на лошадях ли вы е(з]дите или пешие?» — Волынский
с серьезным видом отвечал, что «кавалерия на лошадях бы-
вает, а инфантерия — пеши». На вопрос, как «переменеюца»
(изменяются) персидские лошади «от вашего воздуха», послан-
ник ответил, что как и везде, лошадей надо беречь от стужи
[10, с. 205 об., 206]. «Чем забавляетца... [Петр I] и чем тешит-
ца» — птицами или собаками? — поинтересовался далее шах.
Волынский ответил, что царь не склонен к таким забавам. Шах
же, очевидно, не представлявший себе, как можно царствовать
и не забавляться птицами, спросил: «Разве у вас нет хороших
птиц, что с ними [царь] не изволит ездить?» Посланник разъ-
яснил, что лучшие ловчие птицы — кречеты, а их ловят только
в России. На вопрос о возрасте Петра I посланник ответил ук-
лончиво— «немного старше шаха». Потом было угощенье (кофе,
шербет, различные яства), и продержали гостей у шаха до
10 час. вечера.
Волынский полагал, что так поздно его задержали для того,
чтобы показать посольство женам шаха. Пять-шесть из них сто-
яли, писал Волынский, «сверху полат (дворца), открыв лица»,
так что могли разглядеть «от огня» русских довольно хорошо,
а сами остаться в тени [10, с. 206—207].
В Журнале за 12 июня 1717 г. записано о прйбытии из «Ара-
бии» курьера с тревожными сообщениями о нападении маскатцев
на «город Бахриан»9. По решению «консилиума» в южные про-
винции посланы шахские указы о сборе войск для выступления
против маскатцев [10, с. 207, 207 об.].
Прошла неделя. Не получив известий от эхтема девлета,
посланник 19 июня послал к нему человека с просьбой издать
указ «дать почту» и назначить свидание для переговоров. Эх-
тема девлет сообщил, что после свидания с посланником он даст
• Речь идет о нападении арабов султаната Маскат на иранские Бахрей-
скме острова в Персидском заливе, славящиеся промыслом жемчуга.
133
разрешение «на почту», а в -настоящее время он пишет указы
ханам по делам русского посольства [10, с. 207 об., 208].
20 июня Волынского посетил Мирза Рефи. Он подтвердил, что
министр пишет указы ханам, и пригласил к себе на обед. При-
ехавшего 21 июня к нему Волынского со овитой доваттар встре-
тил «в середине полаты», усадил на стул у «передней стены» и
оказывал им -всяческое внимание. Среди приглашенных были:
«дворец-кий и иш агасы эхтема девлетовы и Фазл Али-бек».
С разрешения Волынского музыканты начали играть и «играла
комеди». «Забавлялись» более трех часов. Волынский так описал
эти забавы: «Как смотреть, так и слушать было скушно, понеже
не столько играли, сколько в бубны стучали» [10, с. 208 об., 209].
Обед длился пять часов. Проходил он в обстановке «ласковой и
приятной» и «нигде не было и в кушаньях, и в сахарах такой
чистоты, как у доваттара». Отказавшись от дальнейших «забав»
и ужина, Волынский попросил доваттара отпустить их. В тот
же вечер доваттар прислал посланнику подарки. Среди них —
«две лошади и одново параклита» (небольшого попугая), мар-
тышка, дикий козленок и блюда с фруктами и сладостями. Дво-
рецкого доваттара посланник отдарил пятнадцатью червонцами,
а 20 носильщикам дал по рублю [10, с. 209 об., 210].
С момента приезда посольства в Исфахан прошло более трех
месяцев. Основной вопрос — об оформлении статей торгового
соглашения—не продвинулся дальше обещаний шаха и первого
министра. Поэтому Волынский 22 июня 1717 г. решительно по-
требовал свидания с эхтема девлетом на 24 июня для обсуж-
дения статей, представленных им 2 июня. Эхтема девлет отве-
тил, что не может повидаться с посланником, так как 26 июня
у шаха состоится «меджлис»10, на котором посланник будет
«награжден» и ему будет вручена шахская грамота к русскому
царю [10, с. 210]. Это было неожиданное и ничем не прикрытое
назначение Волынскому прощальной аудиенции, тогда как даже
не -начались еще обсуждения статей торгового соглашения.
Срывалось и решение вопроса о более длительном пребывании
русского представителя при дворе шаха. Волынский просил мех-
мандар баши передать эхтема девлету, что крайне удивлен
решением шаха об отправке его, тогда как дела «еще не токмо
окончены, но и никакой ни на одно дело резолюции не учине-
но». Он просил также, «чтоб ему здесь быть до указу его цар-
ского величества», и потребовал встречи с .первым министром,
чтобы «пространно поговорить до свидания с шахом» [10, с. 210,
210 об.].
Мехмандар баши внезапно «занемог», и Волынскому при-
шлось послать к первому министру толмача. Министр отве-
тил, что он спросит у шаха, надо ли ему видеться с послан-
10 Меджлис (перс.) — собрание, заседание, ныне — парламент. В дан-
ном случае, по разъяснению Волынского, подразумевалось собрание у шаха
для празднования, или, как он выразился, «банкет» [ 10, с. 210].
134
ником [10, с. 210, 210 об.]. Убедившись, что эхтема девлет
явно уклоняется от встречи, Волынский 24 июня вызвал к себе
Мирзу Рефи и спросил: «Что за причина, что его так шахово
величество изволит высылать безвременно?» Мирза Рефи ни-
чего вразумительного ответить не смог и только сказал, что
эхтема девлет его прислал сказать, что «шахово величество
изволил запотребно разсудить, чтоб ему, посланнику, не быть
здесь при дворе его долго, и не для чего, понеже дела о чем
[он] предлагал все окончены» [10, с. 210 об., 211]. Волынский
повторил доводы о незавершенности дел посольства, добавив:
«А хотя б и дела все окончены были, то ему от двора его
шахова величества без указу царского величества ехать невоз-
можно, понеже он сюда прислан до указу, как и в грамоте...
к его шахову величеству именно написано», и он без указа
ехать «не смеет». Кроме того, Волынский считал, что «невоз-
можно будет ехать по прошествии трех месяцев чрез море,
разве зимовать в Шемахе». Поэтому здесь ли, в Шемахе ли,
но ему придется в Иране пробыть до следующей весны, т. е.
не менее десяти месяцев. А «ежели он будет здесь жить семь
месяцев, то может и дела... управить, также и указ получить
[от царя]... а в протчие три месяца [сможет] поспеть к приста-
ни» [10, с. 211, 211 об.]. Логика Волынского оказалась недоступ-
ной доваттару, считавшему, что если Каспийское море не за-
мерзает зимой, то плавание по нему возможно.
Лишь после подробнейших разъяснений посланника о не-
возможности плавания по Каспию с октября до мая доваттару
пришлось сказать, сославшись на эхтема девлета, что Волын-
ский должен немедленно выехать из столицы, «хоть в Шема-
хе будет зимовать, [но] только б здесь не был». И добавил с
угрозой, что если шах оказал, то нужно ехать, «а ежели не
поедет, то чтоб после не пенял, с каким бещестием выслан
будет» [10, с. 211 об., 212].
Волынский пытался доказать умному Мирзе Рефи важ-
ность завершения торговых переговоров для России и Ирана,
объясняя, что -статьи соглашения «надлежит все с общаго
совета и согласия с ним [посланником] вместе делать... и по
согласию с обоих сторон учинить пункты, дабы впредь был
добрый порядок как в купечестве, так и в протчем... и в какой
мере быть купечеству, и каким образом торговать, и с какой
вещи, что платить, дабы впредь излишних денег с купцов
наших не грабили и не разоряли так, как... ныне. Также и
протчие дела, которых надлежит фундамент сделать в какой
мере, что содержать можно. О чем надлежит учинить трактат
для лутчей дружбы и приятельства, дабы впредь не происхо-
дили такие ссоры, какие чинятца ныне» [10, с. 212 об., 213].
Однако доваттар упрямо твердил, наивно веря в незыблемость
шахского указа, что, если посланник пункты подал, «больше
тово инов а делать нечева, кроме того, что окон чать указами.
135
А как зделано будет, [то] о том о всем от шахова величества
в грамоте написано будет .к царскому «величеству». Волынский
пытался разуверить доваттара во всесилии шахского указа,
утверждая, что их на местах «не всегда исполняют... Особливо
здесь действительны указы только в то время, в которого хана
бытность (указ) прмшлетца, а когда оной [хан] будет переме-
нен, то уже тот действителен указ не будет». Однако сколько
Волынский ни доказывал доваттару — все было напрасно.
И это неудивительно, так как при обсуждении вопроса о
«трактате» выяснилось якобы непонимание Мирзой Рефи юри-
дических основ. Волынский пишет, что доваттар даже «не мог
понять, что [такое] трактат». Он заявлял, «что он не видал
[их] и в ево руках такова дела не бывало» [10, с. 213, 213 об.].
Более того, добавил он, ему говорили, что «во время шаха
Аббаса великаго, учинено такое письмо с компаниею англий-
скою о купечестве, а в бытность нынешнего государя, также
и при отце ево, таких дел никем не бывало» [10, с. 213 об.].
Здесь доваттар явно слукавил. Он проводил ту же линию, что
и его хозяин — эхтема девлет. Мирза Рефи не мог не знать,
что два года назад Иран перезаключил с Францией торговый
договор 1708 г. явно капитуляционного характера. А вот Во-
лынский нигде в Журнале не записал, что он знаком с содер-
жанием этого весьма выгодного для французов договора, и не
упоминал о нем в переговорах с первым министром.
Волынскому пришлось еще раз разъяснять доваттару, что
«те пункты, [которые он] подал», переданы им в порядке пер-
вого предложения, т. е. «только для того, чтоб [они] известные
были — с какими делами он ко двору шахова величества при-
слан, а окончанию надлежит быть иное, о чем надлежит ему
с эхтема девлетом видитца и о кажном пункте трактовать, по
которым что надлежит зделать» [10, с. 213 об., 214]. Разобрав-
шись наконец в этом вопросе, доваттар в заключение сказал
посланнику, что «эхтема девлет разсудил (решил) не так».
Обещая, «что донесет все эхтема девлету», он высказал надеж-
ду, «что отпуск ево еще удержан будет». Однако доводы Во-
лынского не возымели должного действия ни на эхтема девле-
та, ни на членов государственного совета: «В диване или кон-
зилии [были] все главные господа: эхтема девлет, ко[р]чи ба-
ша, куллар агасы, диван беги, иш агасы, назыр шахов11, тюфенг-
чирел-агасы 11 12, мусеги 13, мишкери-баша 14 и топчи-баша» 15 [10,
с. 214]. Совет категорически высказался за отъезд посланника
и за его прощальную аудиенцию у шаха, постановив: «Слова
11 Назыр шахов — дворецкий, управляющий шахскими имениями.
12 Тюф енгчир ел • ага сы — генерал, командующий мушкетерами, т. е.
стрелками огнестрельного оружия.
13 Мусеги — секретарь шаха (по разъяснению Волынского).
14 Мишкери-баша или мигшикар баша — главный ловчий.
15 Топчи баша — главный генерал артиллерии.
136
посланника от доваттара слушали, однако ж объявляют ему,
чтоб он, посланник, не отговаривался ничем, как неудобностию
времени, так и протчим. А хотя и не поспеет ныне [в Россию]
ехать, то чтоб зимовал в Шемахе, только б здесь не был и
чтоб, конечно, был на последнюю аудиенцию 26-го числа к ша-
хову величеству и грамоту бы принял. А ежели не примет, то
чтоб ведал, что оная грамота послана будет от шахова вели-
чества к его царскому величеству, а о[;н] еще не [по] прежнему
заключен будет. Также сколь долго сидеть будет — корму ему
ни по капейки на день давать не будут» [10, ;с. 214, 214 об.].
Несмотря на категоричность приказа и угрозы, Волынский
твердо просил передать эхтема девлету, что хотя «воля шаха
в том и грамоту пошлют с кем-то другим, а ему, не лолуча ука-
зу, принять [грамоту] невозможно. Также и ехать не сможет».
Более того, поскольку дела его не завершены, он предпочи-
тает пострадать здесь, чем в своем отечестве, «яко противнику
повелениям царского величества» (10, с. 214 об., 215]. Несмотря
на предупреждения «доброго приятеля» (мехмандар баши),
«чтоб он не пропал напрасно здесь», и совета подчиниться
шахову указу, так как без «того обойтитца невозможно», по-
сланник остался непреклонным.
25 июня мехмандар баши безрезультатно пытался добить-
ся от Волынского «последней резолюции» об отъезде посоль-
ства и принятия грамоты от шаха. Посланник привел дополни-
тельные мотивы невозможности выезда. Он говорил, что даже
получив указ из Петербурга, «ему отсюды выехать нечим (нет
средств)», если не пришлют «от двора его царского величест-
ва к нему денег». А в Иране, говорил он, «сколь долго он [про-
жил], однако ж не токмо от его шахова величества видел ка-
кое награждение, но и корму определенного (установленного)
не получил, чего ради принужден не токмо прожить свои день-
ги, но еще и долгу здесь на себя [принять] 1200 тюменей (ту-
манов)». Волынский присовокупил, что «безстыдно объявить
принужден, понеже вся Персия известна, что он не нищим сюда
приехал, однако ж ныне, прожив такие великие деньги, уже
дневной пищи лишается* [хотя] и без заключения (под стра-
жу). Того ради, — делает вывод Волынский, — лутче здесь, при
дворе шахова величества умирать з голоду, нежели то тер-
петь в такой дальней дороге», чего никто не узнает [10, с. 215,
215 об.]. Тем более что кормовые деньги, если даже «когда
[он] умрет на дороге, [то] на писме (в письменной форме) оп-
ределен будет корм, [но и в этом случае] на-оной уповать не
надлежит». При отправке посольства из Шемахи в Исфахан
кормовые были обещаны, но «и тогда не давали корму, а
ныне и паче злее (хуже) будет и нигде [по дороге] не дадут
ни копейки». Особенно когда узнают, что даже шах в Исфа-
хане не выдавал посольству денег.
Не преминул Волынский и пожаловаться на шемахинского
13Т
хана: «Сюда едучи, в Шемахе к смерти [ханом] приговорен
был, а ныне, видя то, что [Исфахане] никакой сатисфакции не
учинено, то [его] и правду убить могут» [10, с. 215 об., 216].
Первый министр в тот же день прислал к посланнику доват-
тара, чтобы убедиться, действительно ли тот не едет потому,
что ему не выплачены кормовые деньги. Доваттар должен
был заверить Волынского в выплате ему этих денег «от при-
езда ево, по отъезд весь... А ежели за тем не едет, что не окон-
чены дела, то можно и по принятию грамоты окончить [их],
о чем именно эхтема девлет словом шахова величества при-
казал обнадежить, что и потом все дела так будут зделаны,
как он, посланник пожелает». Доваттар подчеркивал, что эх-
тема девлет заверяет Волынского словом шаха, да и сам Сул-
тан Хосейн говорил об этом посланнику. И он добавил (по
наущению эхтема девлета), «чтоб то [йосланник] выложил (вы-
бросил) из своего ума, что ему [удастся] долго жить здесь»
[10, с. 216, 216 об.].
Нажим шахского двора даже с обещаниями выплаты кор-
мовых денег (кстати, выполненными частично) становился все
сильнее, и Волынский вынужден был в конце концов согла-
ситься, но с условием завершения с ним переговоров о тор-
говом соглашении. «Когда уж так, — заявил он, — то он пола-
гается на волю шахова величества в своем отпуске. Однако ж,
грамоты принять и ехать не смеет, прежде нежели окончаны
будут дела его царского величества. А когда дела окончаются
и пунктами розменено будет, тогда воля шахова величества:
или оные повелит ему с кем от себя ко двору его царского
величества послать, или ему самому, посланнику, прикажет
с тем ехать» [10, с. 217, 217 об.]. Этим заявлением Волынский
явно намекал на желательность ответного посольства в Петер-
бург. Закончил Волынский сожалением, что ему придется
зазимовать в Шемахе, что вызвало торопливые заверения до-
ваттара от имени эхтема девлета в выдаче посольству «надле-
жащего корма» в этом городе, «чего ради нарочно указ к та-
мошнему хану послан будет». Отпуская доваттара. Волынский
просил передать эхтема девлету, что просит разрешения по-
слать к нему дворянина, если он «ему не велит к себе ездить»
[10, с. 217 об.].
Через некоторое время доваттар сообщил посольству, что
первый министр готов принять дворянина, и Волынский на-
правил к нему толмача Семена Аврамова, возвратившегося с
весьма грубым ответом эхтема девлета на заявления послан-
ника — чтобы Волынский «того не мыслил, что ему завтра
в Икиндии не быть на аудиенцию к шахову величеству, также
чтобы и грамоту, конечно, принял, а ежели того не учинит, то
б не пенял после» [10, 217 об. — 218 об.]. Вторая часть ответа
интересна тем, что первый министр подтвердил свои обещания
с необычной для мусульман клятвой иностранцу. Он убеждал
138
Волынского не опасаться, «что по принятии грамоты не будут
дел ево делать. Того ради он, эхтема девлет, клянетца богом
и законодавцом ’своим и законом, что ежели примет грамоту,
то потом все дела его так окончают, как ему самому, послан-
нику, угодно».
В заключение первый министр просил, чтобы Волынский
утром 26 июня «учинил ему последнюю отповедь» [10,
с. 218 об., 219]. Посланник ответил в несколько неожиданной
форме: «Ежели ему к шахову величеству повелено, конечно,
быть, то он будет. Однако ж, ежели грамоту ему отдавать бу-
дут, то он принять не может», так как не имеет права «то
чинить, чего ему от его царского величества не повелено».
И эхтема девлет сам должен «разсудить, что он и сам под
властию у своего государя шаха, как и он, посланник, под
высокою властию царского величества». Он готов «терпеть от
шахова величества гнев или принять и смерть. Однако ж лутче
желает умереть здесь без винно, нежели за вину яко преступ-
нику по велению своего государя во отечестве своем быть на-
казану» [10, с. 219, 219 об.]. Первого министра такой ответ,
кажется, не удивил и не застал врасплох, и он передал до-
ваттару ответ для Аврамова об отмене на сегодня отпускной
аудиенции у шаха и просил Волынского завтра прислать к
нему посольское «прошение какое есть» [10, с. 219 об., 220].
Почувствовав ослабление нажима со стороны эхтема девлета,
Волынский послал Мирзе Рефи в подарок «парчи еврейской
четыре с половиною аршина ценою по 13 рублей с полтиною,
да семь сороков горностаев и один косяк (кусок) китайской
камки з золотыми травами, что оной все благодарно принял»
(10, с. 220].
Отказ посланника явиться 26 июня к шаху не помешал со-
стояться «меджлису». На нем, отмечает Волынский, был и
«голанской комиссар». Вечером того же дня доваттар сообщил
Аврамову, что он «домогся того, что завтра в Икиндии эхтема
девлет велел ему, посланнику, самому к себе быть». Под боль-
шим секретом он Передал Волынскому «некоторые резоны
(советы), как поступать», рассказав о двойной игре эхтема
девлета и об его самоуправстве. Доваттар утверждал, «что в
сем деле [в отношении посольства] все действо эхтема девле-
тово, а не шаха, ибо он, что хочет, то делает, а тот [шах] ни
о чем не знает». Поэтому доваттар советовал, «чтоб послан-
ник его [эхтема девлета] умилостивил как протчим [подарками],
так и словами похвальными. И объявил бы ему, что он всю
свою надежду на него полагает. Также бы ему и невозможности
[выезда] объявил» [10, с. 220, 221]. Иными словами, самое до-
веренное лицо первого министра, Мирза Рефи, советовал по-
сланнику подкупить своего патрона такими примитивными
средствами, как лесть и показное смирение.
Самое же ценное в информации доваттара было сообще-
139
ние о внутренних причинах отрицательного отношения шахско-
го двора к дальнейшему пребыванию русского посольства в
Исфахане. Это оказалось делом рук джульфинских армян-
ских купцов, обеспокоенных предложениями Волынского о сво-
бодной торговле русских купцов в Иране и закупке ими
шелка-сырца и настояниях на выполнении Армянской торго-
вой компанией жалованной грамоты Алексея Михайловича
от 1673 г. Доваттар сказал, что «Компания армян трудитца
с великими дачами, чтоб в этом помешать» [10, с. 219 об., 221].
Более того, с целью подрыва в глазах шахского двора мощи
Русского государства армянские купцы распространяли слухи
о (крупной победе шведов над русскими войсками: будто бы
Петр I «имел баталию ген[ер]альную с королем „с“ (свейским),
т. е. шведским и бутто [со] стороны нашей без остатку все про-
играно». Такую же информацию содержало и письмо от ше-
махинского хана. В его составлении, по мнению доваттара,
не последнюю роль сыграла та же армянская «компания или
их фикциями (интригами)». Рассказал доваттар и о боязни
шахского двора показать посланнику слабость Иранского го-
сударства: «Того ради, чтоб не дать посланнику о том ведать
и чтоб не показать в том своей слабости, а [иранские госу-
дарственные деятели] разсуждают так, что тамо не
сделается, только бы в небытность здесь посольству» [10,
с. 221, 221 об.].
Наконец-то Волынский привел основную, с его точки зре-
ния, причину грубой, с угрозами, высылки его посольства из
Исфахана, тогда как здесь оставались в неприкосновенности
такие сведущие о состоянии Ирана лица, как представители
английской и голландской компаний, (католические монахи
орденов иезуитов, кармелитов, капуцинов, доминиканцев и т. д.
Некоторые из них прожили в Исфахане долгие годы, а Рафа-
ель де Ман (капуцин) —55 лет [100, с. СХП]. Волынский мно-
гократно писал в Журнале и в донесениях, что шахский двор
боится оставить его в столице свидетелем слабости Ирана,
однако он не мог понять всей глубины причин социально-эко-
номического и политического кризиса Сефевидского государ-
ства, так обострившегося летом 1717 г.
Экономический и политический упадок Ирана 20-х годов
XVIII в. красочно и убедительно описан Волынским, который
приводит факты и цифры, свидетельствовавшие о развале
страны. Шахскую власть пошатнули повсеместные восстания,
непокорность окраинных феодалов и финансовый крах. Тем
острее воспринял шахский двор угрозы со стороны северного
соседа (экспедиция Бековича-Черкасского), узбеков — Мешхе-
ду, афганцев — Герату, захват гильзаями Кандагара, белуд-
жами — берега Персидского залива, маскатцами — Бахрейн-
ских островов, не говоря уже о воинственности гильзаев Мир
Вайса и его сына Махмуда. И только Персидский залив спасал
140
Иран от почти полной изоляции. Вот почему полученные 24 июня
1717 г. с юга вести о захватах маскатцами Бахрейна и хозяй-
ничанье их в Заливе оказали потрясающее воздействие на
шахский двор и его «консилиум» (государственный совет).
Арабские государства в Персидском заливе, такие, как сул-
танат Маскат, обладавшие хорошим флотом, представляли зна-
чительную угрозу для Ирана, не имевшего в те времена мор-
ского флота [57, (С. 399]. Иран не только терял контроль над
Персидским заливом, но под угрозой захвата оказался его
главный порт в Заливе Бендер-Аббас со всеми вытекающими
отсюда экономическими и политическими последствиями.
Было от чего впасть в панику и более умудренным государ-
ственным деятелям, нежели Фатх Али-хан Дагестани и шах
Султан Хосейн, безвольный и беспомощный, по словам Л. Лок-
карта, «гаремно-воспитанный бездельник» (97, с. 25], неспособ-
ный управлять государством. О проводимой им политике
Р. Рамазани отозвался как «о самой глупой политике, когда-
либо проводимой в Иране» [99, с. 19].
Достаточно глубоко ли понимал все это Волынский? Оче-
видно, нет. Иначе он не объяснял бы критическое состояние
Ирана тем, что шах — «дурачок», а его первый министр —
«всякого скота глупее». Так по крайней мере написал Волын-
ский 8 июля 1717 г. в знаменитом донесении, выдержки из
которого впервые опубликовал русский историк С. М. Соловь-
ев [см. 80, с. 665], но которым так широко и некритично восполь-
зовались некоторые русские историки, начиная с К. П. Патка-
нова [63, с. 1—57], и зарубежные — А. Мюллер [57], Мохаммед
Али Хекмет (96] и Л. Локкарт [97, с. 106]. Между тем у Во-
лынского была возможность более объективно и глубоко изу-
чить внешнеполитическую жизнь Ирана благодаря общению
с иностранцами, годами проживавшими в Исфахане и прекрас-
но информированными о делах страны. Не помог Волынскому
в этом и его врач Джон Белль. В своем дневнике последний
любил подчеркивать свои связи с иностранцами в Тебризе,
Исфахане, но о сути их ничего не записал в дневник. Волын-
ский тоже об этом умалчивает. Однако, судя по тому, как он
остро реагировал на срочный выезд из Исфахана, можно сде-
лать вывод, что Волынский все же понимал неизбежность
неблагоприятного развития событий для посольства и стремил-
ся к достижению двух целей. Во-первых, возможно дольше
оттянуть дату отъезда, что ему удалось сделать, получив от-
срочку на два месяца. Во-вторых, завершить заключение тор-
гового соглашения и, что не менее важно с точки зрения соз-
дания прецедента на будущее, оставить кого-либо из состава
посольства при шахском дворе.
Именно под этим углом зрения нужно рассматривать борь-
бу Волынского с эхтема девлетом, развернувшуюся 24—26 ию-
ня 1717 г. В результате первая атака на форсирование отъез-
141
да посольства из Исфахана 25 и 26 июня была отбита. Более
того, посланник добился (назначения на 27 июня третьей кон-
ференции. Это была если не самая примечательная по -резуль-
татам, то самая длительная по времени и наиболее резкая по
форме конференция, хотя внешне она была обставлена доста-
точно торжественно. Посольство выехало на лошадях шахской
конюшни. На дворе его никто не встретил, а церемониймейстер,
по своей должности обязанный быть образцом вежливости, в
осенях «оборотись паки лошедь ik эхтема девлету, от которого
пришед, сказал, чтоб посланник к нему шел. Однако ж нигде
не останавливались и не дожидались» [10, с. 221 об., 222]. Во-
лынского вопреки обыкновению сразу же провели в помещение
к эхтема девлету. Закончив разговор с турецким курьером —
гонцом от багдадского паши, министр спросил Волынского,
не сердится ли он. Посланник не без оснований ответил ут-
вердительно и сразу же спросил, почему у шаха такая нелю-
бовь к царю, что его, посланника, шах «безвременно изволит
без всякой причины отсылать» от своего двора [10, с. 222 об.].
Удалив лишних людей из помещения, эхтема девлет начал
укорять Волынского в том, что «он не слушается шаха и не
уехал, и грамоту не принимает», тогда как шах «держать его
не изволит... и што ты будешь делать, когда слов ваших не
хотят слушать и дел делать» [10, с. 222 об. — 224]. Не получив
вразумительного ответа на вопрос о причинах такого нерас-
положения, Волынский вновь заявил, что приехал «для друж-
бы» и «для пользы обоих государств», а его высылают без
вины, тогда 1как ему было обещано шахом и эхтема девлетом
закончить деловые разговоры. От шаха ли «эта противность?»,
спрашивал Волынский. Ведь Султан Хосейн лично ему обещал,
что его дела завершат «так, как он, посланник, желает» [10,
с. 223 об.]. Эхтема девлет же продолжал упрямо твердить,
угрожая посланнику, что здесь «не хотят слов его слушать и
дел делать... И хорошо ль то будет, что ежели он честно (с по-
четом) не поедет, то его з безчестием вышлют, не дав конвею
(конвоя) и корму давать нигде не велят. Также и подводы
[не дадут]». В запальчивости эхтема девлет спросил: «А што
будет, .как [шахский двор с Россией] дел делать не хотят и
дружбы не желают?» [10, с. 223 об., 224]. Растерявшись от та-
кого злобного заявления, Волынский признался, что «на то
не может дать никакого ответа и не знает, что потом будет».
Неправильно узрев в словах посланника угрозу, Фатх Али-
хан Дагестани с запальчивостью заявил, что «хотя б и война.
Как [русские] хотят, а оне того не сбоятца, хотя б и войну он
[посланник] объявил». Волынскому пришлось разуверять впав-
шего в воинственный пыл министра, что «ему войны объявлять
причин нет, и [он] указу от царского величества на то не име-
ет, и прислан не ради войны, но для дружбы» [10, с. 224.
224 об.].
142
Очевидно, поняв, что сказал лишнее, Фатх Али-хан заявил,
что «когда было время, тогда была и дружба [с Россией], а ны-
не его шахово величество ни дружбы иметь не желает, ни вой-
ну начинать не хочет, а хотя царское величество и начнет
войну, што делать, — воля божия. Сколько возможно, оне
оборонять себя будут», хотя «войны ни с кем [шах] не желает».
Эхтема девлет заверил Волынского, что говорит «не от себя»,
а передает шахские слова: «Зело противно стало, что он [по-
сланник] учинился ослушан ево указу. И хорошо ль, он то,
посланник, сделал и как в том мог осмелитца, что[б] государя
не слушать» [10, с. 224, 224 об.]. В дальнейшей беседе обе сто-
роны по нескольку раз повторяли одно и то же. Волынский
говорил, что он больше боится своего государя, чем шаха; что
шах «головы [ему] отсечь не может, а хотя бы что и хотел учи-
нить»; что поэтому он предпочитает здесь потерять безвинно
«свой живот», нежели ослушаться указа Петра I. Фатх Али-
хан не ответил на вопрос посланника, почему ему не сказали
уехать раньше, чтобы он смог «нынешним летом переехать
через море» и повторял свое, что шах не желает слушать по-
сланника и т. д. [10, с. 225, 225 об.].
Не согласился эхтема девлет и с предложением посланника
оставить его здесь до первого февраля, чтобы он написал в
Петербург и оттуда получил указ. За это время он закончил
бы здешние дела. Министр на это отвечал угрозами, что Во-
лынский «противности вчинать начал, что шахову величеству
противно, а ты то говоришь. Изволь верить... [не уедешь до-
бровольно] з безчестием принужден будешь [уехать]. Также и
грамоту его шахово величество к... [царю] изволит послать
чрез инаго, а тебе... [не дадут ни] конвою... [ни] лошадей... [ни]
корму давать не будут нигде. Чего еще ожидаешь?—или хо-
чешь пропасть?» [10, с. 225 об., 226]. Как видим, к старым уг-
розам первый министр добавил новую — обещание уморить
голодом посольство — угрозу, уникальную в дипломатической
практике. Для большей убедительности Фатх Али-хан «стал
божитца, объявляя, что он клянетца богом и своим законодат-
цем и законом, также и фамилиею [своею] в том». Не оста-
новился он и перед лицемерными заверениями «в том, что он
истинно ему, посланнику, приятель и всякого добра ему, как
себе, желает и за истину ему говорит, как приятель, что ежели
бы ему, посланнику, не он помог, [то] он [Волынский] мог [бы]
пропасть, [так] как на него наустили (возводили напраслину)
шахову величеству здешние господа». Лишь он, эхтема девлет,
«он только один и просил шахово величество и взял на свою
поруку, что [посланник] уже противности приносить не будет»
[10, с. 225 об., 226]. Однако Волынского это не убедило. Пре-
дупрежденный доваттаром, он воспринял это как очередную
ложь Фатх Али-хана, подкупленного джульфинскими купцами.
Поэтому он ответил дипломатично, но твердо, что не может
143
противиться воле шаха, «хотя и с иным с кем [шах] грамоту
свою послать изволит».
Первого министра не на шутку рассердило упорное сопро-
тивление Волынского, и он с раздражением и грубо заявил:
«Всякой государь в своем государстве государь, ваш имеет
волю у себя... а здесь шах волен, што изволит, то и делает
и никово не боитца...» и никто ему указывать не может, как
поступать, вследствие чего шах желает отъезда посольства и
«слова и дела ваши шахову величеству не надобны. И хотя
ты з дружбою, хотя с недружбою приехал, нам все равно,
только б тебя здесь не было». Поэтому «хотя будет позд[н]о
чрез море ехать, то можешь зимовать в Шемахе» [10, с. 226 об.,
227]. Исчерпав арсенал угроз, эхтема девлет пришел к обе-
щаниям и клятвам в том, что он «'клятвами обещается, что
все будет тчк делать, что ему, посланнику, угодно, и чего ни
пожелает, то все... он вделает, также и дела все так будут
окончены, как он, посланник, сам хочет» (10, с. 227, 227 об.].
Волынский понял, что ничем не может предотвратить сво-
его отъезда, и вынужден был сдаться, заявив: «Того ради при-
нужден оказать, что не может противен быть воли шахова
величества, когда ево так высылать изволит». Он согласен, но
уедет с условием, чтобы его дела «совершить, прежде чем по-
лучит отпуск, а ежели не делать [его дел], то, как воля шахова
величества» [10, с. 227 об., 228].
Это вызвало новый взрыв раздражения у министра, что
еще раз доказало правоту Волынского, охарактеризовавшего
его как всесильного фаворита шаха. Сначала эхтема девлет
категорически заявил, перейдя на «ты»: «Не изволь тово ду-
мать, чтоб тебе прежде не быть на аудиенции и не принять гра-
моты, понеже тем великую учинишь противность шахову вели-
честву и сам пропадешь, и дела все испортишь. Также и мой
потеряешь кредит (благорасположение)». Он снова заверил
Волынского, что «может и после аудиенции дела все испра-
вить так, как надлежит, и все так вделает, как он, посланник,
пожелает, понеже важной причины никакой нет в делах ево»
[10, с. 228, 228 об.]. Для большей убедительности министр
спросил Волынского: знает ли он, «кто он [Фатх Али-хан] и ка-
кую силу здесь в государстве имеет, а хотя и известен, одна-
ко ж не так еще. Того ради он ему о себе сказывает, чтоб
ведал, что здешнева государства всего он — повелитель, а не
иной кто, что уже и сам он, посланник, видит, как все ево бо-
ятца» [10, с. 228 об., 229]. И лицемерно добавил, что послан-
ника «так любит, что никово так» не любил. После чего стал
заверять его, что он, посланник Петра I, «ни х кому иному, но
к нему [эхтема девлету] он приехал, и он, эхтема девлет, почи-
тает его своим гостем». Поэтому «как может ево, посланника»,
он оставить без внимания и т. д. [10, с. 228 об., 229]. Следова-
тельно, посланник должен был слушаться его, а не кого-либо
144
другого, даже шаха, и должен принять шахскую грамоту, «а
лотом, не только так, как он пожелает, но еще и сверх тово
[эхтема девлет] 1все ему учинит, что возможно будет», и сдела-
ет, жак того хочет посланник [10, с. 229, 229 об.].
После самовосхваления эхтема девлет неожиданно перешел
к угрозам шахской немилостью, заверяя Волынского, что,
противясь шаху, он потерял его благорасположение, тогда как
раньше, когда бы не упоминалось имя его, шах всегда хвалил
и «обещал пожаловать, наградить». Теперь из-за своего проти-
водействия шаху Волынский «стал противен... что и имени его
упомянуть никак [эхтема девлет] не смеет». Более того, если
бы он шаха «не упросил, то бы ему, посланнику, великое бед-
ство было» [10, с. 229 об.].
Видя бесполезность дальнейших словопрений, посланник
изменил тактику. Он пошел на уступки. Не надеясь на обеща-
ния министра, так как «(надежда в том худа, — писал Волын-
ский,— хоть и обещает, однако ж инаго уж делать стало не-
возможно, кроме того, что принужден положитца в его волю,
объявляя то, будто он [посланник] ему верит и в том надежду
имеет, что он по сво[е]му обещанию все учинит».
Вспомнив советы доваттара, он начал восхвалять эхтема
девлета, объявив, что «не надеется на шахово величество,
только имеет на него [эхтема девлета] надежду» [10, с. 230,
230 об.].
Министр наконец-то свободно вздохнул. В Журнале запи-
сано, что эхтема девлету «зело приятно стало, и услыша то
паки божился и обещание свое подтверждал». Он предложил
даже отправить курьера с приказом шемахинскому хану, что-
бы тот «велел задержать все суды, которые есть [на приста-
ни] Низовой». Волынский отказался, объяснив, что задержка
судов из-за его приезда в Ширван принесет убытки русским
купцам. Кроме того, он знал, что купцы не послушают приказа
хана без человека Волынского, а, вернувшись в Астрахань,
«поднимут шум», что хан Шемахи хотел задержать их корабли
и что вестей от посланника нет. Тогда эхтема девлет предло-
жил послать с курьером человека от посольства, но Волын-
ский и это отклонил [10, с. 230 об. — 231 об.].
В ходе беседы посланник заявил, что «ежели [ему кормо-
вых денег] заплачено не будет, то ему, посланнику, отсюда
и выехать нечем» [10, с. 231 об., 232]. Эхтема девлет пообещал
удовлетворить и эту претензию посольства. Обещал и дорож-
ный корм [10, с. 232]. Зная цену обещаниям Фатх Али-хана,
Волынский не поверил ему, напомнив, что по дороге из Шема-
хи в Исфахан ему и «тогда нигде корму не давали, а ныне...
не токмо в Шемахе, но и дорогою нигде не дадут». Если ше-
махинский хан «тогда его... хотел уморить... а ныне уже и
совершенно уморит, понеже он, посланник... [у шахова величест-
ва]... сатисфакции никакой не изыскал» [10, с. 232, 232 об.].
Ю Зак. 74
145
Возразить эхтема девлету было нечем, и он предложил послать
с посольством человека, «кроме мехмандаря нарочно[го], чтоб
как дорогою, так и :в Шемахе ему [Волынскому] служил, а
ежели хан какие противности по-прежнему будет ему, послан-
нику, чинить, что он прикажет своему человеку ево, хана, бить
в голову палкою, понеже ведает он и сам посланник, как ево,
эхтема девлета, боятца». Однако и это обещание не было вы-
полнено.. Единственно, чего Волынский добился ,в беседе
27 июня 1717 г., — это разрешения проделать обратный путь
через Гилян. Изучение этого пути как кратчайшего из Астра-
хани в северные провинции Ирана [10, с. 232 об., 233] было
предписано Волынскому инструкцией (Петр I лично добавил
этот пункт). Зная подозрительность иранских властей, Волын-
ский понимал, что прямая просьба разрешить ему следовать
через Гилян приведет к тому, что его отправят прежним пу-
тем— через Тебриз. Поэтому он сказал, что «на Тавриз... до-
рога зело далека и люди там злые», поэтому он просит минист-
ра «определить бы ту дорогу, которая ближе» [10, с. 233]. Эх-
тема девлет ответил: «Которою дорогою хочет, тою [пусть]
поедет, а он на оную и указы велит написать». Однако послан-
ник из осторожности слукавил, сказав, что из трех дорог —
Тебризской, Ардебильской и Гилянской — он не знает, «кото-
рая лутче». Поэтому он не может сейчас решить этого, а хотел
бы сначала «о тех дорогах осведомитца, которая из них ближе
будет, и где больше воды, о том и просить будет» [10, с. 233,
233 об.], на что получил ответ — как посланник пожелает, так
и будет.
29 июня доваттар сказал, что шахские подарки посольству
будут вручены за день до отпуска. Посланнику преподнесут
«халат—платье» (верхнее и нижнее), саблю и лошадь с убо-
ром. А «в награжденье и за ево подарки денег 400 тюменев,
да на 200 тюменев парчами». Двум дворянам — «по халату,
верхние и исподние». Будут даны подарки и другим членам
посольства. «И того ради, — добавил доваттар, — чтобы он,
посланник, убрался, ехал». Волынский должен был поблаго-
дарить за милость шаха — «поклонитца всем и поцеловать у
шаха ногу или землю близь ноги ево». Ознакомил доваттар
Волынского и с другими подробностями церемониала отпуск-
ной аудиенции, в частности вручения шахской грамоты. Эхте-
ма девлет должен был взять ее из рук шаха «и поцеловав,
положить на [свою] голову, а к нему подойдет иш агасы баши
и примет... потом, целовав, также положит на голову и будет
отдавать ему, посланнику, который та[к]же должен чинить,
и когда от... [шаха] пойдет, то чтоб понес [грамоту] на голове»
[10, с. 233, об., 234].
Явно недовольный шахскими подарками, Волынский по-
благодарил крайне сдержанно, сказав доваттару, что «воля
его величества, чем ни пожалует». О церемониале отпускной
146
аудиенции он заявил, во-первых, что «за халат... [шахский] в
землю кланятца не будет», да и «халат., надевать [на себя]
не 'повинен... [так как] при дворе его царского величества в
том [иранскому послу] принуждения не было, но был он как
на приезде 16, так и на отпуске... в своем персидском платье»
[10, с. 234, 234 об.]. Во-вторых, «землю целовать ему, послан-
нику, невозможно... [так как] сие зело противно чести царского
величества, чего ради учинить так не смеет». В-третьих, гра-
моту ему вручить должны таким же порядком, как царскую
грамоту шаху, т. е. «грамоту [он] должен принять у эхтема
девлета... также, когда примет грамоту, то оную, поклонясь,
отдаст [своему] переводчику» [10, с. 234, 234 об.].
При этом Волынский высказал интересную мысль о право-
вом положении дипломатического агента. Сделал он это в
связи со словами доваттара, который в споре с Волынским
сказал, что и иранский посол, будучи в России, должен был
поступать так, как ему повелит русский царь. Государи пове-
левают над своими подданными, а не над чужими, возразил
на это Волынский, и посылают посланников не для того, чтобы
«им быть в подданстве у того государя... и сего ради невоз-
можно во -всем послушным быть повелению чужаго государя,
но [ему] надлежит то чинить, что не противно чести своего
государя». Поэтому «того еще на свете не слышано, чтоб при
дворе заставлен был (принужден) чей посол или посланник»
делать то, что он считает для себя невозможным, например
«целовать землю или ногу» [10, с. 235, 235 об.]. Другое дело,
если шах «руку изволить дать... ему, посланнику, целовать, то
он [это] учинить должен, ибо то обычай при всех дворех». А его
заставляют делать то, что «не учинят ни самые неприятели не
только над послами или посланниками, но ни над 'курьерами
так не [над]ругаютца». Тем более, что он, посланник, прислан
к шахову двору для дружбы [10, с. 235 об., 236]. Все это Во-
лынский просил передать эхтема девлету.
Обеспокоенный решительным тоном и категоричностью от-
вета, эхтема девлет 29 июня вызвал двух дворян посольства
и толмача Аврамова. Волынский им наказал выслушать заяв-
ления первого министра, но ответов не давать, кроме обещания
доложить посланнику17 [10, с. 236 об.]. Беседу эхтема девлет
начал с выяснения степени родства Лопухина с Петром 118.
Министр не поверил Лопухину, что его родство с царем — «де-
ло дальнее», и стал заверять, что шахскому двору известно о
более близком его родстве с Петром I. Как выяснилось позже,
шахский двор рассчитывал использовать родство Лопухина
для жалобы на Волынского, видя в «родственнике царя» Лопу-
хине скрытого наблюдателя за 28-летним подполковником.
16 На приезде — на первой, приемной аудиенции.
17 Карцев заболел и к эхтема девлету не поехал.
18 Известно, что первая жена Петра I Евдокия была из рода Лопухиных.
10* 147
Играло роль и невысказанное недовольство чванливой и вы-
сокомерной части шахского двора тем, что к ним прислан мо-
лодой и незнатного рода подполковник в «характере послан-
ника», а не посол, хотя бы в чине полковника и дородного
вида, как Фазл Али-бек. Лопухин отвел эти наветы первого
министра, ответив, что передаст все посланнику, так как под-
чинен ему [10, с. 237, 237 об.]. Потом эхтема девлет высказал
недовольство тем, что Волынский не хочет надевать шахский
халат—«гнушается милостию шахова величества и кланяться,
и чести давать не хочет». И на это Лопухин ответил, что доло-
жит посланнику. Тогда он просил передать Волынскому, «чтоб
он ни в чем упорно не стоял и не раздражал бы шахово ве-
личество». Когда и это не подействовало, эхтема девлет попы-
тался добиться согласия Волынского путем обещания помощи
посольству в устройстве его дел, только бы посланник слушал-
ся его. Однако он тут же заявил Лопухину, что кормовых
денег, причитающихся посольству за время пути от Шемахи до
Исфахана, он «здесь заплатить]... не может, понеже того
обыкновения нет». Единственно, что он может сделать, — это
послать «от себя указ по всей Тавриской дороге и где сколько
надлежит, чтоб заплатили все деньги». Но не очень веря в силу
своих указов, добавил: «Разве уже где невозможно взять, того
не заплатят» [10, с. 238, 238 об.]. Так первый министр 29 июня
признал, что не может выполнить обещания, данного Волын-
скому два дня назад, о выплате всех кормовых денег. В целом
беседа проходила в довольно дружелюбной обстановке. Ми-
нистр «охотно разговаривал» и угощал три раза кофе. Отпу-
ская Лопухина, эхтема девлет «приказывал, чтоб учинил ему
посланник отповедь про халат и про грамоту. Также и про
целование ноги или земли, будет ли делать или нет, чтобы
прислал с тем к нему толмача завтра».
30 июня Волынский поручил Аврамову заверить Фатх Али-
хана, что рад был бы «для любви к нему» выполнить его поже-
лания и советы, но не может, «понеже зело то противно вы-
сокой чести царского величества».
Эхтема девлет снова заверил Волынского в дружбе, угова-
ривая, чтобы он не противился, «хотя б в том, чтоб надеть на
себя халат. Также б велел и протчим [своим сделать] и так
бы приехал к шахову величеству. Также чтоб и грамоту при-
нял у иш агасы баши, а в протчем, как хочет. Кланятца и це-
ловать землю, также и грамоту на голову класть и нести от
шахова величества самому — в том, он, эхтема девлет, не при-
нуждает» [10, с. 239, 239 об.].
Это уже была победа Волынского. Поэтому, когда просьбу
эхтема девлета повторил и пришедший к Волынскому в тот
же день доваттар, посланник согласился надеть халат и при-
нять из рук иш агасы баши грамоту, чтобы тут же передать
ее переводчику, но «больши сего учинить не может, чтоб инаго
148
еще и претендовать не изволили, ибо и того чрез великую силу,
поступя, на [свой] страх делает». Уходя, доваттар просил Во-
лынского не отступаться от своего обещания [10, с. 239 об.,
240].
1 июля доваттар сообщил толмачу посольства, что эхтема
девлет доволен согласием посланника и обещал завтра при-
слать халат и «протчее награждение». 2 июля мехмандар ба-
нки принес подарки от шаха: Волынскому халат «верхней и
исподней» (верхний — из золотой парчи с соболями, нижний —
из серебряной парчи); лошадь с убором 19, саблю; 400 туманов
деньгами; парчовых тканей на 200 туманов 20.
Дворянину Лопухину шах подарил халат, как и Волынско-
му, но только из серебряной парчи с парой соболей, а ниж-
ний— из золотой парчи; лошадь с убором (золотым) 21 и
50 туманов. Три «знатные персоны» посольства получили по
халату (верхнему и нижнему) и парчовые ткани на 15 тума-
нов (каждый. Двум толмачам дали по 6 туманов каждому и
парчовых тканей на 12 туманов каждому22. Канцеляристам и
другим подарили по халату; прочим 30 членам посольства —
по халату [10, с. 240 об.—241 об., 243 об., 244].
Волынский остался недоволен подарками. Поблагодарив
мехмандар баши, он высказал свое крайнее удивление тем,
что Лопухин был выделен шахским двором и получил неза-
служенно высокие подарки, почти, как выразился Волынский,
наравне с ним. Он был возмущен тем, что, выделяя Лопухина
благодаря якобы его родству с семьей Петра I (это подтвердил
мехмандар баши), шахский двор поставил «ево, посланника,
равно с его подданным» [10, с. 241 об., 242]. Посланник заявил
мехмандар баши, что Лопухин «недостоин того, чтоб имел та-
кую милость, понеже ни для какой причины точию в числе
дворян23 при нем употреблен. И каков он (Лопухин), таков
и другой [дворянин]. А еще Карцов и первенство имеет24.
И хотя б и показал шахово величество милость, однако ж над-
лежит обоим равную [воздать награду]» [10, с. 242, 242 об.].
Не сдержав раздражения, он указал на ошибку шахского дво-
ра. Вместо того чтобы у него «взять роспись всем, кто какого
чина при нем», эхтема девлет предпочел «тому чему верить,
19 Аргамак гнедой. Седло бархатное, цветное, луки седла оправлены по-
золоченным серебром. Мундштук с золотым набором. Паперсть (попона) так-
же с золотым набором {10, с. 244, 244 об.].
20 В Журнале Волынский записал, что стоимость парчи не 200, а 80 тума-
нов, а на российскую монету 809 рублей и 2 алтына [10, с. 245, 245 об.].
21 Аргамак сер, семи лет. Седло шитое все золотом и золоченым серебром.
Мундштук и паперсть с золотым набором, только немного похуже [10,
с. 242 об., 244 об.].
22 В Журнале, очевидно, пропущено указание на подаренные толмачам
халаты, которые, безусловно им были преподнесены.
23 Ни для чего иного — только в качестве дворянина (посольства).
24 Волынский имеет в виду старшинство Карцева по чину и служебному
стажу.
149
кто что врать будет». Поэтому он считает «за великую обиду
и за особливую немилость почитать от шахова величества, что
его, посланника, [шах] изволил сравнять с недостойным», тогда
как царь «изволил не инаго, но его, посланником, определить,
а того [Лопухина] ему подчинить». Указал посланник и на то,
что шахский двор обошел вниманием священника, лекаря, а
главное — переводчика. Мехмандар баши взял вину на себя,
как на составителя списка для подарков. Он предложил ис-
править ошибку, для чего попросил Волынского объявить,
«сколько прописано и ис каких чинов». Волынский сказал, что
он не просит о награждении этих лиц — это дело шаха, а
ошибку -мехмандар баши он исправит сам, перераспределив
подарки между всем составом посольства [10, с. 242 об.. 243].
Как это сделал Волынский, в Журнале не записано.
3 июля 1717 г. Султан Хосейн дал прощальную аудиенцию
посольству. Выли поданы шахские лошади, и Волынский, «на-
дев халат, также [как] и протчие, выехал в пятом часу попо-
лудни». По дороге от посольства к дворцу доваттар просил
Волынского по поручению эхтема девлета высказать лично
шаху, каких «зверей и птиц, также и мартышек и лошадей
чубарых» потребно царю получить в подарок, а он, эхтема
девлет, будет «трудитца о том, чтоб шахово величество ево.
посланника, тем пожаловал» [10, с. 246 об., 247]. Процедура
проезда ко дворцу и ожидания у «ворот Алла Капи» была
такой же, как и на приемной аудиенции. Сорок пять минут про-
ждал Волынский у ворот, после чего эхтема девлет прислал
спросить у посланника, предстанет он перед шахом в шляпе
или в мендиле (небольшая чалма, или тюрбан). Волынский
ответил, что, выезжая, не надевал на голову мендиль, так как
у него «зело голова тяжела, а он головою болен», но наденет
мендиль, когда пойдет к шаху. Прошел еще час «сидения» у
ворот. Почти двухчасовое ожидание Волынский перенес спо-
койно. Никаких замечаний по этому поводу в Журнале он нс
сделал. Очевидно, сказалась сила привычки. Вскоре позвали
к шаху. Волынский, «надев челму... пошел, и протчие, и при-
шли к воротам, которые подле ворот Алла Капи блиско с при-
ходу на левой стороне». Мехмандар баши «объявил... послан-
нику, чтоб за ним те шли, которые имеют халаты, а протчие б
остановились дале. Тогда посланник, остав[ив] протчих... а сам
пошел, и другие [за ним], кои в халатах. Когда пришли к сале
(зале), где сидит шах, а перед оном на дворе послан один ко-
вер большей, на который вступя, остановили дворян, а протчих
[остановили] не дошед ковра. Только посланник и при нем
перев[од]чику и одному толмачу велели иттить ближе к сале,
в которой сидел... [шах] при самом входе на рундуке» [10,
с. 247 об., 248]. Около шаха стояли эхтема девлет и евнухи, а
у рундука — шахов иш агасы и два его товарища с палками.
Сажени за полторы от шахова места посланника остановили.
150
Шах подозвал его поближе и указал рукой место, где ему
надлежит встать. Волынский направился было туда, но из-
лишне усердный телохранитель шахакой персоны, «не допустя
до того места, потащил ево назад за рукав». Так (как у халата
рукава были длинные, «как у старинной у женской шубы
висят назади», то посланник, «оборотись, спрашивал, для чего
он ево тащит, но оной [охранник] никакова ответа не дал,
только головою потряс». А Волынский через толмача спросил
так, чтобы мог «и шах слышать, для чего он ево, посланника,
так, как невольника, таскает?» [10, с. 248 об., 249]. Неизвестно,
чем бы закончилась борьба Волынского с бдительными тело-
хранителями шаха, если бы шах не вмешался и не сказал:
«Поди сюда стань». Посланник, поклонясь, подошел. Потом
шах говорил: «Брату нашему и другу его царскому величеству
от нас много кланяйся. Много кланяйся. И скажи, что мы
дружбы и приятства его желаем». В ответ посланник с покло-
ном сказал, что донесет эти слова Петру I [10, с. 249]. В это
время иш агасы баши что-то сказал шаху, и тот попрекнул
посланника: «Сколько ты у -меня раз был и говорил я с тобою,
а не сказал ты мне, что есть с тобою свойственник царского
величества». (Кивнув головой мехмандар баши, шах приказал
привести Лопухина, которого и поставили позади Волынского.
Посланник разъяснил, «что есть такое ж прозванием фамилия,
однако ж он [Андреян Лопухин] не тех»25. Но шах снова спро-
сил, «свойственник [ли Лопухин] царского величества по отце
или по матери или по жене». Посланник ответил: «Ни почему».
Шах переспросил: «Сколь близок к царскому величеству он?»
Тогда посланник пространно разъяснил шаху, «какую даль-
ность [родства Лопухин] имеет, ибо землею так и он [Волын-
ский] близок». И добавил: «Напрасно шахово величество из-
волит себя им [Лопухиным] трудить, ибо он то и милости не
достоин и определен сюда ни в какой иной образ, но только
в чине дворяня, как и другие» [10, с. 249 об., 250]. Шах явно
не поверил Волынскому и продолжал спрашивать о Лопухине.
Сначала об его чине, потом — русский ли он. Волынский отве-
чал не без некоторой предвзятости, что Лопухин «не имеет
никакого чина», что он русский и т. д., после чего шах попро-
сил обоих дворян русского посольства приблизиться к нему и
сказал им единственное слово — «мурахаз», т. е., по разъясне-
нию Волынского, позволение уйти. Потом эхтема девлет дли-
тельное время шептал на ухо Султан Хосейну, после чего шах
взял грамоту, лежавшую справа от него, и передал ее эхтема
девлету, а тот — иш агасы баши, который, «поцеловав ее, стал
отдавать посланнику и хотел положить [грамоту] на голову
[посланнику]». Волынский уклонился от этого, ловко его об-
25 В этом месте рукописи, судя по смыслу, что-то пропущено и после-
дующие слова написаны другим почерком.
151
манув. Посланник «показал ему тот образ, что он хочет грамо-
ту поцеловать, того ради иш агасы баша не крепко держал
[грамоту], а в то время посланник [ее] из рук у него выдернул
и, оборотись, отдал переводчику» [10, с. 250]. Так посланнику
приходилось изворачиваться, чтобы уклониться от попыток на-
вязать ему не предусмотренный договоренностью порядок про-
ведения аудиенции. Не получив согласия Волынского на воз-
ложение ему на голову шахской грамоты, иранские чиновники
пытались этого добиться насильно, рассчитывая на то, что в
присутствии шаха он не посмеет сопротивляться. Сообразитель-
ность и решительность посланника опрокинули их расчеты.
Передав грамоту Курдевскому, Волынский спросил у Сул-
тан Хосейна: «С чем ему, посланнику, его шахово величество
прикажет ехать к царскому величеству, понеже с чем он при-
ехал, еще единого дела не токмо окончать, но еще и не начать
[изволили]». Более того, он «прислан сюда до указу его царс-
кого величества», как об этом сказано в грамоте русского
царя к шаху. Шах ответил: «Которые не довершены дела, мо-
жешь их окончать с эхтема девлетом в один день, а я ему
приказал все так учинить, как тебе надобно» [10, с. 250, 250 об.].
Добиваясь быстрейшего отъезда из Исфахана русского посоль-
ства, шах, как видим, не останавливался перед обещаниями
сделать все, что пожелает Волынский. Однако Волынский не
мог удовлетвориться этим, так как имел указание от Петра I
остаться при шахском дворе в качестве резидента (см. п. I ин-
струкции и верющую грамоту [8, л. 33, 33 об., 149]). Поэтому
он стал настойчиво дознаваться у шаха о причинах, в силу
которых шах «изволил его от двора своего отсылать». В Жур-
нале Волынский об этом записал, что, несмотря на его неод-
нократные обращения к шаху, «ни одно слово в действо не
произошло и [его] не слушали». Притом иранская сторона
так торопилась с окончанием аудиенции, что вместо ответа на
вопросы Волынского и на его слова благодарности шаху «за
все ево показанные милости», шах сказал только: «Мурахаз»,
а иш агасы настойчиво торопил посланника, говоря ему, что
«пора б домой ехать» [10, с. 250 об.].
Однако Волынский настаивал, чтобы его слова благодарно-
сти были выслушаны. Поэтому шах попросил ознакомить его
с тем, что говорил посланник, а когда выслушал, тогда сказал,
что и он благодарен посланнику за то, что он «посольство свое
изрядно и приятно мне окончил». Волынский попытался еще
раз воспользоваться доброжелательными словами шаха и на-
чал говорить ему, «что он еще ничево не зделал», в ответ на
что шах вторично приказал доделать дела с посольством и в
третий раз сказал Волынскому «мурахаз». На вопрос шаха,
что потребно послать в подарок русскому царю, Волынский
попросил «послать маленьких слонов, также львов и других зве-
рей, также ис коих и мартышек и лошадей чубарых» [10,
152
с. 250 об.]. Шах ответил, что он распорядился отправить, что
посланнику надобно. И добавил: «Ехать на Гилян я тебе по-
жаловал» [10, с. 250 об.]. На этом церемония отпуска посоль-
ства Волынского закончилась.
Иранские власти настолько спешили -выпроводить Волын-
ского, что не предложили ему даже традиционного угощения —
кофе, сладости и т. п., а главный церемониймейстер шаха
слишком энергично и бесцеремонно выдворял русских гостей,
говоря, «чтоб посланник пошел прочь, пора ему домой, чтоб
больше не трудил шаха». После того посланник, «отдав по-
клон, пошел» [10, с. 250 об., 251].
По словам Волынского, прощальная аудиенция продолжа-
лась «не больше четверти часа». Возможно, что он учитывал
только ту часть аудиенции, которая относится непосредственно
к разговору с шахом.
Глава VII
ЗАВЕРШЕНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ
О ТОРГОВОМ СОГЛАШЕНИИ
4 июля 1717 г. посланник потребовал от эхтема девлета при-
ступить к завершению дел, так как «он, посланник, по желанию
их все учинил, того ради просит, ежели дела повелят делать,
чтоб их окончать и его б, посланника, изволили скорее отправ-
лять, понеже здесь за свои деньги жить не может». Эхтема
девлет ответил, что «по нескольких днех» позовет его к себе
и сделает «все по обещанию шаха» и его собственным словам,
«как ему, посланнику, надобно». Он выразил крайнее удивление
«милости» шаха к Волынскому, «понеже ни к кому такой мило-
сти не видал, что к нему посланнику». И подчеркнул, что все
это произошло «чрез его... предстательство [перед шахом]» [10,
с. 251, 251 об.]. Однако встречи с первым министром Волынский
добился лишь через 6 дней.
7 июля Мирза Рефи сообщил Волынскому, что шах посы-
лает с ним в подарок царю слона, двух львов, барса, двух-
трех мартышек, несколько птиц и трех лошадей и что через
3—4 месяца шах отправит к царю знатного посла «с благода-
рением» и изрядными подарками. Шах велел также обнаде-
жить посланника ib том, что во всем удовлетворит, что он по-
желает. Поблагодарив шаха за милости, Волынский просил
доваттара передать эхтема девлету, «чтоб ему, посланнику,
выдан был корм, который надлежало. Также, чтобы впредь
доколе бытность ево, посланника, цродолжитца, здесь давали.
Понеже, как он, доваттар, сам известен... [как его снабжали]
на один день дадут, а за десять удержат, а ныне уже и вовсе
ему, посланнику, отказали». В ответ доваттар мог высказать
только сочувственное предположение, «что может быть, за
прошлые месяцы ему, посланнику, кормовые деньги выдадут.
Однако ж с того времени, как которой посол или посланник
получит грамоту, уже не дают и не обычай у них, о чем он
и эхтема девлету говорить опасен» [10, с. 252—253 об.].
Точно соблюдая даты документов, именно здесь следует
привести одно из существенных донесений Волынского канц-
леру Г. И. Головкину от 8 июля 1717 г. Также здесь необходи-
мо объяснить те крайние выражения Волынского в адрес шаха
Султан Хосейна и его первого министра Фатх Али-хана Да-
гестани, которые больше блещут острословием, чем выдержан-
ностью и объективной оценкой дипломата.
154
Именно из этого донесения Волынского русский историк
С. М. Соловьев частично привел на с. 665 18-го тома «Исто-
рии России с древнейших времен...» слишком хлесткую харак-
теристику Волынским шаха и его первого министра, которая
с его лепкой руки некритически стала широко приводиться в
работах русских, советских и зарубежных востоковедов, посвя-
щенных падению Сефевидской династии. Так, в донесении от
8 июля 1717 г. Волынский писал (канцлеру: «Трудно и тому
верить... что... он не над подданными [государь], но у своих
подданных подданной. И чаю, редко такова дурачка мочно
сыскать и между простых [смертных], не токмо ис коронован-
ных. Того ради сам [он] ни в ‘какие дела .вступать не изволит,
но во всем положился на своего наместника ехтема девлета»
[11, с. 200 об.]. А Фатх Али-хан, писал Волынский далее, «вся-
кова скота глупее, однако же у него [шаха, он] такой фидори
(фаворит), что шах у него из рота смотрит и что велит, то де-
лает. Торо ради здесь мало поминаетца имя шахово, только
ево (эхтема девлета), протчие же вое, которые при шахе не
были поумнее, тех всех [эхтема девлет] изогнал... и тако дела-
ет, что хочет, а возпретить никто не смеет, а такой дурак, что
ни дачею, ни дружбою, ни разсуждением подойтись невозмож-
но, как я уже пробовал всякими способами, однако ж не по-
могло ничто» [11, с. 200 об.].
В том же донесении Волынский пишет и о других деятелях
Ирана: «Истинно не знают что [такое есть] дела, и как их
делать. А к тому ж и ленивы [настолько], что о деле часа од-
ного не хотят говорить, и не токмо посторонние, но и свои
[личные] у них дела так же идут безвестно (без знаний), как
попалось на ум, так и делают безо всякого разсуждения» [И,
с. 201]. В результате они «так свое государство разорили, что,
я чаю, и Александр Великий в бытность свою [в Иране] не смог
войною так разорить1. И чаю, что сия корона, — пророчески
возвещал Волынский, — к последнему разорению приходит,
ежели не обновитца иным шахом, понеже со всех сторон как
езбеки (узбеки), так и протчие в свою волю воюют, но не ток-
мо от неприятелей [внешних], но и от своих ребелизантов обо-
ронитца не могут. И уже редкое место осталось, где бы не было
ребелей. И тако один от другова все пропадает [И, с. 201 —
201 об.]. Пропадаю и я» (от голода, угрозы убийства в Шемахе
и т. д.), после чего Волынский сделал примечательный вывод:
«Инаго моим слабым умом не разсудил, кроме того, что бог ве-
дет к падению сию корону» [11, с. 201 об., 202].
Читая эту изумительную по глубине и прозорливости ха-
рактеристику Ирана начала XVIII в. с предсказанием гибели
династии Сефевидов, следует отметить наблюдательность Во-
1 Ссылка на Александра Македонского здесь явно неудачна. Упоминания
о набегах Чингисхана и Тимура были бы более уместны.
155
лынского, сумевшего сквозь внешнюю мишуру величия шах-
ского двора увидеть разложение Иранского государства. Но
будучи представителем своей среды, он считал Султан Хосей-
на виновником ослабления страны, наивно полагая, что но-
вый энергичный и решительный шах сумеет предотвратить
крах. Однако, не очень надеясь на это, в значительной части
своего донесения Волынский делает и другой вывод — об ис-
пользовании крушения Сефевидов: «..ж счастию (на пользу)
его царскому величеству спеет, и хотя нам настоящая наша
[со шведами] война и возбранялась (препятствовала), одна-
ко ж, как я здешние слабости вижу, то нам без всякого опа-
сения начать [войну] можно, ибо не токмо целою армиею,
но и малым корпусом великую часть к России присоединить
без труда можно, к чему нынешнее время зело удобно, ка-
кова, чаю, не бывало и впредь удобнее не будет» [10, с. 202,
202 об.].
Однако следует ли высказанные Волынским крайности об
уме шаха Султан Хосейна и его первого министра Фатх Али-
хана Дагестани принимать некритически? Шах Султан Хосейн
действительно отличался безволием, ханжеством, крайней ре-
лигиозностью и отрешением от всех внешних дел. Он перело-
жил на плечи Фатх Али-хана все государственные дела. Это
было у него следствием того разлагающего гаремного воспи-
тания, которому со времен Аббаса I подвергались все принцы-
наследники: Сефи I, Аббас II, Сулейман. Гаремное воспитание
притупляло ум, ограничивало молодую энергию, уничтожало
инициативу, приучало к пьянству и другим порокам. В ре-
зультате все перечисленные сефевидские шахи были бездарны-
ми жестокими правителями. Они уклонялись от управления
государством, что стало у них «наследственной традицией».
Однако все это не превращало их, в том числе и Султан Хо-
сейна, в каких-то дурачков. Ко всему тому все они рано уми-
рали: Сефи I умер 31 года, Аббас II — 33-х лет, процарствовав
23 года, Сулейман — немного больше.
Относительно Фатх Али-хана Дагестани, которого Волын-
ский охарактеризовал еще хуже, у Волынского просто нет
особых оснований для такого рода характеристики. Фаворит,
самодур, самоупоенный всевластием, он не отличался боль-
шим умом, но управлял государством и проводил традицион-
ную политику феодального угнетения, чураясь всяких нов-
шеств, что, конечно, не украшало его как государственного
деятеля. Другое дело, что в отношении соседней России, ко-
торой шахский двор боялся, первый министр проводил специ-
фическую политику, вызывавшую раздражение у Волынского,
временами оскорбляя его и возмущая. Но проводилась она
последовательно и целеустремленно, а главное, отвечала пред-
ставлениям правящих кругов Ирана и в какой-то мере соответ-
ствовала их интересам, что не всегда совпадало.
156
Понятны опасения, даже боязнь и раздражение Волын-
ского в напряженной обстановке лета 1717 г. в Исфахане.
Однако непонятна его несдержанность и «одурачивание» двух
первых лиц Иранского государства. Далее, на конечной стадии
переговоров Волынского с первым министром о торговом со-
глашении можно говорить не о глупости Фатх Али-хана, а об
его хитрости и наивности Волынского, поверившего эхтема
девлету, что тот не имеет никакого представления, что такое
трактат. Это говорил человек, который только что в 1715 г.
заключил второй (после 1708 г.) договор с Францией.
Такое представление складывается из детального изучения
всех стадий взаимоотношений Волынского с представителями
шахского двора во главе с шахом.
9 июля 1717 г., в пятом часу вечера, Волынскому прислали
от эхтема девлета лошадей, и он выехал к нему на четвертую
конференцию. Как и до этого, эхтема девлет заставил себя
ждать в «палате». Конференция началась с заявления Волын-
ского, что он сделал все, о чем просил эхтема девлет, даже то,
«чего ему чинить не надлежало». Поэтому «он просит, чтоб
и со стороны их так учинено было, как обещано». Министр
ответил, «что он уже все сделал, о чем посланник ни предла-
гал. И указы все к хану шемахинскому и к протчим куда на-
длежит, написаны и запечатаны». Считая, что на этом все дела
посольства заканчиваются и он выполнил свои обещания, эх-
тема девлет взял у доваттара и просмотрел «несколько свер-
нутых писем», передал их «переводчику Курдевскому и велел
отдать посланнику» [10, с. 254 об., 255]. Попытка уклониться
от решения важных дел посольства, очевидно, возмутила Во-
лынского, и он грубовато ответил, что ему «до тех указов дела
нет и брать их [ему] не надлежит, а куда оне надлежат [быть
отправленными], то б изволили посылать чрез своих» [10,
с. 255]. Эхтема девлет пытался миролюбиво разъяснить послан-
нику целесообразность вручения им шахских указов шемахин-
скому хану, поскольку посланник едет туда, тем более что у
них в Иране такой обычай — по челобитью (просьбе, ходатай-
ству) даются указы. Волынский ответил, «что он ко двору его
шахова величества не челобитчиком приехал, что его [хотят]
только [с] указами отправить], ибо не все такие дела, что толь-
ко требуют указов». И добавил, что прислан сюда «для общей
пользы двух государств», и в частности по вопросу о плохом
состоянии торговли, которая «обретается без всякого фунда-
мента», о чем и сами персы знают [10, с. 255, 255 об.]. Терпят
обиды и русские купцы, притесняемые иранскими властями.
И для исправления этого положения также «надлежит зделать
фундамент» [10, с. 255 об.].
Начиная переговоры о создании «фундамента» торгового
соглашения с Ираном, русский посланник в первую очередь
выдвигал принцип равноправия: «Дабы впредь порядочно и на
157
обе стороны известно было, чтоб уж таких ссор не происходи-
ло впредь, 1как есть ныне» [10, с. 255 об.]. Волынский разъяс-
нил первому министру порядок составления такого рода доку-
ментов: «Сего ради надлежит согласитца (договориться), а
потом которые пункты юогласны будут, учинить на том трак-
тат». В отношении притеснений купцов «надлежит указы посы-
лать, чтоб оным обидиным (обиженным) обиды их награж-
дены (возмещены) были. Однако жив [э]том надлежит в
трактате положить (записать) впредь термин (предел), когда
то [следует] учинить, а ежели без того, то сему награждению
конца не будет» [10, с. 255 об., 256]. Следовательно, предлагая
заключить торговое соглашение на основах равноправия и
взаимности, посланник счел нужным оговорить быстрое, без
•волокиты, рассмотрение и завершение всякого рода споров и
недоразумений между русскими купцами и иранскими вла-
стями, т. е. наболевший вопрос русско-иранской торговой прак-
тики.
Дальнейшее длительное обсуждение этого вопроса показа-
ло, во-первых, что эхтема девлет прикидывался несведущим в
международно-правовых вопросах. Он делал вид, что не по-
нимает не только необходимости оформления торговых отно-
шений письменным соглашением, «но как можно было ви-
деть,— писал Волынский в Журнале, — что он не мог разсу-
дить и не знает, что есть трактат, не токмо как ево делать»
[10, с. 257, 257 об.]. Во-вторых, будучи ретроградом и рути-
нером, эхтема девлет противился всему новому. Поэтому он
ответил посланнику на его разъяснение о трактате: «Того ни-
когда не бывало и инаго обыкновения нет [в Иране, кроме как
посылать] указы, которые нужно записать в книгу, а больше
дела нет» [10, с. 256, 256 об.].
Это была явная ложь и наивная хитрость первого минист-
ра. Неизвестно, почему Волынский на нее поддался или сде-
лал вид, что поверил в глупость Фатх Али-хана, только что
в 1715 г. перезаключившего с Францией капитуляционного
характера торговый договор 1708 г. Во всяком случае, Волын-
ский с серьезным видом продолжал поучать министра, что
такое трактат, и доказывать необходимость его заключения
для улучшения торговли обеих сторон. Более того, Волынский
заявлял, что трактат ему необходим для оправдания перед
Петром I. Если «у него такова письменного фундамента ни
будет, то чем его царское величество может освидетельствовать
(засвидетельствовать), предлагал [ли] он, посланник, здесь
или нет [заключить трактат], ибо... которые указы [шаха] и
пошлютца, то оные здесь же [в Иране] и останутся в государ-
стве, а ему, посланнику, что иметь для своего оправдания?»
[10, с. 256, 256 об.]. После этого он терпеливо разъяснил эхте-
ма девлету, «что такое трактат и как он [посланник его] же-
лает»: «...что трактат [такое] одно письмо (письменный доку-
158
мент), которое делают о всяких делах между государствами]
для лутчаго порятка, как и ныне вделать надлежит. Одно [из
этих писем] от лица его, эхтема девлета, а другое, равное
(адекватное) такое ж он, посланник, с своей стороны напи-
шет и утвертя печатьми и подписав, надобно разменятца...»
[10, с. 256 об., 257]. Объяснил Волынский и порядок ратифи-
кации соглашения: «Ежели оное за благо от [русского прави-
тельства] принято будет, тогда [царь] повелит своею грамо-
тою подтвердить к его шахову величеству, что тот, учиненной
трактат за благо принят, ежели же потребно что прибавить
или убавить, о том также впредь согласоватца надлежит» [10,
с. 257]. Однако эхтема девлет настоял на своем, утверждая,
«что у них такова обычая нет». Напоследок же, якобы усту-
пив посланнику под его нажимом, он согласился, чтобы Волын-
ский написал это «письмо... как ему надобно», и привез к нему,
«а рука (подпись), ево, посланника, и печать не надобны» [10,
с. 257, 257 об.].
Казалось бы, договорились. Однако дальнейшие разъясне-
ния Волынского о том, что подписи и печати должны быть
поставлены обеими сторонами, а -затем необходимо обменять-
ся документами, повергли эхтема девлета в сомнения. Считая
посланника не равным себе по чину, он возразил: «Ежели б
равной его был одночинец — эхтема девлет такой же, что и он,
то б так надобно было делать. Или б было прислано такое
письмо от рооийского эхтема девлета».
Первому министру не понравилось, что взаимное обяза-
тельство будет подписано посланником на равных условиях
с ним. В этом он узрел умаление своего достоинства. Он пред-
ложил, по существу, одностороннее обязательство, когда го-
ворил, «что он с своей стороны дает трактат, [но] только [со]
стороны посланника не надобно, чтоб был [трактат только] за
ево [эхтема девлета] рукою и печатью» [10, с. 257 об., 258].
Лишь после этого министр поинтересовался содержанием ста-
тей будущего трактата. Волынский считал, что они должны
касаться вопроса о христианской церкви, русского купечества,
невольников и др. Эхтема девлет прервал его, сказав, что «он
много говорить не хочет и что ему [это] противно». Повторив
снова, что не согласен «равной трактат принять у посланника
за ево рукою», он потребовал сделать только так, чтоб по-
сланник зделал, что ему потребно, так бы [и] написал, и при-
вез к нему, а он своею рукою подпишет и запечатает и отдаст
ему, посланнику, а с стороны ево, посланника, не надобно».
Переубедить министра было невозможно, и Волынский согла-
сился [10, с. 258, 258 об.]. После этого эхтема девлет снова
заговорил о «великой милости» шаха к посланнику, что выра-
зилось, в частности, в ценности подарка ему от Султан Хосей-
на, «ибо иным никому не давывали таких вещей» [10, с. 259,
259 об.].
159
В дальнейшей беседе министр заговорил о родственных
связях Лопухина с семьей Петра I. Перед тем он задал вопрос
Волынскому: «Не противно ли ему то, что шахово величество
такую склонную милость изволил показать к дворянину Ло-
пухину и не сердится ли он на него, Лопухина, за то» [10,
с. 259 об., 260]. Волынский не отрицал недовольства тем, что
шахом он был «сравнен с ним [Лопухиным] в милости и в че-
сти». Эхтема девлет пытался переложить всю вину за это на
мехмандар баши, который утверждал «в конзилии», что Волын-
ский сам ему сказал в оправдание отказа от прощальной ау-
диенции и от принятия грамоты, что делает все это якобы так
как «имеет при себе одного родственника царского величества,
которому приказано за ним, посланником, смотреть и что про-
тивно царскому величеству [будет] посланнику учинить, то
он [Лопухин] донесет. Того ради бутто сам же посланник объ-
явил, что он его боитца принимать грамоту» [10, с. 260—261].
Волынский вознегодовал на мехмандар баши, говоря, что он
«бездельник и не доброй человек; [он] солгал, чего он ему
никогда не говаривал». Вошедшего в этот момент мехмандар
баши посланник спросил: «Для чего он лжет и то [решил]
сказывать его превосходительству, чего от него, посланника, не
слышит». Мехмандар баши спокойно ответил, «что он от по-
сланника таких слов не слыхал и эхтема девлету не говари-
вал». Эхтема девлет продолжал утверждать, что «ему помнит-
ца, что он ему сказывал. И еще и не он один, но и доваттар
также сказывал». Когда же Волынский сказал, что он не го-
ворил этого и доваттару, а тот, присутствовавший при этом,
дипломатично промолчал, эхтема девлету, окончательно разоб-
лаченному в мелкой лжи, оставалось только прекратить кон-
ференцию и заявить, что посланнику пора ехать домой, так
как завтра «шах уезжает в Фарабат и ему нужно его сопро-
вождать» [10, с. 261—262 об.].
На обратном пути мехмандар баши, понявший свою ошиб-
ку, говорил Волынскому, что за такое разоблачение первого
министра «ему теперь беда будет», что ему следовало промол-
чать, как доваттар Мирза Рефи. Он жаловался посланнику на
свою жизнь: «Между такими дураками, ибо [они] сами себе
делают бездельниками и ево тут же [в это втягивают]. И есть-
ли [посланник] хочет знать о том, то все здесь таковы». И мех-
мандар баши добавил, «что у него теперь язык связан, а когда
он, посланник, отсюда поедет, то он нарочно будет искать
того, чтоб ему ста два [верст] ехать провожать [его], тогда
может ему сказать бы из (очевидно, ,,без“) страха о чудесах
их, что оне делают и как с ним, посланником, поступают и
что ему приказывают» [10, с. 262 об., 263].
10 и 11 июля 1717 г. прошли в доставке и обмене шахских
подарков. Посольству дали слона, трех мартышек и птиц.
По просьбе Волынского двух мартышек ему обменили. Дали
160
большого «бавьян (павиан) с длинной шерстью до половины
спины, а на ногах [шерсть] короткая по цвету серой белки.
Другая мартышка — черная, только борода сивая. Обе из
Эфиопии». 13 июля посланник отправил в Фарах Абад Лопухина
с благодарностью за подарки и с просьбой об обмене слона,
так как «слон к нему приведен больной»2 [10, 263, 263 об.]. Од-
новременно Волынский просил шаха направить в Низовую
курьера с распоряжением задержать до его приезда русские
суда для перевозки посольства в Астрахань.
Лопухин был «принят зело приятно». Ему пообещали вы-
полнить просьбы посольства. Оказали, что львов и лошадей
пришлют дополнительно, слона заменят, почту для посольства
дадут. Также обещали дать провожатых. На вопрос эхтема
девлета о «пунктах» Волынского Лопухин ответил, что пере-
вод «пунктов» еще не закончен [10, с. 264, 264 об.].
15 и 16 июля посольство узнало о двух крупных военных
неудачах Ирана: о потере «города [островов] Бахрейн» и о по-
ражении под Гератом 15-тысячной иранской армии от
3—4 тыс. афганцев. Иранская сторона «весь обоз потеряли,
где самого хана иратскова (гератского) убили и других мно-
жество знатных персиян. Того ради сумневается, что неприя-
тели вскоре и Ират взять могут» [10, с. 265]. Эти вести на-
столько потрясли шахский двор, что курьера из Герата «тут же
отправили обратно», чтобы он не смог разгласить в Исфахане
сведений, которые привез, а также «чтоб о том неизвестен был
[и] посланник» [10, с. 265, 265 об.]. Последние события, как
увидим далее, тесно связаны с выпроваживанием посольства
из Исфахана и способствовали ускорению подписания торгово-
го соглашения.
16 июля была получена весть и из Астрабада: к «Красным
Водам прибыло росийского войска еще вновь с 3000», в связи
с чем у шаха «в Фарабате был консилиум» в составе эхтема
девлета, корчи баши и иш агасы баши [10, с. 265, 265 об.].
17 июля в посольство из Астрахани курьером прибыл «ка-
занского полку адъютант к посланнику с письмами от „К“
,,Ч“3». Эхтема девлету Волынский объяснил, что прибыл курь-
ер от астраханского обер-коменданта. Первого министра не
удовлетворил этот ответ, и он затребовал к себе дворянина
посольства и толмача. Он допытывался у Лопухина о царской
грамоте, якобы привезенной курьером. Лопухин объяснил, что
курьер «от губернатора казанского, свойственника посланника,
с письмами от себя». Лопухин поблагодарил эхтема девлета
за присланных львов и просил передать посольству русскую не-
вольницу, проживающую в Исфахане, а также оставленных
2 Л. Локкарт пишет, что слон, подаренный шахом Петру I, был из числа
поднесенных Султан Хосейну послом голландской Ост-Индской компании Ке-
телааром [97, с. 107].
3 „К“ „4“ — очевидно, означает «Комендант Чириков» из Астрахани.
П Зак. 74 161
Волынским в Шемахе у калантара. Первый министр «о не-
вольнице, которая здесь, приказал, чтоб отдали посланнику,
а о тех, которые в Шемахе, обещал» возвратить [10, с. 266—
267].
17 же июля шахский двор получил неприятное известие от
мешхедского хана, «что там напали узбеки в половине июня
и побрали в полон подлова народу с 60000 человек да с
800 деревень разорили и с 150 000 скота взяли. Также несколь-
ко тысяч людей... старых порубили, которые им взять [с со-
бой] не годны были» [10, с. 267 об.]. На фоне предыдущих
неудач сообщение из Мешхеда произвело на шахское окруже-
ние особенно тяжелое впечатление. Волынский писал: «Того
ради здесь ныне великая печаль, и {шахский двор] в такой дис-
перации (отчаянии), что не знают, что делать и где оборонят-
ца» [10, с. 267 об.]. Если к этому добавить паническое сообще-
ние (явно провокационного характера!) астрабадского правите-
ля о том, что «на море и на земли близь рубежей их обре-
таютца с 100 000 войск росийоких, а по последней мере (по
крайней мере) сказывают, 50 000», то можно себе представить
какая неблагоприятная обстановка сложилась вокруг посоль-
ства в Исфахане начиная с 17 июля и какие меры предприни-
мал шахский двор, чтобы избавиться от нежелательного сви-
детеля иранских несчастий.
Астрабадский хан просил от шаха «указу, что ему по-
велит делать», а пока требовал подкреплений войсками [10,
с. 267 об., 268].
Минула томительная неделя. 23 июля шахский двор вер-
нулся из Фарах Абада в столицу. На следующий день Волынский
решил напомнить о себе и просить эхтема девлета назначить
день конференции для продолжения переговоров о торговом
соглашении. Попросил он и о передаче посольству двух рус-
ских полонянок. Наряду с обещанием прислать в посольство
полонянок эхтема девлет сообщил, что конференция состоится
в ближайшие дни, а пока прислал Волынскому обещанного
барса, за доставку которого посланник «’подарил» зверовщику
2 аршина сукна [10, с. 268, 268 об.].
Видя, что эхтема девлет уклоняется от встречи, Волынский
прибегнул к испытанному средству — подаркам. Через толмача
он пообещал доваттару «что угодно» и через него спросил у
эхтема девлета, чего тот хочет от посланника [10, с. 269,.
269 об.]. Доваттар сообщил, что конференция состоится 27 ию-
ля. К этому времени посольство должно подготовить «пункты»
соглашения. Однако конференция 27 июля не состоялась, так
как первый министр, возвратившись от шаха, захотел «отдох-
нуть». Он перенес встречу на следующий день, напомнив, что-
бы он привез письмо о невольниках [10, с. 270, 270 об.].
27 июля Волынский узнал, что истинная причина переноса
конференции — заседание «великого консилия» у шаха. Там
162
обсуждалось тяжелое положение Ирана, вызванное военными
неудачами на юге (на Бахрейне), на северо-восточной и во-
сточной окраине (в Хорасане и Герате) и усугубляемое слу-
хами об активизации русских на восточном берегу Каспийского
моря. На «консилии» было решено «на все государство поло-
жить сверх обыкновенных податей на вербование войск —
350 000 тюменев» [10, с. 270—271]. Во второй части указыва-
лось на особую серьезность узбекской опасности, грозящей
потерей Мешхеда—центра Хорасанской провинции, как это
было в 1588 г., когда Абдул Мумин-хан, сын Абдулла-хаяа—
бухарского правителя, не только разорил Мешхед и подверг
массовому истреблению шиитов, но и надругался над их свя-
тыней— гробницей Имам Резы и осквернил могилу иранского
шаха Тахмаспа I (1524—1576) [26, с. 49—50; 95, II, 256—257;
98, I, 524—525]. Волынский записал в Журнале, что «конси-
лий» принял также решение «послать в Мешет и, которое там
при главной мечети и в доме шаха есть золото и протчие
[ценные] вещи, чтоб оные забрать и привезти сюда в Гиспогань»
[10, с. 271]. С другой стороны, на решение о вывозе ценностей
из Мешхеда повлияло и другое: плачевное состояние финан-
сов шахской казны. Об этом говорит как постановление госу-
дарственного шахского совета о сборе с населения 350 тыс.
туманов, так и факт (о котором будет сказано ниже) изъятия
ценностей из Кумской святыни. Шахскому двору пришлось
прибегнуть к такой крайней мере, потому что он учитывал
низкую платежеспособность населения и высокую активность
в противодействии сбору. Поэтому на следующий день, 28 ию-
ля, совет внес существенные коррективы в свое постановление
о сборе на военные нужды. Волынский об этом сделал заме-
чательную запись в Журнале: «Опасаясь того, что за то от
цодлова народа может везде быть ребелион, того ради вместо
подданных он оное число денег определили собрать з господ
как здесь с сената, так и в протчих провинциях с ханов и с
протчих управителей и со всех знатных, также и с купечества»
{10, с. 273, 273 об.].
Очевидно, существует связь между таким «предусмотри-
тельным» постановлением «великого консилия» и совершенно
необычным награждением шахом Султан Хосейном своего фа-
ворита Фатх Али-хана Дагестани: «Особливою честью, которо-
му была дана белая лошедь, писаная краскою з городками и
дано позволение на таких ему ездить, что учинено чрез обы-
чай... Понеже прежде сего, кроме одного шаха, не мог на
таких лошадях никто ездить, не токмо эхтемат девлет, ни те,
которые крови шахской» [10, с. 273].
Заслуживает внимания также постановление совета, назван-
ное Волынским не без юмора «великим раскаянием»: «Персы
пришли в великое раскаяние [по получении противных ведомо-
стей], что его, посланника, так скоро отправили. Того ради
11*
163
намерены искать причины, чтоб его здесь зачем паки могли
удержать» [10, с. 270 об., 271].
Напрасно радовался посланник. Причиной тому могло быть
желание оставить его в Исфахане в качестве заложника.
К счастью, это не случилось, и с 6 августа его стали еше энер-
гичнее выпроваживать из столицы.
С 24 по 28 июля Волынский напоминал эхтема девлету о
завершении переговоров, тем более что с 29 июля начинался
месяц рамазан, что могло быть великолепным поводом к ук-
лонению от переговоров. Действительно, 28 июля мехмандар
баши заявил Волынскому, что завтра начнется пост и что в
эти дни в них «мало трудяца». Если же отпустят посланника
из столицы, то ему будет трудно в дороге: «Того ради невоз-
можно будет нигде ничево сыскать, что [посольству будет] по-
требно» [10, с. 271 об., 272]. Волынский настойчиво требовал
встречи и добился от эхтема девлета согласия.
Конференция (по счету пятая) состоялась 28 июля в доме
первого министра. Ей предшествовала та же процедура при-
сылки лошадей, выезда, ожидания Фатх Али-хана Дагестани
и т. д., за исключением, пожалуй, того, что в данной 'конферен-
ции участвовал один ученый, богослов. Волынский писал:
«Справа от него [эхтема девлета] сидел знатный кизылбашенин
духовного чина... практик на политические дела». Его прадед
был послом шаха Сефи у «гран{д] могола», а брат ныне нахо-
дится в Индии [10, с. 273 об., 274].
После обмена любезностями посланник предъявил свои
письменные предложения на персидском языке, состоящие из
21 пункта (статьи). Волынский не приводит в Журнале их
первоначального текста. Он найден автором в деле за 1717 г.
ЦГАДА под названием «Пункты, который я в конференциях...
предлагал, также потом и на письме поданные на персицком
языке июня 2-го числа таковы» [12, с. 1—7]. Здесь же и перво-
начальные ответы иранской стороны под общим названием
«Резолюция шахова, [что] учинена против пунктов (которые
я в конференциях предлагал)» [12, с. 8—14]. Окончательный
же ответ Фатх Али-хана Дагестани назван «Копия с ассекура-
ции (обнадеживания) персицкой стороны, данной чрезвычай-
ному посланнику Артемию Волынскому о купечестве (торгов-
ле) в 1717 году» [12, с. 15—22 об.]. Этот вариант был переве-
ден на русский язык в Петербурге Д. К. Кантемиром и опуб-
ликован после ратификации в V томе ПСЗ [69] за № 3097 под
названием «Договор, заключенный Российским Посланником
Волынским с Персидским Министром Эхтема Девлетом о тор-
говле Российских купцов в Персии» [69, V, с. 500—503].
Первый пункт предложений посланника содержал разреше-
ние на строительство православных церквей в Иране и совер-
шение в них публичных, т. е. открытых для всех, богослуже-
ний. При общей терпимости иранских шахов, начиная с Абба-
164
са I, к другим религиям неудивительно, что эхтема девлет,
«как скоро услышал, что [у]помянулось о церкви, больше не
велел читать и сказал Посланнику, что оне строить не запре-
щают, только когда будет церковь [построена], чтоб с купцов
росийских с каждой персоны платить в год по одному муска-
лу4 золота. Также и с товаров десятую часть. И чтоб он, По-
сланник, в том письмо дал». Свои условия министр обосновал
тем, что «у них такой по закону их обычай, что оные деньги
надлежит употребить на мечети, где лежат их .святые» [10,
с. 274—275]. Волынский возражал, убеждая, что подданные
России не должны платить подати шаху, тем более что ни му-
сульмане, ни армяне в России не платят податей русской церк-
ви. Логика о взаимности на эхтема девлета не подействовала.
Он продолжал настаивать, заявив, что если хотите построить
православную церковь в Иране,—платите, и тогда «еще хотя
10 церквей [пусть] делают, а не только одну» [10, с. 275, 275 об»].
Началась дискуссия. Несмотря на приведенные Волынским
факты из практики католической церкви в Иране, имевшей ко-
стелы в Исфахане, но не платившей податей Иранскому госу-
дарству, эхтема девлет упрямо заверял, умалчивая о католи-
ческой церкви, что «и английские, и галанские церкви платят
им» [10, с. 275 об.— 276 об.]. Опровергая доводы министра, по-
сланник заявил, что он не может «подданных его величества
отдать сам владеть [шаху]» и если иранская сторона не может
удовлетворить его просьбу, то, очевидно, «может и в державе
его запрещено быть подданным шахова величества иметь пуб-
личные церкви и мечети» [10, с. 276 об., 277]. Иранский ми-
нистр грубо заявил, что ему нет дела до того, что делается
в России, а им в Персии никто не может указать, как посту-
пать. Тогда Волынский внес предложение, принятое эхтема
девлетом: оставить статью о церкви «так, как есть», а «на
конце [ее] приписать так (однако ж сей пункт ныне оставляется
до иного времени)». Волынский разъясняет последнюю фразу,
явно в свое оправдание, таким образом: Петр I, узнав об
этом, поймет, что шах «без того [обложения податью] учинить
не изволит, однако ж он, Посланник, ныне так учинить не
смеет» [10, с. 277, 277 об.]. На этом, к вящему удовлетворению
министра, похвалившего посланника за согласие, первый
пункт, если и не был решен, то хотя бы с ним было покончено.
Второй пункт — «о купечестве», т. е. о торговле, — был
главным в переговорах. Текста его Волынский в Журнале не
приводит. Заслушав содержание пункта, эхтема девлет неожи-
данно одобрил его, заявив, «что хорошо написан». Он выска-
зался лишь против преимущественного права русских купцов
на покупку шелка-сырца (кстати, предложенного им самим
16 мая), в силу которого они должны были «прежде всех ло-
4 Му ск а л, ми ска ль — иранская мера веса, равная 4,64 г.
165
купать шелк купцам росийским, а другим не покупать», и по-
требовал «написать только, чтоб им свободно и не запрещено
было покупать как шелк-сырец, так и протчие товары, «какие
оне хотят» [10, с. 277 об., 278]. Посланник пытался настоять
на своем, но безуспешно. Он говорил, что русские купцы «не
весь шелк скупают и не могут весь скупить», но главного до-
вода о том, что это предложение эхтема девлета, — не привел.
Эхтема же девлет теперь выступал против своего предложе-
ния, утверждая, что такая привилегия русским (купцам при-
|ведет к тому, что в Иран перестанут приезжать купцы из Тур-
ции и из других стран, чем будет нанесен большой убыток
«интересу» Ирана, так как «только пошлин с продажи шелка
збирается в год на шаха в Шемахе и в Гиляни по 100 000 тю-
менев без мала» [10, с. 277 об., 278]. Все же Волынский до-
бился дополнения к этому пункту: «дать позволение росийским
купцам, чтоб всегда, сколько могут и [сколько] похотят, ку-
пить шелка-сырца и протчего сколько вольны покупать, а воз-
бранить им никто не будет».
«И тако сей пункт определили быть», завершает Волын-
ский обсуждение второго вопроса, добавив: «При том, что на-
писано под сим пунктом о старых записях и договорах преж-
них, чтоб то впреть содержано было» [10, с. 278, 278 об.].
Последняя приписка весьма многозначительна. Посланник тол-
ковал ее очень широко, включая и обязательства от 1667 и
1673 гг. Армянской торговой компании.
Третий пункт о невольниках, т. е. о возвращении русских
подданных, оказавшихся в неволе в Иране, эхтема девлет пы-
тался свести к праву дагестанских феодалов на пленение
потерпевших кораблекрушение у берегов на Каспии. Он стал
возражать против якобы ущемления кровных интересов своих
дагестанских сородичей и защищать их право грабить потер-
певшие у их берегов морские суда. Оригинальность его доводов
была поистине самобытно-феодальной. Как истинный дагестан-
ский феодал, он доказывал невозможность запретить такой
грабеж «шамфкалам», владения которых простирались к по-
бережью Каспийского моря, «понеже их в том пожиток (на-
жива), что ежели где близь их [владений] разобьет какое суд-
но, оне как людей, так и вещи уже почитают своим». Неоспо-
римым было заявление министра, что дагестанцы, захватывая
потерпевших крушение, продавали в рабство не только рус-
ских, «но и прямым подданным шаховым не спускают» [10,
с. 279].
На вопрос посланника, являются ли шевкаловы люди под-
данными шаха и если да, то можно ли им приказать не гра-
бить, Фатх Али-хан ответил, что приказать-то можно, но «что
с ними делать, [если] они указов шаха не -слушают». Волын-
ский заметил, что «есть обычай в государствах» ослушавшихся
наказывать как «ребелизантов» и заставлять силой подчинять-
166
ся. Первый министр возразил, говоря, что это «труд (затруд-
нительно) для людей и убыток государству» и приведет к
.кровопролитию [10, с. 279, 279 об.]. Тогда Волынский предло-
жил Фатх Али-хану счесть «за противность, а царское вели-
чество может их унять своими войсками». Он так и сказал:
либо сам шах их усмирит, чтобы они соседу не делали ссор,
либо шах позволит русскому царю за «обиды свои отмстить»
[10, с. 279 об., 280]. Эхтема девлету это не понравилось, так
как он считал, что шах может запретить дагестанцам грабежи
только на границе Русского государства, но «о -судах нельзя
запретить, чтоб они не крали людей с них и пожитков. Того
ради извольте с ними управлятца, а нам дела до того нет,
как хотите с ними [так и делайте]». Посланник попытался за-
писать эти слова как решение, но эхтема девлет запротесто-
вал, ограничившись словесным согласием на такую формули-
ровку [10, с. 280, 280 об.]. Тогда Волынский вернулся к во-
просу о возвращении полоняников, согласие на возвращение
которых эхтема девлет дал Волынскому 16 мая. Посланник
теперь «домогался определить срок», в течение которого все
русские полоняники должны быть возвращены из Ирана в
Россию. Это был ключевой пункт проблемы. Без его определе-
ния вопрос о возвращении невольников в Россию превращался
в бесконечную волокиту. Хозяева, естественно, не были заин-
тересованы в безвозмездном отказе от невольников, и местные
власти бесконечно затягивали дела об их возвращении. Послан-
ник заявил первому министру, что шахские указы о возвра-
щении полоняников «не только в других местах [Ирана], но
и в Испогани... не слушают», а двух русских невольниц, ко-
торых эхтема девлет распорядился 16 мая отдать посольству,
до сих пор ему не передали.
Фатх Али-хан вновь ограничился обещанием издать указ
шаха о розыске и передаче всех русских невольников, но с
оговоркой — «кроме тех, которые -сами не похотят» вернуться
на родину [10, с. 280 об., 281]. Волынский понимал, что эта
оговорка не такого уже глупого Фатх Али-хана сводила на
нет соглашение о невольниках, давая в руки иранских властей
неограниченные возможности. Ведь невольников никогда не
спрашивали о желании вернуться на родину. За них решали
их хозяева и покровительствовавшие им иранские власти. Не
согласился министр и с предложением посланника о содейст-
вии иранских властей розыску полоняников и об оказании
помощи тем невольникам, которые, бежав из Турции, куда
сбывали русский полон татарские захватчики, пробирались
на родину сухопутным путем через Иран. Волынский так за-
писал в Журнале: полоняников, приходящих в Персию, чтоб
«провожать и оным вспоможение чинить, в том [эхтема девлет]
отказал, объявляя, что его шахово величество с салтаном тур-
ским, также и з другими имеет любовь (благорасположение).
167
Того ради ссоры (иметь ни с кем не желает и хотя, которые
[о]свободясь и придут [в Иран], то он вспоможения им подавать
не должны, но чаю приедут, так и пойдут куда хотят» [10,
с. 281, 281 об.]. Так первый министр, будто бы боясь ослож-
нения отношений с турецким 'султаном, отказывал в помощи
полоняникам, зная, что по дороге их захватывал первый же
мусульманин, превращая в рабов. Вывод Волынского по
третьему пункту таков: «Очень домогался, [но] ничего в том
зделать не мог» [10, с. 281].
Когда «уже мало не половину прочли» четвертого пункта —
о постройке новой пристани вместо Низовой — эхтема девлет
вдруг спросил: «Што ты нас, стращать што ли приехал?.. Ты
мне грозишь, что войска ваши придут на шамфкалов» [10,
с. 281 об.]. Волынский напомнил, что ранее в разговорах эх-
тема девлет сам предложил с дагестанцами «поступать, как
с неприятелями... понеже надобно... унять, чтоб неде[ла]ли
впредь [они] между государей ссор, или от них надобно отретца
(отречься)». Эхтема девлет возразил, что от своих исконных
подданных шах отречься не может. Волынский стоял на своем:
«[Тогда] извольте их унять». В ответ эхтема девлет разразился
страстной речью. Основываясь на «праве давности», он оправ-
дывал грабежи дагестанцев. Между тем русскую сторону он
обвинил в том, что она не поднимала этого вопроса ранее.
Логика, конечно, своеобразная. Первый министр утверждал,
что они [иранцы] «не могут их унимать в том, понеже они
[шевкальцы] исконно тот обычай имеют, что русских берут в
полон и уже з 200 лет тому есть, как стоит Россия и Персия...
[у которых он] чает по двадцать государей перебывало, а
прежде сего о том рооийские государи для чего не говорили?»
[10, с. 281 об., 282]. Волынский ответил, что не знает, почему
раньше об этом не говорили, но в настоящее время «его цар-
ское величество не хочет, чтоб такие происходили ссоры, [и]
желает, чтоб то с стороны его шахова величества заказано
было его подданным, дабы не чинили обиды подданным его
царского величества. Как и с стороны [русского царя] всегда
подтверждается пограничным управи[те]лем, чтоб в соседстве
жили смирно» [10, с. 282, 282 об.].
Эхтема девлет не выдержал и в запальчивости опять стал
угрожать войной: «Знаешь ли ты, что мы дадим позволение
шамфкалам, которых тысяч сто придут к вам в Россию? Што
вы им зделаете? А ежели вы к ним пойдете, то мы отсюда
генералов пять и тысяч сто пошлем к ним в помочь?» Волын-
ский на это не без сарказма ответил, «что он не может ныне
узнать, что им [русским придется] зделать». Ежели же эхтема
девлет «о том желает ведать», то он [министр] может свои
войска «послать, и тогда [иранцы] могут прямое известие по-
лучить, что зделано будет [русскими], а он [посланник] воро-
жить не умеет» [10, с. 282 об., 283].
168
После обмена отдельными репликами (что не эхтема дев-
лет, а шах жалеет дагестанцев и не наказывает их, и что эх-
тема девлет «напрасно сердятся, не разсудив и слово считает
за противность, тогда как противно само действо, которое
терпят русские от них») первый министр стал заверять послан-
ника, что он не сердится, а, наоборот, хочет дружбы с ним.
Он даже пообещал, что «его печально не отпустит», неудачно
привел иранскую пословицу — «Муха невелика и не очень
погана, а когда человеку попадет в горло, тогда гатко (гадко)
бывает». Из этой не блещущей изяществом пословицы эхтема
девлет сделал совершенно неожиданный, но дружелюбный
вывод, что, какую противность ему ни учинил посланник, «он
его прощает» [10, с. 283 об. —284 об.]. Тем более что завтра,
29 июля, начинается пост — рамазан «и они больше не уви-
дятца». Волынский очень огорчился, так как вопросы оста-
вались нерешенными. Он выразил надежду, что они встретят-
ся «хотя бы инкогнито» [10, с. 284 об.]. Министр не возражал:
«Разве не публично он[и] к нему будут, то иное, а публично —
нельзя».
После этого они вновь приступили к обсуждению четвер-
того пункта. В этом, казалось, ясном вопросе, продиктованном
интересами обеих сторон, министр встал на крайне консерва-
тивную точку зрения, исходящую из того, что «нельзя делать
того, что не бывало раньше», и то, что существует сегодня,
должно оставаться неизменным и завтра. Возражения же Во-
лынского министр прервал: «И вам до того какое дело?, что-
[бы] указывать в чужом государстве! Мы вить вам не указы-
ваем, что вы везде корабли делаете!» Дальнейшие слова по-
сланника о пользе новой пристани и о том, что «их подданным
от того какое чинитца разорение», эхтема девлет «слушать не
хотел и на отказ отказал» [10, с. 284, 284 об.].
В заключение первый министр пообещал «письмо оное
[пункты соглашения] все высмотришь] (просмотреть) и, как
надлежит, написав и утвердя, свою печать [приложив] пришлет
к нему». Экземпляр же пунктов, представленных посланником,
эхтема девлет не принял, так как «вить Посланник — не эхте-
ма девлет [по чину]» [10, с. 285, 285 об.]. На этом конференция
должна была закончиться, но министр, спохватившись, что
отказался рассматривать вопрос о новой пристани, даже не
вникнув в суть дела, осведомился у Волынского, зачем нужна
новая пристань. Волынский разъяснил неудобства Низовой и
Дербента и рассказал, какие убытки терпят обе стороны.
«Однако ж, — констатирует Волынский, — все те [мои] слова
приняты за ничто». Фатх Али-хан не только повторил прежние
возражения, но и на слова посланника, что он не принуждает
иранскую сторону, а вносит только предложения для пользы
обеих сторон, грозно ответил: «Хоть бы он [посланник] и с
принуждением говорил, оне того не будут делать и не боятца,
16$
хотя б и войну [он] им объявил» [10, с. 285 об., 286]. Волынский
миролюбиво заметил, что «напрасно [эхтема девлет] изволит
поминать в «словах войну и себя тем трудит и надсаждает
головы свои; что напрасно о войне сумневаетца, ибо, ежели б
ему, Посланнику, объявлять войну [Иранскому государству],
то бы уже давно мог объявить еще в первых словах и в де-
лах». У него же «этой нет противности... так как он прислан...
не для войны, а для дружбы» [10, с. 286, 286 об.].
Вспомнив, что с завтрашнего дня начинается рамазан, эх-
тема девлет сказал Волынскому, «что уже пора ему ехать,
понеже у них пост и того ради дел мало делают, а без дела,
что ему, Посланнику, жить здесь». Поэтому «он прика-
зал, чтоб лошади и верблюды для его [посольства] все в три
дни были готовы. Также по трех днях (через три дня), чтоб и
он выехал». На (законную просьбу посланника, несмотря на
пост, принимать посольских дворян и толмачей по вопросам
отъезда посольства, первый министр со злобой ответил, «что
он не только от него [посланника] присланных, но и ево самово
не видал [бы], таков он ему мил» [10, с. 287, 287 об.]. «Одна-
ко ж,— заключает Волынский записи,,— напоследок по многим
разговорам [эхтема девлет] сказал, чтоб Посланник присылал
к нему, когда похочет, а он по прежнему будет присланных
ево к себе допускать. Также и сердце свое, которое на него
имел, оставляет, чтоб в том [посланник] не юумневался, а по
трех или по четырех днях и сам может ево [готов] увидеть,
только не публично» [10, с. 287 об.].
Казалось, что эта пятая конференция, поражающая нело-
гичностью и непоследовательностью эхтема девлета, его кон-
серватизмом, грубостью и злобой, грозила полным срывом
переговоров. Однако Волынскому в этих тяжелых условиях
удалось благодаря настойчивости, терпимости, дипломатиче-
скому такту и отчасти подаркам добиться желательных и при-
емлемых результатов.
29 июля Волынский послал толмача к Фатх Али-хану Даге-
стани с поздравлением по случаю наступившего поста. Он так-
же просил не сердиться и «забыть [об этом] и по-прежнему
быть приятелем». В подарок ему послал два зеркала, куплен-
ные в Исфахане за 86 червонцев. Подарок -сделал свое дело.
Эхтема девлет в ответ отшутился, спрашивая толмача: «Здо-
ров ли ваш аяр 5 посол?» Потом обнадежил, [что] «уже больше
сердца своего не имеет», считает по-прежнему его «приятелем,
прощает», и чтобы он «не сумневался и был на него благона-
дежен». А «презент... приятно принял» [10, с. 288, 288 об.].
Посчитав это благоприятным фактором, посланник 30 июля
послал к Мирзе Рефи напомнить об обещании эхтема девлета
5Аяр, айар (перс.) — плут, мошенник. В Журнале Волынский так
объяснил значение этого слова: «Аяр толкуется мошенником, французы на-
зывают филя (жулик)» |[ 10, с. 288 об.].
170
закончить рассмотрение «писем» по обсуждавшимся 28 /июля
«пунктам». В ответ он прислал посланнику «два письма с пе-
чатями эхтема девлета. Одно — обязательство относительно
купцов, а другое — о не/вольниках» [10, с. 289]. Ознакомившись
с ними, Волынский пригласил 1 августа доваттара и сказал
ему, что «письмо о купечестве зело написано слабо. Также и
о невольницах».
Положение посольства было весьма двусмысленным. Полу-
чив от шаха «отпуск», оно должно было срочно готовиться к
отъезду. С другой стороны, обещания шаха и первого минист-
ра об удовлетворении всех пожеланий посланника ставили пе-
ред Волынским задачу максимально улучшить обязательства
о торговле.
Зная нравы шахского двора, Волынский решил сыграть на
его слабости к мздоимству. Доваттару он откровенно сказал,
что «не малую может эхтема девлету дать дачу, ежели [он] все
так учинит, как он обещал и как он, Посланник, желает. Так-
же и ему (Мирзе Рефи) служить тем же будет» [10, с. 289,
289 об.]. Последний на словах, разумеется, возражал, «чтоб
Посланник не мыслил того, чтоб ему давать дачу эхтема дев-
лету». Это «он ему как доброй приятель объявляет, что он
(эхтема девлет) от него не возьмет. Разве что малое из ве-
ще[й] [за]хочет [Волынский] прислать и то не в дачу, понеже
есть в том приказ от шахова величества» [10, с. 289, 289 об.].
Волынский ответил, что он понимает это, но об его даче «иной
никто, штоб знать не будет». Мирза Рефи разъяснил, что он
эхтема девлету «верной... человек» и если бы Фатх Али-хан
Дагестани хотел дачу «брать, то ни чрез кого б иного не взял,
кроме его (доваттара). Только [он] не будет брать, он подлин-
но знает, а если Посланник чрез иного будет пробовать, то
себе в безчестие и подозрение привести может, ибо он не для
дачи только, [а] для любви делает» [10, с. 289 об.]. Оговорив
таким образом «бескорыстность» своего хозяина, доваттар по-
советовал: «Однако ж., ежели [у посланника] есть хорошие
соболи, то б несколько сороков отослал [эхтема девлету], а
деньгами или иным ничего не возьмет, чтоб о том [посланник]
и не мыслил». Затем доваттар «письма те оба взял и обещал
трудитца, чтоб так написать, как говорил Посланник» [10,
с. 289 об.].
Воспользовавшись случаем, Волынский спросил у доватта-
ра, не собирается ли Султан Хосейн направить посольство в
Петербург, чтобы убедиться в дружбе Российского государства
к Ирану. Заодно он предложил Мирзе Рефи поговорить с пер-
вым министром о союзе против Турции, чего он сам сделать
во время приема у шаха не решился, так как, очевидно, не
считал обстановку подходящей. А не поставить такого вопроса
он не мог, ибо это ему было предписано пятым пунктом инст-
рукции. Посланник сказал, что если бы шах «имел у себя
171
какова и 'Неприятеля, кто б [то ли был] .или на Персию войну
похотел иметь, или б шахово величество изволил против ково
воевать, то бы и в том его царское величество не оставил, в
чем и обнадежить повелел, что его царское величество для
дружбы и любви шахова величества против его неприятелей,
так яко .против своих обещает поступать и как войсками свои-
ми, так и протчим, что потребно будет помогать» [10, с. 289 об.,
290]. Предложение о военном союзе против Турции Волынский
подкрепил полученными при его отъезде в Иран сведениями,
«что турки изготовились к войне, а [ее] еще никому не объ-
явили и так разсуждали, что из двух с одним будут воевать.
Или с цесарем или с его шаховым .величеством». О союзе
против Турции, продолжал Волынский, он «неоднократно за-
говаривал [с] эхтема девлетом. Однако ж он ево, Посланника,
слов или не изволил выразуметь, или не хотел слушать, и
показал ему, Посланнику, вид, что то уничтожил (отбросил
прочь). Того ради он, Посланник, [с] ним больше и не гово-
рил». Почему? Во-первых, «в надежде той, что чаял, [что] быт-
ность его здесь может дале продолжитца; второе, видать, что
по милости божией его шахово величество нужды крайней
нет в том... [в заключении союза против турок]. Однако ж
ныне уже отсюды ево, Посланника, скорой отъезд. Того ради,
хотя потребно или не потребно, должен объявить такую чисто-
сердечную и верную любовь его царского величества к стране
его шахова величества, а еж[ели] бь и тогда его Превосходи-
тельство эхтема девлет изволил о том попросдраннее (попрост-
раннее) поговорить, или б ему в том показал приятной вид,—
то б он, Посланник, мог и больше обещить (обещать). И как
уже короткое время его отъезда, то он объявляет, что он имеет
и указ его царского величества, [что если бы в том] была нуж-
да и потребно было [с] стороны его... (шахова величества] По-
сланник мог [бы] неописываясь бы (не списываясь) [с Петербур-
гом] и трактат в том учинить» [10, с. 290, 290 об., 291]. Не успел
Волынский закончить фразу, как пришел мехмандар. Послан-
ник и доваттар не делали секрета из темы разговора, поэтому
мехмандар и доваттар, как записал Волынский, «показали
себя видом тем, что... [столь] то удивительно. Но потом доват-
тар говорил и можно признать, что [он] не фальш [говорил]:
„Умножи боже, лет живота его царского величества за такую
ево дружбу и любовь к шахову величеству, и дай все, чего
он от бога желает, о чем мы все должны благодарить бога
и молить о его здравии11. Также и мехмандар говорил, что
оне должны иметь особливую о том радость» [10, с. 291, 291 об.].
Запись в Журнале от 1 августа заканчивается описанием
14 лошадей, 6 аргамаков, 7 коней и 1 кобылы, подарен-
ных эхтема девлетом посланнику. Волынский подарил 190
червонных золотых людям, приведшим лошадей [10, с.
291 об.].
172
2 августа эхтема девлет выразил желание повидать послан-
ника и «с ним ироститца». Свидание состоялось у него. Это
была шестая, прощальная конференция (10, ю. 291 об., 292].
После обмена благодарностями за взаимные 'подарки эхтема
девлет спросил у Волынского, 'когда он намерен покинуть
Исфахан. Посланник ответил, что готов выехать, «как он
[его] изволит отправить... понеже есть дела. Также верблюдов
и лошадей нет». Эхтема девлет немедленно распорядился в
течение трех дней доставить все необходимое для отъезда по-
сольства. Волынскому сказал, чтобы он «по трех днях ехал»
[10, с. 292 об., 293]. Посланник напомнил министру, что вер-
нул для исправления полученные от доваттара письма, понеже
[они] недействительны, как то, которо[е] о купечестве, так и
указ о невольницах» [10, с. 292 об., 293]. Далее он разъяснил,
«что ему там не понравилось» и что следовало написать. Ус-
лышав это, эхтема девлет развеселился и «смеялся тому, что
посланник признал то, что оне (иранцы) фальшиво написа-
ли», однако пообещал, что «как он, Посланник, говорил и как
желает, так он (эхтема девлет) и велит написать ему» [10,
с. 293, 293 об.].
Казалось, все шло хорошо и торговое соглашение будет за-
вершено. Однако все оказалось далеко не так. Готовясь к отъ-
езду, посланник попросил выдать ему на руки шахский указ
о содействии, «чтоб послать горами ему из Шемахи лишних
лошадей, понеже всех на суды забрать будет невозможно.
Также и слона нельзя будет везти морем» [10, с. 293 об., 294].
Просьба посланника, по существу, о содействии в изучении в
военных целях сухопутного пути из Гиляна берегом Каспий-
ского моря через Дербент — Тарки — Терки — Астрахань не
насторожила подозрительного эхтема девлета, а рассмешила его,
так как он представил себе, какая опасность грозит горстке
русских солдат, путешествующих со слоном и лошадьми. Он
напомнил Волынскому, что их «шамфкалы не смирны» и по-
сылать туда посольских людей нельзя: он хотел бы посмот-
реть, как русские войска будут противостоять дагестанцам,
среди которых не только мужчины, но и женщины — «воины
великие» [10, с. 294]. Кстати, шутливое пожелание Фатх Али-
хана осуществилось через 8,5 месяца, но далеко не в пользу
его сородичей — «великих воинов»6.
В дальнейших «партикулярных разговорах» Волынский
снова поставил вопрос о выплате кормовых денег в Шемахе,
поскольку ясно было, что зазимовать придется там. Однако и
в этом Волынский не добился успеха. Эхтема девлет ответил,
что без доклада шаху он сделать этого не может. По приезде
в Шемаху Волынский должен написать ему, и он доложит
шаху. Это была очередная явная отговорка, поэтому Волын-
6 См. гл. IX.
173
ский пытался получить хотя бы указ шемахинскому хану о
выплате кормовых денег. Ответом было глубокомысленное мол-
чание и ловкий переход на другую тему — кого Волынский ос-
тавит в Исфахане при шахском дворе на время своего отсут-
ствия. Такое предложение устраивало посланника, так как
создавало дополнительные возможности для изучения положе-
ния в Иране. Он ответил, что оставит одного из толмачей. Эх-
тема девлет пошел далее и подсказал даже кандидатуру Се-
мена Аврамова, заявив, «что он к нему признался (понравил-
ся)». Это был неожиданный и крупный успех Волынского в
вопросе о первой русской резидентуре в Иране.
В тех же, «партикулярных разговорах» был затронут во-
прос и о военном союзе против Турции. Сначала посланник
заверил эхтема девлета в дружбе царя к шаху, затем сказал,
что Петр I «не токмо в пересылках (обмене посольствами) же-
лал содержать дружбу, но хотя б кто и неприятели у шахова
величества были, то б и в таких нуждах его (шаха) царское
величество не оставил... как его царское величество и устно
сам приказывать изволил, о чем хотя и неоднократно он,
Посланник, покушался говорить [эхтема девлету], однако ж
тогда или не изволил [он] выразуметь в какую меру он. По-
сланник, говорил, или ни во что изволили... [посчитать]... Того
ради он и умолчал от того времени. Также усмотрел и то, что
его шахову величеству нужды в том нет. И для того больше
не говорил». Поскольку же он уезжает, «должен то объявить
и обнадежить, ежели впредь такие случается нужды, чего не
дай боже, однако ж по древней дружбе его царское величе-
ство не оставит всегда как войсками, так и в протчем чем,
когда его шахово ‘величество пожелать изволит» (10, с. 296,
296 об.]. Как реагировал министр шаха на такое серьезное
предложение? Фатх Али-хан — человек небольшого ума, но
большого гонора — ответил своеобразным отказом: «Шахову
величеству нужды ныне в том нет, а хотя что где и есть, то
шахово величество может и своими войсками не токмо оборо-
нитца, но и воевать куда похочет. Однако ж у нас со все сто-
роны живут приятели и для того не столько нам, сколько вам
(т. е. России) в том [союзе есть] нужды, понеже вы имеете
войну с поляками» [10, с. 296 об., 297]. Более того, эхтема дев-
лет даже встал в несколько комическую позу /благодетеля, зая-
вив: «Ежели царскому величеству нужда [есть], то и шахово
величество его [русского царя без помощи] не оставляет и
сколько надобно пошлет на помочь [войска] шамфкалов, куда
потребно, хотя [бы даже] 200 000. А оне такие воины, что хо-
тя б какой и непреодолимой у вас был неприятель, оне ево
разорят» [10, с. 296 об., 297].
Поистине, для мыши сильнее кошки зверя нет. Для шах-
ского двора кумыцкий тарковский шевкал был грозной силой,
способной сокрушить любого врага. Справедливости ради, сле-
НМ
дует добавить, что поднять кумыков на (войну против кого-
либо не мог не только иранский шах, но зачастую и сам шев-
кал. Более того, отправить куда-либо воевать за чуждые им
интересы кумыцкое феодальное ополчение, примитивно и пло-
хо вооруженное и еще хуже управляемое, было делом нереаль-
ным. Посланник поправил Фатх Али-хана, напомнив, что
Россия воюет не с Польшей, а со Швецией. Эхтема девлет
на это невозмутимо ответил, что «хотя б и туда [в Швецию], то
готовы шамфкалы [пойти воевать], только чтоб приказать
изволил шахово величество, а оне ево короля шведского сов-
сем разорят».
Волынскому оставалось только вежливо поблагодарить пер-
вого министра за помощь и несокрушимую веру в силу даге-
станского воина и сказать, что у России «нужды в том нет...
понеже у нас... не оборонительная война, но наступательная»
[10, с. 297, 297 об.].
Безрезультатно закончив эту важную часть миссии, Волын-
ский вновь заговорил о кормовых деньгах. Эхтема девлет дол-
го отговаривался, но в конце концов пообещал, что «он его
не оставит. А потом сказал, что время ему, Посланнику, ехать
домой». Поблагодарив «за все ево показанные любви и прият-
ствы», посланник «также просил, чтоб и впредь ево не остав-
лял в том, обнадеживая, что он, Посланник, где ни будет,
однако ж его будет верной приятель и что ему потребно из
России, во всем ему з[а]служить обещает» [10, с. 297 об., 298].
В тот же вечер, 2 августа 1717 г., Волынский послал эхтема
девлету в подарок два сорока дорогих соболей (ценой в
шестьсот рублей). Тот их «зело приятно принял и благодарил».
Посланника он отблагодарил на следующий день тремя ло-
шадьми (один аргамак, два коня), «которые присланы от ми-
рагос баши или от конюшенного шаха» [10, с. 298,
298 об.].
5 августа посольство получило от доваттара несколько ис-
правленные «письма тож о купечестве, которое было и преж-
де, только несколько прибавлено. Также и о невольницах указ
в Шемаху об оддаче» [10, с. 298 об.]. Поправки и добавления
иранской стороны, которые в Журнале не приводятся, не
удовлетворили Волынского. 6 августа он направил к первому
министру Лопухина «говорить о купеческих пунктах, что оне
не так написаны, как он, эхтема девлет, обещал. Также и о
указе о невольницах». Эхтема девлет ответил, что он поступает
согласно своим обычаям и «что кроме... того [он] делать не
будет. Потом говорил, (зачем Посланник живет здесь, пора
ему ехать». Лопухин разъяснил, что они уехали бы, но иран-
ские власти (их не отправляют, корму не дают и посольству
жить в Исфахане убыточно; кроме того, ехать не на чем, «ибо
ни лошадей, ни верблюдов нет». Министр сказал, что прика-
жет отправить посольство в ближайшие два дня. В подтверж-
175
дение он вызвал мехмандара (нового) и приказал ему сопро-
вождать посольство до Шемахи, где и зазимовать с ним [10,
с. 299, 299 об.].
Таким образом, переговоры о торговом соглашении 6 ав-
густа были завершены категорическим отказом эхтема девле-
та улучшить его текст, врученный посольству 5 августа. Текст
этот в Журнале не приводится.
Как уже говорилось, в ЦГАДА в деле за 1717 г. сохрани-
лась «Резолюция шахова учинена против пунктов (которые я
в конференциях предлагал)» [12, с. 8—14]. Документ без да-
ты. Возможно, что это те письма, .которые Мирза Рефи пере-
дал Волынскому 2 августа, возвращенные последним для пе-
ределки. После незначительных исправлений письма были
переданы посланнику 5 августа. Сравнивая эту «Резолюцию»
с окончательным документом, названным «Копия со ассекура-
ции персицкой, данной чрезвычайному посланнику Артемью
Волынскому о купечестве в 1717 г.» [12, с. 15—22 об.], видим,
что она незначительно редакционно отличается от опублико-
ванного в ПСЗ «Договора о торговле, ваключенного Волын-
ским 30 июля 1717 г. с Персией». «Резолюция» весьма суще-
ственно отличается от указанного текста, опубликованного
в V томе ПСЗ [169, V, с. 500—503].
Эти различия показывают реакцию шахского двора на
21 пункт предложений Волынского иранской стороне 2 июня
1717 г. Так, на пять из них (1, 3, 5, 15 и 16) было отвечено
отказом. Среди них: п. 1 —о церкви; п. 3 — об Армянской
торговой компании; п. 5 —о строительстве новой пристани в
Низовой и пп. 15 и 16 — о наиболее крупных фактах насилия
и незаконных действиях относительно русских торговых людей
местных властей. Причем только по 3-,му и 5-му пунктам при-
ведены причины отказа. В трех других случаях сказано про-
сто «нет». Следующие три пункта [17, 19 и 20] не были вообще
никак отмечены. Они касались законных требований русских
купцов о возмещении материального ущерба, прекращении
самоуправства и насилий иранских властей, об оказании по-
мощи, а также содержали требования неприменения насильст-
венных мер в виде арестов, заковывания «ib железа», побоев
и т. д. [12, с. 6 об., 7]. К остальным 13 пунктам ответ дан в
форме согласия на установление определенного порядка или
обещания издать указы соответствующим иранским властям
Ширванской и Гилянской провинций о расследовании претензий
русских торговых людей и обид, учиненных местными властя-
ми или мусульманскими и армянскими купцами. Среди них
п. 4 — о возвращении русских полоняников. Наиболее важны-
ми были первые пять пунктов. Остальные 16 содержали жало-
бы русских купцов, причем все они, за исключением претен-
зии Михаила Попова, были сравнительно мелкими — от сотни
рублей до нескольких тысяч.
176
Торговое соглашение от 30 июля 1717 г. состоит из де-
сяти двойных статей (пунктов). Первая часть содержит фор-
мулировки русской стороны, а вторая — ответы-обязательства
первого министра в таком виде: «На п. I. И по указу высо-
кому поставлено...». Далее следует обязательство министра.
* * *
7 августа 1717 г. Волынский занялся приготовлениями к
отъезду. Начал он с поднесения прощальных подарков, рассчи-
танных на обеспечение безопасности обратного пути до Шема-
хи: новому мехмандару Мехграб-беку он послал два зеркала
ценой в '60 руб. за пару; доваттару Мирзе Рефи — то же, но
ценой в 50 руб. и деньгами 300 руб., «(которые он выпросил
сам, бутто взаймы» [10, с. 299 об., 300].
Прошло три дня после обещания эхтема девлета Лопухину
отправить посольство через два дня, но дело с выездом не
двинулось. Волынскому пришлось напомнить (министру через
Аврамова, что транспортные средства посольству не предостав-
лены, «а ехать принуждают». Но Аврамову повидать министра
не довелось. Более того, он услыхал, как эхтема девлет сказал
доложившему о прибытии толмача, что «он не токмо его (Ав-
рамова), но и самого посланника не видал [бы]» [10, с. 300,
300 об.].
12 и 13 августа Волынский снова напомнил министру шаха
об отсутствии транспортных средств. Результат был тот же.
12 августа Лопухин не был принят эхтема девлетом, сказав-
шимся больным. Лишь 15 августа наступила развязка. Не
снабдив посольство транспортными «средствами, эхтема девлет
потребовал через Мехграб-бека, «чтоб посланник выехал из
сего двора [в (столице] хоть [бы] в Таухчи», в тот пригород
столицы, откуда был организован 5 месяцев тому назад въезд
посольства в Исфахан [10, с. 300 об., 301]. На возражения
посланника, что он не может выехать без лошадей и верблю-
дов, мехмандар ответил, что шах «(Приказал купить для его,
Посланника, лошадей, на «которых ему до Шемахи ехать, так-
же «и катырей (лошаков, крупных мулов) сколько потребно,
а для перевозки вьюков он (мехмандар) сыщет верблюдов
20—30».
Очевидно, какой-то транспорт 15 и 16 августа посольству
был предоставлен, так как в Журнале за 16 августа есть за-
пись: «Посланник начал отпускать вьюки в слободу, имянуе-
мую Таухчи...». Для их охраны там «несколько оставили свое-
го караулу». Сам же посланник остался в Исфахане. Это, ве-
роятно, не понравилось шахскому двору. Через посланного
человека доваттара Волынскому предписали, чтобы «завтра,
конечно, выехал в Таухчи», [10, с. 301 об., 302 об.]. Доваттар
просил, «чтоб хотя как-нибудь, только б Посланник выехал, а
12 Зак. 74
177
ежели не может совсем, то б хотя сам, оставя вещи свои здесь
[вы]ехал, а оные к нему и после привезут». 'Свою просьбу Мир-
за Рефи подкрепил угрозами: «Понеже, когда так шахову ве-
личеству донесено, что он (посланник) завтра выедет, того ради
разве ему всех себе (купить неприятелями, ежели не поедет»
[10, с. 302 об.].
Угрозы не подействовали. Тогда 17 августа в посольство
явился мехмандар баши с тем же требованием. Волынскому
пришлось подчиниться. Но он потребовал, чтобы «во знак
приятства и дружбы... [шаха к царю] велели его проводить,
так как был и встречен, о чем он, мехмендар трудитца обещал»
[10, с. 302, 303 об.]. Не очень доверяя ему, Волынский с той
же целью послал к доваттару Семена Аврамова, чтобы «до-
магатца о том, чтоб проводить ево велели». Доваттар отказал
Аврамову под предлогом того, что у них «не обычай» прово-
жать из столицы иностранных послов [10, с. 303, 303 об.]. Од-
нако на следующее утро, 18 августа, в посольство явился мех-
мандар баши с сообщением, что шах велел исфаханскому
визирю проводить посольство до Таухчи.
Несмотря на договоренность о выезде в 10 час. утра 18 ав-
густа, Волынский прождал визиря «до полудни и, не дождав-
ся, поехал в первом часу пополудни только с одним мехмен-
дарем от стороны их». Лишь когда посольский кортеж про-
ехал «больше половины» пути до Таухчи, его «догнал и ви-
зирь, который проводил до квартиры и пришел в полаты про-
сил прощения» [10, с. 303 об., 304] за свое опоздание. Так
невежливо шахский двор выпроводил посольство А. П. Во-
лынского из столицы.
В отличие от весенней стоянки в Таухчи Волынскому на
этот раз были предоставлены не только комнаты шаха, но
«ныне и харем (гарем) ево отворили, .в котором посланник
сам имел квартиру, а дворян и протчих [разместили] в боль-
ших шаховых полатах» [10, с. 304]. В Таухче посольство на-
ходилось почти две недели. Отсюда Волынский настойчиво
добивался ускорения своего отъезда, объявляя, «что он великой
убыток напрасно приемлет, понеже уже два месяца живет на
своих деньгах. И хотя что получил в награждение от шахова
величества, то все прожил». Все было напрасно, как и много-
кратные обращения к эхтема девлету и «к протчим господам».
Волынский так записал в Журнале: «Однако ж не мог выпро-
сить ни лошадей, ни верблюдов. И того ради принужден жить
до первого сентября», хотя пост рамазан закончился 29 авгу-
ста [10, с. 304, 304 об.]. Объяснить эту волокиту можно отчасти
мусульманским постом, после которого мехмандар сообщил,
что лошади и катыри закуплены, верблюды наняты и посоль-
ство может начать погрузку и выезжать.
30 августа в посольство явилась делегация от католических
миссионеров Исфахана (иезуитов, кармелитов, доминиканцев
478
и капуцинов). Среди них был «от (викария Астолика патер
Ефивина супериор» и др. Они просили Волынского вывезти
из Ирана священника Ришеля, с которым посланнику при-
шлось столкнуться в Тебризе. По словам монахов, Ришель не
так давно приехал в Исфахан, назвавшись «папежоким (пап-
ским) послом». Шахский двор его принял как посла, но, убе-
дившись в том, что у него нет «никакова характера», взяли
под арест и недавно только освободили. Волынский был «при-
нужден взять [его] с собою, обговариваясь, что он пошлет и
[будет] говорить] к эхтема девлету об нем и ежели он изволит
[разрешить], то возьмет». После повторных просьб делегации
и из уважения к папе и опасений, как бы Ришель «не обасур-
манился, дойдя до крайней нужды», Волынский согласился
вывезти из Ирана этого авантюриста [10, с. 305, 305 об.].
31 августа Волынский направил к первому министру Ло-
пухина с сообщением о завтрашнем выезде посольства, с изви-
нениями за причиненное беспокойство и с просьбой, чтобы он
«его в своей приязни содержал». Волынский поставил эхтема
девлета в известность, что с посольством уезжает Ришель, а
также — что было самым главным — просил его о помощи тол-
мачу Семену Аврамову, оставленному в Исфахане при шах-
ском дворе, «чтоб оной был в небытии (в отсутствие) ево не
оставлен [им]» своим вниманием, за что заранее благодарит
[10, с. 305 об., 306].
В каком «характере» Волынский оставил Семена Аврамо-
ва при шахском дворе—в Журнале не разъясняется. Факти-
чески Аврамов был первым дипломатическим резидентом Рос-
сийского государства при шахском дворе, находившимся в
этом качестве около 6 месяцев, а также и первым консулом.
Выполнив акты вежливости, Волынский покинул столицу Ира-
на. Пробыл он в ней 5,5 месяца, жарких не только из-за ис-
фаханского лета, но и из-за накала политической борьбы с
шахским двором за решение задач, поставленных перед ним
Петром I.
12*
Глава VIII
СТО И ТРИ ДНЯ ОБРАТНОГО ПУТИ
ЧЕРЕЗ ГИЛЯН
В 7 час. утра 1 сентября 1717 г. посольство Волынского в
полном составе, за исключением толмача Семена Аврамова,
оставленного при шахском дворе, тронулось из Таухчи в обрат-
ный путь. Путешествие предстояло нелегкое, хотя осень наи-
более благоприятное для центральной части Ирана время года.
Посольству предстояло проследовать по маршруту Исфахан,
Кашан, Кум, Савэ, Казвин, Менджиль, Решт, Кескер, Астара,
Муганская степь на Шемаху. От Решта до р. Куры дорога
шла главным образом вдоль побережья Каспийского моря.
Весь этот путь посольство проделало без каких-либо проис-
шествий. Трудности ощущались1 только с транспортом. Мест-
ные власти не докучали посольству встречами. Если кое-где
их и организовывали, то весьма скромно. Это не удивляло Во-
лынского, знавшего, что и Посольский приказ без особой пыш-
ности отправлял из столицы иностранных послов.
Несмотря на более короткий маршрут1, посольство затра-
тило на него больше времени — на месяц и 10 дней (3 месяца
и 16 дней, не считая вынужденной месячной остановки в Теб-
ризе). Из этого следует, что обратный путь через Гилян по-
сольство проделало не спеша и могло уделить больше вре-
мени поставленной Петром I задаче — доскональному изуче-
нию этого более короткого и более прямого пути в Исфахан.
Однако специального описания этого пути в Журнале нет.
Очевидно, оно было сделано Волынским в особом порядке, а
на листах 509—551 составлен «Журнал на персидскую карту...».
Нет записей и о кормовых деньгах. Отсутствие их застав-
ляет предположить, что вместо кормовых денег посольству в
пути выдавались продукты и фураж в натуре. Если бы этого
не было, Волынский не удержался бы от нареканий на своего
мехмандара Алла Кули-бека, особенно, если учесть трудности
обеспечения кормом посольского каравана, состоявшего из
250—300 человек, 500 лошадей и катыров и 150 верблюдов.
1 По весьма приблизительным подсчетам Волынского, путь через Гилян
был короче на 152 версты (1079 минус 927).
180
* * *
Прежде чем перейти к описанию Волынским пути через
Гилян. необходимо обратить внимание на запись в Журнале
от 1 сентября 1717 г., с характеристикой шаха и иерархиче-
ской лестницы Сефевидского государства начала XVIII в.
Шах Султан Хосейн. Возраст его точно неизвестен, счита-
ют, что около 40 лет. «Лица [шах] Изряднова, но ростом особ-
лив от других, понеже стан до ног, как надлежит быть чело-
веку, а руки и ноги — зело коротки... [поэтому шах] больше
сидит, а не ходит». По этой же причине он ездит главным
•образом по ночам, «чтоб люди мало видели [его] в натуре».
«Государь словоохотен и милостив и склонен, как к своим, так
и к чужестранцам, только стыдлив, понеже, когда с кем изво-
лит говорить, то лицом краснеет. Также при тех, [которые при
нем евнухи стоят], часто оглядываетца, а временем и спраши-
вает, так ли изволит говорить». В связи с этой особенностью
шаха Волынский отмечает манеру эхтема девлета Фатх Али-
хана Дагестани: «И во время (на виду) публики [он] часто к
его величеству подходит и на ухо шепчет» [10, с. 309 об.,
310 об.]. Характеризуя шаха, Волынский пишет о засилье ев-
нухов и духовенства при его дворе. Он отмечает, что у шаха
после эхтема девлета находится «в крайней милости чебадарь
баши — евнух Исмаил Ага, которой у его величества дятькою
был». Выделяет шах еще двух евнухов — Ибрагим Ага и Мег-
мет Ага, имевших чин юз баши, или (по разъяснению Волын-
ского) «сотники над евнухами», а также и корчи баши. При
этом Волынский подчеркивает, что Султан Хосейн «к духов-
ным великую милость и почтение имеет. И больше компанию
имеет с ними нежели со светскими [людьми]» [10, с. 310 об.].
Характеристику шаха он заканчивает словами: «Также и в
дела светские [шах] мало изволит мешатца (полагаясь во всем
на эхтема девлета)» [10, с. 310 об.]. Первый чин (после шаха) —
эхтема девлет. По словам Волынского, его «еще называют
Везир Аземом, а больше только ханом. Породой он из шемфка-
лов, именем Фет Али хан. Возрастом и лицом человек изряд-
ной, только умом плох». Фаворит он у шаха такой, «что лет
100 такова не бывало в Персии фаворита. Лет имеет 34» [10,
с. 306, 306 об.].
Дальнейшее перечисление «персон» из шахского окруже-
ния по степени их важности и значения в государстве дает в
какой-то мере представление о структуре административного
аппарата Иранского государства конца XVII—начала XVIII в.
Вторая персона—корчи баши — командир над офицерами и
судья их. Отец его был до этого эхтема девлетом. Третий чин —
спаселяр — генералиссимус, из грузинских царевичей — Вах-
танг Леонович. По-мусульмански — Гусейн-хан. Четвертый
чин — кулляр агасы — «Генерал и управитель слуг или неволь-
181
ников шаховых». Имя — Роста Мирза. «Его брат — родственник
спаселяра, а обосурманен с отцом вместе во младенчестве».
Ныне ему 26 лет. Пятый — назыр — дворецкий2. Шестой —
эшик агасы — церемониймейстер. Седьмой — тюфенкчи агасы
баши — генерал над мушкетерами. Восьмой — диван-беги —
президент (председатель) Генерального суда Сефи Кули-хан.
Девятый — дарога-диван беков — наместник. Десятый — миг-
шикяр баши — ловчий (главный ловчий). Одиннадцатый — ми-
рахор баши — конюший (главный конюшенный). Двенадца-
тый— чабатаг баши — президент (главный начальник) артил-
лерии. Тринадцатый — мустофихльмелик — президент над каз-
ной шаховой. Четырнадцатый — вагаа невис— первый государ-
ственный секретарь. Пятнадцатый — мумшихль мемалик —
«второй секретарь, который в книгу записывает». Шестнадца-
тый— мустофи хасе — «секретарь кабинета». Семнадцатый —
топчи баши — генерал над пушкарями. Восемнадцатый —
хазнадар баши — «великой казначей» и т. п. [10, с. 306 об.—
308].
Представляет интерес и перечень пяти важнейших духовных
чинов Ирана: 1. Садр хасейли седр амме — первейший судья
закона. 2. Шейх ислам — первый учитель законов и второй
судья законов. 3. Казы — второй учитель закона и третий судья
закона, он же и красик шахов. 4. Молла баши — учитель над
школами главной. 5. Меддярис — учитель школы [10, с. 308 об.—
309].
Далее приводится ряд военных и административных чинов
и должностей: лешкяр пиядери — инфантерия; сипаги — ка-
валерия; сердар'—генерал; мин баши—полковник; юз ба-
ши— капитан; алем дир—прапорщик; ясаул — сержант;
Джорджи баши — бирючи (глашатай); эрчи— посол или пос-
ланник; чапир — курьер; шатырь — скороход. Беглер беги —
высшие губернаторы четырех провинций: Эриванской, Шир-
ванской, Кандагарской и Кугулу. Ханы — губернаторы прочих
провинций; султаны — вице-губернаторы у них. Везирь — ко-
мендант; наип или джанышин— наместник (заместитель); са-
ди— принцы (их два — грузинский и Гавиза около Басры);
эамаль — управитель; кедхода—старший (староста); къоха —
приказчик; тахсиль дар — сборщик; эхтас баши — слоботчик
[10, с. 309, 309 об.].
Затем Волынский указывает, что «при дворе здешнем чу-
жестранных министров (послав) нет, точию одне купцы».
Среди них от английской компании в Индии — агент Эракс
Копин. Он служил в Алеппо, а потом четыре года — в Исфа-
хане. Уехал в августе в Англию. Вместо него остался Антоний
2 Не совсем так. Назыр не столько дворецкий, сколько домоправитель,
управляющий дворцовым хозяйством шаха, его поместьями и другим иму-
ществом.
182
Родни Бакрице. От голландской компании «в Батавии» до при-
езда русского посольства в Исфахане находился капитан Уст.
Его заменил в августе 1717 г. комиссар Кетлер. Но и он в
сентябре должен был уехать. Должен был остаться в Исфаха-
не секонд-капитан Скориэр. От португальской компании из Гоа
агентом числился патер августинец Антоний, «природный пор-
тугалец».
Сообщает Волынский и о католических церквах в Исфаха-
не: «Римских — одна, капуцинская. Другая — августинская,
третья — кармалитанская». В Джульфе три церкви: «езувит-
ская», кармалитанская, доминиканская, «при которой и вика-
рий— апостикус отец Бар-набас» [10, с. 311, 311 об.]. Небезын-
тересно привести высказывания Волынского об Исфахане:
«...народ Гиспоганской подлой (простой) поприятнее к чюже-
странным, нежели в ыных местах». Привилегированные же
круги, продолжает Волынский, — «знатные дворовые — великие
грубияны, и так ими гордость овладела, что уже в том и меру
потеряли. Также и в протчем лутче похвалю подлых, нежели
придворных» [10, с. 565]. Несмотря на монархическое мировоз-
зрение, Волынский не без удовлетворения отмечает свободолю-
бивую черту «подлого» народа Исфахана, его смелость в вы-
сказываниях и возмущение власть имущими. «А в почтении к
своему государю, — пишет он, — [в Исфахане] не лутче прот-
чих городов, понеже [шаха] не токмо тайно, но и публично
бранят, и хотя знатные и слышат, однако ж мимо ушей про-
пускают» [10, с. 566]. Причиной этого Волынский считает сла-
бость и нерешительность Султан Хосейна, «понеже нынешний
шах за великой грех почитает казнь людей, и того ради не
казнят, хотя б и сам [шах] о себе поношение услышал» [10,
с. 566].
Небезынтересны сведения и о том, как наиболее созна-
тельные иранцы, видя безотрадное и полное несправедливости
и произвола состояние в стране, ищут выхода из создавшегося
положения. Вот как характеризует эту обстановку исфахан-
ский купец, инкогнито обратившийся к Волынскому за содей-
ствием в выезде в Россию: «Кто имеет ум и доброй [понимаю-
щий] человек, лутче всякому [такому] отсюды бежать, нежели
с бездельниками мешатца, которые свое отечество оборонить
не умеют, понеже уже мало не все государство разорено: и
отсюды, как кошек, за хвосты таскают... А безумный (глупый)
шах и от тех не может свое отечество оборонить» [10, с. 566 об.].
Тут же отмечает Волынский, что «шах... от страны... [рос-
сийской] боитца, что уже у него от страха» (далее следует
сравнение, густо приправленное солдафонским, а не диплома-
тическим остроумием) [10, с. 567].
Покинув 1 сентября 1717 г. Исфахан, посольство к 8 сен-
тября достигло Кашана, а к 16 сентября добралось до Кума
[10, с. 312—313 об.]. Ничего достопримечательного за две
183
недели пути не произошло, если не считать «затмения месяца»
9 сентября.
21 сентября посольство встречали 20 'кавалеристов в двух
верстах от города Савэ. Здесь 22 сентября Волынский полу-
чил почту от Семена Аврамова из Исфахана. Он сообщал, что
9 сентября во время «затмения месяца» перепугавшиеся при-
дворные усадили шаха на трон и махали над его головой
мешками с деньгами, которые после этого отдали мулле баши,
и «всю. ночь колотили в сутну (зурну) и в протчие дурости
играли» [10, с. 313—315]. Писал Аврамов и о непорядках на
восточной окраине Иранского государства, которые привели,
как известно, в 1722 г. к гибели Сефевидакой державы. В том
числе о потере Гератской провинции: «Город Херат совершен-
но у персиан ребелизанты—народ агванцы (афганцы) взяли
[и] всее провинцию те обладели (овладели)». Сообщал он и о
переходе на сторону афганцев хана Систана Асадуллы. До
этого он «утеснен был от Мир Вейса, принца Кандагарского».
Не получив помощи от шахского двора, он присягнул Мир
Вейсу3 и обязался «служить ему со всем всеистанским на-
родом». Соединенными силами они двинулись на Керман. По
мнению Аврамова, его «могут взять, так как противности не-
приятелю нет ни откуда» [10, с. 315 об., 316].
В тот же день, 22 сентября 1717 г., Волынский получил
письмо от исфаханских иезуитов и почту от 3 мая из Констан-
тинополя 4.
28 сентября посольство подъехало к Казни ну, где недалеко
от города было встречено визирем и дарога в сопровождении
50 кавалеристов и 10 пехотинцев [10, с. 316 об., 317]. В Казви-
не, бывшем до 1598 г. столицей Ирана, посольство пробыло
почти три недели. Оно было не только достойно встречено, но
и хорошо принято. В городе свирепствовала «фебра» (лихо-
радка), от которой «зело много здешних не токмо болеет, но
и умирают». Заболели и люди посольства. Посланник «по мно-
гим пересылкам» (обращениям) добился от местных властей
перевода посольства в загородный «шахов сад» [10, с. 317,
317 об.]. Других подробностей о пребывании посольства в
Казвине Волынский не сообщает, за исключением того, что
15 октября в город прибыл «из Гиспогани знатной человек»,
следующий в Султание и Сенген с целью сбора там 3-тысячно-
го войска для борьбы против восставших афганцев в Хораса-
не. В связи с этим Волынский сделал две записи в Журнале.
Исфаханский курьер сообщил, что шах собрался было возгла-
3 В 1717 г. Мир Вейса (Мир Вайса Хотаки) уже не было в живых. Он
умер в 1715 г. Восстание афганцев-гильзаев, поднятое им в 1709 г., и осво-
бодительную борьбу против сефевидского режима продолжили его сыновья
Махмуд и Хосейн.
4 Почту из Константинополя Волынский мог получить либо через Багдад
и Исфахан, либо через Астрахань,
184
вить поход на Герат, но эхтема девлет и другие придворные
уговорили его поход «отложить, понеже оне еще не исправны
к войне». Тот же курьер подтвердил достоверность сведений
Волынского о чрезвычайном оскудении шахской казны и о
крайних мерах шахского двора по преодолению финансового
кризиса. По словам Волынского, шах «повелел, чтобы преж-
них государей, которые есть в Куме [похоронены], ободрать и
протчее, что тамо золота и серебро в ланкатах (лампадах) и
в паникадилах и в иных вещах — взять и привести в Гиспо-
гань. Также и сам, его величество, что имел в своих скарбах,
в посуде и в протчем — золота и серебра, — то все приказал
собрать] [и] передать в манету для жалованья войскам, ко-
торые при его величестве будут, понеже ныне казенные полаты
стали пусты и войскам платить нечем. Того ради, как сказы-
вают, что С-пасаляр (который ныне в Тавризе) сколько на-
вербует войск, то паки все разбегутца от того, что жалованья
не дают» [10, с. 318, 318 об.].
Лишь 17 октября 1717 г., когда больные люди несколько
оправились от лихорадки, посольство смогло продолжать путь,
хотя «многие посланниковы люди выехали совсем больные»
[10, с. 319]. Заслуживает внимания запись в Журнале о лечении
членов посольства «от фебры и горячки» казвинским медиком,
приглашенным Волынским. Он «лечил их кислым молоком со
льдом и мазали руки и ноги тем же... Кормили дынями и огур-
цами и арбузами и виноградом и огурешным семенем. Толку
не было. Тогда кровопусканье сделал. Потом дал опиум». Ле-
чил так усердно и бесталанно, что Волынский в заключение
не без юмора писал: «И тако оной [больной] остался трудами
сего доктора зело близок к смерти и уже не говорит» [10,
С. 319, 319 об.].
Через четыре дняу 21 октября, посольство достигло Гил ян-
ской провинции — города Менджиля, где ему была организо-
вана встреча. Дождавшись отставшего обоза, посольство
24 октября двинулось дальше.
Из деревни Хортен Волынский послал к рештскому визирю
переводчика Василия Курд ввело го с просьбой дать несколько
катырей, так как верблюды и лошади «многие стали» [10,
с. 321 об.—323 об.]. 1 ноября визирь прислал с приставом
80 катырей и организовал довольно торжественную, по мест-
ным условиям, встречу. За полторы версты до города послан-
ника встретили дарога и иш агасы с отрядом из 30 кавалери-
стов и 50 пехотинцев. Ближе к городу навстречу посольству
выехали «шляхтичи» (представители местной власти)—60 че-
ловек на лошадях. У города посланника встретил визирь —
правитель рештский «с 200 конных и пеших», который «справа
от него (посланника) поехал» [10, с. 323 об., 324]. Волынский
отмечает высокое качество охраны (гвардии) рештского ви-
зиря. В количестве 12 человек она была «убрана изрядно»,
185
настолько, что таких в Персии он не -видел. И по росту такие,
«каких и у шаха нет» [10, с. 324 об.].
Визирь был весьма любезен с посланником. Прислал по-
дарки (трех кабанов, пять крупных рыб, сладости и фрукты)
и не менее щедро сорил обещаниями предоставить столько
транспортных средств, сколько посольству потребуется. Одна-
ко обещания не выполнил.
Горный путь от Казвина до Решта был настолько труден,
что посольство потеряло 42 верблюда из 155 и 47 лошадей.
Остальные отощавшие верблюды и лошади с большим трудом
добрались до Решта только к 4 ноября. Посланник просил
заменить павших верблюдов. Визирь обещал завтра же пре-
доставить все необходимое. Но день проходил за днем, а он,
как писал Волынский, только «все манил». Более того, «обирал
извозчиков», а катырей и лошадей, которых насчитывалось
до 500, «всех распустил» [10, с. 324 об.—326]. Повторялась
тебризская история. В результате двухнедельной нудной воло-
киты «с великим трудом» Волынскому удалось получить к
14 ноября 45 шемахинских верблюдов. Посольству, как выра-
зился Волынский, «повезло», так как в Решт прибыло кал-
мыцкое посольство от Аюки-хана к шаху. 60 верблюдов его
посольства оказались лишними. Волынскому удалось часть их
заполучить в свое распоряжение, ибо они возвращались в Ше-
маху порожняком [10, с. 325—326 об.].
Почти четыре страницы Журнала занимает описание го-
рода Решта и Гилянской провинции: в Реште более 5 тыс.
домов; в 1717 г. провинция была поражена «поветрием» моро-
вой язвы, от нее умерло, «как сказывают... с 60 000 человек
здешних жителей, кроме приезжих, которые приезжают для
покупки шелка из Алепа, из Вавилона и из протчих мест из
Арабии. Также и от Константинополя, как турки, так и греки
и армяне» [10, с. 327, 327об., 572].
Объясняется это тем, как пишет Волынский в /другом ме-
сте, что места в Гиляне «зело сырые и непрестанно ложатця
от гор великие туманы и мглы, от которых зело нездоровый
и заразительный воздух. И редкой год, чтоб поветрия не было»
[10, с. 596]. Поэтому «мясо здесь с гнилым запахом [и жители}
одним рисом питаются» [10, с. 574 об.], а рис здесь лучший —
«шахово пшено» [10, с. 574 об.]. Называет Волынский и цены
на интересующий его более всего шелк-сырец (от 10 до 13 руб.
за батман весом в 14 фунтов) 5. В Гиляне не только «множество
родится шолку», но и «здешний шолк выше протчих»,— от-
мечает Волынский в другом месте [10, с. 572, 572 об.].
Рассказывает Волынский и о широкоразвитой шелкоткац-
кой кустарной промышленности Решта, выделывающей «пар-
5 Следовательно, в Гиляне пользовались шахским батманом (5,939 кг),
т. е. чуть более 14 русских фунтов.
186
чи изрядные». Гилянокая провинция приносила шахской 'казне
сборов, пошлин и откупных денег, «как нам 1сказывали, тысяч
по триста, а времянем и больше» (10, с. 327 об., 572 об.].
О городах и селениях Гиляна Волынский пишет в другом
месте, что они «в великих лесах и в болотах, где ни малых
поль (полей) нет, токмо болота [и] непроходимые леса». Поэ-
тому гилянцы, «мощно сказать, что вне света живут, в пропа-
стях (пропащих местах) и... [поэтому] токмо питаются пшеном
(рисом) и фруктами, а мяс ядят (мясо потребляют) мало...
понеже [оно] некоторой противный запах имеет и так слабо,
как бы самое гнилое» [10, с. 595, 595 об.]. Противоречивыми
кажутся и следующие слова: «Народ гилянакой зело крупен,
точию (только) весьма невоенной, и ружья (оружия) никакова
не имеют, и самой народ — дикой и робкой. И живут все в
розни (раздельно), и редкую деревню мошно сыскать, чтоб
дворов по пяти или по десяти [было], разве по два и по три
[двора]» [10, с. 596 об., 597]. Несмотря на это, Волынский от-
мечает такую черту их характера: «Кажной рад последнее
отдать, нежели ково в дом свой [решится] пустить, и сами в
ыные места мало ездят». А дальше снова алогичность: «Одна-
ко все особливо богаты и с некоторые персианы [по сравнению
с некоторыми персами, которые] не так денежны (богаты), как
гилянцы». Эту алогичность можно понять, только зная о про-
изводстве шелка-сырца и выращивании риса в Гиляне: «Шел-
ку... зело онаго родитца много, с котораго [т]олько одних
пошлин (как слышал я сам от эхтадевлета шахова) собирает-
ся в казну шахову до 900000 рублей, кроме иных доходов.
Также и пшена (риса) зело много родитца и такова [качества]
во всей Персии нет. Откуды весь дом шахов довольствуетца
[этим рисом]». Самый крупный рис был завезен из Индии во
времена шаха Аббаса I [10, с. 596, 596 об.].
14 ноября посольство выехало из Решта. На следующий
день его встречал кеокерский дарога с сотней конных. Остано-
вившись на дневку, Волынский 16 ноября принял от него в по-
дарок шесть щук и судаков и фрукты [10, с. 329]. 19 ноября
посольство нагнал отряд из 16 всадников знатного аги (госпо-
дина) Шах Кули бека. По приказу эхтема девлета, он, «не быв
нигде, приехал прямо к мехмендарю — или приставу — Мехраб-
беку и тот час оному велел руки назат завязать, а пожитки
его и данные вещи (ис казны шаховой) велел переписывать».
Арест мехмандара и конфискация его имущества в Исфахане,
при которых «жены его выгнаны вон», а деревни отняты «на
имя шаха», были произведены якобы по жалобе Семена Ав-
рамова, сообщившего, по указанию Волынского, эхтема дев-
лету о недовольстве посланника своим мехмандаром [10, с. 329,
329 об.]. Притом, добавляет Волынский, «в доме его (мехман-
дара) наличных денег сыскано с 20 000 тюменей, что сочинит
росийской макеты 200 000 рублев» [10, с. 330 об.]. Вместо
187
Мехграб-бека мехмандаром посольства был назначен Шах
Кули-бек. Он сказал Волынскому, что ему велено «Посланни-
ку -служить, как он повелевать ему будет, и того смотреть,
чтоб во всем им был доволен». Посланнику оставалось лишь
благодарить нового мехмандара за такое рвение (на словах)
[10, с. 330 об.].
Шах Кули-бек приступил к своим обязанностям .в качестве
мехмандара с просьбы к Волынскому задержаться на день
(20 ноября), чтобы «исправить свое дело»—отправить аресто-
ванного Мехграб-бека в Казвин. Волынский не согласился,
сказа®, что он может догнать посольство на следующей «квар-
тире» [10, с. 331—332]. 20 ноября, по данным Джона Белля,
посольство выехало из Кескера [22, I, с. 121], а 21 ноября
пересекло границу Гилянской и Астаринской провинций меж-
ду реками Дани-чай и Навар. Под Астарой посланника встре-
тил дарога Астары. Здесь Волынского ожидал приятный сюр-
приз: прибыли курьеры из России — прапорщик Некрасов и
Игнатий Юдин [10, ю. 332 об.]. Какие новости и указания
привезли курьеры Волынскому, в Журнале не говорится. Из-
вестно лишь, что Юдин имел инженерное образование и был
прислан Волынскому для топографических съемок местности.
Запись в Журнале от 8 декабря сообщает о нападении в пу-
ти на скорохода посольства с целью захвата в полон. Подос-
певшим людям Волынского удалось его отбить [10, с. 342].
12 декабря 1717 г. в посольстве произошло чрезвычайное
происшествие. У драгуна из конвоя пропал пистолет. Его об-
наружили у камердинера Волынского. Камердинер утверждал,
что украл пистолет для того, чтобы покончить с собой, «чему
посланник, не поверя, пытал ево. Тогда оной стал говорить,
что он тот пистоль взял и набил (зарядил) не для себя, но
хотел застрелить гофмейстера. Потом уже (явно под пыткой)
принужден объявить и истину, что он хотел застрелить Послан-
ника. И с тем пистолем [он] два раза [пытался убить]: во время
то, как стали убиратца в путь, а он выходил и дожидался в
том намерении. Но как увидел, что Посланник не выходит из
полатки, то намерен был стрелять на дороге, когда бы мимо
ево поехал. Сие намерение имел 19 месяцев... точию временем
возбраняла совес[т]ь, а иногда и трудился таким образом, что
подавал Посланнику неоднократно руже (ружье), в которое
нароч[но] пороху клал втрое и [даже] больше, нежели надле-
жало, чтоб разорвало и тем убило, и с которого Посланник и
хотел стрелять, но оное ружже тогда осеклось. И так сохра-
нял вышний чудесно от смерти [Волынского]. А намерение оной
(оное) стое (с того) и сер[д]це на Посланника взял от того
паче, что он играл тайно в кости, о чем Посланник уведал
[и] ему заказал и ударил ево один раз по щеке. Сия причина
ево больше понудила на сие убивство, что он не мог потом
своих проигранных возвратить денег, которые тогда 20 рублей
188
проиграл» [10, с. 343 об.—344 об.]. Как и чем закончилась эта
история, Волынский не сообщает. Одно можно утверждать^
что при крутом нраве Волынского камердинер вряд ли мог
рассчитывать на пощаду.
12 декабря возвратился из Шемахи посланный посольский
квартирьер. Он сообщил, что шемахинский хан находится в
Кабале, расположенной в 16 агачах (около 100 жм) от города,
в горах. Хан распорядился предоставить посольству то же по-
мещение— дом калантара города и еще восемь домов. Ввиду
эпидемии («поветрия») в Шемахе Волынскому посоветовали
временно разместиться в доме шемахинского хана в деревне
Чегара, отстоящей от города в четырех агачах (около 25 км).
В тот же день к посланнику прибыл шемахинский пристав
«юз баши Госейн-бек» для обслуживания посольства [10,
с. 345]. 13 декабря посольство разместилось в деревне Чегара.
15 декабря к Волынскому с поздравлениями по случаю приезда
прибыли пристав Хосейн-бек, бывший калантар Шемахи, и быв-
ший посольский мехмандар Алла Кули-бек [10, с. 345 об.]. Они
сообщили, что помещения в городе для посольства освобож-
дены и приведены в порядок и что Волынский может переехать
в город через два дня. Разговора же о порядке въезда посоль-
ства в город не было. Волынский об этом в Журнале ничего
не сообщает.
Глава IX
ВТОРОЕ ПРЕБЫВАНИЕ
РОССИЙСКОГО ПОСОЛЬСТВА В ШЕМАХЕ
17 декабря 1717 г. .посольство Волынского «публично» въе-
хало в город Шемаху в таком же порядке, как и ранее, только
его не встречали ни население, ни войска, ни знатные лица.
Посольство еще не успело разместиться, как Волынскому
пришлось заняться русскими полоняниками, оставленными в
сентябре 1716 г. у мехмандара Алла Кули-бека под распис-
ку. 18 декабря в посольство пришел армянин, бывший толма-
чом у русских купцов в Шемахе, и рассказал, что к нему ночью
явилась полонянка из числа оставленных посольством Алла
Кули-беку. Она рассказала, что, как только посольство выеха-
ло из Шемахи, «по приказу ханскому» ее отдали прежнему
хозяину, Ажалему Шал-хану. Последний, прослышав о воз-
вращении посольства, «за несколько дней ее сковал и принуж-
дал, чтоб оная обосурманилась, чего она учинить не хотела»,
хотя он угрожал ей смертью [10, с. 347, 347 об.]. По просьбе
Волынского армянин привел в посольство невольницу. Она
подтвердила сказанное им, «а о других [полонянках] сказала,
что некоторые из них померли... [другие] распроданы и розве-
зены, а куда—не знает». Об одной она поведала, что та хозя-
ином скована цепями, а дочь ее находится у ее хозяина [10,
с. 347 об.].
19 декабря Волынский потребовал от мехмандара Шах Ку-
ли-бека возвращения полонянок, оставленных им в сентябре
1716 г. у Алла Кули-бека, так как он «письмом обещал возвра-
тить по приезде Посланника... а прежним хозяевам не отда-
вать». Волынский добавил, что те полонянки, о которых гово-
рят как об умерших, в действительности «проданы» [10, с. 348].
Шах Кули-бек взял под защиту Алла Кули-бека. По его
словам, полонянок забрали из дома в его отсутствие, «что
учинил хан здешний. Однако ж [те], кому розданы, у всех взя-
ты письма, что их в целости поставит, когда спросят» [10, с. 348].
Шах Кули-бек разъяснил, что невольниц посольству «отдать
всех должны по указу шахова величества, которой о неволь-
ницах дан, в чем и хану [Шемахи] противну быть невозможно»
[10, с. 348]. Оптимизм Шах Кули-бека относительно силы ука-
за шаха был явно преувеличен. Сефевидская власть к 1717 г.
настолько ослабела, что окраинные ханы-феодалы считались
190
с <ней постольку, поскольку это отвечало их личным (интересам.
21 декабря происходит еще одно событие, непосредственно
связанное с вопросом о полонянках. Оно <в значительной сте-
пени предопределило ухудшение отношения (Местных властей
к посольству. На двор посольства вбежала невольница, «родом
грузинка, [что] служила у знатного одного /купца, который ку-
пил ее у лезпинца 2 года назад, [а] обосурманить ее принудил
год как» [10, с. 348]. Положение усугублялось тем, что «за ней
до двора посольства гнались персы», требуя выдачи, так как
«она их подданная и босурманка» [10, с. 349]. Последнее об-
стоятельство особенно затрудняло положение Волынского.
Однако посланник «хотел попробовать, что получится [из того,
что он возьмет под протекцию грузинку], и персам отказал».
Он сказал, что хотя она и не русская подданная, но она «при-
бегла к его протекции и выдать ее противно чести царского
величества».
Вызванный Волынским для урегулирования конфликта
Шах Кули-бек на предложение посланника купить грузинку
у ее хозяина ответил, что может попробовать, но считает, что
ее не продадут, «ибо то противно всем будет, а паче духовни-
кам [то], что оная уже босурманка» [10, с. 349, 349 об.].
В переговорах мехмандара Шах Кули-бека с хозяйкой не-
вольницы (хозяин уехал в Ганджу) приняли участие «духов-
ники», т. е. муллы. Они были особенно несговорчивы. Однако
мехмандар, клявшийся в готовности «заслужить Посланнику,
чтоб тот был доволен», после дополнительных переговоров на
следующий день сообщил Волынскому, что ему удалось (купить
эту невольницу за 50 рублей, «на ^которую и (купчую [он] взял
и отдал Посланнику» [10, с. 350, 350 об.].
Посетившие 23 декабря (Волынского новый калантар Ходжа
Али, дарога, бывший мехмандар Алла Кули-бек и несколько
знатных иранцев сообщили, что хан письменно предписал им
почаще посещать посольство и посланнику «должную честь
давали». Если же Волынский «захочет выехать погулять» за
город, чтобы они поехали с ним и служили ему [10, с. 351].
29 декабря Волынский записал в Журнале о возвращении
в Шемаху ханского 'курьера из поездки к эхтема девлету в
Кашан. Он был послан ханом, чтобы откупиться от опасного
личного участия в подавлении афганского восстания в южной
части Хорасана «чтоб ему не быть в военной компании (кам-
пании). С курьером хан послал вексель в презент на 2000 тю-
менев (20 000 рублей русского счету) за то, чтоб его (хана)
здесь оставили». Взятка подействовала. Курьер привез шах-
ский указ «об увольнении» Хосров-хана от кампании. Ему
велено было послать отряд из 500 человек «с добрым коман-
диром, [чтобы] к 16 марта [1718] в Казбин прибыть» [10, с. 351].
Курьер сообщил также, что шах прибыл в последних числах
ноября 1717 г. в Кашан, «где забавляется... А потом 10-го майа
19t
изволит надеть военную саблю (выступить в поход)». Пред-
полагалось, что к 10 мая 1718 г. все войска соберутся в Каз-
вине и шах выступит в поход. Мехмандар, посетивший 30 де-
кабря посольство, подтвердил все оказанное курьером [10,
с. 351 об., 352].
Наступил 1718 год — последний год пребывания Волынско-
го в Иране. Первые 9 дней нового года не нашли отражения
в Журнале. В записи от 10 января сообщается, что к послан-
нику явился мехмандар Шах Кули-бек, объявивший по секре-
ту, что, поскольку он обязан Волынскому благодеяниями, за
которые как «верной раб желает служить» ему, он доносит о
слухах, что к Волынскому каждую ночь прибывают люди, че-
ловек по 10 и по 20 отвсюды... будто убираете (подготавливае-
те) пушки и протчее [о]руж [и] е и запасаете провиант — сухари
и протчее. Однако ж он [Шах Кули-бек] тому не верит» [10,
с. 352 об., 353]. Посланник опроверг эту чушь, заявив, что если
бы это было так, то где он смог бы разместить и содержать
столько людей. В действительности в посольство недавно при-
был из Низовой офицер с пятью солдатами из числа находив-
шихся на той пристани русских войск, которых на трех судах
прибило бурей к персидскому берегу при возвращении из Крас-
ных Вод в Астрахань1. Относительно заготовки провианта
посланник разъяснил, что он «подрядил одного из босурма-
нов — хлебника зделать несколько (некоторое количество) су-
харей. Из-[за] того не для чего иметь подозрения», так как он
заготовляет сухари для морского пути «в запас» на тот слу-
чай, «если противная погода задержит в море». То же и в от-
ношении фуража. Посольство запасается им на 7—10 дней,
чтобы не платить потом втридорога, так как зимой в Шемахе
бывают перебои в доставке [10, с. 353—354]. Мехмандар отве-
тил, что он именно так и разъяснил местным властям, «одна-
ко ж здешним бездельникам все сумнительно» и они пишут
хану письма. Затем мехмандар поинтересовался, как предпо-
лагает посланник поступить с солдатами, зазимовавшими в
устье р. Куры: возьмет ли их в Астрахань или оставит в Ира-
не. Волынский ответил: «Как только будет водяной путь (на-
вигация)... они и раньше его уедут». Держать их здесь ему
не для чего. Мехмандар обрадовался такому ответу, заявив,
«что то дело изрядно. И всего лутче, ежели он, Посланник,
так (именно) учинит» [10, с. 354 об., 355].
В заключение мехмандар «как бы от себя» спросил, намерен
ли Волынский повидаться с ханом, «скоро приезжающим в
1 Из реляции Волынского от 25 января 1718 г. узнаем, что 10 других бус
из 13 отгруженных 3 октября 1717 г. из Красных Вод с гарнизоном этой кре-
пости во главе с полковником Дервидиным только одна достигла Астрахани.
Остальных бурей прибило к берегам Ирана: у Лахиджана 2 бусы разбило,
у урочища Бармак тоже две разбило, и пять бус остановились в устье р. Ку-
ры. В Иране зазимовали всего 500 человек [11, с. 260, 260 об., 266].
192
город», и настойчиво советовал это сделать. Получив поло-
жительный ответ, Шах Кули-бек предложил организовать это
свидание как случайную встречу. Например, при въезде хана
в Шемаху посланник, «как бы (Случайно выехав погулять [за
город], съехались бы вместе и приехали бы к хану в дом» [10,
с. 355, 355 об.]. Волынскому предложение не понравилось. Он
не хотел оказаться в положении встречающего ханский кортеж,
прибывающий в город. Волынский уклонился от такой чести,
заявив: «Ежели для гуляния, то можно сыскать иное время».
И спросил: «Разве он (хан) хочет, чтоб его Посланник выехал
встречать? — [Если так], то иное [дело], что услыша, мехмендар
Шах Кули-бек смеялся..», однако сознался, что именно «ему
о том непрестанно докучают и спрашивают, только он не знал,
что сказать. Однако ж то не худо было бы хотя бы и так учи-
нить, понеже он, Посланник, уже здесь давно [проживает] и
яко хозяином стал], а хан здесь давно не был, того ради яко
гостя [хана] надобно встретить, а ему б то зело приятно было».
Волынский ответил: «Хану служить желает и дружбы его
искать [хочет]. Однако ж ему встречать его неприлично», так
как не он, Волынский, хозяин Шемахи.
Вечером 13 января в посольство приехал Алла Кули-бек с
сообщением о прибытии хана в шахский сад за городом. 14 ян-
варя Лопухин от имени Волынского поздравил Хосров-хана с
возвращением в Шемаху и награждением его шахским хала-
том. В беседе с Лопухиным хан поинтересовался, знает ли
посланник о гибели в Хиве князя Бековича-Черкасского. Лопу-
хин уклончиво ответил, что у них «есть сведения, но обстоя-
тельно еще неизвестно, где он ныне». Тогда хан не без удо-
вольствия рассказал, что спасшиеся «два человека казаков,
из тех, которые были при нем (князе Черкасском) в стороне
хивинской, раненые и чрез калмыков провожены в Астрахань...
[откуда они] посланы... к царскому величеству». «Однако ж,—
добавил Хосров-хан,—и здесь также подлинной ведомости
нет — жив он, князь Черкасской сам, или нет, только говорят,
что войско его побито, а что оставлены были в крепости2, то
[они, войска] зимуют здесь» [10, с. 356—357]. Затем Хосров-
хан поинтересовался, «был ли кто из них у Посланника?»
Прежде чем ответить на этот вопрос, Лопухин сказал, «что
Посланник особенно благодарит его [хана], что [от]пущены эти
солдаты зимовать в область шахова величества». И добавил,
что Волынский интересуется, «не имеется ли на них какой
жалобы у хана». После этого Лопухин сообщил, что Волын-
ский вызывал из Низовой майора и «приказывал ему, чтоб
они жили смирно и обходились бы приятно с тамошними обы-
вателями. И им противности никакой не чинили» [10, с. 357].
Хан одобрительно отнесся к объяснениям Лопухина, что
2 Речь идет о Красноводском военном укреплении.
13 Зак. 74
193
русские солдаты «неволею прибыли» на шахскую территорию,
и миролюбиво добавил, что в море «путь обыкновенно не
свой. Не так, куды б хотел — туда ехал, но [и} как море захо-
чет— туда и принуждены ехать». Русские же войска, по его
данным, «живут во всех местах [Ирана] смирно и жалобы ни
от ново еще он, хан, не слыхал, на них». В заключение хан
спросил, думает ли посланник удержать при себе эти войска
или отправит их в Россию до своего отъезда. Что ответил Ло-
пухин — в Журнале не сказано [10, с. 357, 358 об.].
15 января 1718 г. в Шемаху въехал в шахском халате Хос-
ров-хан. Власти и население устроили ему торжественный
прием. В его честь был дан обед. Но «он скоро ушел в харем
отдыхать» [10, с. 358 об., 359].
16 января Лопухин вторично посетил хана и поздравил
его с возвращением в город. По мнению Лопухина, хан «не
так ласково ево принял, как прежде» [10, с. 359], что не по-
мешало хану через Шах Кули-бека сообщить Волынскому о
своем желании повидаться с ним. Посланник вначале отка-
зался первым нанести визит хану, но потом согласился, учи-
тывая, что это может привести к ненужному в тот момент
осложнению отношений. «Понеже, как он, Посланник, ехал
в Гиспогань, тогда у него хан был прежде, а ныне отдаю ему
ту же честь сам...» Но он отклонил предложение пристава
повидать хана завтра, во время «меджлиса или публичный
выход», так как явно не захотел тешить спесь хана [10, с. 359,
359 об.].
Свидание состоялось 21 января 1718 г. в соответствии с
церемониалом, обусловленным заранее: въезд во двор на ло-
шадях; встреча там посланника со свитой знатными иранцами
и т. д. [10, с. 360]. При входе Волынского в палату хан встал
и не садился, пока не сел посланник. После обмена любезно-
стями и кофе хан спросил о новостях из Петербурга, приве-
зенных курьером 18 января. Волынский ответил, что от Пет-
ра I «нет ничего», а вести получены от астраханского боярина.
Хана интересовал вопрос о возвращении Петра I из Голландии
и о мире со Швецией, где выбирали короля вместо пропавшего
(Карла XII), бывшего к тому же противником мира. Послан-
ник ответил, что, по сообщению из Петербурга, там «надеются,
что мир состоялся... [и что] уже фундамент учинен. Однако ж
подлинного известия нет — совсем мир совершен или нет» [10,
с. 360—362]. Сообщил он также хану о том, что астраханский
обер-комендант запросил его о зимующих в Иране русских
судах, которые «с Ургенчской (хивинской) стороны к Астра-
хани морем пошли, но их в море разбросало. Только одно тра-
фило3 прибыть сщастливо к Астрахани». От него узнали о
жестоком шторме в Каспийском море [10, с. 362]. В связи с
3 Трафить — удаваться, попадать куда-либо [74, 15, с. 844].
194
этим Волынский опросил у хана, писал ли он обер-комендан-
ту в Астрахань о прибытии на иранскую территорию русских
судов с солдатами. Не дождавшись ответа, посланник побла-
годарил хана «за показанную дружбу» — за разрешение рус-
ским войскам перезимовать в Иране. «На что хан сказал, что
в дружбе так и надобно делать, [наши] государи в дружбе и
он не мог отказать». И добавил: «И хотя оне здесь, однако ж
так живут, что [он] их не слышит» [10, с. 362 об.]. Очевидно,
Хосров-хан из-за этого и не написал в Астрахань.
Хан рассказал Волынскому, как он восемь месяцев назад
по приказу шаха выехал в Казвин с отрядом в 1 тыс. человек,
откуда шах должен был выступить в поход. За время его от-
сутствия в Шемахе от морового поветрия (в 1717 г.) «с
80 000 человек померли». Хан добавил, что и он болел и «сам
слаб стал в своем здоровье, которого и поныне фебра держит».
Беседа закончилась заверениями хана в дружбе и «что он ему,
Посланнику, истинный приятель» [10, с. 362 об., 363].
Ответный визит хан обещал нанести 23 января, но якобы
занемог. Оказалось же, что он отложил визит из-за суеверия
(среда нового месяца). Через толмача русских купцов грузи-
на Герьин-бека хан сообщил «партикулярно», что приедет
24 января [10, с. 364, 364 об.]. Посольство подготовило хану
торжественную встречу: «На переднем дворе близь ворот [по-
ставили] шесть лошадей, оседланных, накрыв [их] нарядными
полонами розшивными...»; поставили слона «под попоною».
У входа выставили почетный караул из 12 драгун с капралом,
а за ними — львов, потом — снова караул из двух драгун [10,
с. 364 об.].
24 января 1718 г. (а по Джону Беллю, 25 января [22, I,
125]) приехал хан. Во дворе он слез с лошади «подле драгун
в строю». Свита сошла с лошадей за воротами. Лопухин и
Карцев встретили хана в зале и провели его «в камору ауди-
енции». Здесь Волынский встретил хана у дверей и повел его
к месту, где они и сели. После общих «приятных» разговоров
о здоровье и дружбе хан спросил, как русские варят чай, так
как в Иране делать этого не умеют. Волынский же поинтере-
совался, знает ли хан о шахских к нему, Волынскому, мило-
стях и донес ли ему, хану, Шах Кули-бек об указах шаха о
выплате посольству кормовых денег. Хан подтвердил это и
обещал дать на все ответ. На этом визит закончился [10, с. 365—
366].
В тот же день у посланника побывал Герь,ин-бек. Такие
толмачи, назначаемые местными губернаторами для связи
между иранскими властями и русскими торговыми людьми,
содержащиеся за счет последних, зарекомендовали себя с са-
мой отрицательной стороны. Волынский добивался отмены та-
ких «посредников». Защита торговых интересов русской сто-
роны в Иране в соответствии с торговым соглашением 30 июля
13»
195
1717 г. перешла к (консульским агентам русской националь-
ности. В этом огромная заслуга Волынского.
Предупредив, что «ни для чего инаго то чинит, но точию
за должность (по обязанности) христианства и для того, что
он желает быть верным слугою ему, Посланнику», Герьин-бек
«за подлинно» сообщил, что здесь «к хану пришел от шаха
такой указ: ...понеже от нас Посланник Росийского государя
отпущен, (которому мы много указов дали, однако ж вы, вы-
сокостепенности беглер-беги, не смотря на оные, делайте по
своему разсмотрению и как у вас есть обычай». Хан Шемахи,
ознакомившись с указом, «дивился сему непостоянству [шаха]»
[10, с. 367, 367 об.].
Как реагировал Волынский на такое вероломство шахского
двора, в Журнале не сказано. Возможно, именно потому, что
это не удивило Волынского.
25 января 1718 г. посланник направил к хану Матвея Кар-
цева узнать, как будет выполнять хан шахские указы, в копии
переданные Волынскому в Исфахане. Хан заявил, «что сии
возможно исполнять будет... кроме кормовых денег... [а их]...
он [вы]давать не будет и, [если] хочет Посланник жить здесь,
[пусть] живет, а хочет ехать, хоть завтра подводы ему готовы,
а дорога глаткая». На возражение Карцева, что зимой по
Каспийскому морю ехать нельзя, «хан был тверд», заявив, что
пусть посланник живет, как у себя дома, но «кормовых денег
как старых, так и вновь ему давать не будут» [10, с. 367 об.,
368].
28 января в посольство опять явился Герьин-бек, явно по-
досланный ханом, так как Волынский уже «ведал... что он
близок у хана». Волынский пожаловался, что ему не дают
кормовых денег и он «приходит в скудость... напрасно хан так
делает, понеже государь их [шах] его, Посланника, тою ми-
лостию пожаловал, а он, хан, презрев указы своего государя,
в том отказал без всякой причины». И добавил, что если у хана
есть шахский указ не выплачивать кормовых денег, то он
должен показать его Волынскому. По мнению Герьин-бека, у
хана указа нет «Посланнику корму не давать». И посоветовал
добиваться своего военной силой, так как «Персам верить
нельзя, и добром они не делают... и того ради можно ему,
Посланнику, их немного постращать, понеже имеет чем».
И объяснил, «что здешн[и]е [власти] мало шаха боятца, только
боятца его царского величества. А войски [местные] здесь не
зело [хороши], росийские, далеки как на Куре, так в Низовой,
против которых здешние [войска] стоять не будут. И таким
образом [посланник] лехко может получить свою пользу» [10,
с. 368—369].
Это уже была явная провокация, и Волынский дал ей от-
пор, сказав, что поступать так — «будет противно дружбе»
царя к шаху. И царь, если узнает об этом, «лишит живота и
196
его, и тех, кто ему послушны будут», ибо посольство послано
«дружбу держать, а не устраивать ссоры». Русские же вой-
ска, которых здесь приютили, благодарны шаху за это и уедут
отсюда при первой возможности до отъезда Волынского из
Шемахи. В ответ Герьин-бек попытался объяснить свои слова
тем, что «он так, разговором говорит. Однако ж в том ево
(посланника) воля». На это Волынский еще раз твердо зая-
вил, что его воли в том нет, «разве были бы во иступлении
ума, что[бы] ему то делать, понеже ему живот свой не наску-
чил» (10, с. 369, 369 об.]. На этом беседа закончилась.
Заслуживает внимания запись от 29 января о прибытии к
Хосров-хану курьера с шахским указом, чтобы шемахинские
войска, собранные для шаха, «оные все были з большими
усами4. Также, чтоб на знатных [шемахинцах] на всех короны
были» [10, с. 369 об., 370].
2 февраля Волынский предпринял еще одну безуспешную
попытку получить от хана кормовые деньги. Он послал к нему
Карцева с указом шаха и письмом от эхтема девлета. Однако
и на этот раз хан ответил отказом, сославшись на «указ имин-
ной (шахов], чтоб Посланнику денег не давать». В просьбе
Карцева показать шахский указ хан отказал, приведя неопро-
вержимое, с его точки зрения, объяснение, «что у них [в Ира-
не] знатные не лгут» и что, во всяком случае, виноват в этом
шах, а не он. Карцев, как русский офицер, не мог поверить в
такое непостоянство и вероломство шаха — отнимать пожало-
ванное. Он пытался договориться о совместном обращении
хана и посланника к шахскому двору. Но все было бесполезно
[10, .с. 370, 370 об.].
С 4 февраля политическая атмосфера в Шемахе начала
сгущаться. Распространились слухи о концентрации русских
войск в Астрахани и в Терках (на Тереке). Какой-то лезгин-
ский горский владелец, обеспокоенный такими слухами, при-
слал хану курьера с письмом. Он «просил, чтоб здешний хан
его не оставил [без помощи]», так как русские «идут воевать
шемфкалов и их, лезгинцев» [10, с. 371]. В таких тревожных
условиях Волынский решил ускорить отправку слона — пода-
рок шаха царю — сухопутным путем в Астрахань. Посольство
неоднократно вело переговоры с ханом об отправке слона,
убеждая его в том, что ждать больше нельзя, тем более что
пошли слухи о беспорядках в Дагестане. Может случиться
так, что и совсем невозможно будет проехать этим путем в
Астрахань, так как «страх будет [и] от кубанцев» [10, с. 371,
371 об.]. Отправка слона и части лошадей Каспийским морем
на небольших морских судах того времени была затруднитель-
ной. Сухопутный путь из Шемахи на Дербент — Тарки — Тер-
4 Небезынтересная подробность, свидетельствующая о том, что для шах-
ской армии нужны зрелые воины, а не юнцы безусые.
197
ки — Астрахань через Северный Дагестан с его беспокойным
кочевым населением был трудным и опасным. Тем более что
Волынский выделил для охраны конвой только из 30 солдат.
Почему он не привлек для конвоя экспедиции большее коли-
чество солдат из числа -зазимававших в Низовой пристани —
неизвестно. А ведь он ставил под угрозу выполнение задания
правительства Петра I о доскональном изучении сухопутного
маршрута Дербент — Астрахань. Руководителем этой опасной
экспедиции Волынский назначил Лопухина. К нему он питал
ревнивое чувство из-за интереса шахского двора к Лопухину
как к однофамильцу первой жены Петра I. 4 февраля Лопухин
лично просил у хана подводы и конвой для следования до
р. Терек. Хосров-хан обещал выполнить просьбу, потребовав,
в свою очередь, от него «роспись людей» и необходимого числа
подвод. В тот же день все было отослано в канцелярию хана
[10, с. 371 об.].
Слухи о концентрации русских войск в Астрахани и на
Тереке, а также факт временного пребывания зазимовавших
русских войск в районе р. Куры и пристани Низовой были
ловко использованы ханом Шемахи. 5 февраля Волынский
узнал «от... [его] канцеляриста», что хан обратился к шаху
с просьбой освободить его от участия в весеннем походе, так
как «имеет великое подозрение от ст[о]раны росийской, поне-
же [несколько] тысяч (только 500) войск зимуют у них при
Низовой... и на устье реки Кура, что... [будто] учинено не
просто. Также и при Терке несколько сот судов морских за-
зимовали]. И того ради опасно ему отсюда ехать, чтоб в не
бытность его [здесь] чего Посланник не учинил». Попросил хан
также прислать указ «чтоб Посланнику не давать корму».
В подтверждение русской военной опасности 8 февраля в Ше-
махе «разглашены сведения о том, что в Астрахань прибыло
80 000 войск и несколько тысяч уже есть в Терке» [10, с. 372,
372 об.]. Источником этих слухов была та же канцелярия
хана.
И февраля Волынскому сообщили, что сепахсаляр Вахтанг
Леонович потребовал от Хосров-хана прибытия его военного
отряда в Казвин к 10 марта. Сам Вахтанг из Тебриза высту-
пил и ожидает известий из Шемахи. Для подкрецления прика-
за он прислал указ шаха о выполнении ханом его требования.
12 февраля Волынский послал толмача Петричиса к хану
с просьбой ускорить отправку слона. Хан просил не спешить
и дождаться ответа на его запрос через курьера к шамхалу,
ибо получил сведения, что кубанцы разбойничают по ту сторо-
ну р. Терек. По возвращении курьера хан решит, «отправить
или нет» Лопухина со слоном [10, с. 372 об., 373]. Ответ не
удовлетворил посланника. 13 февраля он попросил мехманда-
ра узнать, почему хан задерживает отправку слона, «которого
и так посылать уже почти поздно». Тот ответил, что предпо-
198
читает, чтобы посланник увез слона морским путем. Волын-
ский разъяснил, что это невозможно, так как «таких судов
нет, в (которых бы [он] мог [у]везти чрез море [слона]». С дру-
гой стороны, у него (Много лишних людей и лошадей. И про-
кормить их трудно, так нак иранские власти не выдают кор-
мовых денег, от чего посольству «убыток великой». Да и от-
править их морским путем нельзя, ибо :всех лошадей на суда
поместить невозможно [10, с. 373]. Выслушав объяснения по-
сланника, мехмандар решил «объявить [ему] правду», что хан
не хочет отправлять слона сухопутным путем, так как «про-
тивные» сведения о концентрации в Астрахани 80 тыс. рус-
ских войск с десятью боярами подтверждаются. А на Тереке,
говорят, зимовало много судов. Здесь полагают, продолжал
мехмандар, что русские собрали войска не против Ирана, а
против кого-то другого. Волынский просил мехмандара пере-
дать хану, что царская дружба к шаху искренняя и что
Петр I не послал бы его к Султан Хосейну, если бы замышлял
что-либо против него. К тому же, возможно, что в Астрахань,
как в город пограничный, прислано не 80 тыс., а несколько
тысяч русских войск взамен тех, что направлены в Хиву с
Бековичем-Черкасским. Возможно также, что войска присла-
ны для усмирения разбойничающих (кубанцев, чтобы отом-
стить за набеги на русские селения. Не исключено, что царь
не доволен хивинцами, «которые, сами призвав к себе князя
Черкасского, дав ему с своей стороны некоторое присяги, а
потом, обманув, ево убили»5. Поэтому, добавил Волынский,
«который бы государь (мог [без] отплаты бездельников такую
противность стерпеть наглую. Того ради, может быть, и в тот
край оные войски [будут посланы], ежели есть его царского
величества [гнев, то он] обратить изволит во отмщение за их
обиды» [10, с. 373—375]. К тому же хивинцы «всегдашние и
его шахова величества неприятели и уже сколько лет против
Персии воюют. Того ради не надлежит [шаху] в том никакова
сумнения иметь». А если «эти войска именно там употреблены
будут, то еще и польза немалая его шахову (величеству будет».
Мехмандара убедили логичные доводы посланника. В за-
ключение Шах Кули-бек заметил, что хан хочет использовать
страх перед собранными на границе русскими войсками, что-
бы избавиться от похода с шахом. Теперь же, говорил он, если
разгласится точка зрения посланника, то ханские выдумки
будут разоблачены и он впадет в немилость шаха. Хотя, до-
бавил мехмандар, хан избежит наказания, потому что в Ира-
не «всяк то делает, что хочет, когда нет страха, чево боятца»
[10, с. 375—376]. Все это Волынский повторил иш агасы, до-
бавив, что русские войска, зазимовавшие с ноября 1717 г.
5 Как видно, уже к февралю 1718 г. Волынский имел точные сведения
о гибели экспедиции Бековича-Черкасского.
199
около своих судов, «пришли не насильно, но просили позво-
ления приятельски, по крайней нужде... Где они [высади-
лись]?»— на пристани Низовой, в уезде Кура и при урочище
Бармане. А всего их «не будет 500 человек». Иш агасы также
согласился с посланником, что 500 русских солдат не могут
представлять опасности для Ирана. Относительно слухов о
сборе русских войск на границе он заявил: «Кто имеет ум, тот
верить [слухам] не будет». Чтобы окончательно рассеять сом-
нения иранских властей, Волынский предложил хану послать
гонца в Астрахань, чтобы на месте разузнать подробности
[10, с. 376—377].
Проволочку с отправкой слона в Астрахань иш агасы объ-
яснил ожиданием направленного к шамхалу гонца с запро-
сом, добавив, что бывший крымский хан Алди Гирей ушел на
Кубань и вместе с кубанцами, «с которыми вступи в Шем-
калье и [там] разоряет, ис которых уже одново владельца
тамошнего именем У смея так окружил, что ему и себя спасти
трудно». Поэтому в настоящее время неизвестно, «чиста ли
ныне чрез Шафкалье дорога» [10, с. 377, 377 об.].
14 февраля к посланнику пришел племянник Хосров-хана
(«из обмусульманенных грузин»)—Исмаил-бек. Его встретили
как «сущаго христианина». Он рассказал, «что хотя он и при-
нужден был принять] махом[ет]анской закон, однако ж
[он] сердце христианское имеет и любит паче христиан, нежели
махометанцов». Он «обнадеживал» Волынского, что «хан ему
истинный приятель» и чтобы «он, Посланник, не мнил, что
хан виновен, что ему не дают корму. Хан в этом сожалеет,
ио должен выполнять указ шаха — не давать ему корму». На
высказанное Волынским удивление о непостоянстве шаха Ис-
маил-бек невозмутимо заявил, что удивляться нечему, «поне-
же видели и знают, каков шах и каковы дела ево постоянны»
[10, с. 378—378 об.]. Волынский возражал, утверждая, что в
Исфахане он не замечал непостоянства в действиях Султан
Хосейна. А если шах непостоянен в поступках, тогда «и всем
[его] делам нельзя верить». И хану должно быть стыдно, так
как «вину на него положат». Исмаил-бек не стал защищать
хана и перешел к заверениям в том, что хотя он и оставил
христианство, «однако ж довольно его памятует. И того ради
за дружбу по должности христианской служить ему, Послан-
нику, будет, точию персияне зело обманчивы и лживы, кото-
рым невозможно ни в каком деле поверить» [10, с. 378 об.,
379]. Исмаил-бек намекнул Волынскому, что может поговорить
со своим дядей о делах посольства. Волынский принял его
предложение, «обнадеживая, что он как хану, так и ему слу-
жить будет не малою дачею. Только бы то [сделать] изволил
здесь, что[бы] ему кормовые деньги дали». Исмаил-бек обещал
выполнить эту просьбу. Далее он сообщил, что хан еще раз
писал шаху о выдаче кормовых денег посольству, но тот под-
200
твердил свой первый приказ [10, с. 379, 379 об.]. Просил Во-
лынский Исмаил-бека и о содействии в отправке слона, пов-
торив, что через несколько дней будет уже поздно6. Исмаил-
бек обещал и это. Закончилась беседа приглашением Исмаил-
бека на обед на завтра и предложением выпить водки, «отчего
[он] не отрекся, но еще и попросил, чтоб русской вотки [по-
сланник] велел ему дать и выпил великую рюмку» [10,
с. 379 об., 380 об.].
На обеде Волынский увидел истинное лицо Исмаил-бека:
он «так напился, что тут и... [стошнило] ево люди взяли и вы-
вели вон без памяти». Волынский понял, что «сей гость был
ни для чего... кроме того, что хотел [вы]пить» [10, с. 380 об.,
381].
27 февраля 1718 г. Шах Кули-бек рассказал о письме от
брата — дароги города Казвина. Оно интересно сведениями,
свидетельствующими о развале Иранского государства, о па-
дении дисциплины в армии и об игнорировании местными фе-
одалами распоряжений центрального правительства, что в ко-
нечном счете сорвало предполагаемый поход шаха весной
1718 г. против восставших афганцев. Так, по словам Шах Ку-
ли-бека, в Казвин прибыл «эквипаж шаха», а сам он приедет
туда к 10 марта, но выступить в поход не сможет, так как
«войскам, которым [там] быть повелено, еще туда никто не
бывал и многие не будут. Понеже из [Е]Ревана, писал хан,
что ему иттить и войск оттуда посылать невозможно, ибо сам
имеет некоторой страх от пограничных [дел]. Также которым
и из Генжи велено быть, тем нельзя [прибыть], понеже самих
их воюют лезгинцы» [10, с. 381—382]. То же и в отношении
войск шемахинского хана. Ему «многократно еще писано, од-
нако ж и по се время не выходит и войск ничего не собрано
здесь». Хосров-хан просил шаха освободить его от похода.
Однако даже если он получит новый приказ о выступлении, он
не опасается, «хоть и не пойдет [так как знает], то ему прой-
дет так, без штрафа, понеже уже такой образец у них был
[когда]... один грузинской знатной владетель впал в некото-
рую вину, о чем доведовся (доведался) шах и послал от себя
Мехмет Касым бека с таким жестоким указом, чтоб... самого
привез в Кашан связанного, а пожитки его все описать и де-
ревни на шаха [переписать]». Когда Мохаммед Касым-бек
приехал и зачитал указ шаха, то его схватили и били «по но-
гам, приговаривая, чтоб он для таких дел в другой раз не
ездил. И с тем ево назад отправили к шахову величеству, кото-
рой возвратясь объявил его величеству свое несщастие и что
оной учинився непослушан его указу. О чем [шах]... советовав
много, но иного не разсудили, что делать. И потом послали к
6 Очевидно, Волынский боялся, что при медленном марше слона экспе-
диция не успеет до летней жары дойти до Терека.
201
нему другова с таким указом, что понеже его величеству он
обнесен (оклеветан) был некоторыми неправдами, чего ради
его (величество на него великой имел гнев. Однако ж потом
совершенно освидетельствовали, что он, владетель, неправда-
ми был обнесен напрасно. Того ради паки его величество при-
емлет в свою милость и добрым человеком [его] признавает.
И при том во знак своей милости послан к нем[у] зело бога-
той халат» [10, с. 381—383].
Сделав вид, что не понял собеседника, Волынский одобрил
действия шаха, наградившего без вины обвиненного. Однако
Шах Кули-бек разъяснил посланнику, «что у них и всегда так
[поступают], когда у ково есть деньги». Поэтому и здешний
хан, не выполнив указа шаха о посылке войск в Казвин, от-
писался, указав на выдуманные опасности здесь, что ему «еще
и в выслугу притчетца» [10, с. 383—383 об.].
Между тем Лопухин снова вел переговоры с ханом об
отправке слона. Зная, что Хосров-хан согласился дать Лопу-
хину конвой только до Дербента, посланник поручил ему про-
сить «от хана одного человека до Терек[а]». Переговоры велись
в явно недружелюбном тоне. Не стесняясь присутствия пред-
ставителя посольства, хан, бесцеремонно «оборотись к другим,
говорил, что ему уже эти люди [из посольства] [наскучили».
Выслушав Лопухина, сказал, что конвой и пристава даст, но
«только до Дербени» и никак не далее. Лопухин возразил, что,
если хан не даст ему проводника до Терека, Волынский «сло-
на посылать не будет, понеже одним [нам] опасно будет ехать
чрез шемфлаков». Человек от хана также нужен в пути «для
свидетельства, ежели где что злое учинитца» [10, с. 383 об.,
384]. Лопухин тем самым хотел сказать, что присутствие пред-
ставителя властей из Шемахи в экспедиции обяжет вассалов
шаха .в Дагестане заботиться о безопасности отряда и возло-
жит ответственность и на шахский двор за судьбу экспедиции.
Хосров-хан понял это и грубо ответил Лопухину: «Провали-
тесь вы хотя в пропасть, а мне что до того, пошлете вы слона
или нет! Только бы он в целости в Астрахань к боярину при-
был». И он отдал распоряжение иш агасы и мехмандару за-
брать слона и отправить сегодня же его в Дербент. Посольские
же люди, сказал хан, «могут их догнать на дороге». На слова
же Лопухина, что он назначен сопровождать слона, хан брюзг-
ливо повторил: «Провалитесь хотя все [вы] сего дни в про-
пасть» [10, с. 384 об.].
28 февраля Хосров-хан выехал за город, «в сад шахов»,
куда вызвал и всех тех, кто должен был выехать с ним в по-
ход [10, с. 385].
1 марта хан похоронил диван-беги, своего заместителя (на-
местника). Он ловко использовал его смерть как непререкае-
мый довод в доказательстве невозможности своего участия в
шахском походе: некому, мол, сдать управление Ширванской
202
провинцией. И он просил утвердить своим наместником пле-
мянника Исмаил-бека [10, с. 385, 385 об.].
В тот же день Шах Кули-бек просил посланника освобо-
дить его от обязанностей мехмандара и отпустить в Исфахан,
так как ему здесь делать нечего. Волынский отклонил прось-
бу, разъяснив, что, согласно указу шаха, мехмандар должен
сопровождать посольство до Низовой. Только погрузившись
на суда, он даст ему письмо к шаху о выезде из Ирана. Од-
нако Шах Кули-бек заявил, что он все же уедет, тем более
что «уже хан ево здешней отпустил и в том ему письмо дал,
что он до сего места Посланника проводил, которого у него
хан на свои руки принял». И добавил с угрозой: «Ежели з
доброю волею отпустит ево Посланник [то будет] добро, а
будет не отпустит, он и сам поедет» [10, с. 385 об., 386]. Во-
лынскому оставалось только пожаловаться шаху на недисци-
плинированность и на самовольство его администрации.
3 марта в Шемаху прибыл Семен Аврамов. Он покинул
Исфахан 22 декабря 1717 г. после отъезда шаха из столицы
и находился при нем в Кашане до 16 января, «откуда отпущен
с письмом к Посланнику от эхтема девлета». Письма этого
Волынский в Журнале не приводит [10, с. 386].
Семен Аврамов, крепостной астраханского коменданта Чи-
рикова, с конца августа 1717 г. был первым официально при-
знанным шахским двором резидентом Русского государства.
Около пяти месяцев находился он при дворе шаха и собрал
ценную информацию для посольства Волынского. Он сооб-
щил, что при нем в Исфахан прибыл узбекский курьер с
вестью, что «оне князя Черкасского убили. Также и корпус,
которой при нем был, весь побили, за которую ведомость дана
тому куриэру при нем, Семене Аврамове, в доме у эхтема дев-
лета 72 червонных» [10, с. 386, 386 об.]. Можно представить
себе, какую радость и злорадство испытали приближенные
шаха, узнав о гибели экспедиции Бековича-Черкасского.
Следующая информация содержала факты о продолжав-
шемся развале Иранского государства: «Народ маскетины7
взяли у персиян еще один остров, имянуемый Бахарин (Бах-
рейн), пде лутчей жемчуг родитца... Потом маскатцы и в про-
винцию Керман вступил[и] с 12 000 своих войск, где уже не-
которые городы и побрали». Аврамов сообщил также, что «с
другой стороны народ агванцы (афганцы) город Арат (Герат)
взяли и уже при том и другими ближними местами овладели.
А ныне оные обретаютца в 5 милях от Мешети (Мешхеда)».
Военные действия афганцев и маскатцев, по словам Аврамова,
заставили шаха решиться на войну. Он отправил «одного
знатного человека в Индию послом...» с комиссаром Голландии
7 Маскетины, маскатцы — жители арабского государства Маскат
на южном берегу Персидского залива.
203
Ергом Кетлером: «к англичаном и галанцам просить... чтоб оне
своими войсками [и флотом] отобрали взятой остров [Бахрейн]
и протчие места от маскетианов и возвратили Персии. С та-
ким договором... что им обещают уплатить на каждой год по
3000 тюменев» [10, с. 386 об., 387]. Сведения эти, конечно, ин-
тересные, но достоверность их сводится на нет ничтожностью
суммы, что вызывает подозрение, так как это мизер на арене
международных отношений, особенно если учесть такие бога-
тейшие (компании, как английская и голландская.
Следующие сообщения Аврамова касались оскудения шах-
ской казны, жестокости шаха и непригодности его к управле-
нию страной. По данным Аврамова, Султан Хосейн выехал
в Кашан 9 декабря 1717 г. с гвардией в 500 человек «на ка-
терах и ишаках. [Однако] и теми не все удовольствовались, ибо
многие вышли пешие», а всего «господ -последовало за ним
5—6 тысяч со своими служителями» (10, с. 387]. Шах выступил
в поход со своим громоздким гаремом. «При боку его шахова
величества следовал харьем (гарем) или его лейбгвардия8,
которых везли на 525 верблюдах. На каждом верблюде по две
госпожи сидели в клетках, которые накрыты были бархатами
и сукнами с золотыми и серебряными бахрамами и с кистьми,
а за ними было [для присмотра] евнухов человек с 200. А по-
том везли на быках пушет (пушек) з 20 -медных, с которыми
становились дорогою [на привалах] всегда близ его шахова
величества квартиры» [10, с. 387, 387 об.].
Рассказал Аврамов и о жестокости богобоязненного свято-
ши— шаха Султан Хосейна, рука которого не дрогнула перед
убийством солдата, -случайно попавшего на территорию гаре-
ма и тем -самым нарушившего его святая святых. Волынский
так описывает это происшествие: «Но случилось одной ночи,
которая была зело темна. Того ради один канонир трафут
(наводчик) не мог [найти], где артилерия стояла, но с не-
ведения забрел туда, где остановился харем шахов, которого
[и] поймали евнухи. И [он] был у них ту ночь за караулом...»
Утром шах «велел ему распороть брюхо, что и учинили на
том же месте» [10, с. 387 об., 388].
В Кашане воинственно настроенный, шах издал «указ все,
чтоб брили бороды, и оставливали бы усы долгие, что и сам
себе учинить изволил». Здесь же шах повелел -своим прибли-
женным носить суконные кафтаны, запретив парчовые, золо-
том и серебром шитые. Более того, «чтоб верхнее платье го-
раздо коротко было и рукава б только были до локте[й]». При-
нудительное бритье бород и укорачивание верхней одежды
напоминают петровские меры конца XVII в. Только причины
и цели были разные. Также шах повелел, чтобы на «головать
8 Совершенно очевидно, что Волынский иронически приравнял шахский
гарем к лейбгвардии.
204
(на головах) вместо мендоле носили тачи (т. е. особливые
шапки круглые, барханные (бархатные), красные или -пестрые,
стеганые на бумаге (на вате). А на верху вделаны подобно
рогу. И тако сия мода в действо произведена» [10, с. 388,
388 об.].
Особый интерес представляют сведения Аврамова о край-
них мерах, принятых шахским двором для пополнения отощав-
шей казны. Несмотря на повышенную религиозность, шах не
остановился перед нарушением святости могил предков. Он
«з дедушковых и з бабушкиных гробов золото и серебро все
очистить изволил и уже переделано в манеты, которой, как
сказывают, вышло 500 000 тюменев, что сочинить на росийской
щесть (счет) 5 миллионов [рублей], что определено давать в
жалованье войскам (цифра явно завышенная). Но и с тем
мало сыскалось охочих к службе, ибо в Гиспогани многие
отказали[сь] и жалованье брать не хотели, которых неволею
принудить к тому не могли, и так [их в покое] оставили» [10,
с. 388, 389, 389 об.].
Рассказал Аврамов и о нелепых и не всегда обоснованных
временем и местом распоряжениях шаха, например указ: «По
прибытии же своему [в Каптан] его шахово величество намерен
был делать [комнату] одну сам, в которой хотел стены все
убрать (отделать) и потолок зеркальными стеклами, так[ая],
какая есть и в Гиспогани». Корчи баши и другие едва отго-
ворили его, так как деньги нужны на выдачу жалованья вой-
скам. Но в одном шах проявил необычайную твердость. Узнав,
что в бане мылись посланник «и пр отчие» и «того ради стала
она погана», шах приказал ее сломать и построить новую,
«в чем, хотя довольно его -величество отговаривали, однако ж
того отставить не изволил» [10, с. 388 об., 389].
6 марта 1718 г. Волынский описал солнечное затмение, а
9 марта9 он отправил слона, «при котором для надзирания
послал Андреяна Лопухина сухим путем чрез Дербень и чрез
Усмиево и чрез шамфкальское владение до Терка и до Астра-
хани» [10, с. 390].
-Экспедиция была сопряжена с большим риском, так как
в дезорганизованном Иране начала XVIII в. окраинные феода-
лы вышли из подчинения шахской короне. Знал это и шахский
двор, но все же счел нужным снабдить посольство документом,
риторически озаглавленным: «Повеление того, которому все
сотворение повинно...», названное Волынским «Указ к Шема-
хинскому хану о свободном пропуске чрез Шамфкалы слона и
протчих вещей». В нем говорилось, чтобы Лопухину с людьми
«чрез горный путь» никто «препятия не чинил, но почтение
и вспоможение показывали... [чтобы] все цело и здраво чрез
опасливые места до своих границ достигли... пищу и корм
5 По другим данным, Лопухин выехал 10 марта.
205
и всяких под вьюки скотов или что будет им потребно оным
давали б и оных тамо... не задерживали» [12, -с. 14, 14 об.].
Однако никто этого указа не выполнял.
Экспедиция Лопухина должна была изучить и описать мар-
шрут с точки зрения возможностей прохода по нему .войск,,
кавалерии и артиллерии; снабжения их водой, кормом, фура-
жом; наличия водных преград и т. д. Лопухин задачу выпол-
нил успешно благодаря беспримерному мужеству и храбрости
солдат. Они пробились с боем через вражеские заслоны, пре-
восходившие их по численности в десятки раз. О составе экс-
педиции нет точных данных. Известно лишь, что Волынский
поручил вывести в Астрахань слона и несколько лошадей —
подарок шаха Петру I, дав на расходы 200 руб. Шемахинский
хан отпустил 500 руб. на наем подвод. На них везли продо-
вольствие и фураж. От Шемахи до Дербента экспедицию про-
вожал юз баши из канцелярии Хосров-хана. Дербентский сул-
тан должен был обеспечить Лопухина провожатыми до рус-
ской границы, что, однако, не выполнил [10, с. 390, 407 об.,
461]. О трудностях этого перехода сообщал Андреян Лопухин
в письме от 27 апреля 1718 г., адресованном Волынскому в
Шемаху, полученном 4 мая. Помимо того, Лопухин вел днев-
ник, который нашел отражение в Журнале Волынского на
страницах 461—502.
Лопухин выехал из Шемахи 9 (или 10) марта 1718 г.
В Низовую он прибыл 14 марта. Здесь он получил для охраны
экспедиции 30 солдат с прапорщиком Андреем Антрушиным
и вахмистром Иваном Терининым, из зазимовавшей здесь ко-
манды майора Манкеева. 17 марта Лопухин выступил из Ни-
зовой в Дербент [10, с. 461]. С этого времени иранские власти
перестали оказывать содействие русскому каравану, а дербент-
ский султан задержал Лопухина на месяц. Почему? Из заши-
фрованной реляции Волынского от 30 мая видно, что иранские
власти знали о предстоящем нападении на экспедицию Лопу-
хина. Иначе зачем после безрезультатных месячных уговоров
султаном Лопухина, чтобы «они со всеми возвратилися паки
назад», он потребовал «письма такова, что ему, Лопухину,
учинитца [впредь] в проезде ево». Для чего? Для того, «чтоб
того на нем, салтане не должно было взыскивать» [11, с. 352].
И все же, несмотря на такое саморазоблачение, султан не
дал Лопухину солдат для сопровождения до русской границы.
Он сослался на Усмия, соседнего феодала, который должен
был принять под свою ответственность экспедицию и прово-
дить до р. Терек. Единственно, что султан сделал — прико-
мандировал к Лопухину до Тарков одного из своих «знатных»
людей — Хаджи Теплуга, оказавшегося предателем, а дер-
бентский юз баши с конвойными должен был довести Лопухи-
на до владений Усмия [11, с. 352 об.]. Выехав из Дербента
19 апреля, экспедиция за месяц доехала до Усмия, где ее
206
встретили 21 апреля родной брат и сын Усмия. Здесь к.Хаджи
Теплугу присоединился его брат Мирза Али из Тарков [10,
с. 404 об., 405]. На первой же ночевке на территории Ус-
мия начались вымогательства со стороны местных правителей:
экспедиции не разрешили ночевать в деревне, а прибывший
племянник Усмия потребовал у Лопухина в подарок лошадь.
Вместо лошади Лопухин подарил «штуку арбату»10, за что
пообещали его проводить до границы шамхала Муртаза Али.
На р. Куце Лопухину пришлось дожидаться Муртаза Али
и Султана Маамута, а 21 апреля Хаджи Теплуг покинул экс-
педицию. Предоставленный самому себе, Лопухин послал че-
ловека к Муртазе Али с просьбой дать конвой для сопровож-
дения его до р. Терек. Муртаза Али вначале отказал, но вско-
ре передумал и прислал своего «дядьку», который предложил
Лопухину продолжать путь «без опасения». А затем прислал
своего брата Султана Утямышского, явившегося в сопровож-
дении тысячи вооруженных пехотинцев и всадников. Всадники
были вооружены пищалями, а пехота имела только луки и
•копья [10, с. 352 об., 353]. Появление такого числа вооружен-
ных кочевников настораживало. Концентрации их вольно или
невольно содействовал представитель шахских властей при
экспедиции Хаджи Теплуг, подозрительно скрывшийся и в са-
мый опасный момент оказавшийся в стане врагов.
Лопухину не удалось повидать Султан Маамута. Вместо
него явился Хаджи Теплуг. Как посланец Маамута, он потре-
бовал у Лопухина пять лучших лошадей и 50 рублей деньгами
в качестве подарка Маамуту [10, с. 406—407]. Это был явный
шантаж с расчетом на отказ и ссору. Хаджи Теплуг, не имея
полномочий от Лопухина, пообещал Маамуту выполнить его
требование, но не поставил об этом в известность Лопухина.
Умолчал он и об угрозах Маамута напасть на экспедицию и
убить Лопухина. Положение создалось угрожающее. Лопухину
оставалось только двигаться вперед и рассчитывать на силу
оружия. Вызывали подозрения настояния людей Муртаза Али,
«его дядьки» и людей Усмия, «чтоб он ехал в путь свой до
Муртаза Алея, куда они проводят [его] со всяким охранением»
[10, с. 407]. Экспедиция тронулась в путь в- сопровождении
своих «советников», позднее оказавшихся предателями.
Сухой рассказ в Журнале так повествует об этих драма-
тических событиях. Отъехали верст с пять до места, где был
«зело крутой буерак» с речкой Емая Ницкай, «чрез которую,
дав ему перебратца, а недопустя взойтить на гору, ударили
на него (Лопухина) с тыла все те, которые ево провожали.
А с другой стороны и сам Салтан Маамут, с которым пришло
конницы [с пищалями] [11, с. 353] и пехоты больше тысячи
человек, ис которых большая часть была с пищалями; что
10 Штука из арбата — кусок материи, возможно бархата.
207
увидя... Лопухин [подумал], что уже их конечная пришла по-
гибель» [10, с. 407, 407 об.]. Но Лопухин не растерялся, и, как
он писал Волынскому, «отважился в той десперации (безна-
дежности) [и] что[бы] им себя неприятелю живым не давать,
велел салдатам (которых с ним 30 от Посланника было) дать
по них залп, которой неприятелю не малой урон зделал» [10,
с 407 об.]. То, что солдаты в критический момент сумели немед-
ленно открыть огонь, говорит об их подготовленности к обороне.
Расчет на внезапность коварного нападения с тыла был сор-
ван.
Однако потери не образумили нападавших. Экспедиции при-
шлось отбиваться и дальше, так как враги «и потом присту-
пали жестоко, которых уже штыками откололи», так что «оные
варвары... принуждены назад несколько уступить» [10, с. 407 об.,
408]. Отбив первый натиск, Лопухин с прапорщиком Антруши-
ным решили продолжать путь вперед, на гору, занятую непри-
ятелем. «Пошел он к ним [навстречу, которые хотя зело же-
стоко стреляли, однако ж он (Лопухин или Антрушин) своею
стрельбою принудил их к тому, что оне путь уступили. Однако
ж телех (телег), (которых при нем с рухлядью и с провиантом
несколько было) встащить [на гору] не могли, которые в руки
оным варваром достались. И при том несколько лошадей про-
стых (запасных) из рук конюхов вырвались во время первого
нападения...»
Лопухин, увидев, что «ему трудное место (ту гору) оные
варвары уступили, начал... ретироваться к морю, до которого
от той речки верст с десять [оставалось]». Но неприятели не
отставали и бились до самого моря, «окружа его со всех сторон,
понеже место там ровное. Однако ж по семи часах (через
семь часов) пришел он к морю, где уже оные варвары вредить
ему не могли и стрелять перестали, видя, что их стрельба не
так действительна, как от ст[о]роны нашей» [10, с. 408, 408 об.].
По этому поводу в другом документе Волынский выразился
так: «Однако ж знатно их пули не так прилипчивы были, как
наши салдатские» [11, с. 353, 353 об.].
Описывая нападение на экспедицию, Волынский был весь-
ма скуп :в оценке мужества и храбрости ее членов и руково-
дителей — Лопухина и Антрушина. В реляции от 30 мая он
писал, что Лопухин спасся от нападавших, «которые лутчие
воины и славные почитаются в Персиде, а не могли преодолеть
и погубить 30 человек» [11, с. 353 об.]. В Журнале же он под-
вел итог только численных потерь экспедиции: «На сем седь-
мичасном бою у господина Лопухина: убито салдат—1, лоша-
дей — 3; ранено салдат — 6, конюхов — 1, господина Лопухи-
на человек—1, слоновщиков—1. [И]Того ранено людей — 9.
Слон в трех местах слехко ранен. Лошадей — 5». Зато он от-
метил, что Лопухин бросил 13 телег, на которых оставили
«рухлядь всю, что при себе имели и провиант... Лошадей—15
208
(кроме раненых)» [10, с. 408 об., 409]. С неприятельской сто-
роны потери были во много раз больше. Волынский записал:
«[Как сказывают] убито больше 10 человек [среди них знатной
мурза] — дядька Салтана Маамута по имени Мамулай». Ра-
нено было у них 50 человек. Среди них «родственник самого
шамфкала — владетель Губдемской — Маамет Кушушев, из-
под которого наши и лошадь взяли». Лопухин послал донесе-
ние Волынскому с татарином, который «прорвался сквозь вра-
гов». За «им гнались и стреляли, ио не догнали. По ,словам
этого гонца, «нападавших было 3000 человек» [10, с. 409,
409 об.].
Когда экспедиция достигла берега моря и на ровном месте
укрепилась, к Лопухину приехал брат Муртаза Али — «Кас
Булат бей». Он заявил, что прибыл «к нему на выручку с людь-
ми. А Муртаза Алей не появлялся» [10, с. 409 об., 410]. Вместе
с Кас Булатом «как бы с приятелем» экспедиция двинулась
в Буйнак, расположенный в пяти верстах от моря, к Муртаза
Али. Вечером Лопухин был принят им «зело ласково». Мурта-
за Али, лицемерно оправдываясь, сожалел о случившемся. Он
заверял Лопухина, что хочет со всей своей семьей служить
царю, тогда как, писал Лопухин, «сей бездельник и первой
был всей причине с Усмеем» [10, с. 410]. На следующий день
Муртаза Али приехал к Лопухину с семьей, включая детей.
Он продолжал назойливо оправдываться и заверять в верно-
сти царю. В заключение он проводил Лопухина до границы
владений Хаджи Гирея. Здесь Лопухина «принял ево брат
Альди Гиреев — Кулемет бек».
27 апреля Лопухин с экспедицией прибыл в Тарки. Он был
«ласково принят» шамхалом Хаджи Гиреем, пообещавшим про-
водить его до р. Терек [10, с. 410; 11, с. 353 об.]. 13 мая экс-
педиция благополучно прибыла в Терек [10, с. 410 об.]. Здесь
Лопухин оставил слона и лошадей, а сам на судне выехал в
Астрахань, куда прибыл 7 июня [10, с. 410 об., 502, 503]. Так
добралась часть посольства А. П. Волынского до русской зем-
ли благодаря храбрости и мужеству 30 русских солдат во гла-
ве с офицером и вахмистром и благодаря решительности и
распорядительности А. Лопухина. Все вместе они обеспечили
исполнение поручения как по сопровождению государственно-
го имущества, так и по выполнению топографической задачи.
Последнюю выполнил инженерный ученик Игнатий Юдин, при-
соединившийся к посольству Волынского 21 ноября 1717 г.
По указанию посланника, Лопухин должен был отправить
Юдина из Астрахани в Петербург с повседневным журналом
экспедиции, в (который он записывал топографические и дру-
гие данные маршрута через Тарки (Терки) до Астрахани [11,
с. 279, 279 об.].
Вместе с Лопухиным через пристань Низовую в Петербург
Волынский отправил канцеляриста Жадаева и ненужного ему
14 Зак. 74
209
переводчика Тонкачеева с зашифрованными донесениями от
9 марта Петру I [И, с. 275—278]. Официально это были сопро-
вождающие шахские подарки русскому царю — двух барсов и
двух львов. Они должны были оставить зверей в Астрахани,
а сами, «взяв почту ...и эти реляции — ехать ко двору» [11,
с. 279, 279 об.]. В этих донесениях Волынский сообщил об
опасениях за свою жизнь и судьбу посольства в связи со слу-
хами о концентрации русских войск в Астрахани и на р. Те-
рек: «Поистине, государь, я великую опасность имею, ибо
здесь политика не иная, но токмо варварская... Однако ж по
своему безчеловечию всякое зло зделать мне могут. К тому
ж, хотя малую суспицию на меня сыщут, точию и живота ли-
шат» [11, с. 280]. Посланник рекомендует царю вести сугубо
осторожную политику в отношении границ Ирана: «Мне мнит-
ся, государь, чтоб мне со стороны вашего величества им преж-
де времени не надобно подавать никакова страха, но которой
и теперь [опасения] в них есть, [необходимо] отводить и от
границ вашего величества не держать их безизвестных11 и
подавать им к дружбе надежду, ибо хотя когда и малые вой-
ска в Астрахань или [на] Терек прибудут, то уже здесь мно-
гими тысячами вменяют и к себе ждут» [11, с. 280, 280 об.].
Особого внимания заслуживает оценка Волынским тяже-
лого положения Ирана. Повторив в донесении сведения, при-
веденные в Журнале, о захватах маскатцами Бахрейна, о вос-
стании афганцев и их завоеваниях в Хорасане и т. п., Волын-
ский весьма пессимистически отозвался о военных возможно-
стях шаха в борьбе за целостность своей территории. Называя
эту войну «беспутной» [11, с. 281, 282 об.], Волынский считал,
что «шах сам далее Казбина не поедет, ежели и ис Кашани
не возвратится назад» [11, с. 281]. Вероятно, потому, что у шаха
фактически не было войска и набрать его из провинций он
уже не мог. При выступлении из Исфахана у шаха было не
более 500 человек войск на катырах и на ишаках... «а протчие
и оттуды, кроме знатных господних служителей, не пошли и
жалованья не приняли». Более того, опора шаха — главноко-
мандующий войсками—отказался следовать за ним. Волын-
ский доносил: «Также лутчая здешняя надежда на спасаляр
или генералиссимус, при котором, сказывали, было набрано
петнадцать тысяч в Тавризе, откуды оной еще и по се время
не вышел, ибо сказывают, что и тамо многие отказали[сь] и
иттить не хотят. Того ради не знаю, пошто иттить и туда шаху.
Также слышал я, что и грузинцы не идут. Того ради, что к
ним и [к] самим набегают ребелизанты здешние бывшие под-
данные— народ лезгинской и разоряют их деревни и в полон
11 «И от границ вашего величества не держать их безизвестных» следует
понимать так: не держать иранские власти в неизвестности о том, что про-
исходит на границе.
210
берут людей их. А и здешней хан [Шемахи] еще и по сие .вре-
мя .не выходит, (которой пред несколькими днями отсюды с
версту отошед, паки назад воротился» (11, с. 281]. Основываясь
на приведенных фактах, Волынский советует Петру I восполь-
зоваться слабостью Ирана и изгнать иранцев с берегов Кас-
пийского моря. Интересно, что этот совет следует за сообще-
нием об отзыве шахским двором своего посольства к турецко-
му султану. Это было сделано шахом после получения изве-
стия о победе принца Евгения над турецкими войсками. Обод-
ренный, очевидно, удачами австрийцев в войне с турками, Во-
лынский счел удобным и для России воспользоваться слабостью
Ирана: «Я ж, яко последний верный раб вашего величества,
желаю, да и всевышний [тоже желает], дабы и здешние вар-
вары счасливым оружием вашего величества от Каспийского
моря искоренены были, дабы оное намерение вашего величе-
ства здесь в Азии чрез оружие росийское викториями над пер-
сияны 'в действо обратилось, что дай, боже, моим глазам уви-
деть, а потом хотя б уже мне и умереть, больши живота себе
у бога просить не буду» [11, с. 282].
И здесь Волынский говорит о своих страхах, переплетаю-
щихся с опасениями из-за набегов лезгин, высказанными им
30 .мая в реляции Петру I. О ней следует упомянуть здесь при
подведении итогов экспедиции Лопухина, так как опасения
Волынского были тесно связаны с нею.
Выше говорилось, что 4 мая 1718 г. Волынский получил до-
несение Лопухина из Тарков о вероломном нападении на него
дагестанских горских владетелей. На основании этого донесе-
ния, а также других источников Волынский отправил 30 мая
Петру I зашифрованную реляцию. В ней он не только подроб-
нее, чем в Журнале, изложил историю нападения на экспеди-
цию Лопухина, но и назвал основных виновников — шемахин-
-ского Хосров-хана и шахского первого министра Фатх Али-хана
Дагестани, преследовавших единственную цель — уничтожить
экспедицию и даже посольство, чтобы в России не узнали о
слабости Ирана. «При сем доношу, хотя сия пакость не от са-
мих персиян учинена, однако ж оные (дагестанцы) сего не
могли бы осмелитца учинить, есть ли бы в том не было фак-
ции (заговора) от вора здешнего (хана Шемахи), что по всем
обстоятельствам признавать возможно. Первое — что родствен-
ник сей варварской фамилии, которые сию пакость учинили —
эхтема девлет при дворе шаховом и первой милости его фа-
ворит, которого мочно назвать, что он шах, а шах у него
шкляв; второе, [то] что мне персицкие господа со все стороны
возбраняли, когда уведали, что я из дворян туда при слоне
посылаю. А паче здесь, шемахинской хан склонял меня, чтоб
я той партии туда не посылал и не разлучался бы со своими
людьми, а ехал бы со всеми на [морском] транспорте... Я и
тогда признать мог, что их мучило ничто иное, кроме того,
14*
211
чтоб (нам неизвестным быть о пути тамошнем. Того рада, по
последней мере (в крайнем случае) желали, чтоб я как сло-
на, так и протчее, что хотел посылать, отдал бы хану здешне-
му, кроме своих людей, в чем он мне с своей стороны обяза-
тельное письмо давал с таким обещанием, ежели что хотя
малое кто б нибудь похитил, а он должен заплатить вдвое»
[11, с. 353 об., 354]. Волынский отклонил это предложение.
Из-за этого хан «зело сердит был на меня,—писал он, — за
то, что из дворян посылаю туда, а прежде и самому мне со-
ветовал туда ж ехать. Также [и] в бытность мою в Гиспогани
и эхтема девлет советовал и склонял меня, чтоб я чрез ту
страну ехал и рекомендовал мне свою варварскую фамилию
шамфкала и протчих бездельников в дружбу и обещал... (корм
и фураж и всяческое другое содействие), однако ж с сих слов
мне и тогда показалось, что им не без пакости было...» [11,
с. 354, 354 об.]. Посланник далее доносил, обвиняя шахский
двор и хана Шемахи в семи смертных грехах, что он «зело
прилежно и охотно присуждал (принуждал), того ради я не
надеялся инаго, хотя б спас и живот свой». И далее: «...чего
я от них зело боюся... я прошу [освободить] от руке варваров
здешних». А «по моем мнении, здешний варварской двор не
токмо то искали учинить и трудились (старались), чтоб того
пути [от Низовой до Терека] не показать, но чаю желает, дабы
и мы свои животы все здесь потеряли» [11, с. 354 об., 355].
С предельной точностью Волынский объясняет причину такой
враждебности: «Чтоб не знала Россия, какова ныне стала Пер-
сида, а иным ничем слабости и робость сего государства за-
крыты быть не могут, разве одною погибелью моего и протчих,
[так как я знаю] их состояние и порядки. И уже бы совершенно
был безумной двор сей, ежели о мне мнят, что я слеп и всего
у них не видал... Однако ж ест[ь]ли могут разсудить, что им
уже одна беда приходит, хотя меня оставить или погубить» [11,
с. 354 об., 355].
10 марта 1718 г. в Шемаху прибыл от шаха курьер с ука-
зом Хосров-хану немедленно выступить в Казвин «с войсками,
положенными ему». На этот раз хан не решился ослушаться
шаха и 13 марта выехал за город «в шахов сад», а оттуда — в
урочище Белые Воды, находившееся в трех агачах от Шемахи,
где был назначен сбор его войска. Заместителем своим по уп-
равлению Ширванской провинцией Хосров-хан, как уже гово-
рилось, оставил Исмаил-бека, назначив его диван-беги [10,
с. 390 об., 391 об.].
Курьер рассказал, что при выезде шахского двора из Савэ
в Кум ночью на эхтема девлета было совершено покушение.
Стреляли из пищали, но не попали. Убит был его скоморох.
На другой день в палатке эхтема девлета обнаружили стрелу
с письмом с угрозами убить его. 11 марта в Шемаху прибыл
второй курьер с указом шаха «освидетельствовать, есть ли
212
опасность от русских войск и от Посланника». Если нет, то
немедленно выступить в поход [10, с. 391].
Прибывший 20 марта скороход из Тебриза рассказал о даль-
нейшем продвижении войск маскатского султана к Бендер-
Аббасу, из 'которого персидская часть населения бежала в
Шираз. Там «остались одни англичане и галанцы в своей кре-
пости, которую тамо при своем порте имеют». Он же сообщил
о восстании «белучи» (белуджей). «Учиня бунт и побив своих
управителей, присланных от шаха, [они] сами разделились на
две партии...» Несколько тысяч из них присоединились к мас-
катцам, остальные двинулись к Кашану. Шах послал навстре-
чу несколько сот человек, но «белуджи их порубили». Шах из
Кашана выехал в Казвин [10, с. 390 об., 391—392]. Собрав
500 воинов, шемахинский хан 26 марта 1718 г. выступил «в
путь» из Белых Вод [10,. с. 392 об.].
2 апреля 1718 г. Волынский направил шахскому двору
просьбу о назначении посольству другого мехмандара взамен
самовольно покинувшего его Шах Кули-бека. Просил он так-
же эхтема девлета, корчи баши и даже «бадар баше» о выплате
кормовых денег. С декабря 1717 г., писал Волынский, «и по се
время [он] живет на свои» [10, с. 393, 393 об.]. Для решения
этого вопроса, а также для разоблачения шемахинского хана,
спекулировавшего русской опасностью на границе, Волынский
послал к шаху в Казвин толмача Семена Аврамова, поручив
рассказать, кому следует, что хан обещал 1 тыс. туманов Тар-
ковскому шамхалу, чтобы тот требовал от шаха военной по-
мощи в силу «опасности со стороны России». Во исполнение
этого шамхал прислал в Шемаху «знатную персону от себя»
якобы с точными сведениями о том, что «его царское величе-
ство бутто намерен наченать (начинать) войну против его ша-
хова величества». Для этого прислано много русских войск на
границу, откуда они вскоре начнут наступление на шамхала.
Сообщил шамхал и о скором приезде Петра I в Астрахань.
«Для подтверждения сих лживых ведомостей» хан направил
шамхальского гонца к шахскому двору со своим дворецким.
«Того ради, — писал Волынский в Журнале, — что[бы] ему, ха-
ну, и войскам повелено паки назад в Шемаху возвратиться».
В ожидании ответа «хан, по отпуске сих куриэров, перепра-
вился [через] реку Кур[а] и пошел на Муганскую степь» [10,
с. 393 об., 394].
Волынский 10 апреля сделал знаменательную запись в
Журнале, отвечающую на вопрос, поддерживал ли он полити-
ческие связи с представителями иностранной колонии в Исфа-
хане: с англичанами, голландцами, и с католическими миссия-
ми. Оказывается, да. Но, что странно, он не писал об этом в
Журнале и очень коротко сообщал в зашифрованных донесе-
ниях в Петербург. Эта запись в Журнале чуть ли не единст-
венная [10, с. 394 об.]. Он сообщает в ней, что 10 апреля вер-
213
нулся тайно посланный им еще в январе курьер в Исфахан с
письмом к представителю голландской Ост-Индской компании
Кетлеру [И, с. 267]. В ответ купец указанной компании Ско-
риэр сообщал 20 марта, что он отправил письмо Волынского
генерал-губернатору Батавии. И все. Только из зашифрован-
ной реляции к Петру I от 25 января 1718 г. становится извест-
ным, что это было письмо Петра I из Амстердама [11, с. 269—
271]. Содержание его неизвестно. А вот другое привезенное
тем же курьером письмо от иезуита Мониира (Мониера) дает
ценную информацию о событиях на юге Ирана: о бегстве насе-
ления Бендер-Аббаса от маскатцев и о том, что они уже два
месяца осаждают Ормуз. В связи с этим Мониер сообщал об
обращении шаха к португальскому вице-королю в Гоа и в
Батавию с просьбой о военной (морской) помощи против мас-
катцев (10, с. 394 об., 395]. В письме же от Супериора Карма-
летина12 Геронима Францишка сообщалось о прибытии в Ка-
шан к шаху капитана из Франции с поручением установить
«компанию купеческую»13. Здесь «его персияне изрядно при-
няли и определили ему корму по 70 рублей на день». Шах обе-
щал ему аудиенцию в Казвине [10, с. 395, 395 об.].
12 апреля в посольство пришла просить убежища русская
женщина Марья, угнанная татарами в полон из Тамбовского
уезда 11 лет назад и проданная в Шемаху «Мискар баше»,
главному ловчему правителя Ширвана [10, с. 396]. Из-за нее
возник большой спор. В тот же день к посланнику явился че-
ловек от бывшего мехмандара Алла Кули-бека с вопросом, дей-
ствительно ли «та баба понеже к нему ушла?». Волынский
ответил утвердительно, заявив, что на основании указа от шаха
он и впредь будет принимать и вывозить в Россию русских
полоняников. Посланец сказал, что знает об указе, и пришел,
чтобы удостовериться, здесь ли та невольница [10, с. 396,
396 об.]. Через час посланец вернулся и потребовал от имени
Алла Кули-бека выдать Марью, угрожая, что «завтра к нему
на двор 300 человек с [о]руж[ь]ем для отобрания оной неволь-
ницы будут». И добавил, чтобы Волынский «за дружбу счел»
это предупреждение. Посланник ответил, что удивляется «без-
человечию [Алла Кули-бека], что он с такими угрожениями к
нему присылает», тогда как столько «благодеяний» получил
от посольства, так как если бы не Волынский, воздержавший-
ся от «двух слов жалобы» на него в Исфахане, то Алла Кули-
бек давно бы «живота лишился» [10, с. 396 об., 397]. Кроме
того Волынский послал к Алла Кули-беку человека проверить^
действительно ли он «мог так приказывать и грозить». По-
сланник напомнил ему, как он «своим письмом... обещал со-
12 Супериор — главный представитель ордена кармелитов в Исфахане.
13 Ост-Индская компания Франции учреждена в 1664 г. и просущество-
вала до 1719 г. Здесь же речь шла о создании ее филиала в столице Ирана.
214
держать, как доброй человек, честно в своем доме [12 невольниц],
а по возвращении посланниковом здесь в Шемахе паки в це-
лости отдать, о чем ему при нем, Посланнике, эхтема девлет
накрепко приказал, чтоб он всеконечно в своем доме со всякою
честью и удовольством содержал до прибытия Посланника,
а когда прибудет отдал бы ему всех. Чего ради для лутчаго
уверения и указ ему, Посланнику, дал. Однако ж он [их] ни
по своему обязательному письму, ни по указам того не учи-
нил. И ему, Посланнику, оных невольниц не отдал, а роздал
их прежним их хозяевам, которые некоторых тираноки заму-
чили» [10, с. 397, 397 об.]. Алла Кули-бек подтвердил, что он
именно так велел сказать посланнику, «однако ж он еще ска-
зал мало, понеже не токмо 300, [а] 500 человек к нему, Послан-
нику, будет». Относительно же своего обязательства Алла Кули-
бек нагло заявил: «То не взыскивать ли хочет на нем? Ему
[то] даром [ни по чем], хотя и есть такое письмо ево у Послан-
ника. Только он тому дивитца, что он, Посланник, ево не
слушает. И [а], когда ево слов не хранит, чтоб потом не пенял»
[10, с. 398, 398 об.].
13 апреля «пришла к Посланнику еще одна невольница ис
тех, которые прежде были даны в дом Алла Кули-бека» [10,
с. 398 об., 399].
16 апреля в посольство пришел Исмаил-бек, замещавший
Хосров-хана, с поздравлениями по случаю «святых недель»
(пасхи). Посланник рассказал ему об угрозах Алла Кули-бека.
Исмаил-бек не поверил. Пришлось представить свидетелей.
Обозвав Алла Кули-бека бездельником, Исмаил-бек пообещал
наказать его и заставить просить извинения у посланника [10,
с. 399—400]. Волынский же знал, что наместник и слова осуж-
дения не скажет Алла Кули-беку. Потом Исмаил-бек поведал
о новостях: «Город Герат отбит у неприятелей» и есть надеж-
да на взятие Кандагара у афганцев. На это Волынский реаги-
ровал так: об этом персиянам «и мыслить нельзя даже» [10,
с. 400—401]. Исмаил-бек рассказал также, что Хосров-хан «в
степи Муганской обретаетца», откуда проследует в Ардебиль,
где будет ждать указа шаха. Волынский же сообщил, что за-
требовал суда из Астрахани. Посланник пригласил его и ка-
лантара на обед, обещая, что «противного их закону... на сто-
ле не будет». Исмаил-бек ответил, что «свинину за против-
ность не считает», но от обеда отказался из-за неотложных
дел [10, с. 401—402].
17 апреля посольство узнало, что 14 апреля в Низовую при-
был капитан Рентель с двумя шкутами и бусой. 23 апреля он
приехал в Шемаху. А на следующий день Волынский послал
к Исмаил-беку «роспись» (заявку) на верблюдов для пере-
езда посольства в Низовую [10, с. 402, 402 об.].
По поступившим 24 апреля сведениям, лезгины недалеко
от Низовой разгромили городок Ак Таши (Белый Камень),
215
захватав «массу жителей в полон», и ограбили караван из
40 человек по дороге в Шемаху.
25 апреля Волынский узнал якобы об ограблении экспеди-
ции Лопухина и что «люде его убиты шамхальцами по нау-
щению Усмиева» [10, с. 402—403]. Посланник сообщил об этом
Исмаил-беку, но тот категорически опроверг это, заверяя, что
экспедиция цела и невредима и что у них украли только двух-
трех лошадей и тут же вернули их Лопухину [10, с. 403, 403 об.].
26 и 27 апреля стало известно о разорении лезгинами селе-
ний в 15—20 верстах от Шемахи. Передавали, что лезгин было
около 8 тыс. и что они «собираются налететь на Шемаху». По
другим данным, 26 апреля в Шемаху привезли II лезгин, за-
хваченных в плен при одном из их набегов. По обычаю их тут
же продали .в рабство [10, с. 403 об., 404].
В начале мая Волынский продолжает отмечать в Журнале
о нападениях лезгин. Так, 6 мая он записал о договоренности
ганджинского правителя с лезгинами о выплате им ежегодно
2 тыс. руб. за то, чтобы они не грабили его владения. Того же
числа — запись об очередном ограблении лезгинами крупного
селения в 50 верстах от Шемахи. Жители его были уведены в
полон. 7 мая запись о том, что Исмаил-бек уплатил за две
доставленные головы лезгин по червонному «как обычай здесь».
Довольно варварский!
Нападения лезгин всерьез беспокоили Волынского. В до-
несениях 30 мая 1718 г. Петру I и канцлеру Головкину он вы-
сказал опасения в довольно панических тонах, как бы лезгины
на него не напали по дороге от Шемахи до Низовой. Пост-
фактум он доносил канцлеру 5 августа из Астрахани: «Не без
страха был проезд мой до Каспийского моря...» [И, с. 390].
7 мая Волынский просил Исмаил-бека предоставить ему
50 верблюдов для отправки с купеческим караваном в Низовую
людей и имущества посольства. Для усиления конвоя он вы-
звал из Низовой 30 солдат, так как дорога «не чиста от лез-
гинцев». На вопрос Исмаил-бека, отпустил ли посланник рус-
ские суда из Низовой в Астрахань, толмач Волынского ответил
отрицательно, сказав, что посланник предполагает на одном из
судов отправить лошадей посольства [10, с. 412].
Армянские купцы, узнав о предполагающейся отправке то-
варов русских купцов в Астрахань, заручились, разумеется за
определенную мзду, поддержкой Исмаил-бека в том, чтобы в
первую очередь были отправлены их товары. В беседе с толма-
чом посольства Исмаил-бек просил передать Волынскому, что
тот может отправлять в Низовую имущество посольства, но
товары русских -купцов он, Исмаил-бек, «отсюды... посылать не
дает позволения и одного вьюка отпустить. И не велит у ро*
сиян верблюдчикам наниматца» [10, с. 412 об.]. Здесь же он
распорядился запретить верблюдчикам вывозить из Шемахи
товары русских купцов, приказав им наниматься только у ар*
216
минских и иранских (купцов. В категорической форме он велел
передать Волынскому свое распоряжение: на русские морские
суда «ежели надобно товаром нагружать судна, то бы [он]
велел грузить джульфинских армян товары, а не росийским
купцам, объявляя, тут-то уже два года жульфинских армян
товары лежат в Низовой. Того ради надобно им прежде по-
сылать, а не росийским купцам». Тем более, говорил Исмаил-
бек, пытаясь обосновать свое противозаконное вмешательство
во внутренние торговые дела купцов другого государства, что
это произошло по вине посланника, что «джульфинцам учине-
на та остановка» [10, с. 412 об., 413].
Волынский ответил наместнику, что ссориться с ним, Ис-
маил-беком, он не собирается, но категорически заявляет, «что
заставить Посланника он не может, что ему грузить на суда,
понеже не их (иранцев) суды, но рооийские. [И чтобы] он не
повелевал ему, как здешнему подданному, разве б просил
вежливо, когда ему то надобно». Однако и по просьбе Исмаил-
бека он не сможет сделать этого, так как это было бы «против
совести — чинить убытки руским (купцам, а посторонним при-
были», в чем он, посланник, может быть обвинен, «что он то
учинил ис какой корысти» [10, с. 413]. Последнее было сказано
с намеком на «корысть» Исмаил-бека от джульфинских купцов,
о чем поведали Волынскому русские купцы. И посланник пре-
дупредил Исмаил-бека, чтобы он не «мнил, что он тем устра-
шит его, что не отпустит отсюда караван купцов росийоких».
При этом Волынский пригрозил, что загрузит суда камнями,
но не возьмет товаров джульфинцев, если наместник запретит
отправку товаров русских торговых людей. Затем добавил, что
сообщит царю, «что такая неволя подданным державы его ве-
личества здесь учинена». Исмаил-бек должен рассудить, «какая
ис того худоба произойтить может. И кто в том будет ответ
дать, ежели он [наместник будет] то чинить по прошению ар-
мянской жульфинской компании, а не по указу шахова величе-
ства» 14 [10, с. 413, 413 об.]. В пылу спора Исмаил-бек заявил,
что «он в том не боитца, куда бы Посланник [ни] написал, а
чтобы ведал, что он (Исмаил-бек) росийских купцов и това-
ров их отсюды не отпустит, ежели прежде не будет отпуще-
ны] в Астрахань товары подданных шахова величества. И при
том [он] приказывал, чтоб Посланник разсудил, что он то чи-
нит для интереса царскова же величества», так как товары
джульфинских армян отправляются им в Россию же [10,
с. 413 об., 414]. В тот же день, 7 мая, Волынский вновь потре-
бовал от Исмаил-бека, чтобы он не задерживал товары рус-
ских 'купцов, так как эта ссора шаху нежелательна и «никому
иному, но ему, Исмаил-беку, ис того худоба будет». И Волын-
14 Вряд ли здесь идет речь об оформленной торговой компании. Вернее,
это была группа армянских купцов из Новой Джульфы, временно объеди-
нившихся для вывоза шелка-сырца в Россию или через нее в Европу.
217
ский добавил, что так ке (поступали даже прежние ханы —
правители Шемахи. Даже «и его дядя Ке[й]хосров ха(н в быт-
ность свою таких наглых обид подданным его царского... ве-
личества не чинили». И что «довольно он ст[о]раны их против-
ности к той к ст[о]ране его царского... величества, которую оне
учинили нападением своим на дворянина посольства, при ко-
тором слон послан» [10, с. 414, 414 об.]. Все это, говорил Во-
лынский, местные власти должны были бы «прикрывать бла-
годеяниями», т. е. хорошими делами, а не вновь еще зло ко
злу прибавлять. И он удивляется «им, бездельникам, армянам,
что оне так поступают, ибо довольно от них и тех обид поддан-
ным его царского... величества, которые они в небытность
Посланника здесь чинили. А ныне разве они того за такие
противности желают, что их впредь отсюда товаров не будут
пропускать дале[е] Астрахани». А также и обратно товары их
из Европы «пропускать не будут с той стороны дале(е] Санкт-
Питербурскаго и Архангелогородскаго портов». Наконец, уже
открыто угрожал он, повелено будет армянским купцам про-
давать персидские товары русским купцам в Астрахани, так
же как и привозимые товары из Европы [10, с. 414 об., 415].
Решительная отповедь и угрозы посланника не могли не
подействовать на наместника. Исмаил-бек постепенно снижал
тон и требования. Потом стал просить, «чтоб Посланник не
имел того за противность, что он прежде к нему приказывал
(говорил), понеже де [он] известен, какие бездельники персия-
не». Здесь Волынский в Журнале вставляет в скобках «(а и
сам таков же)», а затем записывает слова Исмаил-бека, адре-
сованные к посланцу Волынского: «Того ради ему невозможно
было инаго говорить и не держать здешней партии. Одна-
ко ж, чтоб верил ему Посланник, что он верной его приятель,
а что [он] и говорил, то только для других». И он так не го-
ворил бы, если бы не «непрестанные докуки и прозьбы от
армян ему были, которые он и оставить не мог, чтоб не гово-
рить. И то все от них бездельников оные слова произошли».
И он их «отбил от себя прочь и объявил им, что он, Исмаил-
бек, не будет больше в их дела мешатца». И велел им самим
идти к посланнику и просить его отправить их товары. Верб-
людчикам же, закончил Исмаил-бек беседу, тут же приказал
грузить товары русских купцов [10, с. 415, 415 об.]. Так инци-
дент был исчерпан.
На следующий день, 8 мая, к посланнику пришли предста-
вители армянских купцов с просьбой об отправке их товаров,
в Астрахань. Посланник разъяснил им, что шкуты и бусы при-
сланы для переезда посольства. И если после погрузки по-
сольства выяснится, что будет свободное место на судах, тогда
он разрешит отправить их товары [10, с. 415 об., 416]. Посо-
ветовавшись между собой, армянские и индийские купцы
предложили Волынскому «подарить 300 червонных веиецких.
218
И при том протчим дому ево (его приближенным) 50». Это
была (взятка. Волынский публично отчитал джульфинцев,
разоблачая их неблаговидные действия, и что он не будет чи-
нить пакости российским купцам, как это делается в Астраха-
ни, «где такими дачами [армяне] домогаются, что товары их...
[как из Ирана персидские, так и из Астрахани] европейские...
отпускают прежде, нежели купцов росийских. ,И хотя б уже
росийские товары были в судах... [погружены], то часто быва-
ет, что паки им, бедным росийским купцам, велят выгрузить
свои товары и вместо того армянские товары кладут» [10,
с. 416, 416 об.]. Однако он, «Посланник, не такую имеет со-
весть, что [бы] ему иметь чрез такое воровство интерес свой
от них, а подданным своего... государя делать явные обиды»
[10, с. 416 об., 417]. Армянским купцам он «всякое благодеяние
делать обещает. Однако ж не для интереса, но по должности
христианской для общего интереса своего отечества» [10,
с. 416 об., 417].
В тот же день Волынский принял Ибрагим-бея — двоюрод-
ного брата горского владетеля Алди Гирея. Он направлялся
ко двору шаха просить о выплате жалованья Алди Гирею, ко-
торое ему не выдавали последние несколько лет. Ибрагим-бей
задал посланнику провокационный вопрос, ехать ли ему к
шаху. И если нет, то он сразу же вернется в Тарки. И он пере-
дал Волынскому два письма от Алди Гирея на персидском и
русаком языках [10, с. 417 об.]. Волынский уклонился от от-
вета, сказав, что это их воля — ехать к шаху или нет. Тогда
Ибрагим-бей разъяснил, что они получали жалованье от шаха
по нескольку тысяч туманов в год до принятия его братом
присяги русскому царю, за что шах лишил их своей милости.
Переложив таким образом ответственность на русское прави-
тельство, наедине и «по секрету» Ибрагим-бей сказал Волын-
скому о намерении брата «вовсе оставить службу шаху и пе-
рейти с войсками и семьей на службу царского величества»,
добавив, что он, Ибрагим-бей, будет «и других дагестанских
владетелей склонять к тому же». Но и на этот раз Волынский
благоразумно воздержался от обещаний, отделавшись фразой,
что царь всех принимает и награждает [10, с. 417 об., 418]. Что-
бы отвлечь Ибрагим-бея от острых политических вопросов, на
решение которых у Волынского не было полномочий, он заго-
ворил о нападении дагестанцев на экспедицию Лопухина. Иб-
рагим-бей выгораживал Усмея и Алди Гирея, обвиняя в на-
падении Муртаза Али и его брата Султана Маамута. Волын-
ский не стал спорить, даже согласился с мнением Ибрагим-
бея, на чем беседа и закончилась [10, с. 418 об.—419 об.].
Тем временем прибыл из Дербента курьер. Он сообщил, что
отряд из 17 тыс. лезгин собирается напасть на Шемаху и разо-
рить ее окрестности. Панические слухи о грабежах лезгин
породили в Шемахе нелепые слухи о том, что посланник «со-
219
гласился» (договорился) с лезгинами о совместном завоевании
города [10, с. 420, 420 об.]. Этой тревожной политической ат-
мосфере сопутствовало какое-то очень сильное, небывалое и
необъяснимое явление природы (что-то вроде страшной гро-
зы), навеявшее апокалипсический страх на и без того напуган-
ное местное население. Волынский так описал это явление в
Журнале. В девять часов вечера 8 мая раздался «гром зело
необыкновенной», «какого не слыхивали здесь. «Тучи необык-
новенные, багровые увидели от норд веста». Молния, «<как
огонь горел и гром не сильный, но властный [слышался], а эхо,
как пушечная пальба». Затем над городом разразилась гроза
«с огнем синеватым от молний». Светло было как днем. А как
осветит, «то несколько минут не гаснет». После вспышек ощу-
щался запах серы или пороха. Так продолжалось в течение
часа, «после чего с норда пришла великая буря», потрясавшая
многие здания так, что ждали, что все дома «опровергнуты бу-
дут». И хлынул дождь, «каков[о] мы от роду своего не вида-
ли». Буря утихла в три часа утра. Все так перепугались, что
«уже пришло самое 'представление (конец) света, а не иное
[что]» [Ю, с. 420 об., 421].
9 мая 1718 г. получены новые вести об ограблении двух
деревень в 20 верстах от Шемахи.
В тот же день, 9 мая, в русское посольство прибыл из Теб-
риза Фарседан-бек. Волынскому пришлось с ним вести перего-
воры. Посланник познакомился с ним еще в Исфахане, где
Фарседан-бек не только часто посещал посольство, но и со-
вершил с посланником путешествие от столицы Ирана до Реш-
та. Фарседан-бек начал переговоры по поручению Вахтанга
Леоновича, величая его принцем и сепахсаларом иранской ар-
мии. После приветствий и обмена общими фразами он заявил:
«От своего принца... нарочно (специально) прислан...» И «от
стороны его говорил смело»,—доносил Волынский 30 мая Пет-
ру I [И, с. 357, 357 об.].
Фарседан-бек попросил посланника написать Вахтангу
письмо, заверяя, что принц «приятно то примет и тем надежду
избавления своего в сердце возобновит» [10, с. 422]. Волынский
отнесся весьма «сдержанно к такому обещанию, записав в Жур-
нале, что «не решился ему писать, только комплименты послал
и Фарседану отдал». Последний обещал привезти ответ через
неделю [10, с. 422, 422 об.]. Однако 11 мая Фарседан-бек вновь
появился15 и имел с Волынским продолжительный разговор,
в течение которого посланник больше слушал, чем говорил.
Фарседан-бек сообщил о вручении письма Волынского Вахтан-
гу и что принц просил передать на словах заверения в вер-
15 Невероятно, чтобы курьер смог за двое суток покрыть расстояние в
800—900 верст от Шемахи до Тебриза и обратно. Очевидно, здесь ошибка^
возникшая из-за разницы в 11 дней между юлианским и григорианским ка-
лендарями.
220
ности христианству и надежду на освобождение грузин Рос-
сией. -Он просил также не проклинать его за -принятие ислама,
что это им сделано не .для «славы сего света и тленного бо-
гатства... [но] за крайнюю нужду, жалея свою фамилию (семью)
в заключении оставить», которая брошена персами в тюрьму
по наущению его брата. В сердце же он, Вахтанг, хранит хри-
стианскую веру и «надеется избавиться от мусульманства еще
через царское величество» [10, с. 423, 423 об.]. Волынский хотел
вскрыть переданное ему письмо от Вахтанга, но Фарседан-бек
сказал, что оно адресовано тетке Вахтанга — царице Мелетий-
ской, проживающей в России, которой и просил вручить его.
Посланник обещал выполнить просьбу [10, с. 423 об.].
Принц просил Фарседан-бека передать Волынскому такие
«секреты»: во-первых, «о войне»; посланник не понял слов
грузина и попросил его разъяснить, чего тот, очевидно, не сде-
лал; во-вторых, «что уже время им государственые дела де-
лать. Того ради просил принц его, чтобы он, Посланник, к не-
му пространно чрез его, Фарседана, писал, как ему поступать
с персияны, а он так и будет делать». Не получив сразу ответа,
Фарседан-бек спросил посланника, пробудет ли он в Шемахе
до осени; к этому времени принц «со всем [бы] исправился
(справился -с делами), как ему надлежит» [10, с. 424, 424 об.].
Однако Волынский оставил без ответа и это многозначитель-
ное заявление собеседника. Он пространно стал разъяснять
ему, что сейчас же уехал бы отсюда, «ежели бы возможно ему
[посланнику было бы] ехать, [но его задерживает] только та
причина, что сей город окружен лезпинцами, от которых зело
трудно ему будет до Низовой пристани проезжать». И он бо-
ится, как бы ему не учинили «пакости», какую сделали Андре-
яну Лопухину. Явно уклоняясь от обсуждения серьезных во-
просов, Волынский рассказал Фарседан-беку, как ему трудно
жить в Шемахе, где он не получает кормовых денег уже пятый
месяц, несмотря на то что они определены ему шахом [10,
с. 424 об., 425]. Фарседан-бек в ответ рассказал посланнику
о состоянии неуверенности и страха иранцев, что они «зело
опасны (очень опасаются) от страха, (которой непрестанно в
них есть. Все им противное мнится. И хотя еще с стороны ево,
Посланника, и не показано, однако ж одно мнят и не это са-
мо[е], говорят иное, но уже сказывают, что и город здесь в
Шемахе себе Посланник делает, о чем неоднократно в быт-
ность свою он в Тавризе, также и в дороге едучи сюда, сказы-
вали» [10, с. 425 об., 426].
Что мог возразить Волынский на такие небылицы? Он по-
вторил то, что неоднократно «всем персианом за подлинно
сказывал, что от него, Посланника, им противности не токмо
ныне, но и впредь не будет» [10, с. 426].
Волынский отметил в Журнале факт предварительного по-
сещения Фарседан-беком наместника, а потом уже посольст-
221
ва. По мнению Волынского, он это сделал «для того, чтоб
подозрения у того не было». По этой же причине, считал Во-
лынский, принц Вахтанг не прислал ему подарка [10, с. 426 об.].
Затем Фарседан-бек перешел ik вопросу об убийстве хивин-
цами Бековича-Черкасского. Он полагал, что царь не оставит
безнаказанным это преступление. Волынский это подтвердил,
сказав, что «трудно его величеству то и отставить [без послед-
ствий], понеже явная и наглая обида от них учинена в том»
[10, с. 426 об.]. Как бы между прочим Волынский объяснил
Фарседан-беку (очевидно, для сведения Исмаил-бека) причи-
ну концентрации русских войск в Астрахани и на Тереке. Ска-
зал Волынский и то, что Петр I «гневался на нерадение гу-
бернаторов» пограничных провинций, пропустивших неприя-
телей через свои губернии. В результате «в прошлом годе
набегами своими кубанцы учинили [много зла] и многих под-
данных в деревнях державы его царского величества побрали
в полон». Поэтому «для отмщения бутто его царское величест-
во ныне повелел отправить на их сторону несколько войск
своих» [10, с. 426 об., 427]. Волынский утверждал так не на
основе полученных из Астрахани данных, а, как он выразился
в донесении от 30 мая, «из своей головы вымысля» [11, с. 357].
Фарседан-бек в связи с этим не преминул заметить, что нужно
пресечь разбои горских племен Дагестана, так как всегда это
докучало грузинам [10, с. 427 об.].
На вопрос Волынского о местонахождении шемахинского
хана Фарседан-бек ответил, что в Ардебиле уже не застал хана,
так как он прибыл к шаху в Казвин. Интересовался посланник
и взаимоотношениями Вахтанга с шахским двором, в частности
выступит ли он со своими войсками для помощи шаху. Фар-
седан-бек ответил, что, несмотря на настойчивые требования
шаха прибыть в Казвин, Вахтанг уклоняется от этого, отгова-
риваясь невыплатой шахским двором жалованья войскам. Шах
же обещает выплатить жалованье в Казвине, так как боится,
что «и деньги у него [грузины] возьмут, и [а] сами служить
ему не будут». У Вахтанга же войско состоит главным образом
из грузин (10 тыс. человек), а персов только 3—4 тыс. Но
грузины служат только принцу Вахтангу, «а то б разошлись»
[10, с. 428—429]. Фарседан-бек рассказал также, что шах так
не любит Россию, что «послал 2000 тюменев в подарок Узбец-
кому хану... за то, что оне убили или хивинцы убили князя
Черкасского» [10, с. 429 об.].
Волынский весьма подробно комментировал переговоры с
Фарседан-беком 30 мая в зашифрованной реляции. Он писал
Петру I, что не верит не только Вахтангу, но и некоторым
христианам в Иране: «Принц его желал принять службу ва-
шу, а против персиян воевать...», после чего потребовал пись-
мо, «чтоб я к нему написал пространное, как ему поступат[ь]
с персияны» [11, с. 357 об.]. «Однако ж мне так мнитца, что
222
то -неправда... что оной принц желает моего письма для того,
чтоб ему ево объявить при «своем дворе и тем бы получить
больше кредит (доверие) свой, понеже ему мало верят. Ибо,
ежели бы он имел свое к тому прямое намерение, то бы мог
ко мне и сам писать, -в чем ему мне, яко поверенному рабу
вашего -величества, мощно бы верить. Но понеже сам /ко мне
не пишет, токмо моего письма требует, того ради... не прогне-
вайся на меня, что я не /могу сея смелость учинить, чтоб мне
к нему о каких секретах писать... понеже еще я в руках их
[нахожусь]» [11, с. 357 об.]. А «когда милосердный бог меня
[освободит, то и тогда мощно его (Вахтанга) опробовать со-
весть». Волынский при этом высказался крайне пессимистиче-
ски в отношении грузинских правителей: «Понеже как я здеш-
них мнимых християн вижу, то невозможно ни кому верить,
ибо уже довольно мне дали себя знать. И только, что в устах
христово имя носят, чтоб у ново деньги тем выманить, а в
сердце их его нет» [11, с. 357 об.].
Того же 11 мая наместник отказал посольству дать подво-
ды и проводников для отправки сообщения шаху о нападении
на экспедицию Лопухина, мотивируя отказ (после совета «с
седыми бородами») тем, что о такой безделице писать шаху
не нужно, тем более что дербентский султан уже информиро-
вал шахский двор [10, с. 430 об.].
19 мая Фарседан-бек снова посетил посольство. Уезжая в
Тебриз, он еще раз попросил Волынского написать Вахтангу,
«смело, что имеет в своем сердце». Однако и на этот раз по-
сланник воздержался, сказав, что верит Фарседан-беку, но
писать ему нечего, кроме «комплимента». К тому же ответа от
Вахтанга на первое письмо он не получил. Устно просил пере-
дать принцу, что он ему «верной слуга», в чем тот убедится,
когда прибудет ко двору Петра I. Если же Вахтанг пожелает
передать Петру I что-либо, он, посланник, охотно это сделает
[10, с. 431, 432].
20 мая Волынский еще раз напомнил наместнику о прось-
бе дать верблюдов и лошадей для перевозки имущества по-
сольства в Низовую. Так как все предыдущие его просьбы
остались без ответа, он требует «последней на то резолюции
(решения) —будут ли ему даны верблюды и лошади или нет,
а ежели не дадут, то он, Посланник, уже на свои деньги нани-
мать будет». Исмаил-бек ответил, что завтра транспорт будет
предоставлен [10, с. 432 об.]. Волынский попросил также на-
местника не препятствовать найму русскими купцами верблюд-
чиков. Исмаил-бек дал согласие. Несмотря на это, 21 мая Во-
лынскому сообщили, что товары русских купцов с гостиного
двора не выпускают, особенно шелк-сырец, требуя «по преж-
нему обыкновению со всякого вьюка (верблюжьего) по 14 руб-
лей с полтиной» [10, с. 432 об., 433].
Возник новый конфликт. Волынскому пришлось направить
223
к Исмаил-беку послание, «выписав из капитуляции (которая
по указу шахова дана ему, Посланнику, от ст[о]раны эхтемат
девлетовой) некоторые пункты о покупке шелка-сырца и о
провозе. И [юн] объявил ему, что то чинитца против нынешнего
договора и указа шахова величества, понеже... должны пла-
тить с вьюка по одному золотому червоному». Ознакомившись
с посланием, Исмаил-бек «ответствовал тем, что оные [пункты]
учинил бездельник, эхтема девлет, а не сам шах. Того ради
он им не верит, и что [это] есть противно древнего обыкнове-
ния, того [Исмаил-бек] делать не будет» [10, с. 433, 433 об.].
Явно подстрекаемый джульфинскими купцами, Исмаил-бек
встал в позу и, говоря больше для шиитского окружения, гром-
ко «объявил, что оне (власти) никаким письмом эхтема девле-
товым верить не будут... и не возможно [верить], понеже он
красик —все дела делает непостоянно. Разве бы была при том
печать шахова, то б иное [дело] было» [10, с. 433 об.]. «Одна-
ко ж, — продолжал наместник, — и по указам шаховым, что
возможно, то будут делать, а что невозможно, и им [местным
властям, что будет] противно [то не будут выполнять]. Но то
смотрят [они так] — мало для того [хорошо еще], что здесь
шаха нет, а на эхтема девлета и на самого он (наместник)
плюет, не токмо на его указы или договоры» [10, с. 434].
Так шемахинокий «халиф на час», опьяненный никем не
контролируемой властью, самовольно «отменил» русско-иран-
ское торговое соглашение, заключенное центральным прави-
тельством. Факт поистине примечательный и беспримерный не
только как проявление самодурства местного феодала, но и
как показатель слабости центральной власти Иранского госу-
дарства начала XVIII в. Несообразность заявления Исмаил-
бека со здравым смыслом поразила не только представителя
посольства, но и ханского секретаря Мирзу Муина, бывшего
правой рукой Хосров-хана по управлению провинцией. Мирза
Муин запротестовал против такого самоуправства и заявил,
«что он, Исмаил, напрасно такие противности делает, разсуж-
дая (разъясняя) ему, что хотя оной договор с Посланником
учинил и эхтема девлет, однако ж, может быть, [он это сде-
лал] по указу шахову». И предложил Исмаил-беку посовето-
ваться «с шах (шейх) исламом». По словам Волынского, шейх
ислам — это «первая персона из духовных и архипастырь здесь
над всеми по их закону», и единомышленник Мирзы Муина.
Он «приятен был Посланнику, и в прежних делах [про]являл
это». Присоединился к Мирзе Муину и присутствовавший при
беседе Исмаил-бека с представителем посольства «Мизандарь
(инспектор)». Он указал наместнику, что шах прислал указ
все делать по старому обычаю и нового не вводить, поэтому
взимать с русских купцов за вывоз шелка-сырца нужно по
прежним ставкам, а не по новым, диктуемым интересами
джульфинскмх армян, конкурентов русских купцов. Перегово-
224
ры зашли в тупик. Мирза Муин пообещал склонить шейх .ис-
лама на сторону посольства [10, с. 434]. Волынский просил
шейх ислама засвидетельствовать те пункты «как здесь обы-
чай, и запечатал бы своей печатью» [10, с. 434, 434 об.]. Сна-
чала он отказывался, «но напоследок, освидетельствовав, запе-
чатал, что прежние деньги с (купцов росийских, которые с
шелка сырца бпрались с каждого вьюка по 14 рублев .с пол-
тиною, от сего [времени] оные не брать, а брать впредь ровно
с такова ж вьюка по одному червоному золотому, так, как и
с подданных шаховых с армян жульфинских и с протчих» [10,
с. 434 об., 435].
Когда Исмаил-беку представили засвидетельствованные
пункты, он пытался возражать, утверждая, что в России с иран-
ских (купцов берут пошлину в 10 раз большую, чем с русских
купцов. Эта ложь была разоблачена, и он вынужден был от-
дать приказ об обложении товаров русских купцов обычной
пошлиной [10, с. 435, 435 об.].
22 мая Волынский отправил первые 50 верблюдов в Низо-
вую с посольским «излишним» имуществом. Сделал он так для
того, чтобы свободнее себя чувствовать, если на него нападут
при выезде из Шемахи. Отправил он «также и пушки, которые
были излишние, оные заклепав... При том же вмести отправлен
и купеческой караван, верблюдов с сто, при котором для лут-
чего охранения Посланник отпустил морскаго флота капитана
Рентеля (боясь, что там без него пакости не натворили бы в
Низовой лезгины), придав ему 30 человек салдат и одного ка-
прала... Отпустил [также] одну пушку чугунную малинькую
(маленькую)... 21 невольник[а] (которые здесь пришли к По-
сланнику) отправил, в чем хотя Посланник и не безопасен
был, когда повезли их из города. Однако ж не токмо оных от-
нимать, но и слова противного никто не сказал, хотя и видели
[их]» [10, с. 436, 436 об.].
В этот же день был получен указ от шаха о назначении
Исмаил-бека на должность диван-беги и наместником хана
Шемахи. Прислали и халат от шаха. По этому случаю «при
ханском доме для того дурачились»: в барабаны били и играли
в трубы, «в рожки и в дудочки». В городе такой шум подняли,
что в связи с угрозами нападения из-за отправки невольников
в посольстве подумали, «что то бунт учинился против нас,
понеже иначе было мнить невозможно». Тем более что шум
совпал по времени с моментом выезда из посольства каравана
[10, с. 436 об., 437].
Чествование наместника совпало с интересным обычаем —
празднованием первого урожая черешни. Описан этот прекрас-
ный обычай Волынским почему-то в несколько пренебрежи-
тельном тоне: «в городе на пляце для того, что привезли но-
вый фрукт — черешню, понеже здесь такое дурачество [приня-
то], когда оную первой раз привезут, [то] бегают люди встре-
15 Зак. 74
225
чать и тех верблюдов, и лошадей, на которых [черешня] приве-
зена, накрывают сукнами и парчами, а перед ними и за ними
бегают и друбят (трубят) в рожки, также и [в] протчие дудочки
играют. И так по всему городу обшедя (обойдя), .потом по
всем л-авкам для продажи разделят, заплатя цену тем, которые
привезли. И сверх того должен управитель сего города, хан
или кто прилучитца (случится), каждому, которые привезли,
дать по халату [или по платью], что обыкновенно делают по
все годы» [10, с. 437, 437 об.]. Заслуживает внимания в этом
замечательном празднике фруктового дара природы то, что
привезенную первую черешню власти города распределяют
для продажи по всем лавкам. Это делалось, очевидно, во из-
бежание монопольной скупки и спекулятивного раздувания
цен.
23 мая Волынский потребовал у наместника верблюдов для
отъезда из Шемахи. Отъезд должен был состояться после того,
как капитан Рентель сообщит в посольство о благополучном
прибытии его с караваном в Низовую и пришлет оттуда
100 солдат с офицером для охраны посольства в пути. Исма-
ил-бек оказал, что посольство требует слишком .много верблю-
дов, что нужно дать «роспись» на них, и предложил вместо
русских солдат 100 или 200 кизылбашей. Тем более, добавил
он, что бояться нечего, так как лезгинцы, разгромленные по-
сланными им 400 кизылбашами, ушли в другую сторону, «и не
мало из них порубили [кизылбаши] и головы привезли» [10,
с. 437 об, 438].
Посланник отправил в канцелярию хана роспись на 100—
150 человек охраны и на верблюдов. Заявление Исмаил-бека
о победах над лезгинами Волынский сопроводил замечанием:
«Все это чушь, кизылбаши были разбиты и бежали в город»
[10, с. 438 об, 440 об.]. Вечером он «инкогнито» послал 30 чер-
вонных в благодарность Мирзе Муину, «взятых от купцов».
От себя послал несколько кусков парчи местной выделки [10,
с. 438 об.].
24 мая из Казвина возвратился толмач Семен Аврамов,
посланный Волынским 2 апреля к шахскому двору для разоб-
лачения наветов шемахинского хана относительно концентрации
в Астрахани и на Тереке русских войск. Аврамов рассказал,
что в Казвине «столько было лжей при дворе шаховом на
Посланника, что и написать стыдно. Однако ж мало не всему
тамо иноверны были (иначе думали) точию приездом ево...
когда он прибыл в Казвмн прошедшего 24 апреля, а его ша-
хово величество уже туда изволил прибыть прежде четырех
дней» [10, с. 439].
Интересные факты, свидетельствующие о разложении ар-
мии, наблюдал Аврамов в Казвине во время смотра войск
шахом Султан Хосейном. Всего при Аврамове прибыло 1100 че-
ловек: из Керманшаха — 700 и по 200 человек из Еревана и
226
Кескера. Последние были вооружены только кольями. «И это
все»,— отмечал Аврамов. Шемахинские войска еще не при-
были, а из предполагавшихся 10 тыс. человек из Тебриза не
было прислано в Казвин ни одного человека [10, с. 439, 439 об.].
Рассказал Аврамов и о том, как узбеки разорили несколько
уездов под Мешхедом и что вспыхнуло восстание племен на
Мугани [10, с. 439—440].
Аврамов привез Волынскому несколько писем из Исфаха-
на от духовных лиц и торговых представителей западных дер-
жав. Среди них было письмо от Геронима Супериора— мона-
ха-кармелита; от иезуитов Мониера и Иякова Кашота и от
епископа Галания из Константинополя [10, с. 440].
25 мая в посольство пришел житель Саксу ан а из района
Ганджи. Он просил у Волынского разрешения на поездку вме-
сте с посольством в Россию для продажи шелка-сырца, кото-
рый до этого он вывозил в Алеппо. У него было 60 вьюков и у
сотоварища 40 вьюков. Он утверждал, что в Гандже шелка-
сырца производится не меньше, чем в Шемахе, и ежегодно
вывозится в Алеппо до 900 вьюков (вьюк весит 400 фунтов,
т. е. 10 пудов) [10, с. 440 об., 441]. На вопрос, почему они вы-
возят свой товар через Турцию — «путем опасным», где их ча-
сто грабят, армянин ответил, что их принуждают к этому
джульфинцы. Так, на протяжении шести лет он хочет торго-
вать с Россией, но его «не допускают жульфинцы». Не один
раз он для этого приезжал в Шемаху, но «был паки принуж-
ден возвращатца назад и посылать по прежнему в Алепп[о].
Также и ныне многие намерены были сюда ехать, [но] точию
затем страхом осмелитца не могли и принуждены иттить с
своим караваном в тот путь» [10, с. 441, 441 об.]. И только по
приезде в Шемаху посольства он вновь «осмелился приехать
сюда». Эта беседа со средним армянским купцом лишний раз
подтверждает засилье и антирусскую направленность политики
джульфинского купечества, поддерживаемого турками и за-
падными державами.
30 мая 1718 г. Волынский отправляет в Петербург большую
реляцию Петру I. Кроме информации о нападении на экспе-
дицию Лопухина с интересными выводами о действительных
причинах, виновниках и целях этого нападения особого вни-
мания заслуживает в ней оценка экономического и политиче-
ского состояния Ирана перед самым отъездом посольства в
Россию и об отношениях иранских властей, в частности, к
русскому купечеству: «Довольно причин уже возможно сыскать
и показать не токмо те, что нестерпимые обиды и разорении
чинятца вашего величества подданным, но и против высокой
чести вашей особливо касаетца. За что ненадеюся, не токмо
ваше царское величество, но и никто бы не мог вытерпеть,
ежели бы не одна дальность другим государям в том возбра-
няла, а то бы здешняя бестия уже и давно, не токмо свои сло-
15*
227
мала роги, но чаю, чтоб и последние копыты принуждена была
потерять. И кто видел и мог приметить не порядки и нынешнее
состояние здешнего государства, то иначе и сказать не может,
кроме сего, что самая воля божия спеет к конечному падению
сея монархии, хотя и мои бедные глаза сего не увидят, одна-
ко ж чаю, не по многих летех протчие то совершенно увидят»
[II, с. 355, 355 об.].
Произнеся такой приговор и, очевидно, будучи твердо уве-
рен в воинственных намерениях Петра I в отношении Ирана,
Волынский просит царя: «Государь мой, по своему обыкновен-
ному великодушию, меня здесь не оставите и прежде возвра-
щения моего подать явной причины к суспиции Персии не
изволите, а ежели уже в моей 'смерти подлинно донесено ва-
шему величеству будет... по смерти моей последнее награжде-
ние мне всемилостивейше изволите учинить — воздаянием отм-
щения над здешними варварами за мою погибель...» [11,
с. 355 об., 356]. Здесь же Волынский заверял Петра I в том,
что отвоевать у Ирана часть его земель нетрудно, но преду-
преждал об одной «противности», свойственной северным иран-
ским областям, которая в 1722—1732 гг. действительно сыграла
губительную роль16. Он писал: «Я надежду имею, что [с] по-
мощью вышняго и без великого кровопролития великую честь
к своей державе присовокупить можете с немалым интересом
к вечной пользе без страха, ибо разве только некоторые не-
удобные места и воздух здешней противность покажут войскам
вашего величества, а не оружие пероицкое» [11, с. 356].
Волынский высказал удивление, что прежние русские ди-
пломаты, знавшие «Перейду», неправильно информировали
Посольский приказ, тогда как «Персида давно так пропадает.
Мнил и я сначала и чаял, что во время нужды могут тысяч
сто войск своих к обороне поставить. Однако ж нынешняя бес-
путная война мне их подлиннее показала, понеже и по се
время не собралось всех войск тритцати тысяч к шаху... лут-
чие между казылбашей войские здешние, шемахинские, кото-
рых с великим трудом собралось толко пятьсот... да собст-
венных дому ево (хана Шемахи) служителей при нем грузин-
цев и протчих около пяти сот» [И, с. 356, 356 об.]. После отъ-
езда этой тысячи воинов «здесь ныне так пусто стало, что не-
которой народ, имянуемой лезгинской», появился вокруг Ше-
махи и производит набеги на селения. Местные недоброжела-
тели не преминули использовать это бедствие против посоль-
ства. «Будто в том моя, — писал Волынский, — факция, что
лезгинцы страну здешнюю разоряют и будто уже я, согласясь
(договорившись) с ними, хочу овладеть и сам городом (Шема-
хой)» [11, с. 356 об., 357]. Оказавшись в тяжелом положении,
16 Речь идет о потерях русских оккупационных войск от злокачественной
лихорадки и субтропического климата Гиляна, что и послужило одной из
причин вывода этих войск по договорам 1732 и 1735 гг.
228
посланник доносил в Петербург: «Того ради, Государь, не знаю,
что мне делать, ибо и ехать 17 беда мне будет, и жить здесь
тоже» [И, с. 357]. Осложнялось положение посольства в Шема-
хе и слухами о концентрации русских войск в приграничных
областях с Ираном, особенно слухами о предстоящем приезде в
Астрахань Петра I. Волынский писал, что «[здесь сочтут], что
я походу вашего царского величества причина и вменят [мне],
что я дожидался к себе вашего величества войск и затем не еду
отсюды [11, с. 357]. И сообщал далее о неблаговидной роли
армянских купцов: «А уже давно от армян и от протчих здесь
разглашено, что многие войска вашего величества есть около
Царицына, также и еще идут» [11, с. 357]. (О причинах двух
крупных набегов татар см. выше.).
Такова исключительно ценная информация, -переданная Во-
лынским в Петербург, об опасном, недружелюбном окруже-
нии посольства в Шемахе, -положение которого усугублялось
еще и тем, что из России ничего -не сообщали о планах пра-
вительства в отношении Ирана. Поэтому Волынский не мог
документирование опровергать лживые враждебные слухи,
действуя по принципу: «Что из своей головы вымысля, тем
и отговариваюся, а ко мне никто от нас ни о чем не пишут»
[11, с. 357].
В этих условиях неудивительно, что Волынский боится на-
падения лезгин (числом от 8 до 17 тыс.) на посольство в пути
от Шемахи к Низовой — дороге, частично проходившей по го-
рам и удобной для нападения. Усугублялись эти страхи тем,
что лезгины собрались «разорять Дербент... и деревни около
Низовской». «Мне пришла отвеюды беда,— писал в реляции
Волынский,— ...понеже я боюсь лезгинцев...» [11, с. 356 об.].
В тот же день, 30 мая, Волынский еще раз просил намест-
ника ускорить предоставление посольству транспортных средств
для отъезда и повторил, что иначе он вынужден будет нани-
мать вьючный скот за свои деньги [10, с. 442—443].
3 июня наместник вызвал толмача Дмитрия Петричиса и
высказал сожаление в том, что посланник «не удовольствован
[и] отсюды отъезжает». Однако, «объявляя, бутто то не в ево
воле состоит, а особливо (потому что) есть такие указы от
шаха, что им было довольствовать его, Посланника, не веле-
но... Однако ж он с своей стороны будет так делать, чтоб
Посланник выехал отсюды с лриятством». «Потом,— записа-
но далее в Журнале,— по многих разговорах [Исмаил-бек]
объявил ему [Петричису], что он обещает дать Посланнику
10 000 рублев. Однако ж и то большою часть дает он от себя,
объявляя, что еще готовых денег [в] сборе не имеет. И того
ради, чтоб он, толмач Дмитрий, повидался с Мирзою Муином
17 Выезжать из Шемахи опасно было из-за возможного нападения лезгин-
цев по дороге в Низовую.
229
(диван эфенди или судебной секретарь), а потом бы Послан-
нику объявил. И что на то Посланник окажет, чтоб ему, Ис-
маил-беку, он [Дмитрий] отповедь учинил» [10, с. 443 об., 444].
Обвинение Исмаил-беком шахского двора в двурушничест-
ве в вопросе о кормовых деньгах сомнительно. Трудно пове-
рить, чтобы шах из-за нескольких тысяч туманов одной рукой
подписывал указ о выдаче денег посольству, а другой — запре-
щал их выплату. Вернее предположить, что финансовая ску-
дость шахской казны заставляла эхтема девлета переклады-
вать этот расход на Шемахинское ханство. А Хосров-хан, ис-
пользуя слабость центрального правительства, присваивал часть
собранных им налогов, как делали все окраинные феодалы,
не желая оплачивать шахские расходы якобы из «своего кар-
мана». Возможно и другое: в шахских указах говорилось об
определении на месте размера подлежащей выплате посольст-
ву суммы или нормы кормовых денег, чем шемахинский хан
и воспользовался. Факт обещания Исмаил-беком выплатить
10 тыс. руб. ('кстати сказать, не выплаченных)—суммы, круп-
ной даже для казны ширванского правителя, говорит о том,
что указ шаха был о выдаче кормовых денег посольству, а
не о запрете. Заявление Исмаил-бека, что он даст эти деньги
«от себя», смехотворно. Можно наверняка утверждать, что
Хосров-хан оставил на время своего отсутствия достаточно
крепких и более надежных хранителей своей казны, нежели
его племянник, к тому же склонный к излишнему употребле-
нию алкогольных напитков. Обещание Исмаил-бека было оче-
редным обманом, так как посольству оставалось пробыть в
Шемахе считанные дни. Расчет, как увидим, вполне себя оп-
равдал.
Д. Петричис повидался с Мирзой Муином. Тот «начал хва-
лить Исмаил-бека, объявляя, какой он доброй человек и как
(он, Муин) сожалеет о том, что не может по своему желанию
удовольствовать Посланника, понеже здешние все в том про-
тивны (в том противодействуют)». Тем более что здесь рас-
пространялись слухи, что царь — в Астрахани, а «многие ко-
рабли... на Каспийском море близко берегов здешних [с вой-
сками]... некоторые и в Низовой явились в военном образе
против Персии» [10, с. 444]. Однако Исмаил-бек и он, секре-
тарь, «при то[м] же и калентарь сколько могли против всех
ево — Посланникову, партию [сторону] держали и по[ло]жили
(остановились) на том, что ему, Посланнику, даТь 7000 рублев.
Однако ж ныне готовых не имеет[ся] денег. Того ради, чтоб
Посланник велел принять половину деньгами [наличными], а
в достальных деньгах взял бы письмо обязательное от сторо-
ны Исмаил-бека. Или не пожелает ли де Посланник так учи-
нить, что которым у ково оные деньги взять, они им по отъезде
Посланниковом в (через) два месяца заплатят, когда поспе-
ет шелк новой, тогда или шелком отдадут, или деньги за-
230
платят, что[бы] только Посланник оставил роспись именам их,
кому платить без 'него. А ежели же Посланник так учинить не
пожелает, то бы пожил здесь еще до сентября, тогда ему за-
платят готовыми деньгами. А между тем бы суды, которые в
Низовой есть отпустил бы в Астрахань, нагрузя товарами
своих купцов и армян чул финских (джульф|инских)» [10, с. 444].
Петричпс не согласился на 7 тыс. руб., ибо наместник обещал
10 тыс. Мирза Муин сначала возражал, но потом сказал, что
Исмаил-бек «может быть, даст и так», но он, Мирза Муин, за-
являет, что «ныне готовых денег больше 3500 рублев не имеет»
[10, с. 444 об., 445].
Обещание выплатить наличными 3500 руб. подтверждает
высказанное выше предположение, что шахский указ не за-
прещал хану выплату посольству кормовых денег, но, оче-
видно, дал ему право определять сумму. Отсюда все эти муд-
реные финансовые ухищрения. Очевидно, Мирза Муин не ве-
рил в то, что Волынский пойдет на финансовую сделку с сом-
нительным финалом. Иранской стороне надо было оттянуть
время до неотложного отъезда посольства. Однако для вящего
убеждения посланника Исмаил-бек решил направить к нему
еще одного уговаривателя.
4 июня 1718 г. «был подослан к Волынскому от Исмаил-
бека некоторой грузинец Егор Иванов». Несколько лет он
был цирюльником в Астрахани, а потом коновалом в Москве
при дворе грузинской царицы Мелетийской. Там он женился
и пожелал уехать в Грузию, но по дороге задержался «в Ше-
махе, [где и] остался в качестве доктора в 1718 году» [10, с. 445].
Этот «доктор» стал «выхвалять» Исмаил-бека и рассказывать,
как тот сожалеет, что не может «услужить Посланнику и от-
править его как надлежит, удовольствовав» [10, с. 445 об.].
По его словам, наместник сознавал, что отправлял посольство
далеко не так, как следовало, но всю вину за это он перекла-
дывал на шахский двор, с его противоречивыми указами [10,
с. 445 об.]. Более того, недавно получен указ от шаха о ско-
рейшей отправке посольства и как можно «безубыточнее» [10,
с. 445 об.].
4 июня толмач Петричпс -сообщил Исмаил-беку, что по-
сланник «благодарен за его любовь, что обещает ему дать
10 000 рублев денег. Однако ж тому нельзя статца, что[бы] ему
брать письма на них, а деньги оставить, понеже, когда ему
самому не дают денег, то[гда] кто уже по отъезде его взять
может [эти деньги]». Поэтому «ежели изволят дать готовыми
деньгами, [то] добро, а не изволят... Посланнику письмо ника-
кое не надобно» [10, с. 445 об., 446]. В дальнейшей беседе
Петричис (по указанию Волынского) резко осудил разыгран-
ную Исмаил-беком комедию с подосланным грузином Ивано-
вым. Разоблачил он и их выдумку с долговыми обязательст-
вами, заявив, что было бы «лутче всего, чтоб в его довольст-
231
ве отказали явно, что знак добрых и постоянных 18 людей есть,
нежели протчими образами трудятца» [10, с. 446—447]. Исма-
ил-бек ответил, что он рад бы -все сделать для Волынского,
но это «не в его воле», и он повторил прежние обвинения в
адрес шахского двора, а потом оказал, что шах послал «пар-
тикулярный указ» в Шемаху, где должны были «ему, Послан-
нику, дать одну тысячу 19, а он вместо того две даст для пр.и-
ятства». Затем Исмаил-бек стал заверять Петричиса в том,
что зря Волынский «еумневается в том, что он по своему обя-
зательному письму по отъезде его в два месяца не заплатит».
При этом он еще раз изменил сумму обязательства, обещая
7 тыс. руб. с «письмом за подписью купцов армян и индей-
цев, а наличными дать 3000 рублей». Отрекся также Исмаил-
бек от своего посланца, оказав, что не посылал того грузина
к Волынскому [10, с. 447 об.].
4 июня в посольство прибыл «из канцелярии посольской20
Иван Нагаев», посланный Волынским в Петербург еще из
Исфахана [10, ,с. 447 об.]. В Журнале не сказано, какие но-
вые инструкции Нагаев привез из Петербурга. Известно из
зашифрованной реляции Волынского Петру I из Астрахани
от 5 августа 1718 г. [10, с. 389], что Нагаев привез два письма
от русского царя. В одном из них был указ о присяге новому
наследнику царского престола трехлетнему Петру II (1727—
1730), сыну Алексея (1690—1718).
Несмотря на неудачу миссии Егора Иванова, Исмаил-бек
послал в посольство грека Павла Балаша, поручив ему убе-
дить Волынского согласиться на получение в сентябре налич-
ными деньгами остальных 7 тыс. руб. Волынский категориче-
ски отказался, записав в Журнале: если много говорят «о непо-
стоянстве шаха», то как могут быть постоянны шаховы подчи-
ненные и как можно им верить. Относительно долгового доку-
мента Волынский просил передать Исмаил-беку, что в Шемахе
«хотя бы 50 000 рублев сыскать можно у одних индейцев. И того
ради честнее им (шемахинским властям) отказать [посольству],
нежели так поступать» [10, с. 448].
5 июня Исмаил-бек вызвал к себе переводчика посольства
Курдевского и толмача Петричиса. К их приходу во дворе ге-
нерал-губернаторства собралось много знатных людей, а так-
же «60 [человек] простого народа... Начался диван». Он был
собран, записано в Журнале, Исмаил-беком для собственного
возвеличивания и для того, чтобы эффектно завершить спор
18 Постоянных — т. е. придерживающихся чего-то одного; не меняю-
щих своей точки зрения без всякого повода.
19 Очевидно, туманов, так как в указах шаха обычно суммы указывались
в иранских денежных единицах.
20 Канцелярия посольства — Посольская канцелярия ведала внешними де-
лами России. В начале XVIII в. она выделилась из Посольского приказа сна-
чала в виде Походной посольской канцелярии, потом стала самостоятельным
органом. Ликвидирован Посольский приказ в 1720 г.
232
о кормовых деньгах. Когда шум стих, «Исмаил-бек встал и
вынял указ таков, который у него за челмою был заткнут.
И поцеловав оной, отдал везирю здешнему, которой читал
пред всеми публично». Это был шахский указ о назначении
Исмаил-бека наместником Шемахи. По его прочтении присут-
ствовавшие поздравили Исмаил-бека с высоким назначением
[10, с. 448 об., 449]. Поблагодарив за поздравления, Исмаил-
бек передал Мирзе Муину для прочтения письмо — «доноше-
ние шемахинского хана Кесосьроа... (Кей Хоеров, Хосров-
хан)» эхтема девлету следующего содержания: «Он уведомил-
ся, что указом шаховым повелено Посланнику давать кормо-
вые деньги в Шемахе чрез всю зиму и до его отъезда. Также
и прежние его деньги заплатить, которые надлежали дать, как
он до Гиспогани ехал. Однако ж де,— писал Кей Хосров-хан,—
народ здешней обнищал и невозможно ему давать корм. Того
ради, что повелит [шах]» [10, с. 449]. На этом донесении име-
лась резолюция эхтема девлета. О ней в Журнале так записа-
но: «При том письме на поле подписано, когда народу то про-
тивно, что[бы] давать Посланнику корм, чтоб [было бы] про-
тивно древняго обыкновения, [того] не делать, и корму Послан-
нику не давать, дабы не было за то клятвы (проклятия) от
ндрода, а дать бы Посланнику за всю его бытность три днев-
ной корм. И при том запечатано печатью эхтематдевлетовою».
Ознакомив таким образом представителей посольства с до-
кументом, Исмаил-бек сказал, «что он в том невинен». Вслед-
ствие этого «он больше не может заплатить ему, Посланнику,
как только за три дни. И с тем их к Посланнику прислал» [10,
с. 449, 449 об.]. Так бесславно, полным отказом закончилась
затянувшаяся тяжба о содержании русского посольства в Ира-
не за счет Сефевидского государства. Скандальное признание
первого министра иностранному посольству об оскудении шах-
ской казны, разумеется, было сделано, как говорится, не от
хорошей жизни. Безусловно и другое. В решении вопроса о
выплате кормовых денег не последнюю роль сыграли и дру-
гие факторы, как-то: недружелюбие и подозрительность в от-
ношении к России; примитивность политического мышления
шахского двора и шиитский фанатизм.
Этот окончательный отказ был для Волынского тяжелым
ударом не только потому, что речь шла о крупной сумме21,
но и потому, что отказ подрывал и его личное благосостояние.
Прибыв в Петербург, Волынский длительное время домогал-
ся возврата ему из казны истраченных на нужды посольства
собственных денег, но так и не добился.
21 Расчеты Волынского не всегда точны. По его утверждению, он израс-
ходовал за время следования посольства от Низовой пристани до Исфахана
«собственных своих денег на харч [посольства] 14 620 руб.; в Исфахане —
3100 руб. и в пути от Исфахана до Шемахи и Низовой— 14 420 руб., а всего
32 140 руб.» ([10, с. 627].
233
Чтобы представить себе, насколько шахский двор и мест-
ные иранские власти плохо выполняли непреложный в те
времена закон дипломатического гостеприимства, следует под-
считать, хотя бы приблизительно, какую сумму кормовых де-
нег должны были бы выплатить посольству и сколько недо-
дали. Посольство Волынского пробыло в Иране 668 дней —
с 28 августа 1716 г. по 26 июня 1718 г. Если считать даже не
по 15 туманов в день, как обещали Волынскому вначале, а
только по 10, — это составило бы сумму в 6680 туманов, или
66 800 руб. Выдано же было всего 10 820 руб. [10, с. 626 об.,
627]. Остальные 55 980 руб. были недоданы Волынскому. Из
них он насчитал: посольских денег — 23 850 руб. и его лич-
ных— 32 140 руб.22.
5 июня Волынский направил к Исмаил-беку толмача с за-
явлением, хотя дипломатически и не выдержанным, но в до-
статочной мере оправданным: «Он [Волынский] у шаха не про-
сил [кормовых денег] и жаловать тем ево не принуждал. Также
и здесь [в Шемахе] о том им не докучал». Когда шах прислал
сюда указ не давать корма, «тем [самым] он сам пожаловал
[посольство]... его здесь государство, его и воля, его честь, его
и стыд. А когда он, Посланник, учинен того [то он следователь-
но] недостоин, чем государь их пожаловал. И [а], что ему на-
длежало [получить], то ему и за три дни ненадобно, понеже
то шаху прибыльнее, а ему, Посланнику, честнее не взять.
И сие давно было [бы надо так] им учинить, что[бы] так отка-
зать. Понеже то честнее им [было бы сделать] и без стыднее
(менее стыдно), нежели как прежде поступали... И он от них
не требует ничего, кроме верблюдов и лошадей. Однако ж и
в том [вопросе], чтоб правду объявили, дадут ему или нет»
[10, с. 449, 450].
Исмаил-беку возразить было нечего, и он пообещал завтра
же предоставить транспорт посольству [10, с. 449 об., 450].
Обещания наместник не сдержал, а на напоминание считал
возможным ответить грубостью: «Посланник ему [на]скучил
своими присылками и что ему до того, готовы или нет [верб-
люды и лошади для посольства]». Отведя таким образом ду-
шу, он добавил все же, что верблюды собраны, а за лошадь-
ми послано по деревням [10, с. 450 об.]. На сбор лошадей ушло
еще 8 дней. Лишь к 15 июня привели лошадей, и то на 20 го-
лов меньше [10, с. 454, 455 об., 457].
6 июня в посольство явился местный калантар. Сославшись
на прибытие курьера из Астрахани, он осведомился о место-
нахождении Петра I, а также о переговорах России со Шве-
цией. Задал он также довольно странный вопрос: какие обя-
занности останутся у Петра I, если он передаст корону мало-
22 Через два года, 25 июня 1720 г., гонец русского правительства Дмит-
рий Петричис просил у эхтема девлета возвратить долг в 57 тыс. руб., но эх-
тема девлет отказал [15, с. 103, 103 об.].
234
летнему сыну. Волынский ответил, что мир еще не заключен,
что в марте Петр I находился в Москве, откуда выехал в Пе-
тербург. На вопрос об отказе Петра I от короны Волынский
ответил вопросом: «Где это видано, чтобы отказывались от та-
кого царя, как Петр I... [какого] не токмо русские от начала
(испокон веков), но и иные империи такова государя... не
имели...» Старые русские земли он отвоевал, и «мы упова-
ем,— 'закончил Волынский свой панегирик в честь Петра I,—
что и еще к России такая же великая держава присовокуплена
вновь будет, а не старая держава оставлена». И подробно пе-
речислил, что сделано Петром I для России [10, с. 450 об.—
452 об.]. Калантар рассказал о победе над узбеками, что «мно-
жество голов неприятельских к шаху в Казвин привезли».
О Мешхеде оказал, что «то неопределенно», что взят ли он
афганцами или нет [10, с. 453, 453 об.].
8 июня сделаны в Журнале три записи. Первая — о бого-
служении в походной церкви с принятием присяги23 чинами
посольства и о салюте в честь этого тремя выстрелами из трех
пушек. Вторая — об отправке походных палаток в сад «Мус
баг», расположенный в трех верстах по дороге в Низовую, а
также о готовности 80 лошадей для отъезда посольства.
Третья —о распространившемся в Шемахе слухе о письме
шаха с вызовом к себе посланника «для некоторого важного
дела». Однако эхтема девлет отговорил шаха, посоветовав на-
править к царю посла [10, с. 454, 454 об.].
23 Посольство присягало новому наследнику российского престола — Пет-
ру II (1715—1730).
Глава X
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОСОЛЬСТВА В РОССИЮ
И РАТИФИКАЦИЯ ТОРГОВОГО СОГЛАШЕНИЯ
ОТ 30 ИЮЛЯ 1717 г.
В связи с распространением слухов о готовящегося нападе-
нии на посольство при переезде в Низовую с целью отбить
««невольников» Волынскому пришлось организовать переезд
так, чтобы исключить возможность военного столкновения с
населением Шемахи. Для этого он устроил промежуточную
базу в Мус баге, вывезя туда основную часть посольства без
оповещения иранских властей и усилил охрану посольства
артиллерийским прикрытием. 9 июня 1718 г. были отправлены
88 верблюдов с имуществом посольства под охраной 50 драгун.
10 июня продолжалась перевозка имущества, all июня увез-
ли «три пушки на лаветах (на лафетах), которые на проезд
уготовлены», и 50 солдат. В 6 час. вечера «и сам Посланник
выехал (послав в то время объявить Исмаил беку о своем
отъезде)» [10, с. 454 об.]. Об угрозе нападения при следовании
по узким улицам средневековой Шемахи Волынского преду-
преждали монахи иезуиты, неоднократно сообщавшие ему, что
«персияне намерены были пакость учинить чрез подлые на-
род во время, как Посланник поедет из города, под таким пред-
логом, будто бы то зделалось без повеления [свыше]. Одна-
1кю ж, слава вышнему, безбедно (без беды) выехали и сюда
[в Мус баг] прибыли. И может быть, чтоб нибудь было, точию
того оне дня не знали, когда поедем, ибо от ст[о]раны Послан-
никовой обнадежены были, что еще здесь несколько дней в
городе [он] пробудет. И [а] поехал нечаянно (неожиданно)».
К тому же Волынский принял дополнительные меры — «также
для осторожности не токмо у драгун, но и лакеев, и у протчих
[о]ружье готово было и у кажного по 40 патронов с пулями
и по нескольку картечи было [дано], чтоб хоть и пропасть,
только бы не даром» [10, с. 454 об., 455]. Картечь явно была
рассчитана на стрельбу по толпе. Весьма примечательно пре-
достережение Волынского: «Понеже кому случитца быть в
Персиде с комис[си]ею Посольства, тому не так надобно попе-
чение иметь о чернилах и о бумаге, как о порохе и о пулях,
ибо без того скоро пропасть может. Того ради не столь по-
требно здесь очинивать часто перо, сколь часто надобно смот-
236
реть, чтоб была остра дисператная шпага1» [10, с. 455, 455 об.].
Несмотря на тревожную обстановку в Шемахе, Волынско-
му удалось все же организовать видимость торжественного
выезда посольства из города, хотя ему пришлось отказаться
в интересах безопасности от представительных официальных
проводов, не говоря уже об участии населения. Порядок вы-
езда был таков: «Прежде ехал конюшей, за которым вели
6 лошадей Посланниковых (заводные). Потом ехали 4 тру-
бача, за которыми ехал гофмейстер, а за ним ехали 12 лакеев
в [ливрее]. За ними ехали 2 пажа, а за ними ехал переводчик
Курдевский и 2 толмача. А за ниме шел капрал и 3 человека
драгун с ружьем. А за ними ехал Посланник (которого про-
вожал здешней калантар... с некоторыми знатными [иранца-
ми] и протчие». Так приехали в Мус баг [10, с. 455], а на сле-
дующий день, 12 июня, сюда прибыл человек посольства с
капралом и 20 солдатами, оставленными для сдачи домов.
В тот же день Волынский напомнил наместнику, что лошадей
посольству «и по се время ни одной нет». Наместник ответил,
что «бесконечно» лошади будут завтра и «что сам он завтра
приедет к Посланнику» [10, с. 455 об.].
13 июня «перед полуднем» состоялась последняя встреча
Волынского с наместником. Исмаил-бек, «приятно принятый»,
находился в посольстве «часа с два». После взаимных фраз
о дружбе и заверений «в любви» Волынский просил позабо-
титься об оставшихся в Шемахе русских купцах, «чтобы он
их порядочно содержал, что он [Исмаил-бек] и обещал», доба-
вив, что именным указом шах «пожаловал к российским куп-
цам в толмачи грузинца Беджана...». Поэтому, заверял Ис-
маил-бек, русские торговые люди будут находиться «в добром
порядке» [10, с. 455 об., 456].
Назначаемые иранскими властями толмачи были, как го-
ворилось выше, большим злом для русских торговых людей.
Волынский разъяснил Исмаил-беку нежелательность назначе-
ния Беджана, тем более что оно «противно договором нынеш-
ним, которой с ним, Посланником, эхтема девлет учинил, объ-
являя ему [наместнику], что тако в договоре именно о том
упомянуто, чтоб толмачам над российскими купцами ни кому
из подданных шаховых не быть». Если шах прислал такой указ,
то «российские купцы по прежнему денег давать ему не должны,
разве неволею к тому их принудят. И он [Исмаил-бек] сам из-
вестен, что и сверх указа шахова дядя его — хан дал особли-
вое в том письмо, что никого толмачем не определять против
воли купцов российских» [10, с. 456]. Ввиду того, что Исмаил-
бек настаивал на своем, утверждая, что он должен выполнить
указ шаха, Волынский высказал сожаление, что не успел он
1 Дисператная шпага — вероятно, шпага, разгоняющая врагов, по-
ражающая их.
237
уехать из Ирана, как нарушают то, о чем с ним договорились.
Получается, что «все напрасно делалось», в чем Исмаил-бек
не стал разуверять посланника. Он -сказал, что Волынский «и
сам известен (знает), что у них постоянного ничего нет. И он,
Посланник, от всех озлоблен. Однако ж надеетца, что Послан-
ник с его стороны (бутто) еще никакой противности не признал.
Того ради просил, чтоб имел его [наместника в виду] как истин-
ного своего приятеля, хоть и разлучитца с ним» [10, 456, 456 об.].
Волынский из вежливости пообещал это и 'распрощался с ним
по-хорошему.
В тот же день «Посланник сообщил купцам разным в Ше-
махе», что им срочно нужно отправлять свои товары в Низо-
вую, так как суда там долго ждать не смогут. Купцы ответи-
ли, что через два дня последуют за караваном посольства
[10, -с. 456 об., 457].
15 июня к Волынскому прибыл мехмандар, назначенный
для проводов посольства до пристани Низовой. С ним были
присланы лошади, но на 20 голов меньше, чем затребовало
посольство. Конвой из 100 человек во главе с юз баши обе-
щали прислать к вечеру и, очевидно, конвой прибыл, так как
17 июня «по полуночи в третьем часу, отпустив вперед обоз,
выехал из Мус бага и сам Волынский» [10, с. 457, 457 об.].
В каком порядке двигался караван, в Журнале не сказано.
Нет сведений и о числе конвоя, вооружении; известно лишь,
что каждому из членов посольства выдано оружие с боевыми
зарядами. Три пушки на лафетах были приведены в походно-
боевое состояние. Известно также, что охрана насчитывала
160 \драгун — сила весьма внушительная. Следует учитывать и
сотню кавалеристов — кизылбашей из местного конвоя. И все
же Волынский опасался лезгин. За 17 дней до выезда он пи-
сал Петру I: «Я боюсь лезгинцев, которые, конечно, в проезде
моем напасть на меня не оставят. И чаю, того и ждут, чтоб я
отсюда выехал...» 5 августа из Астрахани он доносил канцлеру
Головкину, что «не без страха был проезд мой до Каспийского
моря, однако ж... безбедно проехал» [11, с. 356 об., 390].
К счастью, опасения Волынского не оправдались, хотя
трехдневный переезд посольства до Низовой прошел не без
происшествий. Так, при выезде из Мус бага к каравану по-
сольства пыталась приблизиться группа из 10 всадников. Они
хотели пристроиться к каравану, «якобы для провожания», а
сами что-то «около обоза высматривали». Когда им предложи-
ли следовать рядом с людьми мехмандара, они ускакали.
А 19 июня в -степи снова увидели группу «конных, которые
от гор подъехали» к каравану. Когда же к ним направилась
посольская охрана, они ускакали в горы [10, с. 458]. Возможно,
это была разведка любителей чужого добра. Однако, узрев
хорошо вооруженную, с тремя пушками, охрану посольства,
они сочли нападение невозможным.
238-
Утром 20 июня караван подошел к Низовой. Началась по-
грузка на суда. В эти последние пять дней вновь проявилось
враждебное отношение шемахинских властей к посольству.
Так, 23 июня Волынскому донесли, что в деревнях, окружаю-
щих Низовую, «везде поставлены заставы, чтоб никто ни с
какихМ харчем к Низовой не ездили и не продавали б». В тот
же день явился юз баши из Дербента с экстренным сообще-
нием от султана, что «2.000 каракайтаков и тавлинцев» идут
к Шемахе разорять деревни. Путь их лежит между гор и
пристанью Низовой. Юз баши советовал быть настороже, что-
бы потом посланник не упрекал дербентские власти, что его
не предупреждали об опасности [10, с. 458, 458 об.]. Неизвест-
но, какие меры принял Волынский для обеспечения безопас-
ности посольства. Зато известно, что мехмандар поступил опе-
ративно. На следующий день, 24 июня, он тайком сбежал.
«Мехмандар Посланника уехал тайно... и людей [своих] оста-
вил...» Последние пытались оправдать своего начальника, го-
воря, что он уехал в соседнюю деревню и завтра вернется.
Однако ждали напрасно [10, -с. 458 об., 459].
25 июня к вечеру погрузку закончили. На четыре шкута и
пять бус погрузили не только посольство, но и (купеческие то-
вары, в том числе и товары иранских купцов. Посланник,
«нагрузя суды... а потом и сам всем конвоем... не оставя пиково
на берегу, переехал на свое судно, на шкут, имянуемой „Свя-
того] архангела Михаила“. Солдат же и 160 драгун, бывших
при посольстве, Волынский предусмотрительно распределил
для охраны «по всем судам» [10, с. 459 об.]. Суда «вывели из
мнимой гавани2 в море, глубины на 4 сажени... И тако с
помощию вышняго Персию оставили» [10, с. 459 об.]. Этими
словами закончил Журнал Артемий Волынский (на 459 об. ли-
стах) . Далее идут приложения (см. гл. XI).
Итак, 26 июня 1718 г. «транспортная шквадра, состоящая
из 9 судов», под командою капитана флота Енгана [Ивана]
Рентеля «пошла в путь к Астрахани из Низовой» [10, с. 503].
Почти месяц длилось плавание посольства по 'Каспийскому
морю. Рентель в морском журнале (записал: «Погода [была]
жестокая, 28, 29 и 30 июня», а с 1 июля разыгрался «штурм
[шторм] зело сильный, как бы среди зимы». К 3 июля буря стих-
ла [10, с. 503 об., 504], однако 7, 9 и 10 июля вновь был «штурм
великий». 16 июля приплыли к островам «Четыре бугра» у
устья Волги [10, с. 551, 551 об.]. 18 июля Волынский и Рентель
покинули суда и выехали в лодке в Астрахань. Суда (четыре
шкута и пять бус) 3 «пошли завозом [на буксире] и бичевой»
2 Волынский хотел, видимо, подчеркнуть, что в Низовой никакой гавани
не было, а только открытый рейд.
3 По решению командующего судами и посланника одну бусу 9 июля на-
правили в устье р. Терек, очевидно, потому, что на ней были товары купцов
{10, с. 505 об.].
239
в Астрахань. 20 июля «прибыли к обрубу [окраине] города
Астрахани» и началась выгрузка [10, с. 507 об., 508].
7 августа 1718 г. Волынский выехал в Петербург, отослав
за два дня до этого реляцию Петру I [И, с. 389, 389 об.] и до-
несение канцлеру Г. И. Голов(кину [11, с. 390—391] о своем
прибытии в Астрахань. В реляции Волынский сообщал о по-
дарке шаха: «И тако [слон] и сюда был в добром здоровье ис
Терка привезен, котораго господин Чириков (обер-комендант
Астрахани) уже за день до моего приезда уморил так нагло,
что он приведен к нему на двор здоров, а как от него повели,
тот час заболел... И так после пяти или шести часов умер...»
[11, 389 об.]. Той же реляцией Волынский сообщил царскому
двору, что «здесь же один барс умер, а ныне, которые есть
звери и птицы, оных отпускаю до Саратова водою» [11,
с. 389 об.]. Однако Петр I не остался без слона. На приемной
аудиенции 24 мая 1720 *г., по случаю приезда в Казвин рус-
ского гонца Дмитрия Петричиса с ратификационными грамо-
тами, шах подарил царю другого слона [15, с. 29—30, 87, 88 об.].
О выезде посольства из Астрахани и прибытии его ® Моск-
ву и Петербург записей в Журнале нет. Только в архивном
деле за 1719 г. сказано, что А. П. Волынский возвратился в
столицу 21 декабря 1718 г. «и подал... [от] персидского шаха
ответную грамоту» [15, с. 10].
Его путешествие в Иран, начатое летом 1715 г. как весьма
срочное, растянулось на 3 года, 5 месяцев и 6 дней. Из них
22 месяца он пробыл в Иране и 20 месяцев потратил на сбор
и дорогу по России. При этом обратная дорога от Низовой
до Петербурга была проделана за полгода без 5 дней, а путь
от Петербурга до Низовой пристани занял 13 месяцев и
22 дня 4.
Такое промедление в выполнении срочного задания прави-
тельства, естественно, вызвало недовольство Петра I. Основы-
ваясь на архивных изысканиях С. М. Соловьева [80, с. 663—
666], Локкарт писал, что сначала Петр I был разгневан на Во-
лынского. Потом изменил мнение, когда узнал о преодолен-
ных им трудностях и познакомился с привезенной им инфор-
мацией. Петр I высоко оценил его службу, женив на своей
первой кузине, княжне Нарышкиной, и назначив губернатором
в Астрахань [97, с. 108]. А также произвел в полковники и
генерал-адъютанты [45, с. 23].
По данным того же Локкарта, посольство потеряло в Ира-
не 22 человека [97, с. 108]. В основном из-за болезней, харак-
терных для Ирана, особенно для таких провинций, как Гилян-
екая.
21 декабря 1718 г. Артемий Волынский сдал шахскую гра-
4 Волынский выехал из Петербурга 7 июля 1715 г. и прибыл в Иран 29 ав-
густа 1716 г. (с остановкой в Москве для организации посольства).
240
моту в Коллегию иностранных дел. Прождав более месяца
и видя, что со стороны 'Правительства не принимаются ответ-
ные меры, он направил 29 января 1719 г. в Коллегию «Доно-
шение» о ратификации торгового соглашения и о назначении
консула в Шемаху, «как в осекурации5, данной от страны их
(иранской), о том помянуто» [14, с. 1]. Волынский предлагал
«[по]слать грамоту к шаху о приеме осекурации... з благода-
рением от лица царского величества, что тамошнему двору
приятно будет и тем лутче будут иметь к дружбе его величе-
ства надежду... от ст{о]раны вашего сиятельства (канцлера
Г. И. Головкина) к шахову первому министру на их осекура-
цию подтвердить, ибо, по моему мнению, чрез сие может и
впредь оная действительна быть» [14, с. 1, 1 об.]. Он писал
далее, что, поскольку «осекурация» получена им от эхтема
девлета за его печатью, она должна быть подтверждена канц-
лером Головкиным как лицом, равным ему по рангу. Эти по-
желания Волынского были выполнены. Торговое соглашение
было ратифицировано канцлером от имени царя, а от Петра I
•к шаху 1 июня 1719 г. была послана грамота через гонца Пе-
тричиса.
В фонде «Сношения с Персией» ЦГАДА за 1719 г. хранят-
ся копии двух грамот, датированных маем и 1 июня 1719 г.
Первая—от канцлера Г. И. Головкина под названием «Рати-
фикация на обнадеживание, данное при дворе персицком
Господину Волынскому о комерции». В ней сказано: «Божиею
милостию мы, пресветлейший и державнейший великий Госу-
дарь, царь и великий князь Петр Алексеевич [и все большие
титулы], наше царское величество, объявляем, кому о том
ведать надлежит...» Далее говорится о том, что Волынский
«учинил при дворе... [шаха о торговле] некоторое предложение...
на которые» получено от первого министра шаха «обнадежи-
вание письменное ж за его... печатью... И мы, великий Госу-
дарь... выше описанное... предложение и данное против того от
стороны шахова величества... обнадеживание... за благо при-
емлем, и все то, что во оных изображено, мы сим подтверж[д]аем,
и с своей стороны, твердо ненарушимо оное всегда содержать
обещаем. Тако ж и подданным своим, которые в -персицком
государстве купечество отправлять имеют, по оному во всем
неотменно поступать повелим в вящее во уверение того. Сия
наша ратификация нашею царского величества государствен-
ною печатью утверждена. Дано в Санкт Петербурхе, майя дня
1719 года» [15, с. 8—9 об.].
Вторая, более подробная «Грамота от царского величества
к шаху персицкому» говорит и о ратификации, и о поддержи-
вании добрососедских отношений. Содержание ее таково: «Мы
5 Осекурация (по другим документам Волынского — ассекурация) —
обнадеживание, а по А. А. Зонненштраль-Пискорскому — гарантии [35а,
с. НО].
16 Зак. 74
241
[большие титулы], усмотри как из грамоты Вашего величества,
присланной 'К нам з будучим у вас Посланником нашим Арте-
мием Волынским, тан особливо и из устного ево, Посланника
нашего, доношения о вашей продолжающейся к нам дружбы
и приязни, не могли оставить с своей стороны не засвидетель-
ствовав коль охотно мы желаем с вами соседственный друж-
бу не токмо всегда твердо содержать, но оную к обоим наших
государств благу и пользе вящей умножать и утвердить. И для
того мы учиненное при дворе вашего величества от помяну-
того Посланника нашего Артемия Волынского по нашему ука-
зу предложение о свободном [деле] комерции наших подданных
в государстве вашем влутчее уверение сим подтверждаем. Тако
ж и данное против того по указу вашего величества от вашего
эхтема девлета Фетали хана за его печатью письменное обна-
деживание со изъяснением на каждый пункт (предложения
оного ж нашего посланника) резолюции вашей, мы за благо
и приятно приняли и повелим потому подданным нашим, от-
правляющим купечество во областях вашего величества, всег-
да неотменно поступать и указы ваши при том означенные
охранять и престерегать. Но дабы оное согласие и обнадежи-
вание вашего величества о комерции наших подданных в Го-
сударстве вашем впредь постоянно и твердо содержано быть
могло и наши б подданные в том никакого сумнения не имели,
того ради разсудили мы запотребно быть на выше помянутые
предложенные при дворе вашем чрез Посланника нашего пунк-
ты о комерции и на данное на оные имянем вашим от эхтема
девлета вашего обнадеживание учинить обыкновенную рати-
фикацию, которая при сем за нашею государственною печатью
и за подписанием нашего государственного канцлера и кова-
лера и графа Головкина к вашему величеству посылается.
И тако ж мы от вашего величества друже[лю]бно желаем,
дабы и ваше величество против того взаимно на оное обна-
деживание вашего эхтема девлета о комерции наших поддан-
ных в государстве вашем свою равную ратификацию на все
пункты к нам прислать изволили, чем ваше величество знат-
ный опыт к ненарушимому содержанию между нами имеющей
дружбы учините и нас по всяким возможным б л агоу годностям
вам обяжете, впротчем желаем вашему величеству мы своею
страны содержать крепко и ненарушимо. Обещаем впротчем...
вашему величеству счастливого царствования и всякого благо-
получного поведения. Июня 1 дня, 1719» [13, с. 1—2 об.].
Ознакомление с грамотами позволяет сделать вывод, что
вторая была грамотой Петра I к шаху, а первая—ратифика-
цией за подписью канцлера России Г. И. Головкина. И вто-
рой— более существенный вывод: в ратификации Петра I ни
слова не сказано о взаимных обязательствах со стороны Рос-
сии. Торговое соглашение 1717 г. оставалось односторонним.
С этими двумя грамотами 1 июня 1719 г. в Иран выехал
242
Дмитрий Петричис, бывший толмач посольства Волынского.
Согласно записям в Журнале, который вел Петричис, он вы-
ехал из Петербурга 7 июня 1719 г. и 26 сентября прибыл в
Астрахань. 8 октября он отправился морем /в Иран и был
31 октября в Низовой [15, с. 10, 69]. Здесь начались его мы-
тарства. Затребованные им у шемахинского беглер-бега про-
водник и 27 подвод были даны ему лишь через 20 дней. 25 но-
ября он въехал в Шемаху, где его продержали 5 месяцев, так
как местный правитель, не получив подарков, не давал разре-
шения на выезд в Казвин. По словам иш агасы, «с простыми
(пустыми) руками видеть... хана нельзя. [Петричис должен
преподнести] хотя б мало дело какия вещи европския» [15,
с. 72]. Лишь по прибытии 11 апреля в Шемаху нового прави-
теля Петричис получил разрешение на выезд к шаху 23 апреля
1720 г. Через 25 дней он прибыл в Казвин и через неделю,
24 мая, шах его принял как гонца. 23 июня Петричис получил
у шаха отпускную аудиенцию и ответную ратификацию [15,
с. 35, 36 об.].
Во время пребывания Петричиса в Казвине Фатх Али-хан
добивался от него снятия пушек с русских торговых судов.
Петричис разъяснил, что они нужны для защиты от разбой-
ников. Первый министр согласился с этим, но потребовал, что-
бы «болыпи четырех судов к Гилянской провинции не ходи-
ли б» [15, с. 97—98]. Протестовал эхтема девлет и против на-
значения русского консула в Шемаху, заявляя, что «в Шемахе
[ему] жить не позволяем, [а]... в Ыспогани ему жить с радо-
стию принимаем, в чести и в довольстве ево при себе держать
будем, дав ему дом и корм, а чтоб в Шемахе ему быть не ве-
лим» [15, с. 98]. Петричис разъяснял, что консул призван по-
могать .купцам в их торговле, а если он будет «отлучен от
купцов и хто там купечество отправлять будет?». На это Фатх
Али-хан отвечал, что «наместник ево [вице-консул] в Шемахе
будет при купцах, а сам [консул] в Ыспогани при корте (дво-
ре), как и аглинские и галанские» [15, с. 98]. На этом и -по-
решили.
Итак, эхтема девлет Фатх Али-хан Дагестани в июне
1720 г. опять совершенно добровольно разрешил вопрос о пре-
бывании при шахском дворе русского резидента в качестве
консула, чего Волынский добивался у него ровно три года на-
зад. Возникает вопрос — почему? Единственное могущее быть
принятым объяснение, если не прибегать к старой и несосто-
ятельной ссылке на недостаток ума у шаха и его первого ми-
нистра, это то, что Фатх Али-хан разрешил пребывание русско-
го консула при шахском дворе, уравняв Россию с Францией,
консул которой, согласно договору о дружбе от 13 августа
1715 г., получил право пребывания в столице при дворе шаха.
Безуспешно пытался Петричис получить недоданные Во-
лынскому 57 тыс. руб. кормовых денег как у доваттара, так
16*
243
и у эхтема девлета. Первый -из них ответил, что «то дело прош-
лое и у кого искать, и о том говорить не надобно» [15, с. 90,
90 об.]. Ответ 'второго был еще более категоричным: «И не
поминай о том, понеже... [от шаха Волынский] многую милость
получил» [15, с. 103, 103 об.]. Получив от шаха в подарок
кинжал для себя и 11 халатов для сопровождавших его людей,
Петричис отправился в обратный путь. 14 июля он был уже
в Гиляне. Но не доехав до Кескера, (вынужден был возвра-
титься, так как в уездах Гиляна и Ширвана «учинилися мяте-
жи, грабежи и ребелия» [15, с. 104, 104 об.]. Переезд на тер-
ском судне из Гиляна в Астрахань отнял у Петричиса пять не-
дель [15, с. 104, 104 об.]. В Астрахань он прибыл 22 октября.
В Петербурге он сдал шахскую грамоту и ратификацию в
Коллегию иностранных дел 2 декабря 1720 г.
Ратификация шаха переведена князем Д. М. Кантемиром
на латинский язык. Переводчик с латыни на русский неиз-
вестен.
«Перевод з грамоты ж его царскому величеству шаха пер-
сицкого, полученный чрез куриера Дмитрея Петричиса декаб-
ря 2, 1720 г.» [15, с. 35]. Титул Петра I в грамоте приведен
более или менее полностью. Это бывало редко. Ничего в ти-
туле не сказано о южных и восточных владениях Петра 1.
Текст грамоты таков: «Во имя всемогущего, Петр Алексеевич
великия Белый хан, Белой России, Московский, Киевский, Вла-
димерский, Казанский, Астраханский, Тверской, Псковский,
Смоленский, Югорский, Пермский, Вяцкий, Болгарский и иных
земель повелитель, Новагорода, Низовские земли, Резанский,
Ростовский, Ярославский, Удорский, Обдорский, Кондаский и
всея северный страны Великий государь. Посланная от Ваше-
го величества дружелюбительная грамота с посланцом Ди-
митрием с толмачом принята, и что оному устно приказано,
нам объявлено, и хотя великое море времянем волнуется, но
между нами склонность и дружба не переменится, но по же-
ланию обоих стран исполняется, и неподобает нам никакого
между собою зазрения иметь, но яко друзья поступать имеем,
а что между нами совершенная любовь постановлена, [я] вель-
ми возрадовался и преж сего, когда Артемей Волынский ха-
рактером посольским при нашем дворе был, тогда с высоким
нашим ханом иттимадевлетом, поверенным нашим везирем, о
подданных и купцах ваших постановлено, почему мы высо-
ким нашим повелением как нижним, так и вышним письменно
указали. Ныне благополучно, и по общему желанию подтвер-
дительная ваша грамота за печатью, с журиером посланцом
отправленная, со всякою радостию с нашей страны принята.
И дабы между нами и впредь никакие противности не могли
произойти, ибо сияеть, яко солнце, желание ваше исполнили
и против оной вашей ратификации взаимно и мы с нашей сто-
роны с великою любовью такую ж вручили куриеру вашему.
244
И нашего государства ханом, бегам, везирям повелели, дабы
по оной ратификации «и по трактовкам вашим подданным на-
сильство и противность неученено было, но чтоб показать им
всякую честь и вспоможение, когда они за купечеством своим
в нашем государстве будут ездить с пашпортами. И им смирно
поступать, а будеж инако будет, то б они в приезде и в отъезде
себя остерегали. Посланной ваш куриер имянем вашего вели-
чества просил слона у нашего высокоблистательного величе-
ства, которое прошение весьма нравное и любительное пока-
залось нам6, по которому прошению мы желание ваше испол-
нили. Всевышний да продолжит жизнь вашего величества не-
вредимо и долголетне и во всяком благополучии вам государ-
ствовати» [15, с. 35—36 об.].
Перевод грамоты заканчивается припиской: «По окончании
грамоты на том ж листу назади приложена чернилами печать
шахова, в которой написано — «Милосердием всевышшаго Ху-
сейн Шах».
Далее следовало описание грамоты: «На большом листу
[написана] и вложена в парчевый мешок, которой зашит ввер-
ху сну ром, и приложена на том снуре печать шахова на крас-
ном воску. И ярлыка, и надписи у той грамоты и мешка ни-
какой не было» [15, с. 36 об.].
По возвращении Петричиса в Петербург Государственная
коллегия иностранных дел (далее ГКИД) 21 декабря 1720 г.
постановила, сославшись на указание Петра I от 11 декабря,
быть при дворе шаха в Исфахане «для надзирания и управле-
ния купечества подданных его царского величества консулем
Семену Аврамову», а Алексею Баскакову — его наместником
в Шемахе. Сначала консулом в Шемаху был назначен гвар-
дии капитан Баскаков. 3 октября 1720 г. ему выдали «верящую
грамоту» на имя шаха и письмо канцлера шемахинскому хану.
Баскаков находился по пути в Иран7, когда после возвраще-
ния Петричиса консулом в Исфахан был назначен Аврамов,
а Баскаков — его заместителем в Шемаху. Это были первые
русские консул и вице-консул в Иране.
21 декабря 1720 г. С. Аврамову был вручен официальный
документ — первая консульская экзекватура. Интересен он еще
и тем, что в нем указан повод для установления консульского
«надзирания» в Иране — не беззаконные действия иранских
властей в отношении русских купцов, а «непорядки и ссоры»
между ними [3, с. 7].
В грамоте, выданной Аврамову, после титулов сообщалось,
что, согласно п. 8 ассекурации, купцы «выбрали от себя для
управления и надзирания тамо их купечества и престереже-
6 Нравное и любительное — дружественное и понравилось шаху.
7 Это следует из письма президента Коммерц-коллегии Петра Толстого
к Головкину, в котором сообщалось о назначении Аврамова и Баскакова в
Иран [3, с. 1].
245
ния всяких при том непорядков и ссор, от тех подданных на-
ших, иногда происходящих из 'нашей росийской нации нам
любезноверного и в комерции искусного Семена Аврамова...».
И что мы, Петр I, для «комерции пользы соизволили и опреде-
лили помянутого Семена Ав-рамова ко управлению и надзира-
нию... и содержании в том доброго порядку в тех местех, где
купечество (подданных наших отправляетца консулем. И пре-
бывать оному при дворе Вашего шахова величества. И тре-
буем от вашего величества друже[лю]бно, дабы вы повелели
не токмо помянутому нашему консулу Аврамову свободно в
Вашем государстве впредь до нашего указу пребывать, [но] и
во всем том, что он в делех, от нас ему врученных и по нашим
посылаемым к нему указом, а особливо в комерции наших
подданных, вашему величеству доносить и учрежденным ва-
шим начальником от времени до времени представлять будет,
полную веру подавать. И в продчем ему все те привилегии и
прерогативы дозволить, которые к данному ему от нас харак-
теру консульскому принадлежат (как и в других государствах
обыкновенно то чинитца), но и такими резолюциями онаго на
предложения ево всегда онабдевать, како того между нами и
вашим величеством сущая дружба и общая обоих наших го-
сударств польза требует. И приказами свои указы к ханом и
другим управителем отправить, дабы по его предложениям
нашим подданным всякое вспоможение чинено было». А так
как «миопия непорядки», главным образом в Шемахе, проис-
ходят из-за отсутствия там надзирания, «того ради помянутые
ж наши подданные купцы выбрали ко управлению и надзира-
нию купечества их тамо пребывать от помянутого нашего кон-
суля Аврамова наместником нашей же росийской нации Алек-
сею Баскакову, которому да повелите ваше величество тамо,
в Шемахе, свободно пребывать» [3, с. 6—8]. В грамоте опре-
делены права Баскакова на обращения «о непорядках» к ше-
махинскому хану и даже ко двору шаха, если местный хан не
примет нужных мер по защите интересов русских купцов.
В заключительной части грамоты выражены пожелания шаху
счастливого государствования. Грамота подписана 21 декабря
1720 г. [3, с. 8, 9].
Кроме грамоты к шаху Баскакову дали «Рекомендательное
письмо» от 21 декабря 1720 г. ГКИД за подписью ее четырех
членов: канцлера Головкина, его помощника Шафирова, Остер-
мана и Степанова. Письмо считалось посланным канцлером
к шемахинскому хану. Оно было составлено в духе приведен-
ной грамоты, но только применительно к хану Шемахи. Отли-
чительная его особенность — фраза о взаимности, которой не
было в грамоте к шаху: «Но и определенному от него [Авра-
мова] наместнику Баскакову ради управления комерции под-
данных его царского величества в Шемахе в пребывании оного
тамо всякую свободность дозволить, за что взаимно в государ-
246
ствах его царского величества посланным его шахова величе-
ства равномерно воздано будет» [3, с. 16, 17 об.].
Новые документы были вручены Баскакову 6 января 1721 г.
уже в Астрахани, а «прежний указ и грамоты от А. Баскакова
отобрал», сообщил в ГКИД новый губернатор Астрахани
А. Волынский [3, с. 32].
Так претворилось навечно в жизнь положение п. 8 торго-
вого соглашения А. П. Волынского, согласно которому, как
писал В. А. Уляницкий, «в принципе разрешение учреждения
русского (консульства в Персии было достигнуто» [85-а, с. 204].
А. А. Зонненштраль-Пискорский же признал его за «шаткое
юридическое основание... о допущении российских консулов
на персидской территории» [35-а, с. ПО]. Прав оказался
В. А. Уляницкий; этот пункт оказался одним из крупнейших
достижений А. П. Волынского.
Глава- XI
ПРИЛОЖЕНИЯ К ЖУРНАЛУ ВОЛЫНСКОГО
В предисловии указывалось, что из 627 двойных листов
Журнала Волынского отведено было под его повседневные
записи 459 листов. Остальные 168 представляют собой разного
рода выписки из Журнала или из реляций и донесений Волын-
ского в Петербург, а также подшитые к Журналу отдельные
документы, такие, как Дневник экспедиции Андрияна Лопу-
хина, следовавшей от Шемахи до р. Терек [с. 461—502 об.];
Журнал морского тракта за 1718 г. [с. 503—508 об.] и др.
Так как все основное из Дневника Лопухина Волынский
изложил на с. 390—410 об. своего Журнала, а Журнал мор-
ского тракта не представляет интереса, ознакомление с при-
ложениями Журнала Волынского можно начать с рассмотре-
ния вшитой тетради, с пронумерованными страницами (509—
551 об.). Эта тетрадь озаглавлена так: «Журнал на персидскую
карту с кратким описанием провинцей и городов (лежащих
по Каспийскому морю и протчих) и о положении мест некото-
рых, чрез которые я имел путь, и что оде видеть мог; и где
есть какие пути удобные или нужные к проходам армее, также
и о раз-стояний мест по обоим моим трактам как туда, так и
назад, описывая повседневно с 1716 года» [10, с. 509—551 об.].
Действительно, записи велись ежедневно с 7 августа 1716 г.
(выезд из Астрахани) до 26 июня 1718 г. (день выезда из Ни-
зовой). Большинство дат и описаний событий дневника Лопу-
хина встречаются и в Журнале Волынского.
Вел этот Журнал, очевидно, кто-то из военных. Возможно,
подпоручик Матвей Карцев. Записи носят в основном военный
характер: описание дороги, ее состояния, профиля; расстояния
между отдельными пунктами; отмечается наличие воды, про-
довольствия и фуража и т. п. Описаны два маршрута посоль-
ства (туда и обратно)—от Шемахи через Тебриз в Исфахан
и обратно через Гилян.
Журнал интересен также и тем, что в нем описывается от-
ношение местного населения к посольству. Наиболее враж-
дебно настроенным к посольству оказалось население Азер-
байджана.
Небезынтересны и статистические данные: первое пребыва-
ние в Шемахе длилось 69 дней; в Тебризе — 26; в Исфахане —
171; в Шемахе вторично—166. Всего 432 дня. Если вычесть
эту цифру из 733 дней пребывания посольства в Иране (с 29 ав-
248
густа 1716 г. до 26 июня 1718 г.), получится, что в пути оно
провело 301 день. Следовательно, свыше 40% времени у посоль-
ства ушло на дорогу.
Однако обещанное в «Журнале на персидекую карту» «крат-
кое описание провинцей и городов» отсутствует. Оно дано в
приложении «Описания городов» [10, с. 553—576] и разрознено
на страницах 589—598 об.
Представляет интерес и протяженность в агачах (5—6 верст)
и верстах обоих маршрутов. Первый (через Тебриз) — 180 ага-
чей, или 1079 верст; обратный (через Гилян) — 153 агача, или
927 верст [10, с. 527, 527 об., 545 об.]. Цифры, разумеется, при-
близительные, так как приведены они со слов местных жителей
или властей.
В «Описаниях городов» значится 18 городов и городков.
Среди них: Шемаха, Агарь, Тебриз, Зенгань (Зенджан), Султа-
нке, Савэ, Кум и Кашан, Натане (Натенз), Исфахан, Фарабат,
Казвин, Менджиль, Решт, Кескер, Астара, Ленкорань и Кызыла-
гач и др. [10, с. 553—576]. Описания их, краткие по форме и
довольно поверхностные по содержанию, все же имеют некото-
рое познавательное значение и сегодня, так как показывают
состояние этих городов ,в начале XVIII в. Например, наряду
с географическим описанием Шемахи Волынский характери-
зует развал финансовой системы Ирана, произвол и казно-
крадство местных «управителей». При официальном годовом
доходе Ширванской провинции 8 тыс. туманов (80 тыс. руб.,
как считал Волынский) «управители города... забирают вдвое
и втрое и по своим карманам делят, как и нынешний хан учи-
нил», собрав около 200 тыс. руб. [10, с. 553—554]. Там же дает-
ся оценка отношения жителей Шемахи и Решта к «чюжест-
ранцам». «Народ здешней, — пишет Волынский о шемахин-
цах, — зело своеволен, между которыми чюжестранным жить
трудно, а особливо к росийскому народу зело ненавистны и
сколько могут пакости чинят». Особенно плохо было русским
торговым людям до прибытия посольства в Шемаху. Их не
только камнями забрасывают, но «часто и ножами колют, а
сатисфакции (в том числе и по суду) сыскать невозможно»
[10, с. 554, 554 об.].
Следующее приложение к Журналу называется «О состоя-
нии государства и о доходах» [10, с. 557—587]. Оно не только
самое большое, но и самое содержательное. Особенность его —
краткость и резюмирующая форма изложения. Не случайно
Е. С. Зевакин опубликовал выдержки именно из этого прило-
жения [33, с. 6—7]. Состоит оно из следующих разделов: «О на-
роде» (3 с.); «О разности вер» (2 с.); «О римлянах» (1 с.);
«О комерции» (3 с.); «О компании индейской» (3 с.); «О ком-
пании джульфинской» (2 с.); «О (купцах росийских» (11 с.);
«О мерах и весах» (3 с.); «О провинциях» (20 с.); «О крепо-
стях» (4 с.); «О войсках» (21 с.); «Об артилерии» (5 с.).
249
Знакомство только с наиболее характерными частями по-
именованных разделов позволяет судить об уме и наблюда-
тельности Волынского.
Раздел «О народе» [10, с. 578—579] Волынский начинает
с сентенции: «Я удивляюсь, чего ради в нынешнее времена
Персия такую имеет о себе славу, о которой прежде сего до-
вольно я от многих слыхал... [и поверил было этому], однако ж,
когда мне случилось оной видеть, то ничто иное только что
фабулами (сказками) слухи наши наполнены были... паче же
внушено [нам] было, бутто Персидское государство богатство
имеет и доходы .в государственную казну немалые собираются,
но сие весьма произошло от неизвестных (не знающих людей),
ибо вместо богатства [Иран] великую скудость имеют» [10,
с. 577—578 об.]. Проверив услышанное, Волынский пришел к
выводу, что «со всего государства не имеют доходов, разве
[только] 6 миллионов, и то с нуждою [собирают]», тогда как
прежде «собиралось миллионов по 15 и больше» (10, с. 577,
577 об.]. И происходит это «от непорядочных управителей,
которые больше ищут свою, нежели государственную пользу»,
что является причиной недовольства населения и повсемест-
ных восстаний, ибо «так озлобили народ своими поступками,
что редкия осталися места, где б не было ребелей [восстаний]»
[10, с. 577 об.]. «И тако, кратко сказать (делает он мрачный
вывод), что уже ныне Персия от того к конечному разорению
и падению приходит, хотя мы мнили [сначала], что она покой
имеет, однако ж не токмо от внешних неприятелей, но и от
внутренних [она, Персия] зело обеспокоена» [10, с. 578].
Однако Волынский с уважением подчеркивает общую чер-
ту народов Ирана — гордость и самоуважение, «понеже народ
персидской особливо гордой и зело своеволен». После того он
излагает свое мнение о верховном правителе: «Шах... суеверен...
[и что] сия власть [его] осталась в одном титуле (здесь — в
шахском возвеличивании), а он не в действе, и только что
почитают, яко государя и повелителя, а мало слушают...»
Здесь Волынский смело сравнивает бунтующих феодалов с
безропотно подчиняющимися шахской власти. «Те [из них]
выиграли, которые чинят бунты, нежели которые по должно-
сти подданства себе содержат, понеже оные великими нало-
гами отягчены, и платят чрезмерные поборы, но токмо больше
ис того корысти управителям, а не государю, которому оне при-
носят только листвие, а самые плоды у себя оставляют, что
уже вошло у них в обычай. И в то,м бедным подданным ми-
лосердия весьма нет, хотя б которые и единоверцы были, [а]
с протчими [немусульманами] и того поступают жесточае...»
[10, с. 578 об., 579].
Говоря о „разности вер“, о большом расхождении между
персами-шиитами и турками-суннитами, хотя они «одного за-
конодавца Махомета имеют», Волынский делает многозначи-
250
тельное замечание. К сожалению, он его не развивает, когда
пишет: «В вере между ними есть великие разколы, а под дер-
жавою персидскою немалая часть тех, которые согласны с тур-
ками. Того ради персиане великое от них подозрение имеют...»
И он утверждает, что суннитов в Иране много — «в редком
месте... где б оных не было», не говоря уже о том, что «в Тев-
ризе мало не все турецкой держат закон (сунниты), в Эрева-
не, в Шемахе, в Гиляне и в Астрабате, также и в протчих
пограничных местах большая часть оных [суннитов], нежели
персиян». Исходя из этого, он делает вывод, что если бы тур-
кам «не мешала война от христиан» и «не возбраняли б не-
удобные о них в Персию проходы», то «оные народы», осо-
бенно те из них (которые блиски к их границам), к 'своей им-
перии присовокупить».
Последняя часть фразы написана неграмотно. Очевидно,
автор хотел сказать, что соседние с Турцией иранские сунниты
не возражали бы против попыток Турции их «к своей импе-
рии присовокупить» [10, с. 579, 579 об.]. Справедливость такого
толкования подтверждают слова Волынского: «Понеже оные
[народы] больше склонность имеют и доброжелательнее [от-
носятся] к туркам, нежели к персианом» [10, с. 579 об.].
Раздел «О римлянах» (католиках), как и концовка преды-
дущего раздела о православной и католической религиях в
Иране, особого интереса не представляет, разве только фраза
о веротерпимости, что «как езувиты, так и протчих орденов»
миссионеры и католики пользуются в Иране большими преи-
муществами и «(кредитом (доверием)» при шахском дворе.
И «во многих городах [Ирана] публичные церкви имеют и мо-
гут явно протчих христиан обращать к своей церкви», чему
«персианя за противность не ставят и не запрещают Христиа-
ном, кто б какую веру ни держал» [10, с. 580].
Раздел «О комерции» [10, с. 580—581], как и следующие
за ним разделы «О компании индейской», «О компании джуль-
финской» и «О купцах росийоких» [10, с. 580—588], посвящены
вопросам торговли.
Здесь подход Волынского был односторонним. Ему чуждо
было стремление к глубокому знакомству с экономикой стра-
ны, к изучению ее сельского хозяйства и ремесла. Его рас-
суждения о торговле основаны на рассказах русских и иран-
ских торговых людей. Раздел «О комерции» он начинает с
утверждения, что сколько он «Персидское государство видел,
но не мог в ыном осмотреть государства их пользы, кроме
комерции», да и то лишь в случае, «ежели б в том был доброй
у них порядок и отверстые бы имели они глаза» [10, с. 580].
Однако «ни к чему народ их не тщателен (не привержен),
понеже лутчая государства их польза интересуется (проходит)
чрез чужие руки... в чем [и] обыкли (привыкли), в том и жи-
вут» [10, с. 580 об.]. Обосновывает это положение Волынский
251
историческими особенностями торговых сношений Ирана с
•португальской компанией из Гоа и английской, надо добавить
и голландской, прибравших всю торговлю к своим рукам, чему
способствовало то, что «весь шахов двор, как евнухи, так и
министры, великими дачами от них всегда одарены. И тако
чрез сей способ свободно» всякие товары и шелк-сырец «без
препятия покупают и посылают» в Европу и Индию. Для это-
го имеют на юге Ирана и в столице конторы, фактории, «ко-
торые управляют вместо консулов». Волынский неверно ут-
верждает, что три эти компании «как с своих привозных то-
варов... из Европы, так и с персидских... пошлин в Персии с
продажных и с купленных товаров не платят», хотя он здесь
же добавляет противоречивое утверждение о взимании «кроме
того, что положенное со всяко во также» [10, с. 581]. Пишет он
и о другом правовом (капитуляционном) режиме английских
и голландских купцов. Так, в случае «ежели должник... не пла-
тит, какова б народа он ни был, однако ж могут его у себя
арестовать и поступить,, как с шклявом, доколе весь долг за-
плачен от него будет». И за это «им от персиян никакова
возбра[не]ния нет и протестовать не могут, хотя бы и персияни-
на какова задержали» [10, с. 581]. Подметил Волынский и то,
что у англичан «торги зело умалели, а португальцы ныне уже
мало и имеют» [10, с. 581, 581 об.].
В разделе «О компании индейской» Волынский парадок-
сально заявляет, что «индияня в Персии великое купечество
(торговлю)... имеют... зело их в Персии многолюдно», а так-
же, что они «пред другими особливо [народ] простой... [и] в
купечестве зело снискательны1 и во всей Персии торги свои
имеют» [10, с. 581]. Наряду с этим он пишет, что «персияня
[их] за скотов почитают и некоторые утеснения и обиды чинят
им», однако «всего Персидского государства деньги в руках
индейских, которые... нечеловечески, по-скотски живут, точию
получают в Персии великое богатство комерциею, также и...
деньги... отдают в ынтерес персианом». И далее, когда «в
Персии... потребны деньги в государственную казну на какие
расходы или подданным потребно на заплату податей, то не
могут инде (нигде) получить, кроме индейцов». Так же посту-
пают и когда «кто и из знатных пожелал себе ханство (губер-
нацию) или иной какой уряд1 2 гражданской, однако ж не мо-
жет получить ни чрез какие заслуги, кроме того, что обыкно-
венно все прибыточные чины получают [в Персии] чрез вели-
кие дачи... министрахМ и самому шаху», а деньги для этого
«займуют у индейцов, а потом, когда в правление власти всту-
1 Снискательны, сънискати — скопить, собрать, приобретать [82,
III, с. 775].
2 У р я д, от урядити—устроить, назначить, определить [82, III,
с. 1262].
252
пят, платят им материалами — шелком и протчим, от чего ве-
личия им, индейцам, прибыли» [10, с. 581 об., 582].
«О /компании джульфинской»3 Волынский записал, что из
персидских подданных «лучшие в купечестве — армяня, особ-
ливо компания джульфинская». Они торгуют с Европой через
Алеппо, борются за свою монополию и «другим препятие чи-
нят жульфинцы для своей одной пользы, от чего немалые дают
(как при двО|ре шаховом, так и управителям в Шемахи и Ги-
ляни) дачи, чтоб иным никому не провозил чрез Россию своих
товаров, кроме как 'компании. Паче ж сырец шолк не токмо
возить, но и покупать не до/пускают как чужестранных, так и
своих» [10, с. 582 об.].
С болью Волынский писал «О (купцах росийских». Начав
с плохого отношения иранских властей и местного населения
к русским торговым людям, он подробно изложил состояние
русско-иранских коммерческих связей начала XVIII в. По сло-
вам Волынского, «ни которой надии купцы так не утеснены,
как росийские, (которые в великом гонении и зело обидины
(обижены) от персиан» [10, с. 583], и русским купцам от них
приходится только откупаться — «давать немалые дачи». При-
быв (в Низовую и выгрузив товары на берег, «обыкновенно ос-
мотрещикам и протчим индукторам4 принуждены давать не-
малые дачи, чтоб напрасно их на таких пустых местех [как
берег моря] не задерживали». Если же разобьет судно «хотя бы
в 10 верстах от той пристани, куда надлежало пристать, то
обыватели приморских деревень нападают и грабят их, как
неприятелей». Обращения к властям бесполезны, «кроме того,
что управители оберут [награбленное у жителей] и им не возвра-
тят» [10, с. 583, 583 об.]. В городах же «от тамошних ханов,
также и от протчих управителей запечатывают товары их»,
выбирают лучшие «и велят малую цену заплатить... И сверх
того еще продержат деньги полгода». Нередки случаи невы-
полнения торговых обязательств, неуплаты денег за товары,
возврата товаров, «а иногда так в долгах и пропадает, а еже-
ли будет искать судом», то при всяком решении дела русский
купец «повинен судьям заплатить десятую часть против своего
иска». Более того, за «обиду купцам нашим... им невозможно
сатисфакцию сыскать, разве или чрез немалую дачу, или с
великим убытком учинить розделку (пойти на мировую) с тем,
кто ему должен» [10, с. 533 об.—584 об.]. В особую форму
притеснений в Иране выливаются всякого рода пошлины и
поборы. За непроданные товары в Шемахе или городах Гиля-
на берут налог, а вторично берут в тех городах, куда товары
вывезены. Также «и на мостах, и на заставах откупщики столь-
3 Под этим названием следует понимать не какую-то оформленную ком-
панию, вроде Ост-Индской, а только группу джульфинских купцов или груп-
пы их, объединившихся в торговые фирмы.
4 Индуктор — здесь начальник высокого ранга.
253
ко берут, сколько захотят... [а за отказ] бьют и насильно вы-
мучивают у них деньги» [10, с. 584 об., 585]. Главной причиной
беззащитности в Иране русских купцов Волынский считает
разобщенность их: «Однако ж первая та худоба, что компании
[русской] нет тамо [и] не токмо посторонние мешают, но и сами
между собою один другому пакости чинят. Также ежели где
кому и обида случитца, другие ему никогда не помогают, раз-
ве которые общие товары имеют». Характеризуя поведение
русских купцов за границей, Волынский не жалеет мрачных
красок: «К тому же так гнусно и мерско живут, что [как] ни-
который народ; так и между собою чинят повседневные ссоры
и драки напився, и с чего больше поношение и стыд приносят
всему [нашему] отечеству, нежели пользу, которых персианя
гнушаются и в домы свои допускать... [не хотят]...» В общем,
все купцы прочих «нацей все лутче имеют свободу в своих
торгах и порядок, кроме купцов наших» [10, с. 585 об., 586].
Волынский делает примечательный, а главное — самостоя-
тельный вывод о необходимости установления русской кон-
сульской службы взамен существующей практики назначения
иранскими властями толмачей, от которых «никакой пользы
и вспоможения никогда не бывало... которые еще больше вре-
дят им, нежели делают пользу», несмотря на то что они по-
лучают «от наших купцов на год рублев тысячу или больше
готовыми (наличными) деньгами». И если «впредь не будет
из наших тамо (в Иране) над купцами консул, то не надеюся
я, чтоб могло притить в доброе состояние и порядок комерция
наша» [10, с. 586, 586 об.]. Дополнительным доводом за уста-
новление консульской службы у Волынского является проти-
водействие русской торговле со стороны джульфинских куп-
цов. «Жульфинцы,— пишет он,— непрестанно о том трудятца,
и большая часть убытков и обид купцам нашим от них проис-
ходит» [10, с. 586 об., 587].
В заключительной части Волынский приводит список экс-
портируемых и импортируемых товаров: «Нам паче всего по-
требно ис Персии сырец шелк, также и вареной, а при том и
другие не без прибыли были б, а имянно: хлопчатая бумага,
парчи шелковые, бумажные ткани и овчины, кофе, пшено (рис)
и фрукты. Также и некоторые специалы (пряности)» [10,
с. 587].
Список явно не охватывает всей номенклатуры ввозимых
товаров: нет сафьяна, драгоценных камней, в частности бирю-
зы, ковров и т. п. «А из России [ввозятся] в Персию: сукна
галанс/кие стамеды5, штофы, кружева серебряные, по<зумент,
кружева нитеные, полотна, крашенина, иглы, бумага нищая,
кожи телятиные красные и черные, также и сырые кожи, мехи
5 Стамеды, ст а мед — вид шерстяной ткани, ныне не вырабатывае-
мой -[75, 14, с. 1963].
254
бельи и горностаевые, собольи, корольки красные, янтарь хру-
стальной». Из числа «заповедных» (запрещенных к вывозу
без особого разрешения): «сталь, железа, тазовая и протчая
медь, олово, свинец. И хотя оные и заказано провозить, одна-
ко ж оных вещей провозят не мало, кроме одного дегтя... по-
неже там ни к чему не потребен».
И этот список неполный. Нет в нем традиционного широ-
кого ассортимента славящихся на весь мир соболей, куницы,
лисицы, в том числе и чернобурой, и других видов мехов и
изделий из них. Нет воска, моржовой кости и других товаров.
О ценах Волынский не сообщает. Вопрос же о прибылях ос-
вещает весьма оригинально и естественно со слов купцов,
склонных преувеличивать трудности и преуменьшать прибыли:
«Токмо редкие тамо товары, чтоб не с убытком [продаются]...
Понеже персидская манета против росийской мало не вдвое.выше
векселем (курсом)»6 [10, с. 587 об.]. И разъясняет далее, что
если на ввозе в Иран русский купец «на тысячу рублев, хотя
и триста рублев учинитца в Персии накладу (убытка), то еще
купец из своего капиталу не потеряет. Понеже у персидских
таваров может в (России временем иногда и в двойной капи-
тал /против тамошнего присовокупит» [10, с. 587 об., 588].
В разделе «О мерах и весах» описаны весовые системы —
тавризская, исфаханская и шемахинская с переводом персид-
ских мер в русские.
Раздел «О провинциях» посвящен описанию некоторых из
них, «от которых Персия путчей интерес имеет»: пограничных
с турками, Ширванской провинции, Муганской степи, Гилянской,
Астрабадской, Мешхедской, Гератской и др. Сведения о них
почерпнуты Волынским из рассказов не всегда сведущих
людей из местного населения и поэтому не отличаются досто-
верностью. Однако некоторые из них представляют определен-
ный интерес. Так, о пограничных с турками провинциях Волын-
ский сообщает, что они «не малой интерес Персии приносят,
ибо великие караваны турецкие (по нескольку сот верблюдов)
для купечества туда приходят» [10, с. 590] и привозят серебро
из Турции. Иногда «большая (большую) часть привозят сереб-
ра, нежели иных товаров, которые в Тевризе турецкие купцы
сами отдают мастерам переделывать в персидскую манету.
И потом на готовые (наличные) деньги какие товары хотят
в Персии, покупают, паче же сырец шелк» [10, с. 590, 591 об.].
Волынский восхищался богатством Ширванской провинции.
В ней «и лесов довольно», звери, птицы имеются «и скотом
довольны и рабами, [но] лутчей интерес их шолк; которого
довольно везде родитца и редкая деревня, оде б не было шел-
ковых заводов»7. Интересны данные о многочисленности ар-
6 Разница в курсе русской и персидской валют — вопрос, отмеченный Во-
лынским, заслуживает особого внимания.
7 Шелк-сырец получали не заводским, а кустарным способом.
255
минского населения в Ширване и об отношении к ним властей:
«Хотя в вере великого препятия им махометанцы не чинят,
однако оные християня великими налогами и податьми отяг-
чены от них...», а поэтому некоторые добровольно омусульма-
ниваются [10, с. 592 об.].
Представляет интерес факт отказа жителей Муганской сте-
пи в 1717 г. принять назначенного шахом хана. Вместо него,
пишет Волынский, муганцы «выбрали из своего народа упра-
вителя (по-персидски — калантаря). Также и в протием во
всем уже учинились указам шаховым противность и многие
персидские партии (отряды) разбили и тако остались без вся-
каго страха от персиан». А так как они кочуют между Курой
и Араксом, то «персианом достать их невозможно». А ведь там
можно «собрать военных людей до 30 000» [10, с. 594, 594 об.].
В подразделе «О Гиляни» заслуживает внимания деление
Волынским Гиляна на несколько городов: «Кажной город
(Решт, Менджиль, Лагиджан, Кескер и Астара) особливое
правительство имеет» [10, с. 595]. Возможно, этим он хотел
сказать о какой-то «особливой» форме городского управления,
отличной от управления другими иранскими городами. Однако
это плохо вяжется с его описанием гилянаких городов и селе-
ний, приведенным выше.
В разделе «О крепостях» содержатся интересные све-
дения: «Сколько я персидских мест видел — нет крепости
ни одной». Этому утверждению предшествует сентенция,
что «еще сщасливы [иранцы], что против их бестия (бунтов-
щики, повстанцы), а не люди [военные] воюют» [10, с. 598].
И что в Иране не только нет крепостей, но и города «не укреп-
лены ничем» ни внутри Ирана, ни в пограничных областях
страны. Между тем иранцы считают их укрепленными. Поэто-
му Волынский вообще сомневается, «чтоб [они] умели крепо-
сти делать» [10, с. 599]. В подтверждение этого можно привести
высказывание Волынского о посещении им шахского «дворца-
крепости в Фаратабаде», названного Л. Локкартом, не без
иронии «Персидским Версалем» [97, с. 47]. Дворец построен в
1699 г. в 15 верстах от Исфахана. Осмотрев его, Волынский
пришел к выводу, что зря его «персы... за непреодолимую кре-
пость почитают. Однако ж я никакой крепости не видел... [так
как стены и башни сделаны] из сырых кирпичей, а сверх того
глиною обмазана». Не разваливается же она только потому,
что «щастлива сия мнимая крепость [тем], что великих часто
дождей тамо не бывает, а то б Бесконечно и от того могла
разоритца (развалиться)...» [10, с. 568]. Объясняя такое положе-
ние в Иране, он приводит похожие на анекдот рассуждения
деятелей Иранского государства: город без крепости «лехко
паки (снова) оной назад от неприятеля мошно отобрать, а...
укрепленное место... [от врага] труднее доставать (отвоевы-
вать)» [10, с. 599 об.]. В случае же войны «они полагают на-
256
дежду во (на) множестве своих янычар и в довольстве (боль-
шом количестве) пушек, которые они держат в своих гварни-
зонах ради обороны от неприятелей. Однако ж персианя и
того не имеют» [10, с. 600].
В разделе «О войсках» и «Об артилерии» Волынский не
перестает удивляться военному бессилию Иранского государ-
ства: «Я бы не мог поверить никому о войсках персидских и
не мнил бы, что они так безсильны. Ведая, что понеже хотя
они и не таковы сильны, как турки, но однакож и безсильными
бы почитать их невозможно, понеже государство их не мало.
А к тому ж, как я видел, [оно] и многолюдно...» Поэтому Во-
лынский полагал, что они «могли [бы] иметь армию свою, по
последней мере, в 100 000 стоящую, ежели не больше». Воен-
ные события 1717 г., свидетелем которых был Волынский, еще
раз утвердили его в мнении о бессилии шаха и как военного
деятеля [10, с. 600 об., 601].
Война требует денег. Для пополнения оскудевшей казны
шах решил, по словам Волынского, использовать сокровища
дворца. Для этого «по всем полатам сам ходить изволил, но...
вместо золота и серебра [нашел] порожние стены, где б воз-
можно чаял [быть] великому сокровищу и от древних еще пер-
сидских шахов». Убедившись в их отсутствии, шах «того ж
дня все свои вещи, сколько у себя имел золотых и серебряных
в сосудах и в протчем, велел переделать наскоро в манеты»
[10, с. 601 об., 602]. Но этого оказалось мало, и «знатно край-
няя нужда принудила» шаха прибегнуть к такому чрезвычай-
ному средству пополнения казны, как изъятие из гробниц «пра-
родителей своих персидских шахов (лежащих в городе Куме...
шаха Аббаса втораго), шаха Сефия (Сефи) и шаха Сулей-
мана, над которыми великие сундуки были обиты золотом и
зделаны изрядною работою... все ободрать, и что при том в
паникадилах и в подсвешниках, и в протчих сосудах золота
и серебра, котораго я немало видел [проезжая через Кум дваж-
ды], также переделать в манеты» [10, с. 602, 602 об.]. Когда
же после этого шах «пошел [из Исфахана] в Казбин», чтобы
возглавить войско, за ним «только одна конная гвардия сле-
довала [из] 500 человек, но и те, как сказывают, большая часть
ехала на ишеках (ослах) и на мулах» [10, с. 603]. Повторяет
здесь Волынский и курьезный случай с выступлением шаха
Султан Хосейна в поход в сопровождении «харем[а] (гарема)
его [уже] на 700 верблюдах на кажном по две госпожи» и т. д.
[10, с. 603 об.].
Шах торопился в Казвин, писал он, а «протчие войска зело
медленно собирались, и во всю мою бытность от того времени
даже до июня месяца 1718 году, когда я из Шемахи поехал,
не могли они собрать 30 000» [10, с. 603 об., 604].
О вооруженности иранской армии Волынский писал, что
лучшими войсками здесь считаются ширванские, «как в
17 Зак. 74
25Т
[о]ружье, так и в протчем перед другими Исправнее». Только
они одни «употребляют турецкие пищали», а персы «обычаи
крепко хранят и держат у мало не (у] все[х] фитильное ружье»
[10, с. 604, 604 об.]. (В прежние .времена Ширван поставлял
шаху до 10 тыс. воинов, а ныне шах потребовал только одну
тысячу, и Хосров-хан «изо всей провинции больше 500 и то
великою нуждою шесть месяцев набирал». Но как только они
«из Шемахи к Казбину вышли... народ, имянуемой лезги
(лезгины)... собрався пришли в [количестве] 8000 [человек] и
не токмо [деревни и селения], ио и некоторой городок... Ак таши
разорили... Пришли они уже к Шемахе» [10, с. 604 об., 605],
правители которой оказались беспомощными, и поэтому лез-
гины с ними совершенно не считались.
По исламским законам мусульмане не могут обращать в
рабство своих единоверцев. Лезгины же делают это открыто.
Волынский так описывает их действия: «И поистине великому
удивлению и смеху достойно, что оне, лезгинцы, чинят с пер-
еданы. Имеют оне в Шемахе особливой каравансарай... ко-
торой и называется Лезгинской... [где они] тех шклявов... при-
возят и продают персианом, которые так великодушно с ними
поступают, что не токмо оных арестовать, но за власных (соб-
ственных) своих подданных якобы за правдивых (истинных)
чюжестранцев полоняников [признают и] платят им настоящую
цену бесспорно...» [10, с. 605—606].
Безнаказанные разбои лезгинцев, овладевших дорогою Ше-
маха— Низовая, серьезно беспокоили Волынского. По его сло-
вам, если бы не мужество и храбрость солдат конвоя экспеди-
ции Андреяна Лопухина в апреле 1718 г., преподавших урок
силы русского солдата, посольству бы пришлось плохо. «И [мы]
прошли, того ради, [что лезгины] не осмелилися и на меня
нагло напасть... Однакож подсматривать два раза подъезжа-
ли» [10, с. 606, 606 об.].
Далее Волынский рассказывает о том, что персы еще счи-
тают «великими воинами шамфкальцов». Они подобны «гор-
ским черкесам и... к войне имеют склонность». Их воинствен-
ность объясняется тем, что они «мало не повседневные... [с
соседями и между собой имеют] ссоры... [угоняют скот], а вре-
менем и детей крадут». И у них обычай: «Кто совершенной
вор (разбойник), того за лутчаго воина почитают и хвалят»
[10, с. 606 об., 607]. Волынский вспоминает эхтема девлета,
бахвалившегося воинскими доблестями своих сородичей и
предлагавшего Петру I 200 тыс. шамхальцев для завоевания
Швеции. «Токмо [все это] сия пустая ложь, которою они стра-
щали меня, [а] свои слабости покрывали», — заключил Волын-
ский, напомнив еще раз о том, как 30 русских драгун отбились
от 3 тыс. шамхальцев [10, с. 607 об., 608]. И все же «от сей
бестии, шамфкальцов, великие пакости чинятца купцам росий-
ским, понеже когда... [их судно] прибьет погодою к берегам
258
шамфкальским (что мало не по вся годы бывает), то оные не
токмо товары их разграбят, но и людей всех поберут в плен,
что у них лутчей промысл (промысел), и потом разпродают
как в Персию, так и в Крым и в протчие места». То же самое
они делают «и с персидскими купцами (кроме того, что пер-
сиан и армян в полон не берут). Однакож персианя заказать
(запретить) им в том не могут» [10, с. 608—609 об.].
О качестве грузинских войск Волынский писал: «Я почитаю
во всей Персии лутчие войски — грузинские, которых между
всеми ими мошно8 воинами почитать... [а их] может собратца
от 15 до 20 тысечь, и у персиан обыкновенно выбираютца
(они в] спаселяры (или генералисмусы) из грузинских прин-
цов, также и в протчие чины обретающиеся в [персидском]
войске большая часть из грузинов определяют, понеже и в
прежние времена (со времен Аббаса I во всех войнах)... где
ка1кие викторией ни получали, токмо большая часть чрез гру-
зинцов [добывалась], о которых бы я великой заклад держать
мог, что ежели б [грузинские принцы и дворяне]... имели добро-
согласие между собою, поистине б не токмо от подданства пер-
сидскаго могли себя освободить, но еще б и от них (персов)
многие места без великого труда завоевали, понеже... персиа-
ня инфатерии никакой не имеют, а кавалерия их против гру-
змнцов хотя б она была числом и втрое больше, однакож ни-
когда [противостоять не будет» [10, с. 610, 610 об.]. Убийствен-
ный вывод о достоинствах иранской армии Волынский сделал
в конце раздела «О войсках»: «Ежели б регулярных штадро-
нов (эскадронов) 20 к ним [грузинских войск] присовокупить,
то б смело мошно чрез всю Персию с ними без всякаго страха
пройтить» [10, с. 610 об.].
Утверждение о возможности легкого, с небольшими воин-
скими силами завоевания Ирана Волынский подкрепляет вы-
сказыванием о полной небоеспособности иранской артиллерии.
И это несмотря на то, что он собственными глазами «видел
немалую артилерию в... Гиспогани, поставленную подле его
(шахова) главного дома и замка около 100 пушек» [10,
с. 610 об.]. К такому выводу он приходит не потому, что пушки
мелкого калибра или устаревшие, ибо «есть некоторые изряд-
ного мастерства», а потому, что орудия содержатся в небое-
способном состоянии. Хотя он «довольно примечал, но не
мог ни одной пушки присмотреть, под которою бы по ее пре-
порции (размеру) лавет [лафет] был, а некоторые и без ко-
лес, положены на толстых бревенчатых обрубках» [10, -с. 610 об.,
611]. А главное — персы не умеют ими пользоваться. Так, «из
некоторых [пушек], ежели и не изо всех, чаю, лет 100 стрельбы
не бывало [10, с. 611]. Персеяня ни малого искуства в ортиле-
рии не имеют, и как при дворе их в резиденции, так и в прот-
8 Здесь у Волынского вычеркнуто слово «прямыми», т. е. настоящими.
17* 259
чих городах во всю мою бытность в Персии в два года я не
слыхал и не единаго выстрела пушечнаго». На вопросы
«знатным господам», стреляют ли они из пушек, хотя бы «для
какова торжества», Волынскому отвечали, что на такие слу-
чаи у них существует обычай — «стучать в бубны, чему нароч-
ные (специальные) обучены люди, и [они это делать] зело
умеют» [10, с. 611 об., 612].
Вспоминает Волынский, как эхтема девлет и «присутст-
вующие господа посмеялися о стрельбе пушечной», говоря, и
это выглядело своего рода «теорией», «что то не добраго (храб-
рого) сердца салдат, дело иметь во время баталий пушки.
Доброму воину надлежит иметь доброе сердце и вострую саб-
лю против неприятеля» [10, с. 612, 612 об.].
На страницах 613—620 об. (случайно вшитых) повторяют-
ся частичные сведения о крепостях, войсках и артиллерии.
Последние 621—627 двойные листы Журнала Волынского
посвящены перечню дат, связанных с пребыванием его посоль-
ства в Иране; там же сделан подсчет полученных и недопо-
лученных от иранских властей кормовых денег на содержание
посольства.
Этими сведениями заканчиваются приложения и Журнал
Волынского.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Деятельность А. П. Волынского в Иране в 1716—1718 гг.
и историческое значение его посольства не могут быть оцене-
ны однозначно. Волынский находился в Иране за четыре-
шесть лет до крушения Сефевидской державы. После захвата
Махмудом Хотаки Исфахана (в конце 1722 г.) положение
внутри страны резко изменилось. Коренные перемены произо-
шли и во взаимоотношениях Иранского государства с соседни-
ми странами, и в первую очередь с Россией и Турцией. Поэтому
и оценивать деятельность посольства Волынского в Иране сле-
дует исходя из обстановки, сложившейся в стране с конца 1718 г.
по 1721 г. и после 1722 г.
Однако при всех условиях необходимо отметить большие
заслуги Волынского как дипломатического представителя Рос-
сии, действовавшего в сложнейшей ситуации и блестяще вы-
полнившего возложенную на него правительством Петра I
миссию, а также -как автора Журнала и многочисленных ре-
ляций и донесений, историографическая и литературная цен-
ность которых огромна и выявлена еще далеко не полностью.
Чего же добился А. П. Волынский в Иране? Как выполнил
он задачи, сформулированные в инструкции от 7 мая и в ве-
рительной грамоте от 30 мая 1715 г.?
Во-первых, он восстановил дружественные отношения меж-
ду Россией и Ираном. Во-вторых — добился принятия при
шахском дворе русского резидента. Более того, Волынский
впервые в истории русско-иранских отношений создал, соглас-
но 8-му пункту заключенного им торгового соглашения с Ира-
ном 30 июля 1717 г., русскую консульскую службу в Иране.
Одного этого достаточно для высокой оценки дипломатической
деятельности посольства Артемия Волынского.
В-третьих, он заключил торговое соглашение, что мно-
гие русские и зарубежные историки считают самым главным
в его деятельности, а также изучал пути и возможности тор-
говли с Индией.
Переговоры о соглашении проходили в обстановке открытой
враждебности ik русскому посольству. Причиной тому были
не только хивинский поход А. Бековича-Черкасокого и прово-
кационные слухи о концентрации русских войск в Астрахани
и на Тереке, но и общее состояние неуверенности и нервозно-
сти, царившее в центре и на местах. В тисках сплошных не-
удач правительство Султан Хосейна опасалось, что иностран-
цам станет известно о катастрофическом состоянии страны.
261
Поэтому оно стремилось как можно быстрее избавиться
от свидетеля — представителя сильного Российского государ-
ства.
Торговое соглашение (а не договор) как одностороннее
обязательство иранской стороны от 30 июля 1717 г. представ-
ляет собой разновидность турецкой капитуляции XVI в. [2а,
с. 168—169]. Кстати, Волынский свои пункты иногда называл
капитуляциями [15, с. 23]. Однако шахская капитуляция от
30 июля 1717 г. в отличие от капитуляций XVII и XVIII вв.
была ратифицирована Россией и Ираном. К тому же она ис-
ходила из торговых интересов обеих сторон.
Возникает вопрос, почему в июле 1717 г. было подписано
одностороннее торговое соглашение (капитуляция), а не дву-
сторонний договор. Вероятно, потому, что переговоры о тор-
говом договоре (как это было при заключении с Францией
договоров 1708 и 1715 гг.) привели бы к длительным взаим-
ным прениям, а следовательно, и к долговременному пребыва-
нию Волынского в Исфахане. А этого-то шахский двор и не
мог допустить. Поэтому шах Султан Хосейн, несмотря на свою
отрешенность от государственных дел, поспешил лично заве-
рить Волынского, что все его пожелания в области торговых
дел будут удовлетворены. Для этого наиболее подходящей
формой сочли одностороннюю дипломатическую акцию — ка-
питуляцию.
В конечном же счете оказалось, что неблагоприятная ат-
мосфера, сложившаяся вокруг переговоров в Исфахане летом
1717 г., как это ни парадоксально, помогла Волынскому до-
биться успеха, хотя и не в оптимальном варианте. Ему при-
шлось довольствоваться односторонним обязательством перво-
го министра шаха Фатх Али-хана Дагестани в урезанной фор-
ме. Соглашение исходило из равноправия сторон и взаимных
•интересов. А принцип взаимности был подчеркнут в ратифи-
кационной грамоте государственного канцлера Г. И. Голов-
кина шемахинскому хану от 21 декабря 1720 г.
Однако некоторые пункты инструкции русского правитель-
ства от 7 июля 1715 г. Волынским выполнены не были, напри-
мер пункт о заключении военного союза с Ираном против
Турции. В условиях предстоящей войны с Османской импери-
ей русская сторона была крайне заинтересована в подписании
такого союза. Но Волынский видел его явную нереальность.
Экономический и политический развал государства исключал
возможность оказания Ираном какой-либо военной помощи
России в войне с Турцией. Поэтому Волынский так формально
отнесся к выполнению этого задания, ограничившись, по суще-
ству, поверхностным зондажем в беседе с первым министром
Ирана.
/Никаких следов не оставил Волынский ни в Журнале, ни
в реляциях и донесениях о выполнении 8-го пункта инструк-
262
ции, предписывавшего посольству привлечь на сторону России
симпатии народов, исповедующих православие, и в первую
очередь армян (в частности, армянских купцов). Он много
писал об отрицательном впечатлении, произведенном на него
армянскими купцами, особенно из Новой Джульфы. Не исклю-
чено, что Волынский вообще пренебрег этой проблемой. Ве-
роятно, он также не выполнил наказ подробно осведомиться
о положении христиан в Иране. Интересы его ограничились
грузинами. Хотя и к ним, особенно к их княжеской верхушке,
он отнесся с недоверием, отрицательно отозвавшись о Вах-
танге Леоновиче и его посланце Фарседан-беке. Но грузинские
войска он считал лучшими в Иране, высоко оценивал их бое-
вые качества.
Не выполнил посланник также пунктов инструкции о пост-
ройке в Иране русской православной церкви и о создании новой
пристани вместо Низовой, так как не смог преодолеть подозри-
тельность, косность, фанатизм первого шахского министра, уз-
ревшего в желании русской стороны построить более удобную
пристань реальную угрозу Ирану.
Наряду с этим необходимо отметить, что Волынскому уда-
лось добиться успеха по некоторым существенным вопросам
русско-иранских отношений, не предусмотренным инструкцией.
Так, крупным успехом следует признать отправку экспедиции
А. Лопухина сухопутным путем через Дагестан в Астрахань
с целью изучения и описания этого маршрута. Аналогичную
задачу решил и сам Волынский при следовании на обратном
пути из Исфахана в Шемаху через Гилян. О ценности получен-
ной информации говорит тот факт, что ее использовало не
только правительство Петра I в 1723—1724 гг. Эти данные были
даже в руках А. В. Суворова (1729—1800), подготовлявшего в
январе 1780 г. в Астрахани поход на Гилян [37а, с. 28].
Удача сопутствовала Волынскому и при разрешении в прин-
ципе вопроса о русских полоняниках. Впервые -иранская сто-
рона обязалась возвращать их в Россию, признав также, что
потерпевшим кораблекрушение у персидских берегов следует
оказывать помощь, а не грабить их и не продавать в рабство.
Особо следует сказать об успешном сборе Волынским ин-
формации об Иране. 2-й и 4-й пункты инструкции (о всесто-
роннем и детальном изучении состояния Иранского государст-
ва) выполнены посольством с предельной тщательностью,
старанием и умением. Не ограничиваясь описанием увиденного
и услышанного, Волынский в силу своих возможностей про-
анализировал причины расстройства дел в стране. Информи-
руя о непорядках, восстаниях, разложении государственного
аппарата в центре и на местах, о технической отсталости ар-
мии, неспособности шаха Султан Хосейна и его первого ми-
нистра к управлению страной, Волынский сделал вывод о не-
избежности скорого краха Сефевидской династии. Меткие и
263
хлесткие характеристики, данные им шаху и его первому ми-
нистру, если исключить крайности в выражениях («дурачок»
и «всякого скота глупее»), которые, к сожалению, вошли в
фонд русской и зарубежной иранистики, свидетельствуют о
недюжинном уме и наблюдательности Артемия Волынского.
Под внешней блестящей мишурой сефевидского великолепия
Волынский разглядел религиозное ханжество, фанатизм, лень,
косность, тупость, жестокость и дикий консерватизм управляю-
щих страной лиц. Однако, будучи сыном своей эпохи и среды,
Волынский не смог понять истинные социально-экономические
и политические причины падения Ирана. Главным виновником
этого он считал негодного к управлению, ленивого и слабо-
вольного Султан Хосейна, полагая, что замена его умным и
энергичным шахом в корне изменит положение дел в стране,
хотя порой и -сомневался в этом.
Всесторонняя информация Волынского о жизни Иранского
государства и его выводы о неизбежности краха Сефевидской
державы были настолько убедительными, что в какой-то мере
побудили Петра I к проникновению в богатые сырьевыми ре-
сурсами прикаспийские провинции Ирана с перспективой пря-
мой торговли с Индией — страной сказочных богатств.
Примечательно также, что в своих рекомендациях Петру I,
содержавших обещания легкой победы над персами небольши-
ми военными силами, Волынский ни разу не упомянул о таком
важном факторе, как опасность для Ирана турецкой агрессии.
Возможно, потому, что он не получал своевременно из Петер-
бурга политической информации о положении дел хотя бы в
ближневосточном регионе. Ему оставалось полагаться в своих
рекомендациях о завоевательных возможностях России в Ира-
не только на собственную инициативу и домыслы, а также на
природный ум.
В чем ценность информации Волынского? Ведь многие, и в
первую очередь французский торговец драгоценными камнями
и путешественник Шарден, за 30—40 лет до Волынского опи-
сывал и недостатки и слабости Ирана. Объясняется это, оче-
видно, необычностью сведений Волынского. Шарден сообщал
обширные, но разрозненные факты, Волынский же представил
систематизированные, основанные на конкретных и многогран-
ных наблюдениях данные с лаконично-выразительным описа-
нием почти всех сторон жизни Ирана. А главное — у Шардена
описывается -прошлое, а у Волынского — настоящее, с убеди-
тельными выводами о неизбежной и скорой гибели сефевид-
ской династии.
Несколько по-иному должна оцениваться миссия Волын-
ского в свете исторической и политической обстановки, сло-
жившейся после 1722 г. — года завоевания Ирана афганцами-
гильзаями. Все достижения Волынского оказались сведенными
на нет. Так, крупнейшее из них — торговое соглашение (за ис-
264
ключением части 8-го пункта об установлении русской кон-
сульской службы в Иране) уже к 1723 г. фактически было
аннулированным, ибо экономические отношения с внешним
миром у Ирана прекратились, а в 40-х годах они строились
уже на основе договоров 1732 и 1735 гг.
Доскональное изучение и многогранная информация Во-
лынского о катастрофическом 'состоянии Иранского государ-
ства, безусловно, способствовали принятию Петром I реше-
ния об оккупации трех северных провинций Ирана. Петр I,
несомненно, учитывал, что крушение Сефевидской державы
в 1722 г., захват Османской империей западных и северо-за-
падных областей Ирана в 1723—1724 гг. и ее дальнейшие аг-
рессивные вожделения привели бы к гибели Ирана как суве-
ренного, независимого государства и создали бы чрезвычайно
опасную угрозу на южных и юго-восточных рубежах России.
Турецкая агрессия была предотвращена русско-турецким до-
говором от 12 июля 1724 г. Вместе с тем оккупация русскими
войсками Дербента, Баку и небольших территорий Гилянской
провинции привела Россию к большим материальным, а глав-
ное людским потерям. Л. Локкарт (неизвестно, на каком осно-
вании) исчисляет их в 130 тыс. человек. Он завысил цифру
действительных потерь более чем в четыре раза. Согласно до-
несениям генерала В. Левашова, главнокомандующего оккупа-
ционными силами на севере Ирана, потери русских войск от
болезней и эпидемий за все эти годы не превысили 30 тыс.
человек. В конечном счете Россия добровольно возвратила по
мирным договорам с Ираном 1732 и 1735 гг. захваченные у
него земли.
Некоторые иранские историки, излишне почитающие На-
дир-шаха (1736—1747), неправильно считают, что он, «вели-
кий полководец», силой отобрал у России иранские провин-
ции. Нельзя согласиться и с русскими историками, начиная
с С. М. Соловьева, утверждавшими, что оккупированные земли
Ирану возвращены по соображениям необходимости заключе-
ния с ним военного союза против Турции. Многолетняя прак-
тика переговоров с Ираном о таком союзе всегда заканчивалась
более или менее ловким уклонением иранской стороны от его
заключения или выполнения (например в 1732—1739 гг.).
Основная причина возвращения Ирану прикаспийских про-
винций заключалась в том, что Россия не столько нуждалась
в трудных для освоения иранских землях, сколько боялась и
не могла допустить (из соображений безопасности своих юго-
восточных границ), чтобы Турция захватила их и вышла на
берега Каспия. То, что Петр I рассматривал оккупацию при-
каспийских провинций Ирана как временную меру, видно из
его инструкции своему послу И. Толстому от 28 сентября
1722 г. Наши интересы, писал он, сводятся к тому, чтобы «це-
лостность персицкого государства содержана была и турки в
265
те места не вселились» (61, с. 615; 17а, с. 195]. Через два года
после смерти Петра I правительство Екатерины I (1725—1727)
склонялось 'к мысли о возврате Ирану его провинций. Однако
ввиду трудного положения Тахмаспа III. (1722—1732) решили
отложить эту акцию до восстановления сил Иранского государ-
ства, чтобы оно смогло удержать эти земли в своих руках.
Возвращение их по договорам 1732 и 1735 гг. было обуслов-
лено обязательствами Ирана не допустить завоевания этих
земель турками. В основе же всей этой политики лежал эко-
номический фактор — неготовность русского капитала к ос-
воению северных провинций Ирана. Но одно бесспорно: лишь
благодаря временной русской оккупации трех северных иран-
ских провинций эти земли остались в составе Ирана. Более
того, Россия сохранила Иранскому государству его суверени-
тет, независимость, заставив «Турцию признать персидского
шаха в качестве суверенного государя» [61, с. 618].
Какова же роль посольства Волынского в этих грозных
событиях, в орбиту которых были вовлечены Иран, Афгани-
стан, Россия и Турция? Выше было сказано, что в осуществ-
лении восточных планов правительства Петра I Волынский
принял самое активное участие и своей деятельностью в Ира-
не в 1716—1718 гг. и в Астрахани в качестве ее губернатора
в 1719—1725 гг. Советский историк В. И. Лебедев утверждает,
что Волынский сыграл «главную роль в подготовке русско-
персидской войны 1722—1723 гг.» [48, с. 28]. Мнение не новое.
Его разделяют и В. П. Лысцов [51], и В. Комарова [43], и
Г. В. Мельгунов [55], и С. М. Соловьев [80 и 81], и современни-
ки Петра I Джон Белль [22], Ф. И. Соймонов [78] и др.
И все же преувеличивать роль Артемия Волынского не сле-
дует. Разумеется, не вызывает сомнений, что представленные
им материалы об Иране 1716—1718 гг. и сила личного убеж-
дения в какой-то степени повлияли на решение Петра I
начать поход на Иран в условиях реальной опасности турецкой
агрессии в эту страну. Но ведь этот поход был предопределен
Петром I и до этого!
Следует также отметить, что, несмотря на наблюдательность
и добросовестность осмысливания событий, Волынский не су-
мел предвидеть всех трудностей, связанных не столько с за-
воеванием иранской территории, сколько с удержанием и ос-
воением ее. Дело было не только в губительном для русских
солдат климате, но и в том, что Волынский не понял, да и
вряд ли мог понять национальные особенности народов при-
каспийских провинций Ирана и их религиозный фанатизм.
Народы Гиляна не вели широких партизанских действий про-
тив русской армии, и потери ее от них были ничтожны. Однако
своим пассивным сопротивлением они создали атмосферу враж-
дебности в Гиляне, которая держала русские войска в грани-
цах занимаемых ими опорных пунктов. Более того, пресечены
>66
были любые попытки взимать с персов налоги. Таким обра-
зом, невыгодно было удерживать три иранские провинции в
своих руках и с финансовой точки зрения.
Вот почему, не преуменьшая роли Волынского, не следует
также преувеличивать значение его деятельности в истории
внешней политики России. Нужно признать, что он был только
исполнителем воли Петра I, хотя посольство его объективно
сыграло видную роль в трагических событиях, развернувшихся
вокруг тонущего корабля — Сефевидской державы.
И правильно утверждает советский историк Е. G. Зевакин,
что посольство А. П. Волынского действовало в переломный
период русско-иранских отношений [33, с. 3].
Понимал ли это Волынский? Понимал ли, что за всем этим
крылась борьба за мировые торговые пути, за «европейско-ази-
атский транзит мирового значения» [68, с. 7]? Очевидно, нет.
Его классовая принадлежность, его пренебрежение к вопросам
торговли дают основание полагать, что он не осознавал, в какую
международную игру был вовлечен.
Таковы соображения о роли А. П. Волынского во внешней
политике России и русско-иранских отношений первой четвер-
ти XVIII в.
Не менее значительным был вклад Волынского в изучение
истории Ирана. Однако в связи с тем, что его главная рабо-
та— Журнал—пролежала <в архивах более двух с половиной
столетий, эта сторона его деятельности была значительно ме-
нее известной. Восполняя пробел, автор обратился к этим цен-
нейшим материалам и, публикуя их, надеется, что он поможет
глубже (разобраться в истоках и движущих силах того серьез-
нейшего социально-экономического и политического кризиса,
который охватил Иранское государство в начале XVIII в. Ав-
тор надеется, что его работа внесет свой скромный вклад в раз-
витие культурных связей между обеими странами —добрыми
соседями на протяжении многих столетий.
ПРИЛОЖЕНИЯ
№ 1
Пункты, которыя я [Волынский] в конференциях...
предлагал, так же потом и на письме поданы на
персицком языке июня 2-го числа таковы.
1. Понеже в Государстве державы его царского пресветлого Величества
подданным его шахова Величества купецким людем джулфинцам и прочим
армяном (как приезжают для торгового промыслу) позволено им публичные
церкви для отправления своей веры. Того ради и его царское пресветлое ве-
личество желает дабы и во области его шахова величества против того позво-
лено было росийского народа людем построить церковь публичную, так как
иранские законники езуитов (иезуитов) и протчие имеют здесь свои церкви.
2. Как во время аудиенций его шахову величеству доносил, так и ныне
по указу его царского Пресветлого Величества Всемилостивейшего монарха
предлагает дабы росийским купцам позволен был всем способной торги во
всей Персии, и повелено б было по кипам всякие товары, а именно шолк сы-
рец в Гиляне и в протчих провинциях также и протчие товары и в государст-
во росийское без препятия вывозить, как и его шахова величества подданные
купцы имеют свободу в купечестве (торговле) своем в государстве царского
Пресветлого Величества.
3. Також во время государствования отца его, царского Пресветлого Ве-
личества великого государя царя Алексея Михайловича всея России само-
держца, то есть с прошлого тысяча шестьсот шесдесят седмого году во время
государствования шах Аббаса, также и {по смерти] шахова величества Аб-
баса во время государствования сына его Сулейман шахова Величества, то
есть в прошлом 1673 году били челом его царскому Величеству подданные
купцы его шахова Величества армяня джульфинской компании Григорей Лу-
сиков да Степан Ромоданской с товарищи, которые подали его шахова вели-
чества грамоты также и заручную челобитную от всей компании своей объяви-
ли и договорились в том, что им весь торг свой как протчие товары, так и
шолк сырец сколько онаго где родится, которой год во области шахового ве-
личества в Гиляне и в протчих местах, оной весь привозить для продажи в
Росийское государство, а другие пути, которые с купечеством своим оне чрез
турецкую землю и протчие те все пути отставили, в чем на себя из записи
дали, против которые и даны царского величества жалованные грамоты, а
ныне того своего договору оная компания джульфинская не содержала (не
выполняла), которой оне договор добровольно учинили и привозят в Ро-
сийское государство шелку сырцу самое малое число. Того ради, чтоб тому
договору повелено было им указом шахова Величества весь свой торг обра-
тить в Росийское государство, где им и самим поблизости пути способнее
проезд [будет] нежели чрез турецкую область, также и безопаснее.
4. О невольниках, которые подданные его царского пресветлого Величе-
ства Росийского государства природныя, а побраны от шемфкалов и от прот-
чих повся годно воровски, въезжавши в границы Росийские под именем дру-
гих и берут людей в плен. Также, когда какое судно разоб[ъ]ет на Каспий-
ском море при берегах держав шахова Величества то как солдат, так и ку-
пецких людей и протчих с тех судов берут. Также и товары грабят, а потом
развозят людей в разные места, и продав яко сущих пленников. А понеже
царское... Величество с его шаховым Величеством войны никогда [не имели
268
и так как]... именуется шахово Величество его царского Величества приятель,
того ради его царское... Величество желает дабы оные невольники сколько
есть в державе шахова Величества — сысканы ([были] и без сорно (без ссоры)
приятельски отданы были.
Также при том его царское Величество... о том просить повелел: которые
подданные его Величества [освобождаются из плену как из области турец-
кой, так и от протчих [земель] чрез государство персицкое, того ради, чтоб
его шахово Величество для любви (из-за приязни) царского Величества оные
повелел без задержания пропускать {через иранскую территорию] и всякое
им в том приятельски вспоможение чинить. Также и провожать до границы
державы его царского Величества.
5. На Каспийском море при берегах персицких пристаня Низовская и
Дербентская — зело мелки, где и бусы с великою нуждою (с великим напря-
жением, трудом) по песку тянут, а понеже (а посколько) для удобства [в це-
лях улучшения плавания по Каспию] бусы отставлены (отменены), что много
их пропадает от (из-за) морских погод, а делают, ныне лутчим морским
манером торговые суды для лучшего сохранения обоих государств [и] купе-
чества (торговли), которые в море форс имеют глубже и того ради, чтоб его
шахово Величество повелел обыскать (найти) иное место, где удобнее оным
судам приставать от погод (бурь) и там торг уста{но]вить. Также, чтоб в том
месте [шах] повелел сделать гостиной двор, как здесь обычай для купечества,
так и протчим чинится. Понеже от того, как росийским купцам великое разо-
рение, как ниже сего объявлено будет.
6. Об обидах, какие есть здесь в Персии, в Шемахе и в Низовой пристани
чинятся росийским и протчим подданным царского Величества, когда они
приезжают в Низовую с товарами, тогда джанишин Шабранской держит их
для своей корысти недели по три и по месяцу и принуждает их розвязывать
товары на пустом месте (напрасно). Он же, джанишин берет (взимает) с рус-
кого товару ныне харчей со вьюка по одному рублю [и] по четыре деньги (две
копейки), а прежде сего только брали 24 алтына (72 копейки), кой то (а это)
напрасно, понеже (посколько) в государстве росийском с персицких купцов
таких денег не берут.
Как приезжают в Шемаху {русские купцы] с товарами на гостиной двор
и товар досмотру развязывать и невелят долгое время для своих взятков.
Да и с тех же товаров выбирают на хана [Шемахи] и на диван бека лутчие
сукна и [с]тамеды и протчие товары. И ценят малою ценою не против (не
соответственно) настоящей, продажной цены. И тех денег за взятые товары
не выдают им по году и больше {чем] чинится всегда великой убыток и
остановка в торговом промыслу. Да и тех же денег берут с рубля по десять
даяков.
...Также и другие такие есть должники, которые не платят на (в) свои до-
говорные сроки, а бить челом на них невозможно, понеже с челобитчиков
наших берутся с сыску за челобитье с каждого тюменя (около 10 рублей) по
рублю, а в государстве росийском такова разорения подданным, купцам ша-
хова Величества не чинят.
Они купцы здешния как басурманы, так и армяне берут у купцов наших,
сторговався по [определенной] цене товары, и держат их у себя долгое вре-
мя, а потом вымарают и изомнут товар их и приносят к ним назад и бросают
перед лавки, не содержав того торгу, в чем им купцам росийским чинятся
великие убытки и умаленье в цене в том товаре.
Также росийским купцам некоторым есть позволение шахова Величества,
чтоб в Шемахе покупать шелк-сырец, которые и покупали как при Гусейн
хане, так и при Исмаил хане [шемахинском]. А ныне [это] запрещено и тот
шахова Величества указ отставлен неведомо для чего, а [тогда как] покупа-
ют (шелк-сырец) не токмо росийские купцы, но и других народов люди... те
[русские купцы], которые домаглись (добились) у хана и у других знатных
чрез дачи (взятки), также, когда, которые и купят росийские купцы шелк-сы-
рец,— то с них берут с каждого вьюка харчей по 14 рублев [с] поль ал-
тын[а]... [тогда как] с армян джульфинцов с такова ж вьюка только берут
но одному червонному золотому [то есть вдвое меньше]. А в государстве
269
Росийском, как подданным царского Величества купцам, так и шахова Ве-
личества разделения никакова и отмены нет перед другими, но берут с них
равную пошлину как и ([со] своих подданных. А з земчугу (жемчуга) и ка-
менья [драгоценных] и той пошлины не берут и оные вещи оне продают по
досмотру и без пошлины,— какова позволения и нашим купцам нет.
С них же, купцов росийских в таможне таможенный судья во время то,
когда оне посылают вареной шелк из Шемахи, берет {таможенный судья] се-
бе с каждой тай (вьюка) пол гривне (5 копеек), а прежде сего того не бы-
вало. Такжо, когда едут из Шемахи в Низовую с товаром, то берут с них
мостовщику с каждого вьюка по две гривны, а прежде сего брали по одной-
гривне.
Когда росийские купцы посылают из Шемахи привозные свои товары для
продажи в другие городы, тогда с того товару пошлину и толмаченные день-
ги в Шемахе берут с них напрасно, понеже в тех городех, когда оне те то-
вары привезут берут с них другие деньги (пошлины), а что в Шемахе запла-
тят, того там не зачитают.
Им, росийским купцем в Шемах[е] от босурманов в том великая обида,
понеже по улицам и в рядах (на базаре) и на гостином дворе и у воды бро-
сают в них каменьем, и бьют и плюют и бранят и ножами колют. А именно в
прошлом в 1715 году купец наш росийский Иван Антонов, прикащик госпо-
дина Евреинова был у себя в гостином дворе, х которому пришел таможен-
ного судьи человек породою калмык стал у него брать бочки безденежно, ко-
торые он ему не хотел дать и за то его, Ивана, оной колмык поколол ножем.
В том же году пришли на гостиной двор руской шапошные мастера три
человека и без всякой причины стали бранить купцов наших и веру нашу.
Против того купец наш Денис Дмитреев сам избранился. За то его один ша-
пошник порезал ножем.
Которые подданные его царского Величества росийского государства ка-
занские татары обретаются в Шемахе и питаются работою своею, с которых
ныне просят денег 30 рублев в подат[$>] на шахово Величество яко с своих
подданных. А оные не здешние подданные, но подданные его царского Вели-
чества... всемилостивейшего моего государя. Того ради с них податей никаких
брать не надлежит, понеже они подати платят нашему Росийскому государ-
ству. И в тех деньгах взят был один татарин и бит, после которых побои и
дву[х] часов не пережив, умер. А прежде сего здесь с них податей таких
не брали, как и в государстве нашем с таких подданных шахова Величества
податей не берут» {12, с. 1—За].
* * *
Примечание: остальные пункты с 7-го по 21-й заполнены перечнем обид
русских купцов и торговых людей с точными фактами, указывающими на ак-
ты беззакония, со стороны местных иранских властей, иранских и армянских
купцов и других лиц. Обиды и беззакония выражались во всякого рода при-
теснениях, захватах товаров, битье, заковывании «в железа» и так далее. Об-
ращения же к местным властям за помощью приводили к дополнительным
актам насилия, от которых был один способ избавиться — дать взятку [12>
с. 4—7].
№ 2
Резолюция шахова, [что] учинена против пунктов,
(которыя я в конференциях предлагал).
На первый пункт. Нет.
На второй пункт указ такой (за печатью шаховой).
Повеление того кому весь свет поддан (подчинен). Понеже в сие время
честнейший и благородной господин Артемей, посланник государя высоко-
местного, корованного (коронованного) росийского честное доношение при-
270
слал в (о) том, что оный государь высокоместный желает, что бы всем куп-
цам росийским позволение дал, которые б всегда и всякого рода товары как
шолк сырец и шолк изорбафной и другие товары и вещи какие хотят в стране
Ширванской и в Гиляне и во всем государстве владения персицкого безпре-
пятия всякого покупали и в страну росийскую провозили б. Того ради по про-
шению всем купцам онаго государства позволение повелеваю, что во всем
государстве персицком из всякого рода товаров и вещей, что хотят да поку-
пают и в Росийское государство да провозят. И с тех товаров пошлину по
обыкновению против других да дают и никто им из начальников и из иных
в сем препятия (препятствия) да не наносят высокостепенные беглер беги и
вельможи и судии и везири и начальствующий управители и канцеляристы
и рагдари (взимающие дорожную пошлину) вышние и ниже их — по вышеоз-
наченному знайте, что русского государства купцам есть позволение препятия
им не чините и труда (затруднений) не наносите и кроме положеннаго боль-
ши с них не берите и им досад[ы] не чините и смотрите, что бы против сего
указа противно не чинили и господа мустовфи честный по вашим положениям
постановленным творите, ибо сие будет взыскано.
На третий пункт указ такой (за печатью шаховою).
Повеление того кому весь свет поддан. Понеже в сие время... господин
Артемий посланник государя... честное доношение прислал, что прежде сего
во времена... моего прародителя... два человека джульфинских армян с своею
компаниею в государство российское прибыв челобитную от всей компании
припечатанную от джульфинских армян привезли и во всем своем купечестве
(торговле) договорилися, чтоб весь шолк сырец и изорбафной и другие това-
ры в Персиде покупать [и] в Россию привозить для продажи, а от иных мест
купечество свое отставить как от турок, так и от других. Того ради и запись
дали и грамоту взяли. И ныне вышереченные армяне по договору своему и
обещанию учинили противно. Шолк сырец в Россию самое малое число приво-
зят. О чем прошение есть, чтобы был указ дабы оная компания по своему
договору и обещанию свое купечество (для того, чтобы путь ближе им без
противности лутче) в Россию возвратила.
Но понеже купцам есть воля их, как хотят так и торгуют. И [а] ежели
оной компании насильство будет в том, чтобы от иных стран свое купечество
отставить и в Россию возвратить,— то будет [так] что им уже и не торговать.
И такое повеление есть непристойное. Того ради повелели и поволили,
чтоб всякой и с [из] купцов кто захочет свои товары в Россию, да возят и
торгуют. И по нашему указу да делает и тако все да знают.
На четвертый пункт указ такой (за печатью шаховой).
Повеление того... величайшему в чести превосходительнейшему милостию
шаховой возвышенному Ширванскому Беглер беги объявляем, что в сие вре-
мя... (посланник Артемий доношение прислал) в том, что андреевцы (жители
селения Эйдери) и дагистанцы воровски (разбоем) в страны росийские вбе-
гают и их пожитки грабят, а детей их в полон берут. И таковое дело древ-
ней любви и приятельству между славной фамилий (семьей), шахова Вели-
чества и вышеименованнаго царскаго Величества противно есть и причина
ссоры.
Чего ради по прошению вышел сей честнейший (почетный) указ вам вы-
сокостепенному, да исполняете сие высокое повеление запрещение и скорой
заказ (запрещение) накрепко учините дабы было по обычаю древнему, чтоб
андреевцы и дагистанцы бы в страны росийские не бегали и там бы людей в
полон не брали и не попускайте (не допускайте), чтоб кто такое бездельство
(плохое дело) чинил дабы не были притчины ссоры к стране его Величества
всеросийского. Чего ради заказ крепкой надлежит объявить, за что милостию
шаховою возвышен будеши.
На пятый пункт указ такой (за печатью шаховою).
Повеление... о том, что доношение Артемея..., что пристани в Гиляне, в
Дербенте и в Низовой зело мелки и суды купцов росийских вельми нужно
приволакивать к берегу.
Того ради иное место для пристани оных судов чтобы обыскать (ибо от
того им, купцам великие убытки и изъяны чинятся) и дабы было повелено
271
морскую иную пристань и каравансарай построить и торг учинить, чтоб су-
дам приставать было свободно, и купечеству бы их изъяну и убытков не было.
Но понеже сие, чтоб в ином месте пристани морской быть и строение и
торг заводить, есть противно древним обычаем и постановлению, и такого об-
расца нет. Того ради о сем позволении невозможно быть, понеже есть против
древняго обычая, и правил вновь заводить нельзя. Но почтеннейший Беглер
беги страны Ширванские, и судия Дербенской, и Гилянские начальник[и]
росийским купцам ласку и милость кажите (оказывайте) и не допускайте,
чтоб кто какие им обиды и напрасные нападки чинил. И надобно тем, кто им
какие злобы наносит — заказать (запретить) и наказание учинить, чего ради
сей указ вышел.
На шестой пункт указ такой (за печатью шаховою).
Повеление... [Ширванскому Беглер бегу], что в сие время... (посланник
Артемей доношение прислал)..., что в сие время как росийские купцы и дру-
гие народы подданные онаго государя высоко стольнаго приезжают в Низо-
вую то джанышин Шабранской для своей корысти многое время на пустом
месте держит и обиды чинит и со всякова вьюка по одному рублю берет, но
обычай есть по три гривен, брать еще в Шемахе многое время оным купцам
вьюки не велят розвязывать для своей корысти. Иногда [же] розвяжут, то
их лутчие товары на Беглер беги и Диван беги и на других насильно берут,
положа свою цену какую хотят и цену долгое время не дают. И когда станут
платить то пол десятину задерживают. Или когда оные купцы из Шемахи в
Низовую поедут, то со всякого вьюка мостовых денег по аббасе (20 копеек)
берут. А прежде сего по гривне бирали. Также и шамахинской рагдар (до-
рожную пошлину) со всякого вьюка шолку берет по гривне, а сие в ново
учинено. Еще и с росийских товаров, которые из России в Шемаху привозят и
в иные места посылают и с тех товаров в Шемахе рагдарские и толмаченские
деньги напрасно берут. И некогда оные купцы шолк покупают, то со всякого
вьюка по 14 рублев с полтиною берут, а с джулфинских армян с такого же
вьюка по одному червонному берут. И еще с нескольких людей, казанских та-
тар, которые подданные государю всеросийскому, а живут в Шемахе на вся-
кой год по 90 рублев харч берут. Также и шемахинские жители оных купцов
росийских и иных людей бьют и бранят и досаждают и ругают и всякие труд-
ности им наносят, и (а) от таких напастей великие досады и обиды чинятся
росийскому народу, о чем прошение есть, чтоб я указ учинил, дабы торговый
дела не были.
Того ради повелеваю, чтобы высокостепенный Беглер беги ширванский
и судия дербенской и низовской начальник и рагдари и другие владетели и
судебные управители как ширванские страны, так и других мест Персицкаго
государства закажите по прежнему обыкновению да почтения и чести ро-
сийским купцам и иным подданным предреченного государя росийского чинят
и противо древняго положенного обыкновения напрасно от них ничего да не
взыскивают: досады и такова мучения им да не будет; и что со всякого вьюку
шелку рагдарских денег брали [то] от нынешнего времени да не берут; и
трудности в том да не наносят. Так же и мостовые деньги, что в Низовой со
всякого вьюка по две гривны брали,— ныне по прежнему обыкновению да чи-
нят. Да и за шолк. Да и за шолк сырец харчей и рагдарских денег и других
податей, что как свое товары из Шемахи в иные места повезут то так как с
армян берут и с росийских купцов столько ж да взыскивают. И высокопоч-
тенный Беглер беги Ширванской, что с нескольких человек татар подать бе-
рете— [то] по древнему обыкновению делайте, а против древнего обыкнове-
ния не делайте. И ширванским людем закажите, чтобы купцам и иным лю-
дем росийским нападков не чинили, и досад не наносили, и напрасно не напа-
дали. Сего ради накрепко закажите и сие дело знайте.
На шестой же пункт указ такой...
Повеление того коли (посколько) весь век повинен... честное донесение
[Волынский] прислал в том, что купцы бусурманы и армяне товар у купцов
росийских, договорясь в цене в долг на срок покупают и на свой товары ме-
няют, и (но) не содержат своего положенного договору на срок обещанной,
и цены за оные товары не дают и держат у себя многое время. Потом [же1
272
вымарав и изомнут (товары] назад отдают. И от того росийским купцам
убытки и изъян чинится.
Сего ради повелеваю, чтобы купцы мусурмане и армяне (и другие, кото-
рые куплю и мену с росийскими купцы имеют) по положенным правилам и
по честному суду, как есть обычай оных купцов по договору закупленные
товары, как с обеих сторон сторгуются,— деньги бы наперед давали, также
и в своем договору и обещании бы стояли, которое между собою положили,
и, чтобы росийским купцом убытку и изъяну не наносили, в чем непременно
да закажется и противо сего указу да не учинится, понеже взыскано будет
[12, с. 8—14 об.].
(Далее следуют указы об удовлетворении русских жалобщиков.)
№ 3
Копия со ассекурации (обнадеживания) персицкой
данной чрезвычайному посланнику Артемью Волын-
скому о купечестве в 1717 году
Пристойное доношение Артемья Волынского, полковника, посланника по-
веренной Его Царского Величества превознесенного, превышайшего, держав-
нейшаго, действительнейшаго, преславнейшаго высокого престола содержате-
ля, высокоместного Государя Российского;
Пункт 1. Понеже прежде сего пред нескольким временем в государстве
персицком под владением высокого шаха, оного высокоместного Государя
купцам в купечестве (торговле) многие обиды и нападки чинились. Того ради
согласием обоих сторон и призрением шахова величества постановлено, что
купцы российские всегда и во всякое время с товарами своими в Низовую
или в иные места как прибудут, чтоб оных купцов не задерживали, а по
прежнему обыкновению вьюков у российских купцов не розвязывали ибо на-
чальники для своих корыстей розвязываюг.
Под первым пунктом приговор (резолюция) подписан и запечатан печатью
ихтимад девлетовою следующим образом:
Высокий указ по сему утвердился с сего времени ежели российские купцы
в Низовую пристань прибудут, и тогда не пожелают свои товары тамо вы-
грузить, продать, чтоб вьюках или розвязывать не принуждали и оную ком-
панию в вышеупомянутом месте не задерживали, в чем препятия и остоновки
им не чинили б под опасением жестокого наказания;
Писано месяца рамазана 1129-го году (1716—1717 гг.).
При том и печать прилежена.
Пункт. 2 Когда купцы российские с своими товары от пристани похотять
в иные места ехать, то бы оным купцом обид и нападок не чинили в проезде
их, и в найму верблюдов и лошадей препятия не было, но как хотят так
бы повольною ценою и нанимали. В Низовой с них иных харчей, которые
бирывали, чтоб ныне с оных ничего не требовали.
Под вторым пунктом также подписано и припечатано.
Высокий указ по сему утвердился, когда российские купцы похотять свои
товары в иные места вести, то никто в подъеме, проезде и в найму верблюдов
или тому кто вьюки повезет или в других случаях препятия да не[на]носит,
но всякое вспоможение оным показывать надлежит и в проезде их всюду куда
похотят ехать товары свои провозить повольно против древняго обыкнове-
ния, лишнева не требовать и не истязовать, за что жестокое наказание учи-
нено будет.
Писано месяца рамазана 1129-го году, при том печать.
Пункт 3. Когда компания российская из Низовой в Шамаху поедет то б
на каждой десяток верблюдов по 2 человека караульщиков давали, и в Ни-
зовой несколько человек в страны высокого шаха давали б же для караулу,
чтоб от воров остерегали, при которых бы был начальник правдивой и вер-
ны[й] дабы караульщики и другие люди обид и нападок не чинили.
Под третьим пунктом подписано и припечатано.
18 Зак. 74
273
Высокий указ по сему состоялся. Как поедет компания росийская из
Низовой в Шемаху то б несколько людей для конвою и караульщиков ко-
лико оной компании потребно будет, приставливав, давали [бы] на их кошт.
[Надлежит помянутому конвою и караульщикам по их воле иметь путеше-
ствие, дабы охранением своим от воров и разбойников оберегали. И тем ка-
раульщикам определен бы был один начальник, чтоб оной недопускал кому
из компании росийской обид и убытков [не] чинить под опасением жесткого
наказания.
Писано месяца рамазана, 1129 году. При том печать [12, с. 15—17].
* * *
(Пункты 4, 5, 6 и 7 трактуют о разного рода других притеснениях рус-
ской торговле, которые должны быть устранены.
Однако наибольшего внимания заслуживает п. 8 о толмачах, т. е. факти-
чески о статусе русских консулов).
Понеже прежде всего купцам росийским была великая обида в толмачах,
которые из армян персицких и из других народов были ибо им и с тех тол-
мачей прибыли не было кроме убытков. Того ради таким толмачам не быть,
и никто б над купцами не начальствовал. Понеже от сторон оного высокоме-
стного государя надлежит быть одному купчине для управления между пер-
сицкими людьми и росийскими купцы и должно ево иметь в почтении. И оной
бы своим коштом довольствовался и жил в Шемахе.
Под [в]осьмым пунктом подписано и припечатано.
Высокий указ по сему утвердился, когда определенной толмач между
персицкими людьми и купцами росийскими в своем деле неисправен и в том
с обеих сторон оным не контентны (не довольны) того ради с сего времени
беглер беги, судии и начальники против воли росийского народа толмача да
не определяют. И да оставляют, чтобы каждой купец или продавец толмачем
и его посредством были контентны. И сие дело да пребудет крепко и твердо,
чтобы в продаже и купле всегда была воля (свобода) и всяк противности
чинить да опасается, понеже [наказание учинено будет.
Писано месяца рамазана 1129 году.
(Приписано) Ежели из росийского народа кто для сего купечества опре-
делен будет, то по состоянию его чина в почтении да содержится [12, с. 20,
21].
№ 4
3097. 1717, Июля 30. Договор, заключенный Россий-
ским Посланником Волынским с Персидским Мини-
стром Эхтимат Девлетом. О торговле Российских
купцов в Персии.
Договорный статьи
1. Понеже преднескольким временем в государстве Персидском во вла-
дении Высокого Шаха, купцам онаго высокоместнаго Государя в купечестве
многия обиды и нападки чинились, того ради, согласием обеих сторон и при-
зрением Шахова Величества поставлено, чтоб купцы Российские, когда и в
какое время товары привезши в Низовую или в иное место прибудут, и тогда
б оных купцов не задерживали, и вьюки у российских купцов не развязывали
бы, ибо начальники для своих корыстей развязывают.
274
Ответы персидского министра
На 1. И по указу высокому поставлено: чтоб с сего времени Российские
купцы в Низовую приезжали и всегда, как хотят свои товары продавали; и
когда там не хотят продавать, и тогда их вьюков развязывать да не при-
нуждать, и оных в вышеупомянутом месте да не задерживают и препятия и
остановки им да не чинят, за что наказание учинено будет.
2. Еще когда купцы Российские с своими товары от пристани захотят в
иныя места ехать, то чтобы оным купцам обид и нападок не чинили; также
в походе их и в найму верблюдов и лошадей препятия не было, но как хотят,
так бы и нанимали и в Низовой оных харчей, которые бирывали, чтоб не
брали.
На 2. И по указу высокому поставлено: что всегда купцы российские, как
хотят свои товары в иныя места везти, то никто в подъеме и в
походе и в найму верблюдов, или кто вьюки повезет, препятия да не наносит
и противности им не делает, и да пропускает их всяк повольно со всякими
вьюки всюду куда хотят ехать и ничего против древняго обыкновения, да
и больше, не взыскивают и не истязают, за что наказание учинено будет.
3. Еще как компания Российская из Низовой в Шемаху поедет, то бы
на 10 верблюдов по 2 человека караульщиков давали, и в Низовой несколько
человек от страны высокого Шаха караульщиков давали для караулу, чтоб
от воров остерегали, и единой начальник правдивой и доброй при них бы
был; того ради чтобы караульщики и другие люди обид и нападок не чинили.
На 3. И по высокому указу поставлено было: во время, что как поедет
компания Российская из Низовой в Шемаху, несколько людей провожатых
и караульщиков дабы оной компании, сколько им надобно, приставливали,
и с тою компаниею посылали бы чтобы охранением своим от воров и разбой-
ников оберегали, и чтоб оная им наем давала, и к тем караульщикам да
определен будет один начальник, которой бы не попускал, чтоб кто ком-
пании Российской обиды чинил, и такое противность да не будет, за что
наказание учинено будет.
4. Еще как купцы с своими товары с Шемахи в каравансарай определен-
ной приезжают тогда в продаже их товаров заказа не чинили б; надобно,
чтоб они своею волею продавали и на товары Персидские меняли; понеже
для Беглербегиев и начальников из товаров насильно берут и цену малую
дают; а иногда и без цены берут; но ныне чтоб таковые вещи не были, и
чтоб по сем времени никто никакой обиды не чинил; и ежели из товаров
что похотят, то надобно цену прямую давать и брать; и еще купцам Рос-
сийским, которые за их товары деньги дают, или когда принуждены будут
судьям в Государстве Персидском в каком либо долгу на кого бить челом,
то бы даяков и других харчей не брали, и убытков и обид в том им не на-
носили по прежнему обыкновению.
На 4. И по высокому указу поставлено: что когда прибудут в город в
Шемаху, оным в продаже товаров препятие да не чинится, и да оставить
их как кто хочет так чтобы с обеих сторон довольны были в своей покупке
и в продаже. А когда довольны не будут, то Беглербеги и судья и началь-
ники им да не насилуют, против правды и положения, убытков и обид им
да не наносят; и когда за свои товары цену хотят брать, или кто Беглербегу
и судье побьет челом, то с помощью и вспоможением правдиво в их цену
да поступают; чего ради наказание учинено будет.
5. Еще купцам Российским прежде сего обиды и нападки в том чинили,
когда свои товары продадут или в долг отдадут, то от Персиян или от их
подданных у купцов Российских добрые товары берут, и долго времени дер-
жав, назад отдают; того ради иные, как сии капитуляции заключилися, то
по сем времени должно по договору своему содержать или товары или день-
ги отдавать должно и далее срока не продолжать и ежели чрез срок кто
продержит, должно на всякой месяц со всякого тюменя штрафа по абазе (мо-
нета персидская) давать.
На 5. 'И по высокому указу поставлено: что когда кто либо у россий-
ских людей товары с обеих сторон по договору в долг до положенного вре-
18*
275
ж1ени купит, или в долг что на срок возьмет, всякой кто оное время продер-
жит и на тот срок достигнет, как с обеих сторон по договору положили, да
отдаст без задержки и остановки; и как с обеих сторон по договору товары
кто возьмет, и насколько времени держав, с насильством назад да не отдаст
и убытку им в том да не наносят; также как пройдет срок, то вышеположен-
ной штраф за лишние дни да отдастся и по честному суду да заплатится.
6. Еще как купцы Российские в Шемахе или в иных пограничных ме-
стах своих товаров не могут продать, и хотят свои товары в иные города
везти, и Персидяне их не пускают; того ради должно, чтобы поведено было
свои товары куда хотят, возили б, и нигде харчей и раздарских денег не
брали б, кроме того как будут продавать, пошлины обыкновенный давали
бы то есть от всякаго рубля по деньги, а иных харчей не брали бы.
На 6. И по высокому указу поставлено: что когда Российские купцы
свои товары во всякое место Государства Персидского вьюками и всяко да
провозят и никто противности им и препятствия да не учинит, и везде как
по прежнему обыкновению и древнему положению раздарские деньги и пош-
лины, как бирали то по тому обыкновению и от их берут, и насильно боль-
ше обыкновения да не взыскивать; за что наказание учинено будет.
7. Еще раз как Российские купцы приезжают в Ширван и Гилян для
продажи товаров или для промены на шелк сырец, тогда б Персидские жи-
тели обид и нападок и притивностей не чинили, и, как захотят, оной шелк
покупали, и на товар меняли б повольно; и купцам Персидским неповольно
было; и ежели после купцов Российских что останется, тогда б и покупали;
также как Российские купцы скажут, что им уже полно, тогда что хотят,
то делают.
На 7. И по высокому указу постановлено: что всегда Российские купцы
в страну Ширванскую, или в Гилян как прибудут, и хотят шелк покупать
или на мену менять, судьи и начальники и другие в сем противности да не
наносят и да пускают, сколько шелку сырцу и какого роду захотят, с обеих
сторон по договору да покупают или на мену да меняют, и в страну Россий-
скую да провозят.
8. Еще понеже прежде сего купцам Российским была великая обида в
толмачах, которые из Армянов Персидских и из других народов бывали, ибо
им из тех толмачей прибыли не бывало, кроме убытков; чего ради, чтобы
таким толмачам и не быть, и никто б над купцами начальством не был;
понеже от страны онаго высокоместнаго Государя надлежит родному быть
купчине для управления между Персидскими людьми и Российскими купцы,
и должно его иметь в почтении, а харчем своим довольствоваться и жить
в Шемахе.
На 8. И по высокому указу постановлено: понеже определенной толмач,
которой толмачит между Персидскими людьми и купцами Российскими, и
когда в том с обеих сторон недовольно, то того невозможно иметь, и тако
по сем времени Беглербеги и судьи и начальники, против воли Российского
народа, толмача да не определяют, и да оставляют, чтобы продавец и купец
толмачем и его посредством были довольны; и сие , дело да пребудет крепко
и твердо, чтобы в продаже и купле всегда была воля и всяк противности чи-
нить да опасается, понеже наказание учинено будет; также как из Россий-
ского народа кто либо для сего дела определится, и по состоянию его чина
в почтении да будет.
9. Еще в том купцам Российским обида есть: ежели несколько шелку
купят, и как к пристани привозят, то от всякого вьюка по 14 рублей с пол-
тиной берут, а с Персидских купцов со всякого вьюка по червонному берут.
Но между Царским Величеством и Шахским Величеством никакой разности
нет и не будет, того ради не должно лишняго брать, но должно не против
обычая, как с Персидских людей, так и с Российских купцов ровно брать.
На 9. И по высокому указу постановлено: что разность полагать между
купцами Персидскими и Армяны и другими купцами Российскими, и брать
такую, пошлину непристойно есть; того ради по сему сколько ни будет шелку
Российские купцы купят и навьючив в свою страну повезут, то как есть
обычай положенной, как от Армян и от Персидских купцов берут и от них
276
также по тому же да берут, и больше да не взыскивают; разности и разли-
чия между ими да не полагают; за что наказание учинено будет.
10. Еще из Шемахи в Низовую как едут, то надлежит доброй конвой
вместе с купцами Российскими ехать, чтобы те товары, которые в Персиде
купили, в целости в Российское Государство привозили и ежели в каком
месте что либо пропадет, надлежит взыскать, и оные товары взыскав, воз-
вращать; и ежели на земли что пропадет, то должно сыскивать и возвра-
щать; и ежели на море в том месте где судно от погоды разобьет, надлежит
и в том месте, где товары на берег выкинет, от оных жителей сыскав, хозяе-
вам отдавать, не продолжая времени; и ежели что прежде сего пропало,
розыскдв, назад да отдастся.
На 10. По высокому указу постановлено: что когда компания Россий-
ская поедет из Шемахи в Низовую, то по обычаю, во время, как поедут,
несколько людей провожать и караульщиков, сколько надобно будет оному
народу и с платою сих народов, вместе да пойдут; и везде, где купцам
Российским гибель учинится, и розыскав найтить, и отдать оным, о чем су-
дии и начальники того места да прилежат, понеже от них будет взыскано;
и ежели их судна погодою на море разобьет в стране Ширванской и в Ги-
лянской и в Мазандеранской, где прибьет товары, и рухлядью их да не
завладевают, но хозяевам да отдают. Ежели противо сего что сделают, за
сие наказание учинено будет [69, т. V, с. 500—503].
ЛИТЕРАТУРА
1. Маркс К. Хронологические выписки.— Архив Маркса — Энгельса. Под
ред. В. Адоратского. Т. 5—8. М., 1936—1946.
2. Маркс К. Война против Персии.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Со-
чинения. Изд. 2-е. Т. 12.
ift jfC
3. Архив внешней политики России (АВПР), «Сношения с Персией», ф. 77>
оп. 77/1, 1720, ч. I, д. 3, л. 1—34.
4. Центральный государственный архив древних актов (ЦГАДА), «Сноше-
ния с Персией», ф. 77, on. 1, 1588—1593, кн. 1, л. 1—296.
5. Там же, 1624—1625, ед. хр. 1.
6. Там же, 1690—1692, ед. хр. 1.
7. Там же, 1713—1714, ед. хр. 1.
8. Там же, ф. Посольских дел, 1714—1716, № 142, оп. 2, кн. 9; Письма го-
сударя Петра I, собственноручный, 1714, 1715, 1716 годы, л. 1—396.
9. Там же, ф. 77, on. 1, 1715—1717, ед. хр. 1.
10. Там же, 1715—1718, ед. хр. 2.
И. Там же, 1716—1718, ед. хр. 2.
12. Там же, 1717, ед. хр. 1.
13. Там же, 1717—1719, ед. хр. 3, л. 1—2.
14. Там же, 1719, ед. хр. 2, л. 1—8.
15. Там же, 1719—1720, ед. хр. 6, л. 1—139.
16. Там же, 1720, ч. 1, д. 3, л. 1—34.
* * *
17. Андреев Ю. Боль Тредиаковского — это моя боль.— «Литературная
газета», 18.VIII.1976.
17а. Анисимов Е. В. Проект Артемия Волынского.— «Вопросы истории
СССР и всеобщей истории. Ученые записки Ленинградского педагогиче-
ского института им. А. И. Герцена». Л., 1971, № 470.
18. Армяно-русские отношения в XVII веке. Сборник документов. Ер., 1953.
19. Ашрафян К. 3. Падение державы Сефевидов (1502—1722).— Очерки
по новой истории стран Среднего Востока. М., 1951.
20. Бартольд В. В. История изучения Востока в Европе и России. Л.,
1925.
21. Байбуртян В. А. Армянская колония Новой Джульфы в XVII в.
(Роль Новой Джульфы в ирано-европейских политических и экономиче-
ских связях). Ер., 1969.
22. Б е л л ь Джон. Белевы путешествия чрез Россию в разныя асиатския
земли; а именно: в Испагань, в Пекин, в Дербент и Константинополь.
Перевел с французского Михайло Попов. Ч. I. СПб., 1776.
22а. Б утков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по
1803 год. Ч. I—II. СПб., 1869.
23. Бушев П. П. Иранское посольство Фазл Али-бека в России (1711—
1713 гг.).— «Краткие сообщения Института народов Азии». М., 1963, № 39.
24. Б у ш е в П. П. История посольств и дипломатических отношений Рус-
ского и Иранского государств за 1586—1612 гг. (по русским архивам). М.»
1976.
278
25. Б у ш е в П. П. Путешествие Мохаммеда Хосейн-хан-бека в Москву в
1690—1692 гг.— Страны и народы Востока. Вып. XVIII. М., 1976.
26. [Вам бери Герман]. История Бохары или Трансоксании с древней-
ших времен до настоящего. По восточным обнародованным и необнаро-
дованным рукописным историческим источникам. Первый раз обработана
Германом Вамбери... Пер. А. И. Павловского. Ч. 1. СПб., 1873.
27. Восканян В. К. Армяно-русские экономические отношения в XVII в.
(роль армянского купечества в персидской торговле России). Ер., 1948.
28. ([Голиков И. И.]. Деяния Петра Великаго, мудраго преобразователя
России, собранный из достоверных источников, расположенных по годам.
Изд. 2-е. Т. VI. М., 1838.
29. Г о т ь е Ю. В. Проект о поправлении государственных дел А. П. Волын-
ского.— Дела и дни. Кн. 3. М., 1922.
30. Добролюбов Н. А. Собрание сочинений. Т. III. М., 1962.
31. Завещание Екатерины Второй по делу Артемия Волынского, 1765.— «Чте-
ния в императорском обществе истории и древностей российских при
Московском университете». Кн. 4, октябрь—декабрь 1858.
32. Записка об Артемии Волынском.— «Чтения...». Кн. 2, апрель—июнь 1858.
33. Зевакин Е. С. Азербайджан в начале XVIII в. — «Труды Обще-
ства по обследованию и изучению Азербайджана», № 8, вып. 4. Ба-
ку, 1929.
34. 3 е в а к и н Е. С. Персидский вопрос в русско-европейских отношениях
XVII в.— «Исторические записки». Т. 8. М., 1934.
35. 3 е з ю л и н с к и й Н. Ф. Неравная борьба, Волынский и Бирон. СПб.,
1908.
35а. 3 он н е н ш т р а л ь - П и ск о р с к и й А. А. Международные торговые
договоры Персии. М., 1931.
36. [[Иванов И.]. Материалы для биографии кабинет-министра Анны
Иоановны Артемия Волынского.— «Чтения...». Кн. 4, октябрь—декабрь,
1862.
37. Иллерицкий В. Экспедиция князя Черкасского в Хиву.— «Истори-
ческий журнал». 1940, № 7.
37а. Иоаннисян А. Р. Россия и армянское освободительное движение в
80-х годах XVIII столетия. Ереван, 1947.
38. История дипломатии. Т. I. М., 1959.
39. История Кабардино-Балкарской АССР с древнейших времен до Великой
Октябрьской социалистической революции. Т. I. М., 1967.
40. История СССР. Т. I. С древнейших времен до 1861 г. М., 1956.
41. Кабардино-русские отношения в XVI—XVIII вв. Т. I. М., 1957.
42. К а р и о в и ч Е. Значение Бироновщины в русской истории.— «Отечест-
венные записки». СПб., 1873, № 10, 11.
43. Комарова В. Персидская война, 1722—1725 (материалы для истории
царствования Петра Великаго). М., 1867.
44. К о р с а к о в Д. А. Артемий Петрович Волынский (Биографический
очерк).— Древняя и Новая Россия. Т. I. СПб., 1876; Т. II, 1877.
45. Корсаков Д. А. Артемий Петрович Волынский и его «конфиденты». —
«Русская старина». Т. XCVIII (48). СПб., октябрь—декабрь 1855.
46. [К о т о ш и х и н Гр.] О России в царствование Алексея Михайловича.
Сочинение Григория Котошихина. Изд. 4-е. СПб., 1906.
46а. Куканова Н. Г. Очерки по истории русско-иранских торговых от-
ношений в XVII — первой половине XIX века. Саранск, 1977.
47. Лажечников И. И. Ледяной дом. М., 1956.
48. Л е б е д е в В. И. Посольство Артемия Волынского в Персию.— «Изве-
стия АН СССР, серия истории и философии». Т. V. № 6, ноябрь—декабрь
1948.
49. Лихачев Д. С. Путешествия русских послов в XVI—XVII вв. М.—Л.,
.1954.
50. Л и х а ч е в Н. П. Дипломатика (Из лекций, читанных в С.-Петербург-
ском археологическом институте). СПб., 1901.
51. Лысцов В. П. Персидский поход Петра I 1722—1723. М., 1951.
279
52. {Манштейн X. Г.]. Записки исторический, политическая и военный о
России с 1727 по 1744 год, сочиненный г. Манштейном, бывшим в Русско-
Императорской и Прусско-Королевской службах. Пер. с нем. Ч. I—1L
М, 1810.
53. Материалы для истории русского флота. Ч. IV. СПб., 1867.
54. Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Ч. 1.
Л., 1932.
55. Мельгунов Г. В. Поход Петра Великаго в Персию.— «Русский Вест-
ник». Т. СХ |[60]. М, 1874.
56. Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX—XVIII вв.
М., 1905.
57. Мюллер А. История Ислама с основания до новейших времен. Пер.
с нем. Т. III. СПб, 1896.
58. Нагибин Ю. Остров любви.— «Наш Современник». 1975, № 7.
59. Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в
первой половине XVII в. М.—Л, 1948.
60. Орешкова С. Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII в. М,
1971.
61. Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти
XVIII в. М, 1954.
62. Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия во второй четверти
XVIII в. М, 1957.
63. П а т к а н о в К. П. Предисловие к Дневнику осады Испагани Афгана-
ми.— «Записки императорской Академии наук». Т. XVII. СПб, 1870.
64. Петрушевский И. П. Очерки по истории феодальных отношений в
Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX в. Л, 1949.
65. Пи гул ев ск а я Н. В, Якубовский A. IO, Петрушев-
ский И. П, Строева Л. В, Беленицкий Л. М. История Ирана
с древнейших времен до конца XVIII века. Л, 1958.
66. Пикуль В. С. Слово и дело. Роман-хроника времен Анны Иоановны.
Л, 1974, 1975.
67. П о л и е в к т о в М. А. Проект Бругемана и русская оккупация прикас-
пийских провинций в 20-х годах XVIII в.— «Труды сектора истории За-
кавказского филиала АН СССР». К истории прикаспийского вопроса.
Тифлис, 1934.
68. Полиевктов М. А. Экономические и политические разведки Москов-
ского государства XVII в. на Кавказе. Тифлис, 1932.
69. Полное собрание законов Российской империи с 1649 по 1825 г. СПб,
1830—1845.
70. Преображенский А. Г. Этимологический словарь. М, 1959.
71. Пушкин А. С. Письмо к И. И. Лажечникову.— Полное собрание сочи-
нений. Т. 10, «Письма». М, 1958.
72. Р е й с н е р И. М. Падение державы Сефевидов и нашествие афганцев
на Иран (1722—1729).— «Доклады и сообщения исторического факульте-
та (МГУ)». Кн. 10. М, 1950.
73. Рылеев К. Ф. Думы.— Полное собрание сочинений. Л, 1934.
74. Словарь русского языка. М, 1957.
75. Словарь современного русского литературного языка. Т. 1—17. М.—Л,
1950—1965.
76. Смирнов Н. А. Россия и Турция в XVI—XVII вв.— «Ученые записки
Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова».
Т. I. —XVI в, т. II —XVII в. Вып. 94. М, 1946.
77. Советская историческая энциклопедия. Т. 1—16, М, 1961—1976.
78. [С о й м о н о в Ф. И.]. Описание Каспийского моря и чиненных на оном
российских завоеваний, яко часть истории Государя императора Петра
Великаго, трудами Тайного Советника, Губернатора Сибири и Ордена
Святаго Александра Кавалера Федора Ивановича Соймонова. СПб, 1763.
79. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I—XXIX
М, 1851—1879.
280
ВО. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. XVIII. М.,
1869.
81. Соловьев С. М. Петр Великий на Каспийском море.— «Вестник Ев-
ропы». Т. II. СПб., март—апрель 1868.
82. Срезневский И. И. Материалы для словаря древне-русского языка.
Т. I — 1893, Т. II — 1895, Т. III — 1903. М.
83. Т а р л е Е. В. Вторая мировая война в кривом зеркале (По поводу
фальсификации истории второй мировой войны англо-американскими
историками).— «Большевик». М., 1949, № 21.
84. Тебеньков М. Древнейшие сношения Руси с прикаспийскими стра-
нами и поэма «Искандер-намэ» Низами. Тифлис, 1896.
85. Турбин С. И. Артемий Петрович Волынский (Материалы для его био-
графии. 1711—1718).— «Русская старина». Т. 5, СПб., январь—июнь 1872.
85а. [Уляницкий В. А.]. Русския консульства за границей в XVIII ве-
ке. Изследование В. А. Уляницкого. Ч. 1. М., 1899.
86. У ш а к о в Д. М. Толковый словарь русского языка. Т. 1.
87. Ф е х н е р М. В. Торговля Русского государства со странами Востока
в XVI в. М., 1956.
88. Цыбульский В. В. Современные календари стран Ближнего и Сред-
него Востока. Синхронистические таблицы и пояснения. М., 1961.
89. Ш а н г и н В. В. Кабинет-министр Артемий Петрович Волынский. Био-
графический очерк. Калуга, 1891.
•90. Шишкин Иакинф. Артемий Петрович Волынский. Биографический
очерк.— «Отечественные записки». Т. 128, 129. Ч. 1—4. СПб., 1860.
91. Шу би некий С. Н. Мнимое завещание Петра Великого. СПб., 1877.
91а. Эзов Г. А. Сношения Петра Великаго с армянским народом. Доку-
менты, извлеченные из Московского главного и Санкт-Петербургского
архивов Министерства иностранных дел... и других учреждений. СПб.,
4896.
92. Э пш т ей н Г. П. Артемий Петрович Волынский как государственный
деятель и дипломат. Канд. дисс. М., 1949.
93. Бахш Ахмед Тад ж. История ирано-русских отношений в первой
половине XIX века. Тебриз, 1327 (на перс. яз.).
94. A Chronicle of the Carmelites in Persia and the Papal Mission of the
XVII-th and XVIII-th Centure. T. 1. L., 1939.
95. (Hammer J.]. Histoire de 1’Empire Ottoman depiiis son origine jusqua
nos jours, par de Hammer. .T 2. P., 1841.
96. Hekmat (Mahammad Ali]. Essai sur 1’histoire des relations poli-
tiques Irano-Ottomanes de 1722—1747. P., 1937.
97. Lockhart L. L. The Fall of the Safavi Dinasty and the Afghan Occu-
pation of Persia. Cambridge, 1958.
98. {Malcolm J.]. The History of Persia from the Most Early Period to the
Present Time by Colonel Sir John Malcolm. T. 2. L., 1815.
99. R am a z ani RuhollahK. The Foreign Policy of Iran. A Developing
Nation in World Affairs 1500—1941. Virginia, 1966.
100. {Raphael du Mans]. Etat de la Perse en 1660 par le P. Raphael du
Mans superieur de la maison des capucins d’Isphahan..., P., 1890.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Аббас I 3, 53, 92, 129, 136, 157, 187,
259
Аббас II 87, 156, 257, 268
Абдулла-хан 163
Абдул Мумин-хан 163
Абуль Касим Хордадбех 50
Аврамов Семен 30, 31, 138, 139, 147,
148, 174, 177—180, 184, 187, 203—
205, 213, 226, 227, 245, 246
Адам Олеарий см. Олеарий Адам
Ажалем Шал-хан 190
Алди Гирей, Альди Гирей 13, 200,
209, 219
Александр Македонский 155
Алексей (царевич) 16, 232
Алексей Михайлович 27, 122, 140,
268
Алла Кули-бек 55, 65, 66, 71, 72,
75—77, 81, 82, 89, ПО, 115, 119,
130, 180, 189, 190, 193, 214, 215
Ангельцов Таврило 31
Анди-бек 53
Анисимов Е. В. 11
Анна Иоановна 14
Антонов Иван 270'
Антрушин Андрей 206, 208
Апраксин П. М. 20, 42, 46
Апраксин Ф. М. 20, 42, 46
Асадулла-хан 184
Ахмед Тадж Бахш 9
Ашрафян К. 3. 21
Аюка-хан 186
Балаш Павел 232
Бар-набас 183
Бартольд В. В. 49
Баскаков Алексей 245—247
Беджан-бек, Беджан 40—44, 237
Бекович-Черкасский Александр, князь
Черкасский, Александр Черкас-
ский 10, 14, 16, 28, 35, 50, 58,
70, 84, 87, 88, 99, 102, 104, 193,
199, 203, 222, 261
Беркхольц Е. Е. 9
Бехтеяров Алексей 30, 52
Бирон Эрнст Иоганн 12, 16
Богдан (Расти Мирза) 41, 94, 112,
182
Бондаревский Г. Л. 6
Брюн Корнелий де 3, 43
Бухгольц И. Д. 10, 16
Бушев П. П. 3, 6
282
Васильчиков Г. Б. 53
Вахиди Мухаммед Тахир 3
Вахтанг Леонович, Вахтанг Левоно-
вич, Вахтанг (Гусейн-хан) 23,.
29, 181, 198, 220—223, 263
Венегиркин Ю., Венигеркинд 30, 62*
Власов Лаврентий 31
Волынский-Боброк 15
Гаджи Муртаза 67
Галаний 227
Гасан Али-бек 79, 80
Генин Вилим 9
Герман Иоган Фридрих см. Остер-
ман А. И.
Германн, см. Манштейн X. Г.
Герьин-бек 195—197
Гликерия 231
Голиков И. И. 10
Головкин Г. И. 3, 20, 21, 23, 30—34г
36, 38, 41, 57, 60, 85, 116, 154,
216, 238, 240—242, 245, 246, 262
Готье Ю. В. 11
Гусейн хан 269
Дарья 23
Девлет Гирей 10
Деливер Яков, Девилет 30, 52
Денеджаб-бек 63
Дербин-бек, Джерым-бек 43, 46—48,
50, 52
Дервидин 192
Джон Белль д’Антермони, Джон
Белль 23, 30, 36, 38, 141, 188,
195, 266
Дмитреев Денис 270
Добролюбов Н. А. 9
Евгений 211
Евреинов 270
Екатерина I 266
Екатерина II 12
Екатерина Мелетийская 23, 29
Жадасв Василий 30, 209
Заманов 88
Зевакин Е. С. 9, 18, 249, 267
Зезюлинский Н. Ф. 11
Зонненштраль-Пискорскпй А. А. 21,.
241, 247
Ибрагим Ага 92, 181
Ибрагим-бей 219
Иван III 9
Иванов Егор 231, 232
Измайлов 30
Имам Реза 87, 163
Исайя Хасан Джалалян 107
Искандер Мунши 3
’Исмаил 56, 67
Исмаил Ага 181
Исмаил-бек 55, 69, 72, 200, 201, 203,
212, 215—218, 223—226, 229—
234, 236—238
Исмаил-хан 269
Исраэль Ори см. Ори Исраэль
Кантемир Д. К. 164, 244
Карнович Б. 11-
Карцев Матвей 30, 38, 47, 51, 52,
57, 59, 60, 62—64, 81, 101, 118,
<119, 147, 149, 195—197, 248
Кас Булат бей, Кас Булат 209
Карл XII 7, 194
Кашот Ияков 227
Кемпфер Энгельберт 3
Кетлер Ерг 183, 204, 214
Кетелаар 161
Комарова В. 266
Корнелий де-Брюн, см. Брюн Кор-
нелий де
Коробьин В. Г. 53
Корсаков Д. А. 11
Котошихин Григорий 18
Крусинский Фаддей 3
Кулемет бек 209
Курдевский Василий 30, 31, 42, 48,
152, 157, 185, 232, 237
Кучуков Василий 99—101, 103, 104,
105, 120, 121
Лажечников И. И. 12
Лебедев В. И. 21, 266
Левашов В. 265
Лезюр С. А. 9
Лихачев Н. П. 18
Локкарт Лоуренс 3, 16, 21, 43, 46,
111, 141, 161, 240, 256, 265
Лопухин Андреян 30, 33, 80, 81, 118,
119, 147—151, 160, 161, 175, 177,
179, 193, 194, 198, 202, 205—209,
211, 216, 219, 221, 223, 227, 248,
258, 263
Лопухина Евдокия 147
Лусиков Григорей 268
Лысцов В. П. 266
Мазепа 130
Маамет Кушушев 209
Мами-Клерак 3
Мамулай 209
Ман Рафаель дю см. Рафаель дю
Ман
Манке ев 206, 239
Манштейн X. Г. (Германн) 13, 14,
16
Маркс К. 262
Марья 214
Махмуд 140
Махмуд Хотаки 261
Мегмет* Ага 181
Мегмед Али-бек 59
Мельгунов Г. В. 266
Мехграб-бек 177, 187, 188
Мехмет Касым бек 201
Миклухо-Маклай Н. Д. 21
Милославский Ф. Я. 43
Мир Вайс Хотаки, Мирвейс, Мир
Вейс 10, 61, 140, 184
Мирза Али 207
Мирза Муин, Муин 224—226, 229—
233
Мирза Рефи 131, 134—136, 138—140,
146, 149, 150, 154, 160, 162, 170,
171, 176—178
Мир Эбраим 93
Мониир (Мониер) 214, 227
Мохаммед Али-бек 63
Мохаммед Али Хазин см. Хазин Мо-
хаммед Али
Мохаммед Хосейн-хан-бек 47
Мохаммед Али Хекмат 21, 141
Мохаммед Багир уль-Меджлис 43
Мухаммед Казим 3
Мухаммед Мухсин 3
Муин см. Мирза Муин
Мурад III 7
Муртаза Али, Муртаза Алей 207
Мусафи Джабарбашинской 93
Мюллер А. 21, 141
Нагаев Иван 202
Нагибин Ю. М. 14
Наджа Кули-бек 97
Надир-шах 123
Нарышкина А. Л. 240
Неджеб Кули-бек 42, 44, 46
Олеарий Адам 3
Ори Исраэль, Исраэль Ори 8
Остерман А. И., Герман Иоган Фрид-
рих 16, 18, 246
Патканов К. И. 21, 141
Перри Джон Г. 9
Петр I, Петр Алексеевич 3, 5, 8—10,
13, 15, 16, 20, 21, 23—25, 27—30,
32, 33, 53, 69, 85, 98, 100, 113—
115, 120, 125, 128, 133, 143, 144,
147, 149, 152, 158, 160, 161, 165.
174, 179, 180, 194, 198, 206, 210,
283
211, 213, 214, 216, 220, 222, 227—
229, 232, 234, 235, 238, 240, 241—
246, 257, 258, 261, 263—267
Петр II 232, 235
Петричис Дмитрий, Петричис 30, 31,
34, 67—69, 198, 229, 230—232,
234, 240, 241, 243—245
Петрушевский И. П. 107
Пикуль В. С. 14
Плещеев Андрей 101
Полиевктов М. А. 9, 267
Попов Михайла 126, 176
Почаинов Алексей 31
Пьетро делла Валле 3
Разин Степан 8, 43
Рамазани Р. 141
Раський 20
Рафаель Ман дю 3, 140
Рейснер И. М. 21
Рентель Иван, Рентель Енган 34,
215, 225, 226, 239
Ришель 83—85, 133, 179
Ромоданский Степан 268
Рылеев К. Ф. 12
Салтан Маамет, Салтан Маамут 207,
219
Салтыков С. А. 15
Сефи I 87, 100, 101, 156, 164, 257
Сефи Кули-хан 182
Синяков Федор 31
Скориэр 214
Соймонов Ф. И. 266
Соловьев С. М. 3, 4, 20, 21, 98, 141,
155, 240, 265, 266
Степанов 246
Суворов А. В. 263
Сулейман 8, 87, 156, 257, 268
Султан Хосейн, шах Гусейн, Хосейн,
Хусейн-шах 8, 10, 13, 18, 21, 23,
24, 30, 34, 43, 49, 53, 56, 58, 61,
68, 69, 77, 79, 89, 90, 95—99, 101,
109, 112, 113, 115, 117, 119, 121,
122, 129, 132, 138, 141, 142, 150—
157, 159, 161, 163, 171, 181, 183,
193, 199, 200, 204, 226, 245, 250,
257, 261—264
Тавернье 3
Тахмасп I 163
Тахмасп III 266
Теринин Иван 206
Тимур 155
Толстой Иван 265'
Толстой Петр 245
Тонкачеев Махмет 30, 31, 210
Тотмас-бек 93
Тредиаковский В. К. 14
Турбин С. И. 11, 15, 18
Уляницкий В. А. 21, 247
Усмей, Усмий, 200, 206, 207, 209, 216,
219
Уст 183
Фазл Али-бек, Фази Али-бек, Фазли
Али-бек 8, 25, 32, 42, 47, 53, 54.
56, 90, 91, 96—98, 104, 106, 108,
114, 120, 134, 148, 181
Фарседан-бек 220—223, 263
Фатили-бек см. Фатх Али-бек
Фатима Кадине 87
Фатх Али-бек 40, 93
Фатх Али-хан Дагестани, Фатх Али-
хан, Фет Али хан, Фетали-хан
3, 5, 6, 20, 21, 90, 95, 96, 99, 104;
111, 117—119, 141—145, 148,
154—156, 158, 164, 166, 167, 169,
170, 171, 173—175, 181, 211, 213,
235, 242, 243, 262
Фехнер М. В. 116
Францишк Героним 214, 227
Хаджи Гирей 209
Хаджи Давуд-бек 11
Хаджи Теплуга 206, 207
Хазин Мухаммед Али 3
Хан, Хан Хоеров см. Хосров-хан
Херберт Томас 3
Хосейн-бек, Госейн-бек 189
Хосров-хан, Кей Хосров-хан, хан
Хоеров 34, 39, 40, 42—45, 47—
52, 54—67, 69—74, 78, 90, 97,
117, 191, 193—195, 196—198,
200—202, 206, 211, 212, 215, 218,
224, 230, 233, 258
Хохоин Иван, Хохоинт И. 88, 104
Хусейн шах см. Султан Хосейн
Чингисхан 155
Чириков 30, 91, 161, 240
Чегадарев Дмитрий 31
Шангин В. В. 11
Шарден Жан 3, 43, 264
Шафиров П. П. 11, 15, 16, 23 60
246
Шах Кули-бек 187, 188, 190—195,
199, 201—203, 213
Шир Гази-хан 10
Шишкин И. 13
Шубинский С. Н. 9
Эзов Г. А. 8
Эракс Копин 182
Эпштейн Г. П. 11
Юдин Игнатий 188, 209
ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
Абаскун, Абескун 50
Австрия 58
Агарь 76, 249
Адрианополь 16
Азербайджан 3, 248
Азия 7, 211
Ак Таши (Белый Камень) 215, 258
Алеппо 27, 35, 85, 182, 186, 227, 253
Амстердам 214
Аму-Дарья 35, 102
Англия 3, 6, 128, 182
Андреева деревня, Андреевская де-
равня, Эйдери 123, 271
Арабия см. Аравия
Аравия, Арабия 133, 186
Араке 92, 256
Арат см. Герат
Ардебиль 61, 215, 222
Архангелогородский порт 218
Астара 180, 188, 249, 256
Астаринская провинция 188
Астрабад, Астрабат 99, 102, 108, 161,
251
Астрабадская провинция 108, 255
Астраханское ханство 7
Астрахань 15, 16, 21, 32, 34—37, 42,
44, 53, 54, 62—64, 70, 87, 104,
145, 146, 161, 173, 184, 192—195,
197—200, 202, 205, 206, 209, 210,
213, 215—219, 222, 226, 229—232,
234, 238—240, 243, 244, 247—249,
261, 263, 266
Афганистан 266
Багдад, Вавилон 110, 184
Баку 265
Балде 28
Балтийское море, Балтика 6, 9, 128
Баралуя 36
Барахун 36
Бармак 192, 200
Батавия 183, 214
Бахарин см. Бахрейн
Бахрейн, Бахарин, Бахриян 5, 133,
140, 141, 161, 163, 203, 204, 210
Белоозеро 9
Белые Воды 212, 213
Бендер-Аббас 5, 141, 213, 214
Берзент 75, 76
Буйнак 209
Бухара 28, 70
Бухарское ханство 9
Вавилон см. Багдад
Ватикан 8
Вашминш 81, 82
Венеция 58
Волга 7, 9, 32, 239
Волынь 15
Вычегда 9
Гангут 7
Ганджа, Генжа 191, 201, 227
Герат, Ират, Херат 5, 140, 161, 163,
184, 185, 203, 215
Гератская провинция 184, 255
Гилян, Гилянь 3, 24, 27, 37, 53, 61,
69, 87, 99, 107, 108, 123, 124, 146,
153, 166, 180, 181, 186, 187, 228,
244, 248, 249, 251, 253, 256, 263,
266, 268, 270, 271
Гилянская провинция 107, 129, 176,
186—188, 240, 243, 255, 265
Гоа 5, 183, 214, 252
Голландия 6, 128, 194, 203
Грузия 231
Губдемское владение 209
Горган 50
Гурьев 70
Гюмиш-тепе 50
Дагестан 10, 11, 32, 122, 131, 197,
202, 222, 263
Дания 6
Дани-чай 188
Девлет Абад 86, 88, 92
Дербент, Дербень И, 32, 169, 173,
197, 198, 202, 205, 206, 219, 229,
239, 265
Дербентская пристань 28, 209, 269
Дер пт 13
Дж ар дж ан 50
Джульфа (старая) 92
Днестр 7
Европа 5, 7, 11, 27, 66, 85, 89, 141,
218, 252
Емая Ницкай 207
Ереван, Эреван 84, 201, 226, 251
Жульфа см. Новая Джульфа
Закавказье 3, 5, 7
Закаспий 7
Западная Европа 5
Зенджан, Зенгань 85, 86, 249
Зохаб 7
285
Индийский океан 5
Индия 7, 9, 24, 26, 35, 123, 141, 164,
182, 187, 203, 252, 261, 264
Ират см. Герат
Иркеть 70
Иртыш 10
Исфахан, Гиспогань, Испагань, Испо-
гань, Ыспоган 3, 4—6, 14, 21,
27, 29, 41, 43, 48, 54—57, 59, 61,
62, 64, 65, 67, 73, 75, 77—79, 82—
89, 92, 93, 95, 98, 99, 106—108,
117, 121, 130, 131, 133, 134, 137,
138, 140—142, 145, 148, 152, 157,
161—164, 170, 173—175, 177—180,
182—184, 194, 196, 200, 203, 205,
210, 212—214, 220, 233, 243, 245,
248, 249, 2'56, 257, 259, 261—264
Кабала 189
Кавказ 9, 122
Казанская губерния 10
Казанское ханство 7, 9
Казань 15, 16, 33, 34, 60
Казвин, Казбин 73, 108, 180, 181, 186,
188, 191, 192, 195, 201, 202, 210,
211, 213, 214, 222, 226, 227, 235,
240, 243, 249, 257, 258
Кандагар 140, 215
Кара 75
Кара-Саколлу 75
Кархане 55, 72—75
Каспийское море, Каспий 3, 6, 7, 9,
24. 35, 43, 50, 58, 59, 104, 108,
117, 135, 163, 166, 180, 197, 211,
216, 230, 238, 248, 265, 268, 269
Кашан 85—88, 180, 183, 191, 201, 204,
205, 210, 213, 214, 249
Керманшах 226
Керман 184, 203
Кескер 180, 188, 227, 244, 249, 256
Константинополь 84, 184, 186, 227
Красноводский залив, Красные Воды
10, 50, 58, 108, 161, 192, 193, 239
Крымское ханство, Крым 7, 10, 29,
259
Кубань 200
Ку гулу 182
Кум 73, 85—87, 180, 183, 185, 212,
249 257
Кура 180, 192, 196, 198, 200, 213, 256
Куца 257
Кызылагач 249
Лахиджан, Лагиджан 192, 256
Ленинград 14
Ленкорань 249
Маскат 5, 133, 141, 203
Менджиль, Менжиль 180, 185, 249,
256
Мешхед, Мешет, Мешети 140, 162,
163, 203, 227, 235
Мешхедская провинция 255
Москва 8—10, 14, 23, 30—34, 53, 54,
56, 91, 231, 235, 240
Му ганская степь, Му гань 180, 213,
215, 227, 255, 256
Мус баг 235—238
Навар 188
Натенз, Натаис 249
Нехавенд 85
Низабад, Низобат см. Низовая при-
стань
Низовая пристань, Низабат, Низобат,
Низовская пристань 28, 34, 36—
39, 41, 42, 56, 64, 65, 125, 126,
145, 161, 168, 169, 176, 192, 196,
198, 199, 203, 206, 209, 211, 212,
215—217, 221, 223, 225, 226, 229,
230, 231, 233, 235, 236, 238—240,
243, 248, 253, 258, 263, 269—272
Нижний Новгород 33
Новая Джульфа, Джульфая, Жуль-
фа 3, 5, 6, 27, 92, 107, 183, 217,
263
Ока 32
Онежское озеро 9
Ормузский пролив, Ормуз 5, 214
Османская империя см. Турция
Персидский залив. Залив 9, 133 140
141, 203
Персия, Персида 18, 20, 23, 24, 26,
27, 32, 51, 52, 54, 119, 120, 122,
123, 128, 132, 137, 164, 165, 167,
168, 172, 176, 186, 187, 199, 204,
228, 230, 239, 241, 250—252, 254,
255, 259, 260, 269, 271
Петербург, Питербурх, Санкт-Петер-
бург, Санкт-Петербурх 8, 10, 16,
20, 23, 28, 31—33, 53, 60, 62, 87,
102, 108, 118, 128, 132, 143, 164,
171, 172, 194, 209, 213, 214, 218,
229, 232, 233, 235, 240, 241, 243^-
245, 248, 264
Пирса-чай 42
Полтава 7
Польша 18, 175
Прут 60
Решт 123, 180, 186, 187, 220, 249,
256
Россия, Российское государство 20,
24, 26—29, 32, 35, 42, 44, 47, 49,
51, 52, 54, 58, 66—70, 77, 84, 85,
87, 91, 96, 97, 99, 104, 106, 108,
122, 124, 125, 127, 128, 133, 135,
286
140, 142, 143, 155, 156, 165, 167,
168, 171, 174, 175, 183, 188, 194,
196, 211, 213, 214, 217, 221—223,
225, 227, 229, 233—235, 240, 242,
254, 255, 261—271
Савэ 73, 85—87, 180, 184, 212, 249
Саксуан 227
Саратов 10, 240
Северный Кавказ 122
Сенген 184
Симбирск 10
Систань 185
Слесинбурх см. Шлиссельбург
Смирна 27
Соленые Бугры 35
Средняя Азия 7, 10, 16
Стамбул 9
Султание 184, 249
Сунжинский военный острог 8
Тавриз см. Тебриз
Таис 86, 88
Тамбов 56
Тамбовский уезд 214
Тарки 32, 101, 173, 197, 206, 207, 209,
211 219
Таухча 91, 92, 177, 178, 180
Тебриз, Тавриз 3, 9, 53, 55, 61, 72,
73, 75, 77—87, 146, 179, 185, 198,
210, 213, 220, 221, 223, 248, 249,
251, 255
Тебризская провинция 77
Терек 32, 62, 197—199, 201, 202, 206,
207, 209—212, 222, 226, 239, 248,
261
Терки, Терку, Терек 32, 56, 62, 99,
122, 173, 197, 198, 202, 205, 209,
240
Трапезунд 84
Турция, Османская империя 3, 5, 7,
8, 10, 11, 16, 24, 26, 29, 32, 35;
58, 66, 166, 167, 171, 172, 174,
227, 251, 255, 261, 262, 265—267
Тюб Караган 87
Ургенч см. Хива
Фара Абад, Фарабат, Фарах Абад
3, 107, 431, 132, 160, 161, 249, 256
Франция 3, 66, 67, 85, 136, 157, 158>
214, 243, 262
Херат см. Герат
Хива, Ургенч 28, 70, 84, 99, 101, 193>
194
Хива, Хивинское ханство 9, 10
Хирхан 75
Хортен 185
Хорасан 5, 163, 184, 191, 210
Царицын 10, 229
Чегаре 189
Четыре Бугра 239
Шабран см. Ширван
Шалдага 39
Швеция 18, 128, 175, 194, 234, 258
Шексна 9
Шемахинское ханство 230
Шемаха, Шамаха 3, 11, 30, 32, 37.
38, 41—46, 51, 53—55, 58, 59,
60—63, 66, 68—73, 75, 76, 78, 82,
84, 85, 87, 96, 99, 123, 124, 126,
135, 137, 138, 144—146, 148, 155,
162, 166, 173, 175—177, 180, 186,
189, 190, 193—198, 212—219,
235—239, 241, 243, 245, 246, 248,
249, 251, 253, 257, 258, 263, 269—
272
Шираз 213
Ширванская провинция, Ширван,
Шабран 7, 39, 43, 123, 145, 176,
182, 202, 203, 212, 214, 244, 249,
255, 256, 258, 269—272
Шлиссельбург, Слесинбурх 91
Эфиопия 161
СОДЕРЖАНИЕ
Историческое значение миссии Артемия Петровича Волынского и его
дневника ............................................ 3
Предисловие........................................................7
Глава 1, Организация посольства А. П. Волынского..................23
Глава II. Первые трудности посольства по прибытии в Иран ... 36
Глава III. Пребывание посольства в Шемахе и недоброжелательство
Кей Хосров-хана...........................................45
Г лава IV. Трехмесячное путешествие посольства из Шемахи в Исфахан
через Тебриз......................................................75
Глава V. Приемная аудиенция у шаха Султан Хосейна .... 89
Глава VI. Ухудшение отношений шахского двора с российским посоль-
ством (май—июнь 1717 г.).........................................118
Глава VII. Завершение переговоров о торговом соглашении . . . 154
Глава VIII. Сто и три дня обратного пути через Гилян . . . .180
Глава IX. Второе пребывание Российского посольства в Шемахе . 190
Глава X. Возвращение посольства в Россию и ратификация торгового
соглашения от 30 июля 1717 г......................... ... 236
Глава XI. Приложения к Журналу Волынского........................248
Заключение.......................................................261
Приложения . 268
Литература.......................................................278
Именной указатель.............................................. 282
Географический указатель.........................................285
Петр Павлович, Бушев
ПОСОЛЬСТВО АРТЕМИЯ волынского
В ИРАН в 1715—1718 гг.
(по русским архивам)
Утверждено к печати Институтом востоковедения Академии наук СССР
Редакторы М. В. Васильева, А. М. Козлова. Младший редактор Н. Н. Комарова. Ху-
)жник Е. И. Бекетов. Художественный редактор И. Р. Бескин. Технический ре
дактор В. П. Стуковнина. Корректор Г. В. Стругова
ИБ № 1393
Сдано в набор 30/1—1978 г. Подписано к печати 5/Х—1978 г. А-12792. Формат 60X90V16.
Бум. № 1. Печ. л. 18. Уч.-изд. л. 20,15. Тираж 4000 экз. Изд. № 4215. Заказ 74.
Цена 2 р. 40 к.
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука»
Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
3-я типография издательства «Наука». Москва Б-143, Открытое шоссе, 28
СПИСОК ОПЕЧАТОК
Стр. Строка Напечатано Следует читать
43 7 снизу 1647—1653 1647—1663
144 13 сверху пришел перешел
167 4 сверху счесть не счесть
Зак. т