АКАДЕМИЯ НАУК СССР,
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
ЖУРНАЛ ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
8
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА»
19 7 7

В НОМЕРЕ:
К 60-летию Великого Октября
Проблемы анализа межклассовых отношений в развитом
социализме
Политическая система развитого социализма
Диалектика общественного развития
и идейная борьба
Научились ли мы мыслить по-новому?
Доктрина «национальных интересов» США: истоки,
преемственность, эволюция
Некоторые вопросы типологии течений в культуре
современного буржуазного общества
Диалектика и современное научное познание
Мировоззренческие проблемы научной космологии
О структуре научных теорий
Л. С. Выготский — исследователь проблем методологии науки
Человек — общество — природа
Экология и прогресс
Круглый стол «Вопросов философии» — Взаимодействие
науки и искусства в условиях современной научно-технической
революции
Исследования в области марксистско-ленинской этики
Философия за рубежом
Японский марксист в борьбе против идеалистического
мировоззрения
© Издательство «Правда». «Вопросы философии». 1077.

К 60-летию Великого Октября
Проблемы анализа
межклассовых отношений
в развитом социализме
П. И. СИМУШ
Наряду с вопросами развития межклассовых и внутриклассовых
отношений в условиях зрелого социализма, уже получившими
однозначное решение в нашей философской и социологической науке, здесь
имеется и целый ряд проблем, по которым еще не выработано
общепринятое мнение. Включаясь в их обсуждение, хотелось бы не только
сопоставить обозначившиеся точки зрения, но и в меру сил
способствовать дальнейшему выяснению вопросов развития классово-социальной
структуры советского общества. Значимость такой задачи особенно
актуализируется в связи со всенародным обсуждением проекта новой
Конституции СССР.
Как известно, среди проблем, которые нашли отражение в проекте
Основного Закона и получили глубокое обобщение в докладе товарища
Л. И. Брежнева на майском (1977 г.) Пленуме ЦК КПСС, проблемы
социального облика советского общества на современном этапе
коммунистического строительства заняли особое место. Выступая на
Пленуме, Л. И. Брежнев подчеркнул, что общим знаменателем перемен,
происшедших в нашей стране за последние четыре десятилетия,
«служит растущая социальная однородность советского общества. Еще
прочнее стал нерушимый союз рабочего класса, колхозного
крестьянства и народной интеллигенции. Постепенно стираются различия между
основными социальными группами. Все более сближаются самим ходом
своей жизни все нации и народности нашей страны. Сложилась новая
историческая общность людей — советский народ» 1.
Вопрос о достигнутой степени классового сближения, равно как и
о степени преодоления существенных различий между рабочим классом
и колхозным крестьянством закономерно приобретает сегодня большую
актуальность. Принципиальное значение этого вопроса подчеркнуто
в материалах XXV съезда КПСС, сделавшего важный вывод о том, что
«колхозное крестьянство по своему социально-экономическому
положению приблизилось к рабочему классу» 2. Глубокие изменения в
социальном положении классов вошли в число кардинальных исходных
параметров и при разработке новой Конституции СССР.
Методологическим ориентиром для оценки межклассовых
отношений на современном этапе развития нашей страны остается ленинская
концепция классов, которая не ограничивается основными признаками
(место классов в исторически определенной системе общественного
производства; отношение к средствам производства; роль в общественной
организации труда; способы получения и размеры той доли обществен-
1 Л 11. Брежнев. О проекте Конституции Союза Советских Социалистических
Респ\б;!пк. М., 1977, стр. 4.
2 «Материалы XXV съезда КПСС». М., 1976, стр. 166.

4
П. И. СИМУШ
ного богатства, которой располагают классы), а обращает внимание
на весь «строй жизни», «строй семейных отношений», «уровень
потребностей, как материальных, так и духовных»3. Эта концепция, имеющая
огромную эвристическую ценность, основывается на комплексном
рассмотрении класса, на более широком (чем просто совокупность
экономических параметров) учете особенностей его существования в
обществе, предполагает изучение многих взаимодействующих факторов.
В научных работах последнего времени социалистическим класс
все чаще рассматривается как обладающая многочисленными
качественными характеристиками подсистема в системе основных координат:
производство, труд, личное потребление, общественно-политическая
деятельность, быт. В то же время идея целостности (системности)
предполагает изучение класса и с точки зрения его внутренней
организации и взаимодействия отдельных его слагаемых, в котором каждое из
этих слагаемых мыслится в единстве своего содержания и функции.
Если добавить к тому же, что класс как подсистема берется в
отнесенности со всем обществом, нетрудно понять, что комплексный подход
предполагает полисистемный анализ социалистического класса как
социального явления. Именно такой подход к проблеме демонстрируют
документы XXIV и XXV съездов КПСС, в которых с особенной силой
проявились творческое развитие и конкретизация ленинской концепции
классов при рассмотрении характера изменений в социальной структуре
общества в условиях развитого социализма. Они свидетельствуют о
первостепенной теоретической и практической важности рассмотрения
экономических аспектов этих изменений в органическом сочетании со
всем комплексом основных вопросов, связанных с жизнедеятельностью
социальных групп (повышением уровня жизни, освобождением людей
от тяжелого физического труда, организацией труда и быта городского
и сельского населения и т. д.).
* * *
Важность методологических посылок, вытекающих из ленинской
концепции классов, обнаруживается, в частности, при анализе
процессов консолидации крестьянства в социалистический класс.
Констатируя происшедшие крупные качественные перемены в
положении крестьянства, следует говорить о превращении крестьянства
в класс, во многом идентичный с рабочим классом. Если прежний
крестьянин как представитель мелкотоварного хозяйства был носителем
частнособственнических отношений, то крестьянин-колхозник стал
носителем социалистических производственных отношений, основанных на
общественной собственности на средства производства. Если раньше
крестьяне по своей роли в общественной организации труда
олицетворяли стихию, неорганизованность, анархию, то современное
крестьянство включено в русло плановой организации народного
хозяйства. Совершился, таким образом, переход от старого,
мелкобуржуазного состояния с его индивидуализмом, разобщенностью к новому,
социалистическому состоянию, для которого характерны классовая
сплоченность и однородность, социалистическая система
идейно-нравственных ценностей, причастность к общему делу. Появление и развитие
этой социально-классовой общности представляют собою прогрессивное
социальное явление, столь разительно отличающееся от
дореволюционного крестьянства, что дает возможность говорить об образовании
нового качества, о коренном изменении социальной природы
крестьянства. Это новое качество, постепенно накапливаясь, охватывает со
временем самые различные стороны жизни данной социальной группы.
3 См. В. И. Л ен и н. Поли. собр. соч., т. 39, стр. 15; т. 3, стр. 547.

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ 5
«Нынешний колхозник,— отмечал на майском Пленуме ЦК КПСС
Л. И. Брежнев,— родился и вырос в колхозе, его психология
сформировалась уже на социалистической основе» 4.
Исходный постулат о том, что колхозное крестьянство — новый
социалистический класс, вполне согласуется с методологическим
принципом, согласно которому анализ отдельных явлений должен
осуществляться через призму целостности включающей их системы. Класс
крестьян-колхозников представляет не некую обособленную «часть», а
подсистему социально-экономической системы социалистического
общества. Речь идет о крестьянстве как важнейшем компоненте новой
исторической общности — советского народа. Поэтому при рассмотрении
проблем социальных преобразований в крестьянской среде необходимо
учитывать прежде всего определяющее влияние общества развитого
социализма. Лидирующим фактором общественного прогресса в этих
условиях остается социалистический город, а его руководящей силой —
рабочий класс. Только благодаря ведущей роли рабочего класса те или
иные стороны жизни крестьянского населения подтягиваются до уровня
условий города — независимо от того, идет ли речь о преобразовании
материальной базы производства и быта, постепенном превращении
сельскохозяйственного труда в индустриальный, о подъеме уровня
организованности трудовых коллективов или же о повышении культуры села.
За внешней неоднородностью бытия колхозного крестьянства и
рабочего класса не сразу улавливается сущностное единство этих
социальных групп, которое своим важнейшим основанием имеет общественную
социалистическую собственность (общенародную и
кооперативно-колхозную). Обращаясь к анализу классообразующего влияния
кооперативно-колхозной формы собственности, следует особо подчеркнуть
неоднозначный, двусторонний характер этого влияния. С одной стороны,
кооперативно-колхозная собственность, отличаясь от общенародной,
выступает дифференцирующим фактором классовых различий. С другой
стороны, она одновременно является интегрирующим фактором,
поскольку испытывает прогрессирующее воздействие общенародной формы
собственности, интенсивно сближается с ней. В своем развитии
колхозная собственность, приобретая существенные черты общенародной
собственности, по существу, утрачивает групповой характер.
Важно учитывать в каждый момент социального развития
конкретную диалектику этих двух классообразующих моментов колхозной
собственности — дифференцирующего и интегрирующего. Было бы,
например, ошибочным преувеличивать особенности колхозного
производства, искусственно противопоставлять его всей системе
социалистического производства. В недалеком прошлом некоторыми экономистами
и практиками обосновывался тезис о том,, что трудодень — наиболее
целесообразная форма распределения в колхозах, что недопустимо
перераспределение части доходов внутри колхозной системы. Ныне в
колхозной практике почти не применяется трудодень, вовсе исчезли паевые
взносы колхозников. В числе новых особенностей
кооперативно-колхозной собственности — возникновение межколхозных предприятий,
свидетельствующее о ее выходе за рамки отдельных хозяйств. В свою
очередь, внутриколхозные отношения во многом приближаются к
отношениям, сложившимся на общенародных предприятиях. Другими
словами, для двух форм общественной собственности и соответственно двух
секторов хозяйств (колхозов и совхозов) стала характерной
качественная однородность.
Не видеть растущего сходства государственной и колхозной
собственности значило бы не учитывать новые прогрессивные тенденции.
4 Л. И. Брежнев. О проекте Конституции Союза Советских Социалистических
Республик, стр. 4.

6
П. И, СИМУШ
В то же время теоретическая интерпретация современных фактов
иногда приводит к обобщениям, опережающим реальный процесс.
Например, порой утверждается, что различия между колхозной и
государственной собственностью стали формальными. Такая оценка
свидетельствует лишь об ограниченном понимании того, что же в
действительности представляют собой современные колхозы с присущей им
спецификой формирования фондов воспроизводства и потребления, со
специфическими распределительными отношениями, с особым
характером использования трудовых ресурсов. В частности, нельзя
игнорировать того обстоятельства, что общественное производство в колхозах
сочетается с личным подсобным хозяйством, которое выполняет важные
социально-экономические функции и в производственной сфере и в
области потребления. Удовлетворение растущих потребностей
колхозного крестьянства посредством потребления и реализации продуктов,
произведенных в личном .подсобном хозяйстве, представляет собой
специфическую форму социалистического распределения, всесторонний
анализ которой является важной задачей социального и экономического
исследований.
Тем не менее мы, пожалуй, вправе несколько переставить акценты
в характеристике общих и особенных черт колхозной и государственной
собственности и можем говорить сегодня, что различия в отношениях
собственности являются не принципиальными, не качественно
разграничивающими, а скорее, так сказать, количественными. Ведь они
проявляются прежде всего и главным образом в уровне обобществления
производства и труда, в степени реализации социалистических принципов
управления, в организации и оплате труда. Не утраченные, хотя и
существенно ослабленные, особенности колхозной собственности
раскрываются не в качественно отличных от государственной собственности
чертах, а в количественных признаках, которые постепенно стираются.
Главное состоит в том, что объединяет кооперативно-колхозную
собственность с социализмом, что определяет ее органическую
включенность в политико-экономическую систему социализма.
В частности, с полным основанием можно констатировать общность
социально-экономической природы трудовой деятельности на
государственных предприятиях и в колхозах. Если в 50-х годах было явно
преждевременным отождествление некоторыми юристами форм труда
в городе и деревне, то ныне в полной мере заявило о себе то главное,
что характеризует социалистический труд рабочих и колхозников,
определяет тенденцию к их динамичному сближению. За последнее
десятилетие труд колхозников и рабочих совхозов стал технически
более оснащенным, заметно выравнялись условия труда различных
категорий работников. По всей видимости, различия между колхозниками
и рабочими по их роли в общественной организации труда не являются
уже существенными, хотя специфика трудовой деятельности крестьян
сохраняется. Она выражается как в более «свободном» балансе
рабочей силы (характеризующемся в различных коллективных хозяйствах
то превышением необходимого числа работников, то их дефицитом),
так и в особой регламентации каждым хозяйством рабочего времени
колхозников. Поэтому говорить сегодня, что различия в положении
рабочих и колхозников относительно их роли в общественной
организации труда уже фактически сведены на нет, значило бы поспешить с
выводом, абстрагироваться от особого характера использования
трудовых ресурсов в колхозах.
Ускорение фактического превращения сельскохозяйственного труда
в разновидность индустриального способствует сближению работников
колхозного и государственного секторов по содержанию трудовой
деятельности. Всматриваясь в перспективу, нельзя упускать из впду
того, что современный труд рабочих и колхозников является социально од-

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ 7
нородным, социалистическим, планомерно организуемым трудом.
Поэтому справедливо замечает А. И. Пашков, что «правильнее говорить
о существенных социально-экономических различиях в характере труда
рабочих и крестьян, а не о социальной «разнородности» их труда»5.
Общим фактором этих перемен является, по оценке В. И. Ленина,
решающая роль рабочего класса в деле объединения трудящихся,
сплочения людей труда6.
В ходе постепенного обобществления производства и труда
происходит унификация способов получения заработанной доли
общественного богатства, обеспечивается большее единство в оплате труда
одинаковой сложности и интенсивности в колхозах и совхозах. Широкое
развитие получил процесс внедрения в практику колхозного хозяйства
гарантированной ежемесячной оплаты труда колхозников, которая
достигла ныне трех четвертей заработной платы работников совхозов.
Получая возрастающую плату за труд в общественном хозяйстве
(выросшую за последнее десятилетие в 1,8 раза), колхозники увеличивают
свой совокупный доход также за счет личного подсобного хозяйства,
благодаря чему соотношение доходов крестьян (в расчете на члена
семьи) с доходами рабочих и служащих совхозов выражается
пропорцией 90: 100. Сближение доходов работников колхозного и
государственного секторов определяется и дальнейшим увеличением
общественных фондов потребления, распределяемых среди колхозников, и
опережающим темпом их роста по сравнению с ростом общественных фондов,
распределяемых среди рабочих и служащих. О стирании
межклассовых граней свидетельствуют создание для колхозников равных с
рабочими и служащими условий пенсионного обеспечения, образование
единого централизованного фонда социального обеспечения,
пополняемого из средств государства и колхозов, введение единой системы
социального страхования членов колхозов, создание централизованного
союзного фонда социального страхования колхозников. В 1975 году
выплаты и льготы из общественных фондов потребления колхозников (в
расчете на члена семьи) достигли 70 процентов по отношению к
соответствующим выплатам и льготам рабочим и служащим, тогда как в
1965 году они составляли менее 50 процентов.
Как видим, способ существования класса крестьян-колхозников,
который в период строительства социализма характеризовался более
четко выраженными особенностями, становится в наши дни все более
полным, адекватным проявлением общей жизни советского народа.
Теперь действительно не может быть речи о социальной «разнородности»
классов рабочих и крестьян-колхозников. Существующие же различия
между ними сохраняются в рамках единого системного качества —
развитого социалистического общества.
Переходя к оценке этих сохранившихся различий между рабочим
и крестьянином, следует отметить, что мы сталкиваемся здесь с
некоторыми понятийными трудностями. В литературе нередко
употребляются как синонимы понятия «коренные различия» и «существенные
различия». Высказана и другая точка зрения о современных классовых
различиях между рабочими и колхозным крестьянством. Некоторые
авторы считают, что «сохраняются еще известные различия между этими
классами, но коренных различий уже не существует»7. Разумеется,
такая «раздвижка» атрибутов «коренной» и «существенный» вполне
оправданна.
5 «Методологические проблемы исследования экономики развитого социализма».
М., 1976, стр. 26.-
6 Из идейного наследия В. И. Ленина. «Коммунист», 1977, №> 6, стр. 4.
7 С. П. Трапезников. Интеллектуальный потенциал коммунизма. М, 1976,
стр. 15.

8
П. И. СИМУШ
Встает также вопрос об изменении степени самой «существенности»
классовых различий. Понятие «существенные различия» применительно
к двум социалистическим классам традиционно употребляется в нашей
литературе по крайней мере с середины 30-х годов. Естественно, что
содержание этого понятия оказалось весьма «подвижным», поскольку
«классообразующие» признаки, по которым прежде различались
рабочие и колхозники, все более идентифицируются. Однако большинство
исследователей пока не расстается с тезисом о существенных классовых
различиях. И это, пожалуй, тоже оправданно, ибо опасность
проглядеть момент исчезновения существенных* классовых различий меньшая,
чем опасность поспешных выводов, уводящих дальше
складывающейся реальности.
* * *
В развитии социально-классовой структуры советского общества
постоянно взаимодействуют две тенденции — тенденция к
профессиональной дифференциации общественного организма и тенденция к его
лальнейшей социальной интеграции.
По мере стирания классовых граней все более дают о себе знать
характеристики, связанные с профессионализацией труда, с уровнем
образования и квалификацией работников. Внутри рабочего класса
высокими темпами увеличивается численность слоев, связанных с
ведущими, перспективными (с точки зрения научно-технического прогресса)
отраслями производства. Возрастает процент работников, занятых в
непроизводственных отраслях, в сфере обслуживания; он повысился с
20,2 в 1965 году до 24.6 в 1976 году. В профессиональной структуре
крестьянства также происходят существенные прогрессивные
изменения. Растет число работников квалифицированного и
высококвалифицированного физического и умственного труда. Каждый седьмой
колхозник в настоящее время — механизатор. За 1965—1975 годы
численность специалистов с высшим и средним специальным образованием
(в расчете на тысячу работающих в колхозах) увеличилась с 12 до 36
человек.
Не останавливаясь подробнее на вопросе о внутриклассовых
различиях (тем более, что он достаточно полно исследован в научной
литературе), обратим внимание на протекание некоторых интеграционных
процессов, все более размывающих границы между классами и
социальными группами.
Изменение современного социального облика советского общества
может быть истолковано как нарастание «однокачественности»,
поскольку идейно-нравственные и социальные качества рабочего класса
распространяются на все общественные группы. Такие его особенности,
как организованность, сплоченность, сознательная дисциплина, высокая
общественная и трудовая активность, коллективизм, идейность, стали
чертами большинства советских людей. Это явилось следствием
объективных изменений социального положения классов, слоев и групп
социалистического общества, а также количественного роста рабочего
класса, который стал самой многочисленной социальной группой
общества (2/з населения страны). Эти качественные перемены вызваны и
повышением организованности и сознательности рабочего класса, его
образованности и культуры. Ныне из каждой тысячи его представителей
715 имеют высшее и среднее (полное и неполное) образование.
Реально существующая система социалистических отношений,
ведущая, определяющая роль рабочего класса в социалистическом обществе
детерминировали формирование таких существенных черт нового
крестьянства, как коллективизм, интернационализм, социалистическое
отношение к труду и общественной собственности, коллективистские
взаимоотношения групп внутри класса, широкая общеобразовательная

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ 9
подготовка и высокая профессиональная квалификация, овладение
духовными ценностями социализма. Эти коренные, узловые
характеристики социального облика крестьян-колхозников сближают последних
с рабочим классом и народной интеллигенцией.
Однако, будучи фундаментальными, типическими особенностями
нового крестьянства, они вместе с тем не адекватны всей совокупности
общественного сознания крестьянства, не исчерпывают огромного
многообразия духовной и материальной жизни людей. Во-первых,
степень и полнота развитости этих типических черт в крестьянской среде
различны. Во-вторых, новые особенности существуют наряду с
некоторыми старыми традициями, обычаями, привычками. При этом особой
устойчивостью и консерватизмом обладают бытовые формы.
Происходит, таким образом, своего рода «накладывание» качественных
характеристик, являющихся атрибутами рабочего класса, на эти
специфические моменты социального и духовного облика колхозного
крестьянства, что обусловливает диалектическую сложность, неоднолинейность
интеграционных процессов, ведущих к формированию социальной
однородности на различных уровнях жизнедеятельности социалистических
классов.
Ведущая тенденция в межклассовых отношениях, связанная с
формированием социальной однородности общества, находит свое
выражение, в частности, в формировании общих качеств современного
социалистического работника. Обращение к трудам классиков
марксизма-ленинизма помогает уяснить кардинальное значение осуществления
стратегической цели сделать всех работниками без классовых различий8.
Особую актуальность эта программная задача имела и имеет для
крестьян. Речь здесь идет не только о преодолении тех аспектов
социальной сущности прежнего крестьянства, которые были связаны
с частнособственнические! характером их хозяйствования. Эти аспекты
(прежде всего в их социально-экономических параметрах) были
преодолены еще на стадии социалистического преобразования сельского
хозяйства. Однако задача заключается также и в дальнейшем
совершенствовании профессионально-квалификационной структуры крестьянства.
На этапе развитого социализма в результате углубления
профессионального разделения труда происходит сокращение пока еще
довольно многочисленной группы колхозников, не имеющих специальности.
За последнее десятилетие ее удельный вес уменьшился примерно с двух
третей до половины в пользу увеличения доли работников машинного
труда.
В связи с этим следует заметить, что некоторые авторы без
должных оснований отделяют от класса крестьян-колхозников работников
колхозных ремонтных мастерских, подсобных промышленных
предприятий и строительных бригад, хотя эту группу трудящихся в основном
составляют члены колхозов. Между тем новизна современной ситуации
заключается именно в том, что в среде крестьянства увеличиваются
группы работников, отличающихся особенностями труда, которые
присущи как рабочим, так и крестьянам. Новые виды трудовой
деятельности колхозов, развивающиеся в результате научно-технического
прогресса, требуют таких специальностей и профессий, которые являются
общими как для промышленности, так и для сельского хозяйства. То,
что индустриализация ускоряет сближение работников колхозного и
государственного секторов по содержанию и характеру трудовой
деятельности, является важным аспектом анализа межклассовых
отношений в условиях развитого социализма.
Прогрессивной тенденцией интеграционного процесса является
сближение обоих классов нашего общества с интеллигенцией, которая
ь См. К. M а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 19, стр. 19; В. И. Лени н. Поли,
собр. соч., т. 39, стр. 276—277; т. 43, стр. 99.

10
П. И. СИМУШ
стала социалистической, подлинно народной. Эта массовая категория
трудящихся (преимущественно умственным трудом ныне занято около
37 миллионов человек) не представляет собой какой-либо обособленной
социальной общности. Значительная ее часть вместе с рабочими и
колхозниками непосредственно занята в сфере материального производства.
Эти отряды интеллигенции, служащих интенсивно интегрируются с
рабочим классом и колхозным крестьянством, что еще раз подтверждает
правильность теоретического вывода, согласно которому преодоление
существенных различий между умственным и физическим трудом
совершается прежде всего внутри социалистических классов. Данное
обстоятельство не умаляет значения процесса стирания различий между
классами, с одной стороны, и интеллигенцией — с другой, но заставляет
обратить внимание на большую сложность механизма преодоления
существенных различий между умственным и физическим трудом, чем это
представляется порой с первого взгляда.
Умственный труд в настоящее время перестал быть привилегией
интеллигенции. Во все большей степени труд рабочих и колхозников
насыщается интеллектуальными моментами. Растет число
высококвалифицированных работников, которых можно назвать
рабочими-интеллигентами и колхозниками-интеллигентами. По своему социальному
положению, по отношению к собственности и труду, по формам организации
и размерам оплаты труда интеллигенция, служащие все меньше
отличаются от рабочих и колхозников. Возникли новые соотношения между
характером труда, уровнем образования и размером заработной платы.
По мере роста квалификации аналогичных
социально-профессиональных групп работников колхозов и работников совхозов уменьшается
или совсем исчезает разница как в уровне, так и в формах оплаты
их труда.
Оплата разных категорий работников сельского хозяйства ныне
определяется не столько их классовой принадлежностью, сколько
принадлежностью к профессиональным слоям, то есть характером трудовой
деятельности. Крепнущей тенденцией является существенное
ослабление влияния колхозной формы собственности на уровень заработков
работников умственного и физического труда, приведшее к тому, что
оплата колхозников во многих регионах превзошла средний по совхозам
показатель. В группах, классифицируемых по одинаковым размерам
оплаты труда, оказываются включенными представители различных
социально-профессиональных групп.
Эти процессы свидетельствуют о том, что представления о рабочих
и колхозниках как о работниках только физического труда в наше
время устарели. Однако это не означает, что можно недооценивать или,
напротив, преувеличивать степень реального сближения интеллигенции
с классами рабочих и колхозного крестьянства.
Определенной спецификой этот процесс обладает применительно
к классу колхозного крестьянства. Тот факт, что долгое время
специалисты сельского хозяйства, как правило, были частью группы
государственных служащих, обслуживающих колхозы, накладывал свой
отпечаток на их социальное положение, состав, выполняемые функции.
Организационно и социально они находились вне колхозного сектора.
Однако со второй половины 50-х годов начинается новый этап в
развитии колхозной производственной интеллигенции, характеризующийся
кардинальным преобразованием форм и методов использования
специалистов в сельском хозяйстве. Формирование
производственно-технической интеллигенции в колхозном секторе стало возможным благодаря
переходу кадров специалистов из государственных организаций,
машинно-тракторных станций непосредственно в колхозы.
В свете рассмотренных тенденций все более тесными и органичными
предстают перед нами многогранные, многоаспектные социальные

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ Ц
взаимопереходы и взаимосвязи между работниками промышленности,
сельского хозяйства, культуры, сферы обслуживания, между
участниками материального и духовного производства, производственной и не«
производственной сфер. Развитие социально-классовой структуры
зрелого социалистического общества создает и воспроизводит
многочисленные «переходные» социальные группы, «межклассовые» слои. Рабочий
класс и колхозное крестьянство окружены группами людей, которые по
своему социальному положению могут быть отнесены к таким
«переходным типам». При этом, как правило, чаще всего «переход» идет от
крестьянства к рабочему классу и от социалистических классов к
интеллигенции.
Первый процесс особенно интенсивно развивается в связи с
углублением разделения труда на селе и установлением непосредственной
связи сельских тружеников с государственной, общенародной формой
собственности. Ныне с нею# непосредственно и всецело связаны три
пятых занятого населения в деревне, тогда как в 1959 году три пятых
из них были связаны с колхозно-кооперативной формой
собственности.
Отмеченная выше «-переходность» может быть истолкована и как
временное сохранение той или иной социальной группой черт, присущих
другой социальной группе. Так, во многом близки к колхозникам
рабочие совхозов, работники межхозяйственных предприятий. Являясь
составной частью рабочего класса и обладая присущими ему чертами,
эти группы трудящихся аграрного сектора преемственно, хотя и
временно, сохраняют некоторые особенности класса крестьян.
Весьма интересную социальную группу составляют работники
межколхозных и государственно-кооперативных предприятий.
Известно, что межколхозная собственность отражает более высокий уровень
обобществления колхозного производства, является достоянием не
одного колхоза, а группы хозяйств. В оценке характера межколхозной
кооперации с точки зрения проблемы собственности нет однозначного
подхода. Ряд экономистов отождествляют межколхозные предприятия и
объединения с государственной, общенародной собственностью. С этим
мнением не соглашаются те, кто считает межколхозные объединения
либо совершенно новой формой социалистической собственности, либо
разновидностью колхозной формы собственности. По-видимому, особой
формой собственности межколхозная кооперация не является. Она не
выделена специально в статье 9 проекта Конституции СССР и скорее
может быть отнесена к зафиксированной в нем собственности колхозов
и других кооперативных организаций (колхозно-кооперативной). Тем не
менее вряд ли можно отрицать новые качественные черты, которые
определяют социальное положение работников межколхозных
предприятий и которые сближают его с положением соответствующих категорий
работников государственных предприятий и организаций. Можно
сказать, что в межколхозных предприятиях складывается новая социальная
категория, своего рода «пограничная» группа работников —
колхозников-рабочих. Дальнейшее сращивание двух форм социалистической
собственности, безусловно, откроет новые пути сближения колхозников
с работниками государственного сектора.
К переходным типам, точн е сказать — к группам-«интегрантам»,
можно отнести и тех работников, которые одновременно производят
материальные ценности и руководят производственным процессом.
Таковыми являются, в частности, руководители механизированных
звеньев и отрядов в сельском хозяйстве. Подобные явления нельзя
недооценивать, поскольку все большие группы людей наряду с
непосредственным производительным трудом осуществляют деятельность
непроизводственного характера.

12
П. И. СИМУШ
Главная тенденция движения советского общества к фактическому
социальному равенству всех трудящихся на основе постепенного
преодоления социально-классовых различий полностью соответствует
современному этапу зрелого социалистического общества, которому присуща
согласованность, взаимное соответствие между различными сферами
социальной жизни, между их частями и элементами. Именно теперь с
особой силой обнаруживается процесс, который К. Маркс
характеризовал как развитие общественной системы «в направлении
целостности»9.
Следует подчеркнуть, что такая система социального организма
подвижна и динамична. Она не только включает в себя весь комплекс
общественных отношений, их частей и элементов, но и усиливает их
взаимное соответствие как предпосылок формирования социальной
однородности общества. На данное обстоятельство указывал в свое время
В. И. Ленин, когда связывал задачу уничтожения классов не только
с ликвидацией частной собственности, но и с преодолением различий
между городом и деревней, между умственным и физическим трудом 10.
Изменения межклассовых отношений в условиях развитого социализма
органически связаны с преодолением всего комплекса социальных
различий (в том числе — внутриклассовых). С одной стороны, преодоление
внутриклассовых различий в материальном положении способствует
устранению межклассовых граней. С другой — ликвидация граней
между крестьянством и рабочим классом ускоряет преодоление различий
между отдельными категориями рабочих и колхозников.
Деревня как социально-пространственная общность своеобразно
воспроизводит социальную структуру социалистического общества,
постепенно утрачивая свою собственную, замкнутую социальную
структуру. В начальный период коллективизации различия между городом
и деревней совпадали с классовым делением трудящихся. С течением
времени понятия «крестьянство» и «деревня» становились все менее
однозначными, ибо последняя теряет чисто крестьянский характер,
становясь рабоче-крестьянской. Современное село, вовлекаемое в
промышленное производство, все активнее «втягиваемое» и в духовное
производство и в широкую сферу обслуживания, уже не является чисто
сельскохозяйственным, хотя здесь преобладает сельскохозяйственным тип
деятельности людей.
Численное уменьшение сельского населения компенсируется
качественными изменениями в его составе. Ныне около двух третей
жителей села составляют рабочие и служащие, а каждый девятый сельский
житель трудится в области просвещения, культуры, здравоохранения.
В обобщенном виде социальный состав сельского населения
идентифицируется с социальной структурой социалистического общества в целом.
Тем самым можно сказать, что в современных условиях прежние
понятия города и деревни начинают устаревать, появляется
многообразный спектр переходных форм, которому больше соответствует
представление о континууме «город — деревня» с различными степенями
развитости признаков, присущих городскому или сельскому поселению. Все это
говорит о стирании дихотомического деления общества на город и
деревню.
Вместе с тем еще сохраняется существенная разница в организации
быта, культуры, распределении рабочего и свободного времени у
городского и сельского населения, что актуализирует реализацию цели,
обоснованной XXV съездом КПСС,— «идти все дальше по пути
сближения материальных и культурно-бытовых условий жизни города и
деревни» и.
9 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 229.
10 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 39, стр. 15.
11 «Материалы XXV съезда КПСС», стр. 49.

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ 13
* * *
Решающее воздействие на социально-классовые преобразования в
условиях развитого социализма оказывает ведущая закономерность
перерастания общественной системы социализма в целостность, а
именно — закономерность, предполагающая ностоянлый рост уровня
обобществленного труда и производства. Это находит свое выражение в
ускорении процессов концентрации социалистического производства как
промышленного, так и сельскохозяйственного, а также в неизбежном
сближении общенародной и кооперативной форм собственности.
Вызванные этим (распространяющимся как вширь, так и вглубь) процессом
новые экономические и социальные реальности нуждаются в
теоретическом осмыслении. Речь идет, в частности, об анализе социальных
последствий подъема уровня развития колхозного производства до
общенародного, превращения труда сельскохозяйственного в разновидность
индустриального, дальнейшего развития межхозяйственной кооперации
и агропромышленной интеграции. Важное социальное значение
последовательного претворения в жизнь программы превращения
сельскохозяйственного труда в разновидность индустриального отражено в
проекте новой Конституции.
Колхозный сектор не исчерпал своих потенциальных возможностей
совершенствования производства, но сами эти возможности не
беспредельны в плане разрешения противоречия между потребностями
дальнейшего обобществления производства и наличием в нем
колхозно-кооперативного сектора. Нельзя не заметить, что некоторые особенности
современных колхозов — унаследованная от прошлого многоотраслевая,
раздробленная структура производства, его слабая концентрация—
сдерживают их дальнейшее научно-техническое перевооружение.
Только на путях углубления интеграционных процессов, производственной
кооперации специализированных хозяйств можно эффективно устранять
обособленность социально-экономического развития колхозов.
В перспективе можно говорить о формировании единых аграрно-
промышленных предприятий коммунистического типа. Ими, по всей
видимости, станут высокоразвитые хозяйства, экономически тесно
связанные, но обладающие глубокой специализацией. Вполне возможно, что
эти будущие предприятия (с сегодняшней точки зрения это — нечто
вроде комплекса объединившихся хозяйств) в еще более далекой
перспективе предстанут производительно-потребительскими коммунами.
Разумеется, речь идет о коммунистической сущности этого понятия, а
не о возможном наименовании. Думается, что тезис об исторически
преходящем типе колхозного производства ни в коей мере не снимает
вопроса о важности дальнейшего укрепления колхозной демократии, дол-
говременности существования тех ее черт, которые используются при
выработке коммунистических принципов хозяйствования и форм
общественного самоуправления.
Кооперативно-колхозная форма собственности будет
функционировать по сравнению с государственной социалистической собственностью
менее длительный период, она сойдет с исторической сцены
значительно раньше. Реально допустима возможность дальнейшего развития
зрелого социализма не только на базе двух форм собственности, с
соответствующей классовой структурой, но и на основе единой общенародной
собственности, с классово однородным составом населения, хотя и
подразделяемым на городское и сельское. Такое высокоразвитое
социалистическое общество может стать обществом без крестьянства.
Вопрос о сроках слияния двух форм социалистической
собственности и ликвидации различий между классами по-разному толкуется
исследователями. Одни считают, что две формы общественной
собственности и классовые различия сохранятся до самого конца социалистиче-

14
П. И. СИМУШ
ской стадии общества. Другие обосновывают возможность слияния двух
форм собственности и соответственно преодоления классовых граней
еще в рамках развитого социализма, не вступившего в высшую фазу
коммунизма.
При рассмотрении этих точек зрения следует учитывать реальную
степень интенсификации современного процесса обобществления
производства. Она предполагает активизацию всех средств и возможностей
для разрешения растущего противоречия между углубляющимся
общественным разделением и кооперацией труда, с одной стороны, и
наличием двух секторов социалистического хозяйства — с другой.
Непосредственно общественный характер труда поднимется на новую ступень
зрелости благодаря реализации насущной задачи подтягивания
аграрного сектора социалистической экономики до самого современного
уровня. Думается, что полное стирание основных классовых различий
между рабочим классом и колхозным крестьянством на основе складывания
единой общенародной собственности произойдет в исторических
границах зрелого социализма, движущегося к коммунизму.
Ученые, оспаривающие эту точку зрения, доказывают, что до
перехода к бесклассовому коммунистическому обществу не может быть
полного стирания классовых различий. До полного выполнения рабочим
классом своей исторической миссии — построения бесклассового
коммунистического общества — было бы неправильно говорить об
исчезновении различий между рабочим классом, колхозным крестьянством и
интеллигенцией. На деле это означало бы, утверждают они. отрицание
ведущей роли рабочего класса в изменении социальной структуры
социалистического общества 12.
Однако ведущая роль рабочего класса отнюдь не ограничивается
только его отношениями к крестьянству. Растущими социальными
слоями являются интеллигенция и служащие, условно объединяемые
сегодня единой категорией. Проблема союза работников физического и
умственного труда при руководящей роли рабочего класса не снимается
даже при полном стирании классовых различий между рабочими и
крестьянами.
Современные социальные изменения могут служить
дополнительным аргументом в пользу мысли Ф. Энгельса о рабочем классе:
«должно прийти время, когда он не будет уже больше классом, когда он
будет охватывать собой все общество» 13. Действительно, ликвидация
различий между городом и деревней, преодоление существенной разницы
в образе жизни сельского и городского населения потребуют гораздо
более длительных преобразований, нежели стирание классовых
различий между рабочими и крестьянами. То, что одноклассовое общество
может стать реальностью в условиях зрелого социализма, еще не
будет означать достижения полной социальной однородности.
Одноклассовое состояние не тождественно состоянию социальной однородности,
которое будет достигнуто лишь в условиях коммунизма.
В обществе развитого, зрелого социализма все больше дает знать
о себе Закономерное «органическое соединение» некоторых разнородных
явлений, которые ранее считались или несовместимыми, или
обреченными на полное исчезновение. В Программе КПСС говорится о том, что
«с победой коммунизма произойдет органическое соединение
умственного и физического труда в производственной деятельности людей» м.
Эта тенденция к соединению физического и умственного труда, их взаим-
12 См. «Методологические проблемы исследования экономики развитого
социализма». М., 1976, стр. 199.
13 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 296.
14 «Программа Коммунистической партии Советского Союза». М., 1974, стр. 63.

МЕЖКЛАССОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ В РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ 15
ному обогащению является сегодня реальным фактом, она зримо
проявляется в процессах, связанных со всесторонним развитием личности.
Но такое «органическое соединение», как форма решения
социальных проблем, стоящих перед обществом, обнаруживается не только в
плане соотношения умственного и физического труда. В ходе
преодоления существенных различий между городом и деревней также
реализуется возможность сочетания положительных элементов, содержащихся
в сельском образе жизни, с распространяющейся все ширей глубже
городской культурой индустриального труда и
общественно-организованного быта. Принципиально ошибочно противопоставлять друг другу
социальные качества города и деревни, оценивать село как безнадежно
устаревшее и отжившее свое время явление. Необходимо также
учитывать постоянную потребность общения людей с природой, возрастание
рекреационно-оздоровительной и природоохранительной функций
сельских населенных пунктов.
m

Политическая система
развитого социализма
(Некоторые проблемы теории в проекте Конституции СССР)
Ф. М. БУРЛАЦКИЙ
Проект новой Конституции СССР, опубликованный для
всенародного обсуждения, знаменует новый этап в развитии Советского
государства и общества и в то же время вносит существенный вклад в развитие
марксистско-ленинской теории государства. Среди новых важных и
актуальных положений, которые нашли свое отражение в проекте,
одно из центральных мест занимает характеристика политической
системы развитого социалистического общества.
Выдвинутое и разработанное в Отчетных докладах XXIV ч
XXV съездам КПСС, с которыми выступил Генеральный секретарь
ЦК КПСС тов. Л. И. Брежнев, понятие политической системы развитого
социализма получило всестороннюю и развернутую характеристику в
четких политико-правовых нормах, изложенных в проекте
Конституции СССР. Это потребовало решения ряда важных теоретических
вопросов: об основных этапах и факторах развития советской
политической системы; о целях, задачах и функциях политической системы на
этапе развитого социализма; о роли КПСС как руководящей и
направляющей силы в политической системе и о ее других элементах; о
соотношении политической системы, политической организации, общества и
государства; о соотношении политической системы с экономической и
социально-культурной; о направлениях дальнейшего развития
политической системы при переходе к коммунизму и других.
Основатели научного коммунизма Маркс и Энгельс выдвинули идею
диктатуры пролетариата и определили наиболее существенные задачи
государства на первоначальном этапе революции, когда происходит
экспроприация буржуазии и закладываются основы нового строя.
Развивая их учение, В. И. Ленин четко определил характер государства,
его задачи и особенности на пути перехода к социализму. Он открыл
Советскую власть как форму диктатуры пролетариата, выдвинул идею
федерации советских социалистических республик, обосновал принципы
взаимоотношений СССР с буржуазными государствами. Ленинские
идеи нашли свое воплощение в Конституции РСФСР 1918 года и
Конституции СССР 1924 года, а также в Конституции СССР 1936 года, они
лежат в основе и проекта новой Конституции СССР.
Вместе с тем в проекте Конституции СССР сделан значительный
шаг вперед в разработке марксистско-ленинской теории государства.
За шесть десятилетий существования Советского государства и три
десятилетия существования большинства других государств
социалистического содружества накоплен гигантский, поистине неоценимый
практический опыт реального социализма. Это опыт претворения в жизнь
идей и предвидений, которые были высказаны основателями теории
научного коммунизма. Одновременно это опыт обогащения, развития,
конкретизации марксистской теории.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА 17
Завершив этап переходного периода и строительства развитого
социалистического общества, на котором было сконцентрировано основное
внимание классиков марксизма-ленинизма, наша партия встала перед
новыми задачами развития социализма на собственной основе.
Опираясь на научные предвидения основателей нашего учения,
анализируя новый практический опыт, партия разработала программу
дальнейшего развития социализма и перехода к коммунизму. Проект
Конституции СССР отразил все основные теоретические идеи нашей партии, как
и других марксистско-ленинских партий социалистических стран.
В проекте дается развернутая характеристика нашего советского
общества—общества развитого социализма. Понятие развитого
социализма является исходным узловым идейно-политическим понятием,
характеризующим все стороны нынешнего этапа развития советского
общества. Это наиболее емкая и универсальная характеристика
современного экономического, политического, социального и культурного
развития СССР. Данное понятие связывает в единую систему такие
характеристики, как материально-техническая база, общенародное
государство, советский народ — новая социальная общность, социалистическая
демократия, научно-техническая революция, социалистическая
интеграция, научное управление и другие, которые являются теоретическим
фундаментом проекта Конституции СССР. «На этом этапе,—
говорится в проекте Конституции,— когда социализм развивается уже на своей
собственной основе, все полнее раскрываются созидательные силъ!
нового строя, преимущества социалистического образа жизни,
трудящиеся все шире пользуются плодами великих революционных завоеваний».
Буржуазная наука акцентирует внимание на внешних, формальных
признаках политической системы (число партий, процедура выборов
и т. д.). Марксистско-ленинская наука кладет в основу определения
политической системы понятие социальных целей, социальной
активности, общественного динамизма, которые характеризуют эффективность
и прогресс той или иной политической системы — и с точки зрения
развития производительных сил, социальных отношений и культуры и
с точки зрения всестороннего развития личности. Выражая интересы
всех социальных слоев и групп, наша политическая система создает
такие условия для проявления инициативы, общественной активности,
всех способностей и талантов каждого члена общества, которые
обеспечивают высокие темпы экономического и общественного прогресса.
В проекте Конституции СССР дается развернутая характеристика
политической системы и входящих в нее составных частей. Здесь
определяется социальный характер, роль, задачи и функции общенародного
государства, Коммунистической партии Советского Союза,
профессиональных союзов, ВЛКСМ, кооперативных и других массовых
общественных организаций.
Важно подчеркнуть, что характеристика политической системы не
сводится в проекте Конституции СССР к определению ее как
политической организации общества; она включает в себя ряд принципов и
норм, характеризующих взаимодействие народа и власти,
функционирование Советского государства, в частности такие, как участие
трудящихся в управлении, народный контроль, гласность, и другие. Иными
словами, политическая система рассматривается не только с
институциональной, но и с функциональной точки зрения. Такой подход полтюстью
соответствует ленинским принципам анализа политической системы.
Исходя из этих принципов, можно сказать, что политическая
система развитого социалистического общества есть власть советского
народа, основными институтами которой являются общенародное
государство и КПСС; ее социальная роль состоит в руководстве и управлении
созидательной деятельностью советского народа в борьбе за победу
коммунизма.

18
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
Это общее определение, в свою очередь, предполагает развернутую
характеристику его главных компонентов — общенародного
государства и КПСС как руководящей и направляющей силы советского
общества и государства. Проект новой Конституции СССР дает четкое
определение этих институтов нашей политической системы.
Вопросы, касающиеся политической системы развитого социализма,
могут рассматриваться с исторической точки зрения (какое место
занимает нынешний этап в истории советского общества и его
политической системы) и функциональной (каково внутреннее строение
политической системы, каковы ее элементы, структура, функции, их
взаимодействие, их единство и противоречия).
Мы не будем здесь останавливаться на характеристике этапов
развития советского общества и государства. Заметим лишь, что
социальный и политический опыт последних лет подтверждает правильность
точки зрения, согласно которой выделяются три этапа развития нашего
общества и его политической системы: этап переходного периода,
который завершается построением основ социализма, ему соответствует
государство диктатуры пролетариата; этап строительства развитого
социалистического общества, на котором происходит перерастание
государства диктатуры пролетариата в общенародное государство;
современный этап строительства коммунизма, которому соответствует
политическая система развитого социалистического общества. Проект новой
Конституции СССР являет собой практическое воплощение идей
развитого социализма и общенародного государства как центральных идей,
определяющих развитие и функционирование политической системы на
современном этапе.
Чрезвычайно показательно, что проект включает в качестве
отдельной главы характеристику политической системы. Это отражает
традицию, сложившуюся в прежних советских Конституциях. По инициативе
Ленина в Конституцию 1918 года была включена, как известно,
Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа; в ней
закреплялись принципы общественного и государственного устройства РСФСР.
В Конституции СССР 1936 года также имелся специальный раздел,
посвященный общественному устройству СССР.
В проекте новой Конституции СССР не только продолжаются, но
и развиваются эти традиции. Он содержит развернутую
характеристику политической системы и в то же время показывает ее взаимодействие
с экономической и социально-культурной системами.
Взаимодействие политической и экономической систем
Опираясь на проект новой Конституции, попытаемся определить
место политической системы в рамках всей системы развитого
социалистического общества как одной из подсистем наряду с экономической
и социально-культурной системами.
Каковы же особенности политической системы в сравнении с
другими подсистемами общества?
Главная особенность — ее первенство; политическая система
осуществляет верховную власть, решения которой обязательны для
всего общества. Понятие власти—это основная характеристика
политической системы в отличие, например, от экономической системы, для
которой главное — это понятие собственности. Как говорится в статье
2-й проекта Конституции: «Вся власть в СССР принадлежит народу.
Народ осуществляет государственную власть через Советы народных
депутатов, составляющие политическую основу СССР. Все другие
государственные органы подконтрольны и подотчетны Советам».

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
19
Социально-классовая характеристика власти особенно важна для
определения политической системы. Она дается в статье 1-й проекта
Конституции: «Союз Советских Социалистических Республик есть
социалистическое общенародное государство, выражающее волю и интересы
рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, всех наций и
народностей страны». Эта характеристика в равной мере относится и к государству
и ко всей политической системе развитого социалистического общества.
Вторая особенность политической системы — ее
обусловленность экономической, социальной и культурной системами общества.
Располагая верховной властью в обществе, политическая система тем
не менее представляет собой надстройку, природа которой
определяется в конечном счете экономическим базисом общества, его социальной
структурой.
Основу экономической системы СССР составляет социалистическая
собственность на средства производства. Как подчеркивается в проекте
Конституции, государственная собственность — общее достояние всего
советского народа, основная форма социалистической собственности.
Именно всенародная собственность предопределяет и обусловливает
всенародный характер власти.
Третья особенность политической системы — это ее высокая
активность, которая определяется наличием специального аппарата,
механизма воздействия на все общество, правом и возможностью
направлять и регулировать всю его жизнедеятельность.
В проекте Конституции определяется высшая цель Советского
государства— построение бесклассового коммунистического общества.
Этому отвечают и главные задачи государства: создание материально-
технической базы коммунизма, совершенствование социалистических
общественных отношений, их преобразование в коммунистические,
воспитание человека коммунистического общества, повышение материального
и культурного уровня жизни трудящихся, обеспечение безопасности,
содействие укреплению и развитию международного сотрудничества. Эта
высшая цель и эти главные задачи в полной мере относятся и ко всей
политической системе развитого социалистического общества, которая
выступает как руководящий, организующий, стимулирующий и
направляющий механизм общественного развития.
Четвертая особенность политической системы связана с
представлением о политике и управлении как главных субстантивных
характеристиках жизнедеятельности политической системы. В процесс
выработки политики и управления вовлечены и другие подсистемы, но
•только в политической системе политика и управление являются
выражением самой ее сущности.
Власть, политика, управление — таковы главные параметры,
характеризующие политическую систему. Политическая система обладает
монополией на осуществление власти; в ее рамках вырабатывается
политическая линия, социальная, экономическая, культурная и другие
формы политики, через ее институты осуществляется политическое
руководство и управление обществом.
Проблемы власти, политики и управления имеют особое значение
для понимания процессов функционирования политической системы
развитого социалистического общества. Это объясняется тем, что
развитой социализм представляет собой наиболее высокую в рамках
любого общества степень концентрации экономической и
социально-политической власти на основе общественной собственности и
общенародного государства. Ни в какой другой социальной структуре
субъективный фактор— экономическая, социальная, культурная политика — не
играет и не может играть такой роли, как в условиях развитого
социализма. Ни одна другая система не располагает такими возможностями
по научному управлению обществом, как социалистическая система.

20
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
Политическая система развитого социализма несет особую
ответственность за глубокое изучение и адекватное выражение в политике всех
назревших экономических и социальных потребностей, реальных
интересов различных социальных слоев и групп населения, наций и
национальностей, их интеграции в четко выработанных программах
экономического, социального и культурного развития общества '. Этим
определяется и неведомая для других обществ огромная роль политической
системы и ее основного института — государства в экономической
и социально-культурной системах. Показательно то определение,
которое дается в проекте новой Конституции роли государства в
экономическом, социальном и культурном развитии нашего общества.
Проект Конституции закрепляет следующие задачи и функции
государства в сфере экономической системы: охрана
социалистической собственности и создание условий для ее преумножения;
содействие превращению труда в первую жизненную потребность каждого
человека на основе сочетания материальных и моральных стимулов;
обеспечение роста производительности труда, повышение эффективности
производства и качества работы; руководство экономикой на основе
государственных планов развития народного хозяйства и социально-
культурного строительства, динамичного и пропорционального развития
хозяйства и активного использования хозяйственного расчета, прибыли
и себестоимости; охрана научно обоснованного рационального
использования земли, ее недр, растительного и животного мира, сохранение
в чистоте воздуха и воды, обеспечение воспроизводства природных
богатств, улучшение окружающей человека среды и другие.
Проект Конституции СССР также отводит огромную роль
определению задач и функций Советского государства в области социального
развития и культуры. Государство способствует усилению
социальной однородности общества, стиранию существенных различий между
городом и деревней, между умственным и физическим трудом и
дальнейшему развитию и сближению всех наций и народностей СССР, оно
содействует расширению реальных возможностей для развития и
применения гражданами своих творческих сил, способностей и дарований,
то есть для всестороннего развития личности; государство заботится об
улучшении условий труда, а в дальнейшем и о полном вытеснении
тяжелого труда в результате комплексной механизации и автоматизации
производства; оно неуклонно осуществляет курс на повышение уровня
оплаты труда и реальных доходов трудящихся в соответствии с ростом
производительности труда при широком участии общественных
организаций и трудовых коллективов; государство обеспечивает рост и
справедливое распределение фондов; осуществляет систему
здравоохранения, социального обеспечения, бытового обслуживания, общественного
питания и коммунального хозяйства; обеспечивает планомерное
развитие науки и подготовку научных кадров; организует внедрение
результатов научных исследований в народное хозяйство и другие сферы
жизни; государство заботится об охране и приумножении духовных
ценностей общества, о широком использовании их для повышения
культурного уровня советских людей. Все это определяет активную
созидательную роль государства и всей политической системы в целом на этапе
развитого социализма и строительства коммунизма.
Проект Конституции СССР определяет задачи и функции
политической системы общества в области международных отношений, где она
вступает во взаимодействие с другими политическими системами —
стран социалистического содружества, развивающихся и
капиталистических стран. В проекте впервые в полном объеме в самостоятельном
1 См. «Материалы XXIV съезда КПСС». М. 1971, стр. 72—76.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
2 1
разделе определяется внешняя политика СССР. «Советское
государство,— говорится здесь,— последовательно проводит ленинскую политику
мира, выступает за упрочение безопасности народов и широкое
международное сотрудничество.
Внешняя политика СССР направлена на обеспечение
благоприятных международных условий для построения коммунизма в СССР,
укрепление позиций мирового социализма, поддержку борьбы народов
за национальное освобождение и социальный прогресс, за
предотвращение агрессивных войн и последовательное осуществление принципа
мирного сосуществования государств с различным социальным
строем».
В соответствии с этим определяется и защита социалистического
Отечества как высшая функция государства, как дело всего народа.
Диалектика взаимодействия политической системы с экономической
и социально-культурной системами в развитом социалистическом
обществе имеет еще одну сторону: первенство политики над экономикой
отнюдь не означает какого бы то ни было противопоставления одного
другому, отрыва политики от экономической базы, материальных
потребностей и возможностей, определяемых объективным состоянием
ресурсов— экономических, социальных, интеллектуальных.
Во-первых, воздействие экономической и социально-культурной
систем находит свое проявление в определении целей и задач,
формулируемых в рамках политической системы. Эти цели, задачи, механизмы
их осуществления не могут быть выбраны произвольно. Они
объективно предопределяются экономической и социальной системами
общества. Научное обоснование политики — это ее соотнесение с
объективными закономерностями экономического и социально-культурного
развития, с реальными ресурсами и возможностями, накопленными в сфере
экономики и духовно-й жизни.
Воздействие в условиях социализма экономической системы на
политическую систему проявляется, во-вторых, в том, что в этой последней
центр тяжести все больше перемещается от собственно политики в
сферу экономики, в сферу государственного руководства процессом
преумножения экономических и духовных .ценностей общества. Этот
процесс, который Ленин предсказывал еще на заре Советской власти,
проявляется ныне в полной мере. XXIV и XXV съезды КПСС наглядно
показали, что экономическая, социальная и культурная политика
занимает главное место во всей деятельности нашей партии, государства и
других институтов политической системы.
Диалектика взаимодействия политической системы с экономической
и социально-культурной системами показывает огромную,
всевозрастающую роль политического сознания и политической культуры. Выработка
наиболее эффективной политической линии, выражающей интересы всех
классов, слоев, групп, наций и национальностей, разработка научно
обоснованных планов хозяйственного и социально-культурного развития
требуют высокого уровня профессиональных и политических знании,
хорошо отработанных механизмов выработки альтернативных
предложений, принятия оптимальных решений.
Все это определяет основные функции политической системы
развитого социализма как единого целого. К их числу можно отнести
следующие:
1. Определение целей и задач общества,
выработка программ деятельности в соответствии с интересами рабочего
класса, трудящегося крестьянства, народной интеллигенции всех
наций и народностей страны, всех социальных групп.
Процесс строительства коммунизма как конечная цель всего
общественного развития разбивается на ряд этапов и периодов, для каждо-

22
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
го из которых характерны свои конкретные цели, задачи и механизмы
их достижения. Главную роль в этом процессе играет
Коммунистическая партия Советского Союза — руководящая и направляющая сила
всего советского общества, его политической системы, всех
государственных и общественных организаций. Проект новой Конституции
следующим образом характеризует роль КПСС: «Вооруженная
марксистско-ленинским учением Коммунистическая партия определяет генеральную
перспективу развития общества, линию внутренней и внешней
политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского
народа, придает планомерный, научно обоснованный характер его
борьбе за победу коммунизма».
2. Организация деятельности общества в борьбе за
осуществление его целей и задач и мобилизация ресурсов. В
осуществление этой функции включены все элементы политической
системы. КПСС осуществляет политическое руководство обществом.
Советское государство сосредоточивает свое внимание непосредственно на
управлении, организации и контроле. Большую роль в осуществлении этой
функции играют профессиональные союзы и другие общественные
организации.
3. Укрепление социально-политического и
идейного единства общества, усиление его социальной
однородности, социалистическое развитие его культуры. Первостепенную роль
в осуществлении этой функции играет КПСС, ее идеологическая
деятельность. Огромную роль в осуществлении этой функции играют
государственные органы и общественные организации. Следует отметить, что
во всех разделах проекта Конституции, где определяются основы
общественно-политического, экономического строя, мы находим
характеристику задач по дальнейшей интеграции советского общества
—социальной и культурной.
4. Распределение ценностей в соответствии с
интересами всего общества, отдельных классов, социальных групп, наций и
народностей страны, каждого человека. Важнейшую роль в
осуществлении этой функции играют экономическая и социально-культурная
системы. Однако последнее слово принадлежит политической системе,
которая принимает обязательные для общества решения в области
распределения национального достояния, материальных и духовных благ,
намечает меры по повышению материального и культурного уровня
трудящихся.
Из всего этого можно увидеть, что главное социальное назначение
политической системы — реализация заложенных в обществе
возможностей для его всестороннего прогресса. Определяя цели и задачи
общества, содействуя мобилизации ресурсов, направляя его усилия на
достижение общих целей, организуя их осуществление, политическая
система выступает в качестве важнейшего фактора всего
общественного развития.
Первостепенную роль при этом играет выработка политики как
единого целого и ее отдельных компонентов — социальной, экономической,
культурной, научно-технической политики, а также разработка
долгосрочных и краткосрочных планов и программ экономического,
социального и культурного развития, формирование основных целей, принятие
на их основе решений, мобилизация ресурсов, организация исполнения
и контроля. Эти методы имеют особое значение на этапе развитого
социалистического общества, когда появляется возможность осуществлять
долгосрочное программирование и планирование хозяйственного и
социально-культурного развития.
Исторические преимущества политической системы социализма
перед буржуазной системой как раз и состоят в том, что она
обеспечивает наиболее благоприятные условия для мобилизации ресурсов в ин-

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
23
тересах общественного прогресса на основе планового управления
социальными и экономическими процессами, для развития социальной
активности, инициативы и самодеятельности граждан. Политика КПСС
и Советского государства стимулирует эту всестороннюю активность,
направляет ее в русло борьбы за коммунизм.
Элементы политической системы
В последние годы в нашей литературе проделана значительная
работа по исследованию ряда ключевых политических категорий и
прежде всего таких, как политическая организация общества и
политическая власть. Тем самым сделан шаг вперед по пути рассмотрения
государства не только как правового, но и как социально-политического
феномена 2.
В то же время в исследовании этих вопросов можно отметить
некоторые существенные недостатки методологического порядка. До сих
пор остается неразработанным вопрос о понятии «политическая
система», об основных ее элементах, о соотношении этого понятия с
категорией «политическая организация общества»; весьма неопределенно
разграничение понятия «политическая организация» в широком и узком
смысле, так же как и понятие «государство» в широком и узком смысле
слова; в число элементов политической организации общества в одних
случаях включают только организации, а в других даже целиком
социальные общности (классы, группы, нации, трудовые коллективы);
элементы политической организации (партия, государство, общественные
организации), как правило, рассматриваются расчлененно и
институционально, а не системно и функционально. И самое главное: научное
исследование по-прежнему ориентируется на изучение организаций и в
очень слабой степени.— на анализ отношений и поведения людей в
процессе управления.
Традиционным основным институтом политической системы
является государство. Но политическая система не сводится к государству,
она включает в себя многие другие политические институты, которые
осуществляют функции, жизненно необходимые для ее
функционирования как самостоятельной социальной подсистемы, прежде всего
политические партии. Сюда включаются и такие общественные институты, как
идеология и культура, формирующие политическое сознание. Именно с
их помощью или через них в конечном счете складываются отношения
между субъектами и объектами управления, именно с их помощью
члены общества вовлекаются в политическую жизнь, вырабатываются и
формулируются политические цели — словом, осуществляется динамика
политической жизни.
Разграничение понятий — «политическая система» и
«государство»— особенно важно для анализа жизнедеятельности центрального
института политической системы социалистических стран —
коммунистических и рабочий партий, которые оказывают решающее влияние на
характер и политику государства, на формирование государственного
механизма и его развитие. Поэтому изучение политических систем
социалистических стран предполагает также конкретный
социологический анализ партий, их состава, методов работы, путей воздействия на
другие политические институты, на всю социальную жизнь.
Элементы политической системы выделяются посредством
определения их границ с другими элементами, определения их автономности,
специфических задач, ролей, функций, норм, традиций, стереотипов
поведения и т. д. На наш взгляд, понятие «элемент» больше подходит
для характеристики внутренней структуры политической системы, чем
2 Можно назвать работы таких исследователей, как Е. М. Чехарин, Б. И. То-
порнин, Г. X. Шахназаров, Н. П. Фарберов, В. С. Шевцов и др.

24
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
«компонент», не только потому, что оно привычнее, но и потому, что оно
более адекватно отражает специфику политической терминологии, в том
числе соотношение в ней части и целого 3.
Анализируя состав основных элементов политической системы
развитого социализма, можно выделить по крайней мере четыре группы
(или подсистемы): I. политическая структура (политическая
организация); II. политические и правовые нормы; III. политические отношения;
IV. политическое сознание.
Эти четыре группы элементов относятся ко всей политической
системе, рассматриваемой как официальное выражение гражданского
общества (Маркс), и характеризуют различные стороны его политической
деятельности. Политическая система общества включает в себя
прежде всего устройство государственных и других политических
организаций, формы участия масс в управлении, в политическом контроле,
механизм участия граждан в политической жизни и т. п. Политические
и правовые нормы определяют в формализованном виде характер
политических отношений в обществе. Политические отношения отражают
реальное поведение всех социальных групп и индивидов в политическом
процессе. Политическое сознание также есть атрибут всех участников
политических взаимоотношений управляющих и управляемых.
Предлагаемое членение политической системы на элементы,
носящее функциональный характер, ни в какой мере не противоречит
институциональному подходу, а, напротив, лишь дополняет его.
Например, само исследование тех или иных политических организаций,
означающее выделение института как объекта анализа, предполагает
изучение названных выше четырех элементов (анализ структуры данного
института, норм, людей и их отношений, их сознания).
Политическая организация, или политическая структура, советского
общества включает в себя:
1) Советы народных депутатов, составляющие политическую
основу СССР;
2) Коммунистическую партию Советского Союза как руководящую
и направляющую силу общества;
3) профессиональные союзы, ВЛКСМ, кооперативные и другие
массовые общественные организации;
4) хозяйственные органы Советского государства;
5) органы управления социальным развитием и руководства сферой
науки и культуры;
6) органы государства по руководству внешней политикой и
международными отношениями СССР и по руководству Вооруженными
Силами СССР;
7) юридические органы — правосудие, арбитраж и прокурорский
надзор;
8) органы печати, радио, телевидение и другие средства массовой
информации.
Такое членение структурных элементов политической системы при
определенной его условности имеет важный теоретический и
практический смысл. Оно помогает раскрывать особенности устройства,
определяемые спецификой объекта управления, задач и функций каждой
данной группы элементов и тех или иных органов в рамках этих групп.
В свою очередь, этим определяется и специфичность методов
политической деятельности в различных областях жизни.
Вторая группа элементов (или подсистемы) политической системы
развитого социализма — политические и правовые нормы — включает
в себя: 1) Политические принципы и нормы, устанавливаемые и прини-
3 О компонентах и элементах структуры см. В. Г. Афанасьев. О системном
подходе в социальном познании («Вопросы философии», 1973, № 6, стр. ПО).

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
25
маемые основными политическими организациями, и прежде всего
КПСС, которые регулируют политические отношения в
социалистическом обществе; 2) правовые нормы и акты, принимаемые органами
государственной власти; 3) политические традиции, сложившиеся в
процессе функционирования политической системы и выражающиеся в
общепринятых формах поведения; 4) эталоны политического поведения
или типичные реакции на политические события.
К числу важнейших политических документов советского
общества, определяющих основы нашей политической системы, относятся
Программа КПСС, материалы и решения съездов КПСС, пленумов ЦК
КПСС и другие партийные документы. Одобрение советским народом и
принятие Верховным Советом СССР новой Конституции СССР создаст
конституционную основу государственной и политической системы
развитого социалистического общества. Это явится также примером
активного взаимодействия политических норм, принимаемых партией, и
политико-правовых норм, утверждаемых Советским государством. Они
имеют общую социальную основу, выражают волю и интересы всего
советского народа, общие цели строительства коммунизма,
генеральную перспективу и линию внутренней и внешней политики СССР.
В этой связи представляется целесообразной разработка понятия
«политическая норма», которая определяет поведение людей в процессе
политической жизни. Такая норма регулирует политические отношения
между гражданами, различными социальными слоями, классами,
нациями, между различными институтами самой политической системы.
Особое значение имеют решения съездов КПСС, которые не только
вырабатывают общую политическую линию, но и определяют основные
процедуры, задачи каждого звена политической системы на каждом данном
этапе развития страны, правила поведения коммунистов.
При этом важно различать формализованные нормы (например,
политическая норма или решение, закон, правила общежития) и
неформализованные нормьь определяющие способ поведения,
складывающийся в процессе взаимодействия участников политического процесса — на
основе обычая, традиции или действующей процедуры.
Последующие две группы элементов характеризуют политические
отношения и политическое сознание социальных слоев и отдельных
личностей в процессе функционирования политической системы. Как
раз в результате анализа этих элементов выявляется реальная картина
политической жизни, эффективность деятельности политических и иных
организаций, политических и правовых норм, обратная связь между
управляющими и управляемыми, между государством и обществом,
между структурой власти и личностью.
Политическое сознание и политическая культура масс, правильное
понимание ими политики партии и законов государства, активная
деятельность, направленная на их претворение в жиэнь, представляют
собой важнейшее условие дальнейшего укрепления политической
системы и развития всего общества.
Проект новой Конституции СССР представляет собой выдающийся
документ, в котором выражены политическое сознание и политическая
культура советского народа. Не случайно поэтому он не
ограничивается установлением норм организации общенародного социалистического
государства, но и закрепляет цели и принципы советского общества,
которые соответствуют марксистско-ленинскому мировоззрению,
коммунистической убежденности и интернационализму советских людей.
Изучение общественного мнения на основе применения конкретных
социологических методов, социально-психологическая характеристика
политических установок, взглядов различных групп населения и
индивидуумов, степени информированности, ценностных ориентации,
мотивов и стимулов поведения в сфере политики — все эти вопросы нуж-

26
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
даются в глубоком научном исследовании. Картина развития и
функционирования политической системы будет оставаться неполной до тех
пор, пока эти проблемы не займут должного места в социологической
и юридической науке.
Политическая структура (организация), политические и правовые
нормы, политические отношения, политическое сознание — таковы
важнейшие самостоятельные объекты, характеризующие процесс
политической жизни общества. Но объектом научного изучения являются не
только отдельные элементы политической системы, но и взаимодействие
элементов в ее рамках, а также взаимодействие ее с социальной
средой. Иными словами, речь идет, во-первых, о развитии и, во-вторых, о
функционировании политической системы, что разграничивается по
признаку существенных (как правило) качественных или, в иной
терминологии, структурных изменений.
Функционирование и развитие политической системы
Проект новой Конституции СССР содержит четкое определение
основного направления развития политической системы советского
общества — дальнейшее развитие социалистической демократии. В нем
указываются и составные элементы этого процесса: 1) все более широкое
участие трудящихся в управлении делами общества и государства;
2) совершенствование государственного аппарата; 3) повышение
активности общественных организаций; 4) усиление народного контроля;
5) укрепление правовой основы государственной и общественной
жизни; 6) расширение гласности, постоянный учет общественного мнения.
Чем определяется развитие и функционирование политической
системы советского общества? Ответ на этот вопрос мы находим в
материалах XXIV и XXV съездов КПСС, где изменения в социально-
политической жизни общества рассматриваются как объективный
процесс, соответствующий назревшим потребностям экономического,
социального и культурного развития. Такой подход акцентирует внимание
на тесной связи процессов, происходящих в обществе и государстве,
и направлен против волюнтаристских представлений о возможности
произвольных изменений форм и методов жизни, структуры тех или
иных органов. Важно подчеркнуть, что проект Конституции СССР
закрепил реально сложившуюся систему политических, государственных
и правовых отношений. В то же время он наметил перспективу их
дальнейшего развития, совершенствования на пути к коммунизму.
Можно различать следующие факторы изменений политической
системы: а) идущие от социальной среды (экономической, социально-
культурной систем общества); б) от самой политической системы и ее
элементов; в) от взаимоотношения политической системы с другими
политическими системами на мировой арене. При этом в соответствии с
требованиями диалектики следует учитывать противоречивое влияние
тех или иных факторов на процесс ее развития и функционирования.
Несомненно, что определяющее воздействие на процессы нашего
социально-политического развития оказывают факторы единства
общества, советского народа, солидарность советских людей, их
сотрудничество в борьбе за достижение общих коммунистических целей. В то же
время, если мы хотим избежать односторонности, которую нередко
допускают сторонники структурно-функционального подхода, нужно
принимать во внимание не только факторы, способствующие интеграции, но
и факторы, мешающие эффективному функционированию всех звеньев
политической системы.
В проекте Конституции СССР мы находим характеристику
институциональных и функциональных аспектов развития нашей
политической системы. Здесь говорится о совершенствовании советской системы,

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
27
структуры управления, деятельности Советов, государственного
аппарата, общественных организаций. Одновременно подчеркивается и
содержательная сторона процесса развития политической системы:
повышение активности коммунистов и беспартийных, укрепление контроля
масс, рост производственной предприимчивости и инициативы,
расширение участия трудящихся в управлении и т. д. Само развитие демократии
рассматривается как многоплановый процесс совершенствования
институтов, структур и форм деятельности партии и государства и
одновременно как живой, повседневный процесс привлечения все более
широких групп общества к реальному участию в принятии решений и их
осуществлению в практике коммунистического строительства.
Заметим, что в связи с изучением функциональных аспектов
развития политической системы требуется уточнить само понятие
«функции». В нашей литературе это понятие используется по меньшей
мере в трех смыслах: как определение задачи, как деятельность и как
результат или вклад. В естественнонаучной литературе оно нередко
используется для обозначения органического свойства данной
субстанции (подобно кровообращению живого организма). Разноречивые
определения критериев самого понятия «функция» обусловили
произвольную характеристику функций государства и отдельных его
органов. Так, в одних юридических работах можно найти семь, в других —
десять, а в иных — и значительно больше функций государства.
Нам представляется, что наиболее плодотворным и адекватным
определением понятия «функция» является характеристика его как
свойства субстанции, находящей свое проявление в определенном роде
деятельности. Если свойства характеризуют сущность субстанции, то
деятельность отражает ее проявление в среде. Это соответствует
определению К. Маркса, который писал, что «различные общественные
функции суть сменяющие друг друга способы жизнедеятельности»4.
При исследовании роли различных организаций нужно учитывать
также и процесс повышения активности других элементов политической
системы развитого социализма. Так, в решениях XXIV и XXV съездов
КПСС говорится о повышении роли рабочего класса и других
социальных групп в обществе и государстве, о расширении актива,
участвующего в управлении, о повышении социально-политической
ответственности и дисциплины всех участников процесса управления, об усилении
социального контроля, об укреплении единства всего советского народа,
о расширении прав и ответственности личности и т. д.
Важным методологическим принципом анализа политической
системы является целостное рассмотрение происходящих в ней процессов:
укрепления государства и развития демократии; повышения роли
политических организаций и роста социально-политической активности масс;
расширения прав личности и повышения ее ответственности;
специализации управления и расширения участия в нем трудящихся масс;
интеграции и дифференциации политической жизни и т. д.
Целостное исследование процессов развития и функционирования
политической системы любого общества предполагает использование
таких характеристик, как иерархическая структура, динамизм
(способность к развитию), жизненность системы, внутренняя устойчивость,
равновесие (включая факторы укрепления устойчивости и равновесия),
управляемость, эффективность (характеристика воздействия
политической системы на экономическую, социальную, культурную среду).
Для политической системы развитого социалистического общества,
жизненность которого доказана историей, особое значение имеет
исследование факторов изменений, повышающих динамизм и эффективность
ее взаимодействия со всем обществом в целом. XXV съезд КПСС дал
4 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 499.

28
Ф. M. БУРЛАЦКИЙ
яркий пример целостного, системного подхода к рассмотрению
процессов жизнедеятельности государства и других институтов политической
организации общества под углом зрения взаимодействия различных
элементов политической системы: укрепление Советского государства,
развитие социалистической демократии и повышение эффективности
научного управления ставятся в единую связь и находят свое
выражение в общей линии КПСС в области социально-политической жизни.
Целостный анализ особенно важен для исследования
взаимодействия процессов совершенствования управления и проблем развития
демократии в условиях советского общества, которые до сих пор нередко
рассматриваются в нашей научной литературе расчлененно, в отрыве
друг от друга. Между тем очевидно, что одним из важнейших критериев
эффективности демократии является степень ее содействия
общественному прогрессу посредством улучшения механизма управления; в свою
очередь, критерием эффективности управления является то, в какой
мере оно содействует развитию социально-политической активности
трудящихся, то есть развитию социалистической демократии.
Отсюда следует, что при определении направлений развития
политической системы нельзя ограничиваться рассмотрением лишь какого-то
одного из моментов процесса, например, институционального, или одной
из проблем, например, оптимизации управления. Определение
направлений должно осуществляться в более широком контексте
функционирования политической системы развитого социализма как единого целого.
Тогда в поле зрения исследователей попадут такие проблемы нашей
политической системы, как мобилизация ресурсов общества на
достижение поставленных целей, интеграция всех его элементов, пути
повышения социально-политической активности всех членов общества,
расширение социального контроля, ответственности и дисциплины,
усиление элементов общности с политическими системами других
социалистических стран, совершенствование политико-правовых
механизмов разрешения конфликтов на международной арене и другие.
Принятие новой Конституции СССР явится крупным шагом вперед
в развития советской политической системы. Это еще более поднимет
роль и влияние советского общенародного государства, центрального
института нашей политической системы, его руководящей и
направляющей силы — Коммунистической партии. Это еще более повысит
социальную и политическую активность советских граждан, будет
способствовать дальнейшему внедрению научных принципов в сферу социального
управления.
Нет сомнения, что новая Конституция СССР окажет огромное
влияние на политическое сознание и юридическое творчество в странах
мирового социалистического содружества, а также в развивающихся
странах социалистической ориентации. Она явится вдохновляющим
примером для рабочего класса в странах несоциалистического мира в их
борьбе за демократию и социализм.
m

Диалектика общественного развития
и идейная борьба
От редакции. Публикуемая ниже статья видного советского
ученого, академика М. А. Маркова написана к юбилейной конференции
Международного Пагуошского движения ученых, состоявшейся в
августе сего года, и посвящена проблемам, имеющим исключительно важное
практическое, научно-теоретическое и идеологическое значение.
На необходимость глубокого изучения и практического разрешения
проблем прекращения гонки вооружений, осуществления всеобщего и
полного разоружения, фундаментальной перестройки системы
международных отношений указывают выводы и решения XX/V и XXV съездов
КПСС, многочисленные партийные документы и материалы
последних лет.
Статья академика М. А. Маркова заостряет внимание на том факте,
что жизненная необходимость и необычайная сложность проблем мира
требуют разработки такой методологии, которая, учитывая реально
существующие сложности, противоречия в отношениях между странами,
различия в идеологии и в общественных системах, всю совокупность
факторов, обусловливающих развитие международной обстановки,
способствовала бы последовательному, целенаправленному и
эффективному решению задач, стоящих сегодня перед человечеством.
Вопрос о путях к прочному миру был с большой остротой и
драматизмом поставлен в свое время в известном Маюлфесте Б. Рассела —
А. Эйнштейна, сыгравшем важную роль в становлении Пагуошского
движения ученых. Манифест пронизан искренними опасениями за
будущее человечества, порожденными угрозой термоядерной войны. В
связи с этим уместно вспомнить слова В. И. Ленина, который
предостерегал, что война с применением «самых могучих завоеваний
техники» может повести и «неминуемо поведет к подрыву самих условий
существования человеческого общества» (Полн. собр. соч., т. 36, стр. 396).
Говоря о современном значении Манифеста Б. Рассела — А.
Эйнштейна, мы рассматриваем его в широком контексте движения за мир,
за предотвращение угрозы новой мировой войны, объединившего в
наши дни представителей самых различных социальных, политических и
культурных слоев общества, В нем нашли отражение существенные
моменты реальности наших дней — усиливающееся влияние
научно-технического прогресса на современную жизнь, возрастающая роль ученых,
все более глубоко осознающих свою ответственность за судьбы
мировой цивилизации. Наконец, рассматривая этот Манифест под углом
зрения тех двадцати лет, которые отделяют нас от первого Пагуошского
конгресса, мы можем сказать, что эти годы принесли человечеству новую
уверенность в реальной возможности перестройки всей системы
международных отношений в плане исключения войны как средства
решения конфликтов между государствами и народами. Именно при
таком конкретно-историческом подходе становятся ясными как значимость
документов, лежащих в основе Пагуошского движения, для наших
дней, так и естественные ограничения позиций и методологии,
особенности стиля и языка, присущие им.
Анализу Манифеста в свете современных проблем мировой
политики посвящены основные разделы статьи академика М. А. Маркова.
Автор рассматривает задачи, стоящие сегодня перед Пагуошским
движением, подчеркивает необходимость новых крупных инициатив
ученых (обращений к ООН, к главам государств, к мировому
общественному мнению), способных внести весомый вклад в обеспечение
прочного мира панашей планете.

30
M. A. МАРКОВ
В статье содержится много интересных размышлений и позитивных
предложений, которые, несомненно, вызовут живой интерес у научной
общественности. Это относится прежде всего к обсуждаемому автором
статьи вопросу о роли науки в решении глобальных проблем
современного общественно-политического развития.
Широкая и многосторонняя деятельность Советского Союза, стран
социалистического содружества, направленная на обеспечение прочного
мира на нашей планете, самым непосредственным образом связана с
научными исследованиями, теоретическим осмыслением сложной и
многоплановой динамики современного революционного процесса и
международных отношений. Как отмечалось на Берлинской конференции
коммунистических и рабочих партий, современный этап
общественно-исторического развития выявил многообразные связи борьбы за мир с
борьбой за социальный прогресс, за национальную независимость,
демократизацию общественной жизни, против безработицы, инфляции,
нищеты, голода и других социальных болезней, против милитаризма и
империализма. Марксистско-ленинская теория, как известно, проводит
четкий водораздел между классовой и национально-освободительной
борьбой, обусловленной объективными законами исторического
развития, и сферой межгосударственных отношений, в которой в
современных условиях становятся не только возможными, но и необходимыми
решение спорных внешнеполитических проблем без обращения к логике
насилия, широкое и взаимовыгодное международное сотрудничество в
различных областях. Всесторонний анализ вопроса о взаимодействии
и взаимовлиянии этих сфер, осмысление реальных исторических
ситуаций представляют собой одну из важнейших и актуальнейших проблем
марксистской социально-политической и философской мысли. Статья
академика М. А. Маркова, несомненно, будет способствовать
плодотворному обсуждению и теоретико-методологической разработке
проблем мира, поиску наиболее эффективных путей их решения.
Научились ли мы мыслить
по-новому?
М. А. МАРКОВ
(К двадцатилетию Пагуошского движения)
«Научиться мыслить по-новому», чтобы сохранить жизнь на нашей
планете,— это лейтмотив обращения к человечеству в историческом
Манифесте Рассела — Эйнштейна. В канадской рыбачьей деревушке Пагу-
ош, где двадцать лет тому назад собрались авторитетнейшие ученые
всех стран, прозвучали эти слова Манифеста.
«Мы должны научиться мыслить по-новому, мы должны научиться
спрашивать себя не о том, какие шаги надо предпринять для
достижения военной победы тем лагерем, к которому мы принадлежим,
ибо таких шагов больше не существует; мы должны
задавать себе следующий вопрос: какие шаги можно предпринять для
предупреждения вооруженной борьбы, исход которой должен быть
катастрофическим для всех ее участников» (разрядка моя.— M. M.).
Научились ли мы мыслить по-новому?

НАУЧИЛИСЬ ЛИ МЫ МЫСЛИТЬ ПО-НОВОМУ?
31
«В данном случае мы выступаем не как представители того или
иного народа, континента и вероучения, а как биологические существа, как
представители рода человеческого, дальнейшее существование которого
находится под сомнением».
Научились ли мы мыслить по-новому как представители рода
человеческого?
«Все мы пристрастны в своих чувствах. Однако как люди мы
должны помнить о том, что разногласия между Востоком и Западом должны
решаться таким образом, чтобы дать возможное удовлетворение всем:
коммунистам или антикоммунистам, азиатам, европейцам и
американцам, белым и черным. Эти разногласия не должны
решаться силой оружия. Мы хотим, чтобы это поняли как на
Востоке, так и на Западе».
«Эти разногласия не должны решаться силой
оружия». Понял ли мир это?
«Перед нами лежит путь непрерывного прогресса, счастья, знания
и мудрости. Изберем ли мы вместо этого смерть только потому, что
не можем забыть наших ссор? Мы обращаемся как люди
к людям: помните о том, что вы принадлежите к роду человеческому,
и забудьте обо всем остальном. Если вы сможете сделать
это, перед вами открыт путь в новый рай; если вы этого не сделаете,
перед вами опасность всеобщей гибели» (разрядка моя.— M. М.).
Смогли ли мы сделать это?
Забываем ли мы о «многом остальном» в наших усилиях решения
основной задачи: сделать невозможной третью мировую войну?
Научились ли мы мыслить по-новому?
Анализ международных событий последнего десятилетия
показывает, что там, где мы мыслим по-новому «как представители рода
человеческого», нам сопутствует успех, но там, где мы оказались не в силах
мыслить по-новому, мы терпели поражение. Если иметь в виду решение
основной задачи — сделать войны невозможными, то здесь, к сожале-'
нию, мы должны ответить на вопрос отрицательно. К сожалению, в
мире еще представляют большую силу люди, которые не только не
научились мыслить по-новому, но, как иногда кажется, разучились мыслить
вообще.
Вопреки всякой логике продолжается и даже ускоряется гонка
вооружений!
Было бы неверно утверждать, что за эти двадцать лет не сделано
реальных шагов по «дороге к миру». Такое утверждение своим
претенциозным пессимизмом закрывало бы нам путь в разумное будущее.
Немного истории.
Разве мы забыли, что интенсификация испытаний ядерных взрывов
в атмосфере, космосе, океане угрожала жизни на планете еще до
возможного возникновения ядерного конфликта?
Разве мы забыли Декларацию 9235 ученых, врученную Лайнусом
Поллингом Генеральному секретарю ООН 13 января 1958 года, о
грозных опасностях радиационного заражения как следствия атомных
испытаний?
И вот в результате многосторонних соглашений эта грозная
опасность для всего живого в существенной части устранена К
Мы упомянули только одно позитивное следствие международных
переговоров, серьезным образом меняющих международный климат«
Здесь разум побеждает.
Заключен ряд полезных соглашений, оказывающих определенное
сдерживающее влияние на гонку вооружений, а также целый комплекс
двусторонних и многосторонних договоров и соглашений, затрагиваю-
1 Все ядерные державы, за исключением Китая, прекратили ядерные испытания
в атмосфере, космосе, океане.

32
M. A. МАРКОВ
щих политические, правовые, научно-технические и культурные сферы
взаимоотношений между государствами и сделавших структуру
международных отношений более прочной.
В результате беспрецедентного в мировой истории по своей
представительности хельсинкского форума руководителей 35 стран принят
Заключительный акт, формулирующий согласованную оценку многих
аспектов нашего настоящего и важнейших задач ближайшего будущего
и зафиксировавший комплекс рекомендаций по расширению и
активизации сотрудничества между современными государствами в области
торговли, промышленного производства, науки и техники, охраны
окружающей среды и в других сферах экономической деятельности, а также
в гуманитарных вопросах, таких, как обмен в области культуры,
образования, информации, контактов между людьми. Здесь разум
побеждает. Мы видим, что есть конкретные достижения на пути к миру.
При перечислении новых явлений, которые возникли в мире за
20 лет, прошедших со времени возникновения Пагуошского движения,
следует указать на бурный процесс деколонизации, в результате чего
на международной арене появился ряд новых государств, а в связи
с этим возникли новые проблемы, которых не было прежде и которые
требуют к себе внимания. Все большую международную роль начинает
играть «третий» мир — мир неприсоединившихся государств. Но самое
главное — то, что в последние годы возникло такое новое явление, к
которому, в сущности, стремились авторы Манифеста, но они не были
свидетелями возможности его реализации. Это новое явление —
разрядка международной напряженности.
Время появления Манифеста было временем «холодной войны»,
которая делала невозможным прямой мирный диалог между
противостоящими сторонами. И одна из главных задач на дороге к миру2, которая
стояла перед авторами Манифеста,— это сделать возможным начало
диалога между Западом и Востоком. В то время, казалось, осуществить
начало такого прямого диалога невозможно без посредничества третьих
стран, например, Индии.
Процесс разрядки позволил начать прямой диалог между Западом
и Востоком, другими словами, совершить то, о чем только мечталось
инициаторам Манифеста. За прошедшие двадцать лет новым явилось
и то, что проблема разоружения стала тем не менее конкретным
объектом международных переговоров. Мы можем указать реальные
достижения на пути к миру, которые возникли в результате победы разума,
где мы оказались в состоянии мыслить по-новому.
Разве в соглашениях о прекращении ядерных испытаний в средах
мы (мы — в широком смысле этого слова) не вели себя как
представители рода человеческого? Разве в угоду тенденциозному пессимизму в
оценке имеющихся международных соглашений следует забывать об их
реальной исторической роли? 3.
Рядом международных усилий удалось отодвинуть опасность
ядерной войны 4. Здесь разум побеждает.
Отмечая и высоко оценивая эти несомненно положительные
явления, нельзя не видеть и того, что гонка вооружений не только не
прекращается, но в высшей степени усиливается. По данным СИПРИ
(Стокгольмский международный институт исследования проблем ми-
2 См. В. R u s s е 1 !. -The Road to Peace», 1955.
3 «Тот факт, что Советский Союз хочет сейчас отказаться от продолжения
испытаний,— писал в то время известный гуманист Швейцер,— имеет большое значение И
если бы Великобритания и Соединенные Штаты могли сейчас прийти к такому же
разумному решению.., человечество освободилось бы от страха». Разве не
поучительно вспомнить историю освобождения от страха, чтобы полнее ощутить важность
достигаемых соглашений?
4 Как следует из материалов ООН (The United Nations and Disarmament 1970—
!975), здесь автором этих предложений в основном является СССР.

НАУЧИЛИСЬ ЛИ МЫ МЫСЛИТЬ ПО-НОВОМУ?
33
ра), в гонке вооружений ежегодно сжигается около 300 миллиардов
долларов.
Появились новые конкретные черты этого страшного процесса,
которых не знали инициаторы Пагуошского движения. В связи с этим
возникают и новые задачи Движения ученых.
Научно-технический прогресс как джинн, выпущенный из бутылки,
в своем имманентном прогрессирующем развитии в области возможных
применений в военных целях (как показывают женевские переговоры
о сокращении наступательного стратегического оружия) опережает
возможные конкретные политические решения, ведет к длительным
отсрочкам жизненно необходимых мирных соглашений.
Во-первых, судя по зарубежным печатным источникам, огромного
успеха достигло качественное совершенствование не только ядерного, но
и «обычного» вооружения, которое становится все более и более
«необычным» (лазерные, инфракрасные наводки снарядов,
скорострельность пушек до 1000 снарядов в минуту и т. д.).
Во-вторых, появилась опасность создания новых видов оружия
массового уничтожения.
В-третьих, возникают новые проблемы в связи с распространением
ядерного оружия и значительным упрощением его производства.
В-четвертых, увеличивается возможность случайного,
несанкционированного возникновения мировой войны: процесс совершенствования
в средствах автоматизации пусковых механизмов современной военной
техники делает возможным за секунды полное развитие мировой
трагедии. Новая и грозная опасность заключается и в том, что причиной
трагедии может явиться не только безответственность государственных
деятелей, но и злой умысел гангстерских групп и даже отдельных лиц или
просто психическое расстройство людей, стоящих у «пульта». Людей,
стоящих у «пульта», становится все больше и больше, так как
автономные системы ядерного оружия расположены на соответствующих базах,
практически распределенных по всей планете. ~
Ничего подобного не было в первые годы возникновения этого
оружия.
Спрашивается, какова в этих условиях сфера деятельности для
Пагуошского движения, если его первоначальная задача была как раз
инициировать соответствующие межгосударственные переговоры и
соглашения, которые в настоящее время идут на государственных уровнях,
часто с привлечением квалифицированных специалистов-ученых?
Безусловно, есть много частных из перечисленных проблем, где
ученые могут сказать свое, еще не сказанное никем слово, но главная
задача в решении глобальных проблем планеты — это содействие
претворению в жизнь основной идеи Манифеста. Это значит, что
единственный путь к сохранению человечества — путь соглашений, которые
отвечают интересам всего человечества, обеспечивают условия для
прочного мира и социального прогресса всех народов нашей планеты,
соглашений, в которых партнеры выступают как представители рода
человеческого, которому угрожает смертельная опасность. И «забыть все
остальное».
Анализ многих наших неудач на дорогах к миру показывает, что
они чаще всего обязаны «всему остальному». Мы оказались не в
состоянии «забыть все остальное». «Забыть все остальное», по идее
Манифеста,— это не призыв к какой-то конвергенции существующих различий
в идеологиях, в социальных системах.
Человечество, если оно сумеет избежать угрожающего ему
уничтожения, будет иметь свою историю, которая развивается согласно своим
закономерностям. «Забыть все остальное» — это не значит предать
забвению вообще идеологические, социальные разногласия, существующие
в мире. Величайшие умы в истории нашей науки, авторы Манифеста,

34
M. A. МАРКОВ
призывают «забыть все остальное» при переговорах и соглашениях,
задачей которых является избежать гибели человечества, избежать
угрозы, которая становится со временем все более и более реальной.
^ «Все остальное» не может быть забыто, и на параллельных курсах
нашего основного движения по дороге к миру оно не может не
обсуждаться, но оно не должно мешать движению по главной дороге к миру.
Разве соглашению, следует подчеркнуть — историческому
соглашению, о прекращении ядерных испытаний в средах логически мешало
наличие в мире различий в социальных системах и идеологиях? То есть
«все остальное»?
«Все остальное» неизбежно сопровождает нас на пути к миру, но
это движение должно быть движением по, так сказать, параллельным
путям. Оно не должно затруднять генерального движения к миру по
тому пути, на котором расставлены дорожные знаки: «здесь идут
представители рода человеческого».
Задача Пагуошского движения—своей активностью содействовать
практической реализации благородных идей мира, объединить усилия
людей доброй воли, направить силы ученых на то, чтобы ликвидировать
угрозу мировой термоядерной катастрофы. За минувшие 20 лет в этом
отношении сделано немало. Пагуошское движение ученых приобрело
большой международный авторитет. Следует сказать, что, к
сожалению, далеко не все ученые полностью восприняли идеи Манифеста.
Организационная активность ученых в истекшем десятилетии чаще
возникала на рокадных дорогах к миру. За это время мало было
крупных инициатив ученых, в частности Пагуошского движения (например,
обращения к ООН, к главам государств, к мировому общественному
мнению), которые были бы проникнуты духом Манифеста, где звучал
бы голос «представителей рода человеческого».
Итак, основная задача — вернуть Пагуошскому движению тот
характер всеобщности и единства, которым определяется
основное содержание Манифеста, тот характер, который делает значительным
существование этого Движения и придает ему исключительную
самобытность.
Манифест и гонка вооружений
Одно из основных исходных положений Манифеста можно кратко
сформулировать в следующих словах: развязавший третью мировую
войну не может быть победителем.
Поэтому «мы должны спрашивать не о том, какие шаги надо
предпринять для достижения военной победы тем лагерем, к которому мы
принадлежим, и б о таких шагов больше не существует».
Спрашивается, не устарел ли этот тезис к настоящему времени?
И является ли этот тезис Манифеста в настоящее время общепринятым?
Но если тезис принимается, то какой смысл в реально
происходящем процессе беспрецедентной гонки вооружений?
Отвлекаясь от социологических, экономических и некоторых других
аспектов гонки вооружений, целесообразно задать вопрос: каковы
побудительные причины чисто военного характера гонки вооружений,
какие чисто военные соображения могут лежать в основе этого процесса?
По-видимому, причина одна: военные стратеги надеются получить
чисто военное преимущество, преимущество, которое может обещать
военно-технический прогресс.
Но научно-технический прогресс безлик — он одинаково служит
любой противостоящей стороне. И эти стороны, не секрет, внимательно
следят за «успехами» друг друга.
А материальные ресурсы и научно-технические возможности сторон
таковы, что только что намечающиеся военные преимущества быстро ис-

НАУЧИЛИСЬ ЛИ МыМмЫСЛИТЬ ПО-НОВОМУ?
35
чезают. Таким образом, теряется и чисто военный смысл гонки
вооружений.
а) Стратегия первого удара. Но все-таки существуют идеи чисто
военных аспектов в достижении преимущества в возможном военном
столкновении. Речь идет о так называемой «стратегии первого удара».
Один из величайших соблазнов военных стратегов — это
возможность добиться решающего успеха с помощью «блицкрига».
Напрашивается вывод, что этот соблазн перестает быть соблазном в условиях,
когда устанавливается такой «верхний» потолок вооруженности, при
котором, говоря шахматным языком, невозможна такая ситуация, когда
«белые начинают и выигрывают».
Другими словами, на пути к полному разоружению, видимо,
существует такой уровень вооруженности, который не позволяет осуществление
идей блицкрига. Может быть, следует инициировать обсуждение этого
вопроса как определенного этапа в процессе всеобщего и полного
разоружения, этапа, который имеет такую конкретную характеристику.
Невозможность блицкрига, перспективы затяжной войны требуют других
условий для развязывания военного конфликта, они требуют
глобальной подготовки к войне всей страны или группы стран.
б) Возможности глобальной подготовки к войне. Перспективы
длительной, затяжной войны требуют не только высокой технической
подготовки состояния вооруженности, но и создания психологического, если
так можно сказать, климата «военного энтузиазма», или, попросту
говоря, военной истерии.
Такие зигзаги в нашей истории имели место, и от них не
застраховано и наше будущее, если процесс гонки вооружений будет
продолжаться и далее без шансов на успех военной разрядки.
«Я подавлен,— писал в своем швейцарском дневнике Р. Роллан
перед первой мировой войной.— Я хотел бы умереть. Ужасно жить среди
этого обезумевшего человечества и видеть банкротство цивилизации,
сознавая свое бессилие. Самая большая катастрофа в мировой истории
на протяжении веков — крах наших самых светлых надежд на братство
народов».
В то время Р. Роллан не мог предполагать, что еще большая
катастрофа впереди, что она произойдет через два десятилетия.
История свидетельствует, что такая организация массового
безумия возможна, и имя этому безумию — национализм,
великодержавный шовинизм.
Кажется, Швейцер задавал риторический вопрос: что такое
национализм? И отвечал: «Это низменный патриотизм, доведенный до потери
всякого смысла и имеющий такое отношение к его благородной и
здравой разновидности, какое навязчивая идея, овладевшая идиотом, имеет
к нормальным человеческим убеждениям».
Примеры прошлого предупреждают человечество. Человечество
должно бдительно следить даже за слабым проявлением этой болезни.
Национализм, как показывает история,— болезнь эпидемическая.
В соответствующих условиях эпидемии возникают и развиваются с
ужасающей быстротой. Идея национализма, великодержавного
шовинизма— это антитезис основному положению Манифеста, требующему
рассматривать проблему сохранения жизни на Земле с точки зрения
единых интересов рода человеческого.
Сейчас кажется невероятным подозревать будущее истории в
повторении такого бедствия, но, к сожалению, такие исторические зигзаги
возможны и, как учит опыт прошлого, непредсказуемы.
Мир недавно отмечал тридцатилетие с момента окончания второй
мировой войны. Другими словами, часть населения Земли в возрасте
35—40 лет, в памяти которого нет или почти не осталось переживаний

36
M. A. МАРКОВ
кошмарных событий 1939—1945 годов, начинает доминировать на нашей
планете. Это население, если еще не полностью определяет, то в
ближайшие годы будет определять ее политический климат. Поэтому об
истории последней войны, об условиях ее возникновения, о возможном
психологическом климате, сопровождающем массовые военные истерии,
следует вспоминать и помнить. Уроки последней войны очень
поучительны.
в) Пагуошское движение и опасность «военного пацифизма».
С изобретением пулемета некоторые считали, что войны становятся
невозможными, абсурдными, ибо стала велика угроза истребительного
оружия, оружия массового уничтожения. Но угроза эта не помешала
возникновению войн.
Нобель, изобретатель динамита, полагал, что разрушительная сила
нового оружия делает невозможным возникновение войны. Но войны
возникали, несмотря на рост, если можно так сказать, «коэффициента
массового уничтожения» в реально протекавших военных конфликтах.
С появлением необычного, ядерного оружия, с угрозой глобального
уничтожения жизни на Земле возникло понимание, что применение
этого оружия равносильно самоуничтожению.
Казалось, необычный характер самого оружия содержит сам в себе
невозможность его применения. Но в настоящее время наметился
страшный процесс своеобразного «улучшения» этого вида оружия.
Речь идет о совершенствовании точности попадания в данную цель
атомного снаряда, выпущенного с любой точки земного шара. Это
усовершенствование ведет к соблазну утверждать, что атомное оружие
может быть направлено только на разрушение военных объектов, не
нанося вред гражданским. Таким образом, из наиболее бесчеловечного
оружия оно как бы становится наиболее «гуманным» оружием, если
позволительно употреблять столь неподходящую в этих обстоятельствах
терминологию. Известные идеи миниатюризации ядерного оружия и
создания так называемой «чистой бомбы» спешат дополнить картину
человеческого «благополучия» в будущей войне. «Чистота» ее
заключается в том, что она уничтожает все живое и сохраняет все мертвое.
Это коварная попытка выпустить ядерный джинн из бутылки и пустить
по миру с ложным паспортом тактического оружия. Как будто действия
ядерного джинна в условиях развертывания тотальной войны можно
ограничить заклинаниями. Обращает на себя внимание, что нейтронная
бомба как тактическое оружие по многим своим боевым (и этическим)
параметрам вполне аналогична химическому оружию. Допущение
нейтронной бомбы фактически означает согласие с использованием
химического оружия. Здесь логика неумолима.
Долг ученых — предупредить мир об этой маскировке бога войны
под пацифиста и предупредить соблазн военных стратегов развязать
чревентивную войну в «гуманистических» целях.
История войн свидетельствует, что войны предыдущего и текущего
столетия с каждым разом принимают все более и более жестокие формы
и становятся глобальными.
Давно исчезла «джентльменская» практика прошлого — объявления
войны, теперь войны начинаются вероломным глобальным нападением.
И опять звучат предостерегающие слова того же Манифеста: нельзя
надеяться, «что можно позволить вести войну при
условии, что современное оружие будет запрещено».
Задача ученых — убедить государственных деятелей, что появление
неизвестного оружия массового уничтожения возможно. История войн
показывает, что в процессе войн оно всегда появлялось и появляется
в заранее непредсказуемой форме (газы и танки в первую мировую
войну, ядерное оружие в последней).

НАУЧИЛИСЬ ЛИ МЫ МЫСЛИТЬ ПО-НОВОМУ?
37
г) Распространение ядерного оружия и предупреждение
несанкционированного случайного возникновения ядерной войны. Инициаторы
Пагуошского манифеста также не знали этой проблемы, грозная
опасность которой непрерывно возрастает. Джинн выпущен из бутылки, и
нам остается искать различные формы, ограничивающие его
распространение и предупреждающие его агрессивность. Опасность заключается
и в том, что накопление плутония может происходить в реакторах,
предназначенных для использования ядерной энергии в мирных целях.
Перед нами опять глобальная проблема, которая должна решаться
методологией, рекомендуемой Манифестом.
Ситуация такова, что высокоразвитые страны, поставляющие
реакторы и топливо в страны покупателей, конечно, в первую очередь
должны в своих условиях поставки быть гарантами ядерной безопасности.
Но не целесообразно ли подумать над организацией и верховного,
глобального надзора, например, в рамках МАГАТЭ с большими
контрольными полномочиями, дающими возможность брать на учет и
контролировать, в частности, запасы возникающего плутония.
Гонка вооружения, распространение ядерного оружия, упрощение
производства этого оружия всемерно увеличивают опасности
случайного несанкционированного возникновения мирового пожара. О
предотвращении разной природы случайного несанкционированного
возникновения ядерной войны существует несколько межгосударственных
соглашений. Общественное мнение, естественно, обеспокоено, достаточно
ли эти соглашения предохраняют от возможностей случайного
появления ядерной ракеты над территорией какой-либо ядерной державы.
Нельзя ли считать целесообразным обсуждение в научной среде всех,
надо сказать, многочисленных, возможностей для подобных
несанкционированных ядерных прецедентов. Это также одна из глобальных проблем,
которая может решаться методологией, рекомендуемой Манифестом.
Пагуошское движение и проблема всеобщего и полного разоружения
Пока народам и государствам фактически предоставляется
«сосуществование» под древним лозунгом: «Хочешь мира — готовься к
войне» («Si vis pacem para bellum»).
В его современном звучании слышится попытка обосновать
реализацию лозунга даже как рецепта, обеспечивающего мир на Земле:
«Сдерживание путем устрашения».
И вот межгосударственные международные отношения в
цивилизованном мире конца двадцатого века должны регулироваться
поведением, скопированным с «отношений» живых существ, лишенных
человеческого разума. Более того, этот звериный принцип при его
реализации фактически заменяется лозунгом («Si vis pacem para bellum»),
который логически даже не связан с доктриной «сдерживания путем
взаимного устрашения». Ведь «сдерживание путем взаимного устрашения»
возможно на любом уровне сбалансированно сокращенной
вооруженности. Почему же, если хочешь мира, надо готовиться к войне? Почему,
принимая этот тезис, надо усиливать гонку вооружения?
В основе концепции устрашения лежит наследие «холодной
войны», которая инициирует поиски все более и более усиленных гарантий
безопасности для одной из противостоящих сторон. Отсюда и
нестабильность уровня вооруженности в концепции устрашения5.
Из предыдущего анализа следует, что нам необходима
формулировка нового лозунга, под знаменем которого можно реально прекратить
5 Выше мы неосторожно формулировали эту концепцию как концепцию
сдерживания путем взаимного устрашения. Слово «взаимного» — это привесок,
украшательство лозунга. В содержании приводимой реальной концепции страха содержится лишь
одно: «Угрожать будем «мы», а «они» или «вы» должные быть угрожаемыми». Даже
слово «взаимное» в действительности нежелательно в этой концепции.

a
В. А*
военное соревнование, осуществить желаемое сокращение уровня
вооруженности и в конце концов реализовать идею всеобщего и полного
разоружения.
В новых условиях разрядки напряженности естественным и
однозначным образом эта задача формулируется как задача найти пути
к сокращению вооружения без ущерба для кого-либо, «при строгом
соблюдении принципа равенства и одинаковой безопасности сторон»6,
Итак, от идеологии «сдерживания путем взаимного (?) устрашения»
к «принципу равной безопасности». Видимо, имеется лозунг, который
может заменить лозунг «сдерживание путем взаимного устрашения»,
логическая бессмысленность которого давно очевидна 7.
Надо надеяться, что формулировка нового лозунга явится
поворотным пунктом истории, поворотным пунктом величайшего значения.
Необходимо, чтобы взаимное недоверие, которое питает гонка
вооружения, сменилось реальным сознанием безопасности, базирующимся
на реальных, приемлемых для всех сторон материальных, технических
и других аспектах. Как не просто это сделать! Но другой альтернативы
у нас нет. Надо готовиться к этому и исследовать настойчиво все
трудности и возможности этого лозунга.
Обсуждение проблемы всеобщего и полцого разоружения
возникало почти на всех сессиях ООН последнего пятилетия. И в одном из
решений (Резолюция 2825С (XXVI) содержалось прямое обращение к
ученому миру. В пункте (с) этой Резолюции сказано:
«Провозглашается, что прогресс всеобщего и полного разоружения был бы успешнее,
если бы университеты и академические учреждения всех стран стали
изучать проблемы гонки вооружений».
Пагуошское движение не откликнулось на это обращение ООН8.
Необходимо исправить это упущение. Необходимо одной из основных
задач Пагуошского движения считать всесторонние исследования
многочисленных и сложнейших проблем, связанных с идеей всеобщего и
полного разоружения и его возможных этапов. Необходимы и
соответствующие организационные формы планирования этой деятельности. Одно из
конкретных мероприятий в этом направлении было выдвинуто на Па-
гуошском совещании в г. Киото: организовать в национальных Пэгуощ-
ских группах специальные рабочие труппы по исследованию цробдем
всеобщего и полного разоружения и их кооперацию.
Если бы Пагуошское движение ученых могло в какой-то мере
делами ответить на обращение ООН, одно это оправдало бы значимость
Пагуошского движения и облегчило бы задачи созыва, международной
конференции по разоружению.
Международная конференция по разоружению по меньшей мере
могла бы привлечь внимание широкой, в частности научной,
общественности ко многим аспектам разоружения и инициировать их серьезное
изучение. Судя по повесткам дня ООН, вопрос о конференции или ее
начальной форме будет положительно решен, и нашему Движению надо
не оказаться в хвосте событий.
И в научной среде существует известный скепсис по отношению
к проблемам всеобщего и полного разоружения как проблемам
несегодняшнего дня. Казалось бы, ученым, а не политикам больше
свойственно заглядывать в будущее. Именно среди научной общественности
6 Л. И. Брежнев. Советские профсоюзы — влиятельная сила нашего общества.
М., 1977, стр. 22.
7 Бертран Рассел в своей статье «Дорога к миру» писал: «В сущности, политики
запрещают термоядерное оружие только в качестве оружия устрашения: ияыми
словами, предполагается, что оно полезно, если только его не применять. Но если его
единственное назначение — предупреждать войны, как мы говорили, то было бы
проще и гораздо экономнее прекратить вооружаться и признать невозможность войны».
8 Точнее, никаких новых «слов не сказано в ответ на это обращение, в ответ не
последовали какие-либо новые конкретные конструктивные предложения, которых так
ждут многочисленные и сложные проблемы GCD.

НАУЧИЛИСЬ ЛИ МЫ МЫСЛИТЬ ПО-НОВОМУ?
39
естественно обсуждение проблем будущего. Когда эти проблемы
становятся проблемами настоящего, как правило, только при этих условиях
они делаются объектом внимания и действия государственных деятелей.
Пагуошское движение и глобальные проблемы планеты
а) Построение нового экономического порядка 9 и наука. В
условиях разрядки естественно возникает необходимость и в построении
нового экономического порядка. Это глобальная проблема организации
мировой экономики, и она в принципе допускает приемлемое для всех без
исключения стран решение. Здесь также партнеры нового
экономического порядка имеют возможность выступать «как представители рода
человеческого».
Бурный процесс деколонизации приводит к появлению на
исторической сцене большого числа новых государств. Возникновение группы
государств третьего мира со своими проблемами требует решения
многих других проблем, с которыми мы ранее не встречались.
Военная разрядка освободит огромные материальные ресурсы, в
которых так нуждаются народы.
Возникнут колоссальные возможности улучшения условий жизни на
нашей Земле. При рациональной глобальной организации нового
экономического порядка во многих странах менее острой станет и проблема
безработицы. В условиях нового экономического порядка еще более
возрастает роль науки. Наука давно стала производительной силой и
областью, наиболее выгодной для вложения капитала. Мы, ученые, можем
со всей ответственностью заявить народу, что наука может обеспечить
полную занятость производительным трудом всего работоспособного
человечества. Мы призываем людей мира к созданию нового
экономического порядка на планете, который превратит еще двадцатый век в век
процветания, в век Мира и Науки.
б) Проблема окружающей среды. Стало общепризнанным фактом,
что цивилизованное общество пока интенсивно «работает» над
превращением нашей планеты, где прежде самой природой были созданы
условия для возникновения жизни, в пустыню, уничтожающую жизнь.
Все понимают, что пора остановить этот разрушительный процесс,
но мы не спешим с решающими начинаниями. Проблема окружающей
среды, как глобальная проблема для всего мира, допускает для своего
решения ту же методологию Манифеста.
в) К таким же глобальным проблемам относится энергетическая
проблема.
г) В настоящее время, когда почти миллиард людей страдает от
недоедания, миллиарды долларов, которые тратятся на вооружение,
могли бы быть направлены на то, чтобы помочь тем, кто голодает.
д) Скорейшая ликвидация разрыва в экономическом и культурном
уровне промышленно развитых и развивающихся стран, видимо,
естественно облегчит и решение проблемы демографического взрыва.
Известно, что увеличение населения промышленно развитых стран идет
значительно медленнее, чем в странах развивающихся.
Мы приходим к заключению, что многие фундаментальные,
глобальные проблемы планеты существенно связаны с необходимостью решения
основной задачи — прекращения гонки вооружения и последующего
разоружения.
9 Термином «новый экономический порядок» здесь обозначаются те новые
экономические отношения, которые естественным образом должны сложиться к
взаимной выгоде в мирном сосуществовании государств с различными социальными
укладами.
•

Доктрина
«национальных интересов» США:
истоки, преемственность, эволюция
В. И. КРИВОХИЖА, В. С. ШЕИН
Переход от «холодной войны» к разрядке напряженности в
отношениях между Востоком и Западом, известный прогресс, достигнутый в
развитии сотрудничества между СССР и США, неизбежно отразились
на значимости тех или иных сфер, средств и методов борьбы в мировой
политике. В соревновании двух противоположных
социально-экономических систем заметно возрастает роль идеологии как активной силы
современного развития. «Положительные сдвиги в мировой политике,
разрядка создают благоприятные возможности для широкого
распространения идей социализма. Но, с другой стороны, идейное
противоборство двух систем становится все более активным, империалистическая
пропаганда — более изощренной,— подчеркивалось в Отчетном
докладе ЦК КПСС XXV съезду партии.— В борьбе двух мировоззрений не
может быть места нейтрализму и компромиссам. Здесь нужна высокая
политическая бдительность, активная, оперативная и убедительная
пропагандистская работа, своевременный отпор враждебным
идеологическим диверсиям» !.
Как одна из форм классовой борьбы идеологическая борьба
пронизывает все сферы международных отношений. Она формирует тот
ценностный контекст, сквозь призму которого рассматриваются события и
явления мировой политики.
В последнее десятилетие постоянно возрастает внимание, в
частности и со стороны буржуазной политической науки, к идеологическим
проблемам международных отношений2. Широко используя новый
звучный термин «феномен реидеологизации», политологи США и других
капиталистических стран концентрируют свои усилия прежде всего на том,
чтобы нейтрализовать активную роль на мировой арене
социалистической идеологии. При этом систематические призывы западных
политологов к усилению идеологического давления на государства социализма
и страны «третьего мира» сопровождаются попытками оправдать
соответствующие действия империалистических держав ссылками на якобы
«оборонительный» характер этих действий.
Идея об активизации идеологического направления внешней
политики Запада легла в основу осуществляемого в настоящее время
пересмотра обоснований международной миссии американского
империализма, пересмотра, включающего корректировку целей США в мире,
а также предпочтительных средств и методов их достижения.
Достаточно четкое представление о природе и характере
пересмотра, выявившихся в процессе его осуществления точек зрения, дает
анализ эволюции центральной внешнеполитической доктрины Соеди-
1 «Материалы XXV съезда КПСС», М.? 1976, стр. 74.
2 См., например, H. J. M о г g e n t h a u. A New Foreign Policv for the United
States. N. Y.—Wash.—U 1969, p. 3

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США
41
ненных Штатов — доктрины американских «национальных интересов».
Эта доктрина неизменно находилась и находится в центре внимания
«идеологической элиты» США, занимающейся проблемами обоснования
внешнеполитического курса Вашингтона.
Интерес к разработке основ международной политики особенно
возрос в США за последние 10—15 лет, когда в результате дальнейшего
изменения соотношения сил в мире в пользу социализма, развития
национально-освободительного и демократического движения на
международной арене возникла качественно новая ситуация. В изменившейся
обстановке выявилась несостоятельность внешней политики США в
предшествующие годы, что подтвердилось провалом попыток
Вашингтона ослабить социалистический лагерь, крупнейшим поражением
американского империализма во Вьетнаме, распадом капиталистического
мира на конкурирующие «центры силы», неудачами американской
стратегии в отношении развивающихся государств. Такой ход событий
поставил правящие круги США перед необходимостью модернизации основ
своей внешней политики.
Тема модернизации стала ведущей и в исследованиях крупнейших
американских ученых-международников, указывающих на ослабление
старой базы и потребность в подведении под деятельность США в мире
новой базы. Так, например, Г. Моргентау в конце 60-х годов
подчеркивал, что на протяжении приблизительно последнего десятилетия
внешняя политика США «исходила из интеллектуального капитала,
накопленного в знаманитые пятнадцать недель весны 1947 года, когда
политика сдерживания, доктрина Трумэна и план Маршалла оформили
новый международный курс США, и что этот капитал сейчас почти
исчерпан» 3.
Аналогичную точку зрения несколько позже высказал и другой
известный американский политолог Г. Аллисон, который поставил вопрос
о соответствии «нынешнего баланса перспектив и интересов»,
намеченных еще в 40-е годы для решения проблем «холодной войны», задачам
Америки в конце 70-х и 80-е годы. «Изменение в характере и
подоплеке проблем, стоящих перед американской внешней политикой,— пишет
он,— требует и значительных изменений в процессе разработки нашей
внешней политики, особенно таких, которые расширили бы наши
представления о безопасности, переведя их с чисто военного восприятия к
более широкому видению, включающему политический и экономический
аспекты»4. По мнению Аллисона, основные цели и установки внешней
политики США, сформулированные в послевоенные годы, более не
соответствуют новым международным реальностям.
Какой должна быть современная политика Соединенных Штатов
на мировой арене, что принять за основу при определении ее целей и
главных направлений, какова приоритетность внешнеполитических
проблем и их взаимосвязь? Дискуссии вокруг этих и некоторых других
вопросов становились все более интенсивными по мере приближения 200-
летнего юбилея США, торжественно отмеченного Америкой летом 1976
года, а также состоявшихся в том же году президентских выборов.
Атмосфера этого периода усилила критические настроения,
стимулировала исследование проблем, возникших перед Америкой в последние
годы, а также проведение ретроспективных исследований, поиск
исторических параллелей.
В ходе дискуссий была вновь подтверждена точка зрения, согласно
которой международная стратегия Вашингтона должна неукоснительно
исходить прежде всего из так называемых «национальных интересов»
США. Вместе с тем, когда речь заходила о непосредствелной характе-
3 H. J. M or gen t h a u. A New Foreign Policy for the United States, p. 3.
4 «Commission on the organization of the Government for the Conduct of Foreign
Policy». Appendices. Washington, 1976, Vol. 4, pp. 5, 49.

42
В. И. КРИВОХИЖА. В. С. ШЕИН
ристике этих «интересов», американские идеологи фактически
признавали, что до сих пор не выработано какой-либо четкой концепции, хотя
впервые соответствующие попытки были предприняты почти два века
тому назад. Вопрос о том, где проходят границы «национального
интереса и какова программа, проводимая внутри этих границ,—
констатировал в свое время бывший сотрудник государственного департамента
США Р. Осгуд,— предмет постоянных дебатов среди многочисленных
исследователей национальных интересов» 5.
При этом расхождения во взглядах касаются не только
содержательной стороны концепции, но и самого широкого спектра связанных
с ней проблем: формирование «национальных интересов», их
соотношение с внешнеполитическими целями, функции, возлагаемые на концепцию
«национальных интересов» при проведении Вашингтоном своей
международной стратегии (как основы ориентации США в мировой политике,
так и средства обоснования правомерности любых акций США на
международной арене) и т.д.
Многоплановость концепции «национальных интересов»,
включающей, помимо прочих, и вопрос о соотношении субъективного и
объективного при их определении, отрицание теории классовой борьбы,
отсутствие целостного представления о развитии человеческого общества и как
результат отсутствие единой методологической базы американской
политической науки, неадекватность во многих случаях принятых
методов решению возникающих проблем — все это предопределило
плюрализм взглядов на «национальные интересы». «Хотя концепция
национальных интересов не нова,— заключает автор одного из исследований
в этой области Д. Нихтерлейн,— в течение длительного времени имеет
место неопределенность в оценке ее значения; в большинстве случаев
ученые отдают предпочтение своему собственному описанию перед
формулировками, предлагаемыми другими»6. Правильность этого вывода
подтверждается ответами американских идеологов на любой из
поставленных выше вопросов и в первую очередь на вопрос о природе
«национальных интересов» и сущности этого понятия.
* ♦ *
Картина современных международных отношений складывается из
взаимодействия во всех сферах общественной жизни наций, государств
и союзов государств, различных по характеру деятельности
правительственных и неправительственных организации (как национальных, так
и международных) и т. д., которые руководствуются определенными
интересами. Формирование последних является результатом совокупного
воздействия разнообразных динамичных факторов, которые, в свою
очередь, отражают сложность социально-политических связей, их
соотношение и соподчинение как внутри каждого отдельно взятого
государства, так и системы государств в целом.
Подавляющее большинство американских идеологов в своем
понимании существа и природы национальных интересов исходит из
положения о том, что в качестве базовой единицы международного общения
выступают нации как устойчивые, исторически сложившиеся общности
людей. «До тех пор, пока мир политически организован в нации (так в
тексте.— В. К., В. Я/.),— подчеркивал, например, Г.
Моргентау,—национальный интерес будет последним словом в международной политике»7.
5 R. Osgood. National Interest and Moral Theory. The «Debate» among
Contemporary Political Realists» in Foreign Policy in the 60's: The Issues and the Instruments.
Baltimore, 1965, p. 271.
6 D. E. N u e с h t e г 1 e i n. United States. National Interests in a Changing World.
Lexington, 1973, p. 1.
r «American Political Science Review», Vol. LXVI, December 1952, p. 972.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США
43
Однако специфика трактовки понятия «национальный интерес»
вообще, и применительно к США в частности, заключается в том, что
подавляющее большинство американских буржуазных авторов
отождествляют нацию с государством, отрицая при этом его классовую приро-
. ду. В международной политике национальный интерес действительно
присутствует, но лишь тогда, когда он выражает интересы всех
социальных классов данной нации. Что же касается так называемых
«национальных интересов» США, то они являются в конечном счете
интересами правящего класса, защите которых на международной арене служит
внешняя политика государства. Как указывал В. И. Ленин,
подчеркивая огромное значение классового подхода при анализе
международных процессов и явлений, «люди всегда были и всегда будут
глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не
научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими,
социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или
иных классов» 8.
Национальные и» классовые (правящего класса), или
государственные интересы в определенные исторически-конкретные периоды могут
совпадать. Но их совпадение обусловлено не тождеством нации и
государства, как это, в частности, вытекает из вышеприведенного
высказывания Г. Моргентау, а формами и реальной степенью участия всех
социальных классов в управлении государством (в международной
жизни), либо особенностью международно-политической обстановки в тот
или иной период.
Таким образом, подлинно национальный интерес фигурирует в
международной политике тогда, когда он выражает интересы основных
(всех) социальных классов и групп данной нации.
«Важнейший фактор, лежащий в основе позиций противников
развития отношений между странами с различным общественным
строем,— это интересы узких милитаристских групп монополистического
капитала, которые боятся общего оздоровления международной
обстановки. Интересы военно-промышленного комплекса, сионистского лобби и
других реакционных групп нередко изображаются как
«общенациональные»9,— отмечает Л. Скворцов. Этого не могут не понимать и те
американские исследователи, которым присущ элементарный здравый
смысл. Однако понимать — одно, а открыто признать — совсем другое.
Вот почему при ознакомлении с американскими работами по внешней
политике приходится сталкиваться либо с полным отрицанием
классового подхода, либо с его извращенной интерпретацией применительно
к условиям США. Так, некоторые американские авторы (П. Сибери,
Д. Нихтерлейн и др.) пытаются провести положение, согласно
которому «национальные интересы» являются не чем иным, как
отражением гармонии классовых интересов в США. «Мы можем представить
принцип национального интереса как калейдоскопический процесс, в
котором скрытые в американском обществе силы ищут выражения
отдельных экономических и политических устремлений в мировую
политику через высшие органы государства,— пишет П. Сибери.— Чтобы
постичь этот процесс, мы должны... также проникнуть в глубины самой
нации, чтобы распознать истоки намерений, идеологии и тем более
интересов, питающих основные направления американской политики^'
гра-ницей» 10. ^ ^^
Следует, однако, отметить, что отдельные попыт^и-^
висимость внешней политики от взаимодействия р"
США встречаются крайне редко, да и они непосле/
8 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 23, стр. 47.
• «Правда», 3 июня 1977 г.
10 P. Sea bury. Power, Freedom and Diplomacy. N. Y., 1963
>
? icy.

44
В. И. КРИВОХИЖА, В. С. ШЕИН
матичны. Способы же рассмотрения природы «национальных интересов»
можно сгруппировать в два направления.
Первое направление связывает объяснение «национальных
интересов» преимущественно с характером прежних отношений между
государствами и «структурой» международных отношений в целом, которая,
по мнению американских ученых, подразумевает в своей основе
распределение «сил» — или возможностей «влияния» — в мире. Этой точки
зрения придерживаются представители «системных теорий»
международных отношений современного «модернистского течения» (М. Каплан,
Р. Роузкранс, К. Уолте и др.) и широко известной школы «политического
реализма» (Г. Моргентау, Дж. Кеннан, У. Ростоу, Ст. Поссони и др.).
Главным условием выдвижения реальных целей и избежания
внешнеполитических поражений является, как считают эти авторы, трезвый учет
при определении «национальных интересов» совокупности средств
проведения внешней политики, что относится к компетенции правительства.
Так, Г. Моргентау, постулирующий положение об автономии сферы
международных отношений, при определении «национальных интересов»
исходит не из оценки соотношения классовых сил в американском
обществе, а из возможностей США действовать на международной арене с
«позиции силы». Единство «национальных интересов» и «силы», а по
существу, отождествление их, по его мнению, составляет главное условие
выдвижения реальных внешнеполитических задач и избежания
провалов во внешней политике. Сходными посылками руководствуется и
Дж. Кеннан, требуя предоставить профессиональным политикам и
дипломатам значительную свободу как в определении «национальных
интересов», так и в выборе политических курсов для их достижения.
Защищая тезис об «общенациональном» содержании «национальных
интересов» США, их зависимости от «структуры международных
отношений», представители данного направления (например, Дж. Кеннан)
вместе с тем часто отстаивают «элитарность» (ответственность узкого
круга лиц) определения этих интересов и формирования внешней
политики в целом. Это сближает их позицию с позицией, защищаемой
представителями второго направления (Р. Снайдер, X. Брук, Б. Сэпин и
др.), фактически ставящими знак равенства между нацией и элитой,
причастной к выработке политического курса. «Национальный интерес
таков,— утверждают Э. Фэрнисс и Р. Снайдер,— каким его считает
нация, то есть лица, ответственные за принятие решений» п.
Субъективизация «национальных интересов» характерна и для
представителей школы «политического идеализма» (Д. Перкинс,
Ф. Танненбаум, Т. Кук и др.). Признавая в принципе значение
материальных ресурсов государства, они тем не менее считают, что защита
«национальных интересов» США означает распространение
«американских свобод» и моральных ценностей западной цивилизации на весь
мир. Они отстаивают необходимость бескомпромиссной, постоянной и
повсеместной борьбы с социализмом.
Помимо использования в политической науке как средства
идеологического обоснования, объяснения и оценки внешней политики
Вашингтона концепция «национальных интересов» имеет и практическое
назначение, выполняя функцию некоей нормативной основы для определения
направлений и перспектив внешнеполитической активности, выработки
целей и определения средств, необходимых для их проведения в жизнь.
В этом — еще одна из причин многообразия взглядов на «национальные
Ьчтересы» США.
Lexi»»» См. Е. Fumes s, R. Snyder. An Introduction to American Foreign Policy.
4955, p. 17.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США
45
Различия в сферах приложения концепции обусловили
неоднозначность требований, предъявляемых к ее разработке. В периоды
глобальной экспансии внешнеполитических целей американского
империализма концепция «национальных интересов» должна была служить
оправданием любым агрессивным акциям США на международной арене.
Самая противоречивая политика, видимо, может быть и исторически
была согласована с национальными интересами, отмечал Р. Та-
кер ,2. Необходимым условием успеха данной концепции, используемой
в идеологически^ целях, была неопределенность ее содержательной
стороны. Практика же проведения внешней политики — особенно в
переломные моменты — выдвигала требование четкого определения
«национальных интересов».
Первые усилия сформулировать «национальные интересы» и
выдвинуть основанную на них внешнеполитическую доктрину США
относятся к периоду, последовавшему непосредственно за образованием
американской республики. Одним из первых официальных документов,
содержащих обоснование «национальных интересов», можно считать
«Прощальное послание к стране», или так называемое «завещание
Вашингтона», в котором первый президент США изложил свои взгляды на место
добившегося независимости государства в современной ему
международной обстановке и перспективы внешнеполитического курса страны.
«Основное правило для нас в отношениях с другими государствами
заключается в том,— подчеркивал президент,— чтобы расширять с ними
торговые отношения, но иметь как можно меньше политических
связей» ,3.
Идеализация подобных взглядов государственных деятелей,
стоявших у истоков республики, привела к созданию мифа о том, что четкое
понимание национальных интересов было присуще лишь
«отцам-основателям». Как отмечал, например, в 30-е годы нашего столетия известный
американский историк Ч. Бирд, лишь взгляды Дж. Вашингтона и
А. Гамильтона отличались не сантиментами, а трезвостью и глубоким
пониманием ограниченности средств, доступных для проведения
политики 14.
В дальнейшем, по мере усложнения международной обстановки и
эволюции роли самих США в мире, взгляды как руководителей этой
страны, так и ее идеологов на «национальные интересы» Америки
становились все более сложными и нечеткими, но не менее прагматичными.
Вскоре после окончания испано-американской войны один из наиболее
ярых экспансионистов и будущий президент, Т. Рузвельт, выдвинул
новую внешнеполитическую программу США, вступивших в стадию
империализма. «Мы не можем,— говорил он,— оставаться в пределах наших
границ и открыто признавать себя просто преуспевающими торговцами,
которые не интересуются тем, что делается в мире» ,5.
Перспективное представление о роли США в западном полушарии,
заложенное в «доктрине Монро» (1823 г.), реализовывалось в практике
внешней политики и постепенно распространялось на весь мир.
Напомним в этой связи, что в послании конгрессу от 22 января 1917 года
президент США В. Вильсон заявил: «Я предлагаю, чтобы все нации
единодушно приняли доктрину Монро как мировую доктрину» 16.
Сформулированную в том же духе программу послевоенного устройства мира,
12 America and the World. Ed. bv R. О s g о о d. Baltimore, 1970, p. 50.
13 Цит. по кн.: Н. Яковлев. Вашингтон. M., 1973, стр. 349—350.
14 Ch. А. В е п г d. The Idea of National Interest. Chicago. 1934.
15 Cm. H. C. H i I I. Roosevelt and the Capibbean. Chicago. 1927, p. i.
16 J. Latané and D. W a i n h a u s e. A History of the American Foreign Policy.
1776—1940. N. Y., 1941. p. 599.

46
В. И. КРИВОХИЖА, В. С. ШЕИН
выдвинутую затем В. Вильсоном на Парижской мирной конференции,
Ч. Бирд охарактеризовал как «стремления, которым нет границ»17.
Таким образом, уже в начале века в основном экономический по
содержанию «национальный интерес» США, который, по мнению,
например, Д. Нихтерлейна, был наиболее важным в предшествующий период,
начинает уступать место внешнеполитическим интересам. Наибольшее
воздействие на формирование их сущности оказали два события:
1) превращение Америки в империалистическую державу, открывшую
в конце прошлого века эпоху войн за передел мира; 2) победа реликой
Октябрьской социалистической революции в России.
Под влиянием этих событий у американских правящих кругов, у
академической «верхушки» США постепенно выработалось
определенное представление об интересах Америки в сфере мировой политики,
сохранявшееся затем р течение многих лет. ß основе этого
представления оказалось стремление монополистической буржуазии СЦ1Д к
установлению своего мирового господства, которое маскировалось в
большинстве случаев, особенно в последние десятилетия, рассуждениями о
необходимости, «борьбы с коммунизмом». Антикоммунизм оказался на
первом месте в составленном Л. Блумфилдом перечне, в котором
фигурирует двадцать принципов, определявших в последние десятилетня
сущность и основные направления внешней политики США.
Деятельность американских правящих кругов в этом направлении
приняла весьма широкий характер. Мероприятия Вашингтона,
осуществлявшиеся под прикрытием разговоров о защите «национальной
безопасности» США, были призваны замаскировать конечные цели
американской внешней политики. Однако, как отмечали в США некоторые
исследователи, подобные «поиски безопасности», вылившиеся прежде
всего в гонку вооружений и распространение на значительную часть мира
американских военно-политических «обязательств», • выходили далеко
за пределы простого «поддержания обороны», трансформируясь в
стремление к неограниченному саморасщирению '*. «Ясно,— пишет
Д. Проэктор,— что капиталистическому обществу хотелось бы
гарантировать международную безопасность лишь до известных пределов, пока
социальные процессы не вызовут «неприемлемой» активизации
демократических сил внутри и вовне» 19.
Упор на военный фактор во внешней политике, как отмечал
Л. Блумфилд, привел к тому, что военная сила стала рассматриваться
в США как самоцель, а не как орудие для достижения других целей,
использование которого допустимо лишь при самых крайних
обстоятельствах, в случае полного провала всех дипломатических усилий. В то же
время такое отношение к военной силе составляет часть более широкой,
бессмысленной тенденции рассматривать всякую мощь как самоцель,
как средство достижения в мире положения «державы номер один».
Между тем именно эта «заинтересованность» в господствующем
положении в мире стала ведущей в расплывчатой и внутренне
противоречивой концепции «национальных интересов» США, именно эта
заинтересованность многие годы определяла империалистическую сущность
внешнеполитической стратегии главной страны капитализма, нацеливая
ее на неограниченное расширение сфер американского влияния и
контроля, на противоборство с СССР, а затем и с другими
социалистическими странами. «Антикоммунистический крестовый поход стал как мо-
17 См. Ch. Beard. Giddy Minds and Foreign Quarrels. An Estimate of Foreign
Policy. N. У., 1939, p. 23.
18 Cm. A. W о 1 f e r s. The Role of Power and the Role of Indifference. In:
«International Relations and American Foreign Policy».
19 «Коммунист» 1977, № 7, стр. U2.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США
47
ральным принципом современного глобализма, так и рациональностью
нашей мировой политики»20,— признавал Г. Моргентау.
В то же время следует отметить, что даже в годы расцвета
экспансионизма сущность внешней политики США тщательно затушевывалась
буржуазной пропагандой, пытавшейся в более благородном свете
представить попытки Вашингтона расширить свои позиции на
международной арене за счет других стран. Для исследований же, появившихся
сравнительно недавно, такие попытки еще более характерны.
Так, известный американский специалист по внешнеполитическим
вопросам С. Гоффман в категории «национальных интересов» США на
первый план выдвинул главный, включающий и превосходящий все
другие, интерес к установлению такого «мирового порядка», который
снял бы все заботы, связанные с защитой американских материальных
благ, охраной национальной безопасности, силы и высокого положения
США*1. Почти так же выглядит всеобъемлющий «национальный
интерес» Америки в трактовке Л. Блумфилда, видевшего его в обеспечении
безопасности со стороны мирового окружения, в котором Соединенные
Штаты могли бы пользоваться своим процветанием и культивировать
внутренние ценности. Часть всеобъемлющего интереса, по мнению
Блумфилда,— интерес к строительству «более надежного, предсказуемого
«приемлемого мирового порядка»23. «Американские интересы,—писал
Р. Осгуд,— эквивалентны поддержанию международного порядка...»23.
На деле же «интерес» к насаждению угодного США «мирового
порядка» практически всегда оборачивался стремлением изменить в свою
пользу соотношение сил в мире, ослабить позиции социализма на
международной арене, укрепить американское господство в лагере
капиталистических государств, обеспечить эффективный контроль над
процессами, протекающими в «третьем мире». Однако осуществление
соответствующих задач оказалось не по силам Вашингтону. В частности,
провалились планы отколоть от социалистической системы Венгрию и
Чехословакию, оказалась неэффективной политика экономического
бойкота государств социализма. Одновременно усилились разногласия
США с различными капиталистическими странами. Даже
Североатлантический блок стал ареной острых противоречий между Соединенными
Штатами, с одной стороны, и их западноевропейскими союзниками,
с другой.
Такого рода тенденции поставили под удар осуществление и
другого «национального интереса», который политологи США «вывели» из
стремления Вашингтона сохранить в своих руках рычаги управления все
более выходившим из-под американского контроля капиталистическим
миром. Этот «интерес», самым непосредственным образом связанный с
«интересом» к проамериканскому «мировому порядку», заключался в
поддержании (или восстановлении) определенной «иерархии» в системе
международных отношений.
В соответствии с этим «интересом» Соединенным Штатам
отводилась роль лидера в капиталистической части мира в силу якобы
возложенной на них наибольшей ответственности. На основании того, что
Америка богаче и сильнее других капиталистически^ стран, она
присваивала себе право осуществлять единоличный ди
Обосновывая это право, американские идео
«несоответствию» интересов США и других кап
20 H. M о г g e n l h a и. Op. cit., p. 16.
21 S. Hoffman. Gulliver's Troubles or the Setting с
N. Y., 1968, p. 347.
n L. В 1 о о m f i e 1 d. The United Nations and U.
1967, p. 46.
23 R. Osgood. Alliances and American Foreign Poli
gas ja
/p. 6.

48
В. И. КРИВОХИЖА. В. С. ШЕИН
вытекавшему из несоответствия между силой и ответственностью
Америки и ее партнеров на международной арене.
Положения о «мировом порядке» и о главенствующем месте США
в международной «иерархии», подкрепляемые рассуждениями об
американском «превосходстве» в военной и других областях, выливались в
конкретные рекомендации для внешней политики Соединенных
Штатов, часть которых была учтена при выработке внешнеполитической
стратегии этой страны. Результатом этого явилось усиление
глобализма и экспансионизма в политике США на мировой арене.
* * *
Однако с каждым годом множились как внутренние, так и
международные трудности, мешавшие Вашингтону претворять в жизнь
«глобальный» курс и играть роль главного действующего лица на мировой
арене. В связи с этим в Америке все чаще высказывалось мнение, что,
если США не хотят в конечном счете оказаться изолированными от
окружающего мира, то им придется во многом пересмотреть свою
позицию, в частности по вопросу о принципах взаимоотношений с другими
странами. Такая точка зрения стала получать все большее
распространение в академических кругах США. Так, представитель
консервативного крыла американских внешнеполитических теоретиков Р. Осгуд,
предсказывая дальнейшее усложнение всей системы международных
отношений, появление новых центров дипломатического влияния и даже
«независимой военной силы», отмечал с нескрываемой тревогой, что
подобная тенденция может привести к тому, что Соединенные Штаты
будут вынуждены поддерживать свои интересы по менее честолюбивой
шкале «обязательств» и ответственности 24.
В то же время, по мнению многих американских исследователей,
вынужденное ограничение честолюбия Вашингтона в будущем отнюдь
не обязательно должно привести к резкому изменению сущности
внешней политики США. Предсказывалась, в частности, неизменность и
американского «интереса» в создании и поддержании превосходства в
международной «иерархии» Так, С. Гоффман подчеркивал, что этот
«интерес» со временем даже значительно усилится.
Обоснованием таких взглядов служили все те же международно-
политические амбиции правящих кругов США. Даже в 60-е годы как
среди политических деятелей, так и среди идеологов США
продолжались разговоры об особой роли этой страны, о ее так называемой
«имперской ответственности». Отчасти такие настроения перекочевали и в
нынешнее десятилетие. «На Западе,— подчеркивал сравнительно
недавно американский ученый-международник М. Каплан,— США являются
единственной страной, чьи политические, экономические и военные
возможности достаточны, чтобы сплотить все нации в единую систему
глобальной дипломатии»25. В любом случае, как представляется
Л. Блумфилду, «мировая роль Америки, к лучшему или худшему,
станет служить столь же определяющим фактором в будущем, как и в
прошлом» 26.
Между тем возможности осуществления внешней экспансии
Вашингтона резко сократились. В частности, существенно ограничились
возможности осуществлять прямой диктат в отношении других стран. Это
вынуждены были признать многие официальные и неофициальные
внешнеполитические стратеги США. Так, Г. Киссинджер отмечал, что
«Соединенные Штаты уже не могут осуществлять программы в глобаль-
24 R. Osgood. Alliances and American Foreign Policy. Baltimore, 1968, p. 14.
25 Isolation or Interdependence? Today's Choices for Tomorrow's World. Ed. by
M.Kaplan. N. Y., 1975, p. 13.
26 L. P. В 1 о о m f i e 1 d. In Search of American Foreign Policy, p. 15.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США
49
ном масштабе»27, несмотря на то, что продолжают физически
оставаться «сверхдержавой».
Это очевидное несоответствие между претензиями США на
глобальное лидерство и недостаточными возможностями для осуществления
этих претензий делало все более бесперспективной проблему
поддержания «^превосходства». К этому следует добавить значительный рост
внутренних трудностей, оказывавших все большее влияние на
осуществление американского внешнеполитического курса, вызывавших
значительную оппозицию американской общественности, выступавшей против
осуществления тех или иных мероприятий правящих кругов США на
международной арене. В результате даже сами американские идеологи
были вынуждены признать наличие серьезного конфликта между
претензиями США на мировое господство и готовностью нации «платить
цену» за попытки осуществить такие претензии на практике. Да и не
удивительно, поскольку цена эта была огромной. Так, по
свидетельству Р. Осгуда, борьба за «достижение не имеющего себе равных
всемирного могущества Соединенными Штатами и соответствующее развитие
понятий об американских интересах сопровождались значительным
расширением американских обязательств, которому не видно конца. В
ходе достижения этой глобальной позиции Соединенные Штаты
сформировали больше союзов, ввязались в большее число военных интервенций
и затратили больше средств на внешние нужды, чем все другие
государства, вместе взятые» 28.
Однако, как показала практика, даже наличие серьезного
внутреннего конфликта долгое время не оказывало отрезвляющего воздействия
на внешнеполитических стратегов США, которые продолжали
цепляться за отжившие свой век внешнеполитические установки. Так,
большинство из них не допускало и мысли об отходе, например, от позиций
глобализма, об уменьшении американского «превосходства». Объяснялось
это страхом потерять прямое влияние и контроль над зависимыми от
США странами.
Что же касается отношений со странами социалистической системы,
то изменившееся соотношение сил на мировой арене привело к тому,
что правящие круги США уже в конце прошлого десятилетия не могли
рассчитывать на осуществление своих «интересов» при помощи военной
силы, прямое использование которой грозило глобальной катастрофой.
Возникновение подобной ситуации заставило некоторых
американских идеологов несколько изменить свой подход к определению
«национальных интересов» США. Так, бесспорный прежде приоритет
«интереса» в насаждении угодного Америке «мирового порядка», а также
«интересов» в главенствующем положении этой страны в
международной «иерархии» стал все чаще оспариваться. Например, представители
различных общественных кругов США все чаще высказывают требование
ограничить возможности развязывания всеобщей термоядерной войны.
В начале 70-х годов американские правящие круги были
вынуждены официально признать невозможность достижения военного
превосходства над социалистическими странами. Особое значение имело
установление стратегического паритета СССР и США. Следовательно,
руководство США встало на позиции, соответствующие во многом
позициям тех представителей американских идеологов, которые призывают
примирить так называемые «национальные интересы» с ведущим, по их
мнению, «интересом в выживании». В то же время выявилось и
определенное различие между официальным подходом Вашингтона и
взглядами многих внешнеполитических теоретиков США.
27 Н. Kissinger. American Foreign Policy. N. Y., 1969, p. 93.
28 R. Osgood. Alliances and American Foreign Policy. Baltimore, 1968, p. 6.

50
В. И. КРИВОХИЖА. В. С. ШЕИ H
В разработках американских идеологов «интерес в выживании»
трактовался двояко. В более узком смысле «выживание» предполагало,
что в случае вооруженного конфликта Америка не должна понести
чрезмерного физического ущерба. «Интерес в выживании» Э более широком
смысле берет начало в реакционной буржуазной теории «выжиэания
цивилизации», извращающей характер процесса исторического развития
общества. В соответствии с этой теорией в борьбе между срциальнр-
экономическими системами побеждает сильнейшая., которая задем
займет господствующее положение в мире. Основная же посылка теории
«выживания цивилизации» заключалась в безоговорочном признании в
качестве сильнейшей системы капитализма.
Таким образом, «интерес в выжирании» в его широком смысле,
предусматривающем распространение системы капиталистических ртноше*
ний на весь мир, являлся не чем иным, как вариантом «национального
интереса» в установлении мирового господства СЩА, в насаждении
соответствующего «мирового порядка». Кстати, именно «интересом в
выживании» часть американских идеологов оправдывала интервенции
США в Корее, Вьетнаме, Доминиканской республике, Камбодже,
Причем в 1958 году, в период событий в Тайваньском проливе, админист*
рация Д. Эйзенхауэра пришла к выводу, что «жизненные интересы»
США вовлечены в эти события настолько, что риск широкого
использования ядерного оружия и даже всеобщей войны должен быть принят.
Необходимо, однако, отметить, что некоторые американские
исследователи и политические деятели ставили под сомнение правомочность
апелляции к «интересу в выживании» в обстоятельствах такого рода.
Для этой группы идеологов «интерес в выживании» заключался в
сохранении целостности непосредственно самих Соединенных Штатор. Так,
Л. Блумфилд предложил относить к «жизненным интересам» США в
мире лишь то, что связано с опасностью «уничтожения или смертельного
ранения Америки»29. Осуществление этого интереса предполагает
использование более умеренных средств и методов внешнеполитическими
органами США, поскольку в течение многих десятилетий прямой угрозы
целостности этой страны не возникло. «Если мы определим интерес в
выживании как интерес в предотвращении непосредственной опасности
вторжения или массированной воздушной атаки на территорию страны,
то придется признать, что в Соединенных Штатах интересы выживания
не были под угрозой после войны 1812 года, когда англичане
захватили Вашингтон»30,— заявлял в этой связи Д. Нихтерлейн.
«Выживанию» в более узком его понимании близок еще один из
выделяемых американскими стратегами «национальных интересов» —
«интерес в стабильности и в мирной перемене». Появление этого
«интереса» отразило сдвиг в воззрениях американских идеологов,
характеризующийся растущим беспокойством в связи с возможными изменениями
на международной арене, исход которых, по их мнению, предвидеть
весьма трудно, а еще труднее на него повлиять. Эта «неопределенность»
результатов мировой эволюции заставила стратегов США стать на
позицию противников большинства связанных с ней процессов, за
исключением тех, которые непосредственно поощряются этой страной или,
очевидно, ей выгодны. Речь идет о том, чтобы вызывать и даже
катализировать изменения международной ситуации (например,
дезинтеграцию социалистического лагеря) там, где это соответствует интересам
Вашингтона, и закреплять результаты подобных изменений или
«статус-кво» в ситуациях, чреватых сдвигами, которые были бы невыгодны
Америке. Следовательно, понятия «стабилизация» и «мирная перемена»
отражают в большинстве случаев взаимообратимые илв параллельные
ю L. Р. В Т о о m f ï е Т d. In Search of American Foreign Polîcy, p. 135.
" D. E. iN u e с h t e г I e i n. Op. cit, p. 12.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США 61
процессы. Причем в каждое из этих понятий стратеги США вкладывают
весьма емкое содержание.
Задача «стабилизации» и «мирной перемены» определяется
американскими идеологами следующим образом. В первую очередь —это
сохрйнэние в соответствии с целями монополистической буржуазии
СЩА на как можно более длительный период американского
«превосходства» там, где оно было достигнуто, и его «стабилизация». Во-вто^
рых, подготовка максимально блэгоприятных для США условий на
случай, если планы поддержания глобальной роли Америки, обеспечения
ведущего марта р международной «иерархии» все же провалятся.
«Стабилизация» и «мирная перемена» были включены американ*
ски^и политологами в число важнейщих «национальных интересов»
СЩА, осуществление которых предполагается как в глобальных
масштабах, так и в отношении отдельных районов, стран. Так, американская
концепция «стабилизации» в отношении развивающихся стран ориенти*
рует на осуществление целого комплекса целей: закрепление
выгодного СЩА политического положения, капиталистической ориентации в об*
ласти экономики, роли этих стран в антикоммунистическом или
проамериканском «балансе сил» и т.д. При этом «стабилизация» не преду^
сматривает отказ США от содействия изменению положения в ряде рай*
онов земного шара и сфер международной политики, она призвана лишь
закрепить некоторые, выгодные США изменения, обосновать более
осторожный путь, при определении которого соответственно учитывались бы
невозможность или нежелательность использования непосредственно
американской военной силы в широких масштабах. Кроме того, даже
незначительное и кратковременное использование военной силы, которое
допускалось раньше правящими кругами США в целях «стабилизации»,
теперь нередко рассматривается как противоречащее американским
интересам, поскольку, в частности, любая форма применения военной силы
на международной арене практически всегда чревата значительными
неопределенностями. А это расходилось бы со смыслом «стабилизации»,
предполагающей предотвращение возникновения в будущем
неопределенных и потенциально опасных ситуаций.
В то же время все большее значение придается, в частности, таким
методам, как широкое использование идеологического оружия.
Использование именно этих средств имел в виду, например, Л. Блумфилд,
следующим образом формулируя свою «большую стратегию», в которой
можно заметить многие элементы современной стратегии США: «Для
коммунистических государств мы стремимся к стабильности на
короткий срок, но к изменениям на длительный срок, используя уязвимые
места и поощряя тенденции, которые представляются
благоприятствующими нашей цели. Но наша политика по отношению к силам
антиколониального, антизападного национализма совершенно
противоположна— способствовать и помогать в изменениях — на короткий срок... с
целью стабильности на длительный срок и восстановления
благоприятных отношений»31.
Хотя Л. Блумфилд сравнительно узко, по американским
стандартам, толкует понятие «стабилизация», его высказывание довольно точно
отражает настроения правящих кругов США и многих исследователей.
Некоторые из них прямо призывают, как это делает, например,
М. Шульман, к осуществлению мероприятий, которые могли бы
содействовать «либеральной эволюции советской системы», причем эти
мероприятия должны стать «неотъемлемой частью политики разрядки со
стороны Запада»32.
31 L. Bloomfiel-d. The United Nations and U. S. Foreign Policy. Boston,
1967, p. 31.
32 «Beyond Detente». Prospects for East-West Cooperation and Security in Europe,
1976. p. 8.

M
В. И. ЯРИвОХИЖД, ■. С. ШСНИ
В статьях, опубликованных в газете «Вашингтон пост» и «Крисчен
сайенс монитор», говорится, что исключительно национальными
интересами обусловлена и позиция нынешнего американского руководства
в ходе организованной им шумной кампании «в защиту прав
человека»33. Узкая идеологическая направленность этой кампании
проявляется, в частности, в том, что лидеры США, по каждому поводу
возвращающиеся к несуществующей проблеме ограничения прав человека в
социалистических странах, отказываются от нажима на правящие круги
тех стран, где действительно попираются элементарные принципы
демократии (Южная Корея и др.)- Еще в ноябре 1975 года занимавший в то
время пост государственного секретаря Г. Киссинджер наложил вето
на первую серию докладов о соблюдении прав человека в странах —
получателях американской «помощи». Суть официальных разъяснений
государственного департамента сводилась к тому, что опубликование
этих докладов причинит ущерб «отношениям со странами,
получающими нашу (США.— В. К., В. Ш.) помощь на нужды укрепления
безопасности». Однако «стабильность» в капиталистической части мира, как это
видно из высказываний, например, Л. Блумфилда, для Вашингтона
важнее демократии. Этим объясняется оправдание поддержки
Соединенными Штатами различных марионеточных режимов и военных
диктатур.
В целом идеологи США там, где складывается, положение,
отвечающее американским интересам, отдают предпочтение «стабилизации»,
закреплению «статус-кво», изменение которого в таких случаях чаще
всего происходит вопреки воле Вашингтона в невыгодную для него
сторону. В некоторых же ситуациях ставка делается на «мирную
перемену», которая в случае невозможности ее осуществления вновь
заменяется «стабилизацией». Нужно, однако, подчеркнуть еще раз, что далеко
не всякая «стабильность», так же как и не всякая «мирная иеремена»,
устраивает американских исследователей. В США считают, что фактор
стабильности является динамичным. Об этом писал, в частности, и
Р. Никсон: «Одним из эффектов быстроты изменения в мире сегодня
является то, что теперь не может быть больше статической
стабильности, может быть только динамическая стабильность»34. Однако в
погоне за «мирной переменой» США нередко осуществляют
внешнеполитические мероприятия, приводящие к нарушению той «стабильности»,
которая, как заявляют сами же американские стратеги, относится к
жизненным «национальным интересам» Соединенных Штатов.
В этих условиях в США стало все шире распространяться мнение,
согласно которому осуществления далеко не всех стратегических
установок можно добиться как при помощи военной силы, так и невоенными
способами, не подвергаясь серьезному риску. Под влиянием таких
взглядов, основывавшихся на более трезвой оценке реального соотношения
сил в современном мире, в Соединенных Штатах развивалась, правда,
далеко не всегда последовательно и равномерно, тенденция к более
осторожному подходу при выработке внешнеполитического курса. Эта
тенденция стала составной частью так называемой «доктрины
Никсона», в которой, в частности, была выражена официальная позиция по
вопросу о балансе между «национальными интересами», а также по
вопросу о сохранении стабильности.
Еще один аспект проблемы отметил, в частности, Д. Нихтерлейн.
Он считает, что «наиболее настоятельная необходимость в
определении внешней политики Соединенных Штатов на 70-е годы состоит в том,
чтобы найти наиболее точные критерии для установления того, что
является жизненными национальными интересами. Это не просто
описание их таковыми, каковыми они являются или каковыми им следует
33 «The Washington Post». 4.V.1977. «Christian Science Monitor», З.Ш.1977.
34 «Foreign Affairs», October 1967, p. 117.

ДОКТРИНА «НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ» США 53
быть,— это исследование фундаментальных вопросов о том, какую
роль Соединенные Штаты хотят играть в мире последней четверти
двадцатого столетия и какую цену они готовы заплатить для
достижения этой роли» 35.
В целом расширение круга проблем, с которыми сталкиваются
США в различных сферах международной жизни, усилило тенденцию
к учету в «национальных интересах» США реальностей международной
обстановки. Прослеживается отказ от многих догм периода «холодной
войны»; ясно, что представители различных кругов поддерживают идеи
нахождения форм мирного сосуществования с Советским Союзом и
другими социалистическими странами; заключен ряд соглашений об
ограничении испытаний ядерного оружия, ограничении стратегических
систем вооружения, предотвращении ядерной войны. На смену
категоричным заявлениям официальных кругов, характерным для двух первых
послевоенных десятилетий о «господстве» в мировых делах путем
достижения «превосходства» всех средств, составляющих арсенал
внешнеполитического и внешнеэкономического принуждения США, приходит иная
символика — «важная роль в мире» и «достаточность» в области военно-
политической стратегии. Эволюция внешней политики США показывает,
что такой результат закономерен. Вместе с тем принятый в настоящее
время в США подход к определению американских «национальных
интересов» характеризуют, с одной стороны, неизменность природы
внешней политики США, консерватизм целей и преемственность в выборе
средств их достижения. До сих пор еще сильны позиции тех, кто
отказывается признавать, что в наш век обеспечение безопасности может
быть достигнуто не техническими, а политическими средствами, за счет
оздоровления международной обстановки, разрядки, разумной внешней
политики, ограничения гонки вооружений. С другой стороны, подход
США к определению своих национальных интересов характеризует рост
осознания роли динамичных факторов современной международной
реальности при определении действенности и перспектив их
внешнеполитического курса. Ослабление международных позиций США заостряет
внимание правящей элиты страны на новом понимании существа и
нахождении оптимального соотношения различных форм проведения
внешней политики.
35 D. Е. N и е с h t е г I e i п. Op. cit., p. 30.

Некоторые вопросы типологии
течений в культуре современного
буржуазного общества
О. Э. ТУГАНОВА
Такой сложный и противоречивый феномен, как культура
современного буржуазного общества, всегда находился в центре внимания
марксистско-ленинской науки. Однако новые явления в культурной жизни
Запада последних десятилетий, а также потребность определения
возможностей международного культурного сотрудничества в соответствии
с курсом на развитие мирного сосуществования требуют от
исследователей-марксистов более пристального внимания к культуре
буржуазного общества в целом, изучения внутренних потоков, течений, их
различия и характеристик.
Зарубежная культурология обычно пользуется следующей
типологией культуры: народная, высокая, элитарная, «массовая», популярная.
Последняя недавно вошла в обиход западных, особенно американских,
культурологов, которые порой не отграничивают ее строго от «массовой
культуры» при анализе конкретного материала, но. выделяют в социо-
культурологическом анализе как самостоятельное явление.
В последние десятилетия советская культурология уделяет
значительное внимание «массовой культуре»; понятие же популярной
культуры, напротив, до сих пор остается вне сферы исследования ]. Целью
настоящей статьи является в первую очередь разграничение и
выявление точек соприкосновения «массовой культуры», популярной культуры
и культурнических движений демократического характера, дающих и
свои идеи и свою специфическую продукцию. Сопоставление этих трех
разных потоков культуры тем более необходимо, что они в некоторой
своей части на самом деле сближаются, в другой же части близки чисто
внешне, порой почти только терминологически, в то же время они
выполняют разные социальные и эстетические функции.
«Массовая культура», очевидно, имеет два важнейших признака:
она предназначена для самых широких масс населения и тесно
связана с массовыми средствами пропаганды и информации. Она может
выглядеть как народная и как демократическая. Однако суть «массовой
культуры» в том, что она в целом следует установкам господствующей
социально-экономической и политической системы, следовательно,
всеми силами и средствами распространяется, «проталкивается» в
широкие массы населения, навязывается им. Нередко в опошленном и
искаженном виде, захваченными потоком «массовой культуры» оказываются
некоторые явления даже высокой культуры. В сочетании с «массовой
культурой», служа ей, мощные технические средства связи оказываются
отключенными от своей естественной функции — функции
просветительства, функции ускорителя социального прогресса, однако это не значит,
1 Популярную культуру следует отличать от «поп-арта», представляющего собой
нечто совершенно иное, а именно разновидность авангардистского модернизма,
родившегося в 50—60-е годы XX века в высокоразвитых странах капитализма, причем его
родиной и основным очагом были США.

АНАЛИЗ ТЕЧЕНИИ СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ 55
что они ее лишаются. Борьба идет за то, чтобы ориентировать массовые
средства информации на связь с высокой культурой, с народной
культурой, с демократическими культурническими движениями и
рождаемыми ими демократическими и социалистическими элементами культуры.
Эту борьбу ведут в буржуазном обществе демократические,
прогрессивные общественные силы.
«Массовая культура» — антипод высокой культуры; чаще всего
она препятствует освоению широкими массами населения высокой
культуры. Чтобы понять это, достаточно вспомнить героев-суперменов типа
Джеймса Бонда; современные сверхпорнографическиет и сверхмистиче-
ские фильмы, «укороченные» варианты произведений классиков — от их
потребителей не требуется напряженной работы мысли и чувства.
Однако было бы неверным считать, что народные массы в странах
капиталистического мира согласны на то, чтобы питаться
коммерческими широкодоступными продуктами культуры только и исключительно в
их низкопробном, в наиболее отравленном буржуазной идеологией, в
наиболее опошленном и наиболее обывательском варианте. Характерно,
что народная культура упорно не воспринимает штампов «массовой
культуры», не подражает им, хотя обратное постоянно имеет место.
Народная культура продолжает идти своим путем, о чем
свидетельствует народное творчество любой из современных стран
капиталистического мира.
Однако есть не только народное, но и коммерческое
профессиональное общедоступное культурное творчество, находящееся несколько в
стороне от мощного потока «массовой культуры». Это популярная
культура2. Она занимает почетное место в соответствии с оценками
западных культурологов. Так, например, американские исследователи
относят к ней поэзию Лонгфелло и ведут спор о том, отнести творчество
Диккенса к высокой или же к популярной культуре. Уже этот пример
говорит о том, что популярная культура «тянется» к высокой, и не
только лишь для сенсации, мимикрии и изготовления очередного
штампа. У широких масс населения, несомненно, существует потребность в
какого-то рода популяризаторской культуре, и эта потребность
объясняет устойчивость такого пласта культуры. Невнимание к
разграничению «массовой» и популярной культур приводит к тому, что они порой
оказываются в странном и неестественном смешении. Например, в
«массовую культуру» попадают наряду с «бондизмом», «тарзанством» и
совершенно иные явления, такие, как диснейлэнд, который скорее надо
характеризовать как популярную культуру и который близок к
народному творчеству, народным мотивам. К «массовой культуре» иногда
причисляют даже фольксингерство а, то есть собирание народных мотивов
в песенном творчестве.
В огромном потоке культурной продукции нередко на самом деле
весьма трудно отграничить популярную культуру от культуры
«массовой». Соответственно буржуазные культурологи часто специально гово*
рят об отсутствии дифференциации между культурой популярной и
культурой массовой4.
2 В связи с разграничением популярной и «массовой» культуры представляется
целесообразным напомнить высказывание В. И. Ленина относительно различия между
популяризаторством и вульгаризаторством, содержащееся в работе «О журнале
«Свобода» (см. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 5, стр. 358—359). О разграничении
Лениным популяризаторства и вульгаризаторства говорится и в статье академика
А. М. Румянцева. Ленинские идеи о соотношении политики и культуры («Вопросы
философии», 1975, № 1).
3 См. Ю. Б. Боре в. Современная культура и концепция личности. В кн.!
«Идеологическая борьба и современная культура». Л\., «Наука», 1972.
4 См., например, работу известного исследователя популярной культуры Р. Б.
H a я «Заметки по поводу оснований выделения понятия «популярная культура»
(R. В. N у е. Notes for a Rationale for Popular Culture n. d.). В другой своей работе,
«Непринужденная муза: популярные искусства в Америке», Най замечает: «Я избегал

51
О. Э. ТУГАНОВА
Однако различение необходимо. Популярная культура также несет
в себе все то, что является «состоявшимся», утвердившимся в
социальном и эстетическом смыслах. Она зиждется на «общепринятых», хотя
и изменяющихся во времени стандартах поведения, привычек,
воззрений, вкусов. Популярная культура ориентирована не на накопление и
передачу глубокого социального опыта и познания, не на новый
эстетический опыт (первое как задачу осознанно ставят перед собой
культурнические демократические течения, и в конечном итоге вне зависит
мости от субъективного самосознания и в тесной взаимосвязи с новым
эстетическим опытом ее выполняет высокая культура); популярная
культура ориентирована на поучение, информацию, развлечение. Для
популярного искусства важен «приятный шок узнавания», повторное
подтверждение уже высказанного, отмеченного, открытого. Популярное
искусство не может быть экспериментальным, чрезмерно усложненным,
эзотеричным или слишком индивидуализированным. В эстетическом
отношении оно стремится к совершенствованию, но не достигает
завершенности, подлинной вершины. Его можно понимать и. оценивать, не
обладая специальными знаниями и навыками. Критерии оценки
популярного искусства никогда не бывают точно сформулированными, они
более подвижны, непостоянны по сравнению с критериями оценок в
народном или в высоком искусствах. А. Каплан в работе «Эстетика
популярного искусства» замечает: «Популярное искусство вдвойне
вторично: сначала искусство становится академическим, а затем оно
становится популярным»; «популярное искусство погрязло в эмоции, в то время
как искусство поднимается выше, давая нам понимание и в силу этого
возможность стать господином своих чувств, которые оно (искусство)
находит первоначально в состоянии бесформенности, незрелости и
сентиментальности», «популярное искусство стремится избежать уродства,
а не переделать его», «самопоглощенность популярного искусства
выявляет наше собственное иамельчение»5. Эти оценки, на наш взгляд,
характеризуют популярное искусство в его низшей точке — когда оно
опускается почти до уровня «массовой культуры»,— отдельные пласты
популярной культуры на самом деле находятся в таком положении. И это
не удивительно, ибо популярную культуру правящие круги, «большой
бизнес» также, конечно, используют в целях обработки общественного
сознания, манипулирования им. Она постоянно отсеивает то, что идет в
прямое наступление против самих основ эксплуататорского общества,
несмотря на то, что в XX веке популярная культура дерзка: она
позволяет себе быть эксцентричной, а также сексуальной, перенимать приемы и
мотивы модернизма и даже авангардистского модернизма.
Но популярная культура все же сохраняет большую, чем «массовая
культура», дистанцию с официальным, официозным, слишком
расхожим и низкопробным; она ближе стоит к реальной жизни
общества и к отражению человеческих судеб. Она во многом помогает понять
мифы, идеалы, самооценки, ориентиры широких слоев населения, всей
нации. Популярная культура не так скоропреходяща, не так
лихорадочна в погоне за сенсацией, за сиюминутным, как «массовая культура».
Она ближе к языку, образам, стремлениям народной культуры, к ее
здравому смыслу, к жизненной правде (следует иметь в виду, что
популярная культура в прошлом, когда начиналось зарождение
культуры коммерческой, в отличие от народной культуры несла на себе
нагрузку творческого самовыражения полупрофессионалов и
ремесленников). Наконец, популярная культура имеет большую информационную
и образовательную ценность, особенно при современных средствах
проведения различия между «массовым» и популярным искусством, так как в
данном контексте это не имеет значения» (R. В. N у е. The Unembarrassed Muse: The
Popular Arts in America. N. Y., 1974, p. 421).
fi Цит. по «Journal of Popular Culture». Summer, 1973, pp. 10—11.

АНАЛИЗ ТЕЧЕНИЙ СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ 57
коммуникаций. Часть западных исследователей популярной культуры
указывает на потенциальные возможности ее совершенствования:
возможность повышения ею своего собственного уровня, стимулирование
«отзывчивости» к общественным нуждам, потенциальную возможность
повышения с ее помощью уровня вкусов публики6.
Конечно, абстрактная постановка вопроса о возможности
«самосовершенствования» популярной культуры вне анализа социальной
действительности беспредметна; но этот процесс, вероятно, возможен
даже в условиях буржуазного общества, если развиваются крупные
демократические общественные культурнические движения,
ориентированные на связь с народной и высокой культурой (однако постановка этих
двух понятий рядом требует оговорки: во многих случаях водоразделом
между ними является лишь высокий профессионализм и индивидуали-
зированность).
Внутренние потоки культуры находятся, естественно, в состоянии
постоянной взаимосвязи, взаимопроникновения и даже прямого
взаимозаимствования.
«Возможно, наилучшей метафорической фигурой для выражения
всего искусства является плоский эллипс или линза. В центре
популярное искусство, которое включает массовое искусство,— оно самое
большое, и сквозь него смотреть легче всего7. По обе стороны линзы —
высокое и народное. искусство... Все четыре являются производными
одно от другого, и линии демаркации между любыми двумя
неопределенны и подвижны». Так определяет внутреннюю структуру искусства
известный американский культуролог Рэй Браун8. Р. Б. Най, со своей
стороны, замечает, что «стало считаться более разумным рассматривать
искусство как один долгий континуум и все уровни художественных
достижений скорее как взаимосвязанные, чем как разобщенные»9.
В этих определениях не выявляется классовая сущность различных
культурных течений. Важно также не просто констатировать наличие
взаимосвязей и взаимовлияний, взаимозаимствований (они бесспорны),
но и раскрывать характер взаимовлияний различных пластов культуры 10.
* * *
Популярную культуру следует отличать не только от «массовой
культуры», но и от демократических течений в культуре буржуазного
общества. Если популярная культура, не посягая на основы
буржуазного общества, стремится лишь улучшить нравы и вкусы, распространить
научные знания, нести информацию, демократические культурные
течения выдвигают идею преобразования существующих общественных
отношений п.
6 См., например., A. Kaplan. The Aesthetics of the Popular Arts. «The Journal of
Aesthetics and art Criticism 1966, XXIV, № 3. pp. 351—364; R. B. N ye. The
Unembarrassed Muse, N. Y. 1974, p. 6—7; A. Toff 1er. The Culture Consumers. A Study of Art and
Affluence in America. N. Y., 1973, pp. 216, 213.
7 Отметим еще раз, что концепция, рассматриваемая в данной статье,
отграничивает популярную культуру от «массовой культуры» и рассматривает последнюю как
уродливое отпочкование от популярной культуры.
8 Цит. по кн. R. В. N у е. The Unembarrassed Muse, p. 420.
9 Ibid.
10 Интересна мысль Т. Манна, который в «Признаниях авантюриста Феликса
Круля» говорит: «...В человеческом мире все обстоит так же, как и в остальной
природе. Здесь тоже все существует купно: все состояния культуры и нравов, все — от
самого раннего до наипозднейшего, от предельно глупого до разумнейшего, от
первобытного, глухого, дикого до высоко и тончайше развитого,— все это сосуществует;
более того, случается, что тончайшее, устав от самого себя, влюбляется в первобытное
и, точно во хмелю, вновь опускается до дикости» (T. M a н н. Признания авантюриста
Феликса Круля. М., 1957, стр. 273—274).
11 О наличии в культуре буржуазного общества демократических и
социалистических течений писал В. И. Ленин (см. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 24, стр. 120).

58
О. Э. ТУГАНОВА
Однако не следует закрывать глаза на сложный и нередко
противоречивый характер демократических культурнических движений
в современном буржуазном мире. Общественно-культурные движения
демократического характера связаны прежде всего с борьбой мелкой
буржуазии и интеллигенции,, они по большей части весьма сложны и по
своей идейно-философской и по своей общественно-эстетической
направленности. Мелкобуржуазный радикализм почти всегда сопутствует
крупным демократическим культурным движениям; иногда он
составляет их главное ядро. Демократические культурнические движения
прибегают к выразительным средствам, формам и народной, и высокой, и
популярной культуры; они прибегают к подчеркнуто упрощенным
формам, представляя их как пролетарские; в то же время они
увлекаются в поисках нового языка усложненностью, модернизмом и
авангардистским модернизмом.
XX век знает периоды бурных культурнических
демократических движений, весьма сложных по своей внутренней сущности н по
своим формам.
Подъем рабочего движения в странах Западной Европы и СЩА
в 30-е годы XX века вызвал сильное общественно-культурное движение,
провозгласившее своей целью создание пролетарской культуры; в США
это движение получило название «красные тридцатые». Этим поискам
соответствовало и стремление создать свой особый стиль жизни:
коллективный, иногда совершенно коммунальный. Попытки строительства
пролетарской культуры были весьма плодотворны; не обошлось,
однако, без примеси мелкобуржуазного радикализма, без левацких
крайностей и ультраавангардизма. Так, например, в американских
творческих мастерских признавалось лишь коллективное, безымянное
творчество, индивидуальность творца стиралась; эксперимент строительства
пролетарской культуры был вначале оторван от национальной
американской почвы, от истоков национальной американской культуры.
Общественно-культурное движение пролетарского направления обратилось
к традиции народного творчества тогда, когда во всем рабочем и
общедемократическом движении произошел большой перелом: была начата
борьба за широкий народный антиимпериалистический фронт;
одновременно сами собой отпали и некоторые «ультралевые» максимы, Вроде
требования полного растворения творца в коллективе, коллективист-
скргр безличного творчества ,2.
Крупным демократическим культурническим движением была
«контркультура», возникшая в США и в странах Западной Европы.
Проблемы «контркультуры» не раз анализировались в советской
научной литературе 13. В связи с рассматриваемой в данной статье
проблемой хотелось бы отметить следующее.
В XX веке в странах капитализма родилась и распространилась
эстетическая концепция, в соответствии с которой грани между
различными пластами культуры, а также между жизнью и ее отражением в
искусстве вовсе отрицаются. Джон Дьюи придерживался взгляда, в
соответствии с которым наиболее жизненные виды искусства — это
популярная музыка, комиксы, газетные отчеты о преступлениях, статьи об
интимной жизни популярных артистов и вообще каждодневная,
будничная деятельность как таковая 14.
12 По этому вопросу см., например: R. S. р е n i s р f f. Greet Dsy Coming.
Baltimore, Maryland, 1973.
13 См. А. Ю. Мельвиль. «Контркультура», ее эволюция и ее современные
критики на Западе («Вопросы философии», 1974, ^ 8); М. И. Новинская.
Исторические традиции и леворадикальное сознание («Вопросы философии», 1975, № 5); О. Э.
Туганова. Протестующая Америка («Новый мир», 1970, 1^6),
14 См. J. D e w e у. Art as Experience. London, 19ЗД

АЫААМЭ ТЕЧЕНИЯ СОВРЕШШЮЯ ВУРЖУАЗЯОЯ КУЯЫУРЫ Щ
Авангардистский критик С. Сонтаг отмечает, что современное
серьезное искусство утверждает свое существование скорее в качестве
«предмета» (даже как промышленного предмета или предмета
массового производства), чем в качестве «индивидуального, личностного
выражения» 15. С. Сонтаг предлагает разрушать искусство и эстетику до
тех пор, пока не будут достигнуты «полная пустота», «полное
молчание». Понятие «эстетика молчания» она определяет как освобождение
художника от самого себя, освобождение искусства от какого-либо
произведения искусства и от истории, освобождение от материального,
и сознания — от его понятийных и интеллектуальных ограничений»10.
«Обеднение» искусства есть, по мнению Сонтаг, одновременно и
«стратегия для совершенствования опыта публики» и упрощенная форма
«неприятия популярного одобрения» 17.
№. Маклюэн и Г. Маркузе, по сути дела, также отрицают различие
высокое — популярное 18. Такого рода взгляды стали теоретическим
обоснованием одного из явлений авангардистского модернизма, а именно
«поп-арта», родившегося в коние 60-х годов, шумно заполнившего
собой первые годы шестого десятилетия и исходившего якобы из «нового
примирения» искусства и жизни. «Поп-арт», стремящееся воспроизвести
жизнь в искусстве буквально, было составной частью эстетики
«контркультуры».
Разрушение всех граней и водоразделов между разными пластами
искусства и между искусством и повседневностью, и особенно
бесплодной, стерильной повседневностью, заключало в себе протест против
буржуазного искусства, культуры, «цивилизации», превративших все —
даже плоды сложнейшей духовной деятельности — в товар, в предмет
потребления ради потребления. «Поп-арт» стремилось показать
предметы, по сути дела, разлученные со своей функцией. В первый период
своего существования «поп-арт» не было пессимистично. Основная
позиция творца была следующей: жизнь может быть эстетичной или
неэстетичной; чтобы осознать это, необходимо вычленить из жизни
определенные структуры — и вдруг окажется, что они являют собой насмешку
над жизнью, или же, напротив, обнаружится поэзия их банальной
ординарности. Творец вступает в плодотворное взаимодействие с реальным
миром, начинает свежий, новый диалог с будничным окружающим
материалом, который ранее оставался без внимания. Поначалу «поп-арт»
отличалось иронией и остроумием, богатой фантазией и сатирическим
комментарием. Но настойчивое подчеркивание его творцами и
теоретиками отказа от общественно-эстетической позиции 19 (само собой и от
социально-классовой позиции) оказалось неплодотворным.
Постепенно «поп-арт» и родственная ему теоретическая концепция
трансформировались. «Поп-арт» стало во все большей мере увлекаться
ia S. S о n t a g. One Culture and the New Sensibility. В книге S. S о n t a g.
Against Interpretation and other Essays. N. Y., 1966, p. 297.
18 S. S on t a g. Styles of Radical Will. N. Y.f 1969, p. 23.
■M b i d., pp. 12-13.
1Ä См. H. M a re us e. An Essay on Liberation. Boston, 1969; M. McLuhan. The
Implications of Cultural Uniformity. В книге «Superculture. American Popular Culture
and Europe». Ed. by С W. E. В i g s b y. Bowling Green. Ohio. 1975. Критика школы
информационной эстетики и, в частности, концепции М. Бэнзе, дается в статье Л. Ф.
Ильичева. Некоторые методологические проблемы советской эстетики («Вопросы
философии», 1975, № 12).
19 См., например, вышеуказанные работы С. Сонтаг. Маклюэн в одной из своих
статей (по вопросам образования) пишет: «...Когда я говорю о вовлеченности, я не
говорю об идеалах. Мне кажется, что этот тип мысленного представления отдаленных
целей относится к гораздо более раннему периоду. Когда вы глубоко вовлечены и
участвуете в жизни, у вас нет целей ...Любой, кто вовлечен в то, что он делает, не имеет
каких-либо целей или идеалов. Он делает что-то, и это забирает каждую унцию его
энергии» («This Magazine is About Schools», vol. 1, April 1966).

60
О. Э. ТУГАНОВА
преувеличением и фарсом, черным юмором и превратилось- в
пессимистическое и одновременно извращенно-эротическое направление20.
Творец—мастер, художник — стал в позицию отступника от того,
что он сам же выражал в своем творчестве. Отчетливо проявился
нигилизм в отношении к высокой культуре. Концепция «стирамия граней»
между разными пластами культуры, между жизнью и ее отражением в
искусстве оказалась неплодотворной.
Вся «контркультура» пережила аналогичную трансформацию и
пришла к аналогичному конечному результату. Парадоксально то, что
культурный нигилизм, бичуя обывателя-от-культуры и обывательскую,
филистерскую культуру, сам оказался гонителем высокой культуры,
гонителем всего высокохудожественного и высокоинтеллектуального, то
есть в роли, свойственной обывателю.
Использование эстетических форм, эстетического языка
модернизма и авангардистского модернизма само по себе не опровергало
демократического характера «контркультуры» 21. Но эклектизм и ущербность
идейно-философских взглядов (богоискательство, романтизм, социал-
утопизм, мистические искания, философский иррационализм,
анархизм, фрейдизм, некоторые элементы марксистского учения,
своеобразно препарированные) и отсюда общественно-эстетической позиции
обусловили внутреннюю слабость «контркультуры». Она несла большой
демократический и интернационалистский заряд, искала противоядия
против «массовой культуры», но распалась в результате своей идейно-
философской и идейно-политической разномастности, пессимистичности,
утопичности, анархизма и заболевания левацкими крайностями.
«Контркультура» перешла от позиции острой и плодотворной социальной
критики к позиции, когда социальная критика, не видя перспектив, не
имея конструктивных убедительных программ и целей, стала
разрушительной, нигилистичной.
Кризис и распад «контркультуры» не означали, конечно, гибели или
затухания демократического культурнического движения в
высокоразвитых странах капитализма в современный период. «Сверхрадикализм»
и «сверхавангардизм» скомпрометировали себя; однако от их кризиса
до поворота к консерватизму и тем более к реакции — дистанция
огромного размера.
Пессимистические анархо-утопические, мистические,
сверхавангардистские идеи, образы, приемы «контркультуры» продолжают свое
существование и по сей день в странах Западной Европы и США. Но
вместе с тем в середине 70-х годов более четко выявилось демократическое
культурническое движение, признающее свою связь с политическими
процессами, с борьбой идей.
Общественно-культурные движения демократического направления
отличаются на современном этапе постоянным обогащением своих форм,
их многообразием. При этом массовые средства информации
раскрывают свои потенциальные позитивные возможности. В области
информации, например, за последние годы были созданы общественные
радиостанции, телесъемочнь?е коллективы, телевизионные станции.
Это начинание имеет спорадический характер и слабую материальную
базу, однако оно продолжает развиваться. В США, например, эта новая
20 Один из мастеров и теоретиков «поп-арта», Клаес Олденбэрг, заявил: «Я за
искусство, которое является политико-эротическо-мистическим, которое делает что-то
иное, а не сидит на своей заднице в музее» (С. Oldenburg. Store Days, N. Y.
1967 — пит. по кн. S. H u n t e r. American Art oî the 20 th Century. London, 1973, p 275).
Олденбэрг выделяется своим призывом к политизированности.
21 А. Г. Егоров писал, что модернистов и реалистов нельзя различать лишь по
тем или иным «формальным признакам», например, по тому, используют ли они
гиперболу, гротеск, символ и т. д. Разграничение должно основываться на анализе
идейно-художественной позиции того или иного художника (см. А. Егоров.
Проблемы эстетики, М., 1974, стр. 58).

АНАЛИЗ ТЕЧЕНИИ СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ 61
форма деятельности связана с университетами, с демократическим
движением на местах, финансируется кооперативным движением.
В Италии и Франции эта деятельность пока в местном масштабе
поддерживается компартией. В ФРГ возникли малотиражные «народные
газеты». Заметными событиями в демократическом культурном
движении стали праздники коммунистических газет во Франции, Италии,
ФРГ, Австрии и других странах. Большую популярность приобрела в
этих странах, а также в США социальная и политическая песня. В США,
Англии, ФРГ действуют общественные театральные труппы, которые
ставят своей целью вернуть театр народу, наполнить искусство
политическим и социальным содержанием; возникают общественные и даже
рабочие кинообъединения (рабочим английским кинообъединением
«Действие» был снят «Шахтерский фильм», демонстрировавшийся на
Московском фестивале летом 1975 года). В Италии имеет свои
традиции культурно-просветительская деятельность коммунистов и
социалистов в области Эмилия-Романья, где большинство в муниципальных
органах составляют представители этих партий. Во Франции в
городах «красного пояса» муниципалитеты уделяют большое внимание
вопросам культурного строительства. Нельзя не видеть, что у широких
масс трудящихся все отчетливее проявляется стремление к творческому
обогащению своего труда и своей жизни и что значительная часть
трудящихся уже высказывает требование увеличить образовательные и
культурные возможности, «обогащать» содержание труда и всей жизни,
расширять возможности доступа к культурным ценностям и к
творческой деятельности. Соответственно расширяется самодеятельность
трудящихся масс в области культуры.
В сфере культуры растет активность левых, прогрессивных сил,
рабочих организаций, рабочих и коммунистических партий; они
поддерживают и стараются развивать лучшие национальные традиции в
культуре, демократические ее начала. Коммунистические партии выдвигают
требования: расширить возможности образования для широких масс
трудящихся; увеличить бюджетные ассигнования на культуру, в том
числе научные исследования, образование; усилить контроль
общественности над средствами массовой информации (и даже передать их в
руки государства); провести реформы в интересах широких народных
масс населения в издательском деле, в работе печати, в рекламной
деятельности.
Демократические культурнические движения, находящиеся на
линии «горячей» связи с идейно-политической борьбой, встречают
сопротивление, какого не встречают или почти не встречают в современном
капиталистическом обществе любые эстетические изощрения
«...Современное общество благосклонно взирает на динамизм, нововведения и
перевороты в стилях и технических приемах — в то время как оно
сопротивляется структурным изменениям в распределении экономической
и политической власти»,—пишет Джеральд Графф в статье «Эстетицизм
и культурная политика» 22. Но вместе с тем система информации под
давлением требований демократической общественности, под влиянием
деятельности демократических сил и организаций, коммунистических
партий, профсоюзов оказывается вынужденной более полно освещать
острые моменты и проблемы жизни общества; проводятся реформы в
системе образования. Мощные средства коммерческого искусства
вынуждены делать уступку прогрессивному общественному мнению при
создании типических ситуаций и образов23. Таким образом, искусство
22 G. Graff. Aestheticism and Cultural Politics, «Social Research», 1973, vol. 40,
№ 2, p. 331.
23 Так, в передачах американского телевидения с начала 70-х годов отмечается
отход от прежних стереотипов в изображении представителей национальных мень-

at
0. Э. ТУГАНОВА
не может игнорировать поиск и открытия современной прогрессивной
социологической и философской мысли.
В условиях капиталистического общества не увенчались успехом
попытки «улучшить» культуру в результате деятельности «субэлиты»
критиков, которые должны были, по мысли некоторых культурологов, стать
плотиной, преграждающей распространение «массовой вульгарности».
Зарубежные исследователи констатируют провал попыток улучшения
«общественного вкуса» путем такого рода «руководства» 24.
Они же отмечают, что «общераспространенное представление о
существовании беспомощной массовой публики и мощных групп
манипуляторов оказалось примитивным, оно не отражает истинные —
сложные и тонкие — взаимоотношения между средствами коммуникации и
публикой» 25. Более того, представление о преэалировании
невежественной «массовой культуры» над «доброкачественной» культурой не
подтвердилось. «Исследование приводит как будто к тому выводу,—
замечает Р. Б. Най,— что проникновение массовых средств информации в
общество сопровождалось возрастающим участием (и, возможно,
возрастающим признанием) искусства на всех уровнях»26.
Все эти сложные — и весьма реальные — социально и политически
очень важные явления говорят о взаимодействии и взаимовлиянии
разных пластов культуры. «Выравнивание» разных уровней культуры
плодотворно тогда, когда при этом сохраняются народные, национальные
традиции, усиливается тяга к высокой культуре, к насыщенности
гуманистическими, демократическими и социалистическими идеалами.
Соответственно «выравнивание», «нивелирование» художественной культуры
и реальной жизни, повседневной «будничности» и ее отражения в
художественной культуре плодотворно также тогда, когда оно сопряжено в
конечном счете с устремлением к социальному прогрессу, к гуманизму,
духовному развитию широких народных масс.
Демократические мыслители и художники не- противопоставляют
глубину философских, интеллектуальных, творческих, художественных
начал народности, массовости в лучшем, подлинном смысле этого
слова. Напротив, пафос творчества демократических мыслителей и
художников носит просветительский характер по своим глубоким
устремлениям. Сошлемся, к примеру, на высказывание А. Моравиа:
«Желательное решение: чтобы массовая культура имела те же черты и
свойства, что и культура для элиты... Задача состоит в том, чтобы дать
возможность массам овладеть тайной понимания культуры, превратить
для них культуру в источник творчества» 27.
Есть еще один аспект проблемы разграничения внутренних потоков
в культуре современного буржуазного общества, о котором следует
упомянуть. В современных условиях начинается разработка оптимальной
модели международного культурного сотрудничества 38; вокруг вопроса о
возможностях, условиях и перспективах международного культурного
сотрудничества идет сложная и напряженная идейно-политическая
борьба, борьба различных сил, интересов, концепций.
Народное творчество, высокая культура, демократические
культурные начинания, а также сфера популярной культуры могут создать базу
для международного культурного сотрудничества, которое должно
ориентироваться на гуманистические идеи, социальный прогресс,
повышение культурного и эстетического уровня широких народных масс.
шинств, особенно негров (см. P. S о и г i a n. Television. «Nation», January 1975,
pp. 28—30.
24 См., например, R. В. N у е. The Unembarrassed Muse, p. 418—419.
25 Ibid, p. 419.
"6 Ibid.
27 Беседа с А. Моравиа в редакции журнала «Вопросы философии». («Вопросы
философии», 1972, № 7, стр. 149).
28 См. О. Э. Т у г а н о в а. О международном культурном сотрудничестве в
современных условиях. «Рабочий класс и современный мир», 1976, ЛЬ 5.

Диалектика и современное научное познание
Мировоззренческие проблемы
научной космологии
Акбар ТУРСУНОВ (Душанбе)
« Я устремился в путь, порвав оковы.
— Куда ты? Мир хочу найти я новый!
— Да разве мало красоты окрест?
Внизу шум волн, вверху сверканье звезд!
•— Мой путь, глупец, не прочь из мирозданья;
Эфира звон и диких скал молчанье
Юдоли нам покинуть не дают;
Привет земли нас вяжет сотней пут...» '
По своему философско-мировоззренческому статусу космология
поистине уникальная наука. Ведь в данном случае
человек-исследователь интересуется структурой не какого-нибудь отдельного,
ограниченного в пространстве и времени системного объекта, а «системой всех
систем»—Вселенной, частью которой является он сам. Этим
определяется изначальная мировоззренческо-гуманистическая направленность
космологического мышления; в конечном счете речь идет не столько об
устройстве и функционировании Вселенной самой по себе, сколько о
роли и месте человека в мироздании. Ведь именно в лице мыслящего
духа—этого, по выражению Энгельса, «высшего цвета движущейся
материи»—природа и приходит к осознанию самой себя. Рассматривая
под этим углом зрения оценку эпохальных космологических концепций,
мы видим, что они включены в более широкий социокультурный
контекст, чем это принято считать. Геоцентризм, гелиоцентризм и
релятивизм— не просто историко-науковедческие образы соответствующих
этапов становления теоретической космологии, а концептуальные
выражения определенных вех в духовном развитии человечества. Так,
значение геоцентрической концепции далеко не ограничивается рамками
одной только космологии; ее следует рассматривать в числе тех
кардинальных мировоззренческих основоположений, на идейной почве
которых возникли целые системы философских, религиозных, этических
и эстетических учений древности. Вот почему научная космология уже
в самом начале своего идейного становления являлась полем
ожесточенной мировоззренческой битвы. Гелиоцентрическая космология
задевала основу основ господствующего мировоззрения, покоящегося на
совершенно ложных, но освященных христианством reo- и
антропоцентрических представлениях. Поэтому римская католическая церковь
осудила Коперника и его последователей не просто за то, что они сказали
нечто, противоречащее духу Священного писания, а главным образом
за то, что они осмелились поднять руку на основоположения
традиционной картины мира, органически вписанной в идеологическую структуру
тогдашнего теократического общества.
В наши дни космология превратилась в одну из отраслей
физического знания. Это обстоятельство, однако, отнюдь не сузило мировоз-
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 40, стр. 469.

64
Акбар ТУРСУНОВ
зренческий горизонт космологической науки. Напротив, как
справедливо констатировал недавно акад. П. Н. Федосеев, именно «в связи с
развитием релятивистской космологии обостряются многие коренные
вопросы мировоззрения»2.
Отсюда то повышенное внимание, которое уделяется
общетеоретическим вопросам космологии в новейшей философской литературе.
Убедительное свидетельство тому—рабочая программа предстоящего
XVI Всемирного философского конгресса, одно из пленарных заседаний
которого будет целиком посвящено обсуждению мировоззренческо-гу-
манитарных проблем физической космологии.
1. О диалектике развития концепции децентрализованной и
нестационарной Вселенной: species facti. Формирование физической
космологии по времени совпало с освоением новой астрономической
Вселенной—мира галактик, несравненно большего по количественным
характеристикам и гораздо более богатого по качественному разнообразию,
чем звездная Вселенная, с которой имела дело классическая
космология. Это гигантское расширение горизонта наблюдаемой Вселенной
не могло не коснуться принципиальных основ традиционного
астрономического, а значит, и научно-философского миропонимания в целом.
Первой «жертвой» пала одна из самых старых космологических
идей — идея центра (Вселенной), оказавшаяся наиболее живучей
в силу своего фундаментального мировоззренческого значения. В самом
деле, если древняя космология признавала центральное положение
Земли в космосе, а в астрономии Нового времени статус общего
центра приобрело Солнце, то с формированием концепции звездной
Вселенной сложилось мнение, что Солнечная система находится в центре
Галактики, которой, собственно, и исчерпывается астрономический мир. Хотя
уже к началу 30-х годов окончательно выяснилась ложность этой нео-
геоцеитрической точки зрения, новые данные астрономического
наблюдения, включенные в контекст концепции «островной Вселенной»,
вновь привлекли внимание к идее центра. На этот раз речь шла уже о
привилегированном положении нашего Млечного Пути в мире галактик
(как центра разбегания всех остальных галактик). Однако это
утверждение не выдерживало критики с общетеоретической точки зрения,
ибо, согласно «букве и духу» закона Хаббла, картина разбегания
одинакова для всех галактик и, следовательно, любую из них можно
считать центром системы удаляющихся друг от друга (прямо
пропорционально их взаимному расстоянию) звездных систем.
Так закончилась долгая история поиска привилегированного
положения во Вселенной, навеянного reo- и антропоцентрическим
убеждением. Современная же космология твердо придерживается принципа
физической однородности (и изотропности) пространства, утверждающего
эквивалентность всех точек и направлений в космосе.
Второй «жертвой» оказалась другая, не менее старая и важная
(в системе древнего мировоззрения) космологическая идея—идея
стационарности пространственной структуры Вселенной в целом.
Эта идея, уходящая своими истоками в глубь древнеиндийской и
древнегреческой философских традиций, на протяжении тысячелетий была
неотъемлемой частью миросозерцания всех цивилизованных народов
Востока и Запада. Чтобы убедиться в общекультурном значении идеи
стационарности Вселенной, достаточно указать, что она являлась
составным элементом сформировавшегося в греческой античности понятия
мировой гармонии, а значит, и самого эстетического идеала,
ассоциируемого издавна со всеобщим и неизменным порядком 3.
2 П. Н. Федосеев. Актуальные вопросы взаимодействия философии и
естествознания. В кн. «Философские основания естественных наук». М., 1976, стр. 13.
3 Широкий культурно-исторический смысл и значение статического
миропонимания на материале античной художественной литературы, театра и живописи
хорошо раскрыты в работах М. М. Бахтина, Б. Р. Виппера, А. Ф. Лосева и других.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 65
Поэтому не удивительно, что древнегреческая мудрость
остановилась именно на космологии Аристотеля, утверждающей изначальную
неизменность космоса как единого целого, а не на более ранней
схеме Анаксагора, основанной на идее эволюционирующей Вселенной.
Столь же не удивительно, что шесть столетий спустя именно принципы
аристотелевской натурфилософии были положены в основу исторически
первой космологической теории (Птолемея).
Гелиоцентрическая космология, хотя и осуществила в старой
геоцентрической картине глубокое структурное преобразование, не смогла
привести ее в целокупное движение: планеты по-прежнему вращались
по извечным, раз и навсегда данным орбитам, а неподвижные звезды,
как и раньше, оставались своеобразным декоративным украшением
пространственно замкнутого космоса. Правда, усилиями Кеплера в эту
схему было внесено одно существенное изменение: «совершенные»
круговые орбиты были заменены на эллиптические (что придало
движению планет неравномерный характер), и тем самым был низведен
с Олимпа «божественности» один из фундаментальных эстетико-рели-
гиозных принципов древней натурфилософии. Однако это «безрассудное
новшество», как иронически сказал бы сам Кеплер, в общем и целом
не задевало принципиальных положений старой космологии,
основанных на метафизической идее извечной «данности» всех материальных
явлений и неизменности мирового целого.
Новая физика, приведя в движение тела, которые ранее считались
абсолютно неподвижными, ушла фактически не очень далеко от
исходных принципов аристотелевской космологии. Низложив принцип
«совершенства» небесного и сравнив его с земным, она не рискнула задеть
другое ее важное основоположение—идею изначальной неизменности
космоса в целом и его составных частей, в том числе Земли и земных
масс. История природы рассматривалась как развертывающаяся только
в пространстве, но не во времени (Энгельс).
Кант потряс основы этого миропонимания, нашедшего свое
методологическое обоснование в рамках метафизической философии того
времени. Благодаря разработанной им первой научно-космогонической
гипотезе о естественноисторическом возникновении всех небесных тел
(с современной точки зрения—Солнечной системы), астрономия
первой среди естественных наук оплодотворилась идеей развития.
Фактически же ей суждено было еще долго (вплоть до середины нашего
века) оставаться наукой о законченных вещах, сформировавшихся в
далеком прошлом и пребывающих в состоянии внутреннего равновесия.
Что касается космогонии, то она со временем превратилась в область
спекулятивной мысли, оторванной не только от других естественных
наук, но и от родственных разделов самой астрономии.
Все эти историко-познавательные обстоятельства, вместе взятые,
образовали тот интеллектуальный фон, который наложил свой отпечаток
на первоначальный подход Эйнштейна к космологической проблеме.
И это не удивительно. Эйнштейн, как последовательный приверженец
классического идеала причинного описания типа
Демокрита—Спинозы, разделял глубокую веру своих великих предшественников (среди
которых он особенно выделял Кеплера и Ньютона) в рациональное
устройство материального мира, обладающего, по его глубокому
убеждению, внутренней гармонией, симметрией и простотой. Хотя Эйнштейн и
не дал четкого определения этих интуитивных понятий, тем не менее
можно полагать, что они включали в себя идею вечности и
неизменности миропорядка вообще и статичности пространственной структуры
космоса в частности.
В этом смысле идея стационарности Вселенной, с которой
генетически связаны некоторые, неадекватные с современной точки зрения
выводы Эйнштейна, далеко не была «предвзятой» в том отрицательном

66
Анбар ТУРСУНОВ
смысле, в каком это слово проскальзывает в работах некоторых
авторов; дело также не в одних «философских предрассудках», как это
представляется узкопрофессиональному сознанию, склонному
связывать с философией все отжившее, консервативное, мешающее научному
мышлению.
В рассматриваемом плане особый интерес вызывает
методологическая позиция советского ученого А. А. Фридмана, открывшего новую
главу в истории физической космологии. Последний, как и другие
физики-релятивисты 20-х годов, был убежден в математической
безупречности и космологической экстраполируемости общей теории
относительности.
Этим обстоятельством объясняется смелость его
научно-познавательных идей. Фридман, руководствуясь одними лишь «формальными»
соображениями о симметрии и, возможно, математической красотой
эйнштейновских уравнений, сделал то, чего не решился сделать их
творец: он построил так называемые нестационарные модели
Вселенной (расширяющиеся, сжимающиеся и осциллирующиеся)и тем самым,
можно сказать, пробил вторую брешь (после Канта) в
мировоззренческом основании традиционной космологии. Этот революционный шаг,
осуществленный помимо и независимо от наблюдательных данных
астрономии начала 20-х годов, хотя фактически и исходил из интуитивной
веры математика-профессионала в логическое совершенство теории, в
зеркале гносеологической ретроспективы предстает как знаменательная
демонстрация конструктивной мощи и эвристической возможности
эйнштейновского творения, явно не умещавшегося в стискивающие рамки
известной тогда эмпирической информации и потенциально
устремленного в более широкое поле предметной действительности.
В отличие от Коперника, апеллировавшего непосредственно к
эстетическому критерию при сравнительном анализе двух главных
космологических схем (геоцентрической и гелиоцентрической) и
теоретическом обосновании своей системы мира, или Кеплера, выводившего
свой знаменитый третий закон из общих философско-мистических
соображений о гармонии мира, Фридман при построении нестационарных
моделей Вселенной не прибегает к каким-либо метатеоретическим
мотивам или аргументам; он, как это делали математики — авторы
фундаментальных открытий, лишь (!) отказывается от одного из исходных
постулатов классической космологии—идеи стационарности Вселенной.
Полученный при этом теоретический результат оказался
неожиданно (!) очень весомым: выяснилось, что ранее сделанный сенсационный
вывод о конечности объема космического пространства (в рамках ОТО)
логически необязателен. Так, Фридман внес свой существенный вклад
в развитие эстетики негеоцентрической и бесконечной Вселенной—той
новой теории красоты (гармонии) мироздания, которая прокладывала
себе дорогу начиная с XVI века, со времен Орема, Кузанца и особенно
Коперника. В интересующем нас плане, однако, главная заслуга
Фридмана не в этом.
.Первоначальная эйнштейнова постановка космологической
проблемы во многом еще была классической: речь идет только о
пространственной структуре Вселенной. Начиная с Фридмана же
характер постановки космологической проблемы существенно меняется:
в его формулировке речь идет о пространственно-временной
структуре, ставится вопрос об изучении не только пространственного
распределения космической материи, но и ее эволюции в целом.
В этом плане важное философское значение классических работ
Фридмана состоит в том, что они положили начало новой,
эволюционной космологии и таким образом прозвучали очередным аккордом
в общем процессе «внедрения» принципа развития в естествознании, на-

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 67
чавшемся еще в XVIII столетии с появлением в свет «Всеобщей истории
и теории неба» Иммануила Канта.
Важным связующим звеном между фундаментальными теоретико-
космологическими выводами А. А. Фридмана и последовавшими за
ними эмпирико-астрономическими открытиями Э. П. Хаббла были работы
известного бельгийского ученого Г. Лемэтра, впервые рассмотревшего
в своих исследованиях 1927—1931 годов космогонические
аспекты релятивистской космологии. Физически осмыслив нестационарные
решения эйнштейновых уравнений (полученные им независимо от
аналогичных результатов Фридмана, которых он ранее не знал) и соотнеся
их с данными астрономических наблюдений Хаббла, Лемэтр пришел к
выводу, что скорости удаления внегалактических туманностей
свидетельствуют о космическом эффекте расширения Вселенной и что ее
радиус со временем должен неограниченно возрастать. Здесь важно
отметить тот факт, что Лемэтр, как и ранее Фридман, не просто
допустил возможность расширения пространственной структуры
Вселенной, а доказал его необходимость в рамках общей теории
относительности.
Особое значение исследований Лемэтра в истории науки
заключается в том, что фактически именно с них берет свое начало космология
как опытная физическая наука. В контексте теоретической
интерпретации явления красного смещения, которую дал Лемэтр в
концептуальных рамках фридмановской схемы, Вселенная Хаббла из
совокупности галактик превратилась в физическую систему
разбегающихся галактик (в свете современного астрономического знания —
скоплений галактик), которая и стала рассматриваться как объекты
космологического моделирования.
Работа Лемэтра не привлекала внимание целых четыре года;
это куда меньший отрезок времени, чем тот, который потребовался для
достойной оценки исследований Фридмана. (Тут даже не помог
авторитет Эйнштейна, почти сразу же признавшего их важное
космологическое значение.) Но сам факт такой запоздалой реакции
«астрономического общественного мнения» на концепцию расширяющейся
Вселенной представляет особый интерес. Историки астрономии, размышляя
над возможными причинами этого явления, указывают на то
обстоятельство, что работы основоположников эволюционной космологии
были опубликованы в малоизвестных научных изданиях. Так, результаты
теоретических изысканий Лемэтра первоначально были опубликованы
в «Анналах научного общества Брюсселя» (1927 г.), которые мало кто
из астрономов того времени (тем более иностранных) систематически
читал.
Несомненно, что эти исторические обстоятельства помешали
своевременному распространению идей эволюционной космологии. Думается,
однако, что главное все же не в этом. Для адекватной оценки
рассматриваемого явления следует выйти в более широкое поле культурно-
исторической реальности.
На первый взгляд может показаться, что мысль о нестационарности
Вселенной буквально висела в воздухе 20-х годов. В известной степени
это действительно так; к этому неизбежно подводила теория тяготения
Эйнштейна. Однако одно дело — выдвижение идеи, другое — ее
восприятие. Как теперь выясняется в литературе по методологии науки,
опытное подтверждение новой теории — само по себе необходимое, но еще
недостаточное основание; для ее самоутверждения и принятия
сообществом ученых не менее важна и, так сказать, степень вписываемости
данной теории в контекст интеллектуального климата эпохи, в частности
ее соответствие духу сложившейся картины мира, которая, будучи
высшим уровнем систематизации уже накопленного и апробированного
знания, в свою очередь, не только задаст общее направление научного по-

68
Акбар ТУРСУНОВ
иска, но и служит пробным камнем новой концепции. В этом плане
можно сказать, что научная картина мира, являясь квинтэссенцией
господствующего стиля мышления, выражает собой как бы степень
подготовленности данной исторической эпохи к восприятию той или иной
фундаментальной идеи. Стало быть, если идея развития мира,
выдвинутая Гераклитом и разработанная применительно к космологии
Анаксагором, не нашла должного отклика в интеллектуальной среде
Древней Греции, то это не потому, что она была менее обоснованной, чем
противоположная концепция Парменида и Аристотеля. Просто она
была менее убедительна, конечно, не сама по себе, в принципе, а с точки
зрения сложившегося миропонимания, то есть в свете
господствовавшего в то время стиля мышления. Позднее то же самое произошло
и с эволюционной концепцией Декарта и даже с космогонией Канта,
которой, несмотря на солидную физическую базу (ведь она
основывалась на ньютоновской физике, пришедшей в итоге острой идейной
борьбы на смену картезианской физике), пришлось ждать благосклонного
отношения почти сто лет!
Понадобилось еще целых сто лет, прежде чем идея развития
вошла в плоть и кровь астрономической науки. Пока астрономия
оставалась наукой о пространственном распределении и движении внутренне
стационарных небесных тел и их систем, пока она была лишена
возможности разобраться в физических механизмах необратимых
космических процессов, и, наконец, пока в методологии астрономического
познания не созрела мысль о необходимости органического единения
структурного подхода с эволюционным и, таким образом, не было
осознано фундаментальное значение космогонической проблемы (в
широком смысле этого слова, то есть как проблемы развития Вселенной и ее
составляющих частей) для всей астрономии и астрофизики, не могло
быть и речи о полном признании эволюционной космологии.
Здесь особо следует отметить выдающуюся роль советской школы
астрофизиков во главе с акад. В. А. Амбарцумяном, внесшим
существенный вклад в утверждение принципа развития как краеугольного камня
методологии современной астрономии. Именно благодаря
основополагающим трудам этой научной школы удалось понять роль и место
нестационарных явлений (в особенности космических взрывов) в мире
звезд и галактик и тем самым сделать решающий шаг в выяснении
характера и направленности эволюционных процессов Вселенной. В
свете же этого принципиального сдвига в новейшем астрономическом
мышлении теория взрывающейся и расширяющейся Вселенной уже
перестала быть чем-то из ряда вон выходящим; она вошла в контекст
остальных астрономических концепций и ныне превращается в идейный центр
становления новой физической картины мира.
Наконец, несколько слов о третьей «жертве» современной
космологии.
На протяжении всего исторического развития космологии одной из
ее центральных проблем была проблема конечности-бесконечности
Вселенной в пространстве и времени. Именно в специфике постановки и
решения этой проблемы и заключалась особая близость космологии к
философии и ее особое мировоззренческое значение.
В наше время научно-познавательная ситуация резко изменилась.
Новое здесь состоит в том, что в сферу «чистой мысли», каковой
всегда считалось исследование бесконечности, вторглись точные науки.
Так, новые классы бесконечности открыла математика. К активному
и систематическому изучению пространственно-временной структуры
Вселенной приступила физика в содружестве с астрономией.
В итоге в коллекцию старых идей, низверженных современной
наукой с Олимпа априорной истины, вошло и классическое понятие
бесконечности Вселенной. Речь идет о традиционном научно-философ-

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 69
ском понимании бесконечности как неограниченности (и соответственно
конечности как ограниченности). Более того, под серьезной угрозой
оказалось само понятие пространственной протяженности, лежащее в
основе классической концепции бесконечности Вселенной. В свете же
новейших космологических исследований выясняется, что вопреки
традиционным философским представлениям всеобъемлемость вовсе не
обязательно считать основным признаком понятия бесконечности как
таковой. Этот чрезвычайно интересный результат, полученный ранее,
в рамках ОТО, в последнее время дополнен другим, не менее важным
выводом, к которому пришли в ходе первых попыток квантового
обобщения эйнштейновской теории: возможны взаимопереходы Вселенной
от одного физико-геометрического состояния (характеризуемого,
скажем, пространственной конечностью) в другое (характеризуемое
соответственно пространственной бесконечностью).
Не вникая в подробности этих и других новейших космологических
открытий, требующих особого рассмотрения, ограничимся общей
констатацией назревшей необходимости пересмотра традиционной
философской постановки проблемы бесконечности мира.
Дискуссия по проблеме конечности-бесконечности Вселенной,
разгоревшаяся в 60-е годы среди советских философов и естественников4,
выявила существенное расхождение в понимании ряда принципиальных
вопросов. В особенности это касается общенаучного статуса
философского понимания бесконечности, места и роли философии в разработке
данной проблемы вообще, отношения математических, физических и
космологических абстракций конечности и бесконечности к объективной
реальности, с одной стороны, и к философским основоположениям —
с другой.
Бросив с высоты современных методологических достижений
ретроспективный взгляд на историю и логику развития философского
миропонимания, нельзя не увидеть, что давняя традиция
априорно-онтологической постановки вопроса о бесконечности Вселенной в пространстве
и времени явно изжила себя. На теперешнем же уровне научного
познания философия, связывающая себя, скажем, с определенной физико-
геометрической формой Вселенной (в данном случае с утверждением о
ее пространственной бесконечности), рискует оказаться перед жесткой
необходимостью выбора в том случае, если будет установлено (здесь
мы отвлекаемся от некоторых логических тонкостей самой
процедуры такого доказательства), что Вселенная пространственно конечна
(это вовсе не абстрактная возможность, она вполне реальна): либо
считать, как это делалось в литературе недавнего прошлого, что
космологическая теория, утверждающая подобную «ересь», принципиально неверна;
либо же, как это часто делается в философской литературе последнего
времени, произвольно расширить объем понятия Вселенной за счет
некоего философского «избытка», якобы недоступного космологической
реконструкции, и тем самым утверждать свое монопольное право на
ее (Вселенной) исследование. На горизонте второго подхода отчетливо
видна тень живого натурфилософского кентавра. Но он ничуть не
лучше первого подхода и в чисто методологическом плане: оба ставят
искусственные пределы научному познанию и как таковые носят явно
деструктивный характер.
2. Гордиев узел проблемы «начала Вселенной»: ratio decidendi.
Хорошо известно, что философия начала свой самостоятельный путь с
размышления над теми же вопросами, над которыми билась
предшествующая ей мифология (понимаемая как определенный тип
мышления) — в первую очередь и главным образом над происхождением Все-
4 Эта дискуссия подытожена в кн.: «Бесконечность и Вселенная». М., 1969 (см.
статьи А. Л. Зельманова, С. Т Мелюхина, Г. И. Наана, В. И. Свидерского и др.).

70
Анбар ТУРСУНОВ
ленной. Иными словами, на арену интеллектуальной истории
человечества философия вступила в качестве натурфилософии, которая в своей
первоначальной форме была в основном космогонией. «Откуда
возникло это мироздание?» «Создал ли (кто его) или нет?» — в этих строках
древнеиндийского космогонического гимна Насадил (из Ригведы) как
раз и запечатлены начала философии, рефлектирующей над
предысторией мирового целого. На уровне же более развитого философского
сознания проблема происхождения Вселенной тесно связывалась с
проблемой времени. Такая постановка вопроса наиболее четко прослеживается
у Платона, провозгласившего, что «время возникло вместе с небом,
дабы, одновременно рожденные, они распались бы одновременно, если
наступит для них распад» 5.
Философско-космологическая мысль последующих эпох
сосредоточилась на решении следующих вопросов: имела ли Вселенная вообще
начало? Если да, то- образовалась ли она во времени или же возникла
вместе со временем? Если нет, то каково соотношение вечности и
времени, движения и покоя, необходимости и случайности применительно
ко Вселенной как целому?
Известно, что эти вопросы с особой остротой встали перед
ближневосточными и западноевропейскими мыслителями эпохи
средневековья, когда проблема происхождения Вселенной приобрела далеко
идущее общемировоззренческое значение. Именно эта космологическая
проблема и стала предметом глубоких и продолжительных
размышлений Аль-Кинди и Августина, Ибн-Сины и Фомы Аквината, Ибн-Рушда
и латинских аверроистов.
В натурфилософии Нового времени вначале на передний план
выдвинулась проблема пространственной протяженности Вселенной, а
вопрос о ее происхождении в известной степени потерял свою былую
актуальность. Но вскоре кантовские антиномии вновь привлекли к этому
острейшему космологическому вопросу внимание философов.
Между тем естествознание рассматриваемого периода, тщательно
избежав щекотливых вопросов космогенеза и разумно ограничив
предмет своего исследования чисто локальными явлениями природы,
достигло блестящих успехов. Правда, в пограничной с философией области
астрономического знания — космогонии — время от времени
выдвигалась та или иная гипотеза о возникновении «системы мира», но после
Канта и она фактически ограничила себя пределами Солнечной
системы, то есть, по существу, приобрела локальный характер.
Однако в конце XIX века термодинамический парадокс буквально
всколыхнул научный мир. Хотя в данном случае речь шла лишь о
«конце» физической Вселенной, по логике вещей в центре внимания
оказалась и проблема «начала». (Понятие мира с началом, но без конца
логически эквивалентно понятию мира без начала, но с концом!) В
концептуальных рамках современной релятивистской космологии
термодинамический парадокс находит естественное разрешение, и, таким
образом, пресловутый вопрос о «конце» физического мира автоматически
снимается, но... столь же остро ставится проблема его «начала».
Речь идет о проблеме начальной сингулярности, все еще покрытой
мраком интригующей таинственности и не без основания считающейся
специалистами-космологами «вопросом вопросов».
В чисто теоретическом плане сингулярность в той форме, в какой
она появляется в космологических решениях уравнений Эйнштейна,
предстает как «особое», вырожденное физическое состояние, в котором
плотность вещества и кривизна пространства-времени (а согласно
теории горячей Вселенной — и величина температуры) бесконечны: вся
сверхгорячая космическая материя буквально стянута в точку и как
5 Платон. Соч., т. 3 ( 1 ), стр. 477—478.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 71
таковая может, пользуясь образным выражением Дж. Уилера,
«протискиваться сквозь игольное ушко».
Это поистине беспрецедентное в истории науки ретросказание,
против которого решительно восстает здравый смысл, столь необычно, что
потребовался целый ряд поисковых исследований, направленных на
выяснение самих оснований возникновения математических особенностей
в решениях уравнений Эйнштейна. Теоретическая мысль последнего
десятилетия в основном сосредоточилась на критическом анализе
следующих принципиальных вопросов: 1) насколько теоретически неизбежен
вывод о существовании в отдаленном прошлом сингулярного состояния
материи? Не появляется ли сингулярность вследствие исходных
упрощений и идеализации, принятых для облегчения математического
решения задачи? 2) каковы пределы космологической экстраполируемости
самой теории тяготения (в данном случае ОТО), в рамках которой
получен данный вывод? Не являются ли сингулярные решения явным
признаком того, что она уже достигла границ своего экстенсивного
развития? Если да, то 3) не приведет ли грядущий синтез физического
знания (построение квантово-релятивистской теории гравитации) к
автоматическому устранению нынешней проблемной ситуации?
Первый вопрос в свое время был поставлен в качестве следующей
поисковой задачи: в какой мере существование сингулярного
пространства-времени является атрибутом релятивистских моделей и не связано
ли оно, в частности, с постулатом об однородности и изотропности
Вселенной? Десятилетнее теоретическое усилие привело к отрицательному
отзету: как выяснилось, «особые точки» появляются в ОТО независимо
от исходных упрощающих допущений и, таким образом, являются
общим свойством космологических уравнений Эйнштейна (то есть
присущи не только изотропным, но и анизотропным моделям). Более того,
делаются теоретически обоснованные прогнозы, что будущая квантовая
космология существенно не изменит этот результат.
Рассмотрение проблемы в историко-научном плане, однако,
наводит и на другую мысль. В прошлом физика уже не раз встречалась
с подобными гносеологическими феноменами. Причем возникновение
сингулярности в решениях математических уравнений, как правило,
было явным признаком того, что данная теория достигла предела
экстраполируемости. Но, как теперь выясняется, с ОТО дело обстоит
совершенно иначе. Во-первых, эйнштейновская теория не испытывает
каких-либо внутренних логических трудностей. Не .найдено также
никаких экспериментальных или наблюдательных данных, противоречащих
ее исходным принципам или зытекающим из нее следствиям. Напротив,
вся доступная эмпирическая информация с высокой степенью точности
подтверждает эйнштейновские предсказания. Более того, до сих пор не
предложены какие-либо теоретические альтернативы, которые были бы
столь же логически обоснованными и эвристически перспективными, как
ОТО. Во-вторых, сингулярности, появляющиеся в решениях уравнений
Эйнштейна, существенно отличаются от того типа математических
особенностей и связанных с ними логических парадоксов, которые
встречались в электродинамике Лоренца или гидродинамике Эйлера.
Ее нельзя рассматривать как прямое свидетельство логической
неполноты, концептуальной незавершенности или математического
несовершенства общей теории относительности, перестающей «работать» за
определенными границами пространства-времени.
Сингулярное решение эйнштейновских уравнений не физически
бессмысленный результат, лишенный какого бы то ни было реального
содержания, хотя буквально, формально-математически как будто бы
дело обстоит именно так. Напротив, в данном случае речь идет о
математическом образе совершенно новой физической реальности —
субстанциональной основы всей астрономической Вселенной.

72
Акбар ТУРСУНОВ
Таким образом, на современном уровне космологического знания
сингулярность приобретает статус строго научного факта и как таковая
требует всестороннего теоретического осмысления. Здесь во весь рост
встают глубокие философско-мировоззренческие вопросы, связанные с
научно-материалистической интерпретацией такого экстраординарного
космологического понятия, как «начало Вселенной» 6.
Очевидно, при рассмотрении этих вопросов можно пойти двумя
относительно самостоятельными путями, положив в основу
соответствующую философско-семантическую интерпретацию либо понятия
«начало», либо же понятия «Вселенная». В первом случае задача
логико-гносеологического изыскания состоит в выяснении того, в каком именно
контексте возможно научное употребление термина «начало». Во
втором же случае приходится сделать предварительный выбор
определенной методологической позиции по отношению к спецификации
познавательной задачи научной космологии. Поэтому она сразу разветвляется
в зависимости от того, какой именно подход — локальный или
глобальный — положен в основу анализа.
Судя по имеющейся литературе, в данном случае большинство
авторов предпочло наиболее естественное и вместе с тем наиболее легкое,
а именно: истолкование Вселенной в смысле ограниченного
мира и соответственно сужение предмета космологического исследования
пределами Метагалактики, заведомо предполагаемой конечной как в
пространстве, так и во времени.
Внешне такой подход кажется вдвойне радикальным, ибо при этом
не просто разом разрубается гордиев узел концептуальных затруднений
современной космологии, но заодно обесцениваются и все
предшествующие философские дискуссии о «начале мира». На самом деле, однако,
методологическая радикальность оборачивается проблемной узостью.
По существу же вопрос просто обходится.
Что до тех немногочисленных авторов, которые в своем анализе
вопроса придерживаются глобального подхода к космологическому
моделированию, то они склонны настаивать на буквальной физической
интерпретации начальной сингулярности как вполне реализовавшегося
в прошлом состояния космической материи с бесконечной плотностью и
бесконечной кривизной пространства-времени. По их мнению, понятие
сингулярности следует не только принять в качестве исходного и
существенного элемента любой космологической теории, но и придать ему
широкий онтологический смысл — истолковать как «начало времени
вообще». Так, исходя именно из такого толкования рассматриваемой
теоретической ситуации, Дж. Уитроу пытается философски обосновать
конечность «возраста Вселенной». «Если Вселенная имеет метрику
типа Робертсона — Уокера,— пишет он,— то она должна иметь конечный
возраст... и должно было иметь место начальное событие космического
значения. Им мог быть космический взрыв, до которого не было ни
Вселенной, ни времени»7. Хотя Уитроу и признает, что идея
абсолютного происхождения времени (Вселенной) «не приемлема для
многих ученых», он идет еще дальше, предлагая оставить также
традиционное научно-философское представление о бесконечной
последовательности протекших событий, ибо последнее ему кажется
самопротиворечивым понятием.
Впрочем, это утверждение восходит к Канту. Как известно, Кант,
доказывая свою первую космологическую антиномию, как раз пытался
утверждать, что прошедший мировой ряд не может быть бесконечным 8.
6 Эти вопросы ранее рассматривались рядом философов-марксистов — Я. Ф.
Лениным, В. В. Казютинским, А. М. Мостепаненко, Г. И. Нааном, М. Э. Омельяновским,
А. П. Поликаровым, В. Холличером, Э. М. Чудиновым и другими.
7 G. J. W h i t г о w. Time and cosmical Physics. «Studium Generale», v. 23, № 3,
1970, p. 230.
8 См. И. Кант. Соч., т. Ill, M., 1964, стр. 401—410.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 73
.Однако столь же известно, что кантовское доказательство опиралось на
ньютоновское представление о времени как о некоей абсолютной
сущности, независимой от чего бы то ни было (материи и движения). К
тому же, как в свое время заметил Б. Рассел, Кант упустил из виду, что
ряд может и не иметь первого члена (пример: ряд отрицательных целых
чисел, оканчивающихся на минус единице). Уитроу, однако, не
согласен с этим доводом, поскольку, по его мнению, единственный способ
реального воспроизведения такого ряда во времени — отсчет назад, то
есть начиная с минус единицы.
Позднее в эту дискуссию включились другие исследователи. Так,
Дж. Д. Норт отрицает внутренние логические противоречия в понятии
бесконечной последовательности прошлых событий, но склонен
принимать идею первого мгновения (или первого события), оговаривая как
и Уитроу, что его не следует отождествлять с моментом возникновения
Вселенной exnihilo или актом творения мира неким трансцендентным
Бытием9. Напротив, М. Мюниц, отстаивая логическую правомерность и
космологическую осмысленность понятия бесконечной
последовательности прошлых событий, принципиально отвергает идею первого
мгновения времени или первого события. Тщательно проанализировав
основания встречающихся в литературе попыток философского толкования
«происхождения Вселенной», Мюниц заключает: «Любая
космологическая теория (или ее интерпретация), серьезно утверждающая, что
Вселенная имела абсолютное начало, не удовлетворяет критерию научного
метода и как таковая должна быть отвергнута даже в качестве научной
гипотезы» 10.
Не касаясь других деталей все еще продолжающейся в
философской литературе Запада дискуссии вокруг концептуальных проблем
релятивистской космологии, обратим внимание на ее следующий
немаловажный момент: в ней в отличие от дискуссии 50-х годов, имевшей
место на страницах «Британского журнала по философии наук» и
носившей ярко выраженную теологическую окраску, отсутствуют отклонения
в сторону креационистической интерпретации космологического
«Большого Взрыва».
8 основе предпринимаемой нами попытки философского анализа
понятий «начала Вселенной» лежит убеждение в гносеологической
правомерности глобально-космологического подхода к моделированию
мирового целого, и мы не видим ничего методологически одиозного в
познавательной амбиции релятивистской космологии, рассчитывающей на
теоретическое воссоздание структуры и эволюции Вселенной,
понимаемой как физический аспект материального мира в целом, но
содержательно привязанной ко временному ряду (то есть к соответствующим
ступеням прогрессирующей научно-познавательной деятельности
человека). Возможна ли, однако, при таком широком подходе какая-либо
философски приемлемая интерпретация космологической начальной
сингулярности? Как нам кажется, такая философская интерпретация, не
«задевающая» основоположения нашего материалистического
мировоззрения и вместе с тем противостоящая теологическим спекуляциям,
вполне возможна.
Поставим вопрос сначала в общем объективно-диалектическом
плане. Хорошо известно, что одним из важнейших основоположений
последнего является принцип несотворимости и неуничтожимости материи,
который гласит: природа (в самом широком смысле этого понятия)
вечна, не сотворена и не уничтожима. Используя более емкие слова
В. И. Ленина, можно сказать, что «она бесконечно существует, и вот
это-то единственно категорическое, единственно безусловное
признание ее существования вне сознания и ощущения человека и отличает
9 J. D. North. The Measure oF the Universe. L. Oxford, 1965, p. 393—402
10 M. K. Munitz. The Mystery of Existence. N. Y. 1968, p. 133—134.

74
Аибар ТУРСУН.ОВ
диалектический материализм от релятивистского агностицизма и
идеализма»11. При этом вечное существование понимается не в смысле
вечного пребывания в одном и том же состоянии. Диалектическому
материализму чужды догматические и метафизические представления
дюринговского типа, которые глубоко противоречат другому
фундаментальному принципу марксистской философии — принципу развития.
Объективная диалектика мирового развития такова, что в нем
происходит постоянное взаимодействие между процессами возникновения
и исчезновения, между восходящими (прогрессивными) и нисходящими
(регрессивными) ветвями движения материи. А из этой общей точки
зрения неизбежно следует, что Вселенная вряд ли могла извечно
находиться в исходном сверхплотном и сверхгорячем состоянии, каковым
на данном уровне космологического знания предстает «начальная
сингулярность». С рассматриваемой точки зрения не выдерживает
критики вышеупомянутая идея первого события в тон форме, в какой она
фигурирует у Уитроу. Постулируемая им «идеально однородная и
(первоначально) статичная Вселенная, образуемая идентичными частицами
в состоянии равновесия», уж слишком напоминает мировую схематику
Е. Дюринга с ее «неизменным изначальным состоянием», убедительно
раскритикованную в свое время Ф. Энгельсом. Ведь если
самопроизвольный распад некоей изначальной частицы олицетворяет первое
событие и «перед этим событием не было никакого времени», то, стало
быть, данный гипотетический субстрат частиц, который все-таки как-то
предшествовал рассматриваемому космологическому явлению, до
первого мгновения времени был лишен всякого движения и как таковой
существовал, так сказать, в пустом времени. Но будь это так, мы бы
снова пришли к тому, с чего начали — к антиномиям кантовского типа.
Ну, а как же быть все-таки с неизбежным в данном случае
вопросом, касающимся философской семантики «начала» применительно ко
Вселенной как целому? Перефразируя известные слова Ф. Энгельса,
сказанные им в связи с философской интерпретацией космогонической
теории Канта, исходившего из определенного представления о «начале
мира» (конкретнее: из идеи первоначальной туманности, послужившей
основой для последующей космической эволюции), на поставленный
вопрос можно ответить так: если в современной космологии
сингулярное состояние называется «началом Вселенной», то это надо понимать
не буквально, а лишь относительно. Это состояние является
первоначальным, с одной стороны, как начало существующих космических
объектов, а с другой — как самая ранняя форма материи, к которой наука
может восходить в настоящее время. Но это отнюдь не исключает, а,
напротив, требует предположения, что материя до этого
первоначального состояния прошла через бесконечный ряд других форм.
Остается заметить, что материалистически мыслящие ученые
понимают известную условность, применяемых ими понятий, в особенности
понятия «начало Вселенной», которое и рассматривается ими как
концептуальная фиксация достигнутого уровня понимания временной
структуры физической Вселенной. Так, Я. Б. Зельдович и И. Д.
Новиков пишут: «Мы строим космологию как теорию эволюции от
сингулярности до настоящего времени и дальше в будущее, отвлекаясь от
вопроса о том, что было до сингулярности. Такое ограничение постановки
задачи является необходимым условием развития науки на
определенном этапе. Однако при философском осмыслении проблемы нельзя
упускать из вида, что этап этот когда-то закончится и тогда вопрос об
эволюции до сингулярности станет одним из важнейших вопросов
космологии» 12. Что касается реальной когнитивной возможности сущест-
11 В. И. Л е н н н. Поли. собр. соч., т. 18, стр. 277—278.
12 Я. Б. Зельдович, И. Д. Новиков. Проблемы релятивистское
космологии В. кн. «Философские проблемы астрономии XX века». М., 1976, стр. 91—95.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 75
вующей системы физического знания в исследовании экстремальных
состояний космической материи, то наиболее важным является выяснение
того, вплоть до каких предельных величин плотности (ведь
теоретически она бесконечна) допустимо логически непротиворечивое
применение пространственно-временных представлений общей теории
относительности.
В этом вопросе среди специалистов пока нет единодушия. Но они
единодушны в другом — в том, что на каком-то рубеже (возрастающей
плотности) так или иначе перестанут работать привычные
пространственно-временные представления релятивистской физики. В этом смысле
фигурирующие в высказываниях типа «до Большого Взрыва» или
«после коллапса Вселенной» обычные метрические понятия фактически
могут оказаться совершенно неадекватными для описания чрезвычайно
своеобразных физических ситуаций, имевших место в сингулярную
эпоху. Уже первые результаты ведущегося сейчас теоретического
поиска в направлении создания квантово-релятивистской космологии
показывают, что это давно высказывавшееся опасение далеко не
беспочвенно. Так, при описании начальной и конечной фаз эволюции Вселенной
в рамках формализма теории суперпространства Уилера-де Витта
лишаются своего обычного физического смысла само классическое понятие
времени, а вместе с ним и понятия «до» и «после». Согласно
суперпространственной модели, существует только один-единственный цикл
эволюции Вселенной. Физические законы и начальные условия
эволюции космической материи как бы «заморожены» в Большом Взрыве, с
которого начинается этот единственный цикл, и должны «растаять»
в конечной фазе следующего затем коллапса. В начале был хаос в
образе предгеометрии, как бы конкретизируя древнюю философскую
мысль, утверждает Уилер. Именно из этой совершенно новой
физической сущности, «рожденной из комбинации надежды и необходимости,
философии и физики, математики и логики» 13 как нечто вторичное и
должны генерироваться частицы, поля и пространство-время... А в
таком качестве «проблема предгеометрии неотделима от проблемы
космогонии, это два аспекта одной и той же проблемы» м.
Так физика на новом этапе своего интенсивного развития
естественным образом возвращается к первоначальным истокам. Если логика
проводимых ныне квантово-космологических исследований окажется
верной, то локальной физике придется повернуться лицом к
историческим вопросам, от которых она сознательно отмахивалась на всем
протяжении своего научного развития. Иными словами, она должна будет
приступить к непосредственному исследованию происхождения самых
начальных условий, которые до сих пор приходилось принимать на
уровне эмпирически-данного и оставлять без дальнейшего
теоретического анализа.
Казалось бы, проблема происхождения начальных условий во всей
своей остроте стоит только перед космологией и как таковая не должна
иметь прямого отношения к локальной физике. В действительности,
однако, это далеко не так. Античная натурфилософская мысль, как
известно, схватывала мир во всей его целостности и единстве. «Всеобщая
связь явлений природы не доказывается в подробностях: она является
для греков результатом непосредственного созерцания»15.
Естествознание же новоевропейского времени, напротив, сознательно встало на
путь ограничения своего предмета исследования чисто локальными яв-
13 М. Рис, Р. Руффини, Дж. Уилер. Черные дыры, гравитационные волны и
космология. M., I977, стр. 335.
14 С. М. Patton and J. A. Wheeler. Is physics legislated hy cosmogony? In:
Quantum gravity. An Oxford symposium, London, Oxford, 1975, p. 558.
15 K. M a p к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч.. т. 20, стр. 369.

76
Амбар ТУРСУНОВ
лениями и, отвлекаясь от их глобального контекста, добилось
впечатляющих успехов. Эта методологическая установка классической науки
выражалась в рассмотрении природных явлений, во-первых, в качестве
исходной данности (то есть в отвлечении от их предыстории), а
во-вторых, вне их необходимой связи с остальной Вселенной (то есть
гносеологической ориентации на понятие изолированной системы).
Теперь, однако, научная мысль все больше и больше убеждается
в неразрывной внутренней взаимосвязи и взаимообусловленности
различных уровней структурной организации материи. И соответственно
она пытается выйти за пределы логически и исторически оправданной
теоретико-познавательной идеализации классики, состоящей в
преднамеренном оконечивании фактически бесконечного ряда
структурно-генетических зависимостей. Исходным же пунктом новейшего научного
поиска служит уже не изолированная система, а взаимодействие
включенных одна в другую материальных систем, причем последовательность
этого взаимовключения прослеживается до «системы всех систем» —
Вселенной как целого.
Не вдаваясь в детали сложившейся ныне проблемной ситуации,
можно подытожить общее состояние дел в современной науке так: все
дороги ведут в Рим — ряд фундаментальных вопросов, в особенности
те, которые касаются макроскопической необратимости, анизотропности
времени, барионной асимметричности вещественного состава
Вселенной, однородности и нестационарности ее пространственной структуры,
стягиваются в один генетический узел, называемый начальной
космологической сингулярностью.
К космологической «особой точке» тянется и нить другой
фундаментальной проблемы, затрагивающей уже непосредственно самого
человека как вершины эволюции. Выше, говоря о космологических
начальных условиях как о своеобразной генетической программе
последующего развития космической материи, мы меньше всего думали о
красоте слога. За этим сравнением лежит глубокая загадка,
касающаяся места и роли органической жизни в структуре становящейся
физической Вселенной.
Во времена, когда мировоззренческий горизонт человека
ограничивался голубым куполом неба, а его единственными средствами
«теоретического» самоутверждения служили мифологические метафоры, он
еще не выделял себя из однородной системы природных отношений. На
уровне же философского мышления человек не просто осознал себя как
субъекта, а природу как объекта, но и провозгласил себя мерой всех
вещей универсума. А в средние века как на Востоке, так и на Западе
именно антропоцентризм служил надежной идейной платформой
философии в ее борьбе с религиозным теоцентризмом. Наука
новоевропейского времени, слив в одно физическое целое земное и небесное,
опровергла геоцентризм, а вместе с ним и антропоцентризм. В свете же
выраставшего на ее почве механистического мировоззрения
окончательно поблекли прежние космологические краски земной жизни, и человек
предстал поистине песчинкой в бескрайней пустыне астрономической
Вселенной. Как убеждал во «Всеобщей истории и теории неба» Кант,
органическая жизнь непрестанно возникает и умирает вместе со столь
же недолговечными мирами и системами миров, разбросанных, подобно
островам в безбрежном океане. Причем эти изменения, носящие сугубо
локальный характер, не затрагивают целое, и в этом смысле Вселенной
нет дела до жизни как таковой, которая ничем не выделена среди
других космических явлений и процессов. И когда в прошлом столетии в
науке был сделан вывод о том, что астрономическая Вселенная не прочь
стремиться к неизбежному физическому «концу», материалистическая
философия твердо встала на идейную позицию сторонников концепции

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОЙ КОСМОЛОГИИ 77
круговорота — единственно возможной тогда теоретической
альтернативы «тепловой смерти мира».
Но вот теперь, на новом витке диалектического отрицания
выясняется, что все-таки жизнь не лишена определенного общекосмического
значения и что естественные условия, ее породившие, суть не
случайное стечение локально-физических обстоятельств, а самым глубоким
образом связаны с глобально-космологическими процессами,
относящимися к первым мгновениям обозримой истории Вселенной. Как
оказывается, соответствующие астрофизические и космологические факторы,
составляющие материальную предпосылку возникновения и развития
жизни на Земле (набор определенных типов элементарных частиц,
данные значения констант взаимодействия и т. д.), являлись частью того
«устойчивого метеорологического условия», которое установилось
непосредственно на выходе сингулярного «черного ящика». Причем можно
говорить о своеобразном «биологическом отборе» этих начальных
условий. Первые результаты ведущегося в этом направлении теоретического
поиска можно подытожить следующими парадоксальными словами
Дж. Уилера: «...Существующего во Вселенной порядка вещей могло и
не быть без человека, но, поскольку есть человек, Вселенная именно
такова» 16.
В кривом зеркале вульгарного материализма все это предстало бы
чуть ли не прямым воплощением старых, давно отвергнутых наукой и
научной философией антропоцентрических и даже телеологических идей.
Между тем новейшая космология говорит не о центральном положении
Земли или человека во Вселенной, а об известной привилегированности
места, занимаемого жизнью в ряде развития материи. Или более общо:
речь идет об очень важном, но ранее неизвестном аспекте генетического
единства мира, утверждаемого диалектико-материалистической
концепцией монизма. Она позволяет взглянуть по-новому и на
существующие теории развития, дающие обособленные картины эволюции
различных материальных систем. Ныне назревает необходимость в более
широкой постановке вопроса — о создании общей теории эволюции,
объединяющей в единое концептуальное целое Человека, Землю, Солнце и
Вселенную.
16 М. Р и с, Р. Р у ф ф и н и , Дж. У и л е р. Черные дыры, гравитационные волны
и космология. М., 1977, стр. 350.

О структуре научных теорий
Г. И. РУЗАВИН
В последние десятилетия заметно возрос интерес к проблемам,
связанным с анализом структуры, построения и обоснования научных
теорий. И это вполне закономерно, поскольку именно с помощью теорий
наиболее полно осуществляется синтез отдельных понятий, гипотез и
законов в единую систему знания. По сути дела, все достаточно
развитые науки представляют не что иное, как определенным образом
организованные системы теорий. Все это показывает, насколько актуальна
задача исследования теории как особой формы научного познания.
Традиционная логика если и касалась анализа теорий, то
ограничивалась изучением отдельных их элементов, таких, как понятия,
суждения и гипотезы. Современная математическая логика и
базирующиеся на ней исследования по основаниям математики рассматривают
почти исключительно методы и структуру математических теорий. В
качестве важнейшего средства анализа используются при этом
аксиоматический метод и возникшие на его основе идеи и принципы теории
абстрактных структур.
В настоящее время аксиоматический метод играет доминирующую
роль не только при изучении структуры математических теорий.
Достаточно эффективным он оказывается и при анализе теорий
математического естествознания. Однако его применение в эмпирических
науках наталкивается на серьезные трудности. В отличие от математики
в естествознании и социальных науках понятия и утверждения
теснейшим образом связаны с опытом и практикой. Поэтому такие теории
никогда не сводятся к замкнутой системе утверждений, а сами эти
утверждения обладают вполне определенной, конкретной
интерпретацией. Между тем сторонники логического позитивизма начиная с 20-х
годов нашего века настойчиво пропагандировали ошибочный взгляд на
теорию как частично интерпретированную аксиоматическую систему.
Несостоятельность такого подхода к теории коренится не только в
чрезмерной экстраполяции логико-математических методов на область
опытного знания, но и в принципиальной ошибочности исходных
философских установок неопозитивистов.
В настоящее время неопозитивистская концепция теории
подвергается все более решительной критике со стороны антипозитивистски
настроенных ученых и философов за рубежом, хотя почти полвека она
считалась в западной философии науки общепринятой точкой зрения.
Об этом свидетельствуют, в частности, материалы последнего
симпозиума по структуре научных теорий, состоявшегося в США. Как
указывает автор вводной статьи к протоколам симпозиума Ф. Суппе,
«анализ позитивистами научного познания, основанный на их
общепримятой доктрине, был отвергнут или по крайней мере стал подвергаться
сомнению, хотя ни одна из других точек зрения не получила общего
признания».1
1 F. S u р р е. (ed.). The Structure of Scientific Theories. University of Illinois Press,
1974, p. 4.

О СТРУКТУРЕ НАУЧНЫХ ТЕОРИЯ
..■*м>^:.*#9
В предлагаемой вниманию читателя статье предпринимается
попытка обсудить некоторые философские вопросы, имеющие
непосредственное отношение к пониманию природы научной теории, ее структуры
и функции в познании. При этом главное внимание будет уделено
обсуждению различных подходов к анализу логической структуры теорий
и общей характеристике ее важнейших составных элементов.
1. Структура логико-математических теорий
В настоящее время наиболее значительные успехи достигнуты в
исследовании структуры математики и математической логики.
Трудности, которые возникли в математике в конце XIX века в связи с
обнаружением парадоксов теории множеств и логики, побудили
математиков заняться тщательным анализом всех исходных предпосылок
и допущений своих теорий, а также логических средств, используемых
для доказательства, то есть для вывода теорем из аксиом. В этих
целях наряду с понятиями и методами математической логики
широко применялся значительно усовершенствованный аксиоматический
метод.
Наиболее крупные результаты в исследовании структуры
математических теорий были получены талантливым коллективом французских
математиков, выступивших под псевдонимом Н. Бурбаки. Поскольку
исходные понятия большинства математических теорий можно выразить
в терминах абстрактной теории множеств, а сами теории рассматривать
как аксиоматические системы, то эти математики поставили своей целью
представить все существующие математические теории как некоторые
комбинации абстрактных структур. Такая точка зрения
получила широкое признание среди математиков. Поэтому сейчас
математику нередко определяют как науку об абстрактных структурах. Но что
собой представляет абстрактная математическая структура?
Обратимся к программной статье Н. Бурбаки «Архитектура математики».
«Чтобы определить структуру, задают одно или несколько
отношений, в которых находятся его элементы... затем постулируют, что
данное отношение или данные отношения удовлетворяют некоторым
условиям (которые перечисляют и которые являются аксиомами
рассматриваемой структуры). Получить аксиоматическую теорию данной
структуры — это значит вывести логические следствия из аксиом структуры,
отказавшись от каких-либо других предположений относительно
рассматриваемых элементов (в частности от всяких гипотез относительно
их природы)»2.
На первый взгляд может показаться, что при аксиоматическом
подходе к теории все внимание обращается лишь на дедукцию
следствий из аксиом. Недаром сущность самой математики иногда видят не
в ее предмете, а в дедуктивном методе. Однако такой взгляд вряд ли
может помочь понять подлинную специфику математических теорий.
Во-первых, дедуктивные рассуждения используются не только в одной
математике. Во-вторых, применяемый в науке метод не может служить
в качестве решающего признака, по которому эту науку можно
отличать от других. Хорошо известно, например, что эксперимент и
индуктивные умозаключения из наблюдений и опытов с одинаковым успехом
используются и в физике и в биологии, но было бы неразумным сводить
к ним специфику физики или биологии.
Несмотря на то, что дедукция играет доминирующую роль во всех
доказательствах математики, все же она сама по себе не дает
возможности вскрыть структуру математических теорий, а тем более
понять сущность математики. Конечно, способ рассуждения, показываю-
2 H Бурбаки. Очерки по истории математики. М., 1963. стр. 251.

80
Г. И. РУЗАВИН
щий, по каким правилам логики теоремы выводятся из аксиом, входит
важным компонентом в аксиоматический метод. Анализ этой проблемы
во всем ее объеме составляет главную задачу математической логики.
В этих целях она отображает содержательные рассуждения в
формализованных логических языках, или логических формализмах, которые
свободны от неясностей и неточностей обычного языка. Но, как
правильно подчеркивается у Н. Бурбаки, уточнение словаря и синтаксиса
математического языка, хотя и является очень полезным делом, в
действительности составляет лишь одну из сторон аксиоматического
метода и при том наименее интересную 3.
С чисто формальной точки зрения теория представляет
определенное множество предложений какого-либо научного языка. Однако не
всякое правильное подмножество предложений, выделенное из всего
множества, можно назвать теорией. Решающее значение имеет
упорядоченность этого подмножества с помощью того или иного типа
логического вывода, посредством которого одни предложения получаются
из других. К сожалению, на это обстоятельство иногда не обращают
внимания4. В принципе все предложения, фигурирующие в теории,
могут претендовать на роль первоначальных, или аксиом, а сама теория
может рассматриваться как совокупность высказываний, замкнутых для
дедукции. Точнее говоря, каждое множество высказываний, которое
содержит все свои логические следствия, будет представлять замкнутую
систему или теорию5. С помощью двух исходных понятий —
осмысленного высказывания и следствия — можно, как показал А. Тарский,
получить весьма интересные результаты в области методологии
дедуктивных наук, в терминах которой могут быть охарактеризованы такие
важнейшие свойства математических теорий, как непротиворечивость,
аксиоматизируемость, полнота и другие. Однако логический
формализм не может объяснить, почему лишь некоторые высказывания
выбираются в качестве аксиом, какими целями руководствуется
исследователь при их выборе, почему вопреки их внешнему различию многие
теории оказываются тождественными по своей структуре?
Ответ на эти и многие аналогичные вопросы может быть получен
из рассмотрения основных структур, явно или неявно* используемых в
процессе создания математических теорий. Как уже отмечалось, в
основе любой абстрактной структуры лежит одно или несколько
отношений, в которых находятся элементы некоторого множества, причем
сама конкретная природа этих элементов остается безразличной для
целей математического исследования. Когда два любых элемента
множества однозначно определяют некоторый третий его элемент, то такое
отношение называют «законом композиции». Структуры, исходные
отношения которых являются «законами композиции», называются
алгебраическими. Соответственно этому алгебраическими будут
считаться теории, обладающие такой структурой.
Простейшей теорией подобного типа является теория групп,
характеризуемая одним «законом композиции», который применительно к
числам можно называть умножением или сложением, но в принципе
он может иметь любое другое конкретное содержание.
Вторым основным типом структур, часто встречающимся в
математике, являются структуры порядка. Сюда относятся не только
случаи, когда рассматривается порядок следования элементов
определенного множества, но и сравнение их по величине, делимости и т. п.
3 См. там же, стр. 248.
4 См. Ю. А. Петров. Диалектика взаимосвязи формы и содержания в
научных теориях. «Вопросы философии», 1976, № 8, стр. 62—64.
5 См. А. Та г ski. Fundamental Concepts of the Methodology of Deductive
Sciences. In. «Logic, Semantics, and Metamathematics». Oxford, 1956, p. 69—70.

О СТРУКТУРЕ НАУЧНЫХ ТЕОРИЙ
81
Наконец, третий фундаментальный тип структур составляют
структуры топологического типа, которые в существенной степени
опираются на понятия непрерывности и предела.
С помощью этих трех основных структур можно проводить
дальнейшую классификацию математических теорий по степени их
общности. Например, структура теории групп имеет менее общий характер,
чем теории алгебраического поля, так как последняя определяется
двумя «законами композиции», в то время как первая лишь одним
законом. В свою очередь, добавляя к основным аксиомам,
характеризующим структуру группы, дополнительные, можно получать более
частные, специальные теории групп. Например, если исходная
алгебраическая операция будет удовлетворять условию коммутативности, то
полученная группа будет называться коммутативной, или абелевой. Если
число элементов в такой группе конечно, то рассматриваемая теория
конечных абелевых групп будет иметь еще более частный характер.
Подобный переход от общих теорий к частным теориям,
совершающийся за счет уточнения, спецификации лежащей в их основе структуры,
дает возможность классифицировать сравнительно небольшое число
математических теорий.
Главную же роль при классификации играет идея иерархии
структур, согласно которой многие математические теории
возникают за счет комбинации, или скорее синтеза, нескольких основных,
порождающих структур. Но даже такой подход не свободен от
недостатков, так как в процессе развития математической науки вполне
могут быть выявлены новые неожиданные связи между теориями и
обнаружены новые фундаментальные структуры. Свидетельством тому
может служить возникновение алгебраической теории категорий,
исходные понятия которой считаются более общими, чем теории множеств.
Аксиоматический метод, на котором базируется понятие
абстрактной математической структуры, унифицирует казавшиеся совершенно
несвязанными математические теории, выявляет в них общие идеи и
принципы, раскрывает общие черты в их строении. Однако этот метод
исследует лишь результаты существующего, наличного знания и по
своему характеру не может выявить ни генезиса новых идей, ни
движения математической мысли к новым результатам. Несмотря на ряд
интересных проблем, возникающих в связи с этим, в дальнейшем мы
будем рассматривать исключительно структуру опытных, или фактуаль-
ных, наук, так как именно вокруг них происходят наиболее острые
дискуссии.
2. О структуре теорий опытных наук
По своему содержанию теории, опирающиеся на наблюдения и
эксперимент, значительно отличаются друг от друга. Хорошо известно, что
каждая такая теория начинает строиться с накопления необходимого
количества точно фиксированных фактов и обнаружения простейших
эмпирических обобщений и законов. Даже первоначальные истины в
арифметике и геометрии были найдены эмпирическим путем. Однако
факты и эмпирические обобщения не составляют еще науки. Они
нуждаются не только в систематизации, но и в объяснении. Такое
объяснение нередко может быть дано с помощью законов, но часто сами
законы получают свое объяснение только в рамках теорий. Посредством
теорий наиболее полно осуществляется также прогностическая функция
науки: предсказание новых фактов и явлений, предвидение хода
будущих событий.
И объяснение и предсказание, по сути дела, представляют
логический вывод из теории. Для такого вывода необходимо ясно выделить
те исходные принципы и законы, которые служат в качестве посылок

82
Г. И. РУЗАВИН п
теории и составляют ее идейное ядро. Иными словами, в рамках
теории различные утверждения должны находиться в отношении не
только координации, но и субординации6. Теория представляет не простую
совокупность утверждений, а некоторую систему с определенной
структурой. Чтобы выделить эту структуру, необходимо, очевидно,
рассмотреть различные типы и классы теорий, которые отличаются друг от
друга как спецификой исследуемых явлений, так и глубиной их
объяснения, а также точностью предсказания новых, неизвестных явлений.
По степени проникновения в сущность явлений большинство
естественнонаучных и социальных теорий могут быть разделены на два
больших класса. К первому из них относятся теории, которые
описывают взаимосвязи между эмпирически наблюдаемыми и измеряемыми
свойствами предметов и процессов. Такие теории не делают никаких
предположений о внутреннем механизме исследуемых процессов.
Поэтому их с полным правом можно уподобить черному ящику,
о структуре которого исследователь ничего не знает7. Он может только
знать, какие сигналы поступают на вход ящика и какие приходят на
выход, но по каким законам и правилам происходит преобразование
сигналов, для него остается неизвестным.
Схема черного ящика хорошо иллюстрирует сущность и назначение
теорий, ограничивающихся описанием наблюдаемых характеристик
явлений. Они не анализируют природу исследуемых явлений, механизм
протекания процессов и поэтому не вводят в рассмотрение
сколько-нибудь сложные абстрактные объекты, хотя, разумеется, они в известной
мере схематизируют и идеализируют изучаемый ими мир. С подобного
рода теориями мы сталкиваемся, как правило, на первых ступенях
развития той или иной отрасли научного знания, когда происходит
главным образом систематизация и обобщение накопленного эмпирического
материала. Не случайно поэтому такие теории часто называют
феноменологическими, поскольку в них познание ограничивается
уровнем явлений (феноменов).
Любая наука начинается с анализа фактического эмпирического
материала, и поэтому теории феноменологического, типа
представляются вполне закономерным явлением в процессе научного познания. Так,
например, геометрическая оптика как теория световых лучей не
выдвигает никаких гипотез о природе и структуре света. По сути дела, она
может быть построена на весьма общем принципе, впервые
предложенном еще в XVII веке П. Ферма: «свет выбирает из всех возможных
путей, соединяющих две точки, тот путь, который требует наименьшего
времени для его прохождения»8. Исторически геометрическая оптика
возникает задолго до появления физической оптики, которая начала
исследовать световые явления на основе определенных гипотез о
природе света. Аналогично обстоит дело с термодинамикой, которая
изучает соотношения между различными свойствами вещества, не
углубляясь в изучение его внутреннего строения. Так же как геометрическая
оптика, термодинамика опирается на два довольно простых и
очевидных принципа, которые называют началами или законами
термодинамики. Из новейших теорий в качестве примера можно привести теорию
информации, созданную К. Шэнноном. Она представляет собой
феноменологическую теорию потому, что в ней информация
рассматривается с чисто количественной точки зрения, а именно как мера
уменьшения степени неопределенности, или энтропии, системы. Никаких
гипотез о качестве, ценности или содержании информации в ней не
выдвигается.
6 См. К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20. стр. 538.
7 См. У Росс Э ш б и. Введение в кибернетику. М., 1959, стр. 129.
■ Р. Ф е й н м а н, Р. Лейтон, M С э н л с. Фейнмановские лекции по физике,
т. 3, Излучение. Волны. Кванты. М., 1967, стр. 9.

О СТРУКТУРЕ НАУЧНЫХ ТЕОРИИ
03
Как показывает история науки, теории описательного и
феноменологического характера — это лишь первый шаг на пути рационального,
подлинно теоретического овладения действительностью. С прогрессом
научного познания они уступают место теориям, в которых не только
отображаются связи между явлениями и их свойствами, но и
раскрывается причина этих взаимосвязей, объясняется конкретный механизм
происходящих при этом процессов. Вполне понятно поэтому, что
наряду с наблюдаемыми величинами и эмпирическими понятиями в
теориях второго типа вводятся и величины ненаблюдаемые и весьма
сложные теоретические понятия. Действительно, в физической оптике
рассматриваются различные модели о природе света, начиная от волновой
гипотезы X. Гюйгенса и кончая современными квантово-механическими
концепциями. Именно на основе этих физических представлений
становится возможным все более полное и адекватное объяснение как
вышеупомянутого принципа П. Ферма, так и многочисленных эмпирических
законов, установленных с помощью эксперимента. Точно так же
статистическая физика, опирающаяся на представления об атомно-молеку-
лярном строении вещества, сумела объяснить механизм протекания
процессов, зависимость между параметрами которых была найдена с
помощью термодинамических теорий.
Все эти примеры свидетельствуют о том, что переход от
описательных, феноменологических теорий к содержательным теориям,
раскрывающим внутренний механизм происходящих процессов, причину их
возникновения, является необходимым шагом на пути к более
глубокому пониманию реального мира, «углубления познания человеком
вещи, явлений, процессов и т. д. от явлений к сущности и от менее
глубокой к более глубокой сущности»9. Несомненно, что
феноменологические теории благодаря своей простоте легче поддаются логическому
анализу и математической обработке, чем теории нефеномгнологические.
По характеру предсказаний все теории могут быть разделены
также на два больших класса: динамические и стохастические. Первые из
них дают достоверные предсказания, вторые — только вероятностные,
поскольку учитывают роль случайных факторов. Как правило, теории
второго типа опираются на статистическую информацию, которая
анализируется методами теории вероятностей.
В последние годы были предложены и другие классификации,
среди которых весьма интересной представляется классификация
американского ученого А. Рапопорта ,0. Опираясь на такие фундаментальные
категории научного познания, как состояние и событие, он выделяет
трч обширных класса теорий, в значительной мере допускающих
математическую обработку. Теории первого класса характеризуются тем,
что они описывают механизм перехода от одного состояния к другому.
К таким теориям относятся классическая и квантовая механики, где
основные уравнения движения как раз и служат для описания
перехода системы частиц от одного состояния к другому. Второй класс
охватывает теории, в которых хотя и используется понятие состояния, но
не рассматривается механизм перехода от одного состояния к другому.
В качестве примера подобных теории могут служить классическая
термостатика, кристаллография, геометрическая оптика и другие. Третий
класс теорий в существенной степени использует понятие массового
случайного явления или события. Поэтому они опираются на
статистические методы исследования, основанные на анализе выборки из
популяции. Такого рода стохастические теории широко используются в
современной генетике, демографии, экологии, а также в конкретной
социологии.
В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 203.
См. «The Structure of Scientific Theories», pp. 123-124.

84
Г. И. РУЗАВИН
Среди описательных теорий, которые используют главным образом
качественные методы исследования, можно выделить чисто
таксономические классификации, подобные биологическим или лингвистическим
классификациям, исторические теории, пытающиеся реконструировать
прошлое по дошедшим фактам и свидетельствам, и многочисленные
теории в гуманитарных науках, основанные на интуитивном понимании
исследуемых объектов.
Существование различных классификаций, выделяющих некоторые
характерные признаки целого ряда классов научных теорий,
достаточно убедительно свидетельствует о возможности и необходимости
дальнейшего логико-методологического анализа их структуры. Скептический
взгляд относительно такой возможности объясняется прежде всего
бесперспективностью поисков единой, всеохватывающей схемы для
представления структуры всех без исключения теорий. По-видимому,
наиболее обещающим является такой подход к решению этой проблемы, при
котором учитывались бы особенности множества различных типов
теорий и соответственно этому применялись бы достаточно общие
методы для анализа их структуры. Для математических теорий иногда
эффективными оказываются синтаксические методы. Для анализа же
физических теорий приходится учитывать не только семантические, но
и прагматические и методологические аспекты, не говоря уже о
синтаксических.
В физике и других отраслях точного естествознания все эти методы
используются в рамках аксиоматического метода. Как и в математике,
аксиоматический метод служит здесь для выявления логических
связей между понятиями и утверждениями теории. В этих целях из всей
совокупности имеющихся понятий выбираются несколько
первоначальных, исходя из которых в дальнейшем определяются все другие
понятия. Подобно этому же, из множества утверждений теории выбираются
небольшое число исходных или основных, которые называются
аксиомами. В естественнонаучных теориях в качестве аксиом выбираются
их фундаментальные законы, гипотезы и принципы. Ни о какой
аксиоматизации не может быть речи, если в качестве посылки теории не
выступает какой-либо закон или достаточно общая гипотеза. Ясное
представление о структуре физики дает А. Эйнштейн в своем докладе
«О методе теоретической физики». «Полная система теоретической
физики,— подчеркивает он,— состоит из понятий, фундаментальных
законов, которые должны иметь силу для этих понятий, и следствий,
выведенных посредством логической дедукции. Это те следствия, которые
должны соответствовать нашему единичному опыту; в любом
теоретическом трактате их логический вывод занимает почти все страницы» п.
Нетрудно понять, что представление любой научной теории в
аксиоматической форме требует достаточно глубокого предварительного
анализа взаимосвязей между ее понятиями и утверждениями. Там,
где эти связи остаются недостаточно выявленными и осознанными,
аксиоматизация оказывается и преждевременной и бесполезной. Вот
почему попытки аксиоматизации целого ряда биологических,
психологических и социологических теорий в значительной мере оказываются
безуспешными.
Другая трудность, с которой приходится сталкиваться при
аксиоматизации теорий в эмпирических науках, состоит в том, что эти
теории развиваются в непосредственном контакте с наблюдениями и
экспериментом. Поэтому исследователи вынуждены периодически
пересматривать свои понятия и утверждения и вносить изменения в
содержание и структуру теории. Вследствие этого аксиоматизация здесь
может охватывать лишь основное ядро теории, то есть совокупность
исходных принципов и понятий теории, и в любом случае аксиоматиза-
11 А Эйнштейн. Собрание научных трудов, т. IV, М., 1967, стр. 182.

О СТРУКТУРЕ. НАУЧНЫХ ТЕОРИЯ
85
ция дает лишь схематическое представление теории. Нередко в
эмпирических науках прибегают поэтому не к строго
аксиоматическому, а к более гибкому гипотет ико-д ед у кт ив ном у методу,
который не имеет такой жесткой структуры и разрешает вводить
гипотезы по мере обобщения эмпирического материала.
Долгое время в западной философии науки преобладала тенденция
рассматривать теорию как некоторую совокупность высказываний, то
есть главное внимание обращалось скорее на ее лингвистические, чем
гносеологические и методологические особенности.
В научной теории отображаются некоторые свойства, отношения
и закономерности исследуемой области действительности, хотя часто
и весьма сложным и опосредованным путем. Поэтому теория не
является собственно лингвистическим объектом. Высказывания, с помощью
которых она формулируется в некотором языке, выступают по
отношению к ней как нечто вторичное.
Семантический подход к анализу структуры теорий имеет ряд
преимуществ перед чисто синтаксическим подходом. В то время как
последний ограничивается анализом различных формулировок или
представлений теории, первый обращает внимание на исследование
структурных особенностей самой теории. В зарубежной литературе такие
исследования с привлечением теории моделей были предприняты в
работах Э. Бета, П. Суппеса, а в последние годы Б. ван Фрассена,
М. Бунге, Ф. Суппе, которые выступают с критикой позитивистской
концепции теории.
Все это показывает, что аксиоматический подход к анализу
структуры теории не может служить универсальным методом исследования
всех без исключения теорий. Но именно такой позиции
придерживаются сторонники логического позитивизма, считающие почти само собой
разумеющимся тезис о том, что любая научная теория после известной
реконструкции может быть представлена в аксиоматической форме.
3. Критика позитивистской концепции теории
Неопозитивистский взгляд на теорию как частично
интерпретированную аксиоматическую систему начал складываться еще в 20-е годы.
Главными ее защитниками и пропагандистами были участники
Венского кружка. С того времени и вплоть до середины 50-х годов эта
концепция получила настолько широкое распространение в зарубежной
философии науки, что стала считаться общепринятой или даже
стандартной. С точки зрения логических позитивистов, всякая подлинно научная
теория может быть представлена в виде аксиоматической системы с
частичной интерпретацией. Такая интерпретация осуществляется
посредством правил соответствия, которые связывают теоретические
термины и предложения с эмпирическими ,2. Все термины, или понятия,
встречающиеся в теории, разделяются на три класса, которые условно
можно назвать словарями:
(1) логико-математический словарь содержит логические и
математические термины, или понятия;
(2) словарь языка наблюдения состоит исключительно из так
называемых терминов наблюдения или эмпирических понятий;
(3) теоретический словарь включает только термины, или понятия,
о ненаблюдаемых, или теоретических, объектах.
С помощью аксиом формулируются наиболее общие законы и
фундаментальные принципы теории. В неявном виде они характеризуют
отношения между теоретическими терминами. В то время как терминам
наблюдения дается интерпретация с помощью наблюдаемых объектов,
12 См. подробнее об этом Р. К а р н а п. Философские основания физики.
Введение в философию науки. М., 1971, гл. 24, стр. 310—319.

86
Г. И. РУЗАВИН
их свойств и отношении, теоретические термины получают лишь
частичную и косвенную интерпретацию.
Одним из наиболее критикуемых пунктов неопозитивистской
концепции является резкое противопоставление терминов наблюдения
терминам о ненаблюдаемых, или теоретических, объектах. Первоначально
предполагалось, что термины наблюдения обозначают только
непосредственно наблюдаемые вещи и их свойства. Впоследствии была принята
более либеральная точка зрения, согласно которой «линия, отделяющая
наблюдаемое от ненаблюдаемого, в значительной мере произвольна» ,3.
В соответствии с этим к наблюдаемым величинам Карнап относит,
например, силу тока, напряженность и т. п., которые хотя и не
наблюдаются непосредственно, но могут быть измерены с помощью приборов
и инструментов. В отличие от этого теоретические термины обозначают
такие объекты, их свойства и величины, которые «не могут быть
измерены простым, непосредственным способом» 14.
Легко видеть, что подобная позиция явно свидетельствует об
отсутствии четкого критерия, с помощью которого можно было бы
отличать наблюдаемое от ненаблюдаемого, эмпирическое от теоретического.
Но главное состоит даже не в этом. Тезис о существовании «чистого»
языка наблюдения, термины которого не связаны с какой-либо
теоретической информацией, есть тезис эмпиризма, считающего
единственно надежным источником познания только чувственный опыт.
Теоретические же термины, как и теоретический язык вообще, в позитивистской
концепции выступают как вспомогательные конструкции, всецело
зависящие от эмпирического знания. Действительная практика науки
убедительно показывает искусственность, нежизненность деления языка
науки на «чистый» язык наблюдения и такой же обособленный язык
теории.
Многие критики позитивистской концепции за рубежом
справедливо отмечали, что тезис о существовании нейтрального языка
наблюдения несостоятелен уже потому, что наблюдения в науке в
значительной мере зависят от предшествующего опыта и теоретического Знания.
Всякий современный научный эксперимент немыслим без
соответствующей теории, ибо теория используется как для его планирования и
построения, так и в особенности для интерпретации результатов.
Основываясь на подобных соображениях, П. Фейерабенд, например, даже
заявляет, что не теория, а предложения наблюдения нуждаются в
интерпретации. Сама же теория осмысленна независимо от наблюдения 15.
Конечно, такие крайние утверждения абсолютизируют роль
теоретических понятии, в то время как позитивисты непомерно преувеличивают
и раздувают значение эмпирических понятий.
Таким образом, и защитники стандартной позитивистской
концепции и их критики метафизически противопоставляют два необходмых
этапа в построении научной теории, не видят диалектического
единства между эмпирической и рациональной ступенями познания.
Существенные дефекты в позитивистской концепции теории
связаны также с правилами соответствия. Первоначально предполагалось,
что эти правила должны иметь форму явных определений и
обеспечивать необходимые и достаточные условия для применения теоретических
терминов. Частным случаем таких правил служат, например,
операциональные определения Бриджмена, согласно которым понятие
представляет собой синоним соответствующей измерительной операции.
В 1936 году Р. Карнап обратил внимание на то, что диспозиционные
предикаты не допускают явного определения с помощью терминов на-
13 Р. К а р н а п. Т а м же, стр. 302—303.
14 Т а м же, стр. 304. *
15 Р. Fe у er a be n d. Problems of Empericism. In «Beyond the Edge of Certainity».
N. Y.. 1965. p. 213.

О СТРУКТУРЕ НАУЧНЫХ ТЕОРИИ
87
блюдения. Поэтому в своей работе «Проверяемость и значение» он стал
рассматривать правила соответствия как редукционные предложения,
которые лишь частично определяют теоретические термины. Но даже
это изменение первоначальной доктрины не устраняет всех трудностей,
ибо не все теоретические термины вводятся в науку посредством
редукционных предложений.
Все эти факты свидетельствуют о том, что правила соответствия не
могут служить определениями теоретических терминов. Их назначение
скорее состоит в том, чтобы фиксировать связь между теоретическими
и эмпирическими понятиями. Но в таком случае эти правила вряд ли
можно включать в состав теории хотя бы потому, что с развитием
науки и экспериментальной техники устанавливается все большее число
связей между теорией и эмпирией. Если же допустить, что число
правил соответствия является строго ограниченным, то тогда всякий раз
при обнаружении новых возможностей применения теории на опыте
пришлось бы говорить о возникновении совершенно новой теории.
Наконец, само понимание теории как частично интерпретированной
формальной, аксиоматической системы вызывает также немало
возражений. Формальный подход, как мы видели, оказывается плодотворным
при анализе структуры абстрактных теорий математики и
математического естествознания. Применение же его для анализа многих
естественнонаучных и социальных теорий наталкивается на значительные
трудности, связанные с невозможностью плодотворной аксиоматизации
большинства таких теорий. Следует также иметь в виду, что само
понятие частичной интерпретации является неудовлетворительным, так-
как оно базируется на предположении о возможности точного
разделения терминов теории на чисто эмпирические, или наблюдаемые и
ненаблюдаемые, или теоретические.
Все перечисленные и многие другие возражения против
стандартной позитивистской доктрины о структуре теорий детально
обсуждались на симпозиуме, организованном Иллинойским университетом, в
котором приняло участие свыше тысячи ученых. Под влиянием этой
критики К. Гемпель, являющийся вместе с Р. Карнапом одним из
главных творцов этой концепции, вынужден был признать, что он
испытывает все больше сомнений относительно адекватности стандартного
толкования теории, на которое постоянно опирался в ранних работах.
Концепция теории как неинтерпретированного исчисления, замечает он,
кажется ошибочной, так как она предполагает, что базисные
предположения теории выражаются исключительно посредством новых
теоретических терминов. Фактически, однако, внутренние принципы
большинства теорий описываются хотя бы частично терминами из
предшествующих теорий ,6. А это и означает, как мы видели, невозможность
создания нейтрального языка наблюдения, «протокольных предложений»,
так же как и редукции теоретических терминов к эмпирическим.
4. Научная теория как идеализированное отображение
действительности. Критика эмпиризма и инструментализма
Вопрос о структуре научных теорий органически связан с более
общим, мировоззренческим вопросом о природе и функциях теории в
процессе познания. Представляет ли теория отображение
действительности или она служит лишь инструментом для упорядочения и
систематизации данных наблюдения? Может ли теория давать законченную
картину этой действительности или же она создает только
относительные, неполные, приблизительные ее изображения? Начиная с
возникновения самой науки эти два кардинальных вопроса служат предметом
16 См. «The Structure of Scientific Theories», p. 250.

88
Г. И. РУЗАВИН
непрекращающихся дискуссии, решение которых в конечном итоге
определяется философской позицией ученых.
Материалисты рассматривают научные теории, как и все наше
сознание вообще, как отражение реального мира, то есть как нечто
вторичное, производное от внешнего мира. В противоположность этому
идеалисты считают теорию чистым созданием нашей мысли, своего
рода интеллектуальным инструментом, который ученый создает по своему
произволу. Такой субъективно-идеалистический взгляд на теорию
опровергается всем ходом развития науки и общественной практики.
Однако адекватного понимания теории нельзя достичь и с позиций
метафизического материализма и эмпиризма, которые рассматривают ее как
непосредственное, зеркальное отображение реальности. Любая теория
не пытается отобразить все свойства и отношения изучаемых явлений.
Она выделяет лишь некоторые, существенные для целей исследования
свойства и параметры и с их помощью пытается анализировать
явления. Таким образом, теория непосредственно характеризует не
сами реальные предметы и процессы, а скорее ту идеализированную
систему, которая служит моделью изучаемой области действительности 17.
Эта характерная особенность теорий ясно видна уже в самых
первых теориях естествознания, а именно в классической механике. Изучая
закономерности движения земных и небесных тел, механика
отвлекается от целого ряда их свойств и особенностей. Во многих задачах, в тех
случаях, когда расстояния между телами значительно превосходят их
размеры, она уподобляет тела материальным точкам. Такая точка
рассматривается как идеализированный образ тела, так как в реальном
теле масса не может быть сконцентрирована в геометрической точке.
Но на этом идеализация не заканчивается. Исследуя движение
определенных тел, механика также отвлекается от их взаимодействия с
другими телами и в этих целях вводит понятие изолированной
системы. Таким образом, то, что служит непосредственным предметом
изучения ученого в этой науке — это изолированная система, состоящая из
материальных точек. В той мере, в какой эта идеализация
оказывается допустимой, теории механики могут применяться для изучения
реальных процессов, например, движения небесных тел, где расстояния
между ними действительно оказываются значительно превосходящими
их собственные размеры и где часто можно отвлекаться от
возмущающего влияния более удаленных тел.
Рассмотренные примеры из механики иллюстрируют характерную
особенность всех без исключения теорий. Картина, которая создается
с их помощью, оказывается заведомо неполной, односторонней,
схематической, поскольку теория анализирует лишь некоторые, специально
выделенные свойства и отношения, между тем как реальные предметы
и процессы обладают бесчисленным множеством свойств, связей и
отношений. Но иначе невозможно более глубокое проникновение в
сущность изучаемых явлений. Создавая понятия, законы и теории, мы
абстрагируемся от целого ряда свойств и особенностей явлений и
поэтому огрубляем и схематизируем действительность. Но только на этом
пути становится возможным более всестороннее и конкретное знание
действительности, которое достигается путем восхождения от
абстрактного к конкретному. «Познание...— указывает В. И. Ленин,— это не
простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда
абстракций, формирования, образования понятий, законов, etc., каковые
понятия, законы, etc. ...и охватывают условно, приблизительно
универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся
природы» 18.
17 См. подробнее в кн.: В. С. С т е п и н. Становление научной теории. Минск.
1976, стр. 38.
18 В. И. Ленин/Поли. собр. соч., т. 29, стр. 163—164.

О СТРУКТУРЕ НАУЧНЫХ ТЕОРИИ
89
Если сторонники метафизического материализма не замечают
диалектического характера образования научных понятий и теорий, то
представители субъективно-идеалистического направления
отказываются видеть в теориях отображение реальной действительности. В
зарубежной литературе второе направление обычно характеризуют как
инструменталистский подход к теории. Такой подход, при
котором роль теоретических, абстрактных понятий и теорий вообще
сводится лишь к роли некоторых вспомогательных инструментов, удобных
вычислительных средств, конвенций и т. п., присущ не только
логическим позитивистам, но и прагматистам, бихевиористам, конвенциона-
листам.
В развитии естествознания инструменталистские попытки
истолкования его теорий ясно прослеживаются, начиная с революции в
астрономии, совершенной Н. Коперником. Церковники в конечном счете
соглашались, что новая «Система мира» проще старой и представляет более
удобный инструмент для астрономических вычислений. В предисловии
к книге Коперника А. Оссиандр прямо указывал, что нет
необходимости считать рассматриваемую гипотезу истинной и даже похожей на
истину. Единственное ее значение состоит в том, что с ее помощью
можно производить вычисления, которые согласуются с астрономическими
наблюдениями. В отличие от этого Галилей, защищая «новую,
гелиоцентрическую систему мира, настойчиво доказывал, что она представляет
собой не просто инструмент для вычислений движения небесных тел,
а дает истинное описание мира.
С прогрессом науки, с введением в ее обиход все более
абстрактных и глубоких понятий и концепций попытки инструменталистской
интерпретации ее новейших результатов значительно усилились. Хорошо
известно, что Дж. Беркли сто лет спустя после Галилея подверг
нападкам теорию тяготения Исаака Ньютона за допущение особых,
гравитационных сил, которые нельзя непосредственно наблюдать на опыте.
В конце прошлого века Э. Мах, руководствуясь принципами такого же
эмпирического толка, отвергал существование атомов. В наши дни
инструменталистские идеи получили широкое распространение среди
зарубежных физиков в связи с трудностями, возникшими при
истолковании новейших ее открытий. Этот факт отмечает даже такой далекий от
марксизма философ, каким является Карл Поппер. «...Сегодня,— пишет
он,— взгляд на физическую науку, основанный Оссиандром, кардиналом
Беллармино и епископом Беркли, выиграл баталию без открытия огня.
Без каких-либо дальнейших дебатов о философских проблемах, без
приведения новых аргументов инструменталистский взгляд стал
общепринятой догмой» 19.
В последние годы инструменталисты попытались использовать
некоторые результаты современной математической логики для
доказательства того, что теоретические термины можно элиминировать из
науки. Первая такая попытка связана с исследованиями английского
логика и экономиста Ф. П. Рамсея, предложившего заменить эти
термины предикатными переменными. Точнее говоря, если теория
представлена в аксиоматической форме и в каждой аксиоме теоретический
термин заменяется предикатной переменной, то все теоремы полученной
системы не будут содержать никаких теоретических терминов.
Другими словами, в то время как прежняя теория, например, говорит об
атоме, электроне или гене с точно фиксированными свойствами, в
модификации ее по методу Рамсея просто утверждается, что существует не-
что, обладающее определенными наблюдаемыми свойствами20.
К. Гемпель справедливо заметил, что в данном случае избегают ис-
19 Karl Popper. Conjectures and Refutations. The Growth of Scientific Knowledge.
N. Y., 1962, p. 99.
20 См. Р. К a p h а п. Философские основания физики, стр. 329.

90
Г. И. РУЗАВИН
пользования теоретических терминов, просто-напросто отказываясь
упоминать их.
Вторая, более новая попытка связана с результатами, полученными
американским логиком У. Крэйгом, с его так называемой элиминацион-
ной теоремой. Крэйг показал, что аксиоматическую теорию,
содержащую как теоретические термины, так и термины наблюдения, можно
заменить ее подтеорией, содержащей только термины наблюдения и
устанавливающей ту же дедуктивную систематизацию, что и прежняя
теория 2I. Из исследований Крэйга становится ясным, что его цель со*
стояла вовсе не в том, чтобы исключить теоретические термины из
науки, а в том, чтобы обсудить вопрос об их роли в процессе
дедуктивной систематизации эмпирических утверждений.
Инструменталистский и позитивистский подходы к теории в
настоящее время подвергаются все более решительной критике со стороны
многих прогрессивно мыслящих ученых Запада. Эти ученые
подчеркивают, что цели и функции теории не ограничиваются ни
систематизацией накопленного эмпирического материала, ни использованием ее
в качестве простого инструмента для предсказаний и вычислений.
Рассматривая вопрос об элиминации теоретических терминов посредством
программ Рамсея и Крэйга, известный финский логик Я. Хинтикка
вместе со своим учеником И. Ниинилуото, приводит целый ряд аргументов
в пользу того, что «теоретические термины желательны, потому что
имеются различные преимущества, получаемые в научном
теоретизировании с их помощью»22. Действительно, теоретические термины
становятся необходимыми, когда рассматриваются вопросы о глубине
теорий, их ясности, простоте, применении и т. п. Даже в логике
индуктивная систематизация эмпирических утверждений и дедуктивное
объяснение законов становятся невозможными бее использования теоретических
терминов.
С точки зрения инструменталистов, теория не может быть ни
истинной, ни ложной, поскольку она отождествляется с инструментом,
который может быть удобным, полезным, эффективным, но не имеющим
отношения к действительности. Вот почему В. И. Ленин квалифицировал
такой взгляд как идеалистический и агностический. «Считать истину
инструментом познания,— писал он,— значит переходить уже по сути
дела, на сторону агностицизма, то есть покидать материализм» 23.
Цели и функции теории в научном познании наилучшим образом
могут быть реализованы лишь тогда, когда она не ограничивается
простым описанием явлений и систематизацией накопленного знания.
Подлинно развитая научная теория стремится раскрыть сущность
исследуемых явлений, внутренний механизм их протекания, то есть служит
не только для описания и даже предсказания явлений, а и для их
объяснения и понимания. Но такое объяснение может быть достигнуто при
условии, что теория рассматривается как некоторый концептуальный
образ определенной области изучаемой действительности. Конечно,
такой образ не остается неизменным. Он уточняется, дополняется и
совершенствуется вместе с развитием науки и общественной практики.
2' W. Craig. Replacement of Auxiliary Expressions. «Philosophical Review», 1956,
p. 65.
22 Я. Хинтикка, И. Ниинилуото. Теоретические термины и их Рамсей»
элиминация. Очерк по логике науки. «Философские науки», 1973, № 5, стр. 55.
23 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 47, стр. 246.
m

Л. С. Выготский —
исследователь проблем
методологии науки*
М. Г. ЯРОШЕВСКИЙ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
Великая революция, совершившаяся 60 лет назад в нашей стране,
коренным образом изменила весь строй социальных отношений и
произвела глубинные сдвиги в мышлении людей, в том числе людей науки.
Революция проверила силу марксистской теории в практике борьбы за
создание нового общества. Если в предреволюционный период
передовые умы России обращались к ней прежде всего в поисках ответа на
жгучие политические и идеологические вопросы, то теперь марксизм
осознается также и как могучее орудие разработки специальных
научных проблем. Под его воздействием изменяется и ситуация в науках
о человеке, в частности в психологии. В России перед революцией от
имени этой науки выступали апологеты интроспекционистских учений
о душе и ее явлениях. Их лидером был Г. И. Челпанов. Он видел
главную опасность для психологии в успехах сеченовского направления,
утверждавшего естественнонаучное понимание психики, ее
детерминации и механизмов.
После победы Октября выдвигается плеяда исследователей,
осознавших необходимость перестройки психологии на основе марксизма.
Один из них — П. П. Блонский еще в 1920 г. писал, что «научная
психология ориентируется на марксизм» К
Требовался упорный критический и созидательный труд, чтобы
реализовать в конкретных программах и разработках стимулированное
запросами социально-культурного строительства молодой советской
республики стремление переориентировать психологию как науку на
принципиально новый философский курс. Вопрос о построении психологии на
началах марксистской методологии стал ключевым для К. Н.
Корнилова и группировавшейся вокруг него молодежи, для М. Я. Басова,
психотехников и многих других. В атмосфере полемики, бушевавшей в
печати и на научных съездах, складывались различные
представления о перспективах изучения в русле диалектико-материалистической
философии механизмов человеческого поведения, его внутренних
регуляторов.
В 20-х годах одним из наиболее влиятельных психологов стал
Л. С. Выготский. Его нарастающее с годами влияние было обусловлено
тем, что он значительно глубже, чем его современники, осмыслил,
исходя из теории марксизма, исторический путь и тенденции развития
психологии. Об этом ярко свидетельствует его неопубликованный труд
«Исторический смысл психологического кризиса». В нем рассмотрен
обширный круг коренных проблем структуры и динамики не только
* По материалам неопубликованного труда Л. С. Выготского «Исторический
смысл психологического кризиса», написанного в 1926 г Рукопись этой работы в
объеме около 250 машинописных страниц включена в первый том собрания сочинений
Л. С. Выготского, которое в настоящее время готовится к печати, согласно решению
Президиума АПН СССР, издательством «Педагогика».
1 П. П. Блонский. Реформа науки. М., 1920, стр. 34

92
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
психологического, но и научного знания вообще в его соотношении со
знанием философским. Страницы этой имеющей полувековую
давность рукописи читаются так, как если бы автор размышлял над
вопросами, которые волнуют современную нам психологическую,
философскую, науковедческую мысль. Именно марксистский подход
позволил Выготскому подвергнуть эти вопросы продуктивному анализу.
В центре внимания труда Л. С. Выготского — кризисная ситуация
в психологии. Тревожные голоса по этому поводу раздавались повсюду,
как в России, так и за рубежом. В русской литературе об этом писали
Н. Н. Ла:нге, В. А. Вагнер и другие. Через год после того, как Л. С.
Выготский завершил свою рукопись, известный австрийский психолог Карл
Бюлер выпустил свою книгу «Кризис психологии». Но первая попытка
исследования и научного объяснения этого феномена с марксистских
позиций принадлежала Выготскому.
Внешним выражением этого кризиса было появление новых школ
и направлений. Понятие о школе многозначно. В данном случае
имеется в виду расщепление науки на направления или системы, сторонники
которых оперировали разными фактами и идеями, не принимали факты
и идеи друг друга.
За год до того, как Выготский завершил свою рукопись, в
Соединенных Штатах Америки Ч. Марчесон издал сборник «Психологии 1925
года». Вышедшая через несколько лет книга Эдны Гайдбредер
называлась «Семь психологии». В ту пору было много психологии, и число
их продолжало расти. Говорили не только о кризисе, но и о революции
в этой науке.
Фрейдизм, бихевиоризм, гештальтизм, персонализм — каждая из
этих систем требовала покончить с прежними представлениями о
сознании и методами его изучения. Каждая претендовала на переворот, на
открытие новой эры в психологической науке. Перед, молодой советской
психологией встал вопрос: с кем и по какому пути идти в решении
проблем психологии?
Недостаточно было декларировать общую идею о переориентации
психологии на марксизм. Необходимо было реализовать
переориентацию практически. Естественно возник вопрос: как осуществить эту
идею? Поиски шли в разных направлениях.
Путь, предложенный К. Н. Корниловым, определялся установкой
на прямое приложение принципов материалистической диалектики, ее
категорий и законов к психологической «фактуре». Он представлял
марксистскую психологию в качестве новой, синтетической школы,
способной преодолеть односторонность и «эмпиризма» с его субъективным
методом и бихевиоризма как строго объективного подхода в исследовании
поведения. Других путей искали сторонники союза марксистского учения
о психике с концепциями, возникшими на почве иных методологий и
культур. Выготский выбрал путь, ставший вскоре магистральным для
советской психологической науки.
Но для этого потребовалось прежде всего вскрыть причины и смысл
кризиса в психологии, выяснить характер отношений между
психологией как конкретной наукой и философией, а также отношений между
психологическими школами, представляющими различные традиции
и тенденции. Чтобы ответить на эти вопросы, потребовалось обратиться
к теории.
* * *
Став на почву марксизма, Выготский неизбежно должен был
радикально разойтись в своем научно-рефлексивном анализе с теми, кто
следовал идеалистической методологической линии. Его расхождения
важны и поучительны для теории науки, для решения вопроса о том,
как ее строить.

Л. С. ВЫГОТСКИЙ — ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ 93
В этом плане особый интерес представляет его полемика со
швейцарским психологом Л. Бисвангером, выступившим с планом «критики
психологии», под которым подразумевалось рассмотрение основных
понятий этой науки, ее логики, способов ее внутренней организации.
Замысел состоял в том, чтобы создать особую науку о последних
основаниях и общих принципах психологического познания. В атмосфере
кризиса этот замысел ассоциировался с надеждой возвыситься над
противоречиями школ и систем и утвердить единство науки посредством
методологических обобщений. Идеалистический подход придал
стремлению к единству психологии ложную направленность.
Общая наука мыслилась Л. Бисвангером, говоря современным
языком, как метатеория, изучающая структуру и связь понятий самих по
себе, безотносительно к воспроизводимой ими реальности. Ото-рважность
логического строя науки, ее интеллектуальных структур от объективной
действительности означала их оторванность также и от исторического
процесса. Ведь только погружаясь в него, только благодаря ему
человеческое сознание соединяется, с миром. Таким образом идеализм
сочетался с принципиальным аисторизмом. На таких началах и сложилась
версия о методологии науки как особой области, не имеющей оснований
ни в чем, кроме как в самой себе, предписывающей правила построения
теорий и наводящей порядок в конкретных дисциплинах.
Выготский же считал, что для психологии создание «общей науки»
является важнейшим заданием века. В противоположность
идеалистическому методу он наметил эскиз этой науки, исходя из марксистской
интерпретации теоретического знания, из принципов отражения и
историзма. Какой бы высокой ни являлась абстракция, в ней всегда содержится
сгусток конкретно-реальной действительности «хотя бы и в очень
слабом растворе», писал он. Поэтому и «общая наука», синтезируя научное
знание, выделяя его основания и регулятивные принципы, имеет дело
не с «чистыми» понятиями, а с понятиями, отображающими такие
стороны психической реальности, для постижения которых
концептуальный аппарат частных психологических дисциплин недостаточен.
Общая наука зарождается, как говорит опыт высокоразвитых
дисциплин типа физики и биологии, на стадии зрелости. Психология
подошла к историческому моменту, когда ее дальнейшее движение без
общей науки стало невозможным2. Этот запрос на общую науку
выражает не потребности логики формирования знаний самих по себе, но
прежде всего потребности практики. Психология бессильна
справиться с обступающими ее со всех сторон практическими задачами, не
создав собственной логико-методологической инфраструктуры.
Мнение о первостепенной важности проблемы общей психологии,
пишет Выготский, «исходит не от философов, для которых обобщение
сделалось профессиональной привычкой, даже не от
теоретиков-психологов, но от психологов-практиков, разрабатывающих специальные
области прикладной психологии, от психиатров и психотехников,
представителей наиболее точной и конкретной части нашей науки» (§1).
Общую науку можно определить как науку, получающую материал
из ряда частных научных дисциплин и производящую дальнейшую об-
2 По мнению Выготского, понятие общей психологии не совпадает с понятием т е-
оретической психологии. Теоретическую психологию — «в сущности, психологию
взрослого нормального человека следовало бы рассматривать как одну из
специальных дисциплин наряду с зоопсихологией и психопатологией. То, что она играла и до
сих пор отчасти продолжает играть роль какого-то обобщающего фактора,
формулирующего до известной степени строй и систему специальных дисциплин, снабжающего
их основными понятиями, приводящего их в соответствие с собственной структурой,—
это объясняется историей развития науки, но не логической необходимостью. Так на
деле было, отчасти есть и сейчас, но так вовсе не должно быть и не будет, потому
что это не вытекает из самой природы этой науки, а обусловлено внешними,
посторонними обстоятельствами; стоит им измениться, как психология нормального человека
утратит эту свою руководящую роль» (§1).

94
M. Г. ЯРОШЕВСКИП, Г. С. ГУРГЕНИДЗС
работку и обобщение этого материала, что невозможно внутри каждой
отдельной дисциплины. Оперируя фундаментальными понятиями
(категориями) и объяснительными принципами, общая наука выполняет роль
методологии по отношению к конкретному эмпирическому
исследованию. Общая наука остается хотя и высшим, но неотъемлемым разделом
конкретно-научного познания. Она критична, но в ином смысле, чем
полагали сторонники априоризма.
В противовес Бисвангеру, который считал, что критика понятий
должна составить особое логико-методологическое направление,
Выготский исходил из того, что понятия непрерывно критикуются в
практике, в повседневном труде ученого, путем их соотнесения с реальными
фактами, с эмпирическими данными. Каждый шаг вперед
предполагает и критику понятия с точки зрения факта и критику факта с точки
зрения понятия. Выготский полагал, что всякое открытие в науке есть
всегда вместе с тем и акт критики понятия. Так, И. П. Павлов, открыв
при помощи старого понятия о рефлексе новый факт
(условно-рефлекторного слюноотделения), подверг тем самым критике это понятие,
неотъемлемым признаком которого считалась неизменная связь между
раздражителем и реакцией. Вместе с тем открытие нового понятия
(условного рефлекса) позволило совершенно иначе, чем прежде,
осмыслить давно известные факты («при виде пищи текут слюнки»), придать
им статус научных.
Такое взаимодействие понятия и факта, теоретических и
эмпирических компонентов знания непрестанно совершается в науке. На более
высоком уровне, где понятия-факты частных дисциплин становятся
материалом для дальнейшей критики и переработки, благодаря чему
создаются наиболее общие, а поскольку в них «сгущается»
действительность, то и наиболее содержательные абстракции, это взаимодействие
образует предмет общей науки. Ее можно назвать также методологией
в смысле учения о способах, путях, приемах конкретно-научного
познания, но опять-таки имея в виду, что «орудийность» (способ обработки
эмпирического материала) присуща даже самому элементарному
понятию. «В частной науке,— пишет Выготский,— мы пользуемся понятиями
как орудиями познания фактов, но пользование орудиями есть вместе
с тем проверка их, изучение и овладение, отбрасывание негодных,
исправление, создание новых. ...Самый выбор нужных для познания
данных фактов понятий... требует, помимо анализа фактов, еще и анализа
понятий. Ведь если бы понятия, как орудия, были заранее
предназначены для определенных фактов, то вся наука была бы излишняя...
Научное познание от регистрации факта отличается актом выбора научного
понятия, то есть анализом факта и анализом понятия» (§ 5).
Общая наука «перенимает», возводит в более высокий раш это
оперирование понятиями, теперь уже — соответственно ее предмету —
наиболее общими понятиями (категориями). Она, таким образом,
определяет предмет и метод любых форм научно-психологического
исследования, на какие бы объекты оно ни распространялось.
Методология конкретной науки складывается под влиянием
философии, но имеет свой собственный статус, определяемый природой
предмета этой науки, исторической разверткой ее категориальных структур.
Методологическое исследование психологических понятий, методов,
объяснительных принципов не является поэтому философской
«светелкой», пристроенной к науке. Оно порождается в связи с запросами
конкретной науки и составляет ее неотъемлемую часть.
Идея о нераздельности двух способов исследования науки —
логического и исторического — стала краеугольным камнем всей
теоретической конструкции Выготского.
Научная методология на исторической основе возможна потому,
что закономерность, повторяемость, правильность присущи самому про-

Л. С. ВЫГОТСКИЙ - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ 95
цессу познания, его историческому бытию. Из объективной логики
развития процесса, скрытой за неповторимостью событий, записанных в
памяти науки, извлекаются общие формулы, из которых выводимы и
предсказуемы эти события. «Закономерность в смене и развитии качества
идей,— замечает Выготский,— возникновение и гибель понятий, даже
смена классификаций и т. п.— все это может быть научно объяснено
на почве связи данной пауки: 1) с общей социально-культурной
подпочвой эпохи, 2) с общими условиями и законами научного познания*
3) с теми объективными требованиями, которые предъявляет к
научному познанию природа изучаемых явлений на данной стадии их
познания, то есть в конечном счете с требованиями объективной
действительности, изучаемой данной наукой» (§ 3).
* * *
Тот факт, что психология уже осознала необходимость общей науки
(методологии), но еще не была в состоянии произвести ее на свет,
рассматривается Выготским как свидетельство кризиса психологии.
«Причину кризиса мы понимаем,— пишет он,— как движущую силу его,
а потому имеющую не исторический только интерес, а руководящее —
методологическое значение, так как она не только привела к созданию
кризиса, но и продолжает определять его дальнейшее течение и
судьбу. Причина эта лежит в развитии прикладной психологии, приведшей
к перестройке всей методологии науки на основе принципа практики,
то есть к превращению ее в естественную науку. Этот принцип давит
на психологию и толкает ее к разрыву на две науки; он обеспечивает
в будущем правильное развитие материалистической психологии.
Практика и философия становятся во главу угла» (§ 13). Острая
потребность в методологии побуждает отдельные структурные звенья науки
производить «замещающие действия». Роль, которую по праву должна
была сыграть общая психология, и только она, пытаются присвоить
частные дисциплины — детская психология, патопсихология,
зоопсихология и другие, которые возводят свои, действительные лишь для
ограниченного круга явлений понятия-факты в «ранг» общепсихологических
категорий.
Поразительное сходство наблюдается между эволюцией самых
различных психологических концепций — от частного открытия в
специальной дисциплине к последующему распространению своих идей на всю
психологию и затем на человеческое знание в целом. Так
обстояло дело с фрейдизмом, рефлексологией, гештальтизмом и
персонализмом. Они проделывали этот путь с удивительным однообразием,
выражая тем самым в неадекватной форме назревшую потребность в общей
науке, придающей благодаря своим фундаментальным абстракциям
единство и внутреннюю связь понятиям и фактам психологии,
определяющей ее предмет в качестве единой науки, а не беспорядочного
конгломерата феноменов. «Что наиболее общего у всех явлений, изучаемых
психологией, что делает психологическими фактами самые
разнообразные явления — от выделения слюны у собаки и до наслаждения
трагедией, что есть общего в бреде сумасшедшего и строжайших выкладках
математика?» (§ 2),— спрашивает Выготский. Традиционная
психология считает этим общим акт или явление сознания, рефлексология —
акт поведения, психоанализ — бессознательное. В каждой системе
существуют различные, непереводимые на язык другой системы факты,
классификации, законы. Чтобы преодолеть их расщепленность и
несовместимость, нужны новые категории, объяснительные принципы,
образующие науку второго порядка.
В противовес тем, кто видел в кризисе только распад, только
крушение всех устоев, кто чувствовал себя — по словам известного
русского психолога Н. Н. Ланге — «в положении Приама на развалинах

95
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
Трои», Выготский считал, что в кризисе действует не только
разрушительное, но и созидательное начало.
Работники, непосредственно связанные с практикой научного чело-
векопознания и человекоизменения, с большей остротой, чем кто бы то
ни было, осознают потребность в том, чтобы критически
проанализировать разрозненные факты, гипотезы, эмпирические обобщения,
свести «начала и концы знания».
Трудности решения этой задачи усугубляются тем, что в организме
науки оказались «сращенными» гетерогенные компоненты —
каузальная, естественнонаучная психология и психология индетерминистская,
телеологическая. Кризис показал, что их сосуществование нетерпимо,
что их необходимо «рассечь», что продуктивное изучение психической
регуляции поведения возможно только в качестве каузального. История
вынесла свой приговор.— она показала нищету и бесперспективность
индетерминизма. Нужно было обладать большой зоркостью, чтобы за
сонмом больших и малых школ, теснившихся на психологической сцене,
увидеть два главных направления — каузальное и индетерминистское
и констатировать обреченность второго.
Внимание большинства психологов приковывали события,
происходившие на поверхности, где фрейдизм, функционализм, персонализм,
бихевиоризм, гештальтизм провозглашали — каждый в отдельности —
свое кредо в противовес «старой» эмпирической психологии с ее
стерильным анализом сознания.
Выготский рассматривал все развитие психологии, начиная от
учения Аристотеля об ассоциациях и до новейших концепций, как
конфронтацию двух главных направлений, совершающуюся внутри всех
прежних систем,— эмпиризма, гештальт-психологии, персонализма,
психологии поведения и других систем, с какой бы решительностью они
ни претендовали на цельность и непротиворечивость- своих построений.
«Существуют две психологии — естественнонаучная,
материалистическая и спиритуалистическая: этот тезис вернее выражает смысл
кризиса, чем тезис о существовании многих психологии; именно психологии
существует две, т. е. два разных, непримиримых типа науки, две
принципиально разных конструкции системы знания; все остальное есть
различие в воззрениях, школах, гипотезах... Борьба действительно происходит
только между двумя тенденциями, лежащими и действующими за
спиной всех борющихся течений» (§ 11).
Кризис показал, что никакая иная психология, кроме
детерминистской, в качестве научной невозможна. В этом и состоит его глубинный
исторический смысл. Ограниченность прежнего детерминизма
обусловлена тем, что у него не было ресурсов подняться до уровня
естественнонаучной трактовки человеческого сознания —
общественно-исторического по своей природе. Это и оставляло почву для процветания
телеологических воззрений, выступавших под именами различных
психологии: «описательной» (Дильтей), «интенциональной» (Брентано),
«феноменологической» (Гуссерль, Пфендер), «аксиологической» (Мюнстер-
берг), «персоналистической» (Штерн) и др.
Историзм был чужд и тем концепциям, в которых имелась
естественнонаучная струя,— бихевиоризму, гештальт-психологии,
функционализму. Их философская ориентация препятствовала выходу из
кризисной ситуации, требовавшей, как отмечалось, создания общей науки
в качестве методологии психологического исследования.
Такая конкретно-научная методология, будучи единственно
законной преемницей одной из двух тенденций, определявших путь
психологии во все предшествующие века — а именно естественнонаучной,—
может быть, по Выготскому, развита только на фундаменте, который
«презрели» прежние строители, на фундаменте диалектического
материализма.

Л. С. ВЫГОТСКИЙ - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ИРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ 97
* * *
Марксистскую психологию Выготский рассматривал не как одну
из школ (как говорили, например, об ассоцианистской,
экспериментальной, эйдетической и других школах), а как единственно научную
психологию. В отличие от авторов, которые, утратив чувство историзма,
требовали от психологии «покончить с прошлым» и «начинать
сначала», Выготский полагал, что преобразование психологии на основе
марксизма вовсе не означает отбрасывания всей ее предшествующей
работы. Каждое усилие свободной мыели овладеть психикой, каждая
попытка ее детерминистского исследования подготавливали будущую
психологию и потому необходимо войдут в трансформированном виде в ее
состав.
Стихийно развивавшееся под давлением социальной практики
естественнонаучное направление в психологии остановилось на пороге
детерминистского объяснения человеческой психики, поскольку ее
детерминация носит социально-исторический характер. В силу этого
объяснительные понятия естественных наук недостаточны для
построения новой психологии, в задачу которой входит раскрытие законов,
действительных для всех уровней психики, включая ее самые высшие
формы, определяемые взаимосвязью человеческой личности с миром
исторически развивающейся культуры. В то же время, будучи
непосредственной преемницей достижений предшествующей естественнонаучной
психологии, психология, базирующаяся на марксизме, может, согласно
Выготскому, рассматриваться в широком смысле как естественная
наука. Очевидно, что в данном контексте к естественным явлениям
Выготский относит не только явления, изучаемые науками о природе —
неорганической и органической. Так же, как развитие
общественно-экономической формации в учении Маркса, так и развитие психики должно
рассматриваться как естественноисторический процесс. Такой подход
позволял, сохраняя органические связи психологии с естествознанием,
перевести исследование детерминации явлений психики на новый
уровень. Последующее творчество Выготского показало плодотворность
такого методологического подхода для выработки конкретно-научных
представлений о детерминации истинно человеческих психических
актов — внимания, памяти, воображения, мышления. Следует, однако,
отметить, что в рассматриваемой работе Выготский лишь поставил
вопрос о необходимости переориентации психологии на новые пути, по
которым в дальнейшем продвигались многие советские психологи.
Философия марксизма трактуется Выготским как адекватная
собственным потребностям психологической науки, ищущей выход из
кризиса, а не как, нечто привнесенное со стороны по воле лиц, затеявших
реформу психологии, исходя из политических или идеологических
соображений (таково было, в частности, мнение Челпанова). Объяснение
Выготским кризиса психологии сложилось под влиянием ленинского
анализа кризисной ситуации, назревшей на рубеже века в естественных
науках, развитие которых требовало новых методологических решений,
диалектико-материалистическнх по своей сути. В трудах классиков
марксизма Выготский видел образец того, как применять это
философское учение к конкретной науке, отображающей в своих исторически
развивающихся понятиях определенный аспект природного и (или)
социального бытия.
Эту задачу невозможно было решить путем прямого
распространения универсальных категорий и законов материалистической диалектики
на область конкретно-научного познания. Бесплодным были другой путь,
когда в отдельных высказываниях классиков марксизма пытались
найти психологию в готовом виде, то есть решение вопроса о специфике и
закономерностях психики. Для применения марксизма к той или иной

98
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
науке необходимо выработать методологию, то есть такую систему
опосредствующих, конкретных понятий, которые могут быть применимы к
масштабу именио этой науки. «Нельзя сейчас,— писал Выготский,—
исходя из принципов универсальных,— равно приложимых к физике и
психологии,— не конкретизировав их в методологии, прямо подойти к
частному психологическому исследованию. ...Нельзя в верстах измерить
человеческий рост, для этого нужны сантиметры» (§ 15).
В «Капитале», как подчеркивал Выготский, общие принципы
диалектики «работают» опосредованно (через категории стоимости,
класса; товара, ренты и т. д.). По такому же образцу, полагал Выготский,
должна строиться любая, ориентирующаяся на марксизм конкретная
наука. Психологин нужен свой «Капитал». «Предварительно можно
искать у учителей марксизма,— пишет Выготский,— не решения
вопроса, даже не рабочей гипотезы, потому что они создаются на почве
данной науки, а метода ее построения. Я не хочу узнать на даровщину,
скроив пару цитат, что такое психика, я хочу научиться на всем
методе Маркса, как подойти к исследованию психики» (§ 15).
Перед глазами Выготского был опыт «выведения» частных
психологических феноменов из законов диалектики, когда «сталкивались
лбами» универсальные принципы с эмпирическими истинами. Опытами
подобной «дедукции» были полны выпущенные в ту пору учебники
психологии «с точки зрения диалектического материализма».
Воспроизвести в познавательных формах объективную диалектику
психического призвана диалектика (методология) психологического
познания, являющаяся стержнем науки, общей по отношению ко
множеству частных психологических дисциплин. Тем самым выступает
иерархия уровней исследования: высший уровень представлен философией,
за ним выстраивается методология общей психологии. Ее ресурсами
питаются на следующем уровне иерархии частные психологические
дисциплины.
Последние, в свою очередь, непосредственно смыкаются с
практикой воздействия на человека и преобразования его, с различными
формами воспитания и обучения, выработки трудовых навыков,
организации деятельности, лечения и т. д. При этом намечается движение не
только «сверху вниз» — от философии через общую науку и частные
дисциплины к практике, но и в обратном направлении — «снизу вверх» — от
практики, обобщаемой, интегрируемой в частных дисциплинах, к общей
психологии, категориальный аппарат которой суммирует их
«суверенитеты».
В этом «круговороте» решающим фактором, началом и концом
всего процесса является практика. Она непосредственно входит в
психологическое познание, а не только выступает в качестве ejro
проверочного средства. При этом само научное исследование трактуется
Выготским как особая форма практической деятельности, производная по
отношению к другим способам воздействия человека на природу и на
другого человека, но вместе с тем способная придать этому теперь
уже «онаученному» воздействию несравненно большую эффективность,
чем на преднаучном уровне.
* * *
Наука представляет собою, по Выготскому, внутренне
связанную систему. Каждый ее компонент (факт, термин, методический
прием, теоретический конструкт) получает свой смысл от целого, которое
проходит ряд фаз, сменяющих друг друга с неотвратимостью, подобной
переходу от одной общественно-экономической формации к другой.
Важное значение в методологических исследованиях, по мнению
Выготского, приобретает проблема языка науки, проблема слов, тер-

Л. С. ВЫГОТСКИЙ — ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ 99
минологии. «Язык,— писал он,— обнаруживает как бы молекулярные
изменения, которые переживает наука; он отражает внутренние,
неоформившиеся процессы — тенденции развития, реформы и роста».
Язык науки является инструментом анализа, орудием мысли. Его может
развивать лишь тот, кто занимается исследованием и открывает новое
в науке. Открытие новых фактов и возникновение новых точек зрения
на факты требуют новых терминов. Таким образом, речь идет не о
таком словотворчестве, когда выдумываются новые слова для
обозначения уже известных явлений, подобно наклеиванию этикетки на готовый
товар, а именно о словах, которые рождаются в процессе научного
творчества. Одним из выражений кризиса психологии явилось то, что ее
язык страдал пестротой, неточностью, мифологичностью. Между тем
ни одна наука не может нормально развиваться, если она не
вырабатывает собственный язык. Огромную роль языка в развитии и
совершенствовании науки, отмечал Выготский, мож-но видеть на примере физики,
химии и особенно математики. А «психологический язык современности
прежде всего недостаточно терминологичен; это значит, что психология
не имеет еще своего языка». Словарь психологии представляет собой
конгломерат из трех групп слов: 1) слов обиходного, повседневного
языка, который не может стать языком науки, так как его слова
смутны, неточны, полисемичны; 2) слов философского языка. Они
непригодны для психологии, во-первых, потому, что они многозначны вследствие
борьбы философских школ и, во-вторых, потому, что, будучи перенесев-
ным« из философии в психологию, они теряют связь со своим прежним
смыслом; 3) слов, заимствованных из естественных наук и
употребляемых в переносном смысле (например, энергия, сила, интенсивность и
др.). Научные термины, взятые из других наук, прикрывают ненаучные
понятия. Язык не нейтрален и не пассивен по отношению к науке; он ее
активный компонент, непосредственный участник всех событий,
происходящих в науке. Слово-термин в вышеотмеченном смысле является
главным орудием интеллекта в исследовательском процессе. Оперирование
им выступает как творческая операция, позволяющая вскрыть в
психической реальности новые, неизведанные пласты.
Поскольку психология является экспериментальной наукой, то для
решения своих задач она использует различные аппараты, приборы,
устройства, выполняющие функции орудий. Однако развитие
экспериментальной техники в психологии таит опасность ее фетишизации и
может породить надежду на то, что само по себе применение
экспериментальной техники способно открыть новые научные факты. Подобное
увлечение аппаратной техникой без теоретических предпосылок, без
понимания того, что она играет лишь вспомогательную роль, наносит
ущерб научному творчеству, порождает, по выражению Выготского,
«фельдшеризм в науке». «Фельдшеризм в науке», по Выготскому,—
это отрыв технической исполнительской функции исследования
(обслуживание аппаратов по известному шаблону) от научного мышления.
Такой отрыв отрицательно сказывается и на самом мышлении,
поскольку вся тяжесть исследовательской работы переносится с
оперирования словами-терминами на бездумное оперирование приборами. В
результате слова, не наполняясь новым содержанием, начинают
оскудевать, перестают выполнять присущую им роль важнейших
инструментов мышления.
Мы видим, что основа анализа методологических проблем
научного исследования для Выготского не умозрительные конструкции, а та
«молекулярная» работа со словом, понятием, прибором, научным
фактом, которая по1Вседнев!НО происходит в процессе лабораторного
исследования. ' ч"; "u,fl
За несколько десятилетий до того, как утвердился современный
системный подход, Выготский уже реализует его в своем анализе науки,

100
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г, С. ГУРГЕНИДЗЕ
следуя марксистским принципам, согласно которым системность и
историзм неотделимы. Представление о системности науки, позволяющее
раскрыть своеобразие ее строения, Выготский соединяет с принципом
ее социальной обусловленности.
* * *
Развитая Выготским теория кризиса науки представляет не только
исторический интерес. Она актуальна и поныне в плане разработки
марксистского учения о научном познании как социально
детерминированном, диалектически противоречивом процессе с его пиками и
спадами, кризисными и революционными ситуациями.
Вопрос о природе кризисных ситуаций и путях их разрешения
привлекает в наши дни и методологов науки в капиталистических странах.
Широко известна, например, трактовка кризисных явлений в науке
американским историком науки Томасом Куном. По Куну, кризис
разгорается, когда накапливаются факты — аномалии, несовместимые с
господствующей парадигмой. Размывая ее, они подготавливают
революцию в науке. В конце концов прежняя парадигма рушится и научное
сообщество сплачивается на основе новой парадигмы.
На материале событий в психологии Выготский вскрыл иные
детерминанты кризисных явлений. Он отверг позитивистское
представление о «чистых» фактах (за которым стояла версия, будто источником
познания служат «сенсорные данные», а не отображаемая в чувственном
опыте и постигаемая посредством сознания объективная реальность).
Ведь научное исследование может оперировать только такими фактами,
которые прошли понятийную обработку. Уже называя предмет, мы
классифицируем его, выделяем с помощью слова-орудия в бесконечном
многообразии признаков существенные в определенном отношении.
Поскольку же «обрабатывающая сила» исходит от мышления,
погруженного в независимый от него объект, то понятийная обработка
факта — не что иное, как более адекватная, более содержательная
(чем на допонятийном уровне) познавательная реконструкция этого
объекта.
Кризис, по Выготскому, зарождается не при столкновениях
новых фактов с господствующей структурой знаний, а при назревании
порождаемой и стимулируемой практикой потребности в переходе от
частных теоретических схем к более общим, вводящим эти частные схемы
в контекст, в котором их понятия-факты обнаруживают свой
глубинный категориальный смысл. В период, когда общая схема еще не
сложилась, но время для этого уже созрело, на ее место, как мы видели,
устремляются частные концепции. Их противоборством отмечена
внешняя картина кризиса, которая прежде всего и бросается в глаза.
По Куну, между парадигмой старой и новой нет ни общности, ни
связи. Между ними не может быть отношений включения. Одна
исключает другую.
Подход Выготского позволяет понять диалектику эволюционных
(кумулятивных) и революционных моментов в развитии позитивного
знания. Для понимания природы и смысла кризиса в науке необходимо,
согласно Выготскому, выйти за пределы взаимоотношений между
теориями и фактами в движении научного знания. Не само по себе
рассогласование теоретического и эмпирического стимулирует и направляет
это движение. Силы, действующие внутри самой науки, выступают на
уровне прикладных исследований, непосредственно связанных с
практикой — воспитательной, промышленной, медицинской и др. Именно
практика требует построения такой методологии, без которой само
научно-практическое воздействие на человека не может быть
эффективным.

Л. С. ВЫГОТСКИЙ - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ Ю1
«Диалектическое единство методологии и практики, с двух концов
приложенное к психологии,— судьба и удел одной психологии; полный
отказ от практики и созерцание идеальных сущностей — удел и судьба
другой; полный разрыв и отделение друг от друга — их общий удел
и общая судьба. Разрыв этот начался, происходит и закончится по
линии практики» (§ 13).
Именно практика в ее (нераздельности с новой методологией
окончательно расщепит два магистральных направления в психологии, борьба
которых определяет общую картину -кризиса.
Такое объяснение движущих факторов кризиса науки радикально
отличалось от попыток ограничиться в трактовке этого феномена
обращением к процессам, происходящим исключительно на уровне теории.
Рассмотренная выше куновская концепция трактует кризис как
сугубо интранаучное явление. Правда, Т. Кун полагает, что ему удалось
соединить логическое с социальным, поскольку носителем парадигмы,
источником кризисов и революций в науке является не отдельный ум,
а сообщество ученых.
Однако это сообщество выступает у Куна как замкнутое в себе
автономное образование. Напротив, согласно Выготскому, нельзя
понять кризис, не выйдя за пределы науки, не проанализировав ее
глубинные связи с общественной практикой. Именно она воздействует на
переработку понятийного материала, определяет сдвиги в структуре
познания, рождает потребность в критике систем и в построении науки
второго порядка — общей психологии.
Выготский раскрывает тесную и вместе с тем чрезвычайно сложную
и опосредствованную связь между фактами самой науки и
мировоззренческими идеями. Возникая на конкретной социально-исторической почве,
эти идеи входят в ткань самого научного «организма», в его
эмпирический состав. Они являются не внешним по отношению « науке фоном, а
ее интегральным, конституирующим компонентом, представленным в
самих конкретно-научных понятиях. Прослеживая эволюцию нескольких
крупных психологических школ (психоанализа, рефлексологии, геш-
тальтпсихологии и персонализма), Выготский показывает закономерную
тенденцию к отщеплению идеи от понятия, как затем эта идея спераа
соединяет психологию с другими науками, а потом, включаясь в ту или
иную философскую систему, раздувается, как «лягушка,
раздувшаяся в вола», до масштабов универсального принципа и целого
мировоззрения.
«Как это ни странно, но именно доведенная до философской
формы, казалось бы, затуманенная многими наслоениями и очень далекая
от непосредственных корней и породивших ее социальных причин, идея
на самом деле только теперь открывает, чего она хочет, кто она, из
каких социальных тенденций возникла, каким классовым интересам
служит. Только развившись в мировоззрение или приобретя связь
с ним, частная идея из научного факта опять становится фактом
социальной жизни, то есть возвращается в то лоно, из которого она
возникла» (§ 3).
Идея гораздо легче обнаруживает свою социальную природу как
факт философский, чем как факт научный. По каналам мировоззрений
противоборство реальных социальных сил воздействует на ход
научного развития.
Критика Выготоким научных школ, претендовавших на строго
эмпирический характер своих построений, якобы совершенно
независимых от каких бы то ни было мировоззренческих, философских
предпосылок, не была декларативной. Глубоко и тщательно проанализировав
опыт развития этих школ и их историческую судьбу, Выготский
убедительно показал, что за мнимой эмпиричностью и беспредпосылочно-
ностью этих школ действовали определенные социально-философские

102
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
силы, приведшие указанные школы от эмпирических констатации через
установление отношений психологии с другими частными дисциплинами
к претензиям на всеохватывающие мировоззрения.
* * *
Рассмотренная нами рукопись запечатлела движение мысли
Выготского перед тем, как он развернул конкретно-научную программу
своих исследований, в основу которой легла его
культурно-историческая или инструментальная концепция. Согласно этой концепции,
психолог призван изучать инструменты (орудия, знаки), посредством
которых «натуральные» психические процессы превращаются в
культурные, внешние операции «уходят вовнутрь», интериоризуются, образуя
устройство, обычно принимаемое за изначально данный индивид и не
отчуждаемый от него субъективный мир. От этих идей принято вести
«психологическую родословную» Выготского. По традиции их заносят на
первую страницу летописи его школы.
Обращение к его неопубликованному труду о кризисе в психологии
решительно меняет ретроспективу, проливает свет на огромную
методологическую работу, предшествовавшую специально научным
достижениям, с которыми стало в дальнейшем ассоциироваться имя Выготского.
Выготский — философ, методолог, теоретик науки сказал свое слово до
того, как появился Выготский — исследователь высших психических
функций, автор культурно-исторической концепции в психологии, лидер
одной из главных советских психологических школ. Было ли это слово
услышано? Рукопись лежала неопубликованной. Однако нет сомнений,
что ее идеи не остались «безработными». Истории известны
прецеденты, когда мысли, опережающие свой век, будучи изложены на бумаге,
не поступали в научный оборот. Неопубликованные записные книжки
Леонардо да Винчи и заметки Дидро в опровержение гельвециева
трактата «О человеке» представляют интерес как документы большой
прогностической ценности. На идейную атмосферу своей эпохи, однако, они
не повлияли. Подобный вывод вряд ли правомерен в отношении
рукописи Выготского. Автора окружали соратники по борьбе за новую
психологию и м'ногочисленные ученики. Нет сомнений, что в общении с ними
он развивал положения, знакомые нам из неопубликованного
материала. Он обучал их своему восприятию и анализу природы научного
знания, и это стало методологическим подтекстом последующей
деятельности.
Опыт Выготского — это пример, как мы бы сейчас сказали, науко-
ведческой рефлексии, предварявшей построение позитивной системы.
Это своеобразная «критика психологического разума», но критика,
базирующаяся на «просвечивании» его исторических судеб, на анализе
реальных фактов. Вполне понятно, что здесь говорится о фактах в
совершенно ином смысле, чем тогда, когда имеется в виду обычная
научная эмпирия.
Выготский подчеркивал, что он исходит из анализа фактов
«в высшей степени общего порядка и отвлеченного характера, как та
или иная психологическая система и ее тип, тенденции и судьба
различных теорий, те или иные познавательные приемы, научные
классификации и схемы и т. д.», что он рассматривает их не с
абстрактно-логической точки зрения, а «как определенные факты в истории науки,
как конкретные, живые исторические события в их тенденции, в их
противоборстве и реальной обусловленности.., в их
познавательно-теоретической сущности, то есть с точки зрения их соответствия той
действительности, для познания которой они предназначены» (§ 2). Здесь под
фактами подразумеваются феномены развития науки как особого
«организма».

Л. С. ВЫГОТСКИЙ - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ-ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ ЮЗ
В этом контексте в качестве фактов выступают теоретические
концепции, восхождение и падение научных истин и целых систем,
кризисные ситуации и т. п. Такие «метафакты» требуют и своих теорий,
отличных от конкретно-научных.
Это хорошо понимал Выготский, когда писал о научном
исследовании самой науки. Не рискуя впасть в преувеличение, скажем: науковед-
ческая рефлексия, исторически ориентированный анализ проблем
логики и методологии познания стали необходимой предпосылкой всего
последующего творчества Выготского.
Он исходил не из априорных соображений о том,, как вро.фще
возможна научная психология, а из проникновенного исследования
исторически достоверных форм реализации этой возможности. История
являлась для него огромной лабораторией, гигантским экспериментальным
устройством, где проходят испыта/ние гипотезы, теории, школы.
Прежде чем заняться экспериментальной психологией, он проник
в опыт работы этой лаборатории. Прежде чем сделать своим объектом
мышление и речь ребенка, он рассмотрел плоды умственной
деятельности людей в ее высшем выражении, каковым является построение
научного знания. Его как бы направляло известное марксистское положение
о том, что высокоразвитые формы дают ключ к раскрытию тайны
элементарных. Вот он говорит, например, о том, что слово представляет
«эмбрион науки». Изучает же не эту эмбриональную форму, а
функцию научного термина — слова, несущего высшую смысловую нагрузку.
Вот он обсуждает вопрос «об обороте понятий и фактов с прибылью
понятий» применительно к эволюции науки. Впоследствии масштабы
изменяются. Выясненное на макроуровне ведет к объяснению развития
понятий у детей.
За системной трактовкой коллективного научного разума
последовало учение о системном строении индивидуального сознания. За
сравнением научных понятий с орудиями труда, изнашивающимися от
употребления, последовала инструментальная психология с ее постулатом
об орудиях — средствах освоения мира и построения его внутреннего
образа.
Все коренные вопросы познавательной активности человека —
соотношение теоретического и эмпирического, слова и понятия, способы
оперирования понятием как особым «орудием» и благодаря этому
изменения его предметного содержания, реального практического действия
и его интеллектуального коррелата — были сперва рассмотрены на
материале развивающегося научного знания. Лишь после того, как они
были выверены на этой особой культуре, Выготский обратился от
опыта исторического к опыту психологическому. В ребенке он увидел
маленького исследователя, действующего по тем же правилам, что и
исследователь взрослый.
Диалектику познания — принципы историзма и отражения
Выготский постиг, как мы видели, не умозрительно, а на особой исторической
«эмпирии», ставшей плацдармом для методологического наступления
на твердыни, которыми не смогла овладеть прежняя детерминистская,
естественнонаучная психология.
Один из главных его выводов сводился к положению о том, что
возникновение и смена идей совершаются не по произволу отдельных
героев исторического процесса, но с необходимостью, подобной
действию «стальной пружины». Поскольку ученый является порождением
своей эпохи, то объяснить ход его идей можно, лишь выяснив
характер и «состав» этой эпохи, ее запросы и тенденции.
Социальный строй, возникший в нашей стране в результате
Октябрьской революции, поставил перед психологией совершенно особые
задачи. Под воздействием новой социальной практики и нового
мировоззрения сформировалась концепция Выготского.

1C4
M. Г. ЯРОШЕВСКИИ, Г. С. ГУРГЕНИДЗЕ
«Наша наука,— писал он, завершая рукопись,— не могла и не
может развиться в старом обществе. Овладеть правдой о личности и
самой личностью нельзя, пока человечество не овладело правдой об
обществе и самим обществом» (§ 16).
* * *
За полстолетия, отделяющие от современного читателя картину
кризиса психологии, какой ее представил и интерпретировал
Выготский в этом неопубликованном труде, многое изменилось в облике и
характере этой науки. По властному велению практики она,
стремительно продвинувшись в прежних направлениях, проникла во
множество новых, теперь уже трудно обозримых областей.
Ее связи и взаимодействия с другими науками — естественными,
общественными, техническими,— способствуя ее экспансии и прогрессу,
привели к ее дальнейшей дифференциации, к углублению ее
расщепленности на отрасли, теряющие внутреннее родство. Успехи
междисциплинарных последовамий, позитивное значение которых очевидно, нередко
создают парадоксальную ситуацию в психологии: порой отдельная
частно-психологическая дисциплина оказывается более тесно
связанной со смежной (непсихологической) наукой, чем с другими разделами
собственно психологического знания. Границы психологии ныне
оказались не только широко развернутыми, но и размытыми.
При методологической беспечности это неизбежно влечет за собой
«смешение языков», а в силу нераздельности языка и мысли оскудение
последней. Нередко возникают комбинации самых разноприродных
конструктов, когда, по язвительному замечанию Выготского, «берется
хвост от одной системы и приставляется к голове другой, а в
промежуток вдвигается туловище от третьей». Элементы этих комбинаций
заимствуются откуда угодно — из кибернетики и социологии, теории
принятия решений и тривиальных описаний сознания, психофизики и
антропометрии. Иногда все это скрепляется магическим словом «система»
и снабжается немудреным математическим аппаратом, призванным
придать скопищу гетерогенных элементов видимость цельности,
научности и точности.
Широкое использование компьютерной техники, обеспечивая
автоматическую обработку экспериментальных данных, освобождая мозг
исследователя от рутинных операций, создает простор для поиска
новых проблем и решений. Но оно же таит опасность углубления того
«фельдшеризма в науке», против которого восставал Выготский, имея
в виду феномен шаблонного использования технических приемов и
схем, стремление к монотонному воспроизводству этих приемов без
непрестанной критики понятий, постоянной методологической работы,
пристальной проверки того, не используются ли экспериментальный и
математический аппараты для ответа на вопросы, которые в корне
ложно поставлены. В современных условиях в психологии наблюдается все
нарастающее преобладание эмпирических исследований над теорети-
ческими* дифференциальных тенденций над интегративными. Между
тем всем очевидно, что прогресс самих эмпирических исследований,
вступающих в непосредственный контакт с практикой организации
человеческого поведения, находится, как показывает исторический опыт, в
прямой зависимости от их методологической оснащенности.
Со времен Выготского советскими психологами проведена огромная
работа по теоретической реконструкции психологического знания на
началах марксистско-ленинской философии. Совершенно недостаточно,
однако, удовлетворяется потребность в общей психологии в том ее
понимании, которое отстаивал Выготский, то есть в специальной
методологии конкретно-психологических исследований. Будучи нераздельно свя-

Л. С. ВЫГОТСКИЙ - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ 105
зана с философией, эта специальная методология должна иметь
собственные принципы, задачи, строение и служить интегрирующим центром
всего многообразия психологического знания и главным рычагом его
построения.
В советской философии все прочнее укрепляется представление о
различных уровнях, методологической работы, о диалектике
взаимодействия в понятийном аппарате научного мышления трех разрядов
категорий — философских, общенаучных и конкретно-научных. Если
соотношение философской и общенаучной методологии в исследовательском
процессе подвергнуто за последние годы основательному анализу, то
не менее важная проблема своеобразия уровня конкретно-научных
категорий в системе научного знания изучена совершенно недостаточно.
В труде Выготского содержатся исходные принципы ее исследования.
Особенно актуально звучит критика Выготским позитивистской
версии о возможности вывести психологию из кризиса путем
построения строгой эмпирической «беспредпосылочной» науки,
воздерживающейся от методологических «спекуляций», от стремления осознать свой
Логос, свою историческую судьбу. Из воздержания, напоминает
Выготский слова одного автора, ничего не может родиться. Подлинно
позитивное решение вопроса о кризисной ситуации в науке может быть
только антипозитивистским, ориентированным на надлежащую
методологию, созидаемую, однако, не умозрительно, а в нераздельности с
практикой исследовательского труда, с его повседневными исторически
заданными запросами.
Выготский образно говорил о двух типах научных систем «по
отношению к методологическому хребту, поддерживающему их».
Методология подобна костяку в организме животного. Простейшие животные
носят на себе свой скелет, их, как устриц, мож/но отделить от их
костяка, и они останутся, малодифференцированной мякотью. Для
высших животных скелет является внутренней опорой. В те же годы,
когда Выготский работал над своей рукописью, известный американский
психолог Маккин Кеттел, закрывая 9-й Международный
психологический конгресс в США, заметил, что психология напоминает огромную
медузу, которой необходимо придать «немножко костей». При опоре на
марксистскую философию и может быть создам, по Выготскому, тот
высший тип методологической организации, который не внешне
пристроен к «телу» науки, но, структурируя ее изнутри, служит надежной
опорой ее каждого нового движения вперед.

Человек — общество — природа
Экология и прогресс
(К критике сциентистско-футурологического отрицания
общественного прогресса)
К. М. КАНТОР
I
Общественный прогресс долгое время рассматривался в
немарксистской традиции либо вне зависимости от изменений природы, либо
в предположениях таких ее изменений, которые необходимы для
достижения целей общества, но не могут нанести ущерба самой природе, ее
безусловной способности собственного воспроизводства.
Подобным же образом и критика прогресса (постепенно
вытеснившая в буржуазно-либеральном сознании эйфорические настроения прог-
ресспоклонства) вплоть до 70-х годов XX столетия не прибегала к
аргументу «конечности природы». В рамках этих концепций возможность
научно-технического овладения природными силами не ставилась под
сомнение. Технику винили не за то, что она нарушает круговорот
веществ в природе и тем подрывает условия существования человека как
биологического вида, а за то. что она сводит на нет социальное
и культурное значение индивида, ведет к упадку нравственности, к
«омассовлению», к господству потребительской практики и идеологии.
Иными словами, какое бы конкретное содержание ни
вкладывалось в понятие общественный прогресс, он не выступал как такой
феномен, «обратной стороной» которого является «регресс природы».
Это воззрение было устойчивой доминантой общественного
сознания эпохи, предшествующей современности. Оно получило научное
обоснование в трудах ряда известных ученых, установивших геологический
масштаб воздействия человека на природу, но не усмотревших в этом
ничего устрашающего ни для биосферы, ни для самого человека;
напротив, они смотрели на этот процесс в высшей степени
оптимистически. Создание в биосфере в результате человеческой деятельности
новых, ранее не существовавших биогеохимических процессов, новых
свободных металлов и их сплавов, новых видов растений и животных
рассматривалось ими как свидетельство бурного расцвета биосферической
земной .оболочки, дальнейшая история которой представлялась им
грандиозной.
Тридцать лет спустя клише общественного сознания,
характеризующее отношения общества и природы, коренным образом изменилось. Что
же касается ученых, особенно западных, то они говорят уже не
о «бурном расцвете», а о «деградации» биосферы,
происходящей как раз благодаря материальной деятельности человека, причем
такой «деградации»; которая способна разрушить биосферу и погубить
самого человека.
Что же произошло за последнее десятилетие? Неужто
человеческое воздействие на природу за этот короткий срок стало существенно

ЭКОЛОГИЯ И ПРОГРЕСС
107
иным? Или только теперь смогли обнаружить пагубные его
последствия? Или, может быть, критерий биосферных перемен стал теперь иной?
«Одной из главных причин нынешнего кризиса окружающей
среды,— утверждает один из наиболее известных специалистов в этой
области, американский биофизик Б. Коммонер,— состоит в том, что
огромные количества вещества извлечены из земли, преобразованы в новые
соединения и рассеяны в окружающей среде без учета того факта, что
«все куда-то девается». В результате пагубно большие количества
вещества нередко накапливаются в тех местах, где, по природе, их не
должно быть» '.
Это утверждение Б. Коммонера является, конечно, прямой
антитезой предвоенному оптимизму естествоиспытателей.
Если для них появление в биосфере в результате человеческой
деятельности новых «искусственных» соединений веществ, новых, не
существовавших раньше биохимических процессов — свидетельство
прогрессивного развития биосферы, то для Б. Коммонера те же в принципе
факты, то же направление воздействий и последствий — свидетельство
регресса окружающей среды.
Правда, Б. Коммонер настойчиво подчеркивает, что речь у него
идет об искусственных веществах и материалах, которые созданы лишь
за послевоенное время новейшей химической технологией,— о
синтетических материалах, пластмассах, о детергентах, инсектицидах и
гербицидах, которые не поддаются бактериальному разложению и потому не
могут включиться в замкнутые экологические циклы, в результате чего
и происходит отравление и загрязнение среды. Но, несмотря на все
оговорки, Б. Коммонер не удерживается в рамках критики только
послевоенной технологии, а распространяет ее на всю вообще
технологическую деятельность человека: «Любое крупное антропогенное изменение
природной системы вредно для нее»2. На этом основании
Б. Коммонер отрицает природосообразность всей городской
цивилизации вообще.
«До тех пор,— пишет Б. Коммонер,— пока человек занимал свое
место в окружающей экосистеме — потреблял пищу, рожденную почвой,
кислород, выделяемый растениями, возвращал органические отбросы
почве и углекислый газ растениям,— он не мог причинить серьезного
ущерба экологической системе. Но, однажды выйдя из этого цикла,
например, переместившись в города, где органические отбросы не
возвращаются в почву, а поступают в поверхностные воды, человеческая
популяция оказывается изолированной от той системы, частью которой она
была прежде. Теперь по отношению к водной системе эти отбросы
становятся внешним фактором, превышающим способность системы к
саморегулированию, и потому загрязняют ее» 3.
Речь у Б. Коммонера, как видим, идет не только о новых
фактах — производственном применении достижений химии органических
соединений, о' радиоактивных осадках, а о самой научно-технической
деятельности как таковой, об уникальной способности человека
производить материалы, не встречающиеся в природе. Стало быть, тут
прежде всего следует отметить возникновение иного критерия оценки
антропогенного воздействия на биосферу.
Советскими и зарубежными авторами было показано, что
методология многих экологических констатации сциентистская. Она исходит из
эмпирических данных, но дальше их, к уяснению их общей связи в
отличие от научной методологии, не идет.
Тем же недостатком, как показала критика, страдает и
методология глобального экологического моделирования, ставшего ныне на За-
1 Б. К о м м о н е р. Замыкающийся круг. Л., 1974, стр. 28.
а Там же, стр. 29.
8 Т а м же. стр. 89.

108
к. м. кантор
паде самостоятельным направлением сциентистской футурологии.
Сциентизм текущих экологических констатации усугублен в них сайентиз-
мом долгосрочных прогнозов 4.
Но нам тут важно отметить другое.
Над реальностью экологических явлений, взаимодействий,
противоречий возникла вторая духовно-идеологическая «экологическая
реальность», по-своему сложная и противоречивая.
Соприкоснуться с первой, минуя вторую, теперь уже невозможно.
А в этой «второй» исподволь сформировалось новое понимание
отношения общества и природы, новая сциентистско-футурологическая критика
социального прогресса. В глобальных экологических моделях впервые
было дано «естественнонаучное» и «математическое» (с помощью
ЭВМ!) «обоснование» гибельности прогресса. Причем
антипрогрессивная тенденция раз от разу усиливалась.
Так, предлагая экономику «нулевого роста», переход к состоянию
«глобального равновесия», авторы «Пределов роста» тем не менее
уверяли, что глобальное равновесие вовсе не означает застоя:
«Технический прогресс, равно как и социальный, будет продолжаться» 5.
Более негативно отнеслись к прогрессу М. Месарович и Э.
Пестель. «Триумфальное шествие прогресса», которое до сих пор
сравнительно легко и быстро преодолевало препятствия всевозможных, в том
числе локальных экологических кризисов, не сумеет, по их мнению,
справиться с современным глобальным экологическим кризисом и
прекратится.
Если еще вчера казалось, что все человечество вслед за промыш-
ленно развитыми странами вот-вот вступит в долгую «эру изобилия»,
то ныне, как полагают авторы второго доклада, становится очевидным,
что мир приближается к «эре нужды».
Человеческое вмешательство в естественную среду обитания
превратило природу из союзника в противника, который ничего не прощает
и более неуловим и грозен, чем считали. Прогресс, который Месарович
и Пестель отождествляют с процессом недифференцированного,
экспоненциального, «взрывного» роста, осуществляясь за счет природы, сам
себя в конце концов «изживает».
«Все увеличивающийся разрыв между человеком и природой, его
физическая изоляция и его умственная отчужденность от природы —
логическое следствие традиционного понятия прогресса, потому что
сложившийся прогресс в мировом развитии сводился все более и более
к процессу недифференцированного роста, основанного на ошибочном
предположении человека, что природа неистощима в любом
отношении» 6.
Прогресс и самая идея прогресса, ориентация на прогресс, по
мысли авторов второго доклада Римскому клубу, несовместимы с
природными предпосылками человеческого существования.
4 Наиболее обстоятельная естественнонаучная и социально-классовая критика
проекта Д. Медоуза «Пределы роста» содержится в статьях: Е. К. Федоров,
И. Б. Новик. Проблемы взаимодействия человека с природной средой. «Вопросы
философии», 1972, № 12; в книге: И. Т. Фрол о в. Прогресс науки и будущее
человека. (М, 1975). Второй проект «Римского клуба» — «Стратегия выживания» М. Ме-
саровича и Э. Пестеля — подвергнут серьезному критическому анализу в статье:
В. Загладин, И. Фролов. Глобальные проблемы современности. «Коммунист»,
1976, № 16. Анализ особенностей классовой борьбы в условиях экологического
кризиса и критика буржуазных концепций современной экологической ситуации даны в
статье: Т. Т. Тимофеев. Социальные аспекты взаимосвязи человека и окружающей
среды. «Вопросы философии», 1976, № 12.
5 D. H. M e я d о u s. D. L. M e a ri nu я, Л. R я n ri е г s, W. W. Behrens. The Limits
to Growth. A Report for the Club of Rome's Protect on the Predicament of A\ankind.
N. Y., 1972, p. 78.
c M. Mesa ro vie, Fd. P e s t e I. Mankind of the Turning Point. The Second
Report to the Club of Rome. N. Y., 1974, p. 5(i. Курсив наш.— К. К.

ЭКОЛОГИЯ И ПРОГРЕСС
109
В отличие от «старых» противников общественного прогресса они
не подвергают сомнению самый факт. Да, прогресс, бесспорно,
происходил, но как будто лишь для того, чтобы доказать свою ограниченность
или полную несостоятельность, и, следовательно, общественный прогресс
в лучшем случае — дело прошлого, отчасти настоящего, но никак не
будущего.
Надо сказать, что выводы Месаровича и Пестеля относительно
общественного прогресса более адекватно отражают умонастроение главы
Римского клуба — крупного менеджера-технократа Аурелио Печчеи, да
и вообще господствующую на Западе в кругах буржуазной
интеллигенции атмосферу духовного мазохизма, растущую тоску по исключающим
прогресс ценностям и идеалам.
Пафос их самоотрицания направлен прежде всего на западный
гуманизм, который, по мысли историка Уайта, несмотря на открытия
Коперника и Дарвина, так и остался антропоцентрическим,
поскольку возник из самой антропоцентрической (в ее католическом и
протестантском проявлении) христианской религии. «Современная
наука,— пишет Уайт,— является экстраполяцией естественной теологии, и
современная техника, по крайней мере частично, должна быть
объяснена как западная волюнтаристская реализация христианской догмы о
человеческом преодолении природы и полноправном господстве над
ней» 7. Считая религию первоосновой всякой культуры, Уайт видит
выход из современного экологического кризиса не в дальнейшем развитии
науки, а в принятии новой религии или в изменении старой.
Если Уайт усматривает первопричину экологического кризиса
в христианстве, то другие отодвигают ее еще дальше к античности,
которая положила начало возвеличению человека над природой, или,
напротив, придвигают ближе, к «фаустовской культуре» (возникшей из
недр германского этноса)- с характерными для нее агрессивностью,
авантюризмом, волей к власти, стремлением превратить телесный,
чувственный мир в бесконечное пустое пространство. Но так или иначе вина
возлагается не на капитализм, а на европейскую антропоцентрическую
культуру, в лоне которой только и могла возникнуть идея прогресса —
стержень всей западной системы ценностей («материализма»,
понимаемого как желание обладать материальными благами, успеха,
индивидуализма, национализма и т. д. и т. п.).
А поскольку наиболее бескомпромиссной теорией общественного
прогресса является марксизм, поскольку он связывает прогресс со все
более всесторонним и глубоким овладением силами природы,
постольку экологическая сциентистско-футурологическая критика прогресса
с неизбежностью должна была стать и новой формой критики
марксизма.
Экологические претензии были предъявлены марксизму на том
основании, что он* является порождением и крайним, наиболее законченным
выражением западной культуры. М. Голдман, например, пытается
представить марксизм как предельную форму проявления западнического
«человекобожия», как «религию труда и прогресса», повинную в
«непомерных» потребительских притязаниях рабочего класса8.
«Классический «западный взгляд» нигде не выражен более убедительно, чем
в «Gründrisse» Маркса»,— пишет Джон Пассмор9. «Его кругозор,—
говорит А. Кюнцли о Марксе,— был ограничен присущей его эпохе ве-
7 L. White. The Historical Roots оГ our Ecologie Crisis. In. «Problems of
Industrial Society». N. Y., 1973, p. 3IS.
8 M. Goldman. The Spoils of Progress: «Environmental Pollution in the Soviet
Union». Cembhdge, (111.), 1972, pp. 213—214.
9 J. Passmore. Man's Responsibility for nature. Ecological problems and Western
Traditions. L. 1974, p. 24.

по
К. M. КАНТОР
рой в прогресс» 10. Марксистская позиция, убежден Фрай, «созвучна
Викторианской вере в прогресс и Викторианскому убеждению, что
индустриализация всегда благо» и.
Для современной эпохи всеобщего кризиса капитализма, кризиса
его идеологии и культуры в высшей степени знаменательно это
стремление отождествить марксизм с коренными ценностями западной культуры,
поскольку жизнеспособность последних ныне поставлена под сомнение.
Если прежде марксизм третировали как пасынка Запада, как
явление для него не органичное, чужеродное и Ленину, приходилось
доказывать, что на самом деле учение Маркса явилось законным наследником
всего лучшего, что создала западная духовная культура в лице
немецкой классической философии, английской политэкономии и
французского социализма, то сегодня западная культурная традиция в
изображении буржуазных идеологов предстает как пропитанная
«предвосхищениями» марксизма.
Но дело этим не ограничивается.
На «экологических основаниях» (!) марксизм «присуществляют» не
только Западу, но и капитализму, который довел до крайности
свойственное западной культуре «завоевательское» отношение к природе.
В теории и на практике (в аграрной политике) марксизм, по
мнению Фрая, столь же враждебен природе, как и капитализм.
«Марксистская политика,— пишет он,— является наиболее резкой
и заразной формой капитализма» ,2.
Теоретический антинатурализм, как утверждает Фрай, в полной
мере проявился уже в Коммунистическом Манифесте — в положениях
о прогрессивном значении капиталистического подчинения деревни
городу и о последующем коммунистическом устранении
противоположности между ними на основе превращения сельскохозяйственного труда
в разновидность индустриального производства.
Претворенные в реальную политику, эти идеи (будто бы) привели
к снижению плодородия почв, загрязнению естественных цепей
питания, нарушению баланса экосферы 13.
Даже попытку уничтожения птиц в Китае Фрай считает следствием
марксизма — как будто теория может нести ответственность за
преступные действия, осуществленные от ее имени самозванцами и
вульгаризаторами. Для Маркса — «городского шовиниста», как его называет Фрай,
«не испытывающего симпатии к сельской жизни»,— природа только
«сырой материал», с которым человек может и должен поступать как
мастер, эксплуататор и господин.
Поглощенный проблемами конфликтов и изменений, марксизм
будто бы «чужд» гармонии, порядку и стабильности. «Вот почему,—
утверждает Фрай,— марксистская догматика прямо противоположна
экологическому реализму и почему марксистская враждебность к сельской
жизни, если ей будет дозволено беспрепятственно проявляться,
неизбежно приведет к планетарной катастрофе» 14.
10 А. К ü n z 1 i. Von der Kunst des Überlebens in einer technologischen Gesellschaft,
«Futurum», München, 1975, Ns 3, S. 274.
11 C. Fry. Marxism Versus Ecology. «The Fcologist», 1976, November, p. 329.
12 С. Fry. Op. cit., p. 331.
13 Здесь уместно напомнить следующее. Поддерживая Либиха, который в своих
сочинениях по агрохимии «всегда выдвигал первым требование, чтобы человек
возвращал земле то, что он от нее получает», и доказывал, «что этому препятствует лишь
существование городов, в особенности больших городов», Энгельс писал: «Когда
видишь, как здесь, в одном только Лондоне, изо дня в день с затратой огромных средств
выбрасывается в море большая масса навоза, чем производится во всем королевстве
Саксонии, и когда видишь, какие колоссальные сооружения необходимы для того,
чтобы этот навоз не отравил весь Лондон,— то утопия об уничтожении
противоположности между городом и деревней находит замечательное обоснование в практике»
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18. стр. 276). Проблема, как видим, старая,
но отношение к ней совсем не то, какое приписывает марксизму К. Фрай.
14 С. F г у. Op. :il., p. 332.

ЭКОЛОГИЯ И ПРОГРЕСС
111
Так экологическая критика западной городской культуры,
прогресса, критика капитализма перерастает в критику марксизма и
сосредоточивается на ней, оставляя позади себя те духовные предпосылки,
которые к ней привели.
Все «естественнонаучные» и «математические» обоснования
пагубности прогресса в глобальных экологических моделях (чтобы о том не
думали их авторы) объективно служат именно этой цели.
Так Фрай выдал идеологическую «тайну» всей сциентистско-футу-
рологической экологии.
II
Марксизм не впервые обвиняют в том, что он «недостаточно
революционен», что он не порывает с наследием западной культуры, не
отвергает капитализм «целиком и полностью», что он не считает
буржуазную цивилизацию всемирно-историческим заблуждением и вовсе не
собирается повернуть от нее вспять, к старым «добрым» патриархальным
отношениям, что он, напротив, считает необходимым идти от нее
вперед, используя все материальные и духовные приобретения буржуазной
эпохи.
Фрай выдвигает свою позицию как более радикальную. Он
отвергает капитализм, так сказать, «на корню», решительно и
бескомпромиссно. Критикуя марксизм, Фрай не критикует «социализм».
Напротив, он «защищает» его от Маркса. Он сам «социалист». Нетрудно
догадаться — какой.
Но признания главного редактора журнала «Эколог» Эдварда
Голдсмита до конца проясняют идеологию «экологического движения»,
взгляды которого выражает Фрай. «Это не новая философия,—
признается Голдсмит.— В действительности она в основах своих является
философией Кропоткина, Толстого, Вильяма Морриса и Махатмы Ганди»15.
Старый и «вечно новый» реакционно-романтический взгляд на
общество, на историю!
Но так ведь и предвидел Маркс: «Это романтический взгляд, как
правомерная противоположность, будет сопровождать буржуазный
взгляд вплоть до его блаженной кончины» ,6.
Новое тут, пожалуй, заключается в том, что «властвующая элита»
(чтобы употребить выражение Р. Миллса), ощутив на себе последствия
экологического кризиса, сама отчасти прониклась романтическими
настроениями и была бы совсем не против, если бы «экологическое
движение» (движение «нового среднего класса») превратилось в
политическую силу, на которую она могла бы вполне опереться.
Фрай утверждает, «что марксистский взгляд на историю сильно
окрашен его антинатурализмом... (тогда как)... человеческая история
часто бывала обусловлена естественными фактами и географическими
событиями» 17.
А между тем именно в своем отношении к природе марксизм резко
отличается от самых «возвышенных» проявлений буржуазной
идеологии.
Марксистская философия явилась преодолением как
спиритуалистического, так и натуралистического понимания человеческой истории,
из чего, однако, не следует, что Маркс и Энгельс отрицали
существенное воздействие природы на общество, труд, культуру, человеческую
историю. Марксистское понимание взаимодействия человека, общества и
природы явилось предвосхищающим теоретическим ответом на ситуа-
15 Е. Goldsmith. Ecology — The New Political Force. «Ecologisb, 1976, >& 9,
pV3M.
16 К.МарксиФ. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 105—106.
" С. F г у. Up. cit., p. 332.

И2
К. M. КАНТОР
цию экологического кризиса, которая неизбежно должна была
возникнуть из практически усугубленного капитализмом разрыва духа и
природы.
Не Линн Уайт и даже не Макс Вебер, а Маркс и Энгельс впервые
показали духовное преемство капитализма от христианского
спиритуализма.
Христианство не исчерпывает собой всех культурных традиций
Запада 18, да и само оно сложнее и богаче по своему культурному
содержанию, по многоплановости его реальных культурно-исторических
трансформаций, чем это представил Уайт. Этика христианства во
многих отношениях созвучна «экологической этике»,
умилительно-созерцательному поклонению природе в духе Франциска Ассизского.
А если уж искать в традициях Запада духовных предшественников
марксистского отношения к природе, то тут прежде всего следовало бы
назвать Бэкона, у которого, по словам Маркса, «материя улыбается
своим поэтически-чувственным блеском всему человеку»19 и собственные
культурные корни которого через христианство проникают к еще досо-
кратовской античности, к великим натурфилософам Древней Греции.
Выступившая наследницей христианского спиритуализма,
ужесточившая религиозное пренебрежение к природе как «тварному»,
порожденному творческой силой чистого духа, превратившая это отношение из
созерцательного в действенное, буржуазная культура в исторической
ретроспекции действительно предстает как грандиозная попытка
практически реализовать христианский дуализм духа и плоти.
Признавая историческую неизбежность и необходимость
буржуазной цивилизации, подчинившую себе, по словам Маркса, самый
прогресс, Маркс и Энгельс отнюдь не считали ее «венцом творения». Но
доведенный капиталистическим способом производства до крайнего
предела конфликт духа и природы явился, согласно Марксу и Энгельсу,
предпосылкой и условием обретения того состояния, когда «люди снова
будут не только чувствовать, но и сознавать свое единство с природой
и тем невозможней станет то бессмысленное и противоестественное
представление о какой-то противоположности между духом и
материей, человеком и природой, душой и телом, которое распространилось
в Европе со времен упадка классической древности и получило
наивысшее развитие в христианстве» 20.
Что же касается антропологических, географических и иных
природных условий, то им в своем объяснении общества, труда, культуры
и истории Маркс и Энгельс придавали значение куда более важное, чем
об этом думают Кюнцли, Фрай и многие другие.
Экологический аспект учения Маркса явно недооценен, не
выявлен и в марксистских исследованиях, в популярных курсах
исторического материализма. Это, между прочим, одна из причин того, что
«развитие» марксистской концепции природы пытаются приписать (например,
Кюнцли) Франкфуртской школе.
Ш
Не имея в виду дать здесь всесторонний анализ экологического
содержания марксистской теории, укажем хотя бы на некоторые его
моменты.
Обосновывая исторический материализм, Маркс и Энгельс
начинают с выявления именно экологических основ исторического бытия.
18 Об этом как раз упоминавшаяся уже книга Дж. Пассмора «Ответственность
человека перед природой».
19 К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 143.
20 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 496.

ЭКОЛОГИЯ И ПРОГРЕСС
из
«Первая предпосылка всякой человеческой истории,— пишут они,—
это, конечно, существование живых человеческих индивидов. Поэтому
первый конкретный факт, который подлежит констатированию,—
телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их
к остальной природе. Мы здесь не можем, разумеется, углубляться ни
в изучение физических свойств самих людей, ни в изучение природных
условий — геологических, оро-гидрографических, климатических и иных
отношений, которые они застают. Всякая историография должна
исходить из этих природных основ и тех их видоизменений, которым они,
благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории»21.
В последующем эта установка — исходить из природных
основ —была ими конкретизирована и применена в исследовании
капиталистической формации и предшествующих ей форм производства.
Предпосылкой капиталистического способа производства, как
показал Маркс, была массовая промышленная деятельность мелких частных
собственников, всесторонний обмен разнообразными (прежде всего по
своим естественным свойствам) продуктами труда независимых
производителей; а это требовало своеобразной конфигурации климатических,
почвенных и иных природных условий, которые не встречаются повсюду
в мире.
Поэтому «не области тропического климата с его могучей
растительностью,— пишет Маркс в своем основном сочинении,— а
умеренный пояс был родиной капитала. Не абсолютное плодородие почвы, а ее
дифференцированность, разнообразие ее естественных продуктов
составляют естественную основу общественного разделения труда; благодаря
смене тех естественных условий, в которых приходится жить человеку,
происходит умножение его собственных потребностей, способностей,
средств и способов труда»22.
Итак, частная собственность на землю, первоначально мелкая
частная собственность независимых производителей, явилась
предпосылкой возникновения капитализма. Она же—на ранних этапах, в
Древней Греции— явилась основой формирования своеобразной античной
культуры, которая вошла в состав западноевропейской культурной
традиции.
Но сама эта мелкая частная собственность и всесторонний обмен,
осуществляемый независимыми производителями, в свою очередь, были
обусловлены в своем происхождении уникальными природными
условиями Западной Европы.
Так, социально-экономический анализ происхождения
капитализма Маркс дополняет и углубляет экологическим.
Тот же самый методологический принцип, сочетающий социально-
экономический и экологический подходы, применяют Маркс и
Энгельс при исследовании азиатского способа производства.
Установив, что отсутствие частной собственности на землю
составляет основу всей политической и религиозной истории Востока и
является ключом к его пониманию, Энгельс идет дальше, к уяснению
экологической обусловленности своеобразия самой восточной экономики. «Но
почему,— спрашивает он,— восточные народы не пришли к частной
собственности на землю, даже к феодальной собственности?» И отвечает:
«Мне кажется, что это объясняется главным образом климатом и
характером почвы, в особенности же великой полосой пустынь, которая
тянется от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до
наиболее возвышенной части азиатского плоскогорья» 23.
Таким образом, своеобразие религии и политического устройства
21 К. M а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 3, стр. 19. Курсив наш.— К. К.
22 К. M а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 23, стр. 522.
23 К. M а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 28, стр. 221.

114
К. М. КАНТОР
объяснено и здесь, на Востоке, своеобразием экономики, а последняя —
своеобразием его природных условий, то есть экологически.
Экологическая причина выступает у Маркса и Энгельса как
длительно действующая и, понятно, как первопричина различия в темпах
исторических изменений Востока и Запада, ибо природные
отношения,— как утверждают авторы «Немецкой идеологии»,—
«обусловливают не только первоначальную, естественно возникшую телесную
организацию людей... но и все ее дальнейшее развитие — или отсутствие
развития — по сей день»24.
И если для Запада характерно «господство над природой», а для
Востока «согласие с природой», то и это, как показал Маркс в
«Капитале», также обусловлено противоположным тут и там характером
природных условий, но отнюдь не произвольно выбранными ценностными
установками.
Можно ли после этого говорить об «антинатурализме» исторических
воззрений Маркса или, как Кюнцли 25, о том, что Маркс трактует
природу исключительно в ее отношении к человеку, человеческому труду?
Для Маркса и Энгельса как исторических материалистов
социальная материя — это практика, где объект, чувственность,
природа не противостоят человеку как нечто внешнее, созерцаемое, но
берутся в нерасторжимом взаимодействии с трудом, с человеческой
чувственной деятельностью, субъективно.
Но они ведь также и материалисты в общефилософском
значении слова, и потому природа выступает у них как первооснова
всякой практики.
Строго говоря, только для марксистского понимания социального
прогресса экологическая проблема впервые становится реально
значимой.
Труд и природа, человек и природа, рабочий класс и природа,
капитализм и природа, общественный прогресс и природа, рас смотре иные
в диалектических взаимосвязях,— это важнейшие аспекты учения
Маркса.
Капиталистическое разделение и капиталистическая эксплуатация
труда образуют социально-экономическое и социально-психологическое
явление, названное Марксом «отчужденным трудом». А «отчужденный
труд» и труд, взятый в его общих вечных моментах, не одно и то же.
Только смешивая эти две категории, можно утверждать, как это
делают ныне антимарксистские экологи на Западе, что сам труд явился
источником современного экологического кризиса.
Рассматривая труд «независимо от какой бы то ни было
определенной общественной формы», Маркс определяет его как «процесс
совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек
своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и
контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам
противостоит как сила природы» 26; в качестве такового труд
составляет «всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой,
вечное естественное условие человеческой жизни, и потому он не зависим
от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ
всем ее общественным формам» 27.
Труд не только не отделяет человека от природы, не только не
разрушает внешнюю природу и природу самого человека, но, как
показывает Маркс, является связью человека и природы, источником
развития как внешней природы, так и природы самого человека.
24 К. M а р к с и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 19. Курсив наш — К. К.
25 А. К ü n z 1 i. Op. cit., S. 269.
26 К M a p к с и Ф. Э н ге л ь с. Соч., т. 23, стр. 188.
27 Т а м же, стр. 195.

ЭКОЛОГИЯ И ПРОГРЕСС
115
Как последовательные материалисты и диалектики Маркс и
Энгельс постоянно подчеркивали относительность противопоставления
человека и природы, общества и природы, истории и природы. Маркс
писал: «Природа есть неорганическое тело человека, а именно — природа
в той мере, в какой она сама не есть человеческое тело. Человек живет
природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек
должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть.
Что физическая и духовная жизнь человека неразрывно связана
с природой, означает не что иное, как то, что природа неразрывно
связана с самой собой, ибо человек есть часть природы» 28.
Диалектическое взаимодействие человека с природой, понятно,
включает в себя и момент «борьбы», но при том лишь условии, что оно
базируется на их единстве: «единство человека с природой» и
«борьба человека с природой» всегда имели место в промышленности,
видоизменяясь в каждую эпоху в зависимости от развития
промышленности 29.
«Борьбу» человека с природой, «господство над природой» Маркс
и Энгельс никогда не трактовали в духе классового понимания
господства, в духе экспансии, внешнего подчинения. «На каждом шагу,—
писал Энгельс,— факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не
властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом,
не властвуем над ней так, как кто-либо находящийся вне природы,—
что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и
находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в том,
что мы в отличие от всех других существ умеем познавать ее законы и
правильно их применять» 30.
Целеполагающая практическая деятельность, опирающаяся на
познание объективных законов, выступает «предпосылкой» эстетического
отношения человека к природе, а вместе они образуют ту прочную
триединую основу человеческого бытия (единство истины, добра и
красоты), которая заключает в себе возможность воспроизводства природы
во всех ее преднайденных формах, ее развитие за счет их рекомбиниро-
вания, а не элиминирования, за счет обогащения, а не упрощения, за *
счет сохранения, а не растраты,— возможность, имеющую, конечно, свои
пределы в неустранимой природности самого человека, но многократно
превосходящую возможность сохранения биосферического эквилибри-
ума, присущую стихийным органическим и неорганическим
взаимодействиям.
Таково отношение человека к природе, как оно реализуется в
трудовом процессе, рассмотренном вне его конкретной общественной формы.
Совершенно иное дело — «отчужденный труд», то есть не всеобщая,
не вечная, а вполне определенная конкретно-историческая форма труда,
труда в условиях капитализма, которая, не отменяя всеобщих
определений труда, тем не менее существенно их модифицирует.
Если человечество в своей трудовой деятельности до сих пор не
реализовало всех заложенных в ней природоохраняющих механизмов
и функций, то это потому, что человечество еще не выступало в своем
отношении к природе как единый, не разорванный внутри себя
классовыми и иными антагонизмами глобально действующий субъект труда.
Классовое разделение общества получило свое ближайшее и
непосредственное выражение в разделении труда, в отрыве и
противопоставлении друг другу субъективных и объективных факторов
процесса труда, в отрыве от природы и противопоставлении ей масс
непосредственных производителей, в искажении, следовательно, самой сущности
трудового отношения человека к природе.
23 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. M., I956, стр. 565.
29 См. т а м ж е.
зи К. M а р к с и Ф. Э я г е л ь с. Соч , т. 20, стр. 496.

116
К. М. КАНТОР
В «Критике Готской программы» Маркс говорит о том, что
природа — в такой же мере источник всякого богатства и всякой культуры,
«как и труд, который сам есть лишь проявление одной из сил природы,
человеческой рабочей силы», и что, напротив, не у коммунистов,
выражающих интересы пролетарского движения, а «у буржуа есть очень
серьезные основания приписывать труду сверхъестественную
творческую силу, так как именно из естественной обусловленности труда
вытекает, что человек, не обладающий никакой другой собственностью,
кроме своей рабочей силы, во всяком общественном и культурном
состояний' вынужЛен быть рабом других людей, завладевших
материальными условиями труда» 3I.
Труд сам по себе, рассмотренный в его всеобщих определениях, не
может разделять ответственности за экологоопасные последствия
реальной трудовой практики, осуществляющейся в
классово-антагонистических формах. Ибо труд в этих исторически преходящих, искажающих
его сущность условиях существования в известном смысле
превращается в свою собственную противоположность. Оставаясь деятельностью
сознательной в локальных процессах, в их неупорядоченной,
нерегулируемой совокупности он выступает как стихийная сила
природы, лишь усугубляющая стихийность воздействия не наделенных
сознанием агентов биосферы.
Такие, например, преобразования биосферы, как новые пути
миграции химических элементов, новые типы их концентрации и рассеяния,
не были ни задуманы, ни предусмотрены заранее. Их поэтому нельзя
без серьезной натяжки называть сознательными, хотя они и
вызваны трудом.
Рассмотрение экологических воззрений Маркса и Энгельса
вскрывает несостоятельность «экологической критики» марксизма, критики
социального прогресса и выявляет с несомненностью, что философия
диалектического и исторического материализма — единственно
надежная методологическая основа как для анализа реальных причин
«экологического кризиса», так и для теоретического и практического
разрешения возникших ныне глобальных экологических проблем.
Отличительной чертой марксистско-ленинской критики
капиталистического общества и буржуазной культуры является стремление
удержать, сохранить, освоить все непреходящие человеческие ценности,
накопленные обществом в условиях господства буржуазии,— ценности
науки, искусства, техники, материальной практики, прогрессивные
формы социальной организации и социального управления, методы
овладения силами природы и методы охраны природы.
Марксистская критика западных концепций экологического кризиса
должна объяснить присущую им слитность двух аспектов
рассматриваемого явления — реально-природного и идеологического — и
высвободить зерна естественнонаучной истины из сциентистско-футурологиче-
ских построений для позитивной и конструктивной их проработки.
О культуре нельзя судить на основании того, что она сама о себе
говорит. Это положение одинаково справедливо и тогда, когда
самооценка культуры апологетична, и тогда, когда она сплошное покаяние,
саморазоблачение и самоотрицание.
Новая, растущая культура не должна черпать вдохновение в
мазохистской самокритике, которой культура уходящая подвергает себя;
иначе она оказывается перед угрозой повредить те предпосылки,
каковыми, по мысли Маркса, являются для нее действительные завоевания
ее предшественницы.
31 К. M а р к с и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 13.

Взаимодействие науки и искусства
в условиях современной
научно-технической революции
(Круглый стол «Вопросов философии»)
ОТ РЕДАКЦИИ.
В этом номере журнала редакция завершает публикацию
материалов заочного Круглого стола по теме «Взаимодействие науки и искус-
ства в условиях современной научно-технической революции». Начиная
дискуссию, редакция исходила из того, что решение проблемы
взаимодействия науки и искусства в условиях НТР — важнейшая задача
развитого социалистического общества, она требует конкретных
практических и теоретических разработок. Мы хотим напомнить читателям, что
редакция предложила для дискуссии ряд тем, выявлявших
необходимость комплексного, всестороннего подхода к данной проблематике
(см. «Вопросы философии» M 6, 1975). Инициативу журнала
поддержали многие видные ученые, писатели, деятели искусства, выступившие
со своими статьями и заметками (см., например, №№ 8, 10, 1975;
M 7, 1976); разработке этой темы был также посвящен очный Круглый
стол, проведенный совместно с журналом «Вопросы литературы» (см.
ММ 10, 12, 1976).
К сожалению, редакция не имеет возможности опубликовать все
присланные материалы по этой тематике. В ближайших номерах
журнала мы предполагаем подвести итоги обсуждения и дать обзор статей,
выступлений и заметок, предназначавшихся их авторами для заочного
Круглого стола и представляющих определенный интерес.
В. Ф. Тендряков (член Союза писателей СССР). Искусство и
самопознание.
Думается, отнюдь не случайно Е. Л. Фейнберг, известный физик-
теоретик, один из активных участников научной революции, обратился
сейчас к исследованию искусства х. Революционно-новые взгляды в
естествознании заставляют теперь пересматривать некоторые
общепризнанные положения и в гуманитарных науках.
Общеизвестно, например, было: «То, что нельзя логически
доказать— не наука». Интуитивное считалось неприемлемым в научном
познании. Но сейчас ученые не могут согласиться с таким утверждением.
Целостное интуитивное суждение, утверждает Е. Л. Фейнберг, является
умозаключением более высокого типа, чем логическое.
Начиная таким образом свой разговор об искусстве и познании,
ученый приходит к следующим выводам: «...Цель и назначение
«искусства, как такового», состоит в том, чтобы обеспечить авторитет,
убедительность интуитивного суждения, чтобы «убедить в недоказуемом»2.
Я полностью разделяю гносеологическую позицию Е. Л. Фейнберга,
восстающего против «фетишизации логического мышления», признаю
1 См. Е. Л. Фейнберг. Искусство и познание. «Вопросы философии», 1976, N? 7.
2 «Вопросы философии», 1976, № 7, стр. 101.

118
круглый стол' «вопросов философии»
интуитивные суждения важным и неотъемлемым элементом научного
познания, но не могу согласиться с тем, что «познание методами
искусства противостоит логическому познанию истины». Я считаю, что
как в науке недопустима «фетишизация логического мышления», так
и в искусстве столь же ошибочно допускать подобную однобокость —
фетишизировать интуитивное суждение.
«Высказать интуитивное суждение словами иногда можно очень
просто. Просто, например, сказать: истинному влечению молодых
сердец друг к другу не должны мешать соображения семейного
престижа, фамильной вражды; проснувшаяся любовь должна стать выше
всего этого. Такое сухое утверждение может быть правильным или
неправильным. Можно пытаться доказывать его дискурсивно, но это
безнадежная затея, столь же убедительные доводы могут быть
приведены в опровержение этого суждения. Однако, когда создается «Ромео
и Джульетта», когда эта трагедия исполняется подлинными
художниками, догматическое интуитивное суждение благодаря внелогическим
элементам искусства приобретает совершенно новую степень
убедительности, оно становится, по существу, непреложным» 3.
Итак, «Ромео и Джульетта» воздействует на зрителя «благодаря
внелогическим элементам искусства». Это не значит, что Е. Л. Фейн-
берг совсем отвергает логическое в искусстве: «...Система законов,
правил, по которым должно строиться художественное произведение, всегда
есть и всегда образует свою стройную «логику» 4.
Но откуда же тогда столь сильно воздействующие на зрителя
«внелогические элементы» в «Ромео и Джульетте»? Е. Л. Фейнберг
объясняет: «Высший художественный замысел — не подчиненная этой логике,
порожденная вдохновением и потому интуитивная идея должна
проявиться в сочетании с этой логикой и возобладать над ней»5. Довольно-
таки смутное объяснение, но попытаемся его приложить к «Ромео и
Джульетте».
«Высший художественный замысел» этой великой трагедии
безнадежно выражать сухими статейными словами, но не подлежит
сомнению, что его полностью, во всю силу выражает само произведение,
построенное автором по определенной системе правил и законов —
логически. Шекспир, создавая свою трагедию, не мог поступать произвольно,
обязан был считаться с законами формальной логики. Например, ему
нельзя было убить героя в первом действии и показать его во втором
(повествующем о более поздних по времени событиях) живым и
здравствующим — не логично, а значит, и недопустимо. Подобное
произведение утратило бы для зрителя всякую силу убедительности, а уж о
непреложности и разговора быть не может.
Как видим, свое произведение Шекспир строит по определенным
правилам и законам логики. Но, наверное, нужно пойти дальше и
признать, что чем лучше, точнее он использует их, тем совершенней
становится его произведение, тем полней и глубже выражает оно «высший
художественный замысел» автора. Получается, что «высший
художественный замысел» все-таки «подчинен этой логике», а потому
утверждать Что он каким-то образом «должен возобладать над ней»,
оснований нет.
Да, могут возразить мне, логика в какой-то степени способствует
убедительности художественного произведения, однако как часто
логически безупречно-правильные произведения выглядят бледными
и неубедительными. Значит, логикой дело не ограничивается, есть что-то
помимо нее, внелогическое, что позволяет произведению «приобретать
совершенно новую ступень убедительности», вплоть до непреложности.
3 «Вопросы философии», 1976, № 7, стр. 100.
4 Та м же, сгр. 105.
5 Там же.

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
119
Разумеется, одной лишь способности строго придерживаться правил
и законов логики мало для художника, впрочем, равно как и для
ученого. В первую очередь надо иметь то, к чему применить эти логические
законы — некий материал в виде исходных данных и
целенаправленную идею, собственно, сам замысел, который еще не имеет права
называться ни «художественным», ни «высшим», потому что он пока никак
не выражен, ни во что не воплощен, своего рода вещь в себе. А этот
материал — исходные данные для логического построения — может
быть и ничтожно мелким, не представляющим существенного интереса
для зрителя, но может быть и исключительно значительным,
затрагивающим самые насущные стороны жизни того, к кому обращается
художник.
Не трудно, например, логически безупречно построить сцену
покупки порции мороженого. Исходный материал такого произведения
столь незначителен, что уже не может вызвать к себе усиленного
внимания, и как бы совершенно автор сцены ни использовал логический
метод, доказать что-либо существенное он тут не способен. Можно ли
говорить о силе убеждения такого произведения, когда убеждать-то,
собственно, не в чем. И в совершенно ином положении окажется автор,
который за исходные данные возьмет что-то несравнимо значительное,
скажем, трагическую любовь, противопоставленную вражде. Если даже
автор эти значительные данные выстроит недостаточно логически
безупречно, то все равно сама значительность исходного материала будет
вызывать интерес, повысит восприимчивость зрителя, сыграет в пользу
убедительности произведения.
Но и на одном исходном материале могут строиться совершенно
различные логические суждения, отражающие разные уровни познания.
Развитие науки, собственно, и представляет собой процесс, в котором
одни логические суждения сменяются другими, более глубокими и
совершенными в познавательном плане. Система движения небесных тел
Птолемея отнюдь не лишена была своей внутренней логики. Коперник
же применил к этим движениям принципиально иной ход логических
суждений, опроверг логику Птолемея и поднялся на более высокий
уровень познания.
В искусстве тоже происходит нечто подобное. В русской литературе
до Пушкина существовали произведения с каноническим сюжетом,
представляющим собой определенное логическое развитие: она его
любит, затем отношения рушатся, она переживает это столь сильно, что
или отрешается от всего житейского, обрекает себя на одиночество, на
медленную смерть, или бросается в пруд и гибнет сразу. С точки
зрения формальной логики тут особых погрешностей нет, вполне допустим
и такой ход событий. И эти произведения для читателей того времени
были по-своему убедительны — «Бедная Лиза» Карамзина вызывала
обильные и, право же, самые искренние слезы. Но вот подобного сюжета
коснулся гений Пушкина и... происходит, казалось бы, нелогичное —
любящая Татьяна вместо того, чтобы бледнеть и чахнуть, бросаться
в пруд, выходит замуж. Внелогично ли это? Да нет, более глубокая
логика, открывающая куда более истинные человеческие отношения.
И вот уже после «логики» Татьяны Лариной «логика» бедной Лизы
теряет всякую убедительность, вместо светлых и искренних слез она
уже вызывает скептические улыбки. Во взглядах читателя произошел
некий переворот. Наверное, не будет большой ошибкой заявить, что
в данном случае с помощью искусства совершилось познание на ином
уровне, более высоком.
Шекспир — один из тех, кто постоянно открывал в доступном
искусству логическом методе новые возможности, порой столь
неожиданные и парадоксальные, что они казались нелогичными. И трагедия
«Ромео и Джульетта» полна такой «нелогической логики». Молодые

120
КРУГЛЫ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
люди враждебных кланов вместо вражды любят друг друга, и это
«нелогичное» явление становится логическим основанием для
умозаключения: раз они любят, преодолевая столь закоренелую, ничем
несокрушимую вражду, то их любовь сильна беспредельно. Сам Шекспир
этого умозаключения we делает, нужды в том нет — сама логика
произведения властно убеждает в этом зрителя, до непреложности, как верно
заметил Е. Л. Фейнберг.
А интуиция?.. Она играет тут примерно такую же важную роль, как
и в науке. Художник к «неожиданным» поворотам в логических
суждениях может приходить путем постепенных рациональных осмыслений,
когда привычная цепь умозаключений приводит к принципиально
новому, однако закономерному утверждению. Но он же, художник, может
на это принципиально повое утверждение «вабрести», минуя длинный
ряд логически выстроенных умозаключений, как бы совершить через
них скачок к результату, интуитивно почувствовав его.
Пушкин в письме к Дельвигу, похоже, сам удивляется, что его
Татьяна выходит замуж. Из этого можно сделать вывод — здесь
открытие совершилось в виде «прозрения», чисто интуитивно. Но кто может
сказать, каким путем, например, пришел Гоголь к ошеломляющей
концовке своей «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем». После игривого начала — «какие смушки у Ивана
Ивановича!»,— после нелепо-фельетонной ссоры вдруг убийственно
тяжелое обобщающее утверждение: «Грустно жить на этом свете,
господа!». Гоголя к нему могла подвести логика развития событий
в произведении, но с таким же успехом он мог заранее интуитивно его
предвидеть.
Как в науке, так и в искусстве любой процесс познания
начинается с чисто интуитивных суждений. Не что иное, как интуитивные
прозрения, заставили Эрстеда проявить повышенный, интерес к стрелке
компаса, случайно оказавшегося рядом с проводом, находящимся под
током,— открытие, давшее начало теории электромагнитного поля.
Художник в многообразной жизни улавливает нечто такое, в чем он
интуитивно чувствует какие-то скрытые, ему самому до конца неясные
возможности, которые затем (после критического осмысления,
дискурсивного по существу) ложатся в основу будущего произведения. Так,
например, случайно оброненная кем-то фраза о мужике, поехавшем
искать счастливую страну, стала толчком для А. Твардовского к
созданию его знаменитой «Страны Муравии». И можно не сомневаться, что
этот «толчок» был не чем иным, как неким интуитивным прозрением тех
богатых возможностей, которых и не подозревал тот, кто эту фразу
бросил.
Художник не столь рационалистически строг, как ученый, можно
предположить, что он чаще ученого доверяется интуиции, но это
обстоятельство не дает права делать вывод, что в искусстве пользуются
преимущественно интуитивным методом. И в нем, как и в науке,
совокупность переплетающихся формально логических умозаключений и
интуитивных суждений образует результативный метод познания. А
потому неправомерно утверждение, что искусство «есть постижение
интуитивных истин».
Так чем же, собственно, отличается познание через искусство от
познания научного? Одно и то же познается, к одним и тем же истинам
стремятся наука и искусство? Последнее сомнение может показаться
по меньшей мере странным — истина есть истина, нельзя предположить,
чтобы она для одного метода познания была такой, а для другого
иной.
Лев Толстой на простом житейском случае дал, так сказать,
схематический пример искусства: мальчик рассказывает другим о своей
встрече с волком. Если мальчик просто сообщит слушателям о самом факте

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
121
встречи, то такую голую информацию никак нельзя назвать искусством.
Сам Толстой считает, что мальчик тут должен передать слушателям
(«заразить») те чувства, какие он испытал при этой встрече, скажем,
страх, и только тогда рассказ мальчика обретает свойства искусства.
Е. Л. Фейнберг, видимо, не разделяет взглядов Толстого на
передачу— «заражение» — чувства как основополагающей функции
искусства. Цель и назначение искусства он видит в том, чтобы «обеспечить
авторитет, убедительность интуитивного суждения, чтобы убедить в
недоказуемом». Обратим внимание на то, что ни писатель, ни физик
простое информативное сообщение мальчика о встрече с волком за
искусство не принимают. Для Толстого важно заразить других испытанным
чувством, для Фейнберга — «убедить в недоказуемом». А в данном
случае недоказуемым ни опытным, ни логическим путем является страх
мальчика, значит, и Толстой и Фейнберг будут удовлетворены, если
мальчик сумеет убедить в своем страхе других столь сильно, что они
его почувствуют, оба за мальчиком признают некие возможности
художника, в его рассказе — элементы искусства.
Но что мальчик должен сообщить своим слушателям, чтобы
убедить их в своем страхе? Просто взять да «заразить» тем, что он
испытал при столкновении с волком, навряд ли возможно. Какие-то чисто
физиологические проявления страха — отлила кровь от лица, перебои
сердца, холодный пот и т. д. и т. п. — мальчик даже сам для себя
не в состоянии повторить. Единственная реальная возможность вызвать
ощущение страха у других— сообщить его причину. И мальчик как
бы моделирует эту причину, подробно рассказывает о покойном,
навевающем беззаботность лесе, о неожиданном появлении волка, о его
движениях, расстоянии до него... Казалось бы, чем точнее (ближе
к истинному положению) мальчик передаст эту причину, тем
убедительней будет его рассказ, тем сильней он «заразит» слушателей пережитым
страхом. А так ли это? Рассмотрим, точно ли мальчик передает,
например, расстояние.
Навряд ли мальчик столкнулся с волком нос к носу, скорей всего
он увидел зверя на почтительном отдалении, предположим, в 50
метрах от себя. Находясь в лесу, в одиночестве, чувствуя свою
беззащитность, этого вполне достаточно, чтобы испытать острый страх. Но для
слушателей, находящихся не в лесу, а в тесной компании, не
чувствующих себя беззащитными, такое расстояние может показаться весьма
безопасным.
И вот тут-то начинаются маленькие странности, которые часто
остаются незамеченными исследователями искусства. Если мальчик станет
придерживаться истинного расстояния — 50 метров! — он рискует не
передать своего страха другим. Его рассказ окажется недостаточно
убедителен для слушателей, его искусство будет познавательно
незначительным. Но если мальчик отступит от истины, вместо расстояния в 50
метров он сообщит, что видел волка всего в пяти метрах, то его рассказ
уже куда сильней подействует на слушателей, сразу обретет
убедительность.
В данном-то случае убедительность, а значит, и познавательность
в искусстве добыты ценой отступления от истины. Получается нечто
парадоксальное: неистинные посылки помогают
познанию.
В науке такого быть не может. Научное познание развалится, если
оно станет опираться на факты и положения, не соответствующие
истинным. И научные суждения, основанные на интуиции, тоже
предполагают наличие истинности, иначе интуиция становится ложной, ведет
не к познанию, а к заблуждениям.
В искусстве же мы постоянно сталкиваемся с тенденцией
преувеличения по сравнению с существующей действительностью, то есть с не-

122
КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
ким искажением объективной истины. Мальчик преувеличивает близость
волка, Шекспир трагической историей Ромео и Джульетты
преувеличивает самоценность любви — лучше умереть, чем не любить. Если
нашелся такой ученый, который бы на привлечении достаточного
фактического материала о влюбленных, столкнувшихся с непреодолимыми
препятствиями, составил статистическое обобщение, то можно не
сомневаться — это обобщение оказалось бы не в пользу Шекспира. Случай
с Ромео и Джульеттой по такой статистике выглядел бы крайне
исключительным, вовсе не характерным для жизни, некий казус, по которому
нельзя составить представления об истинном поведении влюбленных.
Обычно влюбленные все-таки предпочитают не умирать, а сохранить
себя. Но именно этим-то отклонением от житейской характерности, от
наибольшей истинности поведения к маловероятности великий
драматург и убеждает столь властно своих зрителей.
Приведу другой пример — разговор с Матиссом, который
сообщает И. Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь».
«Во время последнего сеанса он много говорил об искусстве.
Позвал молодую женщину, Л. С. Делекторскую, которая . помогла ему
в работе над картинами: «Принесите слона». Я увидел негритянскую
скульптуру, очень выразительную,— скульптор вырезал из дерева
разъяренного слона. «Вам это нравится?» — спросил Матисс. Я
ответил: «Очень».— «И вам ничего не мешает?» — «Нет».— «Мне тоже. Но
вот приехал европеец, миссионер, и начал учить негра: «Почему у слона
подняты вверх бивни? Хобот слон может поднять, а бивни — зубы, они
не двигаются». Негр послушался...» Матисс снова позвонил: «Лидия,
принесите, пожалуйста, другого слона». Лукаво посмеиваясь, он показал
мне статуэтку, похожую на те, что продаются в универмагах Европы:
«Бивни на месте, но искусство кончилось».
«Искусство... есть постижение интуитивных истин»,— пишет
Е. Л. Фейнберг. Мы недавно усомнились в предпочтительности
интуитивности перед дискурсивностью в искусстве, теперь нас уже не может
не насторожить употребленное здесь понятие «истина». Каких истин?
Оказывается, то, что истинно в искусстве, вовсе не истинно в науке.
И не случайно в русском языке весьма редко употребляется по
отношению к искусству строгое слово «истина», в нем есть менее строгий
синоним— «правда». Мы куда чаще говорим о «правде искусства», чем об
«истинности искусства», интуитивно чувствуя — лишний пример
торжества интуиции! — что последнее выражение грешит против точности,
не вполне соответствует существу. Наука понятием «правда» не
пользуется: слишком размытое. И не случайно видный ученый Е. Л.
Фейнберг на протяжении всей своей статьи этого слова не упомянул: для
него оно подозрительно, да и не в привычку.
Но впору выразить недоумение — какая же правда, когда она не
соответствует действительности — до волка-то на самом деле было 50
метров, а не 5, и бивни слона относительно слоновьего черепа, увы, все-таки
не двигаются... Правда, фактически не отличающаяся от лжи! Не
странно ли?
Странно для тех, которые, находясь в уравновешенном состоянии,
отстраненно и бесстрастно пытаются оценить поведение мальчика.
Мальчик же в момент встречи с волком не был ни уравновешен и ни
бесстрастен, напротив,— возбужден и испуган.
Мы не всегда одинаково воспринимаем окружающий нас мир. Мы
способны переживать упадок сил и прилив сил, вялость и бодрость,
раздражение и восторженность, и каждый раз, в зависимости от нашего
настроения и самочувствия, окружающее предстает для нас в несколько
ином виде. Скажем, облачная погода за окном может вызвать и
успокоение и угнетенность в зависимости от нашего внутреннего состояния.
Нельзя рассматривать человека как некую стабильную систему. Мы

круглый стол «вопросов философии»
123
постоянно меняемся, меняется при этом наше восприятие окружающего
мира.
До пня мальчик мог определить расстояние, более или менее
соответствующее действительному. Но волк вывел мальчика из спокойного
состояния, и его способность к восприятию, естественно, обострилась.
И, конечно же, такой угрожающий объект, как волк, концентрирующий
на себе внимание, заставляющий забыть обо всем, кажется куда ближе,
чем безразличный пень. Мальчик просто не способен рассудочно-трезво
оценить расстояние.
В уравновешенном состоянии он за такое же время успел бы
разглядеть не так уж много, но коль сейчас его внимание сконцентрировано
на одном, а чувства возбуждены, то мальчик за какую-нибудь секунду
успевает увидеть столько, сколько не успел бы за несколько минут
спокойствия. Секунды стали вместительными, если расстояние для
мальчика сократилось, то время растянулось. Изменяется пространство,
изменяется время, у охваченного страхом мальчика все иное по
сравнению с абстрактным наблюдателем. И тот и другой как бы находятся,
выражаясь языком физики, «в разных системах отсчета».
А мальчик-то сообщает слушателям не чужие, а с в о и впечатления,
причем делает это с добросовестной точностью. Говорить тут, что он
лжет, нельзя. Напротив, если бы он сообщал не то, что он видел и
чувствовал, тогда бы он лгал. Ложным, не соответствующим восприятию
мальчика, было бы и объективно истинное расстояние до волка.
Мальчик сообщает правду. Правду, но не истину, которой могла бы
удовлетвориться наука.
У слонов бивни не подымаются, это противоестественно, но не для
человека, наблюдающего слоновью ярость и находящегося в
непосредственной опасности. Слон в неистовстве — растопырены уши, вскинут
хобот, раскрыта пасть — все в движении, все искажено, и неподвижные
в покойном состоянии бивни, самая опасная часть тела, с точки зрения
наблюдателя, пораженного яростью животного, противоестественны,
и показать их неподвижными—значит поступиться перед правдой.
Правда искусства тоже действительность, но вовсе не
объективная, а пропущенная через субъект, несущая на себе печать
субъективного восприятия, больше того — субъективной деятельности.
Видение мира субъектом не может быть простой копией. Как часто
самая значительная часть окружения остается вне внимания субъекта.
Мальчик находился в лесу, а именно лес-то он меньше всего и
замечал, его интересовали ягоды и грибы, детали явно незначительные в
плане объективной характеристики окружения.
Мальчик достоверен, но не в отношении самого мира, а своих
впечатлений о нем—так видел, так чувствовал. И если даже
предположить, что мальчику в темном лесу померещилось нечто несусветно
фантастическое — черт или болотная кикимора,— то и тогда он не
погрешит против достоверности: именно такое почудилось, это, а не что-
либо другое он воспринял.
Мы с одинаковым доверием читаем о приключениях Гулливера в
стране лилипутов и повествование о жизни Робинзона Крузо,
прекрасно отдавая себе отчет, что событий, описанных в первом случае, быть
не могло, а во втором — могло, даже некогда нечто подобное бывало.
И та и другая истории для нас лишь весьма своеобразное восприятие
мира людьми с исключительно богатым воображением. В искусстве
Еажна не истинность фактов, а истинность чувств.
Вот тут-то мы можем сделать обобщающий вывод: наукой
познается объективный мир, искусством —
восприятие человеком этого мира.

124
КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
Наука имеет дело только с одним реально существующим миром,
стремится создать его единую целостную картину, единое
представление.
Искусство имеет дело с миром, пропущенным через субъект, им
субъективно преобразованным, а потому оно, искусство, создает
множественные картины мира (сколь множественно число
воспринимающих субъектов). И эти картины, никогда не
соответствующие полностью одна другой, тем не менее способны по-своему верню
отражать действительность.
Множество несовпадающих картин мира, допустимость множества
одновременно справедливых суждений — да тут, казалось бы, теряются
всякие познавательные критерии, что именно достоверно, а что ложно,
уже не разберешь. Не бессмысленно ли вообще говорить о каком-либо
познании через искусство? Но почему тогда в нем такая необходимость?
Почему такое доверие к художникам?
Чтоб полнее понять значение искусства, мне думается, стоит бросить
самый беглый взгляд на его истоки.
Еще до появления не только человека, но задолго до появления
приматов животным было уже свойственно с субъективной
пристрастностью воспринимать окружающее, реагировать на него в том или ином
виде — скалиться и рычать в гневе, удирать опрометью в страхе,
издавать крики тревоги, выражать звуками и телодвижениями удовольствие.
Те животные, которые не умели выразить свое субъективное отношение
и не воспринимали его в других, оказывались недостаточно
приспособленными в борьбе за существование. Не распознать сигнала тревоги,
поданного другим, не разгадать агрессивные намерения, не определить
проявления чужого страха — значит постоянно допускать роковые
ошибки. Естественный отбор безжалостно расправлялся с такими особями.
Наши далекие предки до того, как обрести речь, наверняка
эмоционально общались, выражая свое состояние и воспринимая его.
Но и тогда, когда речь появилась, не все ею могло быть выражено.
Первобытный охотник приносил с охоты не только мясо убитого бизона,
но и целую гамму острых, ярких впечатлений. Жалкий лексический
запас языка не мог выразить всей сложности воспринятого, у охотника
оставался один способ сообщить свои впечатления одноплеменникам —
имитировать охоту, изображая то себя, то загнанного им зверя.
Разумеется, возникновение искусства — процесс чрезвычайно
сложный и длительный, тесно связанный с развитием сознания.
Схематический пример с охотником ни в коем случае нельзя рассматривать как
конкретный акт зарождения искусства — просто некая воображаемая
иллюстрация для наглядности, не более того. Но ничто так полно не
объясняет появление искусства, а значит, и необходимость его, как
естественная потребность общения живых существ на определенном
уровне их развития.
Можно догадываться, что особенно сильно эта потребность
проявлялась у общественных животных, какими и были отдаленные
предшественники людей. Получается, истоки искусства лежат где-то в
глубокой дочеловеческой древности. В каком-то смысле речь как таковая
порождена предыскусством, явилась его боковой ветвью.
И сейчас нам при нашем высоком уровне развития важно не только
знать реальный мир, нас окружающий, но и как этот мир
воспринимает каждый из нас, как каждый на него реагирует, как в нем
ориентируется, а исходя из этого, понимать — каково наше индивидуальное
поведение. Любой из нас просто не может существовать, если не станет
вглядываться в другого человека, с которым его сталкивает жизнь.
От мироощущения других, от их субъективного восприятия и
поведения зависит наше личное восприятие, определяются наша
индивидуальная ориентация в жизни, наши самостоятельные поступки. Не имея

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
125
сведений от других, мы не в состоянии для себя уяснить, кто мы такие
сами, насколько верны наши взгляды и наши жизненные позиции,
к чему мы способны. Все это познается только в сравнении. В полной
изолированности человек немыслим. Поэтому познание субъективной
сущности других людей, по сути дела, является познанием
самого себя — своего места в жизни, своих возможностей, своего
значения в обществе, наконец.
«Мне это нравится, мне кажется это красивым». Умозрительно
возможно представить некое научное доказательство — почему данная
личность, группа лиц, целая нация считает что-то красивым. Пусть для
этого придется привлечь практически неисчислимое количество
факторов — индивидуально-психологических, физиологических, исторических,
социальных, национальных и пр. и пр.,— однако чисто теоретически
не существует запрета, указывающего, на принципиальную
невозможность такого доказательства. Но доказать, почему тот или иной предмет
кому-то кажется красивым, еще не значит доказать, что он красив сам
по себе.
Мир как объект не несет в себе оценочных свойств. Оценочные
понятия (хорош — плох, красив — безобразен) возникают лишь в
процессе восприятия мира субъектом, являются производными его
пристрастного отношения. Науке чужд субъективизм, противопоказано
пристрастное отношение; чтобы доказать — это красиво,— ей пришлось бы
изменить объективному подходу, то есть, собственно, перестать быть
наукой как таковой.
Мне нравится, для меня красиво — таково мое личное восприятие.
Но это вовсе не значит, что я не могу убедить других в том, что мое
восприятие истинно, а не ложно. Из своего личного чувственного опыта,
из прошлых субъективных восприятий я постараюсь найти посылки,
которые бы были не чужды, а, напротив, как-то знакомы тому, кого
я убеждаю. Эти посылки я выстраиваю в определенную систему,
образую из н*их логические суждения — доказываю! Положение «это
красиво» для меня вовсе не является недоказуемым. А то, что мои
доказательства в основе своей субъективны, а не объективны, вовсе не
лишает их убедительности.
Искусство в отличие от науки познает не сам мир, а человеческое
восприятие мира. Что принципиально невозможно для ученого,
является вполне посильной задачей для автора художественного
произведения — потому только, что он использует чисто субъективные факторы:
«Мне стан твой понравился тонкий и тихий задумчивый взгляд...»
Завитки волос на склоненной шее, разрез глаз или даже такой
случайный фактор, как губы, запачканные вишневым вареньем,— все
свидетельствует в пользу красоты. Степень убедительности художника
зависит от того же, от чего это зависит и у ученого — от достоверности
приведенных факторов (но тут достоверности в субъективном плане),
от непротиворечивости логического умозаключения на их основе.
Меня могут упрекнуть, что я, говоря об искусстве, привожу в
пример главным образом художественную литературу, где дискурсивный
элемент наиболее ощутим, где часто способ доказательств бывает
близок к научному. Достаточно вспомнить, что в романах Л. Толстого
целые главы имеют чисто философский характер. Но так ли дело
обстоит в других видах искусств, где убеждение совершается без помощи
слова, несущего мысль, а через цвет, линию, звук, ритм?
Живописец, поставивший своей целью убедить зрителя—этот
натюрморт красив,— никогда просто не переносит цвета с натуры на
холст, а всегда сталкивается с некоей взаимосвязанностью,
взаимозависимостью цветовых частей. Цветовые отношения не создаются по
произволу художника, они представляют своеобразную, независимую от него
логику, причем в достаточной степени строгую, нарушение которой при-

126
КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
водит к несовместимости, потере целостности, к дисгармонии. Чаще эту
цветовую логику художник ищет эмпирическим путем, методом проб
и ошибок: положил цветовой мазок, поглядел — согласуется ли с теми,
что уже положены прежде на холст,— не согласуется, «не попал», ищи
дальше. И тут живописец не перебирает все возможные сочетания
(их число бесконечно!), а, пользуясь интуицией, сразу находит варианты,
близкие к решению. В этом художник ничем не отличается от
шахматиста, останавливающего свой выбор на наиболее перспективных ходах,
от ученого, чувствующего правильное решение задачи.
Но мы знаем: сколько художников, столько и видений мира,
каждый в нем находит свое, которое может служить исходным моментом
для логического развития. А раз исходные положения разные, то и ход
логических построений тоже будет разный. Десятки живописцев в
изостудии пишут один натюрморт, но среди десятков работ, изображающих
одно и то же, никогда не окажется и двух, хотя бы приблизительно
похожих,— все разные. Каждый из художников берет за отправную
точку что-то свое, а уж дальше его цветовая и изобразительная логика
развивается своим путем, отличающимся от тех, каким следуют его
товарищи. Они взяли иную отправную точку, и это определило
неповторимый характер их своебразных, с точки зрения ученого,
доказательств.
Как видите, в искусстве даже логика несет в себе индивидуальные
черты. По сути, сколько художников, столько и логических путей
в искусстве. Невольно охватывает сомнение: не видимость ли это логики,
не отсутствие ли ее?
Но нет. Логические посылки разные — субъективные, а сам-то
логический метод объективен, он имеет одни для всех законы, нарушать
их в искусстве так же недозволительно, как и в науке. И того более —
законы логики в искусстве и в науке в принципе одни и те же.
Ученый, подходя к исследованию предмета, обязан учитывать все
его стороны и связи с другими предметами, рассматривать есо в
развитии. То же самое должен делать и художник, выражая свое
восприятие предмета. Если он не станет учитывать все его стороны («все» тут
относительно как для ученого, так и для художника), если возьмет его
вне связи с другими предметами, вне развития, вне движения, то
произведение такого художника окажется малосодержательным,
неглубоким, одноплановым, станет грешить статичностью, что, в свою очередь,
вместо интереса вызовет безразличие, данное произведение будет
лишено убедительности, а его принадлежность к искусству можно ставить
под сомнение.
В науке законы логики «совпадают по содержанию с общими
законами объективной реальности». В искусстве эти совпадения не прямые,
а субъективно преобразованные. Фантастические образы сказок, как бы
разительно ни отличались они от реальности, тем не менее являются
результатом субъективных преобразований объективно существующего
мира. Алогичное поведение, скажем, щедринских глуповцев, ловящих
солнечный свет сетями, тесно связано, более того, порождено
«реалистической» логикой.
Общие диалектические законы развития основополагающи не
только для науки. Темные, насыщенные внутренним драматизмом холсты
Рембрандта и светло-успокоительные холсты Вермеера Дельфтского —
разное выражение единства двух противоположных борющихся начал,
света и тени. А вспомним снова гоголевскую «Повесть об Иване
Ивановиче и Иване Никифоровиче...», где количественное накопление
беспечно иронических мотивов приводит к новому неожиданному качеству:
«Грустно жить на этом свете, господа!»
То, что в искусстве логический метод имеет весьма странную —
с позиций науки — специфику, еще не дает оснований ставить под сом-

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
127
нение само его существование. Свою специфику логика имеет в
математике— относительно химии и даже в квантовой механике —
относительно физики классической.
Вооруженное своей специфической логикой, искусство наделено
возможностью доказывать то, что недоказуемо наукой. «Убеждать в
недоказуемом» — с позиций науки, да. Но кому придет в голову доказывать
теорему Пифагора «химическим путем»? С научными
объективистскими мерками подходить к искусству столь же нелепо, как измерять
время тоннами и килограммами, а массу часами и сутками.
Общепризнанно — познание методом науки более точно,
следовательно, и более достоверно. Одно то, что наука не доверяет органам
чувств, а технически вооружает их, многократно усиливая человеческую
восприимчивость, говорит в пользу точности научного познания.
Искусство к таким ухищрениям не прибегает. Не значит ли, что его метод
несравненно более приблизителен, кустарно несовершенен?
Однако и технически оснащенная наука постоянно вынуждена
мириться с приблизительностью. К какой области науки ни обратись,
всюду на границе открытого и неведомого наталкиваешься на
расплывчатые догадки, на допущения, на противоречивость мнений и трактовок.
Эта приблизительность вполне закономерна, она вызвана бессилием
науки перед непреодолимой в данный момент, в данном месте
сложностью познаваемого мира.
Но вспомним, что искусство-то занимается познанием куда более
сложного, чем наука,— не просто мертвой или живой природы, а
одухотворенной! Только поэтому можно предположить, что в искусстве,
вполне возможно, чаще встречается «приблизительность». Она опять
же вызвана человеческим бессилием художника все перед той же
необъятной сложностью, а не его пренебрежением к достоверности.
Художник к ней стремится в такой же степени, как и ученый.
Художник, как и любой субъект, воспринимает мир личностно:
полезно — вредно, нравится — не нравится, радует — огорчает, то есть
испытывает при этом соответствующие чувства, позитивные или
негативные, слабые или сильные. И если художник передает кому-то свое
восприятие предмета, то неизбежно вместе с ним он передает и
причину, вызывавшую у него, художника, определенные чувства. Суметь
передать причину так, чтоб она у другого вызвала сходное чувство,—
значит добиться убедительности с помощью искусства!
Но Е. Л. Фейнберг считает, что «при анализе процесса познания
наряду с противопоставлением «интеллектуальное — чувственное»
существует и иное противопоставление: «формально-логическое —
интуитивное». Оно представляется нам более важным хотя бы потому, что
сведение искусства к чисто чувственному постижению оставляет в
пренебрежении роль интеллектуальных факторов в едином эстетическом
восприятии» 6.
Как ни осторожно выражена автором несовместимость
«чувственных постижений» и «интеллектуальных факторов», но даже и в такой
форме она мне кажется крайне ошибочной.
На данном этапе развития человечества самое, так сказать,
бесспорное из интеллектуальных факторов — научные достижения, научная
мысль — быть может, чаще всего становится поводом для
возникновения самых сильных чувств, в самых широких масштабах — торжества
и удивления,гордости и страха.
Можно, наверное, противопоставлять «интеллектуальное —
чувственное», но это противопоставление не должно рассматриваться как
некое взаимоисключение: или — или! Чувственное способно быть
толчком к интеллектуальным свершениям, интеллектуальное — вызывать
6 «Вопросы философии», 1976, Кя 7, стр. 94.

128
круглый стол «вопросов философии»
самые разнообразные по окраске и силе чувства. И этот процесс
отнюдь не случайный и не периодический, а постоянно действующий
внутри каждой личности, коль она способна хоть как-то мыслить и
чувствовать. То и другое не взаимоисключающее, а единое целое, по
отдельности друг от друга для человека не существует.
Искусство просто не может быть не интеллектуальным. Даже самые
непрезентабельные, не относящиеся к высокому искусству произведения
несут в себе немудрящие мыслишки в расчете вызвать ими
определенные эмоции. Я не говорю уж о творениях гениальных. Герои
Достоевского — Раскольников, Алеша Карамазов, йкнязь Мышкин и др.—
эмоционально воздействуют на мир, главным образом тем, что несут в себе
большой заряд интеллектуального. Убери из этих образов их идеи, их
осмысление жизни, их дискурсивные суждения — они сразу же станут
бесцветны, неубедительны именно в плане искусства.
Но тот же самый.интеллектуальный элемент, свойственный героям
Достоевского, можно преподнести и так, что, оставаясь
познавательным, он не будет вызывать каких-либо определенных чувств, а уж
сильных тем более. Возникнет тогда не произведение искусства, а нечто из
епархии науки. Я не имею возможности в этой статье затрагивать
отдельную большую тему — о специфике формы в искусстве, о тех
процессах, когда, как и в каком виде информационное превращается
в чувственное. Вынужден ограничиться лишь заявлением: искусство
немыслимо без передачи чувств, больше того — цель и назначение
искусства я вижу в способности возбуждать сильные чувства и через
это убеждать, даже и в том иногда, что является достижениями науки.
А из этого видно, что искусство и наука не есть что-то
изолированное, независимое друг от друга, между ними существует куда более
тесная связь, чем принято думать. Наука несет в искусство новое
интеллектуальное содержание и тем самым расширяет сферу чувственного,
а значит, и сферу влияния искусства. В свою очередь, искусство
помогает воспринимать научные достижения, делает их духовным
достоянием личности. Так два вида познания — наука и искусство —
сливаются в единый всечеловеческий процесс постижения окружающего
нас мира.
Ф. А. Новиков (архитектор, лауреат Государственных премий
РСФСР и СССР). Архитектура =(наука + техника)Xискусство.
На мой взгляд, В. Розов верно подметил, что «наиболее сильное
влияние научно-технической революции на современное искусство
сказалось в том, что оно (искусство) ударилось в рационализм»7.
Разумеется, что у каждой сферы творческой деятельности свои связи с НТР,
свой уровень зависимости от НТР. И в этом смысле архитектура в
решительно ином положении, нежели драматургия или литература вообще.
Архитектура— явление синтетическое, порождаемое комплексом
составляющих, в числе которых активно взаимодействуют наука,
техника и искусство. Взаимодействуют по-разному. Что же касается
сегодняшнего дня, то здесь основой взаимодействия служит именно этот
самый рационализм. Однако рассмотрим данную проблему более
обстоятельно.
Во все времена архитектурная мысль опиралась на технические
средства созидания и вместе с тем сама побуждала развитие
строительной техники. В этом постоянном взаимодействии профессиональная
задача зодчего всегда состояла в поиске художественной формы,
адекватной технической сущности постройки, способной выразить работу
тектонической системы сооружения. Однако каждое техническое новшество
выступало первоначально в открытом виде, лишенном художественного
«Вопросы философии», 1975, № 8.

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
129
выражения, творчески не осмысленном архитектором. Это состояние
во взаимодействии архитектуры и техники я называю техницизмом.
Другой уровень взаимоотношений характеризуется единством
технического содержания и художественной формы постройки. Это, собственно,
и есть архитектура. Подобным качеством обладают все лучшие
сооружения, оставшиеся нам от прошлых времен,— будь то античная
классика, шедевры готики или блистательные памятники русского
зодчества. Такое единство должно быть свойственно и современному зданию,
если оно претендует на то, чтобы называться произведением
архитектуры.
Есть еще и третий уровень в рассматриваемом взаимодействии. Это
состояние характеризуется отрывом художественного образа от
породившей его тектонической основы, очевидными противоречиями между
образом конструкции и ивтинным конструктивным строем сооружения.
Так возникают эклектические формы.
Архитектура всегда создавалась на научной основе, аккумулируя
в себе многовековой человеческий опыт. Разумеется, современное
понимание методологии научного исследования неприложимо к
произведениям древнего зодчества. Но разве творцы Парфенона — Иктин и Кал-
ликрат — не были учеными, создавшими свой шедевр в итоге анализа
всей практики строительства периптеральных греческих храмов? Разве
нет у нас оснований назвать Парфенон результатом гениального
научного и творческого эксперимента? А разве формы народного жилища —
на какой бы земле они ни возникали — не являются следствием
сознательного отбора всех лучших решений, оправдавших себя в процессе
жизни многих поколений людей?
Стало быть, и наука и техника в той или иной мере всегда лежали
в основе архитектурного творчества, и потому столкновение
архитектуры с научно-технической революцией не есть новое, незнакомое
зодчеству явление. И тем не менее качественное состояние этого явления
сегодня таково, что оно приводит нас к острым противоречиям и
конфликтам. Общество проявляет откровенную неудовлетворенность
результатами градостроительной деятельности. В чем же причина
конфликтов и неудовлетворенности?
Если вновь обратиться к великому прошлому зодчества, то нетрудно
обнаружить в каждом выдающемся его творении высокий коэффициент
искусства.
Архитектура = (наука + техника) х искусство. И потому как бы
ни были глубоки научные исследования, сколь бы ни была совершенна
техника строительства, они не приведут нас к созданию произведений
зодчества, если множитель приведенной выше формулы окажется
равным нулю.
Мы сегодня обладаем широчайшими возможностями научного
познания, накоплен огромный опыт практического строительства, дающий
основу для глубоких научных обобщений. Современная техника
предоставляет архитектору практически неограниченные возможности
формообразования. Однако архитекторы оказались неподготовленными
к творческому освоению столь широких возможностей. Более того,
провозглашались теории, призывающие к механическому выражению
в архитектуре технологии производства и монтажа сооружения. И мы
получили соответствующий результат.
Хорошо известно, какими чертами наделен образ многоэтажного
панельного дома. Этот образ — устоявшийся стереотип — есть продукт
современной техники в ее непосредственном, лишенном человечности
выражении — сложение производимых конвейером обезличенных
элементов, образующих в пространстве некую безликую массу, размеры
которой определяются числом подъемных операций башенного крана.

130
КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
В данном случае мы имеем дело с образом, возникшим помимо воли
художника.
И тем не менее таково сегодня образное выражение городского
жилого дома.
Трехэтажное здание, сложенное из крупных блоков, уже по
привычке соответствует в нашем сознании понятию «школа». Но что общего,
кроме формального предназначения, имеет это сооружение со своей
функцией? Сам факт его существования — свидетельство заботы о
подрастающем поколении, но архитектурный образ выражает если не
пренебрежение к детям, то по крайней мере равнодушие. Очевидно, что
в обоих вышеуказанных случаях понятие «образ» несовместимо с
эпитетом «художественный». В обоих случаях мы имеем дело с образом,
выражающим только лишь технологию производства и монтажа
здания — не больше. Сооружения свободны от каких-либо творческих
проявлений со стороны архитектора. Здесь нет искусства и потому нет
архитектуры. Все это как будто бы делается для людей, лишенных
способности к эстетическому восприятию окружающего мира. Однако делается
все это архитекторами. Корни этого характерного для нашего времени
явления содержатся, как я думаю, не столько в самой трудноосваива-
емой технике, сколько в психологическом следствии столкновения
человека с продуктом собственного технического творчества. Техника
увлекательна. Техническое творчество в принципе можно считать
общедоступным. Оно доступно и архитекторам в несравненно большей степени,
нежели искусство. И вместе с тем творчество во имя техники,
внедрение новой техники в архитектуру — разве это не достойное XX века
занятие? И в то время, как некоторые архитекторы пытались
овладеть техникой, создавать с ее помощью новые современные и
выразительные формы, остальная масса устремилась к технике как таковой,
поставив во главу угла своей деятельности ее внедрение в строительное
производство. В процессе этой объективно необходимой и важной
работы определился конфликт техники и архитектуры, в котором техника
не без помощи архитекторов настойчиво и последовательно поглощала
искусство. Синтетическое в своей основе явление, очевидно,
перекашивалось на один бок. В мировом зодчестве утвердилось господство
техницизма.
Что же такое техницизм? Стиль, творческое направление, метод?
Техницизм — это образ мысли, уровень творческого самосознания,
состояние самоподчинения технике.
Разумеется, качественный уровень продукции техницизма весьма
различен. В этом мощном русле развития зодчества есть место и
ремесленничеству и профессиональному мастерству. Границы техницизма
распространяются от примитивных его проявлений до высокоразвитых
форм. Он, очевидно, присутствует и в нашей градостроительной
практике. Это — неизбежное следствие современного уровня
индустриализации, масштабов и темпов строительного производства, размаха
градостроительных работ.
И хотя мы отдаем себе отчет в том, что техницизм привел нас
к снижению эстетических качеств городской застройки, послужил
источником серости и однообразия новых жилых районов, способствовал
в ряде случаев искажению облика наших старых городов, мы тем не
менее должны со всей решимостью заявить: техницизм как этап освоения
техники, как явление, пришедшее на смену эклектике, есть бесспорное
завоевание советской архитектуры. И, конечно же, не следует забывать
о том, что широкая индустриализация строительства послужила основой
решения острой жилищной проблемы.
Однако сегодня необходимость противопоставления техницизму
иной творческой направленности объективно существует. Общественная
потребность в произведениях архитектуры, несущих в себе, кроме знака

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
131
технического достоинства, еще и достоинство духа, должна получить
удовлетворение. Эта цель не может быть достигнута научным путем,
она не обеспечивается даже самым высоким уровнем техники. Здесь
требуется подлинное искусство, личное профессиональное мастерство
зодчего. Только на этой основе возможен прогресс архитектуры. Он
выражается в творческом осмыслении новых социальных задач, новых
технических возможностей, в создании новых художественных образов,
отвечающих уровню современной жизни, всему комплексу потребностей
общества.
Однако искусство в отличие от науки предельно. Есть некая
высокая горизонталь, которой достигают лучшие человеческие творения.
И кто может соотнести абсолютную художественную ценность
Парфенона, Флорентийского собора, Покрова на Нерли? Прогресс в искусстве
архитектуры всякий раз знаменует собой поступательное движение от
техницизма к совершенному художественному образу, синтетически
выражающему во внешней форме содержание постройки. Разумеется,
не только техническое. И в зените каждого цикла человечество обретает
шедевры зодчества, обогащающие мировую культуру.
В условиях научно-технической революции многообразие
технических возможностей должно привести нас к многообразию
архитектурных форм. Однако это может произойти только лишь вследствие
творческого отношения архитектора к технике, только лишь при условии
понимания техники как средства формообразования в архитектуре. Мы еще
должны преодолеть диктат технологии, покончить с фетишизацией
машины, проблем организации строительства, комплектации — всего, что
составляет собой процесс производства, и начать проектировать,
производить, монтировать, имея в виду прежде всего человека. Вот тогда
мы сумеем разрешить главное противоречие современного зодчества —
преодолеть машинный характер урбанизации, создать сомасштабную
человеку искусственную среду обитания, гармонически сочетать наши
сооружения и городские комплексы с природной средой.
Есть архитекторы, которые именно так понимают проблемы
современного зодчества и потому добиваются творческих успехов. Мы знаем
и высоко ценим эти работы. Однако пока что их малое число
растворяется в огромной массе ординарных корпусов. Оптимистический взгляд
на будущее архитектуры способен убежденно утверждать тот, кто видит
и суммирует все лучшее, возникающее в нашей архитектуре. Я как раз
из тех, кто исповедует такой оптимизм.
Сегодня в советской архитектуре определенно проявляются три
тенденции. Главную из них, господствующую во всех сферах
архитектурного творчества — от градостроительных композиций до частных
сооружений и их деталей,— пока что представляет техницизм. Вторая,
активно о себе заявляющая, побуждаемая общественной
неудовлетворенностью современной архитектурой, носит откровенно
реставраторский, эклектический характер. Она находит почву для активных
выступлений на московской земле. Здесь ее носителями являются
некоторые мастера старшего поколения, выступающие с предложениями,
для которых характерны зримые формальные черты проектов
двадцатилетней давности. Эта тенденция очевидна и в ряде работ, создаваемых
в национальных республиках.
Прошлое, даже весьма отдаленное во времени, всегда много ближе
самого ближайшего будущего. Оттуда, из прошлого, все достается легче,
чем из грядущего. Путь в прошлое всегда короче. Прошлое, вновь
воспроизведенное в архитектуре, всегда узнаваемо. Уже одним этим оно
способно вызвать знакомые и привычные образы и потому может быть
принято легче, чем образы неведомого еще, незнакомого будущего.
И все-таки общество устремлено вперед. Всегда находятся творцы,
призванные ответить этим стремлениям. Они и представляют собой

132
КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВОПРОСОВ ФИЛОСОФИИ»
третью тенденцию. Быть может, сегодня еще не очень
представительную, но тем не менее вполне ощутимую. Здесь будет больше
противоречий, здесь встретится и прямое противодействие, откровенное
неприятие. Будущее непривычно, и тем оно отталкивает. Но тем же оно
и привлекательно. Новое всегда — ив далеком прошлом тоже
—принималось не сразу, не без борьбы. Кто-то ему всегда противостоит, зато
другие силы его приветствуют. Так оно и будет происходить впредь.
Однако наиболее яркие проявления будущего обладают огромной
притягательной силой. Они завоевывают сторонников, привлекают к себе
наиболее передовые слои общества и добиваются в конце концов его
признания. Но до этого всеобщего признания еще далеко. Мы еще
будем свидетелями острых столкновений различных тенденций, в которых
техницизм, опираясь на инерцию индустрии, будет стремиться укрепить
свои позиции. Тенденции реставраторства будут настойчиво предлагать
себя как единственно зримую альтернативу техницизму. Однако они
уступят в конечном счете новому, прогрессивному течению в зодчестве,
способному на базе новой техники дать обществу архитектуру
современную и вместе с тем эмоциональную, образную, идейно насыщенную,
составляющую не только материальное, но и духовное богатство народа.
В то же время техницизм как явление в архитектурном творчестве
и впредь будет развиваться своими путями. Из названной здесь триады
останутся два параллельно развивающихся и взаимно оплодотворяющих
друг друга направления.
Дальнейшее развитие техники будет постоянным побудителем
техницизма. Мы постоянно будем сталкиваться с уже знакомыми нам
циклами освоения техники. И в каждом случае на высшей *к>чке
развития того »ли иного технического новшества оно будет обретать
совершенную, наиболее точно выражающую его содержание художественную
форму.
Архитектура = (наука + техника) Xискусство. Как мы видим,
архитектура не создается в результате механического сложения
заключенных в скобки элементов формулы. Только лишь присутствие
множителя способно породить произведение зодчества. Разумеется,
художественный образ в архитектуре выражает несравненно больше, нежели
связь постройки со своим техническим содержанием. В каждом великом
произведении архитектуры выражен еще и образ функции, образ среды
с ее национальным характером и с частными обстоятельствами места.
Оно непременно выражл еще и образ экономического состояния
государства. Однако главное содержание каждого выдающегося
произведения зодчестве—это обр«аз социального содержания зятохи, образ
самосознания общества — синтетический образ множества
разносторонних связей архитектуры с жизнью.
•

Исследования в области
марксистско-ленинской этики*
В предлагаемом обзоре дается характеристика этических
исследований в СССР за последний период, включая работы, опубликованные
после XXV съезда КПСС, на котором столь серьезное внимание было
уделено задачам нравственного воспитания в современных условиях.
В развитии методологических основ теории нравственного
воспитания особенно важную роль играют опубликованные в рассматриваемый
период выступления и доклады Генерального секретаря ЦК КПСС
Л. И. Брежнева «О коммунистическом воспитании трудящихся. Речи
и статьи» (М., 1974). Сформулированные Л. И. Брежневым положения,
касающиеся дальнейшего социально-нравственного прогресса нашего
общества, формирования личности человека будущего, представляют
общетеоретический и практический интерес для всех общественных наук,
в том числе и для этики.
Этическая литература в период между XXIV и XXV съездами
КПСС отразила работу,-которая велась нашими учеными в области
теории нравственного воспитания, в решении проблем единства
нравственного и политического воспитания, формирования всесторонне развитой
личности, научно-технической революции и морали, а также других
жизненно важных проблем, поставленных перед этической наукой
XXIV съездом КПСС.
Активизации этической мысли в разработке проблем теории
нравственного воспитания способствовало проведение ряда всесоюзных и
региональных научных конференций. На этих конференциях обращалось
внимание на нерешенные проблемы и задачи теории нравственности,
реальные запросы практики коммунистического строительства. Был
выдвинут ряд новых теоретических проблем, требующих своего
дальнейшего осмысления, таких, как взаимодействие морального и
политического сознания, роль морали в формировании коммунистического
мировоззрения, мировоззренческая сущность морали, значение науки в
формировании коммунистической нравственности, влияние
мировоззренческих аспектов науки на формирование моральных качеств личности.
Обсуждались также вопросы о формировании твердых моральных
убеждений личности, целостности ее позиции, способности
последовательно осуществлять нравственные поступки, о воспитании волевых
качеств, согласованности идеалов и практической деятельности. В
условиях современной действительности, с ее сложными
социально-идеологическими процессами, возрастающим потоком информации, бурным
развитием науки и техники, высокими темпами жизни, перечисленные
вопросы имеют первостепенное значение.
Задачи коммунистического воспитания требуют, однако,
дальнейшего, более углубленного их решения. Работы, посвященные этим
вопросам, пока что, к сожалению, немногочисленны.
* Обзор подготовлен в секторе этики Института философии АН СССР.

134 ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ
Необходимы также дальнейшие исследования нравственных
проблем формирования личности, разработка исходных принципов самого
воспитательного процесса, диалектической соотнесенности его целей и
средств, дифференцированного подхода к воспитательному процессу
в различных слоях, группах, возрастных категориях населения;
обобщение опыта нравственного воспитания, накопленного в передовых учебно-
педагогических, научных, производственных коллективах страны, в
движении наставничества, в работе партийных, общественных,
комсомольских организаций.
Решение нравственно-воспитательных проблем в
марксистско-ленинской этике неразрывно связано с научной теорией личности.
Моральные нормы становятся эффективными регуляторами поведения, когда
они осознаются людьми, становятся выражением их потребностей, что и
обусловливает моральную свободу личности. Разработка личностных
аспектов марксистской'теории морали, в свою очередь, самым
непосредственным образом связана с исследованием социально-этической
проблематики, в особенности той, которая рассматривает возрастание
нравственных начал в общественной жизни, определяемое постоянно
растущим процессом социальной однородности зрелого социалистического
общества, анализирует те процессы нравственной жизни, которые
развиваются под влиянием научно-технической революции, в результате
урбанизации, миграции, демографических процессов..
Уже издан ряд исследований, положивших начало более
углубленной разработке этико-социологической проблематики.
См.: Л. М. Архангельский. Социально-этические проблемы теории личности.
М., «Мысль», 1974; М. Г. Ж у р а в к о в. Социализм и мораль. Некоторые черты и
особенности формирования морали советского общества. М., «Наука», 1974.; «Философские
проблемы общественного развития». Вып. 3. Научно-техническая революция и мораль.
М., «Мысль», 1975. В. А. Блюмкин. Моральные качества личности. Воронеж, изд-во
Воронежского ун-та, 1974; Г. Г. Квасов. Этические проблемы развитого
социалистического общества. М., 1974; Сб. «Нравственный прогресс и личность» (Методологические
вопросы нравственного прогресса и совершенствования личности). Вильнюс, «Минтис»,
Особо следует выделитТизданную в 1976 году книгу:
«Мораль развитого социализма». М., «Мысль», 1976.
В ней предпринята в целом успешная попытка анализа конкретных
нравственных проблем развитого социалистического общества.
Рост материального благосостояния советского народа, реальное
продвижение нашего общества по пути к высшему этапу
коммунистической формации, основным лозунгом которого является «от каждого
по способностям, каждому по потребностям», вызвало к жизни
необходимость философского осмысления понятия потребности
личности (материальные, духовные, моральные).
Проблемы моральных потребностей решаются в нашей литературе
в плане их корреляции с объективной необходимостью, уровнем
экономического и культурного развития общества, сферой его возможностей,
общественным благом в целом; в плане подчинения личных интересов
общественным, под углом зрения осмысления их разумности,
меры, предела. Моральные потребности личности, следовательно,
закономерно рассматриваются как одно из необходимых условий ее
всестороннего безграничного развития, активного нравственного
творчества, внутренней свободы, влияющей на выбор такого направления
ее деятельности, при котором личные интересы подчинены
общественным. Проблема моральных потребностей стала сейчас актуальной в
связи с задачами борьбы с потребительской психологией и идеологией,
чуждой идеалам коммунизма.
В связи с возрастающим вниманием к проблеме нравственных
потребностей закономерно также обращение этики к вопросам

ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ 135
моральной культуры личности, которая раскрывается как с точки
зрения усвоения человеком богатейшего духовного опыта человечества,
так и с позиции овладения новыми моральными ценностями социализма
и развития способности последовательной ориентации на них в
повседневной практике.
Однако изучение проблем нравственного развития личности, ее
разнообразных потребностей и моральной культуры только начато, и
предстоит еще большая и фундаментальная их разработка. Масштабы
и глубина исследования перечисленных проблем еще отстают от
требований жизни, недостаточно опираются на достигнутый уровень
разработки марксистско-ленинской теории личности.
Процесс углубления связей этических исследований с практикой
коммунистического строительства требует расширения границ познания
нравственных явлений, комплексного подхода к их изучению. В то же
время необходимо выделение внутри теории нравственности различных
уровней теоретического овладения предметом этики. Изучение
социально-нравственных процессов, современности в их исторической динамике
и социально-классовой конкретности определяет также углубление
традиционной теоретической проблематики. За последние годы был
опубликован ряд исследований, посвященных анализу теоретических
проблем этики.
См.: «Предмет и система этики», Москва — София, 1973; О. Г. Дробницкий.
Понятие морали. М., «Наука», 1974; А. И. Тит арен ко. Структуры нравственного
сознания. Опыт этико-философского исследования. М., «Мысль», 1974; А. А.
Гусейнов. Социальная природа нравственности. М., МГУ, 1974; Сб. «Мораль и этическая
теория». Некоторые актуальные проблемы». М., «Наука», 1974; Н. В. Рыбакова.
Моральные отношения и их структура. Л., ЛГУ, 1974; М. И. Боровский.
Детерминизм и нравственное поведение личности. Минск, «Наука и техника», 1974; Л. В.
Коновалова. Мораль и познание. Критика гносеологических основ современной
буржуазной этики. М., «Мысль», 1975; Н. Н. Круто в. Мораль в действии. М.,
Политиздат, 1977.
Исходная, ключевая проблема этики — проблема социальной
сущности, структуры и функций морали. Современная буржуазная
литература изобилует весьма разноречивыми точками зрения на то, что такое
мораль, начиная с односторонних и субъективистских ее толкований и
кончая отрицанием научной правомерности самого понятия морали, что
ставит под вопрос существование этики как науки. Задача научного
определения морали связана не только с защитой прав этики как науки,
но и с внутренней научной потребностью более четко и определенно
представить ее предмет, тем более что в современных условиях
границы регулятивных возможностей морали значительно раздвинулись, а ее
функции усложнились. В этом плане актуальное теоретическое и
прикладное значение имеет разработка тезиса Маркса о том, что мораль
есть один из способов духовно-практического освоения мира. Изучение
сущности, функций и структуры морали способствует уяснению
характера этической проблематики, системы этических знаний. Это тем более
важно отметить, что современная марксистская этика представляет
собой систему различных уровней овладения своим предметом, причем
переход от одного уровня к другому обусловлен, с одной стороны,
задачами углубления и конкретизации познания морали, с другой
стороны — выделением относительно самостоятельных блоков в системе
этических знаний, что связано с дифференциацией общих задач этики
как науки.
Общетеоретическое осмысление морали имеет не только
академическое, специально научное значение; оно имеет и значение
идеологическое, поскольку вносит определенность в понимание объекта
нравственного воспитания. Вопрос о социальной природе нравственности по сей
день остается одним из важнейших вопросов, вокруг которого
разворачивается острая борьба идей в этике. Буржуазная идеология не может

136 ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ
выполнить свое классовое назначение, не выдвигая своего понимания
природы и функционирования морали в обществе, которое замыкается
на исследовании прежде всего «технологии поведения», помогающей
правящим классам манипулировать широкими массами, и которое
неизбежно противостоит идеалам коммунистической нравственности. Все
сказанное объясняет, почему общетеоретические проблемы
марксистской этики, связанные в первую очередь с более углубленным
исследованием социальной сущности морали, постоянно привлекают
пристальное внимание советских ученых.
Изучение специфических признаков морали необходимо
предполагает исследование вопроса о ее функциях, реализация которых в
жизни общества имплицитно отражает специфику морали. Рассмотрение
морали именно в этом аспекте существенно для дальнейшего развития
логики научного познания.
В этот же период были выдвинуты положения, касающиеся
социально-активной функции морали, которая, будучи явлением
вторичным, производным по отношению к данной общественно-экономической
формации, оказывает при определенных условиях существенное
воздействие на общественно-историческую практику. Мораль, определяя
формы индивидуального и нравственного поведения в соответствии с
данной структурой общественных отношений, таким образом, становится
мощным движущим стимулом общественного развития.
Следует отметить, что изучение структурных компонентов морали
охватывало различные ее аспекты. Так, например, при рассмотрении
нравственного сознания детально были исследованы, во-первых, его
основные разновидности: обыденное и теоретическое, общественное и
индивидуальное нравственное сознание; во-вторых, мало изученные до
сих пор элементы морального сознания: нравственные интересы,
установки, нравственная позиция, моральные чувства- и интуиция, сфера
подсознательных моральных импульсов. Рассматривались также
вопросы, связанные с формированием нравственной убежденности личности,
проблемой истинности нравственной оценки.
Нельзя не отметить вместе с тем, что в литературе по этике еще не
преодолена известная абстрактность в освещении теоретических
проблем, недостаточно используется историко-философский, социологический,
психологический материал. Некоторые работы страдают узким
профессионализмом, увлечением беспочвенным теоретизированием. Этические
исследования должны быть тесно связаны с потребностями практики,
отражать их, выявлять социально-философскую проблематику развития
нравственных понятий, явлений и процессов.
Очевидно, в противовес подобным тенденциям (с целью их
преодоления) в некоторых исследованиях совершенно справедливо на первый
план выдвигаются принципы детерминизма и историзма.
Последовательное проведение в этических исследованиях этих принципов многие
советские ученые считают одним из условий преодоления
сентиментального морализирования и спекулятивного формализма. С позиций
социального детерминизма и историзма сущность и специфика морали как
формы общественного сознания раскрываются в деятельности
исторических личностей, их многообразных общественных связей, преломляемых
в различного рода потребностях и интересах. Вместе с "вем объективные
потребности общественного развития определяют содержание
нравственности и ее исторические возможности. Предпринимается
исследование исторических типов структур нравственного сознания, что позволяет
теснее связать этику с реальностью, определить социальные координаты
моральных явлений, их место в поступательной смене
общественно-экономических формаций и классов, увидеть перспективы нравственного
развития от прошлого через настоящее к будущему.

ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ 137
Методология этических исследований, метод всестороннего
комплексного подхода к изучению нравственности получили специальное
освещение в ряде следующих работ:
См.: Е. М. Пеньков. Социальные нормы — регуляторы поведения личности.
. Некоторые вопросы методологии и теории. М., «ААысль», 1972; А. Ф. Шишкин. О
некоторых вопросах исследовательской работы в области этики. «Вопросы философии»,
1973, № 1; «Этическое и эстетическое». Л., ЛГУ, 1971; «Наука и нравственность». М.,
Политиздат, 1971; Я. 3. X а и к и н. Структура и взаимодействие моральной и правовой
систем. М., «Высшая школа», Г972; В. И. Толстых. Искусство и мораль. М.,
Политиздат, Г973; Г. Г. Квасов. Этическое и эстетическое. В кн.: «Предмет и система
этики», Москва — София, 1973.
Методологические проблемы этики требуют, однако, дальнейшего
углубленного исследования. Среди них следует выделить основные:
соотношение теоретической и нормативной этики как философская
проблема синтеза теоретического познания и практической
деятельности; соотношение в этике категорий субъективного и объективного,
относительного и абсолютного, необходимости и случайности, общего
и единичного, содержания и формы моральных суждений; соотношение
познавательного и регулятивного моментов; соотношение научных
законов и понятий и оценочных суждений и понятий. Актуальным является
исследование соотношения эстетических, нравственных и
познавательных ценностей, классового и общечеловеческого в морали. Глубокий
интерес представляет исследование такого вопроса, как соотношение
необходимых и случайных, существенных и несущественных, внутренних
и внешних причин в развитии нравственных явлений. Необходимо
дальнейшее детальное рассмотрение проблемы свободы воли и
ответственности личности.
Перечисленная философско-этическая проблематика требует
фундаментальных развернутых исследований, соответствующих достигнутому
уровню советской философской науки в целом.
В последние годы, как уже говорилось, была продолжена
разработка этических категорий, являющихся наиболее общими понятиями
этики. Исследование данного раздела теории нравственности
осуществлялось в двух направлениях: 1) изучение традиционных этических
категорий (добро и зло, долг и др.); 2) расширение системы категорий
и детальный этико-философский анализ их содержания.
Монографическое освещение получили следующие этические категории:
общественное благо, общественный долг, моральная ответственность,
справедливость, цель жизни:
См.: В. А. Р е б р и н. Общественное благо и общественный долг. М., «Мысль»
1971; Н. А. Головко. Проблема моральной ответственности в марксистской этике.
Киев, Политиздат Украины, 1972; Н. А. Головко. О взаимодействии политической и
моральной ответственности В сб.: «Насущные вопросы этики». М., 1971.
Разработка данных категорий предполагает глубокое осмысление
социально-политических процессов современности.
Возрастание роли творческой инициативы и самодеятельности
трудящихся масс в современный период зрелого социализма, расширение
сферы свободы и прав, предоставляемых государством каждой
личности, повышают роль субъективного фактора в практическом
осуществлении общественно-политических и социально-экономических задач
современной общественной жизни. Эти факторы обусловливают
возрастание ответственности каждого человека за свои действия перед
обществом, что чрезвычайно актуализирует проблему моральной
ответственности личности, тесно связанную с политической ответственностью.
Вопрос о цели жизни, о ее смысле, о жизненных идеалах
непосредственно связан с воспитательными задачами формирования
коммунистической целеустремленности личности, для которой характерны цело-

138 ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ
стность, гармоничность, убежденность и настойчивость в осуществлении
высоких целей строительства нового общества.
Марксистско-ленинская зтика, базируясь на методологической
основе диалектического и исторического материализма, последовательно
осуществляя объективный анализ нравственных явлений, открыто
утверждает при этом принцип коммунистической партийности.
Дальнейшая разработка системы этических категорий, представляющих собой
сердцевину теории морали, должна быть углублена при помощи
научного анализа реальных социально-нравственных и
культурно-идеологических процессов современности, являющихся источником обогащения
традиционных категорий морали новым социально-философским и
нравственным содержанием. Глубокая научная трактовка теоретических
проблем, ориентация на решение практических задач современной
жизни— необходимое условие дальнейшего осмысления нравственных
процессов в советском обществе, новых этических категорий, нового
содержания традиционных категорий.
Укрепляя свои методологические позиции, советская этика
последовательно развертывает критику антимарксистских теорий морали.
См.: К. А. Шварцман. Критика философских основ современной буржуазной
этики. М., 1973; А. А. Гусейнов. Новые имена—старые идеи. (Критика правореви-
зионистских извращений марксистско-ленинской этики). М., 1974; П. Ф. П рот а сен я,
А. С. Киселев. Моральная деградация буржуазного общества. Минск, 1975; К. А.
Шварцман. Критика современных буржуазных теорий поведения личности. М., 1976;
Г. Д. Балычева. Критика В. И. Лениным «этического социализма» и ее значение
для современности. М., Изд-во МГУ, 1971.
Обращает на себя внимание также книга:
А. И. Т и т а р е н к о. Антиидеи. М., Политиздат, 1976.
В этой работе аргументированное социально-политическое и
нравственное разоблачение идей, враждебных марксистскому мировоззрению,
сочетается с обстоятельной позитивной разработкой принципов
социалистического гуманизма и коллективизма, утверждением высоких
моральных ценностей коммунизма.
Хотя критический анализ социально-философских,
мировоззренческих основ ведущих направлений современной буржуазной этики
осуществлялся почти в каждой работе, посвященной исследованию
нравственных явлений, в целом он еще не достиг достаточно высокого уровня
и остается одной из наиболее актуальных задач советской этики.
Углубление связей марксистско-ленинской этики с социальными
проблемами современности, в частности с задачей решительного
преодоления пережитков прошлого в сознании людей, нашло отражение
в ряде исследований, цель которых — разоблачение чуждых нам
взглядов и настроений. Объектом специального критического разбора явились
религиозно-идеалистические концепции.
См.: сб. «Атеизм, религия, нравственность». М., «Мысль», 1972; В. А. Капранов.
Нравственный смысл жизни и деятельности человека. (Критика
религиозно-идеалистических концепций). Л., ЛГУ, 1975.
Критике мещанства и пережитков семейно-бытовой морали
посвящены следующие работы:
См.: А. М. Старостенко. Мещанство — идейный противник научного
коммунизма. Алма-Ата, «Казахстан», 1975; М. А. Абдурахимов. О некоторых
пережитках семейно-бытовой морали. Махачкала, Дагкнигоиздат, 1971.
Дальнейшей задачей советской этики является углубление
критического разбора нравственных ориентации и установок, не
соответствующих сущности социалистического строя, идеям и принципам
коммунистической морали.
Необходимо исследование причин, которые способствуют появлению
определенных отрицательных явлений, представляющих собой анти-

ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ 139
поды коммунистической морали. Глубокой потребностью является
разработка практических мер, направленных на решительное преодоление
тех или иных негативных явлений в нравственном сознании и поведении
отдельных лиц.
Одним из необходимых результатов развития теории
нравственности является разработка понятийного аппарата этической науки. В этом
отношении важная роль принадлежит составлению специального
научного словаря. В рассматриваемый период было опубликовано третье
издание словаря по этике, статьи которого раскрывают систему понятий
и положений марксистско-ленинской этики, характеризуют этические
взгляды мыслителей прошлого и настоящего.
См.: Словарь по этике. М.. Политиздат, 1975.
По сравнению со вторым изданием, опубликованным в 1970 году,
третье издание является более полным. В него включены новые
словарные статьи в связи с расширением объекта этических исследований
(например, «образ жизни»), дальнейшим развитием критического
анализа понятийного аппарата антимарксистских теорий морали
(«потребительство», «этический социализм», «квиетизм»), развитием
комплексного изучения этических проблем («этическое и эстетическое»).
Дальнейшая работа в данном направлении должна вестись по созданию
расширенного энциклопедического этического словаря, значительным
подспорьем для которого явятся статьи по этике, опубликованные в
«Философской энциклопедии», завершенной в рассматриваемый период.
Разработка конкретных социально-этических проблем зрелого
социализма послужила импульсом для развития этических исследований,
имеющих прикладной характер, то есть используемых в той или иной
сфере общественно полезной деятельности в целях практического
воздействия моральных факторов на повышение эффективности труда.
Материалы социологических исследований в области
духовно-нравственных процессов, развивающихся в той или иной области
профессиональной деятельности, получили широкое отражение в литературе,
посвященной проблемам труда на производстве, стилю работы
руководителя, морально-психологическому климату коллектива, взаимодействию
моральных и материальных стимулов труда, проблем социалистического
соревнования и т. д. Данные социологических исследований этических
проблем, представленные здесь, могут послужить богатым
эмпирическим материалом для плодотворной разработки ряда важных
теоретических проблем нравственности.
В качестве иллюстрации приведем некоторые работы, отражающие
данные социологических исследований нравственных явлений:
Этика руководителя промышленного предприятия:
Н. Д. Носков, А. Ф. Т и т к о в. Искусство руководства. Ростовское кн. изд-во,
1972; Э. А. Гришин, М. П. Павлов. Искусство руководства. Грозный,
Чечено-Ингушское кн. изд-во, 1972.
Коллектив и мораль
Сб. «Формирование нового человека в трудовом коллективе».
(Научно-практическая конференция по материалам конкр.-социол. исследований). Минск, изд-во Б ГУ, 1972;
Е. М. Кузнецов. Коллектив воспитывает. М., «Советская Россия», 1972; Ф. Н.
Щербак. Стимулы трудовой деятельности. (Методологический аспект). Л., ЛГУ, 1976.
Моральные конфликты и способы их разрешения
В. Шепель. Руководитель и подчиненный. Конфликтные ситуации и варианты
их решений. М., «Московский рабочий», 1972; Сб. «Социальная психология и
социальное планирование». Л., ЛГУ, 1973.
Все более широкое применение на практике этических знаний в
целях совершенствования уровня управления производством,
коллективом людей, повышения социальных и экономических показателей
деятельности трудовых коллективов обусловливает дальнейшее развитие

140 ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ
социологических исследований этических проблем, имеющих глубокое
научно-практическое значение.
Дальнейшее эффективное развитие теории нравственности в
значительной степени определяется всесторонним и глубоким анализом
конкретного жизненного материала, данных социологических исследований,
которые нашли отражение в социально-психологической,
педагогической, специальной литературе, рассматривающей задачи
социалистического производственного коллектива (экономические, социальные,
управленческие, воспитательные и т. д.) в тесном единстве с
нравственными проблемами.
Рассматриваемый период характеризуется дальнейшим развитием
профессиональной этики. Для представителей различных профессий
основной нормой поведения, реализации трудовой и социальной
активности являются требования и принципы коммунистической
нравственности, которые конкретизируются в дополнительных нравственных
нормативах, обусловленных общественным разделением труда, спецификой
определенной сферы деятельности.
В последние годы наряду с исследованием традиционных видов
профессиональной этики (например, педагогическая, театральная и
другие) рассматривались новые разновидности специфического проявления
нравственных нормативов в различных областях общественно полезной
деятельности, в связи с чем традиционный понятийный аппарат
профессиональной этики обогатился рядом новых понятий, отражающих
современные процессы профессионального разделения труда и
одновременно рост нравственной культуры личности социалистического
общества — этика инженера, этика руководителя промышленного
предприятия, этика журналиста, этика советского офицера и т. д.
См. Ю. С. Калашников. Театральная этика Станиславского. М.,
«Всероссийское театральное об-во», 1972; Г. Ф. Горский, Л. Д. Кокорев.
Д. П. Котов. Судебная этика. Некоторые проблемы нравственных начал
советского уголовного процесса. Воронеж, изд-ro Воронежского ун-та, 1973; Я. С
Киселев. Этика адвоката, Д.. Ленинградский НИИ судебной защиты, 1974;
".Проблемы судебной этики». М., «Наука», 1974; Д. А. Волкогонов. Этика
советского офицера. М.. Воениздат, 1973; А. С. Миловидов. Коммунистическая мораль
и воинский долг. ДА., Воениздат, 1971; В. Нестеров, И. Иткин, Н. Соколова.
Этика инженера. Свердловск. Средне-Уральское кн. изд-во, 1975 (2-е изд.); В. В. Усов,
И. Н. Бергер. Профессиональная этика и психология труда r торговле. М, 1974;
Педагогическая этика (Учебн. пособ.) Владимир, Владимирский гос. пед. ин-т им.
П. И. Лебедева-Полянского, 1975; Д. А. Волкогонов. Воинская этика. Воениздат,
М., 1976.
Необходимость дальнейшей углубленной разработки
профессиональной этики диктуется потребностью детального исследования в
рамках конкретных видов общественной деятельности следующей
актуальной проблематики: моральные стимулы к труду в социалистическом
обществе; своеобразие развития нравственности в условиях
современного разделения труда; диалектика нравственного воспитания;
моральная ответственность лиц и коллективов; нравственные аспекты
трудовой и общественно-политической активности советских людей,
рассматриваемые в рамках конкретных профессий; нравственные проблемы
развития экономики; моральные проблемы научно-технической
революции и т. д. Развитие профессиональной этики способствует конкретному
и детальному решению целого комплекса нравственно-воспитательных
задач.
Разработка актуальных социально-этических проблем
современности сопровождалась глубоким интересом к истории становления и
развития этики как науки.
Особое внимание уделяется в советской этической науке истории
национальной этической мысли, детальному анализу ее отдельных
направлений, общей характеристике ее развития. За истекший период
были опубликованы следующие монографии:

ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ 141
См. В. П. Ш к о р и н о в. Этический иррационализм в России (критический
анализ). Ростов-н/Д, изд-во Ростовского ун-та, 1973; А. У р а з б е к о в. Этические
воззрения Ибрая Алтынсарина Алма-Ата, «Наука», 1974; Т. О р а з о в.'Развитие этической
мысли туркменского народа в XVIII в. Ашхабад, изд-ro «Ылым», 1974; Ю. Д. Д ж у м-
б а е в. Из истории этической мысли в Средней Азии (с древнейших времен до XIV в.).
Ташкент, «Фан», 1975; Сб. «Очерки истории русской этической мысли». М., «Наука», 197(3.
Исторический очерк развития марксистско-ленинской этической
теории в СССР дан в ряде работ, воссоздающих картину становления и
развития советской этической науки, начиная с периода Великой
Октябрьской социалистической революции до настоящего времени,
дается также краткая характеристика развития этической мысли в период
развитого социалистического общества. В этом плане представляет
особый интерес анализ этических проблем зрелого социализма.
См.: А. А. Гусейнов, Г. Г. Квасов. Этическая наука в социалистическом
обществе. «Коммунист». 1976, № 3; см. А. Г. X арче и, Б. Д. Яковлев. Очерки
истории марксистско-ленинской этики в СССР. Л., «Наука», 1972.
Изучение развития этической науки в СССР неразрывно связано
с углубленным вниманием, к разработке коренных этических проблем
в истории марксистской философии, к исследованию ленинского
этического наследства, являющегося постоянным источником обогащения и
развития нравственных идей социалистического общества.
Идеи коммунистической нравственности, внесенные В. И. Лениным
в сокровищницу этической мысли, рассматриваются в целом ряде
отдельных статей и исследований. Социально-философская основа
ленинского этического наследства является одним из важнейших компонентов
истории становления и развития советской этики и нуждается в
дальнейшем детальном исследовании, сочетающем исторические аспекты
с актуальными проблемами современности.
В настоящем обзоре мы не касаемся обширной научно-популярной
литературы, посвященной проблемам этики и рассматривающей
сложный комплекс нравственной проблематики, вызванной к жизни
современным этапом коммунистического строительства.
Отметим лишь, что процесс дальнейшего развития и систематизации
этических знаний стимулировал расширение учебно-методической
литературы по марксистско-ленинской этике.
См. Л. М. Архангельский. Курс лекций по марксистско-ленинской этике. М,
«Высшая школа», 1974; С. Ф. А н и с и м о в. Марксистско-ленинская этика. Курсы лекций.
Ч. 1—2. МГУ, 1972—1973; «Основы марксистско-ленинской этики». Минск, «Вышэйшая
школа», 1974; «Марксистская этика». М., Политиздат, 1976, и др.
Рассматривая в целом развитие советской этики, необходимо
указать на большое количество литературы на языках народов СССР, в
которой разрабатывалась проблематика теории нравственности
(историческая и современная, общетеоретическая и частная).
См.: Ф. К о ч а р л и. XXIV съезд КПСС о формировании нового человека. Баку,
«Элм», 1973 (на азерб. яз.); В. H а с и р о в. Единство советского патриотизма и
социалистического интернационализма. Баку, «Азернсшр», 1972; И. Ф. II а дольный.
Человек и мораль. Социологические проблемы формирования личности
социалистического общества. Киев, Пол1твидав Украипи. 1972 (на укр. яз.); Т. М. Д ж а ф а р л и.
Основы коммунистической морали. Тбилиси. Изд-во ЦК КП Грузии, 1974 (на груз, яз.);
X. Шайхова. Духовная жизнь и мораль. Ташкент, «Узбекистан», 1973 (на узбек, яз.);
«Некоторые вопросы марксистско-ленинской этики и эстетики». Ташкент, «Фан», 1974
(на узбек, яз.); С. Назарова. Коммунистическое воспитание колхозного
крестьянства. Душанбе. «Ирфоп», 1972 (на тадж. яз.); С. Е. H с ч а е в. С. Д. Р о in к а. Некоторые
вопросы патриотического и интернационального воспитания. Кишинев, «Картя
Молдовеняске», 1973 (па молд. яз.); «Этика». «Основы марксистско-ленинской этики».
Вильнюс , кМинтнс», 1974 (па лнтовск. яз.).
Характеризуя развитие советской этической пауки в последние
годы, необходимо отметить все более растущий процесс консолидации
этиков-марксистов в разработке целого комплекса теоретических
проблем нравственности. Все более расширяются научные связи, развивает-

142 ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ
ся научное сотрудничество с учеными стран социалистического
содружества.
В 1973 г. В Варшаве состоялась первая международная
конференция этиков социалистических стран Европы, обсудившая задачи,
состояние и актуальные проблемы развития марксистской этики и
выдвинувшая конкретные предложения по созданию системы дальнейшей
взаимной информации и координации.
Обсуждение актуальных проблем этики было продолжено на второй
конференции этиков социалистических стран, состоявшейся в Москве
в 1975 году. В центре внимания на этой встрече был вопрос о роли
морали в развитии социалистического образа жизни.
В марте 1973 года в Москве состоялся советско-болгарский
симпозиум на техму «Научно-техническая революция и нравственность».
Обсуждение данной проблемы проходило под углом зрения
принципиальных различий последствий научно-технической революции в
условиях социализма и капитализма. На симпозиуме рассмотрен комплекс
таких проблем, как социально-нравственные последствия
научно-технического прогресса, его влияние на мировоззренческие, нравственные,
психологические и физические качества личности и групп; соотношение
научных знаний и морали; применение достижений науки и техники в
гуманных целях; оценочные функции социального познания;
взаимодействие экономических и моральных факторов; влияние научно-технической
революции на всестороннее развитие личности и другие. Ряд докладов
был посвящен критике буржуазных концепций социально-нравственных
последствий научно-технической революции. Материалы симпозиума
легли в основу книги:
См.: «НТР и социально-этические проблемы». М., «Мысль», 1977.
В июне 1972 года в университете имени Карла Маркса (г. Лейпциг)
состоялась совместная конференция этиков СССР и ГДР, посвященная
теме «Формирование морально-политического облика социалистической
личности», на которой были обсуждены проблемы нравственного
воспитания трудящихся под углом зрения возрастающей роли марксистско-
ленинского мировоззрения в развитом социалистическом обществе и в
идеологической борьбе современности.
Второй симпозиум этиков ГДР и СССР состоялся в мае — июне
1974 года в Московском государственном университете и был посвящен
теме «Структура нравственности и личности», рассмотренной под углом
зрения следующих трех основных групп проблем: 1) специфика и общая
структура нравственности; 2) мораль и поведение; 3) мораль,
нравственное воспитание, личность.
XXV съезд КПСС раскрыл дальнейшие перспективы развития
советской этики, выдвинул важнейшие задачи, решение которых будет
способствовать как повышению уровня теоретических исследований
в области этики, так и сближению их с практикой коммунистического
воспитания. Съезд актуализировал ряд таких этических проблем, как
воспитание активной жизненной позиции личности; формирование
ее моральных потребностей в противоборстве с буржуазной,
реформистской и потребительской идеологией; развитие коллективистских
отношений; диалектическая взаимосвязь между сознательной
дисциплиной, ответственностью, долгом личности и ее свободой в трудовой
деятельности и поведении; развитие нравственных начал социалистического
образа жизни; возрастание нравственного аспекта в политической
системе социализма; эволюция нравственного содержания социалистического
соревнования трудящихся и другие.
В современных условиях возрастает значение разработки
методологических основ теории нравственного воспитания.

ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ ЭТИКИ 143
Марксистской этике в этой области предстоит взять новые рубежи
в союзе с педагогикой, психологией, правовыми науками и социологией.
В свете решений XXV съезда КПСС перед советской этикой встают
новые ответственные задачи: дальнейшая разработка этических проблем
развитого социалистического общества, совершенствование методологии
этических исследований, фундаментальное исследование основных
теоретических проблем этики применительно к практике общественной
жизни, углубленное исследование проблем коммунистического
нравственного воспитания; дальнейшее развертывание научной критики
различных направлений буржуазной этики, их социально-философских
истоков и идеологической направленности.
Необходимо дальнейшее усиление научной результативности,
практической ценности исследований в области теории нравственности,
что в значительной степени связано с решительным преодолением
отдельных проявлений схоластического подхода к явлениям морали,
выражающегося в морализаторстве и формализме.
Творческое, глубоко научное содержание материалов и решений
XXV съезда КПСС, призвавшего советскую общественность к
повышению качества и эффективности деятельности во всех звеньях
экономической, социально-политической, культурной и научной жизни страны,
является могучим импульсом для дальнейшего подъема этических
исследований. Следуя критериям качества и эффективности научных
достижений, советская этика призвана поднять теоретический уровень
своих исследований на новую, еще более высокую ступень, углублять и
расширять философское познание нравственных явлений, разрабатывать
новые идеи, научные теории и методы, которые охватывали бы
ведущие, узловые сферы современного социально-политического,
экономического и духовного развития общества, отражая динамику нравственных
факторов в каждой из них.
Выход в свет проекта новой Конституции, обобщившей важнейшие
достижения нашего социалистического строя, поставил перед
советскими философами, в том числе этиками, задачу глубоко и всесторонне
исследовать проблемы коммунистического воспитания, черты
нравственной жизни развитого социалистического общества, ценности и
нормы коммунистической морали и другие. Творческая мысль советских
этиков должна еще более активно вторгаться в жизнь, успешно решая
назревшие задачи общества на современном этапе и в перспективе его
будущего развития.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Японский марксист в борьбе
против идеалистического
мировоззрения
В. М. ГАЙДАР
По размаху и напряженности классовой
борьбы современная Япония занимает
одно из первых мест в капиталистическом
мире. В этой борьбе японским трудящимся
оказывают большую помощь философы,
пропагандирующие революционное
мировоззрение марксизма. Среди них одной из
наиболее ярких фигур является Коити
Мори — философ, который, выступая в
течение почти полувека как теоретик и
пропагандист марксистско-ленинской
философии в Японии, завоевал огромную
популярность среди ученых-марксистов
страны и сыграл большую роль в деле
формирования революционного мировоззрения у
японских трудящихся.
Особое место в творчестве Мори
занимает критический анализ антинаучных
теоретических основ и разоблачение
реакционной социальной сущности японской
идеалистической философии. Эта составная
часть его научной деятельности, пожалуй,
наиболее интересна для советского
читателя, ибо именно в ней нашла яркое
отражение вся сложная специфика идеологической
борьбы, происходящей в современной
Японии.
* * *
Японская идеалистическая философия
современного типа начала формироваться
после незавершенной буржуазной
революции Мэйдзн 1868 года. Философская мысль
страны в эпоху феодализма, опиравшаяся
на слабый, отсталый научный аппарат, не
получила достаточного развития, что
позволило ряду японских ученых последней
трети XIX века усомниться в
существовании на Японских островах философии как
таковой во все предыдущие периоды.
Наиболее четко эти сомнения выразил
известный прогрессивный мыслитель Японии того
времени Накаэ Тёмин. Он говорил: «В
нашей Японии с давних времен и доныне
философии не существовало» '. В
действительности же и до 1868 года в Японии
было большое количество космологических,
религиозно-этических и полнтико-ндеологн-
чееккх произведений, содержавших
разнообразные философские идеи. Анализу этих
1 «Нихондзин-но сисо то кодо», Токио,
1973, стр. 119.
идей был посвящен ряд произведений
советских исследователей, широко
осветивших проблему философской мысли в
Японии докапиталистического периода 2. Такие
идеи высказывались в основном в
синтоистских и буддистских религиозных трактатах,
а также в сочинениях последователей чжу-
сианского неоконфуцианства, которое
между 1790 и 1868 годами находилось на
положении единственной в стране официально
признанной феодальным правительством
идеологической доктрины. В эту эпоху
высказывались философские мысли и
материалистического содержания, однако
господствующим, несомненно, было
идеалистическое мировоззрение, получившее под
влиянием буддизма и синтоизма сильную ми-
стико-иррационалистическую окраску.
В 1854 году под вооруженным
давлением иностранных государств феодальное
правительство отказалось от многовековой
политики самоизоляции страны, и в
Японию наряду с промышленными товарами
начали проникать политические, социальные
и философские идеи с Запада. Эти идеи
стали особенно популярны в стране после
буржуазной революции Мэйдзи и резко
сократили сферу влияния мистико-иррацио-
налистического мировоззрения эпохи
феодализма. Как и во всем мире, японская
буржуазия на ранних этапах своего
развития, в обстановке еще далеко не
закончившейся борьбы за власть с классом
феодалов, нуждалась в мировоззрении,
имеющем более или менее научный характер, и
западные философские идеи довольно
успешно выполняли роль такого
мировоззрения. В них еще сохранились отголоски
материализма великих просветителей XVII—
XVIII вв. и были сильны позиции логиче-
2 См.: Я. Б. Р а д у л ь-3 а т у л о в с к и й.
Андо Сёэки—философ-материалист XVIII в.,
М., 1961; Я. Б. Р а д у л ь-3 а т у л о в с к и й.
Из истории материалистических идей в
Японии в XVII — первой половине XIX в.,
М., 1972; Ю. Б. Козловский. К вопросу
о «европеизации» философской мысли в
Японии. «Вопросы философии», 1977, №4;
С. А. Арутюнов и Г. Е. Светлов.
Старые и новые боги Японии, М., 1968;
Д. И. Г о л ь д б е р г. Очерк истории
рабочего и социалистического движения в
Японии в 1868—1908 гг., М., 1976 и другие.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
145
ского метода познания, получившего столь
великолепную разработку в рамках
немецкой классической философии. И хотя
уровень научности западной буржуазной
философии во второй половине XIX века
заметно снизился по сравнению с
предыдущими периодами, она все еще значительно
превосходила философское наследие
японских мыслителей феодальной эпохи.
В последней трети XIX века наиболее
популярной философией ' в Японии был
позитивизм. По мнению ряда современных
японских исследователей, собственно
философская жизнь в стране того периода
представляла собой ученическое копирование,
старательное усвоение и повторение основ
западной философской мысли, в первую
очередь позитивистского толка, без особых
претензий на выработку своих
оригинальных концепций3. Затем главным предметом
для подражания в Японии стала немецкая
буржуазная философия.
Начало нового этапа в развитии
буржуазной философской мысли в Яионни
обычно связывают с именем Китаро Нисида
(1870—1945), основателя так называемой
«киотской школы» японской академической
философии. В 191 И году Нисида опубликовал
работу «Изучение блага» («Дзэн-но кэн-
кю»), в которой осуществил попытку
синтеза идей, считавшихся традиционными
для японского мировоззрения, с научным
аппаратом, выработанным западной
философией. Отсюда возникла концепция так
называемого «чистого опыта», отрицающая
в познании «дуализм» субъекта и объекта,
а вместе с ним и возможность логического
рассмотрения мира. В этом и в ряде
последовавших за ним сочинений Нисида
разработал теорию тождества бесконечного
разнообразия явлений мира,
представляющих собой лишь частные проявления
единой и единственной подлинно реальной
основы этого мира — «абсолютного Ничто»
(«Дзэттайму»). Адекватное понимание
явлений мира, или проявлений «абсолютного
Ничто», возможно, согласно Нис*ида, лишь
в условиях постижения этого «Ничто»,
которое осуществляется только интуитивным
путем.
Имеющее своим главным источником
популярное в религиозных кругах страны
мистическое мировоззрение дзэн-буддизма,
отличающегося воинственным отрицанием
логики, учение Нисида быстро нашло
многочисленных последователей среди японских
буржуазных философоз. Нисндианство
стало провозглашаться «подлинно японской
философией» и противопоставляться
разным направлениям философской мысли на
Западе — от марксизма до позитивизма.
Сам Нисида, например, считал, что способ
познания истины, сложившийся на Востоке,
принципиально отличен от «западного»,
рационалистического, и заключается в
«непосредственной интуиции», или в «истинном
созерцании с позиции небытия».
Европейская культура в связи с этим
рассматривалась им как культура «бытия и формы»
в противоположность восточной, и в осо-
«Нихондзин-но сисо то кодо», стр. 127.
бенности японской, культуре, являющейся
культурой «небытия и аморфности»4. Такие
мысли, высказывавшиеся в обстановке
милитаристского угара в стране 30-х —
первой половины 40-х годов, стали
теоретической основой для провозглашения идей о
«превосходстве японской культуры» и об
«исключительности японской нации», что в
немалой степени способствовало
шовинистическому оболваниванию обывателя.
Гносеологические и
культурно-типологические концепции нисидианства живы и
поныне и получают дальнейшее «развитие» в
трудах современных буржуазных
философов Японии, играя неизменно реакционную
роль в идеологической борьбе между
трудящимися и эксплуататорами на Японских
островах.
* * *
Переход Японии в последней трети XIX
века на рельсы капиталистического
развития явился причиной формирования в
стране рабочего класса, чьи социальные и
политические интересы, как и во всем мире,
были диаметрально противоположны
интересам господствующего класса буржуазии.
В борьбе за свои права японский
пролетариат довольно быстро обратился к
социалистической идеологии. Уже в 1882
году в стране была создана первая
политическая организация, принявшая название
социалистической — «Восточная
социалистическая партия» («Тоё сякайто»), вскоре,
однако, распавшаяся. На протяжении
последующих 40 лет в стране неоднократно
предпринимались попытки создания партий
или политических движений,
провозглашавших своей целью социализм, но внутренние
противоречия или полицейские репрессии
делали их существование недолговечным
Само понятие «социализм» трактовалось
на первых порах деятелями прогрессивного
лагеря Японии весьма превратно: в это
понятие вкладывалось и реформистское, и
анархистское, и
мелкобуржуазно-эгалитаристское содержание. Немало было людей,
готовых видеть элементы социализма в
христианском и буддистском учениях5.
Эти недостатки социалистического
движения в Японии постепенно устранялись в
процессе знакомства японских
революционеров с произведениями классиков
марксизма. Вынужденные в течение многих лет
читать работы К. Маркса и Ф. Энгельса
только в оригинале, японские социалисты
с 1904 года начинают переводить их на
свой язык. Первым на японском языке
появился сокращенный перевод «Манифеста
Коммунистической партии»6. Все более
глубокое понимание японскими
марксистами принципов научного социализма
плодотворно сказалось на их попытках
организовать авангард рабочего класса страны.
4 См.: «international Philosophy
quarterly», N. Y. 1973, vol. 13, № 4.
5 «Син Нихон бунгаку», Токио, 1974,
№ 320, стр. 34.
6 См.: К. А. Г а м а з к о в. Из истории
распространения марксизма-ленинизма в
Японии (1932—1938 гг.), М., 1971, стр. 4.

146
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Великая Октябрьская социалистическая
революция, давшая мощный толчок
формированию мирового коммунистического
движения, оказала огромное влияние и на
японских марксистов. Используя опыт
революционной России и свои накопленные
знания, почерпнутые из трудов
основоположников марксизма-ленинизма, они
создали в июле 1922 года Коммунистическую
партию.
Можно с уверенностью сказать, что к
моменту создания КПЯ японские
революционеры уже обладали достаточными
знаниями в области научного социализма и
политической экономии марксизма. Однако
при наличии языкового и культурного
барьера, полицейских репрессий и насущной
потребности как можно скорее вооружить
трудящихся страны социальным учением
марксизма-ленинизма они долгое время не
придавали значения изучению важнейшей
составной части, марксизма-ленинизма —
философии диалектического и
исторического материализма. О периоде,
непосредственно предшествовавшем возникновению
КПЯ, виднейший японский
философ-марксист 30-х годов Дзюн Тосака писал
впоследствии: «Под тем, что тогда
называли марксизмом, подразумевалась
марксистская социальная наука. В Японии тогда,
по существу, марксистской философии не
было»7. Только с возникновением КПЯ в
стране началось формирование коллектива
философов, занимающихся изучением
диалектического и исторического
материализма. Это формирование представляло собой
нелегкий процесс, связанный с массой
трудностей субъективного порядка и
протекавший к тому же в условиях милитаризации
и фашизации страны, которую правящая
клика готовила к большой колониальной
войне. Тем не менее уже в октябре 1932
года в Японии было создано «Общество
изучения материализма», члены которого в
подавляющем большинстве были
последовательными философами-марксистами.
Перед Обществом стояла трудная задача
распространения революционного
мировоззрения среди трудящихся масс страны и
борьбы против идеалистической философии,
в первую очередь против нисидианства,
которое, претендуя на роль «подлинно
японского мировоззрения»,
пропагандировало отказ от логики, от осмысленного
взгляда на явления социальной
действительности, популяризируя мифы о «национальной
исключительности японцев».
Японскими философами-марксистами
была проведена большая работа по
выяснению классовых корней нисидианства,
сравнительному анализу японского и западного
иррационализма и в первую очередь таких
его форм, как «философия жизни» и
экзистенциализм, раскрытию их сущностного
родства и разоблачению на этой основе
претензии японского идеализма на
абсолютную национальную «самобытность». Среди
важнейших работ японских марксистов
довоенного периода, посвященных этой теме,
следует особо отметить книги Дзюн Тоса-
7 Дзюн Тосака. Дзэнсю. Токио, т. 5,
1967, стр. 103.
ка «Японская идеология» (1935) и Есиси-
гэ Кодзаи «Современная философия»
(1937).
Репрессии властей, обрушившиеся на
«Общество изучения материализма» в конце
1938 года, прервали его деятельность, а
большинство членов общества оказалось в
тюрьме. Руководитель общества Дзюн
Тосака погиб в застенках за несколько дней
до капитуляции страны в 1945 году.
Однако террор не сломил японских философов-
марксистов. Их деятельность,
возобновившаяся сразу после поражения
милитаристской клики во второй мировой войне,
намного превзошла довоенные масштабы.
Коллектив японских
философов-марксистов насчитывает ныне несколько сот
человек и ведет огромную пропагандистскую
работу, публикуя ежегодно десятки книг
и сотни статей, посвященных проблемам
марксистско-ленинской философии.
Крупными событиями в философской жизни
страны явились выход в свет в 1963 году
перевода 4-го издания сочинений В. И.
Ленина, опубликование в 1969 году
пятитомника «Марксистская философия»,
являющегося плодом коллективного труда
группы японских философов-марксистов,
периодически повторяемые издания
многотомной серии «Библиотека современной
философии», охватывающей широкий круг
проблем, связанных с пропагандой
марксистской философской мысли, теоретической
разработкой отдельных ее сторон,
критикой современной буржуазной философии.
Основные направления критики японскими
марксистами отечественной
идеалистической философии определились еще до
войны. Они сохраняются и ныне, ибо главное
содержание японского идеализма остается
неизменным, однако теоретическая основа
этой критики стала более глубокой,
увеличились и ее масштабы. Большая роль в
деле разоблачения научной
несостоятельности и политически реакционного
характера японской идеалистической философии
принадлежит и Коити Мори — ветерану
марксистской философской мысли на
Японских островах.
* * *
Коити Мори (это его псевдоним,
настоящие фамилия и имя—Сугихара Кэйдзо)
родился в 1901 году. Получив среднее
образование, он изучал философию в
Токийском университете, который окончил в
1924 году. Б это время Мори еще не был
марксистом. Его философские увлечения
мало чем отличались от увлечений
большинства японских интеллигентов первых
десятилетий XX века. Нисидианство еще не
завоевало господствующего положения в
духовной жизни страны, и наибольшим
авторитетом среди японцев пользовались
имена Канта, Гегеля, Риккерта и
других немецких идеалистов. Наряду с
произведениями упомянутых философов
Мори читал и труды классиков
марксизма-ленинизма, которые вызывали в
нем всевозрастающий интерес. Однако он
полностью еще не порвал с
идеалистическими направлениями. В своих воспоми-

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
147
наниях Мори так описывал этот период
своей жизни: «Я толковал философию
марксизма с позиций немецкой
идеалистической философии и пытался, не меняя своих
старых позиций, вносить частицы
марксизма в идеалистическую философию»8. Лишь
постепенно Мори освобождался от
идеалистических иллюзий, причем огромную роль
в этом сыграла обстановка нарастания в
стране социальной, политической и
идеологической борьбы, которую японские
трудящиеся вели против союза
монополистического капитала и военщины. Мори считает,
что окончательный переход на позиции
диалектического и исторического
материализма он совершил в конце двадцатых
годов.
В этот период в Японии уже действовал
ряд философских обществ, стоявших либо
на марксистских позициях, либо близких к
марксизму. Одним из них было «Общество
изучения диалектики Гегеля»,
возглавлявшееся прогрессивным японским философом
Хирото Саэгуса. Мори вступил в это
Общество в 1932 году, а в октябре того же
года Общество в полном составе вошло во
вновь образовавшееся «Общество изучения
материализма», причем Хирото Саэгуса стал
одним из его руководителей. Именно в
«Обществе изучения материализма» и начал
свою многогранную философскую
деятельность Мори, из основных направлений
которой следует отметить: пропаганду основ
марксистско-ленинской философии среди
трудящихся, разработку с марксистских
позиций проблемы отношения сознания к
бытию, историко-материалистичсский
анализ современной японской
действительности, критику мировоззрения и идеологии
ревизионистов и попутчиков марксистского
философского движения в Японии9.
К этому же времени относится и
появление первых работ Мори, посвященных
критическому анализу японской
академической философии. Мори всегда считал
борьбу против идеалистического мировоззрения
одной из важнейших составных частей
деятельности каждого философа-марксиста,
причем стремился придать этой борьбе
максимально активный, наступательный
характер. Еще в 1934 году в статье «Критика
вульгарного идеализма» он так определил
принципы этой борьбы: «Для победы
материализма нельзя ограничиваться лишь его
защитой от идеализма. Мы должны
доказывать, почему материализм — это правда,
а идеализм — ложь» 10.
В довоенный период Мори написал ряд
работ, посвященных анализу
западноевропейской идеалистической философии. Среди
них «Критика Хайдеггера» (1934),
«Историческая теория школы герменевтической
философии» (1934), «Освобождение человека
и философия экзистенциализма» (1937).
8 Коити Мори. Философия трудящихся,
М., 1965, стр. 4.
9 Подробнее об этом аспекте
деятельности Мори см. в сборнике «Ленинское
философское наследие и современность», М.,
1975, стр. 185—196.
10 Коити Мори. Юйбуцурон-но сисо то
тосо. т. 1, Токио, 1971, стр. 227—228.
В ряде других работ Мори критиковал
философские взгляды Ортега-и-Гассета,
Николая Гартмана, Ясперса и других.
Тематика этих работ показывает, что особый
интерес Мори проявлял к иррационалистиче-
ским направлениям западного идеализма.
Это, однако, вовсе не означает, как может
показаться на первый взгляд, что у него
отсутствовал интерес к проблемам
отечественного идеализма. Дело заключалось в
том, что в 30-е годы критика официальной
академической философии страны зачастую
рассматривалась властями как форма
политической оппозиции. К критике же
зарубежных философов-идеалистов цензура
относилась сравнительно равнодушно.
Пользуясь этим, японские философы-марксисты
находили в теориях западных идеалистов
черты, наиболее близкие по своей
сущности к японскому идеализму, и обрушивали
на них огонь своей критики. Как уже
отмечалось выше, японских марксистов не
обманула идеологическая шумиха,
поднятая вокруг нисидианства, которое
объявлялось антиподом западной
«рационалистической» философии, уникальным
выражением «японского национального
мировоззрения». Нисидианство по своей сути,
несомненно, было родственно таким далеко
не рационалистическим направлениям
буржуазной философской мысли Запада, как
«философия жизни» и экзистенциализм.
Они-то и подвергались в первую очередь
критическому анализу со стороны японских
марксистов, не забывавших по мере
возможности подчеркивать родство
западного и японского идеализма.
Мори в ряде своих статей отмечал
сходство эволюции германской и
японской идеалистических философий
последних десятилетий XIX века — первых
десятилетий XX века. Вот что он писал в
связи с этим в 1937 году: «Современный
японский идеализм... следует за немецким
идеализмом. Он движется от неокантианства к
разновидности философии жизни хайдегге-
ровского толка»и. Эту тенденцию Мори
считает всемирной в рамках буржуазной
философии и в пределах, допускавшихся
цензурой того времени, дает объяснение
такой эволюции на основе общности
социальных процессов, происходивших в эту эпоху
в капиталистических странах. Мори
отмечал, что буржуазия XIX века полностью
исчерпала свою революционность времен
борьбы против феодализма и сама стала
контрреволюционным классом.
Нарастающая и все более успешная борьба
пролетариата против буржуазии порождает в
ней стремление силой затормозить
необратимый исторический процесс, ведущий к
победе нового общественного строя.
Крайним выражением такого стремления
буржуазии является фашизм, который в 30-е
годы оказался практической формой
господства капитала в Германии, Японии и
ряде других стран. Политическая
обреченность фашизма заложена уже в самой его
цели — затормозить или даже повернуть
вспять необратимый исторический процесс.
Всякое научное, логическое рассмотрение
11 Т а м же, стр. 373. '

148
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
действительности неизбежно должно
повлечь за собой вывод о бесперспективности
такой затеи. В силу этого буржуазное
общество начинает нуждаться в
мировоззрении, которое, хотя и вопреки логике, могло
бы доказать его могущество и
незыблемость. Вот почему, отмечает А\ори,
«неокантианская школа превращается в
неогегельянскую, в философию жизни, в
ницшеанство. В конце концов она опускается до
фашистской философии и мировоззрения,
выраженного в лозунге — «сила есть
знание» 12.
В своих работах Мори вовсе не
стремился доказать, что японский идеализм
является абсолютным аналогом западного
идеализма. Сильное влияние синтоистской
и буддистской традиций сказалось не
только на внешнем колорите, но до некоторой
степени и на содержании японской
академической философии. Однако, отмечает
Мори, если рассматривать сущность
японского и западного идеализма в целом, то эта
сущность остается общей, и причины этой
общности следует искать в единстве
классовых интересов буржуазии Японии и стран
Запада.
* * *
После разгрома властями «Общества
изучения материализма» в ноябре 1938 года
Мори с большинством своих товарищей
попал за решетку, а затем вплоть до
августа 1945 года находился под полицейским
надзором. Его творческая деятельность
возобновилась лишь после разгрома
японского милитаризма. В ноябре и декабре 1945
года он опубликовал в журнале «Дзиммип
хёрон» статьи «Рациональное и
иррациональное» и «Что утверждала философия
времен войны?», в которых получили
дальнейшее развитие его мысли довоенного
периода о социальной обусловленности
любого мировоззрения, о том, что иррациона-
листическая направленность японской
академической философии объясняется не
особенностями «японского национального
мышления», а классовыми интересами
отечественной буржуазии.
В этот период, после смерти Нисида, во
главе лагеря японских буржуазных
философов фактически оказался его ученик Хад-
знмэ Танабэ (1885—1962). В свое время
Танабэ был одним из самых рьяных
апологетов японского империализма, видевшим
миссию Японии в превращении ее в
«культурный авангард Востока и Запада» и
считавшим, что осуществление этой миссии
возможно лишь на пути «строительства
нового порядка в Восточной Азии»,3. Тем
более удивительной показалась для
японской общественности метаморфоза
политических взглядов Танабэ после войны, когда
он объявил себя сторонником
социал-демократического движения и начал создавать
философскую систему, призванную, по его
12 Там же, стр. 374.
13 См. Б. В. Поспелов. Очерки
философии и социологии современной Японии,
М., 1974, стр. 60.
словам, сыграть роль теоретической основы
социал-демократической идеологии.
Задавшись целью проанализировать эту
метаморфозу и вскрыть ее социальные
причины, Мори написал ряд статей,
объединенных впоследствии в книгу «Критика
философии Танабэ». Используя большой
материал из разных работ Танабэ («Между
социалистической и коммунистической
партиями», «Логика видов», «Философия как путь
покаяния»), Мори сумел вскрыть суть
идей, которыми Танабэ собирался
вооружить японскую социал-демократию.
Первым шагом Танабэ явилась попытка
определить социальный состав
социал-демократического движения. Он считал, что
костяком этого движения является
интеллигенция, а задачу социал-демократической
интеллигенции видел в руководстве
трудящимися народными массами, в первую очередь
пролетариатом. Но прежде чем возглавить
и для того, чтобы возглавить кого бы то
ни было, надо иметь свое мировоззрение.
Есть ли оно у социал-демократической
интеллигенции, и если есть, то в чем оно
заключается? Для ответа йа этот вопрос
Танабэ пытается определить сущность
интеллигенции и находит у нее свойство,
отличающее ее от других классов и
социальных прослоек. Это, по его мнению,
культура. Но термин «культура» у Танабэ
означает далеко не то, что под ним обычно
понимается. Мори цитирует отрывок из
книги Танабэ «Философия как путь
покаяния», где, рассуждая о сущности
государства, тот пишет, что «его гармонический
аспект, аспект связующего единства...
может быть определен, в частности, как
культура; в противовес ей дисгармонический
аспект (государства.— В. Г.), аспект
антагонистической борьбы называется
политикой» м. Государство существует только в
единстве этих двух противоречивых
аспектов, а единство это,— то есть преодоление
противоречия между культурой и
политикой — достижимо лишь благодаря
специфической деятельности интеллигентного
индивида. Согласно Танабэ, «деятельность
индивида по согласованию культуры и политики
есть этика; вера в возможность
радикального преодоления противоречия этих двух
начал есть не что иное, как религия» 15.
Мори отмечает, что Танабэ
абсолютизирует такую форму общности людей, как
государство, и превращает его в неким
единый организм, центробежным моментом
которого является противоречие между
гармонической, созидательной культурой и
дисгармонической, разрушительной
политикой, а центростремительным моментом
является примиряющая эти два начала
этическая деятельность индивида,
базирующаяся на религии. Государство
превращается в своего рода храм, в котором
действует или скорее священнодействует
индивид-миссионер, причем не всякий, а
главным образом «культурный
интеллигент».
м Коити Мори. Юйбурцурон-но сисо то
тосо, т. 2, стр. 223.
15 Т а м же.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
149
В связи с этим Мори задает вопрос:
а куда у Танабэ девались иные формы
общности людей, скажем, классы? До сих
пор история представляла собой историю
борьбы классов, а государство было
формой господства в этой борьбе тех классов,
на • чьей стороне сила. А согласно Танабэ,
«история осуществляется в свободном
совершении случайностей. Свобода включает
в себя случайность в противостоянии
самопроизвольного и необходимого. Но
случайность, будучи определением существования,
не имеющего субъекта, непосредственно
свободой не является. Свобода
принадлежит действенному самосознанию субъекта,
включающему случайность и
определяющему ее». По сравнению с реальными
понятиями вроде классовой борьбы, отмечоет
Мори, «эти слова совершенно абстрактны.
А это действенное самосознание
определяющего субъекта, этот самосознающий
субъект — есть не что иное, как личность.
А если это так, то и историю у Танабэ
вершат личности» 16.
Марксизм, продолжает Мори, вовсе не
стоит на позициях отрицания за
индивидом, личностью какой бы то ни было роли
в истории. Но, согласно марксизму,
личность творит историю как составная часть
определенной социальной общности —
класса. Каково же отношение Танабэ к
классам?
Вообще для «свободного совершения
случайностей», о котором говорит Танабэ,
никаких классов, никакой классовой
борьбы не нужно. Но здесь Танабэ впадает в
неразрешимое противоречие. Ведь он
предлагает свою философию
социал-демократии то есть политическому движению, в
котором, по его мнению, интеллигенция
(это уже категория, обозначающая некую
социальную общность) осуществляет
руководство пролетариатом, рабочим классом.
Выходит, в данном вопросе Танабэ
признает такую форму общности людей, как
классы? Да, признает. Но все эти
«признания» Танабэ превращаются в пустой
звук по мере того, как вникаешь в смысл
его теории. Мори приводит высказывание
Танабэ, являющееся отправным пунктом
его дальнейших рассуждений:
«Изначальное зло для человечества, заключающееся
в жажде праздности, в стремлении к
пассивности, и есть враг, скрывающийся в нас
самих» 17. Это «изначальное зло» («компон
аку»), этот присущий человеку природный
порок в разных индивидах проявляется по-
разному. Одним из проявлений этого
«изначального зла» является стяжательство,
стремление заставить других работать на
себя и вместо себя. Бывают и другие
проявления. Поскольку «история
осуществляется в свободном совершении
случайностей», постольку на классовую борьбу
следует смотреть как на случайную форму,
в которой проявляется «изначальное зло»
человеческой природы.
Дальнейший ход мыслей Танабэ прост и
неоригинален. Бороться надо с самим
«изначальным злом», а не с его случайными
16 Т а м же, стр. 235.
17 Т а м же, стр. 236.
проявлениями, одним из которых является
стремление заставить работать на себя
других. Это зло, будучи одним из качеств
человеческой души, как раз и преодолевается
упоминавшейся выше этической
деятельностью индивида, специфической формой
которой является религия. Согласно
Танабэ, пишет Мори, «люди, стремящиеся
избавиться от присущего им изначального
зла — эгоизма, своеволия, должны
проникнуться новым самосознанием. Это он
считает важнейшим, в этом раскрывается
смысл его точки зрения — познание
абсолютного Ничто, основывающееся на
покаянии» '8. «Абсолютное Ничто» у Танабэ, как
и у Нисида, нельзя постигнуть логически,
для его постижения необходим
интуитивный скачок, наилучшая возможность для
которого открывается в условиях
«пограничной ситуации». И если проповедники
«покаяния» будут в этих условиях
достаточно настойчивы, то японская нация
сумеет в массе своей преодолеть
«изначальное зло» человеческой природы и
произойдет решительная реконструкция японского
общества. Танабэ, как отмечает Мори,
«особо подчеркивает, что результатом такой
деятельности будет не революция, а
реформа, «renovation» (реконструкция.—В. Г.)»'9.
Да и к чему тут революция? Революция —
это насилие, а Танабэ предлагает «мирный»
путь разрешения социальных
противоречий. В связи с этим Мори иронизирует:
«Если все будут стоять на позициях Ничто,
то имущие все раздадут, а неимущие все
получат» 20.
Теперь в теории Танабэ все встает на
свои места, в частности становится
понятным и неразрешимое противоречие, в
которое он впадает, то признавая классы и
классовую борьбу, то отрицая их. Главная
цель философии Танабэ — доказать, что
классы есть случайная форма общности
индивидов, что классовая борьба ни к чему
привести не может, ибо истинное зло
кроется в порочной человеческой натуре,
исправить которую можно не классовой
борьбой, а нравственным
самоусовершенствованием личности, достигаемым в
процессе и в результате познания «абсолютного
Ничто» в условиях «пограничной ситуации».
Поэтому везде, где Танабэ теоретизирует,
классы и классовая борьба у него — нечто
нереальное. Но. апеллируя к
предполагаемому потребителю своей философии, он
не может относиться к нему как к
нереальности. Предполагаемые потребители его
философии — это те самые абсолютно
реальные классы трудящихся, которые он
стремится убедить в их нереальности,
потому что боится вполне реальной,
нарастающей день ото дня классовой борьбы,
которая действительно может привести к
революции. Во избежание этой
неприятности Танабэ и предлагает превратить
японскую социал-демократию в орден
проповедников, религиозно-этических учителей,
исправляющих в людях присущее им «изна-
18 Там же.
19 Т а м же.
20 Т а м ж е.

150
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
чальное зло» и сбивающих народные массы
с пути революции на путь реформ.
Так, в процессе анализа, предпринятого
Мори, нашло свое объяснение и кажущееся
«полевение» Танабэ. Это полевение в
действительности было формой борьбы против
коммунистической идеологии, попыткой
активизировать правое крыло в
социалистическом движении страны и
противопоставить социалистов коммунистам.
* * *
Пример Танабэ является яркой
иллюстрацией того положения, что под
влиянием поражения японского милитаризма в
войне и нарастания демократической
активности народных масс идеологи японской
буржуазии оказались вынуждены
лавировать, скрывать свое истинное- лицо,
заигрывая с левыми силами, менять свои
довоенные, откровенно реакционные политические
установки на более гибкие, более (хотя бы
внешне) отвечающие принципам
буржуазной демократии. На некоторое время
перестали звучать одиозные мотивы
довоенной эпохи—культ императора, милитаризм,
«японизм», проповедующий
исключительность японской нации. Сущность же
буржуазной идеологии осталась по-прежнему
глубоко реакционной. Как и следовало
ожидать, эта сущность стала все четче
проявляться по мере восстановления позиций
японского империализма, сильно
пошатнувшихся после 1945 года.
Свою работу «Противостояние идей в
современной Японии», написанную в 1969
году, Мори посвятил анализу
мировоззрения и идеологии японской реакции на
современном этапе. Большое место в работе
отведено разоблачению деятельности
Центрального совещательного комитета по
образованию—одного из важнейших органов,
определяющих правительственную
политику в области образования.
В 1965 году в этом комитете был
разработан предварительный проект системы
мероприятий по воспитанию японской
молодежи в духе, позволяющем
сформировать так называемый «желательный образ
человека». Вокруг проекта развернулась
пропагандистская шумиха. Министерство
просвещения объявило о своем намерении
«широко внедрить этот «образ» в систему
общественного образования» 21. Речь зашла,
по существу, об определенной
идеологической обработке целого поколения японцев.
В каком же направлении предполагалось
вести эту обработку?
Анализируя содержание проекта, Мори
обращает внимание читателя на
непосредственных авторов идеи этого «образа».
Фигурой первой величины среди них оказался
декан Токийского университета культуры
Масааки Косака, в прошлом, как отмечает
Мори, «один из деятелей киотской школы,
проповедовавший «философию войны»,
философ, объявлявший эту войну выражением
моральной энергии»22.
21 «Марукусусюги тэцугаку», т. 5, Токио,
1969, стр. 22.
22 Там же, стр. 24.
Мори напоминает здесь о книге
«Всемирно-историческая точка зрения и Япония»,
выпущенной в 1943 году группой японских
философов-идеалистов. В разделе этой
книги, названном «Философия тотальной
войны», Косака утверждал: «Мы воюем не
с Америкой и Англией. Мы воюем против
англосаксонского мирового порядка». На
протяжении всей книги упорно
проводилась мысль о необходимости для Японии,
являющейся «абсолютным центром
исторической реальности», «центром выражения
моральной энергии»23, «стать руководящим
государством в истории современного
мира» 24.
Какой же «желательный образ человека»,
образ японца будущего рекомендуют
народу бывший проповедник «философии
тотальной войны» и его единомышленники?
Этот «образ», пишет Мори, весьма банален:
ему должны быть присущи трудолюбие,
дисциплина, бережливость, почитание
предков, любовь к родине (под этим лозунгом,
как указывает Мори, имеется в виду не
патриотизм, а старая реакционная идейка
о том, что национальные интересы выше
классовых), почитание императора как
символа японской нации. Вот в основном и
все, то есть то же самое, что требовала от
японцев и довоенная правящая верхушка
страны, то же самое, что на протяжении
тысячелетий требуют правящие классы всех
эксплуататорских обществ от трудящихся.
Опубликованные доклады Центрального
совещательного комитета по образованию
в изобилии снабжены тем, что, по мнению
авторов, должно послужить теоретическим,
философским обоснованием предлагаемого
ими «желательного образа человека». Мори
обращает внимание на то, что
аргументация авторов «образа» не содержит даже
намека на научное мировоззрение.
Старательно уходя от формулировок, которые
могли бы выявить сущность человека как
представителя классового общества,
создатели «образа» рисуют следующую картину:
«Наша жизнь не ограничивается своей
плотской стороной, она имеет смысл также
и духовного бытия. Почитание истоков
нашей жизни, рассматриваемой как духовное
бытие, можно объяснить как религиозное
сознание, а на этой основе порождаются
человеческое уважение, любовь и истинное
счастье»25. Говоря проще, японцам,
людям, глубоко ощущающим свою
национальную и культурную общность, делить нечего.
Вот почему в рассматриваемых
материалах, отмечает Мори, вместо классовой
борьбы «народу указывается на важность
патриотизма и почитания императора:
«самобытность Японии» увенчивается
императором как символом страны»2б.
Мори и другие японские
философы-марксисты 27 отмечают весьма знаменательный
23 «Сэкайситэки татиба то Нихон»,
Токио, 1943, стр. 308.
24 Там же, стр. 391.
25 «Марукусусюги тэцугаку», т. 5, стр. 22.
26 Там же.
27 См. Есисигэ К о д з а и. Современная
философия. Заметки о «духе Ямато», М.,
1974.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
151
факт в истории современного японского
идеализма. Все меньшее место в работах
японских идеалистов занимают
исследования гносеологических проблем, все охотнее
они занимаются исследованиями культурно-
типологического плана, лейтмотивом
которых являются утверждения о «специфике»
и «исключительности» японского
национального характера, которому может быть
присущ только интуитивистско-иррационали-
стический способ рассмотрения мира. Мори
не отрицает глубокого влияния мистики и
иррационализма на сознание значительной
части народных масс Японии, но причины
этого видит не в какой-то глубинной сути
национального характера японцев, а в
конкретных исторических условиях, в которых
существовала японская нация. Главной
политической причиной восприятия
японской буржуазией иррационалистических
направлений западной идеалистической
философии явилась, как отмечал Мори,
реакционность и агрессивность японской
буржуазии. Но есть и еще одна причина,
способствующая распространению иррациона-
листического мировоззрения не только
среди буржуазии, но и среди некоторой части
народных масс Японии. Она связана с тем,
что буддизм и синтоизм, имеющие полуто-
ратысячелетнюю традицию в жизни
японского народа, до некоторой степени
«подготовили» верующих японцев к восприятию
и западных иррационалистических
мировоззрений. Опасность такой тенденции для
японского народа была четко
сформулирована Мори в его статье «Рациональное и
иррациональное»: «Боюсь, что
.иррационализм... имеет некоторую притягательную
силу благодаря кажущимся глубине и
смыслу. Но в действительности он является
западней на пути народа, стремящегося
сделать свою жизнь независимой и
свободной. И если мы не избавимся от западни
иррационализма, то мы не сможем
логически рассуждать, утратим самостоятельность
и окажемся неспособными построить
демократическое общество» 28.
* * *
Своей борьбой за торжество
марксистско-ленинского мировоззрения и
деятельностью по разоблачению антинаучного
характера и реакционной социальной роли
японской и зарубежной идеалистической
философии Мори внес значительный вклад
в марксистское философское движение в
Японии. Группа японских
философов-марксистов в послесловии к первому тому
сборника работ Мори «Идеология и
борьба материализма» так характеризовала его
долгий творческий путь: «Основная
особенность, пронизывающая всю его
философскую деятельность и творчество,
заключается в том боевом духе, в котором он ведет
бескомпромиссную идеологическую борьбу,
отстаивая материалистическое
мировоззрение в тесной связи с народной борьбой
против угрозы войны и фашизма» и.
28 Коити Мори. Юйбуцурон-но сисо то
тосо, т. 2, стр. 98.
29 Там же, т. 1, стр. 393.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Тридцатилетие журнала
5 июля 1977 года состоялось
юбилейное совместное заседание Отделения
философии и права АН СССР, Призидиума
Философского общества СССР и редакции
журнала «Вопросы философии», посвященное
30-летию выхода в свет его первого номера.
На заседании выступили видные
советские философы, представители
философской и научной общественности, ученые,
возглавлявшие в разные годы журнал
«Вопросы философии».
Заседание открыл академик-секретарь
Отделения философии и права АН СССР
академик А. Г. Егоров. Он
подчеркнул, что юбилей журнала «Вопросы
философии» отмечается в преддверии
60-летней годовщины Великой Октябрьской
социалистический революции, в период,
когда советский народ осуществляет
величественные предначертания XXV съезда
партии, в те дни, когда по всей стране
идет обсуждение проекта новой
Конституции СССР, величайшего документа
современности. Широкое всенародное обсуждение
проекта Конституции, решений майского
(1977 года) Пленума ЦК КПСС говорит о
том, что проект вызвал горячее одобрение
и поддержку, послужил стимулом для
дальнейшего повышения качества и
эффективности на всех участках коммунистического
строительства.
Проект новой Конституции, сказал А. Г.
Егоров, вдохновляет и ко многому
обязывает представителей всех общественных наук,
в частности и нас, советских философов.
В свете проекта Конституции СССР
особенно ярко и рельефно выступают те задачи,
которые стоят сейчас перед всей
философской общественностью, в том числе и перед
журналом «Вопросы философии». Именно в
этой перспективе необходимо рассматривать
работу журнала, принципы его
деятельности, его творческий потенциал, накопленный
опыт.
Прежде всего следует обратить внимание
на глубокую органичную связь журнала
как представителя философской науки с
жизнью всего советского народа, с
деятельностью Коммунистической партии. На
всех этапах сложного, порой нелегкого
пути, пройденного журналом,
магистральная линия его развития, его стратегия
характеризовались стремлением быть в
центре проблем, которые непосредственно
связаны с реализацией задач, выдвигаемых
партией в ходе социалистического и
коммунистического строительства — в
социально-экономической и политической
областях, в сфере науки и культуры, в деле
коммунистического воспитания
трудящихся. Журнал неизменно нацелен, отметил
А. Г. Егоров, на постановку и философское
осмысление фундаментальных проблем
современного мирового развития,
определяемого прежде всего противоборством двух
систем с противоположным общественным
строем — социализма и капитализма.
Постоянно руководствуясь ленинским
принципом партийности, выражающим высшее
диалектическое единство научной и
идеологической функций
марксистско-ленинской философии, журнал «Вопросы
философии» видел и видит свой высокий долг
в том, чтобы быть трибуной всемерной
пропаганды марксизма-ленинизма,
способствовать творческому развитию и применению
его положений, активно участвовать в
современной идейно-теоретической борьбе
против буржуазной идеологии,
антикоммунизма, против правого и левого
ревизионизма, против любых попыток извратить
революционную и интернационалистскую суть
марксистского учения. Таким образом,
самое главное и самое валеное для журнала
«Вопросы философии» — это
всестороннее развитие марксистско-ленинских идей,
анализ и разработка ленинского этапа в
марксистской философии, исследование
новых проблем с учетом достижений
практики, науки, техники и культуры.
За 30 лет своего существования журнал
немало сделал, чтобы воплотить эти
принципы на практике в развитии всех
основных направлений марксистско-ленинской
философии. В области диалектического
материализма журнал всегда видел и видит в

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
153
качестве своей главной задачи разработку
теории материалистической диалектики,
ее законов и категорий, как целостной
системы в единстве ее мировоззренческой и
методологической функций. Журнал
«Вопросы философии» проделал определенную
работу по разработке категорий
диалектического материализма, в области теории
отражения, методологии научного познания,
на пути философского осмысления
материала ряда естественных наук, в анализе
комплексных проблем, возникающих на
стыке различных отраслей научного
знания. Однако, как подчеркнул А. Г.
Егоров, необходимо усилить внимание к
проблемам диалектико-материалистической
теории развития, выдвигаемым всем ходом
научно-технического и социального
прогресса, обеспечивать связь науки и
практики, глубже вскрывать значение
материалистической диалектики как философской
науки в теории физики, биологии,
кибернетики и т. д., то есть глубже раскрывать
философское значение материалистической
диалектики; укреплять союз философов с
естествоиспытателями и представителями
общественных наук. Это одна из
важнейших задач журнала «Вопросы философии»
на нынешнем этапе.
Чрезвычайно актуальное значение в
современных условиях имеет также
освещение различных сфер объективной
действительности и прежде всего проблематики
общественного развития, его законов и
процессов, исследование методологии
общественных наук. Без понимания диалектики
социальной действительности, места в ней
противоречий разного типа,
взаимоотношения прогресса и регресса, диалектической
связи законов функционирования
социальных структур, их генезиса и развития
невозможно построить целостную научную
картину современной эпохи во всем ее
сложном социально-противоречивом аспекте.
Понятно, сказал А. Г. Егоров, что
обращение к анализу диалектики социального
развития нельзя понимать как задачу,
изолированную от разработки
фундаментальных проблем общей теории
материалистической диалектики, а само это дело — не
простое, механическое перенесение общих
положений теории диалектики, ее
категорий и законов на картину современной
общественной жизни. Необходимо уделять
еще больше внимания развитию
исторического материализма, освещению его
категорий, проблемам, стоящим на стыке
исторического материализма и научного
коммунизма, проце-ссам формирования
всесторонне развитой личности.
А. Г. Егоров охарактеризовал и те
задачи, которые стоят сегодня перед журналом
«Вопросы философии» в области критики
буржуазной идеологии и ревизионизма.
Он подчеркнул как положительный факт
участие в работе журнала философов всех
союзных республик, представителей
философской общественности стран социализма,
постоянное возрастание международного
авторитета журнала.
В заключение А. Г. Егоров отметил, что
XXV съезд партии поставил новые задачи
и предъявил повышенные требования к
дальнейшему развитию
марксистско-ленинской философии и выразил уверенность,
что журнал «Вопросы философии»,
накопивший за 30 лет богатый опыт, имеющий
прочные традиции, с этими задачами
успешно справится.
На заседании было зачитано
приветствие в адрес редколлегии и редакции
журнала «Вопросы философии» от
вице-президента АН СССР академика П. Н.
Федосеева, где говорится: «Разрешите поздравить
вас со славным юбилеем —
тридцатилетием со дня выхода в свет первого номера
журнала «Вопросы философии». Показывая
пример партийного и творческого подхода
к теории, журнал «Вопросы философии» по
праву считается преемником журнала
«Под знаменем марксизма». На
протяжении 30 лет своего существования
журнал постоянно акцентировал внимание
нашей философской общественности на новых
выдвигаемых жизнью философских
проблемах социалистического и
коммунистического строительства, мирового
исторического процесса и современного научного
познания. Журнал стал инициатором в
постановке и разработке ряда комплексных проблем,
требующих объединения усилий
представителей различных отраслей науки. Хочется
пожелать журналу и впредь столь же
настойчиво и целеустремленно проводить
работу по дальнейшему укреплению союза
философов с естествоиспытателями и
обществоведами, деятелями литературы и
искусства, организаторами и практиками
коммунистического строительства. Желаю
коллективу журнала быть столь же инициативным
в работе, смелым в постановке новых
проблем, настойчивым в решении задач,
поставленных партией перед советской
философской наукой».
Главный редактор журнала «Вопросы
философии» В. С. Семенов в своем
выступлении остановился на тесной
преемственной связи, существующей между
журналами «Под знаменем марксизма» и
«Вопросы философии», рассказал об истории
создания журнала «Вопросы философии»,
отметив, что журнал родился из
потребностей философского осмысления новых
явлений в обществе, природе, мышлении, из
творческой дискуссии по коренным
проблемам философии, которая состоялась в
июле 1947 года. Наш журнал, сказал В. С.
Семенов, всегда считал своим высоким
долгом не только отражать состояние
марксистской философской мысли, но и всемерно

154
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
способствовать ее творческому развитию,
подчеркивать новые, наиболее
перспективные направления теоретической работы,
выявлять новые подходы к исследованию
философских вопросов, находить
оптимальные пути их решения, стимулировать
наращивание эффективности философских
исследований, обеспечивать прирост новых
знаний.
Принцип партийности,
революционности, глубокая научность, тесная связь с
действительностью, социальным прогрессом
и классовой борьбой, непримиримость по
отношению к буржуазной идеологии,
ревизионизму во всех их проявлениях —
характерные черты марксистско-ленинской
философии, определяющие содержание
и стиль работы журнала «Вопросы
философии».
Далее В. С. Семенов говорил об основных
итогах деятельности журнала за
прошедший период, выделил некоторые главные
направления и задачи, которые стоят
перед журналом «Вопросы философии» на
современном этапе. Прежде всего это
усиление творческой линии в работе журнала.
Важно не только многообразие философской
проблематики, освещаемой на страницах
журнала, но необходимо каждую проблему
исследовать вглубь, постоянно повышать
качество публикуемых статей. Коллектив
журнала видит свою цель в том, чтобы,
опираясь на материалы XXV съезда КПСС»
на постановление ЦК партии о 60-летии
Великого Октября, на решения майского
(1977 г.) Пленума ЦК КПСС,
способствовать углубленной разработке коренных
проблем философской науки, философскому
осмыслению важнейших преобразований и
достижений в жизни советского общества.
Много еще предстоит сделать журналу
«Вопросы философии» для активизации
исследований проблем диалектического и
исторического материализма. В первую
очередь следует уделять больше внимания
одной из центральных задач — целостной
разработке материалистической
диалектики как мировоззрения и методологии, как
универсальной философской теории,
находящей применение во всех конкретных
областях научного знания. Чрезвычайно
перспективным представляется анализ
некоторых общетеоретических вопросов самой
диалектики, анализ взаимосвязи ее принципов,
законов и категорий, новых форм и методов
познавательной деятельности, анализ
диалектики как теории познания и логики.
Журнал «Вопросы философии»
предполагает и в дальнейшем ориентировать своих
авторов на творческое исследование этой
проблематики.
В то же время линия на интенсификацию
и углубленную разработку философских
проблем не означает сосредоточения на
сугубо узких вопросах. Углубленным должно
быть понимание, с одной стороны,
комплексности совершающихся в природе и
обществе процессов, и с другой — их
центрального звена, в качестве которого
выступает проблема человека. Эта проблема —
важнейшая для марксистско-ленинской
философии, и журнал будет способствовать
более интенсивной ее разработке.
Еще одно направление работы журнала
«Вопросы философии» — усиление связи
с жизнью, с практикой
коммунистического строительства, с достижениями
естественных, общественных и технических
наук, с борьбой советского народа, всех
передовых сил человечества за мир,
демократию, социализм и коммунизм.
Наука не может быть схоластической,
доктринерской — это четко сказано на
XXV съезде партии. Ныне крупнейшие
философские и социально-философские
проблемы не могут быть решены без
теснейшего контакта с организаторами и практиками
коммунистического строительства, —
партийными и советскими работниками.
Журнал «Вопросы философии» будет всемерно
крепить с ними неразрывное единство и
публиковать статьи, в которых находила
бы отражение практика социалистического
строительства, раскрывались проблемы
поступательного движения нашего общества
к коммунизму. Мы рассматриваем наш
журнал, сказал В. С. Семенов, не только как
узко специальный, а как одновременно и
философский, и общественно-политический,
и партийный журнал.
И, наконец, важнейшим представляется
усиление интегративной, объединительной,
интернационалистской линии журнала. Ин-
тегративная роль журнала состоит в том, что
он объединяет не только философов, но
также работников в области научного
коммунизма, историков, экономистов,
специалистов в области государства и права,
деятелей литературы и искусства,
партийных и советских работников, которые
участвуют в работе Круглых столов,
выступают с публикациями на страницах журнала.
Интегративно-интернационалистская роль
журнала проявляется и в том, что он
объединяет философов всех республик и
регионов нашей страны. «Республиканские»
номера журнала, статьи авторов из
республик во многих номерах — лучшее тому
подтверждение.
Журнал поддерживает тесную связь с
философами, учеными братских стран
социализма, с марксистами и прогрессивными
учеными из капиталистических стран;
издаются номера, посвященные развитию
философской мысли в социалистических
странах. Эта линия деятельности
журнала будет постоянно развиваться и в
будущем.
Конечно, подчеркнул В. С. Семенов,
этим не исчерпываются все задачи журна-

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
155
ла «Вопросы философии». У журнала е.ще
немало недостатков, неиспользованных
возможностей, и здесь определенную помощь в
работе могут оказать замечания и
пожелания представителей философской
общественности, читателей журнала.
В заключение В. С. Семенов отметил,
что «Вопросы философии» не
узковедомственный журнал, это журнал всего
философского фронта, широкой научной
общественности, журнал философски мыслящих
передовых трудящихся нашей страны.
На заседании выступили: главный
редактор журнала «Коммунист» Р. И. К о-
с о л а п о в, президент Философского
общества СССР академик Ф. В.
Константинов, академик М. Б. M и т и н,
член-корреспондент АН СССР И. Т. Фролов, В.А.
Макин (зам. директора издательства
«Правда»), В. П. Агафонов
(Министерство высшего и среднего специального
образования СССР), директор Института
философии и права АН Казахской ССР член-
корреспондент АН Казахской ССР Ж. М.
Абдильдин, Н. И. Лапин (ВНИИ
системных исследований ГКНТ СМ СССР и
АН СССР), Ю В. Сачков (Институт
философии АН СССР), А. С. Федоров
(Институт истории естествознания и техники
АН СССР), главный редактор журнала
«Научный коммунизм» А. Д. Косичев, В. Г.
Йодмарков (журнал «Социологические
исследования»), Н. С. Купчин (Минск).
Выступавшие передали редакционной
коллегии и редакции журнала «Вопросы
философии» поздравления в связи с
30-летием выхода в свет его первого номера от
многочисленных отрядов советских
философов, работающих в
научно-исследовательских учреждениях, в высшей школе, в
журналах, в различных научных и
учебных центрах нашей страны. Они говорили
о той роли, которую играет журнал в
развитии марксистско-ленинской философии, в
подготовке новых кадров, в формировании
научного мировоззрения у всех членов
советского общества, в развитии
философской науки в союзных республиках.
Был высказан также ряд замечаний и
пожеланий, направленных на улучшение
деятельности журнала «Вопросы философии»,
более активное осуществление им своей
интегративной, организаторской функции,
на укрепление союза философов с
представителями естественных, общественных и
технических наук, дальнейшее
исследование методологических принципов
научного коммунизма, социологии и других
отраслей обществозчания, на более активную
постановку и решение проблем,
выдвигаемых всем ходом современного
общественного развития и научного познания.
В. С. Семенов выразил от имени
редакционной коллегии и редакции большую
благодарность всем, принявшим участие в
юбилейном заседании, за поздравления и
теплые слова в адрес журнала «Вопросы
философии». Вместе с тем, сказал В. С.
Семенов, мы расцениваем высказанные здесь
замечания и пожелания как своего рода
программу нашей дальнейшей деятельности.
Подводя итоги, А. Г. Егоров пожелал
коллективу журнала «Вопросы философии»
новых творческих успехов. Главная
задача, стоящая сейчас перед журналом
«Вопросы философии», подчеркнул А. Г.
Егоров, — это повышение качества и
эффективности его работы. К этому призывает
Коммунистическая партия каждого из нас.
Для того, чтобы успешно выполнить
поставленные партией задачи, необходим
неустанный творческий труд, каждому из
нас необходимо всемерно повышать
теоретический уровень своей работы, проявлять
заботу о ее практической отдаче, о своем
реальном вкладе в общенародное дело.
* * #
В адрес редакционной коллегии,
редакции нашего журнала поступили
многочисленные приветствия и поздравления по
случаю 30-летия выхода в свет его первого
номера:
От первого секретаря ЦК КП Молдавии
И. И. Бодюла; первого секретаря ЦК КП
Киргизии Т. У. Усубалиева; Ленинского
PK КПСС г. Москвы; Президиума АН
Узбекской ССР; Президиума АН Таджикской
ССР; Президиума Всесоюзного общества
«Знание»; Правления Союза журналистов
СССР; Президиума Философского общества
СССР; Узбекского отделения ФО СССР;
Таджикского отделения ФО СССР;
Отделения Советской социологической
ассоциации Средней Азии и Казахстана;
Института истории естествознания и техники АН
СССР; Института философии и права АН
Узбекской ССР; Всесоюзного института
системных исследований ГКНТ СМ СССР и
АН СССР; Института социологических
исследований АН СССР; Института
философии и права АН Казахской ССР;
Института философии и права АН Белорусской
ССР; коллектива Карагандинского ордена
Трудового Красного Знамени
политехнического института; коллектива Казахского
политехнического института имени В. И.
Ленина; философской общественности
Азербайджана; философов Советской Латвии;
философов г. Волгограда; коллектива
кафедры научного коммунизма Фрунзенского
политехнического института; коллектива
Центрального Дома журналиста;
редколлегии и редакции журналов «Философские
науки», «Научный коммунизм»,
«Социологические исследования», «Вопросы
истории».
Журнал «Вопросы философии» получил
также поздравления от научно-исследова-

156
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
тельских учреждений из братских
социалистических стран:
От Института философии АН НРБ;
Института философии и социологии АН
ЧССР; от редакций журналов «Философска
мисъл» (НРБ); «Мадьяр филозофиом семле»
(ВНР); «Философски часопис» (ЧССР),
«Дойче цайтшрифт фюр филозофи» (ГДР),
«Студия филозофичне» (ПНР), «Диалектика
и гуманизм» (ПНР), от академиков Л. Мат-
рай и И. Херманна (ВНР).
В январе 1977 года в Москве состоялась
Всесоюзная теоретическая конференция
«Методологические проблемы общественных
наук», организованная Секцией
общественных наук Президиума АН СССР и
Министерством высшего и среднего
специального образования СССР.
Конференцию открыл академик М. Б. M и-
тин. На пленарном заседании были
определены наиболее важные и актуальные
направления исследования в области
методологии обществознания, выделены
основные пути и этапы их разработки: 1)
единство методологии и мировоззрения,
соответствие исходных посылок метода
фундаментальным положениям научной теории; 2)
структурные уровни этого соответствия,
характерные для наук разного профиля и
различных ступеней научной абстракции;
3) соотношение фундаментальных
общетеоретических и частных методологических
принципов исследования.
Важнейший этан разработки данных
проблем связан с интенсификацией
методологических функций всего комплекса
философских наук, особенно исторического
материализма, выделением
фундаментальных категорий, служащих интегрирующим
ядром развития обществознания
(«общественно-экономическая формация», «развитой
социализм», «основное противоречие»,
«всестороннее развитие личности», «тип
социалистической культуры» и т. д.).
Директор Института философии АН СССР
Б. С. Украинцев в докладе
«Марксистско-ленинская философия и методы
науки» раскрыл единство
мировоззренческой и методологической функций
марксистско-ленинской философии,
подчеркнул, что все положения исторического
материализма, его теория в целом отражают
общие законы и тенденции, диалектику
общественного развития. Общественное по-
Редакционная коллегия и редакция
журнала «Вопросы философии» сердечно
благодарят за присланные приветствия и
поздравления, за добрые слова, сказанные
в адрес журнала, и выражают уверенность,
что совместными усилиями мы поднимем
нашу работу на еще более высокий
уровень, добьемся новых успехов в развитии
марксистско-ленинского учения.
В. И. БОРИСОВ
знание идет от стихийного накопления
эмпирического знания к абстрактному в
теории, а затем и к теоретически конкретному.
Характеризуя этапы приращения знаний,
докладчик обратил внимание на процессы
перехода к абстрактному как началу новой
теории в традиционной или вновь
возникающей отрасли знания К
Академик Л. Ф. Ильичев в своем
докладе «О некоторых методологических
проблемах общественных наук» 2 отметил, что
одной из наиболее актуальных проблем
является творческое развитие всей системы
обществознания, взаимодействие
общефилософской теории и методологии
исторического процесса с общественными науками,
исследующими различные стороны жизни
общества, с конкретными социальными
исследованиями. Исторический материализм
как часть марксистско-ленинской
философии оказывает направляющее влияние на
всю систему обществознания, прежде всего
через реализацию своей методологической
функции.
А. П. Шептулин в докладе
«Диалектика как метод исследования социальных
явлений» остановился на
мировоззренческой, гносеологической и методологической
функциях диалектики как учения о
всеобщих формах бытия, законах движения и
развития действительности.
Особое внимание А. П. Шептулин уделил
механизму выполнения диалектикой своей
методологической функции. Сама по себе
теория диалектики еще не является
методом. Метод познания, подчеркнул он, со-
1 См. статью Б. С. Украинцев а,
опубликованную в ЛЬ 7 нашего журнала
за этот год.
2 Основные положения доклада
изложены з статье Л. Ф. Ильичева «О
методологической функции исторического
материализма» («Вопросы философии», 1977, № 6).
Актуальные проблемы методологии
общественных наук

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
157
ставляют не сами законы п категории
диалектики, а разработанные на их основе
требования к мыслящему субъекту, принципы
осуществления им познавательной
деятельности.
А. П. Шептулин подверг критике
встречающееся в нашей литературе деление
философии на материализм и диалектику и
отведение материализму роли философской
теории, а диалектике роли философского
метода. Материализм и диалектика в
марксистско-ленинской философии находятся
в неразрывном единстве. Ведущими при
этом являются принципы историзма и
объективности.
Член-корреспондент АН СССР Ц. А. Сте-
•панян в докладе «Методологические
проблемы теории научного коммунизма»
отметил, что в условиях строительства
коммунистического общества марксистская
философия выполняет принципиально новую
функцию — функцию созидания,
утверждения и укрепления самого передового в
истории . общественного строя, поэтому вся
деятельность строителей коммунизма
проникнута духом революционной творческой
диалектики. Научный коммунизм в этом
движении выступает в качестве общей
руководящей теории. Подчеркнув, что
развитой социализм есть новый, более высокий
этап развития первой фазы коммунизма,
когда новое зрелое общество на своей
собственной основе начинает всесторонне
раскрывать свои преимущества, докладчик дал
анализ особенностей развитого социализма
в экономической, социально-политической
и духовней сферах. В этой связи он
остановился на противоречиях социализма и
путях их преодоления как источнике
развития.
Директор Института всеобщей истории
академик Е. М. Жуков в докладе
«Некоторые проблемы методологии истории»
показал, что за последние годы заметно
усилилось внимание к методологическим
вопросам истории. Огромное
стимулирующее значение для усиления такого
внимания имеет творческая деятельность н"тч"ч
партии, отраженная, в частности, в
документах XXV съезда КПСС. Этот интерес
стимулировался также обострением
идеологической борьбы, теоретической
конфронтацией с буржуазной, реформистской и
ревизионистской историографией.
Раскрывая философские основы
исторической науки, Е. М. Жуков обратил
внимание на важность материалистического
понимания истории и его правильной
интерпретации. Он выступил против псевдомате-
риалистического объяснения хода
общественного развития, когда анализируется
только экономическая сторона жизни или
история сводится к изменению технологии.
Исторический процесс в целом, отмстил
докладчик, невозможно понять без изучения
всех его компонентов.
В докладе была подвергнута критике
попытка представить рабовладельческие и
феодальные отношения в виде единой
социально-экономический формации. Е. М.
Жуков выступил против концепции
«азиатской формации», отметив, что серьезных
научных доказательств существования
таковой до сих пор никто не представил.
В докладе «Историзм археологии»
директор Института археологии АН СССР
академик Б. А. Р ы баков наряду с вопросами,
касающимися специфики археологии как
самостоятельной отрасли исторической
науки, обратил внимание на проблему
развития теории общественно-экономической
формации. В частности, он подчеркнул, что
смена формаций в реальной истории всегда
имела множество вариантов. Так, переход
от доклассовых отношений к классовому
обществу происходил различно в условиях
скотоводческого хозяйства,
земледельческого хозяйства, в условиях завоевательских
походов. Выясняется интересная
историческая деталь: первая классовая формация
утверждается не всегда сразу. Возникнув,
она может исчезнуть на какой-то срак в
силу разных причин (например,
государство Урарту, разрушенное внешними силами
в VI веке). Поэтому переход к новой
формации представляет собой иногда серию
скачков, изменяющуюся кривую, но это,
конечно, не означает отсутствия общих
закономерностей перехода от низшей ступени
развития общества к высшей.
Специфика методологических принципов
военной истории явилась предметом
обсуждения в докладе директора Института
военной истории МО СССР
члена-корреспондента АН СССР генерал-лейтенанта П. А.
Ж и л и н а. Основной тезис его доклада
заключался в определении войны как
«формы общественного бытия», обусловленной
антагонистическим обществом. Война —
сложное общественное явление, которое в
буржуазном обществе представляет собой
не «болезнь» и не аномалию, а
неизбежный спутник эксплуататорского общества.
Военная история рассматривалась
докладчиком как часть общего исторического
процесса, а военно-историческая наука —
как часть всеобщей истории, имеющая
свои прикладные функции. П. А. Жилин
отметил, что советская военная история —
это прежде всего обобщенный военный
опыт защиты Советского государства от
неоднократных попыток агрессивных сил
вооруженным путем уничтожить страну
социализма.
В докладе директора Института
экономики АН СССР члена-корреспондента АН СССР
Е. И. Капустина подчеркивалось
общеметидолигическое значение положений

158
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
XXIV и XXV съездов КПСС для теории
социализма и коммунизма. Вывод о
построении в СССР развитого социалистического
общества был сделан на основе констатации
наличия в нашей стране мощного
экономического потенциала, сделавшего возможным
и необходимым более резкий поворот
экономики к решению многосторонних задач
по повышению благосостояния народа.
Главным звеном в процессе перерастания
развитого социализма в коммунизм
является создание материально-технической базы
коммунизма. Это главная экономическая
задача развитого Социализма.
Докладчик выступил с критикой
вульгарного техницизма в определении
содержания материально-технической базы как
экономической категории. С его точки
зрения, критерий материально-технической
базы любого общества носят прежде всего
социально-экономический характер,
технические же параметры являются
производной величиной.
Директор Института государства и
права АН СССР член-корреспондент АН СССР
В. Н. Кудрявцев отметил, что
методология правоведения представляет собой
конкретизацию положений
диалектического и исторического материализма,
примененных к предмету
государственно-правовой науки в соответствии с ее спецификой
и особенностями. На этой базе в
юридических науках складывается и собственная
методология. При этом общая теория
государства и права играет определяющую
роль по отношению к отраслевым
юридическим дисциплинам. Далее в докладе
подробно рассматривались те конкретные
задачи, которые были поставлены перед
правовой наукой на XXV съезде КПСС, и
возникающие в этой связи методологические
проблемы.
Доклад директора Института
социологических исследований АН СССР члена-кор-
респодента АН СССР Т. В. Рябушкина
«Методологические проблемы социальной
статистики как основы конкретных
социологических исследований» был посвящен
проблемам научного обоснования такой
области обществознания, как
социологические исследования. Т. В. Рябушкин
отметил тот факт, что работа конференции
совпала, с 60-летием со дня написания
В. И. Лениным труда «Статистика и
социология», в котором был сформулирован
важнейший принцип обществознания —
брать факты не изолированно, а в их
взаимной связи. Одну из задач в этом плане
выполняет советская социальная
статистика. Она вовсе не является просто
источником информации или
«совокупностью фактов». В. И. Ленин не случайно
определял статистику как одно из могучих
орудий познания. Недооценка роли теории,
по мнению Т. В. Рябушкина, является
причиной многих затруднений в проведении
конкретных социальных исследований в
нашей стране. А между тем именно
исторический материализм является основой
социальной статистики, что и обусловливает
необходимость предварительного
теоретического анализа исследуемых процессов и
явлений.
Докладчики положили начало
обсуждению новых и дискуссионных вопросов
комплексного характера. Так, при обсуждении
фундаментальных проблем методологии
обществознания, связанных с теорией
общественно-экономической формации,
выявились некоторые новые акценты в вопросе
о соотношении исторического и
логического. Л. Ф. Ильичев, Б. С. Украинцев
и другие отметили, что в теории
общественно-экономической формации
исторический процесс предстает только в его
сущностных чертах, и показали специфические
черты логического и исторического.
Несколько иная формулировка проблемы
имела место в докладе Е. М. Жукова.
Он критически оценил позицию тех
авторов, которые склонны рассматривать
социально-экономическую формацию как
некую абстракцию, выражающую лишь
общую тенденцию развития социального
организма на определенной ступени его
эволюции. В представлении этих авторов
экономическая формация не столько
историческая, сколько логическая категория.
Однако социально-экономическая формация
является объектом не только
социологического, но и «чисто» исторического
исследования, для которого важно именно
конкретное существование
социально-экономических формаций в реальной жизни
общества, единство логического и
исторического.
Широко дискутировалась в докладах и
выступлениях проблема так называемых
базисных функций социалистического
государства.
Е. И. Капустин рассматривал вопрос
о природе социалистического государства и
его растущей роли по отношению к
экономике. Он сделал следующий вывод:
социалистическое государство, оставаясь
политическим учреждением, осуществляет как
политическую, так и экономическую
функцию, входящую в само общественное
производство. По мнению докладчика,
политико-экономическая суть вопроса такова:
достигла ли социалистическая экономика
такой меры интеграции, когда в ее структуре
существует общенародный экономический
центр? При отрицательном решении
вопроса, по его мнению, отрицается и базисная
функция социалистического государства.
Наличие в экономической структуре
социализма общенародного экономического цент-

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
159
pa означает существование базисных
функций социалистического государства.
Среди выступавших наметились и другие
позиции. Так, Л. И. Абалкин выступил
против однозначности в решении данного
вопроса. В качестве аргумента он
использовал положение о том, что не все
общественные явления можно отнести либо к
базису, либо к надстройке.
В. Н. Кудрявцев, не возражая
против тезиса, содержащегося в докладе Е. И.
Капустина о базисных функциях Советского
государства, в то же время обратил
внимание на важность общеметодологических
положений исторического материализма для
конкретных общественных наук.
Выступавший не согласился с теми
учеными-марксистами, которые считают, что
государство — это не совсем надстроечное явление
или не только надстроечное явление.
Социалистическое государство действительно
организует экономику, управляет ею,
является собственником орудий и средств
производства. Поэтому, продолжал докладчик,
можно согласиться с Е. И. Капустиным в
том, что государство осуществляет
базисную функцию, но это отнюдь не означает,
что государство приобретает базисную
природу.
С рядом возражений против вывода
о базисных функциях Советского
государства выступил Ц. А. С т е п а н я н, который
отметил, что смешение базиса' с
надстройкой происходит из-за того, что в
методологическом плане смешиваются два понятия:
определяющая и решающая роль.
Определяющую роль играют экономика,
базис, и он является первичным. А при
наличии объективных условий решающую
роль играет субъективный фактор —
надстройка, Коммунистическая партия,
государство.
Ю. В. Качан ов с кий, Ю. К. П
летников, Р. О. Халфина и многие
другие выступавшие подчеркнули
необходимость строгого теоретического
разграничения базисной и надстроечной, материальной
и идеологической сфер общественной жизни.
Последнее, по их мнению, не исключает
признания того факта, что акты
государственной, правовой деятельности всегда
сообразуются с объективной экономической
основой, экономической необходимостью.
Участники конференции подчеркнули
необходимость дальнейшего обсуждения этого
важного вопроса.
В ряде выступлений был дан анализ
«ядра» методологической проблематики об-
ществознания — системы категорий
исторического материализма, исторического
материализма как способа мышления,
мировоззренческой и методологической
ориентации общественных наук. Так,
выступление Ю. К. Плетникова было
посвящено методологическому анализу категорий
«общественные отношения» и
«производственные отношения», выполняющих в
структуре категорий исторического
материализма мировоззренческую
системообразующую функцию.
Но мнению выступавшего, при
характеристике категории «производственные
отношения» основное внимание должно быть
уделено их сущностной стороне,
выражаемой в «способности», возможности этих
отношений складываться независимо от
сознания. Исходя из этой характеристики,
можно использовать категорию
«производственные отношения» как фундамент для
методологически обоснованного анализа
диалектики материального и идеального,
объективного и субъективного в условиях
социализма.
В. С. Барулин (Барнаул) выделил
три тенденции в развитии исторического
материализма. Во-п*ервых, тенденцию к
раскрытию всеобщей природы исторического
материализма, методологическая
значимость которой определяется отнюдь не
числом и разнообразием выделяемых
признаков, а сущностными характеристиками. Во-
вторых, возрастание роли системы
категорий исторического материализма. В-третьих,
тенденцию к развитию предмета
исторического материализма, связанную с
углубленным исследованием структуры общества по
уровням, их связям, взаимопереходам и т. д.
Член-корреспондент АН Эст. ССР Я. К.
Р е б а н е (Тарту) посвятил основную часть
своего выступления методологии
комплексных исследований. По его мнению,
важнейшим условием комплексности является
приведение методов частных наук к
общему знаменателю, и лишь на основе этого
синтеза может быть сформулирована
комплексная программа изучения таких
сложных социальных явлений, как образ жизни,
коммунистическое воспитание и т. д.
П. Гиндев (НРБ) рассмотрел проблему
соотношения общей методологии
исторического материализма и
системно-структурного подхода. Общество, подчеркнул П.
Гиндев, имеет множество элементов, но
решающее влияние на структуру этих элементов
имеет способ производства. Системное
познание, оторванное от материалистического
понимания истории, не может выразить
(воспроизвести) системогенез общества в
совокупности всех его функций, не может
служить методологическим ориентиром при
выделении определяющих элементов и
функций общества.
Вопросу о соотношении предмета науки
и ее методологических функций
применительно к этике посвятил свое выступление
Л.М.Архангельский.
Проблема союза философии и
общественных наук, соотношения методологических

160
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
функции исторического материализма и
методов конкретных наук рассматривалась
участниками конференции в сфере
научного коммунизма, политэкономии, истории,
археологии, права и т. д.
Как показали участники дискуссии
(М. И. Новиков, В. А. Ж е р е б и н, Л. И.
Абалкин, А. И. Сухарев, М. Л. Ч а-
л и н, Г. В. Осипов), философия
выполняет свою методологическую и
мировоззренческую функции не только
непосредственно, но и опосредованно, воздействуя
на ведущую в том или ином научном
регионе науку, например, всеобщая история
в системе исторических наук, теория
государства и права в правовых науках и т. п.
Различные аспекты исследования
диалектики развитого социалистического
общества являются, по мнению многих
участников конференции (А. К. Покрытан,
А. А. Чухн о, А. И. Сухарев и т. д.),
тем методологическим «ядром», вокруг
которого группируются все регионы наук,
входящих в структуру обществознания.
Методологическое значение принципа
конкретности в обществознании раскрыл в
своем выступлении член-корреспондент АН
Каз. ССР Ж. М. Абдильдин (Алма-Ата).
Он подчеркнул, что конкретное есть не
простое соединение, сочетание определенных
абстракций, а действительный синтез, в
процессе которого выявляется сущность,
противоречивая природа объекта.
Основными принципами конкретного познания
Ж. М. Абдильдин считает: а) целостность,
б) познание фактов на основе коренных
движущих сил и глубинных процессов, в)
выделение особенного, посредством
которого разрешается противоречие всеобщего и
единичного. Проблеме единства предмета и
метода политической экономии посвятил
свое выступление Н. А. Цаголов.
Критика методологии философского
ревизионизма была дана в выступлении В. Д.
Скаржинской.
Участники конференции особо отметили,
что все общественные науки так или иначе
затрагивают проблему человека. Одной из
важнейших методологических идей XXV
съезда КПСС являлась идея органического
Одной из важнейших, комплексных
задач современной науки является задача
охраны окружающей среды, в решении
которой большое участие принимают
географические науки. Этим и подобным вопросам
был посвящен «Круглый стол» —
«Актуальные философские проблемы географии
единства развития человека и общества.
Акцентируя внимание на этой идее, Г. В.
Осипов подчеркнул важнейшую
методологическую функцию всех трех составных
частей марксизма по отношению к
проблеме человека, всестороннему развитию
личности. Он отметил, что формирование
нового типа советского рабочего есть
прообраз всесторонне развитой личности
человека будущего.
Л. П. Буева остановилась на
проблемах формирования нового человека как
субъекта исторического процесса. На
современном этапе формирования
коммунистической личности можно выделить ряд
методологических принципов, которые
нуждаются в дальнейшей разработке общими
усилиями философов и представителей
частных общественных наук. При этом
принцип связи, диалектического единства
деятельности человека и общественных
отношений, по мнению Л. П. Буевой, является
ведущим. Именно на его основе можно
глубже разработать такие категории, как
«гармоничный человек», «целостный человек»,
и другие.
О духовном развитии человека
говорилось в выступлениях В. А. Черняк,
В. В. Журавлева, А. И. Арнольд о-
в а и др.
Работа конференции показала наличие
большого количества вопросов
методологического порядка, которые следует решать
не в рамках одной науки, а в целостной
системе обществознания, при учете и
эффективном использовании достижений и
методов естественных наук.
В заключение участники конференции
высказали ряд конкретных рекомендаций
для улучшения методологических
исследований общественных наук. В качестве
одной из них является предложение о
создании в Секции общественных наук
Президиума АН СССР Научного совета по
комплексной проблеме «Философские и
методологические вопросы общественных наук».
А. П. КУПРИЯН, Е. Н. ЛЫСМАНКИН
(Москва)
Н. Б. ОКОНСКАЯ (Пермь)
в свете решений XXV съезда КПСС»,
проведенный в конце 1976 года
методологическим семинаром географического
факультета и кафедры философии естественных
факультетов МГУ.
В условиях НТР резко возросло
воздействие общества на природу. В этой связи
Философия и география

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
161
перед современной географией как
комплексной, фундаментальной наукой об okj
ружающей среде встали задачи дальнейшей
разработки теории с целью научного
обеспечения экономического развития нашего
общества. Это требует исследования новых
тенденций в развитии методологии
современной географии, выявления особенностей
ее структуры, понятийного аппарата,
соотношения традиционных и новейших
методов географии в сопоставлении с
другими науками.
Открывая заседание «Круглого стола»,
декан географического факультета А. М.
Рябчиков подчеркнул, что актуальность
поставленных на обсуждение вопросов
определяется их непосредственной связью с
решениями XXV съезда КПСС. В
«Основных направлениях развития народного
хозяйства СССР на 197G—1980 гг.»
подчёркивается, что главной задачей современной
науки является дальнейшее расширение и
углубление исследований закономерностей
природы и общества. Одной из наук,
призванных разрабатывать данную
проблематику, является география.
К числу наиболее актуальных задач
географической науки, отметил А. М. Рябчиков,
относится проблема охраны окружающей
среды. Она имеет комплексный характер и
требует привлечения к ее решению
представителей различных наук. Наиболее
актуальные проблемы, связанные с- охраной
окружающей среды, можно определить
следующим образом:
1) Справится ли природа с
трансформацией (нейтрализацией) большого
количества различных веществ, чтобы сохранить
химический баланс среды, в которой возник,
живет и трудится человек? Объединенными
усилиями географов, микробиологов,
геофизиков и других специалистов
необходимо изучать механизм и скорость этой
трансформации в различных ландшафтах. Зная
это, человек мог бы сознательно помочь
природе в обезвреживании техногенных
выбросов. Без ясного представления о
круговороте вещества и энергии в природе
нельзя проектировать природно-техногенные
системы, которые постепенно заменят
естественные ландшафты.
2) Каковы возможности разумного
использования пригодной для жизни и
производства территории и акватории? В
настоящее время 4 миллиарда людей на
нашей планете освоили и эксплуатируют 57%
поверхности суши. Настала пора
разработать эколого-экономические принципы
рационального использования территории и
прибрежной акватории для расселения и
производства. Дефицит экономики
рентабельного жилого пространства будет
способствовать углублению международного
разделения труда и мирного
сотрудничества народов.
3) Каковы способы природне-экономиче-
ской оценки прямого и косвенного ущерба
от загрязнения среды? Методика такой
оценки еще не разработана. Сегодняшние
расходы по охране природы успешно
покрываются за счет повышения
производительности труда, но становится заметно, что с
каждым годом они составляют все
большую долю экономического потенциала той
или иной страны, тормозя ее развитие. В
сложившейся ситуации у человечества нет
другого разумного выхода, чем сокращение
военных расходов.
4) Каковы тенденции развития
географического прогноза?
Актуальным задачам современной
географической науки был посвящен и доклад
академика К. К. Маркова. Под влиянием
роста производственной мощи
человеческого общества ускорился процесс
изменения природы земной поверхности, и
человечеству угрожают такие глобальные
изменения природы, как истощение чистых
пресных вод, поднятие уровня океана,
затопление прибрежных городов, вызванное
таянием льдов. В условиях развития
глобальных природных процессов,
характеризующихся постоянной неопределенностью,
возрастает роль географии, важнейшей
задачей которой является научное
прогнозирование будущего изменения природы
земной поверхности.
Другая актуальная задача, как
подчеркнул К. К. Марков,— не только развитие
знаний об отдельных компонентах
природы, но и создание науки о связях между
компонентами с их экономической оценкой
или географической науки о земной
поверхности в целом. Поэтому необходимо
укреплять теоретнко - методологическое
единство физической и экономической
географии.
С. А. Ковалев посвятил свой доклад
проблеме гуманизации географического
знания. Гуманизация (и сопровождающая
ее «социологизация») распространяется в
системе географических наук по
следующим основным направлениям: 1) физическая
география и ее отрасли все в большей мере
занимаются изучением природной среды в
целом и ее компонентов с точки зрения
ну лсд общества, учитывая при этом и
антропогенные воздействия общества на
природную среду, которые особенно возросли
в условиях современной НТР; 2) на стыке
изучения природных ресурсов и
потребностей общества возникает «рекреационная
география» как новая отрасль
географических знаний; 3) идет энергичное развитие
медицинской географии в ее недрах и на
стыке географических и медицинских наук,
формирование «экологии человека» как
экологической оценки условий жизни
людей; 4) совершенствуется география
населения и населенных пунктов, разделы ко-

162
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
торой превращаются в самостоятельные
дисциплины («география сфер
обслуживания», «география потребления» и др.);
различные географические науки включаются
в исследование крупных комплексных
проблем окружающей среды: рациональное
освоение территории общественного
производства и обитания людей,
сравнительно-географический анализ и оценка условий
жизни населения, уровня жизни, образа жизни
различных групп населения, региональные
аспекты проблемы народонаселения
(воспроизводства и перемещений населения,
проблемы урбанизации мира и др.).
Т. М. Калашникова остановилась
на важных проблемах экономической
географии и ее связи с практикой.
Одной из таких проблем является
развитие хозяйства в его связи с природой.
Экономическая география должна стать
наукой, для которой вопросы эффективности
территориальной организации хозяйства
всегда должны составлять важный
компонент се исследований.
Определение эффективности
территориальной организации хозяйства требует
исчисления затрат на осуществление
различных ее вариантов. Соотношение
результатов и затрат и представляет собою
критерий эффективности. До сих пор затраты на
производство исчислялись без учета
экстремальных проявлений природных
процессов, что, безусловно, искажало выводы о
рациональном развитии хозяйства
рассматриваемых территориальных образований.
Совершенствование планирования требует
более точного учета реальной
действительности.
В настоящее время при определении
критерия эффективности все денежные
средства, затрачиваемые на охрану
природы и восстановление возобновимых
ресурсов, рассматриваются только как затраты.
Однако критерий эффективности не может
быть представлен только в виде чистой или
валовой продукции. Он должен включать
также и выполнение заданий по охране и
восстановлению природы.
Таким образом, критерий эффективности,
который используется сейчас в
экономической науке, требует пересмотра. Настало
время, когда для выявления критерия и
показателей эффективности развития и
территориальной организации хозяйства
нужны усилия многих наук, и прежде
всего экономической географии.
Директор Института экономики мировой
социалистической системы АН СССР член-
корреспондент АН СССР О. Т.
Богомолов посвятил свой доклад вопросу о роли
географии в борьбе за «новый
экономический порядок». Обострение противоречий в
системе мирового хозяйства и всемирное
разделение труда поставили на повестку
дня мировой политики вопрос о
перестройке созданного империализмом мирового
экономического порядка.
Вставшие перед человечеством
глобальные проблемы, такие, как создание
широких возможностей для промышленного
прогресса во всех странах, обеспечение
необходимыми энергией и сырьем,
ликвидация голода и недоедания, преодоление
растущего разрыва в условиях
экономического развития освободившихся от
колониального господства стран и промышленно
развитых стран капитализма, охрана среды
обитания людей от загрязнения и т. д.,
капитализм не в состоянии решить. Переход
к новому международному экономическому
порядку требует дальнейшей разрядки
международной напряженности,
сокращения гонки вооружений, ликвидации
дискриминации и преград в мировых
хозяйственных отношениях, расширения участия
в мировом хозяйстве социалистических
стран и учета их внешнеэкономических
интересов.
Ученые различных стран и различных
специальностей работают над моделями
перестройки мирового порядка. Обсуждение
специального доклада Римского клуба в
г. Алжире (1976 г.) вылилось в острое
столкновение.
Некоторые актуальные вопросы
исследований по географии капиталистических
и развивающихся стран были рассмотрены
в докладе, представленном кафедрой
экономической и политической географии
капиталистических и развивающихся стран
(заведующий кафедрой, директор Института
Латинской Америки АН СССР В. В.
Вольский). Экономико-географические
исследования капиталистических и
развивающихся стран последних лет характеризуются
поворотом к более глубокому,
всестороннему анализу факторов изменения
территориальной структуры их хозяйства, к
проблемному изучению их
экономико-географических показателей. В них обязателен учет
сложного и противоречивого влияния
научно-технической революции,
государственного регулирования, изменений в
мирохозяйственных связях. При изучении
развивающихся стран важно показать их
успехи в овладении своими природными и
трудовыми ресурсами, в перестройке
социально-экономической структуры и
территориальной организации хозяйства.
Экономико-географические исследования
зарубежных стран, подчеркнул В. В.
Вольский, пока обращены преимущественно
«в глубь» этих стран. Однако настало
время сочетать изучение территориального
разделения труда внутри страны с более
глубоким исследованием влияния на него
мирохозяйственных связей. XXV съезд
КПСС нацеливает на проведение исследи-

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
163
ваний по выявлению места и роли
отдельных стран в международном разделении
труда, по изучению сдвигов в географии
мирового капиталистического хозяйства.
Географы должны исследовать влияние
интеграционных группировок («Общий
рынок», ЕАСТ, Андская и другие
группировки) различных стран на территориальную
структуру хозяйства как отдельных стран,
так и всего капиталистического мира.
За последние годы, отметил В. В.
Вольский, в зарубежных странах весьма
популярными стали модели экономического
развития, в том числе и регионального. Для
географов они представляют интерес как
инструментарий, с помощью которого
можно глубже познать структуру региональной
экономики, характер межрегиональных
связей, влияние хозяйственной
деятельности на окружающую среду как в
настоящее время, так и в будущем. Однако,
построенные на неверной методологической
основе, они рисуют не реальную, а
воображаемую, не соответствующую
действительным законам развития капиталистичс-
ческой экономики перспективу. Советские
ученые должны уметь отделить
рациональное зерно (отдельные приемы методики
изучения межотраслевых связей внутри и
между регионами, информационный
материал) от идеологической подоплеки
подобных моделей.
Л. В. Воробьев посвятил свой доклад
проблеме связи географии и эстетики.
Социально-деятельное толкование природы
красоты марксистско-ленинской теорией
получает научное подтверждение: теперь
в полной мере можно оценить известное
положение Маркса о том, что человек
изменяет действительность не только по
мерке своего вида, а в соответствии со
спецификой всех охваченных практикой и
знанием объектов неживой и живой
природы, то есть «и по законам красоты»,
причем сферой этой деятельности является
область взаимодействия с природой. «Красоты
природы» в мемуарах путешественников —
это всего лишь художественный элемент
географии. А художественное отношение
есть только часть эстетического
отношения. Действительное эстетическое
содержание географии обусловлено тем, что она
есть единственная конкретная наука,
которая включает в свой предмет не просто
природу и человеческое общество в их
целостности и единстве, но и отношение
человека (общества) к природе с целью
разумного и гармонического использования и
преобразования последней. Эстетическое
отношение (в понимании Маркса)
пронизывает все тело географической науки,
особенно современной. Эстетический подход к
географии, следовательно, требует
разработки теории гармонического
регулирования отношения человека к природе, ее
преобразования в соответствии с
потребностями человека и ее собственной сутью. Тогда
только география сможет действенно
способствовать решению важной задачи,
поставленной Л. И. Брежневым в докладе на
XXV съезде КПСС,— превращению страны
в «цветущий край».
В эстетическом содержании географии
сохраняется также и художественная
сторона, но отныне она получает иное
значение, что затрагивает и предмет и метод
этой науки. Целостность предмета
географии во многом сходна с
художественно-образной целостностью. Формализация и
структурно-системный подход,
математизация и кибернетизация, получившие в
современной географии широкое и
плодотворное применение, являются в ее рамках
лишь служебными средствами, а
неформальный подход и результаты
характеризуют самую суть этой науки. Ведь
производственная деятельность человека в се
результативно-глобальных итогах,
включаемая в круг географического
исследования, есть по природе своей сугубо
неформальное явление. В разграничении сферы
и возможностей формальных и
неформальных (в том числе художественно-образных,
интуитивных) подходов заключается
важная задача современной географии, также
имеющая эстетический смысл.
Теория взаимодействия общества и
природы, отметил в своем докладе Э. В. Г и-
р у с о в, претерпевает в последнее время
коренные качественные изменения. Новая
теория взаимодействия общества и природы
основывается на двух положениях: 1)
утверждение о неисчерпаемости природных
ресурсов заменяется положением об их
конечном характере). Это относится не только
к минеральным ресурсам, но и к
традиционно считавшимися неисчерпаемыми,
самовоспроизводящимися (вода, воздух,
климатические условия, органический мир,
равновесие биосферы в целом и т. д.); 2)
положение о соизмеримости темпов
изменения окружающей природной среды с
темпами развития общества (необходимо
учитывать в теоретической модели
«общество — природа» в гораздо большей мере, чем
раньше, количество динамически
меняющихся факторов).
Общество и природу следует
рассматривать как части единой социоприродной
системы, взаимодействие которых
подчиняется специфической группе
социально-экологических законов. Изучение законов
оптимального соответствия природных и
социальных явлений, по-видимому, составляет
предмет новой теории взаимодействия
общества и природы. В этой связи все
более прочно входят в арсенал новой теории
понятия, отражающие неразрывность
социального и природного: техносфера, социо-
сфера, ноосфера — в глоолльном плане: reo-

164
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
техносфера, социобиогеоценоз и т. д.— в
региональном плане.
На значении оценочной парадигмы в
методологии географии остановился Л. Н.
Самойлов. В условиях
научно-технической революции резко возрастает значение
оценочного подхода в географических
исследованиях. География — вдвойне
ценностная наука. Специфику современного
географического мышления нельзя постичь,
игнорируя ценностный подход, не только
потому, что география по давней традиции
оценивает природные условия
жизнедеятельности людей, но еще и потому, что
среда в ее современном виде все больше
становится опредмеченной деятельностью
людей. В наше время ценностно знание
является мощным средством оптимизации
человеческой деятельности. Благодаря ему
управленческие решения и целевые
программы освобождаются от черт
субъективизма и волюнтаристского произвола, обретая
научность и действенность. Всякое
географическое исследование с необходимостью
предполагает следующие три аспекта
отражения: 1) отражение объективной
реальности (непосредственно или посредством
абстрактных моделей) в
фундаментально-теоретическом научном знании. Этому
абстрактно-содержательному познанию,
направленному на выяснение объективной истины, в
географии соответствуют
теоретико-системные парадигмы; 2) отражение объективной
реальности с позиций общественной
(хозяйственной) значимости, через призму
общественных потребностей и интересов, то
есть ценностное познание,
ценностно-практическое отражение объекта в оценочно-
прикладном научном знании. Эту
исследовательскую установку на получение
оценки и фиксирует оценочная парадигма;
3) отражение тенденции и перспектив
использования и преобразования
объективной реальности в инженерно-прикладном
научном знании, которое на основе
объективных прогнозов и оптимальных проектов
обеспечивает
конструктивно-преобразовательную деятельность в геосредс.
Доклад Д. И. Коше леве к ого был
посвящен вопросу о методологическом
значении исторического материализма для
естествознания вообще и для географии в
частности, который в пашей литературе
почти не освещен. Для географии,
изучающей географическую среду как главное
условие существования и развития
человеческого общества, метод социального
познания имеет особое значение. Известно, что
важнейшей методологической проблемой
географии является проблема
взаимодействия природы и общества. Впервые она была
решена Марксом. Это дало возможность
научно подойти к решению ряда
кардинальных вопросов географической науки, таких,
например, как вопрос о предмете
географии, о сущности географической среды,
о соотношении в ней общественных и
природных закономерностей и т. д.
В силу ряда исторических причин Маркс
делал акцент на доказательстве того, что
труд выделил общество из природы. В
этом плане у нас до последнего времени
шла разработка проблем взаимодействия
общества и природы. Но подчас эти
проблемы разрабатывались односторонне и
упрощенно.
По существу, все сводилось к
утверждениям, что географическая среда или
замедляет или ускоряет общественное
развитие, в этой связи развенчивался
географический детерминизм и обосновывалась
определяющая роль способа проиявлдства
в историческом развитии. Есть все
основания утверждать, что в научных
исследованиях образовался разрыв между
выяснением роли способа производства в жизни
общества, с одной стороны, и
действительной роли географической среды, с другой.
Сейчас, в условиях обострения
экологических и демографических ситуаций
энергетического кризиса, следует делать упор на
то, что труд и вся общественная практика
соединяют общество с природой, нужно
показать всевозрастающую зависимость и
общества от природы. В настоящее время
главная опасность не переоценка роли
географической среды, а недооценка роли
природных факторов. Следует преодолеть
вульгарное социологиаирование, смело
разрабатывать проблемы природных и
биологических начал (основ) и потенций в
обществе и во всей социальной жизни. В
наше время природные факторы многое
определяют в жизни общества и даже в
политике.
С докладом о научных школах в
географии выступил член-корреспондент АПН
СССР А. И. Соловьев. В трудах по
истории географии, так же как и по истории
других наук, нередко встречается термин
«научная школа». Употребляется ou в
разных «масштабах», например,
географическая школа Д. Н. Анучнна, климатическая
школа А. И. Воейкова, почвенно-географи-
ческая — В. В. Докучаева, ландшафтовод-
ческая — Л. С. Берга. Иногда говорят о'
физико-географической школе Берга —
Борзова, географо-геохимнческой —
Вернадского — Полыпова, геогоафо-гидроло-
гической — Глушкова — Муравейског.»,
океанографической — Шокальского —
Зубова, экономико-географической —
Баранского — Колосовского и других.
Наряду с этим говорят о Московской,
Ленинградской, Берлинской, Парижской
школах, школе Русского географического
общества, о национальных географических
школах: советской, французской,
американской и других.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
165
Хотя обычно понятие «научная
школа» определяется как более или менее
ясно выраженное направление в науке,
из сказанного выше видно, что в
содержательном отношении данное понятие еще не
устоялось.
С йашей точки зрения, подчеркнул А. И.
Соловьев, зарождение, формирование и
развитие, а следовательно, и современное
состояние научных школ в географии
должно определяться многими признаками, но
основными из них являются прежде всего
исторические условия, методологические
основы теоретических взглядов
основоположников и их учеников и последователей
при ясно очерченном предмете
исследования, а также непременно прогрессивность
школы, ее связь с жизнью, с практикой,
ориентация на благо человечества.
Советским географам, особенно
историкам географии, необходимо активно
включиться в разработку этой важной и
интересной проблемы.
Существенные методологические
вопросы географической науки были подняты в
выступлении заведующего кафедрой
философии естественных факультетов МГУ В. И.
Купцова.
Докладчик остановился на двух
основных проблемах: тенденция
«математизации» географии и развитие географической
теории. Математизация географии (как и
большинства эмпирических наук) бывает
подчас затруднена. Эти трудности во
многом естественны, ведь сейчас делаются
только первые шаги. Так было, например,
и в биологии, а теперь биология дала
генетику, которая математизирована в духе
физических теорий. Довольно высок
уровень математизации теории
микроэволюционных процессов. Следует также иметь в
виду, подчеркнул В. И. Купцов, что в
географии могут эффективно применяться
также разделы математики, которые не
используются или мало используются в
других науках. Так, например, известно, что в
биологии стали эффективно применяться
методы теории вероятностей и статистики,
которые до этого не использовались
широко в физике. Наконец, надо учитывать, что
для описания географических явлений
могут быгь созданы новые математические
дисциплины, подобно тому как для
описания экономического поведения была
создана теория игр. Следует иметь в виду, что
объекты географии очень сложны. Кроме
того, география имеет дело с такими
явлениями, которые существенным образом
зависят от целеполагающих установок
человека. Касаясь такого рода явлений,
уместно, видимо, говорить не только о задаче
построения прогнозирующей географии, но
и о задаче создания географии
проектирующей. Ничего нет противоестественного и
в допущении того, что б каких-то областях
географии использование математики
окажется малоэффективным. Ведь географию
интересуют, как и историю, не только
массовые явления, но и индивидуальные, в
пространстве и во времени, и при этом не
только их типичные свойства, но и
свойства уникальные.
Говоря о проблеме построения
теоретической географии, В. И. Купцов заметил,
что сейчас, когда география все более и
более дифференцируется, вопрос о синтезе
географического знания следует
рассматривать как очень актуальный, имеющий
большое теоретическое и практическое
значение (в том числе и в деле подготовки
кадров). Решая эту проблему, следует
учесть опыт, накопленный другими
науками. Так, теоретическая физика, в
сущности, представляет собой совокупность
отдельных специальных физических теорий:
квантовой механики, теории
относительности, термодинамики и т. д. Никакой другой
теоретической физики не существует. Все
попытки создать единую теоретическую
физику в форме механики, электродинамики,
единой теории поля и т. д. оказались
несостоятельными. Причина неудач всех
попыток построения единой теории, которая, по
мысли их создателей, должна включать в
себя все богатство содержания отдельных
научных теорий, заключается, во-первых,
в том, что научные теории данной науки
слишком общи, чтобы можно было
построить новую теорию, и, во-вторых, в том,
что при выделении закономерных
устойчивых связей между качественно
различными явлениями приходится прибегать не
только к различным, но часто и к
несовместимым друг с другом абстракциям. Идя
в этом направлении, можно прийти к идее
создания единой научной теории всех
явлений действительности. В такую
возможность откровенно редукционистского
характера сейчас мало кто верит, хотя в
прошлом она имела немалый успех.
Таким образом, в свете уроков истории
представляется, что синтеза
географического знания можно достичь, создавая
специальные научные теории, выявляя связи
между ними. Это предполагает специальную
разработку проблем предмета географии,
проблем методологии изучения
неографических явлений.
Анализу методологических основ
единства физической и экономической географии
было посвящено выступление В. С. Л я м и-
н а. История географии знает немало
попыток создания «единой географии» как
науки с общими законами, когда деление
географии на физическую и
экономическую географии отрицается. Обосновывая
единство географии, некоторые авторы
ссылаются на общность объекта
исследования — географическую среду человеческо-

166
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
го общества как целое. Однако многие
элементы географической среды исторически
включаются в состав производительных сил
и становятся вещественным компонентом
человеческого общества. Ясно, что их
существование и развитие всецело
подчинено определяющему действию социальных
законов. В совокупности с другими
географическими компонентами, включенными в
общество, они образуют
экономико-географическую среду.
Физико-географической средой общества
является лишь та часть внешней природы,
которая на данном историческом этапе
выступает как условие существования
общества. Она развивается по природным
законам. Экономико-географическая и физико-
географическая среда выступают как
внутреннее и внешнее по отношению к
обществу. Следовательно, не целостностью
географической среды вообще обусловлено
единство географических наук, а общностью
свойств географических объектов,
входящих в состав
территориально-производственных и природно-террнториальных
систем, и общностью географических законов,
которым эти системы подчинены.
География как одна из
фундаментальных естественных наук раскрывает
причину существования и развития исследуемых
объектов. Носителем первичных
географических законов являются материальные
системы, состоящие из противоречивых
элементов гидро- и тропосферы,
взаимодействие которых может быть понято как особая
«географическая» форма движения.
Сущность последней заключается в создании и
воссоздании элементов гидросферы и
тропосферы и связей между ними. В
содержание географии входит исследование не
только географической формы движения, но
и связей с другими формами движения,
что составляет предмет таких дисциплин,
как биогеография, экономическая
география. Географическая форма движения
порождает географические объекты и служит
условием их существования и развития.
Поэтому связанные с ней географические
законы «пронизывают» все географические
дисциплины и цементируют их в единую
географическую науку.
Методологическим основам
географического прогноза было посвящено
выступление Т. В. Звонковой. Она рассмотрела
основные вопросы методологии
географического прогноза как актуального
специального вида общего прогноза. При этом
указывалось на необходимость выявления
детерминированной и вероятностной
составляющей географического прогноза.
Сопоставлению теории географии и
теоретической географии было посвящено
выступление 10. Г. Симонова. По его
мнению, теоретическая география в таким
виде, в каком она существует, представляет
систему математических решений важных,
но частных географических задач. Теория
географии как математическая теория вряд
ли вообще возможна. Это заключение
вытекает из объективных свойств предмета
исследования географии. Ее предмет — целая
иерархия географических систем,
составляющих одну из природных оболочек
Земли. Каждый уровень этой иерархии имеет
свои собственные законы развития;
законы разных уровней отличаются друг от
друга так же, как части отличаются отце-
лого или как сумма частей отличается от
целого.
Теория науки должна содержать в себе
определение предмета, а также некоторые
общие принципы, отвечающие данному
уровню развития материи, и необходимую
методику исследования и принятия
решений.
С большим интересом был выслушан
доклад М. А. Г л азовской. Современная
география есть наука о законах развития
природных, природно-производственных
территориальных систем и об управлении
ими. Цель географии — научное
обоснование оптимальной территориальной
организации, использование и воспроизведение
природных ресурсов и создание
оптимальной среды для жизни общества. Основным
методом в географии является
сравнительно-географический анализ
пространственно-временных рядов территориальных
систем. Он позволяет различать в
современных функционирующих системах черты
реликтовые, не поддерживаемые
современными процессами, черты древние, но
устойчивые, и черты современные,
прогрессивные, свидетельствующие о дальнейших
тенденциях развития данной системы.
Выявление реализуемых определенной
иерархией территориальных систем процессов,
форм передачи информации, способов
воздействия одних частей на другие на
разных стадиях развития системы является
научной основой географического прогноза.
В заключение В. И.Купцов отметил,
что обсуждение социальных,
мировоззренческих и методологических проблем
современной географии, как показала работа
семинара, вызвало большой интерес и у
географов и у философов.
XXV съезд КПСС нацелил философов на
разработку прежде всего тех проблем,
которые выдвигает сама жизнь, практика
коммунистического строительства, развитие
науки. Современная география рождает
немало интересных и весьма трудных
философских вопросов, в решении которых
большую методологическую помощь
географам должны оказать философы.
Д. И. КОШЕЛЕВСКИЙ, В. С. ЛЯМИН

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Философские проблемы астрономии XX века. Редакционная коллегия: В. В. Казютин-
ский, М. 3. Омельяновский, Ю. В. Сачков. М., «Наука», 1976, 480 стр.
Процесс теоретического осмысления
всего богатства наблюдательных данных
астрономической науки наших дней порождает
целый ряд проблем философского, мировоз-
зренческо-методологического порядка, без
разрешения которых невозможен
дальнейший прогресс этой науки. Рецензируемая
книга, подготовленная большим
коллективом ученых-естествоиспытатслсй и
философов,— одна из первых работ, в которой
столь систематически и обстоятельно
рассматриваются философские проблемы
современной астрономии. В книге дается
философский анализ закономерностей развития
астрономии в условиях революции в
естествознании XX века, природы л
существенных признаков революционных
преобразований в астрономии (В. А. Амбарцумян и
В. В. Казютинский, В. Л. Гинзбург, Я. Б.
Зельдович и И. Д. Новиков);
методологических аспектов взаимосвязи
астрономического и физического познания,
диалектического единства микро- и мсгамиров и
возможных тенденций в выработке способов
описания такого единства; проблемы
универсальности фундаментальных физических
теорий, проблем и тенденций развития
релятивистской космологии; структуры и
эволюции астрономической картины мира,
логико-методологических проблем
современного астрономического познания (взаимо-.
связь наблюдения, эксперимента и теории
в астрономическом исследовании),
эвристических возможностей экстраполяции,
метода моделей, статистического метода,
теоретико-вероятностных идей в астрономии
(Я. А. Смородинский, Н. В. Мицкевич,
Э. М. Чудинов, И. Б. Новик и А. Турсунов,
В. С. Степин, А. Г. Масевич, Ю. В. Сачков
и Ф. А. Цицин, Г. Ю. Тредер); проблемы
существования в астрономии и проблемы
обмена смысловой информацией с
внеземными цивилизациями (И. С. Алексеев, Б. Н.
Нановкин); содержания фундаментальных
физических принципов и понятий в
астрономии, таких, как пространство и время,
бесконечность, сингулярность и др. (H. H.
Лисовой, М. Д. Ахундов, Л. Б. Баженов и
Э. М. Чудинов, А. М. Мостепаненко, Ю. Б.
Молчанов, Л. Г. Антипенко, В. П. Лебедев,
Ф. А. Цицин).
При всем многообразии обсуждаемых
проблем, подчас несовпадении точек
зрения разных авторов по тем или иным
вопросам (например, о необходимости
привлекать новые физические представления для
описания нестационарных процессов,
протекающих в ядрах галактик) книга
представляет собой довольно целостное
исследование, лейтмотивом которого является
сформулированная в статье В. А. Амбар-
цумяна и В. В. Казютинского идея о том,
что все фундаментальные философские
проблемы астрономической науки XX века
должны рассматриваться в тесной связи с
вопросом о сущности революционных
преобразований в этой науке, которые, в свою
очередь, являются составным,
неотъемлемым моментом революции в современном
теоретическом естествознании.
В связи с этим авторы большое
внимание уделяют пока еще недостаточно
исследованному в нашей философской
литературе вопросу о природе научной
революции как специфическом
логико-гносеологическом феномене. Опираясь на
ленинский анализ начавшейся в естествознании
на рубеже XIX—XX столетий революции и
обобщая существующие подходы к этой
проблеме, сложившиеся в советской и
зарубежной литературе, авторы полагают,
что «определяющими чертами
естественнонаучной революции... являются: 1)
коренное изменение идей, принципов, понятий,
представлений в данной предметной
области: а) отказ от некоторых старых идей,
принципов, представлений, которые
считались истинными без достаточных
оснований, а иногда — буквально принимались
на веру; б) обобщение и уточнение тех
старых понятий, принципов,
представлений, которые оказались применимыми
лишь приближенно; формирование новых
понятий и теорий, более широких и
точных; 2) перестройка методологических
принципов исследования в данной области

1GS КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
естествознания или во всей системе наук
о природе; в ряде случаев — постановка
новых теоретико-познавательных и
мировоззренческих проблем. Эти изменения
оказываются, как правило, тем значительнее,
чем больше по своим масштабам
соответствующая научная революция; 3) изменения
в способе видения мира, свойственном
всему естествознанию или одной из его
областей» (стр. 13). Исходя из такого
понимания сущности научной революции, авторы
показывают, что в современной
астрономии начался процесс революционных
преобразований, который затрагивает не
только методы астрономических наблюдений,
но и важнейшие принципы и понятия
этой науки, ее способы описания и
объяснения природы и т. д.
Отмечая безусловную ценность такого
выделения существенных особенностей
естественнонаучных революций, следует тем
не менее отметить, что его можно
рассматривать как начальный этап формирования
целостной диалектико-материалистической
концепции научных революций.
Действительно, есть все основания считать, что
научная революция — это достаточно
длительный процесс преобразования
теоретико-методологических предпосылок
познавательной деятельности в данной науке,
начинающийся с кардинальной ломки
господствующей в ней картины мира и
системы методологических установок и
достигающий своей кульминации в ходе создания
логических основ (принципов, способов
формализации и др.) новой
фундаментальной теории, в которой предыдущая была
лишь частным и подчиненным моментом, и
завершающийся выработкой новой системы
методологических установок
(интерпретация теории). С позиций этой целостной
диалектико-материалистической
концепции, воспроизводящей весь «механизм»
развертывания революции в науке, оценка
революции в астрономии, на наш взгляд,
могла бы быть не столь статичной, как это
имеет место в книге, а более динамичной
и конкретной.
Большое внимание в книге уделяется
тенденциям развития теоретического
базиса астрономического познания
(совершенствование квантового и релятивистского
способов описания и вопрос о новой, более
общей физической теории) и
закономерностям формирования на этой основе новой
современной астрономической картины
мира, ядром которой является
диалектическая идея развития Вселенной. В центре
внимания авторов, обсуждающих эти
проблемы,— вопрос о том, где находится
граница применимости старых теорий и когда
возникает необходимость создания новой
теории. К нему же примыкает вопрос,
можно ли именно со стороны астрономии
ожидать появления новых физических
представлении. Но сути дела, все согласны, что
«новая физика» необходима, но мнения
существенно расходятся но вопросу о том,
где именно следует ожидать нарушения
известных сейчас фундаментальных
физических законов. Все согласны с тем, что
новая фундаментальная теория
необходима для решения проблемы сингулярности,
рождения элементарных частиц, для
описания квантовых флуктуации и др., но
мнения расходятся по вопросу о том,
нужна ли она для описания процессов,
протекающих в ядрах галактик, в скоплениях
галактик, в квазарах и других
нестационарных астрономических объектах с
колоссальным (порядка 1062 эрг) выделением
энергии.
Диалектический характер сложившейся
методологической ситуации обусловлен,
по-видимому, тем, что, пока не создана
новая фундаментальная теория,
описывающая закономерности более общей
предметной области, невозможно четко указать
границы применимости имеющихся в
настоящий момент теорий. Поэтому все
соображения по данному вопросу носят
предварительный, в достаточной степени
неопределенный характер, они варьируются в
разных научных школах. Из этого
следует — да и на практике это всегда имеет
место,— что до тех пор, пока не создана
новая теория, мы вынуждены описывать
эмпирический материал (в том числе и
аномальный) концептуальными средствами
имеющихся теорий. При этом, безусловно,
нельзя забывать «гносеологического
урока» революции в физике на рубеже XIX—
XX веков и абсолютизировать возможности
имеющихся фундаментальных физических
теорий: в процессе познания всегда
следует иметь в виду, что затруднения в
концептуальном осмыслении тех или иных
аномальных эмпирических фактов на
базе имеющейся теории могут носить
принципиальный характер. Поэтому
практически оправданными являются как
принципиальная постановка вопроса о
необходимости поиска и формирования новых
фундаментальных идей, сопровождающаяся
отказом от господствующих представлений
(например, от представлений об
однородности Метагалактики, о стационарном
характере протекающих в ней процессов,
об абсолютном характере
фундаментальных физических закономерностей, о
протекании процессов космической эволюции
только в сторону конденсации небесных тел
из разреженного вещества и др.), на что
акцентируют внимание В. А. Амбарцумян
и В. В. Казютинский, так и параллельные
поиски логических основ и
математического аппарата новой, более совершенной
астрономической теории на базе известных
сейчас Фундаментальных физических
принципов.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
169
Характерная черта новейшего этапа
развития астрономии — наличие множества
не связанных в некое единство
космологических моделей, описывающих
закономерности Вселенной как целого и
опирающихся на различные исходные абстракции.
При всей неудовлетворенности астрономов
таким положением дел в теоретической
космологии и космогонии следует
отметить тем не менее и его определенную
логико-гносеологическую ценность.
Астрономическое познание вышло на такой
уровень развития, когда явно проявляет себя
общественно-историческая, практическая
природа астрономического познания, когда
стало ясно, что содержание
астрономического знания (в том числе и
космологических моделей) черпается не просто
непосредственно из астрономического
наблюдения (как считалось в методологии
классической астрономии), а из всего контекста
человеческой деятельности и культуры.
Именно с таких позиции
рассматривается в книге проблема взаимосвязи
эмпирического и теоретического оазисов
астрономического познания. В частности, В. С. Сте-
пин убедительно ноказывает, что хотя в
астрономии невозможно непосредственное
экспериментирование с объектом познания
(как это происходит в физике и других
естественных науках), тем не менее
абсолютное противопоставление двух методов
эмпирического познания — наблюдения и
эксперимента — не имеет оснований, ибо
и для эксперимента и для наблюдений
существует обусловленное практикой
тождество общих закономерностей
познавательного освоения объекта. В дополнение к
этому нам представляется важным и анализ,
на базе выявленного тождества, того
специфического во взаимосвязи субъекта и
объекта познания, что характерно именно
для современной астрономии. Это можно
сделать, в частности, опираясь на
представление об «условиях познания» как
опосредствующих звеньях во взаимосвязи
естественных объектов и исследователя: неэли-
минируемый «фон» протекания
астрономических процессов и процесса
астрономического наблюдения, материальные средства
исследования астрономических объектов —
система (тела) отсчета, измерительные и
наблюдательные устройства,
сконструированные исследователем на основе
определенных теоретических предпосылок, а
также сами теоретические предпосылки,
«условия нознания на уровне теории»,
осуществляющие ассимиляцию чувственных
данных. Особый интерес в этом отношении
вызывает переосмысление представления
о взаимосвязи эмпирического и
теоретического базисов астрономического познания,
которое характерно для методологии
современной астрономии по сравнению с
методологией классической астрономии. Так,
если методология классической астрономии
исходила из того, что влиянием условий
познания (прежде всего неэлиминируемым
«фоном» протекания астрономического
процесса и его наблюдения) хотя и нельзя
полностью пренебрегать, но его можно
свести к нулю, введя соответствующие поправ^
ки в окончательном результате
исследования, то для современной астрономии
свойственны, по-видимому, иные представления
об особенностях взаимосвязи
эмпирического и теоретических базисов
астрономического познания. Это обусловлено одним из
способов решения проблемы (которой, к
сожалению, в книге уделяется недостаточно
внимания), суть которой заключается в
том, что при исследовании гравитационных
явлений при помощи общей теории
относительности (согласно которой пространство
имеет римановый характер), мы с
необходимостью должны пользоваться
классическими понятиями для описания содержания
эксперимента в однородной и изотропной
локальной области плоского пространства-
времени; другими словами, здесь, как и в
квантовой механике, в результате
исследования ссылка на специфику условий
наблюдения (эксперимента) не может быть
элиминирована. Из этого следует, что в
современном астрономическом познании
при описании мегаявлений необходимо
учитывать существенное влияние условий
познания на результат исследования.
В книге — и это является ее
несомненным достоинством — убедительно
проводится мысль, что в методологии
современного астрономического познания,
опирающейся на диалектико-материалистическую
философию, основа для выработки
концептуальных структур, отражающих
существенные связи и отношения
астрономической реальности, усматривается не в одном
астрономическом наблюдении, а во всей
общественно-исторической практике
человека, в которой астрономическое
наблюдение является лишь моментом. Поэтому
большое внимание в работе уделяется
эвристической роли таких логических структур с
«надэмпприческим» содержанием, как
«астрономическая картина мира», «физическая
картина мира», «методологические
установки познавательной деятельности в
астрономии». В несколько меньшей степени
уделяется внимание регулятивной функции
философского категориального аппарата в
астрономическом познании и
мировоззренческим аспектам астрономии.
Современная астрономическая картина
Вселенной («взрывающейся Вселенной»)
рассматривается в книге в двух аспектах:
и как процесс формирующегося нового
содержания, где «один из главных
вопросов...— это переход от идеализированной

170
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
картины строго однородной Вселенной к
картине Вселенной, неоднородной в
масштабах скоплений галактик» (стр. 91), и
как специфическая форма организации
научного знания, для которой характерны:
задание предметной области астрономии,
введение типологии космических объектов
посредством описания их общих свойств,
регулирование процесса астрономического
исследования и др. В ходе анализа
взаимосвязи картины мира и научной теории
справедливо подчеркивается, что различие
между ними состоит, во-первых, в
специфике языковых средств и, во-вторых, в
степени обобщения, охвата изучаемых
явлений. Необходимость такой логической
структуры, как картина мира, объясняется
противоречивой природой теоретических
моделей, которые должны «не только
объяснять уже осуществленные эксперименты,
но и предсказывать будущие. Для этого
теоретическая модель должна предстать как
объективированное изображение
реальности... Объективация теоретических
моделей достигается благодаря их отображению
на картину мира» (стр. 175—176).
Нам представляется, однако, что в
изложенном понимании картины мира как
логической структуры, во-первых, несколько
преувеличивается ее регулятивная
функция, и, во-вторых, картина мира слишком
отрывается от теории, и опосредующие
звенья (важнейшим из которых являются
методологические установки познавательной
деятельности) выпадают из детального
анализа. Ведь картина мира — это такая фор-
В книге исследуется одна из важнейших
проблем материалистического понимания
истории — проблема единства общества и
его природных основ, соотношения
социального и природного. Как известно,
основополагающие идеи научного решения этой
проблемы даны в трудах классиков
марксизма-ленинизма.
Работа А. М. Ковалева написана на
основе широкого использования этих трудов,
в особенности недавно опубликованных
экономических рукописей К. Маркса 1856—
1857 годов.
В научной литературе рассмотрение
природных основ общества нередко
ограничивалось анализом народонаселения и
географической среды как
естественно-материальных условий его существования и
развития. А. М. Ковалев, уделяя важное
внимание этим факторам, одновременно
рассматривает самого человека, его биологическую
природу, его естественные задатки и
психофизиологические механизмы в качестве
ма систематизации знаний, которая
содержит в себе знание об общих свойствах
объектов познания, явно отвлекаясь от
процесса получения знания, в то время как
развитая научная теория включает в себя
логические средства, обеспечивающие как
получение этих знаний, так и проверку их
объективного характера.
Наряду со сменой картины мира и
выработкой новой теоретической базы
формулирование новых методологических
установок познавательной деятельности является
существенным признаком научной
революции и, в конечном счете, определяет
специфику современного астрономического
познания и подчеркивание фундаментальной
роли структурной эволюции Вселенной.
Знакомство с рецензируемой работой
позволяет сделать вывод, что современное
астрономическое познание переживает
процесс бурной ломки системы
методологических установок. Это является
свидетельством начального этапа революции в
современной астрономии, завершение которой
должно быть связано с созданием
фундаментальной астрономической теории и ее
интерпретацией. Отмеченные отдельные
недоработки вполне естественны для первого
фундаментального труда, посвященного
целостному рассмотрению важнейших
философских проблем современной астрономии.
Читатель получил глубокое исследование
актуальных философских проблем одной из
бурно развивающихся в наши дни отраслей
естествознания.
П. С. ДЫШЛЕВЫЙ, В. М. НАЙДЫШ (Киев)
важной природной основы общества, его
функционирования и развития. Исходя из
этого, автор анализирует три относительно
самостоятельные, но внутренне
взаимосвязанные системы: общество и
народонаселение; общество и географическая среда;
общество и человек как биосоциальный
индивид. Единство этих систем, как
показывает автор, определяется тем, что один и
тот же объект — общество —
взаимодействует с тремя природными или естественно-
историческими образованиями.
Разумеется, такой подход не только не
отрицает, а предполагает отдельное
рассмотрение каждой из этих трех систем, ибо
только на основе такого анализа возможна
целостная научная характеристика
единства и взаимодействия общества и его
природных основ.
Исходя из известной идеи Ф. Энгельса
о том, что производство и воспроизводство
непосредственной жизни представляет
собой единство производства средств к жизни
А. М. КОВАЛЕВ. Общество и законы его развития. М., Изд-во МГУ, 1975, 416 стр.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
171
и производства самого человека,
выступающих в конечном счете определенным
моментом истории, А. М. Ковалев подвергает
сравнительному анализу два относительно
самостоятельных способа производства:
один — способ производства самого
человека и второй — способ материального
производства. Единство этих двух видов
производства объединяется им в понятие способа
производства социальной жизни.
Материальное производство, подчеркивает
автор, в конечном счете направлено на
обеспечение производства самого человека.
«...Если нет и не может быть человека без
материального производства,— замечает
автор,— то тем более нет и не может быть
производства без человека как его
естественной основы» (стр. 73).
Закон народонаселения и вообще
демографические проблемы рассматриваются в
данной работе через понятие закона
производства и воспроизводства человека.
Исходя из положения К. Маркса о том, что
каждому способу производства присущ свой
закон народонаселения, автор подвергает
анализу совокупность социальных (традиции,
обычаи, половая мораль, исторически
сложившиеся представления о семье и т. д.)
и естественных (продолжительность
жизни, своеобразие географической среды)
факторов, влияющих на демографические
процессы.
Одно из главных мест в книге занимает
проблема взаимоотношения общества и
человека. Прослеживая основные вехи
возникновения и становления человека в
качестве биосоциального существа, автор
раскрывает различные аспекты
взаимодействия биологического и социального в
человеке и их роль в развитии общества.
Новейшие данные наук о человеке и их
значение для социологии, как подчеркивает
À. M. Ковалев, могут быть правильно
поняты и использованы только на основе
марксистско-ленинской методологии,
материалистического понимания истории.
Автор неоднократно говорит об
определяющей роли способа производства в
формировании человека, в наделении его
биологической природы качествами,
необходимыми для социальной жизни. «...Способ
производства,— пишет А. М. Ковалев,—
выступает не только основным мерилом
технико-экономического и духовного
прогресса общества в целом, но он определяет
также и меру развития естественных
задатков и потенций самих людей» (стр. 86).
Полемизируя с теми, кто отрицает
правомерность понятия природы человека для
марксистско-ленинской концепции
личности, А. М. Ковалев отмечает, что классики
марксизма-ленинизма, отвергнув
метафизические, биологизаторские и
вульгарно-социологические представления о природе
человека, дали ее научное понимание.
Человек обладает наследственной биологической
и прижизненно приобретаемой социальной
природой. Он может действовать как
социальное существо и участвовать в
многообразных видах и формах социальной
деятельности только потому, что обладает
соответствующими социальным требованиям
телесной организацией, совокупностью
наследственно приобретенных естественных
задатков и потенций, которые, как уже
было сказано, сформировались под
определяющим воздействием социальных факторов.
Однако автор, противореча самому себе,
в ряде мест книги выдвигает такие
положения о социальной природе человека, с
которыми, на наш взгляд, нельзя
согласиться. Это прежде всего относится к его
представлению о «естественных потенциях»
человека, которые рассматриваются им в
качестве общих, родовых свойств
социальной природы человека.
К «естественным потенциям» автор
относит способность к труду, к общению, к
возвышению потребностей, способностей,
интересов, потребности в пище, одежде,
жилище. Из этих естественных потенций
автор выводит закономерности «природных
основ социальной жизни», которые им
определяются как естественная способность
человеческих индивидов образовывать
всевозможные связи и отношения друг с
другом, отношения сотрудничества и
взаимопомощи, принцип возрастания потребностей
и способностей, тенденция к соревнованию
человеческих индивидов и т. д.
Потребности, связанные с биологической
природой человека, действительно заложены
в человеческих индивидах, в их телесной
организации. Но способность к труду, к
общению, к возвышению потребностей,
способностей, интересов — это прижизненно
приобретаемые социальные качества. В
человеческих индивидах, в их телесной
организации заложены лишь природные
задатки для их формирования в процессе
социальной жизни. Слишком расширительное
понимание естественных потенций, по
нашему мнению, находится в противоречии
с мыслями самого автора о том, что
социальные качества генетически не
наследуются.
В силу недостаточной разработанности
самой проблемы в науке автор,
естественно, столкнулся с наибольшими трудностями
при исследовании общества и его
природных основ как единой целостной системы.
Здесь, на наш взгляд, сосредоточены
наиболее уязвимые моменты его работы.
Автор исходит из теоретической
предпосылки о том, что в рамках способа
производства социальной жизни в целом
существуют сущности первого и второго
порядка. Материальное производство, опреде-

172
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
ляющее содержание социальных процессов
и создающее для них материальную основу,
характеризуется им как сущность первого
порядка. Природная же основа социальной
жизни рассматривается в качестве более
глубокой сущности, сущности второго
порядка. Поэтому она, но мысли автора,
представляет собой более высокий уровень
способа производства социальной жизни в
целом и включается им в само понятие
общества. Однако такой ход рассуждения
делает фактически беспредметной проблему
соотношения общества и его природной
основы, ибо не остается ничего, кроме
общества с двумя уровнями его существования,
при этом природной основе'в конечном
счете отводится определяющая роль во всей
социальной динамике. По мнению автора,
действие основного социологического
закона определяющей роли способа
производства в общественном развитии
ограничивается только уровнем сущности первого
порядка, а в рамках всего способа
производства социальной жизни в целом
материальное производство понимается уже как
следствие и проявление более глубокой
сущности, заключенной в природной основе
социальной жизни, которая мыслится как
исходная причина в развитии материального
производства и всей цепи социальных
преобразований вообще.
В рамках такого теоретического
построения становится принципиально важным
вопрос о том, что же, собственно, понимает
автор под «природными основами
социальной жизни». В конечном счете у него речь
идет о тех же самых естественных
потенциях, составляющих суть социальной
природы человека, и вызванных ими к жизни
естественных закономерностях, или, по его
словам, о родовой социальной сущности
человека и законах ее развития. Законы
способа производства как законы
сущности первого порядка трактуются им как
особенные, а законы родовой социальной
сущности человека как законы сущности
второго порядка — относятся к всеобщим.
Исходная основа, генеральное общее
направление социальной жизни,
неоднократно утверждает автор, вытекают из ее
природных основ, взятых в единстве с
коренными социальными факторами при
доминирующей роли естественных.
В понимании общества, таким образом,
автор идет не от способа производства и
законов его развития (ведь все это, по
мнению А. М. Ковалева, только особенное), а
от социальной природы человека,
воплощающей, по мысли автора, всеобщее в
социальных процессах. «Рассмотрение
социальной природы человека,— говорится в
книге,—...позволяет глубже понять само
общество как качественно особый
социальный организм и закономерности его
развития» (стр. 100). Вряд ли такой путь в
исследовательском плане может быть
плодотворным, так как социальная природа
человека — не изначально данная величина,
а продукт, выражение общественной
жизни, ее закономерностей, воплощение
совокупности реально существующих
общественных отношений.
Автор неоднократно подчеркивает, что
природные основы общества имеют
социальный характер, но интерпретирует это
положение таким образом, что возникает
опасность отождествления природного с
социальным. А это практически ведет к
снятию самой проблемы природных основ
общества, и в итоге получается, что одно
социальное (способ производства и
закономерности его развития) выводится из
другого социального — из всеобщих родовых
способностей человека к труду, общению,
возвышению потребностей, способностей,
интересов и присущих им закономерностей.
Но эти социальные свойства и
закономерности никак не могут быть рассмотрены как
общее по отношению к способу
производства. Если допустить, что природное есть
нечто отличное от социального (по нашему
мнению, оно так и есть), то неправомерно
его включение в структуру общества как
целостного социального организма, и еще
более неправомерно в «естественных
потенциях» социального человека, в которых в
действительности нет ничего, кроме
биологического, видеть решающую причину
изменения всей цепи социальных
отношений. Противоречия в суждениях автора во
многом возникают потому, что, во-первых,
в «природные основы социальной жизни»
он неправомерно включает социальные
свойства людей, а природное наделяет
атрибутом социальности, во-вторых, сами эти
основы в конечном итоге оказываются у
него включенными в структуру самого
общества, в-третьих, естественные
закономерности, рассматриваемые в качестве
природной основы общества, на деле оказываются
у автора наиболее общими социальными
свойствами людей, сформировавшимися как
продукт их общественной жизни, а потому
в них не содержится ничего природного.
В конечном итоге проблема сущностей
первого и второго порядка оказывается
проблемой соотношения способа производства и
наиболее общих социальных свойств
человека, которые, будучи продуктом всей
общественной жизни людей, не могут
выступать причиной функционирования и
развития способа производства.
Свое исследование А. М. Ковалев
предваряет следующим замечанием: «Автор
далек от мысли, что ему удалось разрешить
поставленные проблемы. В работе сделана
лишь попытка наметить некоторые
актуальные вопросы и привлечь к ним внима-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
173
ние исследователей. Естественно, что
рассмотрение некоторых вопросов в силу их
трудности и известной новизны может
окапаться односторонним и далее спорным.
Автор считает, что всестороннее
обсуждение этих проблем специалистами
различных наук будет способетв<»ать их
дальнейшей творческой разработке на основе
марксизма-ленинизма» (стр. 23).
Конечно, любое научное исследование
носит незавершенный характер, ибо
представляет собой лишь определенный этап
изучения тех или иных проблем.
Вероятно, некоторые проблемы и этой моногра-
В последние годы опубликовано немало
серьезных работ, посвященных анализу
социалистического образа жизни и тенденций
его развития. Это существенно усложняет
задачу авторов, предлагающих вниманию
читателей новую книгу на данную тему.
Каждая новая работа должна не только
творчески обобщать то, что уже
установлено, исследовано, но и ставить новые
проблемы, делать объектом научного анализа
новые пласты жизненного материала,
предлагать обоснованные выводы, 'которые
обогащали бы науку и практику.
Монография д. В. Струкова в основных
своих аспектах отвечает этим требованиям,
хотя, конечно, не претендует на
исчерпывающее освещение всех сторон проблемы.
Уточняя и конкретизируя предмет своего
исследования, Э. В. Струков пишет, что его
интересовали прежде всего философский,
этический и практически-воспитательный
(вернее все-таки было бы сказать:
педагогический) аспекты проблемы развития
социалистического образа жизни.
К первому из этих аспектов относится
анализ самой категории " «образ жизни»,
ее соотношения с категориями
«общественно-экономическая формация», «способ
производства» и другими.
Автор обосновывает, в частности,
необходимость и важность такой
характеристики человеческой жизнедеятельности, как ее
гармоничность или соответственно
дисгармоничность. Исходя из этого, сам процесс
развития и совершенствования
социалистического образа жизни рассматривается в
книге преимущественно с точки зрения
перспектив его дальнейшего развития,
гармонизации, то есть обеспечения наилучшего,
характеризующегося оптимальными
показателями способа жизнедеятельности нри
данном уровне развития производства,
(см. стр. 46.). Правда, при определении
этих показателей автор допускает
небольшую логическую неточность, трактуя по-
фии могут стать предметом научных
дискуссий и дальнейшего исследования.
Можно надеяться и на то, что сам автор в
процессе дальнейшей работы уточнит свои
позиции, особенно по спорным,
дискуссионным вопросам, ряд своих положений
разовьет дальше.
Несмотря на отмеченные недостатки,
монография А. М. Ковалева, на наш взгляд,
будет стимулировать творческие поиски
исследователей в решении сложных проблем
исторического материализма.
С. В. АЛЕКСАНДРОВ, X. Ф. САБИРОВ
нятие способа жизнедеятельности и как
социально-экономические, политические и
духовно-нравственные условия,
определяющие данный образ жизни, и как
соотношение общественных и личных интересов,
материальных и духовных потребностей,
психологических факторов. Мы намеренно
обращаем внимание на это, так как и на
других страницах книги нет-нет да и
встречаются формулировки,
свидетельствующие о некоторой нечеткости
разграничения условий и самого образа жизни
людей.
Много нового и интересного в освещении
философского аспекта рассматриваемой
проблемы содержит раздел, в котором
характеризуются объективные предпосылки и
субъективные факторы развития
социалистического образа жизни. Авторский анализ
этой проблемы показывает, что
возможности подхода к исследованию образа жизни
с позиций диалектики объективного и
субъективного очень велики как в
теоретическом, так и в практическом отношениях.
Однако, нам кажется, что полному
использованию этих возможностей автором в
какой-то мере помешало то, что в самом
определении исходных понятий он упустил
из виду одно важное обстоятельство:
подвижность, относительность «границ»
объективного и субъективного в обществе, их
зависимость от того, что берется в качестве
субъекта образа жизни — все общество в
целом, класс, малая социальная группа
(например: «образ жизни семьи») или
личность. Это упущение сказалось и на
решении автором вопроса о разграничении
понятий «социалистический образ жизни» и
«образ жизни при социализме».
Э. В. Струков считает, что для
характеристики образа жизни, отклоняющегося от
общего, типичного в социалистическом
обществе, целесообразнее пользоваться не
термином «образ жизни людей при
социализме», который выступает в представле-
Э. В. CTPJ> КОВ. Социалистический образ жизни. Теоретические и
идейно-воспитательные проблемы. М., «.Мысль», 1977, 263 стр.

174
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
нии некоторых авторов синонимом понятия
«социалистический образ жизни», а
понятиями «старые формы жизни»,
«пережиточные формы жизни». Последние, по мнению
автора, «наиболее точно отражают сущность
отклоняющегося поведения отдельных
людей от общего образа жизни» (стр. 27).
Эти «пережиточные формы жизни не
вытекают из природы социализма, не
порождаются им» (там же). Но отсюда еще не
следует, что эти формы не являются
реальностью, с которой следует считаться, что они
не имеют своих субъектов (носителей),
иначе говоря, не обладают той
совокупностью признаков, которые характеризуют
жизнедеятельность как социальный
феномен. Вряд ли прав автор, утверждая
далее, будто в настоящее время «нет
необходимости в излишней детализации, делении
общего социалистического образа жизни на
«социалистический образ жизни» и «образ
жизни людей при социализме» (стр. 28).
Речь идет не о «детализации», а о
принципиальной несовместимости
социалистического и, например, мещанского образа
жизни, или образа жизни тех, кого В. И.
Ленин называл «паразитами, главными
врагами Советской власти» — жуликов,
тунеядцев, хулиганов. Укрепление, развитие,
гармонизация социалистической формы
жизнедеятельности требует, очевидно, не
игнорирования, а выявления и преодоления
ее антиподов. И мы не случайно столь
подробно остановились на этом вопросе о
разграничении понятий, занимающем лишь две
страницы рецензируемой книги: его
решение может иметь гораздо большее, чем это,
возможно, представляется автору, значение
и для теории и особенно для практической
деятельности органов управления, правовых
и воспитательных учреждений развитого
социалистического общества.
Среди духовных предпосылок развития
социалистического образа жизни Э. В. Стру-
ков справедливо выделяет роль науки. В
связи с этим он говорит о такой ее функции
(и, естественно, критерии ее социальной
ценности), как воздействие на содержание
человеческой жизнедеятельности.
Поскольку устанавливается, что эта функция во
многих отношениях различна при
капитализме и социализме, то появляются новые
возможности критики объективистских
взглядов на науку как форму духовной
деятельности, абсолютно индифферентную к
классовой борьбе. Следует отметить, что
автор хорошо использовал эти возможности,
показав глубокое своеобразие
научно-технического прогресса и его последствий в
различных социально-экономических системах.
Все это можно оценить как определенный
вклад в разработку проблемы соединения
достижений научно-технической революции
с преимуществами социализма.
Рассматривая воспитательную
деятельность как один из основных факторов
целенаправленного изменения
социалистического образа жизни, Э. В. Струков
органически соединяет философский аспект
анализа этой проблемы с его этическим и
педагогическим аспектами. При этом, если в
философской части своего исследования он
рассматривает преимущественно вопросы,
уже получившие то или иное освещение в
нашей научной литературе, то этико-педа-
гогический раздел книги — это в
значительной мере новое и оригинальное
исследование. Изменения социалистического
образа жизни анализируются здесь во
взаимосвязи с изменениями в характере
труда, с задачами охраны и улучшения
природной среды, с трудовым и нравственным
воспитанием. При этом автор стремится
«высветить» прежде всего нравственные
грани трудовой деятельности и отношения
к природе, соединить теоретический анализ
с рассмотрением актуальных практических
вопросов, которые решаются ныне
партийными организациями, трудовыми
коллективами, воспитательными учреждениями.
Среди этих вопросов — повышение
качества работы и эффективности
производства, стимулирование активности личности и
трудовых коллективов, адаптация
человека к новым условиям жизни и борьба с
антиподами коммунистической морали. В
книге всесторонне рассмотрен тот вклад,
который внесла в решение этих важных и
сложных проблем коллективная
теоретическая мысль нашей партии, особенно
материалы XXIV и XXV съездов КПСС, а также
постановления ЦК КПСС, принятые в
период между этими съездами.
Основываясь на теоретических
документах партии, автор рассматривает мораль и
воспитание как важнейшие составные
элементы жизнедеятельности
социалистического общества, диалектически
взаимодействующие с другими ее элементами,
отражающие их развитие и, в свою очередь,
влияющие на него. «Применительно к
целесообразному развитию социалистического
образа жизни,— отмечается в связи с этим в
книге,— комплексная воспитательная
деятельность означает ориентацию человека
на всю совокупность способов
жизнедеятельности, характерных для
социалистического образа жизни» (стр. 89).
Автор интересно ставит и решает
вопрос о том, что означает активная
жизненная позиция личности как основная
цель нравственного воспитания, каковы
пути и средства формирования такой
позиции, в чем состоят основные особенности
практической воспитательной работы в
современных условиях. Рассмотрение
воспитательного процесса в единстве его
основных сторон — идейно-политического,

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
175
трудового и нравственного воспитания —
позволило сформулировать важный
теоретико-методологический вывод, что
«социалистический образ жизни оказывает
влияние на личность на всех «этажах»
моральных отношений между людьми — в сфере
производства, общественной деятельности,
в общении. В результате изменяется
структура нравственного сознания личности,
воздействующая на ее практическое
поведение. Поэтому социалистический образ
жизни выступает не как нечто
самодовлеющее, а, наоборот, как явление, тысячами
нитей связанное с внутренним миром
личности» (стр. 206).
Говоря о всех этих несомненных
достоинствах книги, связанных с исследованием
этического и педагогического аспектов
развития социалистического образа жизни,
нельзя вместе с тем не выразить
сожаления, что в ней не нашлось места для
такого важного, приобретающего все большее
значение элемента социалистической
жизнедеятельности, духовного мира личности
и, соответственно, воспитательной работы,
как эстетическая культура. Ведь образ
жизни — это и общение, взаимодействие
людей, освоение ими культурных, в том
числе эстетических, ценностей, поэтому анализ
эстетических форм жизнедеятельности в
развитом социалистическом обществе
представляет не только теоретический, но и
практический интерес.
Одна из самых сильных сторон книги
Э. В. Струкова состоит в том, что он
широко опирается как на теоретические
работы советских авторов, так и на
практический опыт. При этом в книге справедливо
указывается на пока еще недостаточно
используемые возможности социологических
Разработка методологических проблем
общественных наук и, в частности,
методологии военной истории — важная задача
советских ученых-обществоведов.
Первое издание рецензируемой
монографии было положительно встречено
научной общественностью. В процессе его
доработки авторы учли замечания,
высказанные рецензентами, дополнив книгу
анализом ряда весьма актуальных проблем. В
частности, появилась новая глава,
посвященная истине и проблеме доказательства в
военно-исторической науке.
В работе обстоятельно раскрывается
широкий круг методологических проблем
военно-исторической науки. В данной
рецензии мы выделим наиболее важные из них,
исследований как в познании, так и в
совершенствовании различных форм
социалистической жизнедеятельности. Так,
например, на основе обобщения опыта изучения
эффективности идейно-политической
работы в различных партийных организациях
автор пришел к важному выводу о том, что
«при соответствующем подходе и
достаточно высоком уровне научных
социологических исследований можно выявить
особенности жизнедеятельности . коллектива и в
соответствии с ними построить систему
идейного, трудового и нравственного
воспитания в коллективе» (стр. 169).
В заключение Э. В. Струков
рассматривает вопросы планирования и
прогнозирования социалистического образа жизни,
его дальнейшего развития в ходе
строительства коммунизма. Постановка этих
вопросов—также несомненная заслуга автора. То,
что они освещаются лишь конспективно,
по-видимому, не надо ставить ему в вину,
поскольку это скорее наметки будущей
работы, чем продолжение исследования,
составившего основное содержание
монографии.
Анализ социалистического образа жизни,
разработка научных основ
систематического совершенствования всех его аспектов:
производственной деятельности, быта,
досуга, воспитания — одна из самых
актуальных задач марксистско-ленинской
философии и социологии в современный период.
Нам представляется, что книга Э. В.
Струкова, несмотря на то, что не все
поставленные в ней проблемы решены одинаково
убедительно и аргументированно, является
серьезным шагом в решении этой задачи.
А. Г. ХАРЧЕВ
имеющие значение не только для военной
истории, но и для исторических
исследований вообще, для анализа проблем
социального познания.
Рассмотрение вопросов методологии
военной истории гроводнтся авторами на
основе анализа военно-исторического
наследия основоположников
марксизма-ленинизма- Вся работа пронизана идеей
партийности и непримиримости к буржуазной и
оппортунистической идеологии. Во всей
монографии и особенно в специальном
разделе (глава пятая) показаны
несостоятельность буржуазной методологии военной
истории, основанной на философии
идеализма и реакционной политике империализма,
ее ненаучиость и неспособность дать пра-
Марксистско-ленинская методология военной истории. Изд. второе, исправленное
и дополненное. Под ред. члена-корр. АН СССР П. А. Жилина. Авторский коллектив:
П. А. Жилин, П. Ф. Исаков, В. М. Кулаков, В. Т. Логин, В. И. Морозов, Е. И. Рыбкин,
А. А. Строков, С. А. Тюшкевич. AI., «Наука», 1976, 376 стр.

176
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
вильное освещение и объяснение военно-
исторических событий и фактов.
В труде дано определение предмета
военно-исторической науки, ее структуры и
места в системе общественных наук. Эта
наука, пишут авторы, «изучает
закономерности возникновения, хода и исхода войн
в их конкретном многообразии и
проявлении, социальную роль войн в истории. Она
всесторонне исследует также процессы и
закономерности развития военного дела во
всей их сложности и противоречивости»
(стр. 20). Виенно-историческая наука
выделяет и исследует в военном прошлом
прежде всего генетические и структурно-
функциональные связи и отношения, их
проявление в зависимости от конкретно-
исторических условий той или иной
общественно-экономической формации. Она
раскрывает закономерные связи войны, армии
и военного искусства с
социально-экономической структурой общества. Авторы,
подчеркивая относительную
самостоятельность военно-исторической науки,
отмечают, что в соответствии с содержанием
своего предмета она включает следующие
структурные элементы: историю войн,
военного искусства, строительства
вооруженных сил, военной техники, военной
мысли и собственную историю—историю
военно-исторической науки. В книге
подчеркивается, что все части
военно-исторической науки неразрывно связаны между
собой.
В монографии раскрыты функции
марксистско-ленинской методологии в познании
военной истории. Они прослеживаются под
углом зрения структуры методологии
самой науки, охарактеризованной выше.
При этом основной упор делается на
раскрытие методологической роли дналектико-
материалистической философии в анализе
и объяснении событий, фактов и процессов
военной истории. В книге рассматривается
роль в исследовании военной истории
таких категорий, как сущность и явление,
причина и следствие, необходимость и
случайность, возможность и действительность,
необходимость и свобода, цель и средство,
и других. Наиболее полно освещается (и это
вполне оправдано) категория причинности.
Авторы . подробно раскрывают значение
этой категории для анализа причин войн и
развития военного дела, для объяснения
разнообразных событий и фактов вое<нной
истории, акцентируют внимание на
необходимости различать основные и неосновные,
простые и сложные и т. п. причинные
связи и отношения.
Заслуживает внимания также анализ
категорий закона и закономерности. В
специальной главе рассматривается проблема
законов военной истории. Как отмечается
в книге, законы военно-исторической
науки, будучи формой теоретического
обобщения и объяснения военно-исторического
процесса, занимают в ней особое место,
играют важную роль. Уровень
теоретического решения проблемы законов
исторической науки определяет ее лицо, ее силу и
роль в извлечении уроков истории для
современности (см. стр. 212). Именно в
этом и заключается действенность
советской военно-исторической науки,
базирующейся на незыблемой основе марксистско-
ленинской методологии. В рецензируемом
труде дана развернутая характеристика
сущности и специфики законов военной
истории, излагается система законов
советской военно-исторической науки. .
В книге показано, что воздействие
марксистско-ленинской методологии на военно-
историческую науку отчетливо
проявляется в процессе познания через систему
принципов и методов исследования.
Марксистско-ленинская методология, как
отмечают авторы, ориентирует военных
историков на необходимость последовательного
применения в исследовании принципа
органического единства объективности и
коммунистической партийности. В книге
раскрывается методологическая роль в
исследовании военной истории принципов
всесторонности и конкретности, историзма
и развития, связи теории и практики. В
специальной главе рассматриваются
общенаучные, специальные и математические
методы, их содержание и особенности
использования в познании военной истории.
С этой главой тесно связана и/глава,
посвященная методике военно-исторического
исследования. В ней
прослеживаются соотношение методологии и методики
научного исследования,
последовательность и основные методические приемы
познания военной истории.
Значительный интерес для читателей
представляют главы, в которых
раскрывается вопрос о ступенях познания и
уровнях военно-исторических знаний, о
соотношении эмпирического и теоретического
в военно-исторической науке,
анализируется проблема истины и ее критерия. В
книге показано место и роль факта как
исходного пункта и основы научного
познания военной истории. Подчеркивается
важность обобщений и выводов из фактов,
уроков, извлекаемых из них.
Основываясь на марксистско-ленинском
учении об истине, авторы раскрывают
соотношение абсолютной и относительной
истины в военно-исторической науке,
выясняют особенности истины и ее критерия
на различных уровнях военно-исторических
знаний, отмечают необходимость
различения истины научного факта, вывода,
обобщения и концепции изучаемого события.
В этой связи в книге рассматривается воп-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
177
рос об антиподе истины — о
фальсификации военной истории. В специальном
разделе дается анализ классовых и
гносеологических корней и методов буржуазной
фальсификации военно-исторических
процессов.
В книге анализируются также основные
методологические проблемы составных
частей военно-исторической науки — истории
войн, строительства вооруженных сил,
военного искусства, военной техники,
военной науки, самой военно-исторической
науки, а также
теоретико-методологические основы военно-исторического
источниковедения. Привлекает внимание анализ
основных исторических типов войн и
принципов их изучения. Авторы
акцентируют внимание на методологических
проблемах исследования источников и причин
возникновения отдельных войн, их хода и
результатов, выяснения исторической роли
войны, ее места в истории общества,
влияния на социально-политическую и
экономическую жизнь общества, на судьбы
людей. Здесь красной . нитью проходит
мысль о том, что в основу научного
исследования истории войн должен быть
положен классовый подход, раскрытие
прежде всего того, во имя каких политических
целей тех или иных классов данная война
ведется.
Хотелось бы отметить анализ авторами
такой важной методологической проблемы,
как принципы оценки роли народных масс
и личности в военной истории. Особенно
важное значение она приобретает в
исследовании истории военного искусства,
развития способов и форм ведения воору-
Коротко о книгах
Е. П. ШУДРЯ. Власть творчества. Эври-
стико-побудительные возможности
искусства. Киев, изд-во «Мистецтво», 1976, 246
стр. (ка украинском языке).
Об общественном статусе искусства в
условиях НТР, модификации его основных
функций, характере взаимоотношений с
наукой в настоящее время много спорят и
дискутируют. Повышенный интерес к
духовно-творческим потенциям искусства,
содружеству различных форм
человеческого познания мира объясняется возросшей
потребностью в дальнейшей гуманизации
культуры, в преодолении диспропорций в
1аучном и художественном, техническом и
9стетическом развитии общества.
Понятен поэтому интерес к книге Е. П.
Шудри, где предметом специального
рассмотрения стала эвристическая действен'
ность искусства, особенности творческой
женной борьбы. Марксистско-ленинская
методология указывает на необходимость
учета всего комплекса общественных
отношений для правильного решения
вопроса о развитии военного искусства. В
книге показано, что новые формы
организации войск, формы и способы ведения
вооруженной борьбы возникают лишь в том
случае, если для этого имеются
необходимые материальные предпосылки. «Мера
талантливости полководца, — отмечают
авторы, — определяется его способностью
увидеть возникшие на базе материальные
условия реальные возможности войск и
военных действий и претворить их в
жизнь» (стр. 273). Вот почему каждая
эпоха создает свой тип полководца,
выражающего интересы того класса, которому
он служит.
В книге подробно анализируются
методологические проблемы других составных
частей военно-исторической науки,
каждой из которых посвящена отдельная глава
или раздел.
В заключение хочется еще раз
подчеркнуть, что авторы создали полезный труд,
представляющий большой интерес не
только для военного читателя. Несомненно, он
вызовет интерес философов прежде всего
в плане раскрытия роли
марксистско-ленинской философии для решения задач
конкретной общественной науки—военной
истории. Выводы, содержащиеся в книге,
имеют значение для дальнейшего развития
не только военно-исторической науки, но и
всего комплекса исторических наук.
М. И. ГАЛКИН
взаимосвязи художественной и научной
деятельности в современных условиях. В
эстетической литературе это одна из
первых работ, в которой обстоятельно
анализируется роль искусства в развитии
творческих способностей личности,
необходимых в любой сфере человеческой
жизнедеятельности.
Проблема исследуется автором в
социокультурном контексте, с учетом
идейно-эстетической направленности искусства и
способов его функционирования. В
качестве исходного принципа сопоставления
различных видов культурного творчества
избирается их соучастие в развитии
сущностных сил самого человека. Это позволяет
избежать односторонности, посмотреть на
достижения научно-технического и
художественного прогресса с точки зрения их
содействия всестороннему развитию
личности.

178
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
В книге проанализированы тенденции
расширения сферы действия эстетического
начала, показана связь разностороннего
культурного развития с формированием
индивидуальных способностей.
Автор детально исследует творческие
основы создания и восприятия
художественного произведения, выясняет предпосылки
их диалектического взаимодействия.
Особое внимание уделяется целенаправленной
наблюдательности, художественному
видению, продуктивному воображению,
ассоциативному мышлению, эмоциональной
восприимчивости, т. е. тем специфическим
способностям, которые в своей совокупности
обеспечивают возможности эвристико-побу-
дительной активности. Мера воздействия
искусства оказывается тем значительнее,
чем богаче его внутренние .эвристические
резервы. При этом не менее важна и
встречная сотворческая активность
субъекта, воспринимающего художественное
произведение.
Существенное значение в концепции
автора приобретает видовая сущность
искусства как творческого феномена. Искусство,
как никакой другой вид творчества,
способно наиболее полно раскрыть и
представить творческую сущность человеческого
бытия, активно воздействовать на
пробуждение и активизацию творческих сил и
задатков. Своеобразие художественного
творчества состоит также в том, что оно
предполагает развитие человека как существа
целостного, гармонического. Автор
предпринимает попытку дать развернутое
обоснование ориентации искусства на
формирование всесторонних, универсальных
человеческих способностей, раскрыть, каким
образом искусство оттачивает зоркость,
стимулирует воображение, обостряет
чувство гармонии, совершенствует культуру
мышления и эмоций.
В работе прослеживается своеобразие
воздействия искусства на научное
творчество в эпоху НТР. Исходя из
определенной родственности творческих процессов в
искусстве и науке (антиэнтропийность,
поиски гармонии, избирательная
ассоциативность, преодоление стереотипов,
полиальтернативность мышления), автор
пытается выявить глубинные связи между
этими двумя разновидностями культурного
творчества, установить предпосылки их
корреляции. Причем главное внимание
уделяется не столько частным способам
творческого взаимообогащения науки и
искусства (хотя и они служат необходимым
теоретическим подспорьем), сколько общему
влиянию искусства на субъект творческой
деятельности, в науке, его самосознание,
эстетическую культуру. Немало
интересных соображений высказывается о
заметно проявляющейся тенденции к более
всестороннему использованию в научном
творчестве эстетических моментов. Автор
не упрощает специфики научного
творчества, не упускает из вида сложности
и опосредованности эвристических связей
науки и искусства.
Ценно и то, что, отдавая должное
творчески-воспитательным возможностям
искусства, автор не абсолютизирует их,
учитывая социальные факторы, определяющие
свободное и полное раскрытие творчески-
деятельной сущности человека.
Хотелось бы обратить внимание на ряд
положений, которые нуждаются в
дальнейшей конкретизации и разработке. Так,
рассматривая общность поисков гармонии
в искусстве и науке, автору следовало бы
уточнить специфичность их проявления в
науке. Некоторая фрагментарность
наблюдается и при объяснении психологической
мотивации, обусловливающей интерес
ученых к художественному творчеству.
Предстоит еще разобраться и в способах
творческого синтеза качественно многообразной
информации, и в средствах преодоления
«ложных связей», и в стилевой общности
разнородных начал культурного
творчества эпохи.
В целом книга Е. П. Шудри —
содержательное исследование, привлекающее
внимание к актуальной социально-эстетической
проблеме.
| В. К. СКАТЕРЩИКОВ,! В. Ф. ПЕРЕДЕРНИ
(Киев)
И. М. КИЧАНОВА. Пути и перепутья
буржуазного атеизма. М., «Мысль», 1976,
!80 стр.
В обстановке современной
идеологической борьбы очень важно всесторонне
учитывать и трезво оценивать объективное
содержание различных идейно-философских
позиций, концепций, взглядов. Это
относится и к сфере противоборства религии и
атеизма. Процессы, происходящие в этой
сфере идейной борьбы, имеют немало
своеобразия, которое должно стать предметом
марксистского анализа.
Книга И. М. Кичановой посвящена
анализу ряда проблем буржуазного атеизма.
В центре внимания автора — характер,
идеалы, специфика эволюции движения
атеистов и свободомыслящих —
наследников просветителей XVII—XVIII веков. Эти
вопросы пока мало исследованы в
советской литературе. Между тем это
направление буржуазного атеизма имеет уже
длительную историю, в более или менее
организованных формах объединяет тысячи
людей в различных странах, пользуется
определенным авторитетом и влиянием. Еще
в 1880 году в Брюсселе была создана
Международная федерация союзов и
обществ свободной мысли. В 1936 году
созданием Всемирного союза свободомыслящих
(ВСС) было положено начало новому
этапу развития атеизма и свободомыслия
в буржуазном обществе. В 1952 году был
образован Международный
гуманистический и этический союз (МГЭС), тесно
связанный по своей проблематике с ВСС.
Марксистский анализ деятельности
названных организаций необходим в целях
объективной оценки их роли и воздействия
на различные слои общества в странах
Запада, их идейных установок, отношения
к марксистскому атеизму и возможностей
контактов, связей, совместных выступлений

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
179
по проблемам защиты материалистических
идей, критики религии, обоснования
атеистической морали.
И. М. Кичанова рассматривает в своей
книге широкий крут этих и других
вопросов.
Она дает обстоятельный анализ идейно-
философских предпосылок и социальных
факторов формирования движения
атеистов и свободомыслящих в современном
буржуазном обществе. Рассмотрена
выдвигаемая ими нравственная альтернатива
религии — попытка обоснования
нравственности, построенной на идеалах и
ценностях, атеистических по своей природе.
Автор справедливо отмечает, что для
марксистов оказывается неприемлемым путь
буржуазного антиклерикального радикализма,
который ограничивается в борьбе с
религиозным феноменом в основном
просвещенческой программой.
Реальные итоги коренных
социально-экономических и духовно-нравственных
преобразований в странах социализма,
практические результаты атеистического
воспитания трудящихся, как подчеркивается в
книге, свидетельствуют о широких
возможностях и больших достижениях на поприще
преодоления влияния религии в наши
дни. В то же время эти итоги являются
надежным фундаментом для теоретического
анализа и критики слабостей, исторической
ограниченности немарксистских движений,
выступающих против религии, с защитой
идей атеизма в современном буржуазном
обществе.
В интересной работе И. М; Кичановой
хотелось бы видеть более полное
освещение вопроса об истинном масштабе и
границах влияния рассматриваемых групп
атеистов в различных слоях населения стран
Запада.
В. Ф. ХАЛИПОВ
Е. Б. РАШКОВСКИЙ. Востоковедная
проблематика в культурно-исторической
концепции А. Дж. Тойнби (опыт
критического анализа). М., «Наука», 1976, 198 стр.
Исследование посвящено критическому
анализу некоторых аспектов культурно-
исторической концепции одного из самых
крупных современных буржуазных
философов истории — А. Дж. Тойнби (1889—
1975). В книге сделана попытка показать, в
какой мере востоковедная проблематика
позволила Тойнби высвободиться из-под
гнета как линейно-европоцентристских, так
и циклически-биологизирующих версий
исторического соэнания.
Автор подчеркивает, что своим
исследованием он продолжает работу других
советских ученых, которые
«квалифицировали позицию Тойнби как позицию
либерально-буржуазного мыслителя; показали
идеалистические и утопические основы его
культурно-исторического мышления;
поставили обращение Тойнби к циклическим
методам моделирования истории в прямую
связь с той общей кризисной ситуацией,
которую переживает ныне
капиталистическое общество; обнаружили большое
количество концептуальных и
фактологических противоречий в его трудах и, наконец,
благодаря диалектическому методу,
отталкиваясь от этих противоречий, указали не
только на методологические изъяны, но и
на несомненное проблемное богатство
трудов Тойнби» (стр. 16).
В ходе критического анализа воззрений
Тойнби автор показывает, в частности,
несостоятельность трактовки английским
мыслителем категории исторического
прогресса и общую ограниченность взглядов
буржуазного ученого, обусловленную
слабостью его мировоззренческой и
методологической базы.
В книге рассматривается философско-
историческая проблематика в трудах не
только самого Тойнби, но и в ряде
концепций, распространенных в буржуазной
историографии в целом.
Идеалистические постулаты А. Тойнби
критически анализируются в
сопоставлении с мыслями Маркса, Энгельса, Ленина,
высказываниями русских философов,
начиная с Герцена, суждениями современных
марксистов Запада. Все это позволяет
автору рассматривать концепцию Тойнби в
широком контексте мировой философско-
исторической мысли.
Е. Б. Рашковский достаточно детально
исследует истоки тойнбианской концепции
истории, характеризует, в частности,
достижения востоковедной науки, ставшие
доступными Тойнби и использованные им в
его философско-историческом анализе.
Интерес для читателя представляют те
страницы книги, где речь идет о
выявляемых автором параллелях в трактовке
места восточной культуры в структуре
общечеловеческой истории в трудах Тойнби, с
одной стороны, а с другой стороны — у
русских философов рубежа XIX—XX
веков, прежде всего у Бл. Соловьева.
Содержательны разделы, посвященные
анализу меняющейся в истории культуры
концепции времени, истоков и причин ее
циклических и эсхатологических версий,
амбивалентности прошлого и будущего и
т. д. (см. стр. 30—50).
Автору, на наш взгляд, удалось
реконструировать особую мыслительную
структуру, лежащую в основе востоковедных
воззрении Тойнби, выявить место этих
воззрений в динамике мировой философско-
исторической, социологической и
общественной мысли, показать актуальность и
влияние проблематики, выдвинутой
Тойнби, на современное востоковедение
(последнее обстоятельство получило наиболее
яркое выражение в переписке А. Тойнби и
акад. Н. И. Конрада, первоначально
опубликованной на страницах журнала
«Новый мир», 1967, № 7).
Определенные позитивные моменты в
философии истории А. Тойнби, по мнению
автора книги, определяются прежде всего
его широкой гуманистической
интерпретацией «многоединой» истории человечества,
попыткой усмотреть и описать в истории
некое человеческое ядро, некую связь
между сокровенным внутренним опытом
человека и строением объективной социально-
исторической реальности. И в этом

180
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
А. Тойнби, как показано в книге,
перерастает свою собственную буржуазную
ограниченность и противостоит
антигуманистическим версиям буржуазной философско-
нсторической мысли.
В книге есть, на наш взгляд, отдельные
недостатки, следы некоторой спешки и
небрежности. Порой авторам делаются, хотя
и интересные, но не очень убедительные,
беглые замечания по кардинальным
проблемам философии истории, что снижает
их смысл и значимость.
В целом книга Е. Б. Ра-шковского —
полезный вклад в исследование современной
буржуазной философии истории.
Е. В. ЗАВАДСКАЯ
Н. В. КАШИНА. Эстетика Ф. М.
Достоевского. М., «Высшая школа», 1975, 244 стр.
Книга Н. В. Кашиной представляет
собой учебное пособие для студентов
философских и филологических факультетов. В
ней сделана попытка некоторой
систематизации и обобщения результатов
исследования взглядов Достоевского на проблемы
эстетики и искусства.
Автор начинает с краткой
характеристики общественно-политической жизни
России середины XIX века, в условиях
которой драматично складывалась личная и
писательская судьба Достоевского.
Подробно рассматривается влияние на
мировоззрение писателя идей французского
Просвещения, немецкой идеалистической
философии и романтизма, утопического
социализма, а также воздействие на
Достоевского атмосферы идейной борьбы в
России. Подчеркивая злободневность
большинства высказываний писателя по
проблемам эстетики, Н. В. Кашина в то же время
показывает, что его взгляды на искусство
представляют непреходящий интерес,
затрагивают многие сложные проблемы
художественного творчества, зачастую проливают
свет на собственное творчество писателя.
Особую ценность в этом отношении, по
мнению автора, представляют взгляды
Достоевского на действительность как
предмет искусства, на роль и назначение
искусства в общественной жизни, на природу
художественного творчества, а также
трактовка им эстетического идеала, прекрасного и
других эстетических категорий.
Н. В. Кашина показывает, что многие
специфические черты Достоевского как
художника определялись его пониманием
действительности как объекта отражения в
искусстве. Действительность
представлялась Достоевскому «как единое целое, в
котором любой факт может быть
объяснен з связи с этим целым» (стр. 41). При
этом к явлениям и фактам
действительности писатель относил и духовные
явления — настроения, мысли и идеалы людей,
а также науку и произведения искусства.
И именно последним Достоевский уделял
большое внимание, так как осознавал
огромное значение искусства как наиболее
всестороннего и полного воплощения
человеческих мыслей, чувств, идеалов.
В книге показано, что отличительной
особенностью творческого метода писателя,
вытекавшей из его понимания
действительности как единого, сложного и
динамического целого, было стремление к
изображению ее в процессе вечной текучести и
подвижности, тяга к раскрытию ее
противоречий и переломных моментов, дающих
импульс и направление этой не
прекращающейся ни на мгновение диалектике жизни.
Таким образом, понимание Достоевским
общественной действительности как
сложного динамического целого, в котором
диалектически взаимодействуют материальные
и духовные стороны, во многом
определило и характер отражения этой
действительности в его искусстве. В творчестве
Достоевского отразился переломный
момент в истории пореформенной России,
связанный с крушением
феодально-крепостнических форм жизни и становлением
буржуазных общественных отношений.
Особенно отчетливо это проявилось в
концепции личности у Достоевского.
Исследователи творчества писателя давно
установили основную его особенность,
заключающуюся в сосредоточении главных
интересов писателя на изображении сложной и
противоречивой диалектики внутреннего
мира своих героев. Н. В. Кашина
подробно анализирует философские и этико-эсте-
тические основы этой особенности
творчества Достоевского. Отрицая, как и его
многие современники (например, Л. Толстой,
А. Фет), прогрессивные стороны развития
капитализма, Достоевский свой
критический пафос направил против
отрицательных этико-эстетических последствий этого
развития: размывания
патриархально-религиозной морали, роста индивидуализма и
аморализма в обществе. При этом под
влиянием идей фурьеризма писатель считал,
что условием всеобщего счастья и
всемирного братства людей является не
практически-революционное преобразование
общественной среды, а нравственное
самоусовершенствование человека. И как следствие в
романах и повестях Достоевского основное
внимание уделялось не среде и ее роли в
формировании героев, а раскрытию их
внутреннего мира и их повышенно острым
реакциям на складывающиеся жизненные
обстоятельства. Это исключительное
сосредоточение на внутреннем мире человека,
обусловленное пониманием человека как
основного побудительного нерва развития
общества, определило и особенности
творческого метода Достоевского, для
которого свойственно заметное уклонение от
подробного изображения среды и стремление
проследить все извивы и изломы души
своих героев, умение изобразить сложную и
противоречивую динамику
взаимоотношений между ними. Но, как подчеркивает
Н. В. Кашина, психологические состояния
человека Достоевского интересуют не
сами по себе, а как «свидетельство об
обществе». Ибо Достоевского в конечном счете
валнуют проблемы социальные, к анализу
и решению которых он шел через
психологию человека. Именно это. по мнению ав-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
181
тора книги, и привело к тому, что
Достоевский с большой художественной силой
показал, как бесчеловечные условия жизни,
характерные для буржуазного общества,
уродуют и калечат человека, приводя его к
различным психическим аномалиям —
раздвоению личности, неуравновешенности,
доходящим до помешательства, или к
одержимости антигуманистическими идеями
(например, ротшильдова идея в «Подростке»,
«наполеоновская идея» в «Преступлении и
наказании»).
Но наиболее концентрированно
представления писателя о человеке и его
возможностях выразились в понимании Достоевским
идеала челоиека. Н. В. Кашина
обстоятельно анализирует эту центральную категорию
этики и эстетики Достоевского. В
результате она приходит к обоснованному выводу:
для писателя эстетический идеал служит
выражением нравственного и
общественного идеала, а условием его достижения
является гармоническое сочетание в человеке
высокой нравственности и красоты, слияния
в нем личного и общественного.
Полемизируя с различными дореволюционными и
современными буржуазными
исследователями Достоевского, считавшими его
пессимистом, не верящим в человека и его
будущее, Н. В. Кашина убедительно гюказыца-
ет, что, напротив, «идеал «золотого века»,
счастливого человеческого общества в
намеках, в «подкладке» или прямо
названный присутствует почти во всех
произведениях Достоевского» (стр. 142).
Эстетический идеал, сущность которого
вытекала из общественного идеала
Достоевского, в свою очередь, определил его
взгляды на прекрасное в жизни и
искусстве, на природу художественного
творчества и функции искусства в обществе. На
примере высказываний Достоевского по
этим и более частным вопросам искусства
в книге отмечается не только их значение
для понимания творчества писателя, но и
самостоятельная теоретическая ценность,
оригинальность и своеобразие взглядов
Достоевского на искусство.
Интересное исследование Н. В. Кашиной
несвободно от некоторых недостатков,
связанных с трудностями систематизации
противоречивых и порой сугубо личных и
пристрастных суждений Достоевского о своем
творчестве и о произведениях своих
современников. Имеются повторы в разных
главах, недостаточно раскрыто соотношение
между такими категориями его эстетики,
как прекрасное, трагическое и комическое.
М. Н. АФАСИЖЕВ
Василка ВЪЛКОВА. Колективизмът в
общество™ и в труда. София, Партиздат,
1975, 443 стр.
В. ВЫЛКОВА. Коллективизм в обществе и
в труде.
Коллективизм как существенная черта
социалистического образа жизни и морали
привлекает большое внимание
исследователей. В книге болгарского философа В. Выл-
ковой предпринята попытка теоретического
осмысления сущности этого феномена,
причем если в других работах по проблеме
коллективизма преобладал главным образом
моральный аспект, то автор данной книги
ставит своей задачей «создать развернутую
философско-социологическую теорию
коллективизма, всесторонне исследуя
практические коллективистские отношения в их
целостности и многообразии, тенденции
в развитии этих отношений» (стр. 7).
Автор определяет коллективизм как
сложное общественное отношение, отражающее
определенный тип взаимодействия между
личностью, коллективом и обществом.
Прослеживая историческое развитие
форм коллективизма, В. Вылкова
анализирует и его современную структуру,
различные виды отношений в обществе,
охватываемых понятием коллективизма. Сложная
иерархия отношений социального
коллективизма имеет своей основой определенное
взаимодействие между личными,
групповыми и общественными интересами.
В книге рассматриваются «буржуазные и
мелкобуржуазные взгляды на сущность
коллективизма и индивидуализма как
социальных явлений; при этом особое внимание
уделяется анализу конформизма как
завуалированного выражения индивидуализма.
«Социальный конформизм,— пишет автор,—
есть определенный тип взаимоотношения
между личностями, социальными группами
и обществом, при котором личность и
социальная группа приспосабливают свои
интересы к интересам общества под влиянием
данных обстоятельств, не отказываясь при
этом от приоритета своих личных и
групповых интересов» (стр. 76). Именно в силу
этих своих качеств конформизм может
приближаться как к коллективизму, так и к
индивидуализму. Автор показывает, что в
условиях современного капитализма
конформизм фактически призван содействовать
укреплению этой общественной системы,
ибо здесь характерной чертой конформиста
выступает социальная мимикрия,
принятие существующих стандартов жизни,
философия приспособленчества. Именно
поэтому конформизм потребительского
общества рассматривается как способ
стабилизации индивидуалистической системы.
Социальный коллективизм, с точки
зрения автора, является основным и
чрезвычайно многогранным типом
взаимоотношения между личностью, социальной группой
и обществом, имеющим свои
многообразные объективные предпосылки и факторы
развития. Наряду с объективными
предпосылками социального коллективизма
(материальными, политическими, правовыми,
организационными) автор исследует и
субъективные факторы, влияющие на процесс
формирования коллективизма. К ним В.
Вылкова относит «сознательную и
целенаправленную деятельность личностей и
социальных групп по формированию и
развитию социального коллективизма» (стр. 140).
В связи с этим в книге подробно
анализируется формирование коллективистской
ориентации и поведения отдельной личности.
Автор показывает, что оптимальные
условия для развития коллективизма личности

182
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
и социальной группы создаются тогда,
когда имеет место синхронное действие
предпосылок и факторов макро-, мега- и
микросреды.
Важное место в книге занимает анализ
общественного труда как основной сферы
проявления социального коллективизма.
Трудовой коллективизм автор
интерпретирует как специфический тип
взаимодействия между личностью, социальной группой
и обществом, особенности которого
определяются, с одной стороны, сущностью и
социальной ролью труда вообще, а с
другой — определенными
общественно-экономическими условиями, в которых находится
субъект коллективизма. В условиях
становления и развития коммунистической
формации успешно формируется трудовой
коллективизм личности, социальной группы,
общества, ибо только здесь имеют место
такие факторы, как единство и общность
экономических интересов, наличие
управления производством и политической
власти в руках самих производителей и т. д.
Наряду с позитивным рассмотрением
проблемы трудового коллективизма В. Вылко-
ва дает критический анализ буржуазных и
ревизионистских интерпретаций этой
проблемы, связанных с превратным
толкованием феномена отчуждения. В книге также
критикуется концепция «всеобщего
коллективизма» как якобы характерного для
капиталистического производства в условиях
НТР (теории «народного капитализма»,
«социального партнерства», «коллективного
капитализма» и др.).
Большое внимание в книге уделяется
рассмотрению трудового коллективизма в
социалистическом обществе, в котором эта
форма социального коллективизма
проявляется в своем наиболее развернутом виде.
Автор подробно исследует влияние
субъективного фактора на формирование и
развитие социалистического трудового
коллективизма. Особенно важно, как
подчеркивается в книге, своевременное раскрытие и
разрешение противоречий между личными,
групповыми и общественными интересами
с учетом гармонического сочетания этих
интересов. Вместе с тем процесс активизации
субъективного фактора не должен вести к
пренебрежению объективными законами.
«...Объективное и субъективное в развитии
коллективизма функционируют в
неразрывном единстве» (стр. 341).
В заключительной главе книги В. Вылко-
вой рассматривается социалистический
трудовой коллектив в качестве той наиболее
важной среды, которая способствует
формированию . коллективизма, и показывает,
что научная организация труда и
реализация принципа материальной
заинтересованности, развитие самоуправления и
укрепление дисциплины, идейно-воспитательная
работа в трудовых коллективах и т. д.
выступают комплексным фактором в развитии
самого трудового коллектива и
коллективистских отношений в нем.
В книге широко используются
статистические данные экономического развития
НРБ, а также результаты
конкретно-социологических исследований, проводимых в
Болгарии и других социалистических
странах, по проблемам мотивов труда,
сочетания личных и общественных интересов и др.
И. С. МОРОЗОВА
Исследования чехословацких ученых,
посвященные памятникам предгуситского
идейного движения
Предгуситское идейное движение не
выходило из рамок религиозной реформации.
Однако внутри традиционных идей,
опиравшихся на авторитет церкви,
формировалось идейное течение, выдвигавшее идеал
общественного устройства, основанного на
принципах добра, справедливости,
гуманизма и даже утопического коммунизма. Одной
из ярчайших фигур этого движения в
чешской истории был Ян Милич из Кромержи-
жа, шестисотлетие со дня смерти которого
было отмечено по программе ЮНЕСКО в
1974 году. В том же году Чехословацкая
Академия наук осуществила издание трех
синодальных речей Яна Милича (Vilern
Herold, Milan Mrâz. Jana Milice z Кго-
mèfize tri feäi synodni. Praha, «Akademia»,
1974, 156 str.) — практически первое
научное издание сочинений, существовавших до
тех пор лишь в рукописях. Благодаря
подробным резюме и сопроводительным
заметкам на чешском, русском и немецком
языках это издание представляет интерес
не только для специалистов, но и для
достаточно широкого круга читателей,
интересующихся историей философии и
культуры, литературными памятниками
прошлых веков.
Чехословацкие исследователи В. Герольд
и М. Мраз, подготовившие это издание,
опираясь на материал впервые
опубликованных ими речей и ранее известные
сочинения Милича, отмечают важные совпадения
в его учении и в четырех пражских
артикулах 1420 года, ставших программой гуситов
(требования свободной проповеди, отмены
светской власти священников и некоторые
другие моменты). «Милич,—пишут
чехословацкие ученые,— открыто и критически
указал на нравственный упадок церкви и
общества, безжалостно боролся с ним, вывел из
него логические следствия... Ян Милич...
независимо пришел к сходным заключениям
с Джоном Уиклифом, английским
философом и критиком феодального общества, с
которым формулировал свои мысли почти
одновременно» (стр. 139—140).
Творческий и жизненный путь Яна
Милича осмыслен авторами в органическом
единстве с породившей его эпохой и ученой
средой. В. Герольд и М. Мраз показывают, как
тесны были идейные и личные связи
наиболее знаменитых мыслителей того времени.
Знакомство Милича с идеологией немецкого
антифеодального движения в преддверии
крестьянских войн произошло при
посредничестве Иоганна из Дамбаха, который был
учеником Майстера Экхарта и другом
Иоганна Таулера; в свою очередь, учение
Милича повлияло на представителей так
называемой «дрезденской школы» и других
предшественников Томаса Мюнцера и на самого
Мюнцера.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
183
Подробно рассказывают исследователи о
богатой событиями жизни выдающегося
чешского ученого, мыслителя и
проповедника, в «послужном списке» которого
числится и служба в имперских канцеляриях
и при дворе Карла IV, отправление
высоких церковных должностей, деятельность
независимого проповедника, заточение в
тюрьму, наконец, учреждение своего рода
«социально-утопической» колонии для
бедняков в пражском «Иерусалиме»,
связанном впоследствии с деятельностью Яна Гу-
са. По словам одного из современников,
Миличу приходилось «непрерывно, без
устали бороться и спорить с многочисленными
фа:.: шивыми пророками, монахами и
священниками, церковниками и законниками;
почти ежедневно приходилось ему насмерть
стоять за истину» (стр. 134).
Работа чехословацких ученых заставляет
еще раз напомнить о том обстоятельстве,
что в нашей историко-философской
литературе имя Яна Милича из Кромержижа
мало известно, а сочинения его и вовсе не
известны русскому читателю. Перевод на
русский язык изданных речей мог бы стать
толчком к появлению монографических
исследований об этом замечательном
деятеле в истории чешской и мировой культуры.
Как проповедник, Милич без конца
цитирует Священное писание и обращается к
признанным церковью авторитетам, однако
из них он выбрал, кажется, все места,
способные прямо или косвенно изобличить
порочность священнослужителей, недостойных
своего сана и возложенной на них миссии,
говорящие о несчастиях вверившегося
подобным пастырям народа. Собственные
слова Милича проникнуты состраданием к
обездоленным, гонимым и теснимым
феодалами, негодованием и сарказмом по
отношению к морально разложившемуся
духовенству, скорбью и упованием там, где
он призывает духовных и мирских князей
к сознанию и исполнению своего долга
перед народом.
Чехословацкими учеными проделана
большая и ценная по своему научному
значению работа над критическим
сопоставлением рукописей, выяснением и фиксацией
разночтений, установлен наиболее близкий к
аутентичному текст речей Милича. Издание
снабжено подробной текстологической
справкой, критическим аппаратом, в
качестве приложения помещены фотокопии
отдельных страниц из использованных
рукописей, дающие представление о характере
их письма и о сложности стоявших перед
издателями задач по их расшифровке.
Данная книга не первый опыт подобного
рода. В. Герольду принадлежит также
заслуга первого издания трактата «Об истине
и лжи» магистра Станислава из Зноймо,
автора, тоже относящегося к предгусизму
(хотя и не столь последовательного борца с
засильем церковников и феодалов, как Ян
Милич из Кромержижа), университетского
профессора, способствовавшего
распространению в Чехии идей Джона Уиклифа.
Хочется выразить надежду, что большая
работа чехословацких ученых по
опубликованию сохранившегося в рукописях
наследия чешских мыслителей прошлого будет
продолжена и историко-философская наука
не только в Чехословакии, но и за ее
пределами получит в свое распоряжение новые
интересные и важные материалы.
Т. В. ВАСИЛЬЕВА

Петр Дмитриевич ПУЗИКОВ
20 февраля 1977 года после тяжелой и продолжительной болезни
скончался директор Института философии и права АН БССР, лауреат
Государственной премии БССР, заслуженный деятель науки БССР,
доктор философских наук, профессор, член КПСС с 1944 года Петр
Дмитриевич Пузиков.
П. Д. Пузиков родился 20 декабря 1919 года в деревне Подоры, Шу-
милинского района, Витебской области. Он окончил Белорусский
государственный университет имени В. И. Ленина, а затем Академию
общественных наук при ЦК КПСС. В годы Великой Отечественной
войны П. Д. Пузиков активно участвовал в борьбе с
немецко-фашистскими захватчиками, был начальником штаба партизанского отряда
имени Ворошилова бригады имени Ленина на Витебщине.
В послевоенное время П. Д. Пузиков находился на партийной
работе. С 1955 по 1967 год Петр Дмитриевич преподавал в высших
учебных заведениях Белоруссии, работал старшим научным сотрудником
Института философии и права АН БССР. В 1967—1973 годах П. Д.
Пузиков был заместителем главного редактора Белорусской Советской
Энциклопедии, а с 1973 года до последних дней своей жизни являлся
директором Института философии и права АН БССР.
П. Д. Пузиков был одним из ведущих ученых республики в
области марксистско-ленинской философии, он отдавал все свои силы и
знания развитию науки, подготовке философских кадров. Им
опубликовано свыше 60 научных работ (в том числе 4 монографии), посвященных
проблемам диалектического материализма, философским вопросам
естествознания, методологии научного познания, логической структуре
знаний, обоснованию диалектики как логики и теории познания.
П. Д. Пузиков внес большой вклад в подготовку к изданию
Белорусской Советской Энциклопедии. За эту работу ему была
присуждена Государственная премия БССР.
За ратные подвиги и самоотверженный труд П. Д. Пузиков
награжден орденами Отечественной войны I и II степеней, семью
медалями, а также Почетными грамотами Верховного Совета БССР.
Яркая жизнь и деятельность П. Д. Пузикова — пример высокого
служения партии, науке, советскому народу. Он был человеком
большой души, выделялся партийной принципиальностью, высокой
требовательностью к себе и людям, скромностью и отзывчивостью. Его
светлый образ навсегда останется в сердцах тех, кто знал его и работал
вместе с ним.
m

Виктор Андреевич БОКАРЕВ
3 июня 1977 года на 51-м году жизни скоропостижно скончался
Виктор Андреевич Бока рев, член КПСС с 1953 года, руководитель
кафедры марксистско-ленинской философии и научного коммунизма Во-
енно-Воздушной инженерной академии имени проф. H. E. Жуковского,
профессор, доктор философских наук.
В. А. Бокарев начал службу в Советских Вооруженных Силах в
суровые годы Великой Отечественной войны и прошел славный,
отмеченный двенадцатью правительственными наградами путь от
воспитанника дивизии народного ополчения г. Москвы до
полковника-инженера, начальника кафедры академии.
В. А. Бокарев был активным пропагандистом идей
марксизма-ленинизма, талантливым организатором, высококвалифицированным
педагогом, требовательным и заботливым воспитателем военных
инженеров и ученых. Около двадцати лет он успешно занимался научной
разработкой философских Проблем, активно выступая в печати.
Важнейшее место в творческой деятельности В. А. Бокарева
занимали исследования философских проблем кибернетики. Его
диссертация по этим проблемам была одной из первых в нашей стране.
Из семидесяти опубликованных им работ большая часть посвящена
анализу фундаментальных кибернетических понятий управления и
обратной связи, исследованию возможностей применения кибернетики в
области военного дела. В. А. Бокарев является одним из авторов
широко известных книг «Кибернетика и современное научное познание»,
«Методологические аспекты исследования биосферы» и многих других.
Его монография «Кибернетика и военное дело» получила высокую
оценку в печати и была переведена за рубежом. В течение ряда лет он был
членом философской секции Научного совета по комплексной
проблеме «Кибернетика» при Президиуме АН СССР.
Глубокие знания, научная смелость, педагогический такт и
мастерство, постоянная готовность прийти на помощь товарищу,
исключительная честность и скромность снискали Виктору Андреевичу
заслуженный авторитет, любовь и уважение всех, кто его знал, работал с
ним, учился у него.
В памяти друзей, коллег и учеников Виктор Андреевич навсегда
останется как человек огромной жизненной энергии и оптимизма, как
пример высокой человечности и научной добросовестности, как образец
поистине самоотверженного труда на поприще философской науки.
m

SUMMARIES
P. I. SIMUSH. Problems of an Analysis of Inter-Class Relations Under Developed
Socialism
In connection with the increasing social homogeneity of Soviet society the author
discusses the extent of bringing classes closer to each other and the problem of
overcoming essential distinctions between classes of Soviet society.
Relying on Lenin's concept of classes, the author analyzes the character of the
changes taking place in the social structure of Soviet socity. He believes that we can
speak about the transformation of the collective-farm peasantry into a class which in
many respects is identical to the working class.
The author stresses that with the overcoming of class distinctions the characteristics
linked with the professionalizalion of labour and with the standards of education and
qualification of workers come to the fore. At the same time, as a result of the development
of a mature socialist society, various "transitional" social strata and groups emerge.
The author maintains, however, that before the transition to a classless communist
society the complete elimination of class distinctions is impossible.
F. M. BURLATSKY. The Political System of Advanced Socialism
The draft of the new Constitution of the USSR submitted for nation-wide discussion
signifies a new stage in the development of the Soviet state and society and makes an
essential contribution to the development of the Marxist-Leninist theory of the state. The
characteristic of the political system of an advanced socialist society occupies one of the
central places among new important and topical theoretical and political definitions which
have found their reflection in the draft.
The concept of the political system of advanced socialism put forward and elaborated
in the reports to the 24th and 25th Congresses of the CPSU delivered by Leonid Brezhnev,
General Secretary of the CPSU Central Committee, was comprehensively characterized
in the clear-cut political and law norms of the draft of the USSR Constitution.
The author discusses a number of theoretical problems—the main stages and factors
of the development of the Soviet political system; the aims, role, tasks and functions of
the political system in the stage of advanced socialism; the role of the CPSU as the
leading and guiding force in the political system and its other elements; the relationship
between the political system, the political organization, the society and the state; the
correlation between the political, economic, and socio-cultural systems; the trends in the
further development of the political system during the transfer to communism, etc.
M. A. MARKOV. Are We Learned to Think in a New Fashion?
The article is written on the occasion of the forthcoming jubilee conference of the
Pugwash movement of scientists. The necessity of solving a wide range of global problems
facing mankind is stressed.
The author analyzes problems of the safeguarding of peace, general and complete
disarmament, the putting of an end to the arms race, the restructuring of the system of
international relations and environmental protection. The author shows the role of science
and the international Pugwash movement in solving problems of present-day civilization.
V. I. KRIVOKHIZHA, and V. S. SHEIN. The Doctrine of the US "National Interests:'.
The Sources, Continuities, Evolution
Problems of substantiating US foreign policy have always been at the centre of
attention of the American ..ideological elite." The interest in these problems has especially
grown over the past 10 to 15 years, when, as a result of the further change in

SUMMARIES
18/
the correlation of forces in the world in favour of socialism and the upsurge of the
national liberation and democratic movements in the international arena, a qualitatively
new situation has developed. In the altered situation the bankruptcy of US foreign
policy over the preceding years has become obvious, as it can be seen from the
failure of Washington's attempts to weaken the socialist camp, the major defeat of
US imperialism in Vietnam, the disintegration of the capitalist world into rivalling "centres
of force" and the setbacks of American strategy with regard to developing countries.
Due to this course of events the ruling circles of the USA are faced with the necessity
of the complete revision or modernization of the underpinnings of US foreign policy.
The theme of this reappraisal has also become the leading one in works of America's
most prominent analyses of international affairs who have pointed to the weakening of
the old basis and to necessity of providing a new basis for the activity of the United
States in the world.
O. E. TUGANOVA. Some Problems of the Typology of Trends In the Culture of Present-
Day Bourgeois Society
The author defines such complex phenomena as popular and "mass culture",
democratic culturist movements and flows of culture and draws the demarcation lines between
them. The necessity of comparing and differentiating between these three flows of culture
is accounted for by the fact that in some aspects they can actually come close to each
other or can be close only outwardly, sometimes only terminologically. Their social and
aesthetic functions differ. In this connection the problem of using mass communications
facilities arises. Powerful technical communications facilities conveying "mass culture"
prove to be disconnected from their natural function—the function of education and
social progress. This does not mean, however, that they are devoid of such functions.
Mass information media should be oriented on culture of high quality, the people's culture
and democratic trends and elements of culture. Popular culture may also be fruitful. All
these sections of culture can provide a basis for the development of international cultural
cooperation oriented on humanistic ideas and social progress and on the rise of the
cultural and aesthetic standards of the masses. Here lies the ideological and social essence
of the detection and differentiation of various trends in the culture of presen-day bourgeois
society.
Akbar TURSUNOV (Dushanbe). Ideological Problems of Scientific Cosmology
Cosmology occupies a major place in the system of scientific vvorid utlook due to
the fact that a cosmologist is interested not in the structure of an individual system object
limited in space and time, but in the "system of all systems"—the universe a part of
which man is. This explains the initial humanistic orientation of cosmological thinking.
In the long run it is not the structure and functioning of the universe itself what is
meant, but the role of man in the universe.
In the first part of the article on the basis of the history and logic of the
development of the concept of the decentralized and non-steady-state universe the main stages of
the assimilation of the development idea by physical cosmology are traced and it is stated
that evolutionary cosmology has turned into the centre of the formation of the new
scientific picture of the world.
The second part critically summarizes discussions around the philosophical
interpretation of the "origin of the universe" concept. The author suggests the following
interpretation of the singular state specifying the initial point of the evolution of the universe:
on the one hand, it is initial as the common source of the existing space objects, and, on
the other, it is the earliest form of matter to which scientific cosmology can be traced. But
this in noway excludes the hypothesis that matter has assumed a great number of other
forms before rcachink this initial state.
G. I. RUZAVIN. On the Structure of Scientific Theories
The author discusses the structure of scientific theories in the organic correlation
with the functions they perform in the cognition process, with the depth of the
explanation of existing phenomena and the accuracy of forecasting new phenomena. It is stressed
that the axiomatic method, which has proved its fruitfulness in mathematics, cannot serve
as a universal method of studying the structures of all theories. In this context the author
criticizes the neopositivist views on the theory as a partly interpreted axiomatic system.
Such views are philosophically based on empirism and subjective idealism in its
instrumentalist version.
The author shows the untenability of the conclusions often drawn from the works
by F. Ramsay and V. Craig about the possibility of eliminating theoretical terms. Theory
can fulfil its aim and functions in cognition only when it is not limited to the systema-
tization of empiric data on phenomena, but gels an insight into their essence and the
real mechanism of their course. This, however, calls for the introduction of abstract notions

188 - •
SUMMARIES-
and principles which reflect in a more complicated and mediated way the properties and
regular features of the segment of reality under study.
M. G. YAROSHEVSKY, and G. S. GURGENIDZE. L. S. Vygotsky, a Researcher of
Problems of the Methodology of Science
The article deals with an analysis if the unpublished work "The Historical Aleaning
of the Psychological Crisis" written in 1926 by the outstanding Soviet psychologist
L S. Vygotsky (1896—1934). Vygotsky's work (about 250 typewritten pages) considers
a vast range of the key problems of the structure and dynamics of not only psychology,
but also science in general in its correlation with philosophy. In the first place, he
analyzes the crisis situation in psychology, the external expression of which was the
disintegration of psychology into schools (Freudianism, bihaviourism, Gestalt psychology, per-
sonalism, etc), whose adherents operated different facts and ideas and spoke different,
language. Vygotsky saw behind this external form the confrontation of two mutually
excluding psychologies—materialistic and spiritualistic. In his opinion general psychology
should give thte methodology of concrete psychological studies. Synthesizing scientific
knowledge and singling out its foundations and regulative principles, general psychology
deals with concepts reflecting such aspects of psychic reality for the attainment of which
the conceptual apparatus of special psychological' disciplines is insufficient.
In his manuscript Vygotsky analyzed also such problems as the historical and logical
methods of studying science, the theoretical and empiric components of knowledge, the
notion and the fact, the systematicity of science, the language of psychology, etc.
The authors show that over the half-century passed since the crisis of psychology
described and interpreted by Vygotsky much has changed in the form and nature of this
science. However, problems on which he pondered continue to be of interest for present-
day philosophers, historians and scientological and psychological thought.
K. M. KANTOR. Ecology and Progress.
The distinctive feature of Marxist-Leninist criticism of capitalist society and
bourgeois culture is the desire to preserve and assimilate all true human values accumulated
by society in conditions of bourgeois rule—the values of science, art, technology, material
practice, progressive forms of social organization and social management, methods of
tapping natural forces and methods of nature protection. Marxist criticism of the doctrines
of the ecological crisis which are wide-spread in the West must explain the fusion of two
aspects of the phenomenon under consideration—the real-natural and economic-ideological
aspects—and at the same time free the grains of the natural-science and economic and
technological truth from scientistic-futurological structures for their positive and
constructive treatment.
Culture cannot be judged by its own estimates. This thesis is equally valid when
the self-estimating of culture is apologetic and when it represents the all-out repentance,
self-exposure and self-denial.
The Marxist-Leninist teaching taken in its entity and unity of all components is the
theoretical and methodological foundation of the strategy of communism in nature
protection. Today, as never before, it is evident that problems of the working-class
movement should be solved not only as political, economic and social problems, but also as
ecological and philosophical problems of the dialectical interrelation between nature and
labour.

CONTFNTS
P. I. SIMUSH. Problems of an Analysis of Inter-Class Relations Under Developed
Socialism. F. M. BURLATSKY. The Political System of Advanced Socialism. M. A. MARKOV.
Are We Learned to Think in a New Fashion? V. I. KRIVOKHIZHA, and V. S. SHEIN.
The Doctrine of the US "National Interests": The Sources, Continuities, Evolution.
O. E. TUGANOVA. Some Problems of the Typology of Trends in the Culture of Present-
Day Bourgeois Society. Akbar TURSUNOV (Dushanbe). Ideological Problems of
Scientific Cosmology. G. I. RUZAVIN. On the Structure of Scientific Theories. M. G. YARO-
SHEVSKY, and G. S. GURGENIDZE. L. S. Vygotsky as a Researcher of Problems of the
Methodology of Science. К. М. KANTOR. Ecology and Progress. ROUND TABLE in the
Journal "Voprossy Filosofii1': The Interaction of Science ;md Art under the Conditions
of Scientific-technical Revolution. Researches in the Field of the Marxist-Leninist Ethics.
PHILOSOPHY ABROAD; LIFE IN SCIENCE; BOOK REVIEWS; ENGLISH
SUMMARIES.
SOMMAIRE
P. I. SIMOUCH. Les problèmes de l'analyse des rapports entre les classes sous le
socialisme développé. F. M. BOURLATSKI. Le système politique du socialisme développé.
M. A. MARCOV. Avons-nous appris à refléchir d'une manière nouvelle? V. I. CRIVOHIJA
et V. S. CHÊINE. La doctrine des «intérêts nationaux» des U.S.A.: les sources, les
successions, l'évolution. O. F. TOUGANOVA. Certaines questions de la tyoologie de
culture en société bourgeoise moderne. Acbar TOURSOUNOV (Douchanbé). Problèmes
idéologiques de la cosmologie scientifique. G. I. ROUZAVINF. Sur la structure des
théories scientifiques. M. G. lAROCHEVSKI et G. S. GOURGUENIDZE. L'analyse des
problèmes de méthodologie de la science par L. S. Vygotski. K. M. KANTOR. L'écologie
et le progrès. TABLE RONDE de la revue «Voprossy Filosofii»: Les rapports de la
science et de l'art dans des conditions de la révolution scientifico-technique. Recherches
dans le domaine de l'éthique marxiste-léniniste. PHILOSOPHIE À L'ETRANGER; VIE
SCIENTIFIQUE; NOTES CRITIQUE; RÉSUA\Ê F.N ANGLAIS.
INHALTSVERZEICHNIS
P. I. SIMUSCH. Die Probleme der Analyse der Klassenbeziehungen im entwik-
kelten Sozialismus. F. M. BURLAZKL Politisches System des entwickelten Sozialismus
(theoretische Probleme im Projekt der Verfassung der UdSSR). M. A. MARKOW.
Denken wir auf eine neue Art? W. I. KRIWOCHISHA and W. S. SCHFJIN. Doktrine
der „Nationalinteressen" der USA: Quellen, Kontinuität, Evolution. O. E. TUGANOWA.
Einige Fragen der Typologie der Kultur der modernen bürgerlichen Gesellschaft. Akbar
TURSUNOW (Duschanbe). Die weltanschaulichen Probleme der wissenschaftlichen
Kosmologie. G. I. RUSAWIN. Über Struktur der wissenschaftlichen Theorien. M. G. JARO-
SCHEWSKI und G. S. GURGENIDSE. L. S. Wygotskij - Forscher der Probleme der
Methodologie der Wissenschaft. K. M. KANTOR. Ökologie und Fortschitt. RUNDTISCH
der Zeitschrift „Woprossy Filosofii": Wechselwirkung der Wissenschaft und Kunst unter
der wissenschaftlich-technischen Revolution. Forschungen im Gebiet der
marxistisch-leninistischen Ethik. PHILOSOPHIE IM AUSLAND; AUS DEH WISSENSCHAFTLICHEN
LEBEN; REZENSIONEN; ENGLISCHE ZUSAMMENFASSUNGEN.

Наши авторы
СИМУШ
Петр Иосифович
БУРЛАЦКИЙ
Федор Михайлович
МАРКОВ
Моисей Александрович
КРИВОХИЖА
Василий Иосифович
ШЕИН
Виктор Сергеевич
ТУГАНОВА
Ольга Эдгаровна
ТУРСУНОВ
Акбар
РУЗАВИН
Георгий Иванович
ЯРОШЕВСКИЙ
Мижаил Григорьевич
ГУРГЕНИДЗЕ
Геннадий Сардионович
КАНТОР
Карл Моисеевич
ТЕНДРЯКОВ
Владимир Федорович
НОВИКОВ
Феликс Аронович
ГАЙДАР
Виталий Михайлович
— кандидат философских наук, доцент
— доктор философских наук, профессор, заведующий
кафедрой философии Института общественных наук
— академик, академик-секретарь Отделения ядерной
физики АН СССР
— кандидат исторических наук, научный сотрудник
Института США и Канады АН СССР
— кандидат исторических наук, научный сотрудник
Института США и Канады АН СССР
— доктор исторических наук, заведующая сектором
Института международного рабочего движения АН СССР
— кандидат философских наук, старший научный
сотрудник отдела философии Академии наук Таджикской ССР
— доктор философских наук, старший научный сотрудник
отдела философских проблем естествознания Института
философии АН СССР
— доктор психологических наук, профессор, заведующий
сектором психологии научного творчества Института
истории естествознания и техники АН СССР
— заведующий отделом диалектического материализма
журнала «Вопросы философии»
— кандидат философских наук, старший научный
сотрудник Института международного рабочего движения АН
СССР
— член Союза писателей СССР
— архитектор, лауреат Государственных премий РСФСР
и СССР
— кандидат философских наук, главный библиограф
ИНИОН АН СССР

СОДЕРЖАНИЕ
К 60-летию Великого Октября
П. И. Симуш— Проблемы анализа межклассовых отношений в
развитом социализме 3
Ф. М. Бурлацкий — Политическая система развитого социализма 16
Диалектика общественного развития и идейная борьба
М. А. Марков — Научились ли мы мыслить по-новому? .... 29
В. И. Кривохижа, В. С. Шеин — Доктрина «национальных
интересов» США: истоки, преемственность, эволюция 40
О. Э. Туганова — Некоторые вопросы типологии течений в
культуре современного буржуазного общества 54
Диалектика и современное научное познание
Акбар Турсунов (Душанбе) — Мировоззренческие проблемы
научной космологии 63
Г. И. Рузавин — О структуре научных теорий ........ 78
М. Г. Ярошевский, Г; С. Гургенидзе —Л. С. Выготский —
исследователь проблем методологии науки 91
Человек — общество — природа
К. М. Кантор — Экология и прогресс 106
Круглый стол «Вопросов философии» — Взаимодействие науки
и искусства в условиях современной научно-технической
революции. В. Ф. Тендряков (член Союза писателей СССР) —
Искусство и самопознание; Ф. А. Новиков (архитектор,
лауреат Государственных премий РСФСР и СССР) —Архитекту-
ра= (наука-{-техника) Xискусство 117
Исследования в области марксистско-ленинской этики 133
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
В. М. Гайдар — Японский марксист в борьбе против
идеалистического мировоззрения 144
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
В. И. Борисов — Тридцатилетие журнала . 152
А. П. Куприян, Е. Н. Лысманкин (Москва), Н. Б. Оконская
(Пермь) — Актуальные проблемы методологии
общественных наук 156
Д. И. Кошелевский, В. С. Лямин— Философия и география . . 160

192
СОДЕРЖАНИЕ
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
П. С. ДышлеЕый, В. М. Найдыш (Киев) — Философские
проблемы астрономии XX века 167
С. В. Александров, X. Ф. Сабиров — А. М. Ковалев. Общество
и законы его развития 170
А. Г. Харчев — Э. В. Струков. Социалистический образ жизни . 173
М. И. Галкин — Марксистско-ленинская методология военной
истории 175
Коротко о книгах 177
[Петр Дмитриевич ПУЗИКОВ|— Некролог 184
[Виктор Андреевич БОКАРЕВ|— Некролог 185
Резюме на английском языке 186
Наши авторы 190
В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ:
К 60-л етию В е лик ого Октября
Социалистическая революция и борьба за реформы
Философия и социальный прогресс. Международный симпозиум. Москва. Май 1977
Диалектика й современное научное познание
О месте психологии в ряду социальных и биологических наук
Основные методологические принципы исследования военной истории
Пространство и время без материи?
Диалектика общественного развития и идейная борьба
Проблематика человека в современной буржуазной философии
Человек — общество — природа
Идеологическая борьба и экологическая проблема в «третьем мире»
Анаксагор и диалектика
Философия за рубежом
Финская школа индукции
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. С. Семенов (главный редактор), В. Г. Афанасьев, Г. Е. Глезерман,
Л. И. Греков (ответ, секретарь), М. Т. Иовчук, Б. М. Кедров, В. Ж. Келле,
Ф. В. Константинов, В. А. Лекторский, С. Р. Микулинский, Л. Н. Митрохин,
М. Ф. Овсянников, Т. И. Ойзерман, М. Э. Омельяновский,
Н. В. ПилипенкОг А. Ф. Полторацкий (зам. главного редактора),
Б. С. Украинцев, И. Т. Фролов, В. И. Шинкарук, А. Ф. Шишкин.
Технический редактор А. И. Евтушенко.
Адрес редакции: 121019, Москва, Г-19, Волхонка, 14. Телефоны: 203-92-98, 203-95-74.
Сдано в набор 15/V1111977 г. А 02105. Подписано к печати 17/VIII 1977 г.
Формат 70Xl08Vi6. Усл. печ. л. 16,8. Учетно-изд. л. 17,25. Тираж 34 500 экз.
Изд. № 2174. Зак. № 837.
Ордена Ленина и ордена Октябрьской Революции типография газеты «Правда»
имени В. И. Ленина. 125865. Москва, А-47. ГСП. ул. «Поавды», 24.