РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
N/- ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА 1 ООО
О ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО 1УУ А
Издается при содействии Всероссийского биржевого банка
СОДЕРЖАНИЕ
Россия и Запад: взаимодействие культур (материалы "круглого стола") .
Выступили: В.И. Толстых, B.C. Степин, К.М. Кантор, В.А. Дмитриев.
A.M. Салмин, Л.В. Поляков, В.М. Межуев, Г.Р. Иваницкнй, Ю.М. Бо-
родай, Э.Ю. Соловьев, А.А. Кабаков, Ф.Т. Михайлов, В.Н. Шердакоо,
Т.А. Алексеева 3
Наука и общество
Н.М. Амосов — Мое .мировоззрение 50
Б.В. Бирюков, Л.Г. Эджубов — "Кризис жанра" или временные
трудности? (подводные камни на пути гуманитарной информатики) 75
Философия науки
B.C. Швырев — Рациональность как ценность культуры 91
Р. Том — Экспериментальный метод: миф эпистемологов (и ученых?) .. 106
Из истории отечественной философской мысли: советский период
М.К. Петров — Гласность и организация в деятельности ученого. Миф и
научно-техническая революция 115
Н.К. Гаврюшин — Космический путь к "вечному блаженству" (К.Э.
Циолковский и мифология технократии) 125
К.Э. Циолковский — Утописты. Живая Вселенная 132
От Российского открытого университета 159
Наши авторы : 160
МОСКВА • «НАУКА» • 1992

CONTENTS
RUSSIA and the WEST: the interaction of cultures (a "round-table" discussion),
N.M. AMOSOV. My World Outlook. B.V. BIRIU&OV, L.G. BDGUBOV. "The
crisis of the genre" or temporary difficulties. V.S. SHVYREV. Rationality as value of
culture. R. THOM. Experimental method: myth of epystemologysts. M.K. PETROV.
Publicity and organisation of scientific activity. Myth and 8TR. K«E. TSIOL-
KOVSKY (introduced by N.K. GAVRIUSHIN) Utopists. Living Universe.
В первом номере нашего журнала было опубликовано обращение
Московского Философского Фонда. Фонд получил много откликов от читателей.
Пришли и первые денежные поступления, Московский Философский Фонд
благодарит за поддержку Лукьянова А.В. из Уфы, Шанько В.Л. из Сургута,
Алехина АН. из Челябинска, Красносельского А.Я. из Москвы.
© Издательство «Наука»,
«Вопросы философии», 1992

Россия и Заиад:
взаимодействие культур
(МАТЕРИАЛЫ "КРУГЛОГО СТОЛА")
От редакции. Становление новых общественно-политических отношений в нашей стране,
вхождение ее в мировую цивилизацию усиливает значение проблем российской соииокуль-
i урной идентификации. Выбор дальнейшего исторического развития России, соотношение
ее восточных и западных корней, пути преодоления нынешнего кризиса - эти и другие
вопросы стали предметом обсуждения за "круглым столом" теоретического клуба "Свободное
слово" Союза кинематографистов. Мы публикуем сокращенный стенографический отчет
эюго обсуждения.
В.И. ТОЛСТЫХ (доктор философских наук, Институт философии РАН)
Сегодняшняя тема, при всей своей многогранности и громадности, на мой
взгляд, вполне конкретна и очень злободневна. "Есть ли будущее у России?"
Этот вопрос ставят и по-своему решают политики, разделившиеся сегодня на тех,
кто за "единую и неделимую*', и тех, кто за "единую, но делимую". А есть и такие
политики, которые для себя этот вопрос решили совершенно однозначно и уже
добились, как мне кажется, впечатляющих результатов как раз в делимости'и
разрушении неделимого, единого. *
Однако в публицистике и научной литературе этой тенденции противостоит
растущее сопро1ивление других позиций и подходов. Сошлюсь только на один
пример, -- на выступление кинорежиссера Никиты Михалкова в "Правде" 7 ноября
199! !., где он в форме открытого письма отстаивает идею геополитической
и культурной общности Евразийского континента. Другой пример — это статья
присутствующего здесь философа Юрия Мефодиевича Бородая "Третий путь" в журнале
"Наш современник" (N 9. 1991 т.), спорная в частностях, но бесспорная (лично
для меня) в своем пафосе и главной идее — Россия способна, без утраты
своей самобытности и традиционной кулыуры, принять вызов технотронной
цивилизации и создать эффективное массовое производство. Эту же мысль по-своему*
художнически, отстаивал и Станислав Говорухин на одном из наших заседаний,
если вы помните/ когда он рассказывал о замысле своего фильма "Какую Россию
мы потеряли". . '
Я надеюсь, что этот разговор у нас получится острым и конкретным. На^-
деюсь, на этот раз мы сможем сосредоточить свое внимание на культурных
основаниях цивилизационного процесса. Той noVrn всеобщей иллюзии, что будущее
России будет определяться новой экономической политикой, я лично, несмотря
на все ее значение, не разделяю. Как не разделяю и иллюзии о том, что будущее
России будет решено политиками в Ново-Огареве или в каком-то другом месте

(хотя, конечно, сочувствую всем их усилиям). В конечном счете, как мне кажется,
все решит, расставит по своим местам жизнеспособность культурного основания,
витальная сила нравственного потенциала России — великой страны, доставшейся
нам по наследству, которое мы просто не имеем права ("не уполномочены")
растерять и, простите, угробить.
Уверяю вас, что, произнося такую вот "высокопарную" декларацию, я
руководствуюсь не патриотическим чувством, а вполне рациональными соображениями.
Из всех разговоров-споров, которые были у меня в этом году, наибольшее
впечатление произвели на меня слова незнакомого мне до того человека — директора
Монреальского кинофестиваля. В нашей случайной с ним беседе он произнес
страстную речь, поначалу меня даже несколько ошарашившую. Он сказал: "Берегите,
сохраните свой кинематограф и свою культуру. Вам нечему у нас в этой сфере
учиться. Мы на Западе очень зависим от состояния вашей культуры, которую
ценим и уважаем. Оставайтесь самими собой — не модничайте..." Нам сейчас,
к сожалению, не до культуры. Мы по голову погрузились в политику и экономику,
не понимая, что вне и без культуры и политика, и экономика — ничто: что в основании
правильной политики и человеческой экономики лежит культурное богатство
и своеобразие страны, всего ее многонационального населения.
B.C. СТЕПИН (член-корреспондент РАН, Институт философии РАН)
Проблема поставлена сложная, и у каждого, наверное, имеется свое мнение,
свое понимание этой проблемы. Я бы уточнил сначала термины "Восток" и "Запад":
что под этим понимать? Я понимаю под термином "Запад"* особый тип цивилиза-
ционного и культурного развития, который сформировался в Европе примерно
в XV—XVII вв. Предшественниками этого типа были культура античного мира
и европейская христианская традиция. Синтез этих двух традиций в эпоху Ренессанса
сформировал глубинные менталитеты техногенной цивилизации, ее культурную
матрицу, которая обеспечивала особый тип цивилизационного развития, основанного
на ускоренном прогрессе техники и технологии, быстром изменении предметного
мира и социальных связей людей, на доминировании в культуре научной
рациональности, которая выступает как особая самодовлеющая ценность. В общем, это —
особый тип культуры и особый тип цивилизационного развития, реализующийся
в ряде конкретных обществ, принадлежащих к этому типу.
Что же тогда означает термин "Восток"? Под этим термином, бесспорно,
понимается нечто единое в культурном смысле, хотя, естественно, Восток был пестр и
разнообразен, там существовала масса культур. Английский историк А; Тойнби
насчитал 21 цивилизацию в человеческой истории. Многие из них просто
неповторимы, своеобразны, уникальны, но они имели общие типологические черты и большинство
их объединяется понятием "Восток". Этим термином, как я полагаю, мы обозначаем
традиционные общества и традиционные культуры. Это тоже особый тип
цивилизационного развития, намного более ранний, чем техногенная цивилизации. Последняя
возникла как мутация культуры традиционного общества и традиционного пути
развития. Традиционное общество может воспроизводить существующий образ
жизни столетиями и даже тысячелетиями. Гибель одних обществ и возникновение
других не меняет сам тип культуры. Культурная матрица как бы сохраняется,
передается в качестве социальной наследственности, обеспечивая воспроизводство
традиционного типа развития. Традиционные общества изменяются крайне медленно.
Виды деятельности, их средства и цели там консервативны. Основной культурной
доминантой являются традиции, мифы, канонизированные стили мышления.
Эти два типа цивилизации взаимодействуют между собой, и вся история
человечества XIX и XX вв. характеризуется, с одной стороны, поглощением
техногенной цивилизацией традиционных обществ, а с другой стороны — прививкой
западной, т.е. техногенной культуры, на традиционную почву. Так возникают
различные гибридные общества. К таким гибридам относится и Россия. В ее истории
было несколько прививок западной культуры, трансформировавших русскую почву.
В этой связи возникает первая проблема: как соотносится то, что мы называем
"русской идеей", о системой прививок западного опыта на традиционную почву?
Самобытность российская и западное культурное влияние — как они
взаимодействуют на разных этапах истории? Это первый пласт проблемы "Россия -
Восток — Запад".

Второй пласт этой же проблемы> состоит в следующем. Развитие, которое
проделал Запад, несмотря на его великие достижения, привело к целому ряду
кризисных состояний, и сейчас есть очень мощная критика техногенной культуры
и техногенной цивилизации за то, что она привела человечество к глобальным
кризисам и катастрофам. Чтобы выжить, человечество должно обрести новый
тип цивилизационного развития.
И в этой связи возникает вопрос: можем ли мы воспринимать образцы
современного западного опыта как некоторый идеал или сами эти образцы
должны быть подвергнуты критике? Этот вопрос трансформируется в проблему
вхождения России в мировую цивилизацию на современном этапе, когда начался
перелом техногенной цивилизации и поиск путей развития. Здесь есть, на мой
взгляд, несколько линий эволюции. Большинство из них катастрофические для
всего человечества, но все-таки есть и оптимистические сценарии, и если эти сценарии
реализуются, то как Россия пройдет этот путь и каков будет этот путь?
Наконец, есть еще один пласт проблем, который теперь для нас чрезвычайно
важен. Собственно говоря, мы сейчас, в нашей нынешней ситуации, должны
поставить и задать себе вопрос: а что такое Россия вообще? Есть ли она или ее
нет? Как быть 'с извечной "русской идеей" в сегодняшних условиях распада
государственности, тенденций к созданию мозаики государств на месте прежнего
унитарного государства? Россия часто переживала периоды смут. Так что сегодня —
очередная смута, когда все распадается, а потом снова должно собраться, или
это уже необратимый процесс? По-моему, это — наиболее жизненная проблема
для всех нас, живущих в это время н,а этой территории.
И тогда возникает следующий вопрос о национальной идентификации. Сегодня
разрушилась старая идеология, которая что-то как-то сцепляла, пусть на иллюзиях,
но соединяла людей. Раньше нам говорили: вы — советский народ, жители
большего государства, которое именуется Советским Союзом... Сегодня возникла
проблема для людей: кто я, как мне самоопределиться? Возникший идеологический
вакуум заполняет национальная идеология, которая порою причудливо ассимилирует
обрывки старых идеологем. Если чеченца спросишь, кто он, он отвечает: "Я чеченец".
Но у русского-то тут особая судьба и особая история. Русский национализм —
это особый тип национализма. Русский всегда должен понимать, что его государство —
это Евразия, славяно-тюркская общность и совместная жизнь на единой территории
разных народов с разными культурными традициями. Сегодня национальной идее
России неожиданно начали противостоять украинская, грузинская, армянская идеи,
заявляет о себе все более громко мусульманский фундаментализм. И это проблемы
сегодняшнего дня, которые проходят через жизнь каждого из нас.
Каковы пути, каковы судьбы той целостности, той общности, которая раньше
называлась Россией, которая включала в себя сложные конгломераты разных
религий, разных национальных традиций и обычаев и в которой все это как-то,
взаимодействовало и все-таки жило вместе? А теперь это разваливается.
Соберется ли вновь или процесс уже необратим? И как быть нам, людям, которые
связывали свою личность, свою самореализацию и самоидентификацию с русской
культурой? И что это такое вообще — русская культура?
Я не думаю, что три обозначенных мною аспекта исчерпывают проблему.
Но для меня бесспорно, что ее обсуждение и продвижение вперед предполагают
постановку таких вопросов. В чем особенности прививок западного опыта на
российскую почву в предшествующей истории?.Как принимала и как
трансформировала Россия этот опыг, почему с непонятной периодичностью она
стремится осуществить догоняющие модернизации? Каковы пути развития мировой
цивилизации в наше время и почему перед Россией вновь возникла проблема не выпасть
из этого потока и войти в новую базу мирового цивилизационного развития?
Каковы судьбы русской государственности и культуры на рубеже столетия, в
условиях распада прошлых структур? *
К.М. КАНТОР (кандидат философских наук, Институт сравнительной
политологии и проблем рабочего движения)
Среди многочисленных кризисов, которые мы переживаем, может быть, одним
из самых серьезных, самых глубоких является кризис в отношениях России к
Западу.

О чем бы сегодня ни шла полемика, — о переходе к рыночной экономике,
приватизации, частной собственности, о вхождении в мировую цивилизацию,'
о возвращении б историю — все это различные грани этого геокультурного
кризиса, все они свидетельствуют о радикальном изменении во взаимодействиях
двух великих культурных миров.
Как эта перемена произошла? В чем она проявилась?
До начала "катастройки" Советский Союз (прежде всего Россия как его основа)
находился в состоянии традиционного противоборства с Западом — в экономике,
идеологии, на полях сражений и на полях газетных полос. Это противоборство
проявлялось во всем и везде. Не было, пожалуй, на Земле такого уголка, где бы
не проходил видимый или невидимый фронт противостояния. Это было в Восточной
Европе и на Ближнем Востоке, на Среднем-и Дальнем Востоке, в Африке и в
Латинской Америке, *
После победы Советского Союза в Великой Отечественной войне Россия
стала активно теснить Западный мир, завоевывая ка свою сторону все новые земли,
новые народы на всех континентах.
Запад забил тревогу. Збигнев Бжезинекий под именем коммунизма осуждал
собственно Россию, которая, распространяя повсеместно свою "социалистическую
модель", ставит под вопрос господствующее положение в мире
западноевропейской технотронной цивилизации.
У России (у Советского Союза) было два инструмента, которыми она
пользовалась для того, чтобы осуществить свою экспансию: сила оружия и особенно
сила идеологии. Наша идеология была не только антикапиталистической, она
была и антизападной. Фактически Россия возглавила борьбу Востока против
Запада на уровне государственном, идеологическом и обще культурном. При Сталине
КПСС отождествляла капитализм со специфическими особенностями
западноевропейского культурно-исторического типа (как это делала, начиная с Николая I,
официальная идеология царизма) и потому борьба с Западом, а не только
капитализмом, была основой государственной политики СССР. Повторяю, это все
преподносилось как борьба коммунизма с капитализмом, но в глубине своей
оставалось борьбой России, i.e. евразийского, западно-восточного
культурно-исторического дипа против Запада, тоже как особого типа'культуры.
Совсем еще недавно Рейган назвал Россию "Империей зла", но не он первый.
Задолго до Октября, еще в XVIII и XIX вв. западные идеологи говорили, что Россия
является империей Аримана.
Н.Я. Данилевский показал, что Европа принципиально враждебна России,
Подобно тому как Россия враждебна Западу, хотя российская прозападная
интеллигенция этого не осознает. И что же? Социальный строй России изменился,
но вряд ли кю-нибудь будет отрицать, что в "развитом социализме" сохранились,
и даже резче обозначились, существенные черты восточно-западного культурно-
исторического типа. Он оказался устойчивее, сильнее всех социально-классовых,
экономических, политических и идеологических перемен.
Идеологию "православие, самодержавие, народность" заменила идеология
"коммунизм, партия, народность", архетипические черты которых совпадали.
Однако дореволюционный социальный строй вынужден был отступить под
натиском западноевропейской культурной и экономической экспансии, хотя последняя
и содействовала пробуждению собственной экономической и культурной актив-
ност и России. ' '
Самодержавие слабело. После Февраля 1917 г. начался распад Великой Империи.
Октябрь спас Российскую Государственность— грозу Запада, хранитель целостности
Империи, гарант культурной самобытности Евразии.
Я думаю, что "коммунизм" стал фактически средством реванша России за те
поражения, унижения, которые принес ей Запад (помимо благ) на протяжении
предшествующих столетий. После победного 45-го года чаша весов мировой истории
стала склоняться в сторону России и пошедших ее дорогой колоний Востока.
Запад не сдавался. Он сделал все, чтобы одолеть силу Востоко-Запада. Запад
продолжал наращивать свое экономическое и военное могущество, вторгался
идеологически, стремясь разжечь в "социалистическом лагере" капиталистические
страсти: соблазняя материальными благами и политическими свободами,
финансово поддерживая антикоммунистическую оппозицию в странах советского блока,

подобно тому, как КПСС финансово поддерживала коммунистов в
капиталистических странах.
Противоречие между капитализмом и социализмом считалось основным
противоречием мира. Фактически же оно было иноформой противоречия между
культурным типом Запада и культурными типами Западо-Востока и Востока не в меньшей
степени, чем между демократией и деспотизмом, между плановой экономикой
и рыночной экономикой, между цивилизацией и варварством.
Вряд ли кто-йибудь оспорит, чю Сталину мы обязаны предельно резким
противостоянием"России Западному миру, .
Я думаю, что "светлый", так сказать, период сталинизма, когда автор "Вопросов
ленинизма" выступил инициатором кампании против "безродных космополитов",
был кульминацией его антизападнической политики. Изображают эту кампанию
как пароксизм сталинского антисемитизма. Это лишь полуправда. Главное же
состояло в том, чтобы убить живые впечатления победоносного российского
воинства, увидевшего Запад своими глазами. Так ведь было и после освобождения
Западной Европы от Наполеона.
Сталин, разумеется, заботился об упрочении своего режима, а не о России,
когда говорил, что самый последний советский человек стоит выше любого
высокопоставленного западного чинуши. По дело было все же не только в "режиме"...
Презрительное отношение к Западу проявилось у Сталина еще до Октября и было
открыто провозглашено им на VI съезде РСДРП(б), "нацелившем" партию (как
утверждал "Краткий курс") на вооруженное восстание. Под видом западных,
марксистских, Сталин вслед за Лениным реализовал единственно возможные
антизападнические и антимарксистские идеи и проекты. Сталин до конца оставался
верен себе. Я думаю, что это совершенно не шутки — предположение, что он
хотел дойти до Ла-Манша, а может быть, и "округлить шарик", если бы не появилась
у Америки атомная бомба.
Короче говоря, антизападничество господствовало в народном сознании,
воспитанное не юлько "социализмом", но и трехсотлетней дооктябрьской историей
России (и 1612, и 1812 и 1853, и 1914), а "социализмом" лишь углубленное.
И вдруг все это рухнуло. Основное противоречие мира как будто бы исчезло.
Причем разрешилось оно в пользу Запада. Никто нас не завоевывал, "катастройка"
. означала не победу капитализма над "коммунизмом", а победу ценностей и норм
западной культуры над ценностями и нормами "коммунизма" и его культурно-'
исторической российской почвы. Разумеется, победы в слое "катастройщиков",
прежде всего, а не во всем народе. Началось фронтальное отступление "социализма",
подорвавшее российскую государственность — величайшее создание русской культуры.
Наивно думать, будто так называемые "демократические революции" в
Восточной Европе произошли бы без нашего "попустительства". Как не было
"социалистических" революций на Востоке Европы, когда возникали эти советские са~.
теллиты, так не было "демократической" и теперь. Они были просто первыми
советскими колониями, отпущенными на свободу "по доброй воле" КПСС и
вернулись в свое "первобьп ное" состояние.
Россия первой восстала против капитализма — детища Запада, но, выдержав
вслед за * первой мировой империалистической войной испытания гражданской,
Отечественной, подняв против Запада громадный мир Востока, она первой же
ныне уступила Западу, сдалась на его милость. Повинилась, признала свой
исторический прорыв з будущее трагической "ошибкой", и даже "преступлением"
не только против мира, но и против себя самой.
Отказавшись от противостояния Западу (а оно не обязательно должно быть
военным), мы как бы вынули некий внутренний стержень, на котором держался
мир. Мы ослабели, да. Но в некую аморфность впал и Запад! Дело в том, что,
пока мы Западу противостояли, он должен был напрягать свои мышцы, постоянно
их тренировать. Теперь же у него нет необходимости поддерживать жизненный
т онус.
Отвергнутый, осмеянный европоцентризм теперь снова восстановлен в своих
правах, и как раз тогда, когда видны симптомы нового экономического кризиса
Запада.
Я думаю, что в результате поколеблены социально-культурные устои всего мира.
В истории России ничего подобного не было.

Что мы сейчас заимствуем у Запада? Если раньше ассимилировались,
перерабатывались духовные ценности, становясь органической частью российской
культуры, то сегодня происходит нечто совсем иное. Сегодня мы ходим с нищенской
сумой по миру, прося подаяние на "прокорм" разоренной "катастройкой" России,
Мы нацелены на слепое подражание Западу. Мы строим свой парламент,
оглядываясь: а такой ли он, как на Западе? Мы вводим у себя госты президента,
мэра, префектов и т.п., чтобы походить на Запад. Мы говорим о рыночной
экономике по примеру Запада же. Да что там политические институты, мы
заимствуем отходы западной массовой культуры: конкурсы красоты, порнографию,
наркотики, рекламу, рок-банды, вульгарные телеклипы, кинопошлятину, бульварный
журнализм и т.д. и т.п. Дико и постыдно!
Поможет ли нам Запад? Думаю, что нет. Расчет-то на это громадный! Однако
мне кажется, что неприязнь Запада к нам хотя и смягчилась, но не исчезла. Запад —
вовсе не альтруист, смешно на это рассчитывать. Он будет поддерживать нас
лишь в той мере, в какой это ему выгодно. Таковой была политика до революции*
таковой остается она и сегодня.
Вы знаете, что многие историки сомневаются в справедливости норманской
теории. Наверное, есть для этого основания. А что, сегодня отношение.к Америке
не является ли неким вариантом призыва "варягов"? Не думаю, правда, что из
этого что-нибудь выйдет, но то, что такая направленность поведения имеет место, —
несомненно.
Я думаю, что если бы ничего, кроме этой сумасшедшей метаморфозы в
отношениях России к Западу не было, то уже и ее достаточно, чтобы это стало
предметом серьезнейшего обсуждения научных кругов и общественности.
В вопросах, предложенных аудитории, говорится об историко-формационной
противоположности России и Запада, т.е. о противоположности феодализма и
капитализма, "казарменного социализма" и западного пост капитализма. Полагаю,
что эти противоположности надуманны. Не в этих категориях нужно говорить
об отношениях России и Запада. Но можно ли говорить о них, противопоставляя
Запад России как цивилизацию варварству, о чем твердили на Западе, а кое-кто
повторяет и у нас?! Уверен: это нечто более серьезное, чем заблуждение.
Ленин, как известно, надеялся со временем превратить Россию в страну
западноевропейскую, даже в нечто подобное новой Америке^ — не получилось.
Сопротивление социальной материи было столь велико, что из западников большевики
превратились фактически в славянофилов, причем самых крайних. В связи с этим
хотелось бы надеяться, что здесь прозвучат слова о теперешнем противостоянии
неозападничества и неославянофильства, о реальных и мнимых опасностях вестер-
низации России.
Ю.М. БОРОДАЙ. Одно замечание. Вы говорили о том, что Россия боролась
с. Западом, причем со ссылкой на Отечественную войну. Да, конечно, с Западом,
но с тем Западом, который, не надо забывать, выступал в форме фашизма.
К.М. КАНТОР. Запад — разный, это верно, И Хомяков, например, любил
Англию, но не любил все-таки другие западные страны, совсем не фашистские.
И вообще никогда не отказывался от идеи противопоставления России Западу,
православия — католицизму и протестантизму. Да разве он один?
Естественно, что боролись непосредственно против фашизма. Но то, что имели
в виду капитализм вообше, Запад — это несомненно. "Холодная война" это
доказала.
РЕПЛИКА, ^апад — это культурологическое, типологическое понятие, а вовсе
не географическое. Когда вы говорите о нацизме, то это никакой не Запад. Это
Восток.
К.М. КАНТОР. Конечно, "Запад" и "Восток" — понятия не географические.
"Восток" как культурный принцип существует и на географическом Западе, а Запад,
как культурный принцип, — и на географическом Востоке. Географически взятая.
Западная Европа не менее "варварская", чем т.н. "варварские" страны, находящиеся
в других частях света.

В.А. ДМИТРИЕВ (кандидат филологических наук, журнал "Диалог")
Сегодня "Запад" — это прежде всего синоним понятия "развития страны**. И
потому Западом стала, как уже говорили, Япония. "Восток** связывается в первую
очередь с представлением о "третьем мире" — о развивающихся,
неприсоединившихся странах. То же и "Юг" — латиноамериканские и африканские
государства.
Современное расположение геополитических."магнитных полей" вносит изменения
в привычную самоидентификацию культур. К примеру, вдруг обнаружилось, что
наша страна, считающая себя и считавшаяся как минимум сопоставимой с Западом,
неудержимо устремилась в русло "третьемиризации", с чем не хочет мириться
патриотическое сознание, против чего досадливо негодуют чувства, — однако
факт налицо.
На взаимодействии культур скоро скажутся и другие политические перемены.
Хотя бы то. что перестала существовать двухполюсная структура мирового
сообщества, десятилетиями бывшая незыблемой. Немаловажную роль будут играть
и такие новые обстоятельства, как крушение режимов, именовавших себя
социалистическими, естественная кончина концепции непрекращающейся классовой
борьбы, а также то, что наше общество стало обходиться без непременного
путеводителя — идеологически единственной правильной линии и даже без авангардной
партии как исключительной формы власти.
Обо всем этом пишется в прессе. В проблематике взаимодействия России
и Запада ныне весьма актуальна необходимость быстрее оставить в прошлом
то, что делало Россию культурным гетто.
Коснусь исторической динамики длящегося диалога культур России и Запада —
сквозь призму изменчивости их лредсшалений о самих себе.
Не так уж и давно Запад даже географически являл собой в культурном
отношении очевидную раздробленность. Так*, длительное время континентальная
Европа понятия не имела, чго на другом берегу Ла-Манша, в культурном обиходе
соседней нации присутствует такая величина, как Шекспир. Понадобилось 117 лег (зло
рядом-то живя!) после смерти великого английского драматурга, чтобы случайно
на его родине Вольтер, немало изумившись, познакомил вначале французов,
а затем других европейцев с искусством Шекспира (см. "Философские письма").
. й насколько же^курьезным оказалось то первое знакомство!
В культуре тогдашней Франции непоколебимо законодательствовал
классицизм. Общество было единодушно в том, что и сам язык, и правила всех
литературных форм окончательно выработаны и установлены. Господствовала твердая
уверенность, что и в государственном строе, и в искусстве все определено и. во всем
достигнуто возможное совершенство: "Каждый писатель видит а своей эпохе
нечто законченное. Бюссюэ, Декарт, Буало царят каждый в своей области, как
Людовик XIV — в своем государстве. Они догматизируют с непоколебимой
уверенностью, правят церковью, философией и поэзией, как правит король своей страной"1.
Неудивительно поэтому, что Вольтер, признав в Шекспире "яркий, мощный,
истинно высокий талант"2 и даже попытавшись ему подражать в собственных
драматических опытах, тем не менее (выйдя целиком из той литературы, о которой
я веду речь), считал, что, к примеру, "Гамлет" — "грубая и варварская пьеса,
которой не потерпела бы самая низкая чернь Франции и Италии"3.
В восприятии Вольтера, у Шекспира "не было ни малейшего проблеска хорошего
вкуса и ни малейшего знания правил" (все того же классицизма)4. Вольтер до такой
степени негодовал по этому поводу, что как-то в сердцах заметил, опять же о "Гамлете":
"Можно подумать, что это произведение — плод воображения пьяного дикаря"5.
Для лучшего исторического осмысления складывавшегося культурного
взаимодействия России и Запада, стоит принять во внимание, что классицизм, хоть он
и получил широкое распространение, продержавшись в течение почти трех веков,
был порождением внутренней отъединенности не только стран и культур, но прежде
Пелисье Ж. Литературное движение в XIX столетии М., 1895. Часть I. Гл. I. —
Классицизм, с. 3.
2Вольтер Ф. Эстетика. М., 1974, с. 296.
3Там же, с. И4.
4Волыер Ф. Эстетика. М., 1974, с. 296.
'Там же, -. 114.

всего самих людей — их во многом искусственного, большей частью этикетного
тогда, аристократического существования.
В ту пору не только искусство, ко и жизнь не мыслилась инач^е, чем в рамках
"самых строгих правил". Не в одной лишь Франции "умение жить" безоговорочно
требовало от человека стереть свою индивидуальность. Проявление личного "я"
претило окружающим, пожалуй, больше, чем что-либо.
1 Вообще, светский человек обязан был жить на глазах общества. А для такой
официально-парадной жизни ему надобно было иметь сердце, чуждое искренней,
задушевной привязанности, и.не обремененный противоречиями ум.
Супружеская любовь представлялась смешной, свойственной только мелким
людям — свет презирал такие нежности. Дети росли почти отчужденными от
семьи: родители едва говорили с ними — лишь изредка, ради приличия удостаивали
их холодной ласки. В свою очередь и те привыкали относиться с церемонной
почтительностью к родителям, страх перед которыми преобладал над любовью.
Oien с полнейшим равнодушием поручал сына какому-нибудь гувернеру и
благодаря строгому этикету совершенно ограждал себя от стеснительных проявлений
детской нежности.
Вообще, семейное чувство, как и все естественное, подвергалось гонению в кругу
великосветского общества, где человек должен был выказывать только то, что всем
одинаково приятно. -
В искусстве всесилие правил и,- соответственно, авторитетов та*-:же было'
незыблемым - ведь они покоились на образцах античности. Корнель, согласно его
собственному заверению, отрекся бы от своего **Сида'\ если 6 оказалось, то эта
трагедия написана вразрез с великими и всеобъемлющими правилами,
завещанными Аристотелем. А Буало недоумевал, к*к осмеливаются оспаривать принципы
его "Поэтики" после того, когда он во зсс}С:~^.уганке заявил, что они прямо
заимствованы у Горация. Даже один из наиболее свободных и независимых поэтов,
каким был Лафонген, — и тот установил для себя правила, основанные целиком
на апологии древних ("так сказал Квин1илпиан").
Как видим, страны Запада долгое время4 и сами-то т были внутренне готовы
к восприятию и взаимодействию инонациональных куль ;ур - раже лишь к
миссионерскому внедрению в них абсолютисте к о# диктатуры классицизма как единственно
вершинного образца. Это сказывалось на отношении не только к настоящему,
но и к культурному прошлому самой Европы.
Высокомерно третировались "растрепанная" литература и искусство средних
веков. Героические песни, рыцарские романы, богатство лирических форм, созданных
поэтическим воображением трубадуров, пленительно непосредственная, трогательная
драматургия были отброшены как недостойные, плебейские. А причудливая
фантастика готических соборов казалась порождением невежества. Она оскорбляла
глаз., признававший красоту лишь в симметрии линий и строгой
пропорциональности форм. Неудивительно, что при таких установках открыт Fie для Запада
Шекспира оказалось нонсенсом.
Словом,- не станем забывать; -у взаимодействия культур в том его виде,
какой мы- имеем ныне в виду, сравнительно короткая история. Понадобилось
многое, и не в последнюю очередь проницательное:^ насюйчивость неутомимей
путешественницы по Скандинавии. России н Восточной Европе мадам де Сталь,
чтобы продолжительная культурная разобшенность Запада начала, наконец,
преодолеваться — сперва концептуально, а велел за тем — - практически. Понадобился
и Руссо, который первым противопоставил классицистически-просвещенческому
злоупотреблению холодным анализом и апологией разума философию сердца,
установку на приоритет совести ("мы должны чувствовать истину, прежде чем
познаем ее"). Понадобились Ломоносов, Карамзин...
Гете исполнилось 29 лет от роду, когда умер Вольтер. Вместе с тем Гете —
живой современник нашего Пушкина. Какой короткий очрезок времени от
упомянутой культурной отъединенности соседствующих стран и народов до качественного
скачка к сближению, благодаря которому" в Европе появляется то, что вскоре
позволило ей стать некоей, культурной целостностью, характеризуемой в
последствии понятием "Запад"!
Имею в виду подмеченное и осознанное впервые Гете: известную мысль о том,
что на глазах его современников рождается совершенно новое явление — мировая
10

литература, и долг. каждого, кто к этому оричастен, всячески способствовать
ее скорейшему пришествию. Этот взгляд разделял и Пушкин.
Как культурная общность Запад начинается с появлением феномена мировой
литературы, с осознания европейскими литературами — в их числе и русской —
своей принадлежности к некоему культурному целому. А ведь это всего лишь
начало XIX в. — совсем недалеко от нас.
Пушкин больше других, в тогдашней России размышлял над тем, в чем единство
русской литературы с европейской и в чем отличке. Он пришел к оригинальному
и глубокому выводу: единство заключено как раз в национальном своеобразии.
Иначе говоря, именно в том, чем русская или иная литература обогащает собой,
своими высшими достижениями мировую, другие литературы, за счет чего эти
достижения становятся всеобщим достоянием культуры.
Согласимся, это совсем не то, нежели более позднее и по преимуществу
классовое упование на "бдагостыню интернационализма"6, если воспользоваться выражением
малоизвестного у нас, замечательного нидерландского историка Йохана Хей-
зиниги (в его книге "В тени завтрашнего дня", вышедшей в Европе в 1935 г»).
Убежден, что емкий пушкинский критерий применим для достоверного осознания
и современного (при всей нынешней специфике) взаимодействия культур России и
Запада.
На этом уровне обобщения можно констатировать некую устойчивость однажды
смоделированного историей состояния, несмотря на несомненность переден.. Ведь,
то, что первыми уловили, по достоинству оценили и мощно продвинули вперед
Гете и Пушкин, обозначив понятием "мировая литература", продолжает иметь
место, говоря языком сегодняшнего дня, как общечеловеческие ценности.
Принадлежность к ним национальных кулыур сохраняет свою универсальную
значимость, которая сделалась еще более разительной за минувшие после Пушкина
полтораста лет.
Отмеченный масштаб, конечно же. отнюдь не отменяет более частных и юже
правомерных подходов. Хотя бы, к примеру, того, что для немецких писателей
консервативного толка граница между Западом и Востоком до сих пор проходит
между Германией и Францией, отчего Германия по-прежкему воспринимается
как своего рода Незапад. Западом же считаю»ся Англия, Франция. Томас Манн
писал об этом в "Размышлениях аполитичного**, где как раз идет речь о
конфронтации между Германией и Западом. Впрочем, эта традиция быстро затухает,
похоже — безвозвратно.
Не исключено, что, подобно Германии, и Россия когда-нибудь перестанет
восприниматься как Незапад.
Если задуматься над тем, чго конкретно в сфере художественною творчества
дало для отечественной культуры взаимодействие России и Запада, то должны
будем признать, что в. самом начале XIX в. приобретение было значительным,
оказавшимся органичным еще и потому, что явилось ко времени — навстречу
назревшей потребности самой русской литературы. Я имею в виду ее историзм.
Человек в истории изображался у нас так или иначе и прежде. Но историю
в человеке, его к ней глубокую причастность, тем самым — человека как
подлинно исторического персонажа художники стали постигать, находить для этого
соответствующие, именно реалистические средства, пожалуй, только после Великой
французской революции. Это озарение является в русской литературе сполна
лишь в 20-е и особенно в 30-е годы прошлого века. Историй вторгается в мир
образов сквозь призму личности даже и "маленького" человека — как субъекта,
а не просто объекта истории. Русский реализм, как никакой другой, глубоко соотнес
личность с бытием народа. Пушкин нашел классическую формулу подлинного
историзма литературы: "Человек и народ. Судьба человеческая — судьба
народная" . С тех пор это у нас в крови.
О значении велико^ русской литературы, з том числе для Запада, нет нужды
говорить пространно. К примеру, творчество Чехова вот уже почти столетие
подряд признается британскими специалистами как явление, поворотное и в истории
английской литературы.
6Цит. по: "Литературное обозрение", !f)9I, N 10, с. 79.
7 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. в 10-ти, томах, т. 7. М. —- Л., 1951, с. 632,

Безотносительно к долгому спору славянофилов и западников, который не стану
здесь затрагивать, для русских писателей, художников характерно неустранимое,
постоянное желание проникнуть в тайну России, разгадать ее судьбу, послужить
России. Вспомним гоголевские слова из второго тома "Мертвых душ": "Где же
тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее
слово: вперед! Кто, зная все силы и свойства и всю глубину нашей природы,
одним чародейным мановением мог бы устремить нас на высокую жизнь? Какими
слезами, какою любовью заплатил бы ему благодарный русский человек!"
Увидев памятник Гоголю, открытый в- Москве в 1909 г., что стбит теперь
во дворе дома, где писатель скончался, Репин воскликнул: "Сколько страдания
в этом мученике за грехи России!" Оказавшись на первой выставке импрессионистов
в Париже, Репин написал Крамскому, что он восхищен, и тут же добавил: но у нас,
русских художников, другая судьба.
Это не находится в противоречии и с мыслью Тютчева в его незавершенном
трактате "Россия и Запад": "Европейский Запад — лишь половина великого
органического целого, а трудности, претерпеваемые им, трудности внешне
неразрешимые, обретут свое разрешение лишь в другой его половине..."8 Здесь Тютчев
имеет в виду идею Запада как революции в противопоставлении идее империи,
России. Но характерно даже при этой противопоставленности ощущение и
признание нерасторжимости, целостности обеих половин.
Человечество меняется. Еще во время второй мировой войны большинство
низовой народной массы и у нас, и в Европе составляло крестьянство. Однако
вскоре, сделалось все более заметно, что этот древнейший из уцелевших трудовых
классов, да и вообще деревня с ее веками сложившимся укладом — исчезают.
Быт, труд, психология, традиции, культура, даже пейзаж — словом, деревня,
от куда у нас вышла едва ли не наибольшая часть нынешнего старшего и среднего
поколения, стала неумолимо уступать место чему-то иному, уходить безвозвратно
в небытие.
Слишком заметное и непростое это событие, когда целый трудовой класс
с многовековым прошлым покидает историческую арену. Те, кто остается, и в
дальнейшем будет жить на селе — в России, во Франции, в Германии, — это уже
не исконное крестьянство. Социально рождается, заселяет деревенскую землю
некий новый тип труженика — набрал силу процесс исторической смены
традиционного крестьянства индустриальным работником сельскохозяйственного труда.
Проблема общая и для России, и для Запада. Но она получила там и тут
различное практическое и духовное разрешение.
У нас для многих выходцев их старой деревни и ее приверженцев происходящее
есть не что иное, как насильственное подавление, буквально уничтожение деревни
городом. Тем самым погубление корневых основ народной жизни вследствие
ориентации советского государства на пролетариат как на нечто изначально
враждебное народному, национальному началу. Эта точка зрения стала у нас
заметным фактом культуры — литературы, искусства, публицистики и научной
мысли.
Для Запада тамошнее раскрестьянивание видится, отзывается в умах, сердцах
и воплощается художнически иначе, да и совершалось в действительности по-
другому. Опять мы видим общность и в ней же — разность, глубокое несходство
судеб России и Запада, связанных, тем не менее, неотрывно.
Я солидарен с суждением профессора Кена Джоуити, политолога из
Калифорнийского университета в Беркли: по многим причинам "мы должны научиться жить
в мире, который будет становиться все более незнакомым, непонятным и
угрожающим"9. Не потому ли многие ныне, быть может, безотчетно, но явно в противовес
невеселой зтоу участи уделяют предпочтительное внимание продолжению и
трансформации давних линий — жизнеспособности традиций культурного взаимодействия.
Национальное, патриотическое начало благодетельно и для людей, и для народов.
В нем нет фатальной предопределенности к противопоставлению, тем паче к вражде,
каковые вызываются либо внешними неблагоприятными обстоятельствами, либо
являют собой совершаемое по ошибке извращение национальной идеи, лжепатриотизм.
Необходимо всерьез считаться с тем, что по своей изначальной сути национальное.
"Литературное наследство, ч. 97, кн. I. M., 1988, с. 209.
"Век XX и мир, 1991, N 9, с. 13.
!2

особенное не есть антипод всемирного. Это, напротив, соучастие, сопричастность,
необходимое условие общечеловеческого.
Если что-либо угрожает самобытности, искажает ее, то это — угроза культуре
как таковой. Вот почему тревогу и боль за свою культуру или восхищение
ею — словом, глубокое с нею родство — надобно причислять к Олимпу
общечеловеческих ценностей.
Мысль, конечно, не новая, да все никак у нас не приживается. Для ее
подкрепления сошлюсь снова на Гете, ум и талант которого столько ж& всечеловечны,
космополитичны, сколько и национальны, что, повторю, наиболее естественно:
"для каждой нации хорошо только то, что ей органически свойственно, что
проистекало из всеобщих ее потребностей, а не скопировано с какой-то другой нации"10.
И далее Гете развивает свою идею, апеллируя, как это ни парадоксально
на первый взгляд, к доводам всеобщности (революции — с одной стороны, божьему
промыслу — с другой).
"...Все попытки вводить какие-то чужеземные новшества, поскольку, потребность
в них не коренится в самом ядре нации, нелепы, и все революции такого рода
заведомо обречены на неуспех, в них нет бога, ибо участвовать в этой нелепице
ему не пристало. Если же у народа действительно возникает потребность в великой
реформе, то и бог за него, и удача будет ему сопутствовать. Бог был за Христа
и первых его последователей — ибо впервые возникшая религия любви являлась
тогда насущной потребностью народов. Был он и с Лютером, так как в лютерово
время люди уже стремились очистить это исковерканное попами учение"11.
Тем более несправедливо винить народ, его культуру за выраженное
стремление деятельно войти на равных в семью человечества. Однако и это частенько
ставится в упрек. Так, в последнее время у нас акцент делается на том,~*что еще
со времен Петра мы, Россия, навязываем себя Европе в качестве ее органической
части. Вспоминают и сравнительно недавнее "Догнать и перегнать!" К этому нередко
сводят нынешние апелляции к всечеловеческим ценностям, общеевропейскому
дому. Однако не следует усматривать здесь проявление комплекса
неполноценности. И в России, и на Западе, и повсюду на земле издавна пробивает себе
дорогу великая потребность культуры — стать действительно всеобщим единством
самобытностей.
Строго говоря, тема "Россия и Запад" даже несколько однобока в этом
контексте. Наряду с нею должна быть рассмотрена и более широкая проблема
евразийства России, введенная в культурный обиход Н. Устряловым в 20-х годах нашего
века и все более занимающая умы. Этой проблеме отдали дань и А. Солженицын,
и А. Сахаров. О ее неослабевающей актуальности свидетельствует, к примеру,
и полемическая статья в "Российской газете" Н. Михалкова: "Мы не задворки
Европы, мы — ворота Азии". Впрочем это отдельный разговор.
Отзывчивость мира на всемирную отзывчивость национально неповторимых
культур как цельного достояния человечества — к этому устремлено
гуманистическое развитие. К полноте человечности.
A.M. С А Л МИН (доктор философских наук, Фонд Горбачева)
Что такое Восток и Запад? Я думаю, что в последние годы эти дуальные
категории в достаточной степени меняются. И надо отдавать себе в этом отчет.
В принципе их можно развести по двум основным линиям — духовной и
телесной. У всякого человека есть ведь и духовное, и телесное. Но так же отличаются
Запад и Восток. В первом смысле Запад не что иное, как христианская
цивилизация, О Западе, как о чем-то противостоящем Востоку, имеет смысл говорить
именно в тот момент, когда возникает всемирно-исторический факт — христианство.
.Причем то, что мы обычно понимаем под Западом, соотносится с самой сутью
христианства, с его духом, так же, как, скажем, матрица и отпечаток, т.е. полнота
подобия при совершенной противоположности по смыслу, контексту. Цивилизация,
именно как цивилизация, рождает некие очень жесткие абстрагирующие, тотализи-
руюшие и универсализирующие формы, которые в политическом смысле можно
назвать имперскими. И мы действительно видим, как Запад рождает одну за другой
|11Эккерман И.П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1981, с 470.
"Там же, с. 471.
13

универсальные формы империи. Это и "Священная Римская империя" и ее
многовековой соперник в политике — католическая церковь как империя в известном смысле.
Это и "империя духа", т.е. готализнрующие рационалистические, философские
построения, которые начинают генерироваться в тот момент, когда
политические империи отходят на второй план и распадаются.
И, наконец, Запад рождает такую форму, как тотальная империя, "империя
всего". Это "империя", которая не может победить на самом Западе оттого,
что слишком мешает плоть вот этих предшествующих империй, побеждает там,
где их наследия нет, на границе миров, там, где собственно христианское
начало не создает универсалистской цивилизации. А именно — на Гранине христи-
анско-славянского и тюркско-мусульманского мира, там, где культура, наследующая
христианству, не заключена в латы, в доспехи цивилизации: на востоке "Запада" или,
если угодно, на западе "Востока".
Противостояние "Запада" и "Востока" можно возвести и по линии телесной.
Действительно, экономическая культура дает повод 4*дя противопоставления,
политическая культура — тоже. Если говорить о "Западе" и "Востоке" внутри
христианского сообщества (этой центральной зоны единого мира, — мира, благодаря
ферменту христианства поставленному перед фактом единства) с проекцией вовне
его, то это, в частности, противоположение атлантической цивилизации
евразийской, континентальной цивилизации. Ведь Россия — все-таки именно
континентальная, а не внутриконтинентальная культура: это не Монголия, не Непал, ке
внутренние области Китая, не Сииьцзян. Это огромная страна, возникшая на торговом
пути, искацшая выход из вынужденной замкнутости, а в результате
распространившаяся по бескрайней равнине и все-таки вышедшая к морям.. И что же со всеми
этими началами происходит сейчас? В каком смысле сейчас . можно говорить
о сохранении или несохранении противопоставления Запада Востоку? Вот здесь
мы подходим к необходимости учитывать динамику, а не только статику.
Прежде всего, великие империи Запада во всех областях их бытования и
проявления — это прошлое. Те же самые христианские корни западных цивилизаций
все очевиднее и на самом Западе доказывают свою нетождественность как раз
имперской во всех смыслах форме их проявления. Тысячелетнее противостояние
восточной и западной церквей не исчезает, но во многом переосмысливается
в мире, где само христианство вытесняется технологизирующейся цивилизацией
на периферию общественной жизни...
Что же касается "континентального" и "атлантического'* характера соответственно
Востока и Запада, здесь тоже возникает целый ряд факторов, которые позволяю?
и даже заставляют нас переоценить некоторые вещи, казавшиеся неизменными.
Продолжают ли те императивы, которые были императивами несколько столетий
и даже тысячелетий назад, сохраняться в прежнем смысле? Я не готов ответить
сейчас на этот, вопрос, но, по крайней мере готов его сформулировать, готов
сказать, что для ответа необходимо учесть все, то происходит с мировой
экономикой, с миросистемой, с технологией. Иными словами, сегодняшние "миросистем-
щики", как их называют, должны спорить с "евразийцами". И пока эгот спор
не закончится, политические, выводы делать рано,, как рано и давать окончательное
определение тому, что для нас сегодня "Восток" и "Запад".
Л.В. ПОЛЯКОВ (кандидат философских наук. Институт философии РАII)
Думаю, что в первых двух .докладах была поставлена очень серьезная проблема,
непосредственным образом относящаяся к России, а именно — проблема
традиционного типа идентичности и поиска нового. Существует ощущение того, что совершился
великий переворот — отказ от традиционной ехемы мира, в рамках которой Россия
выполняла функцию противостояния Западу, функцию несения какого-то противовеса, .
противосмысла, это ощущение того* Что мы присутствуем и,, может быть, сами
являемся субъектами, отчасти и объектами, этого глубочайшего
идентификационного кризиса.
В принципе, в этом кризисе идентификаций, з этом отказе от утраченных
ценностей,-идеалов, надежд есть нечто утешительное* как мне кажется, состоящее
•в том, что всегда есть у русского в запасе последний козырь, какая-то "карта
из колоды", связанная с проработкой парадигм жертвенности и спасительства.
Пару лет назад я был просто шокирован мыслью з ходе одной из дискуссий
14

о том, что Россия спасла мир от коммунизма. И сразу же мне вспомнился
такой ретроспективный ряд, уходящий, как минимум к началу XIX в. Давайте
вспомним: Россия спасла мир от фашизма. Согласно Бердяеву, России удалось
в революционной катастрофе вместо Запада пострадать за все пороки Ренессанса,
гуманизма и просвещения... Можно дойти вплоть до того, что в конечном счете
Россия спасла мир, Европу, как минимум, от деспотизма Наполеона...
Вопрос здесь интересен именно этим свойством: возможно ли воспользоваться
таким ресурсом, можно ли в самой этой беспросветности, на фоне абсолютной
утраты некоторых горделивых замыслов, мечтаний и образа России — возможно ли
удовлетвориться тем. что в конце концов это и есть великая миссия? Была
ли это великая миссия этого странного, загадочного места — Евразии, России?...
не является ли функцией этого "заколдованного" места постоянное принятие на
себя всех грехов мира, изживание в своем теле всех вирусов, болезней, зараз,
которые то в виде гриппа, то в виде какой-то новой идеологии попадают в это совершенно
незащищенное, уязвимое со всех сторон великое тело?
Это первый аспект, над которым, по-видимому, стоило бы подумать и поискать
здесь ресурсы для лрзитивной идентификации только в ретроспективном плане,
не задумываясь о будущем. В принципе, русский мог бы удовлетвориться,
наверное, тем, 4'iO весь мир может признать: да, это великая история, связанная
с постоянной жертвенностью. Но, может быть, наступают иные времена, когда
необходимо нечто другое? Достаточно уже жертвовать.
И второй план, в котором можно было бы анализировать проблему поиска
новой идентичности, связан с тем, что я бы назвал двумя парадигмами поиска
идентификации: парадигма "странничества" и парадигма "обустройства". И это
уже перспективная проблема, отнесенная не столько назад, сколько вперед.
Я имею Bt виду здесь то обстоятельство, чго вообще традиционно русская
идентификация, связанная корневым, сущностным образом с христианской, именно
с христианской, — это идентификация универсалистская, в некоторых вариантах
даже космическая. То есть это идентификация, строящаяся на постоянном
расширении субъекта этой- идентификационной работы. Только в движении вовне,
только б расширении, только в разбегании, в уходе с какого-то места или, по
терминологии духовной практики, в росте, в возвышении над собой, в покидании вот этих
"сгоревших ступеней" можно действительно идентифицировать себя в мире.
А вот совершенно новая парадигма, предложенная А.И. Солженицыным,
связанная с введением в этот экстенсивный (имперский) контекст, в контекст какой-то
ментальной и психологической прострации, понятия "обустройство". Обустройство,
выражающееся в смелом отказе от связывания русскости с территорией. Вы
помните, что даже Российский союз, предложенный Солженицыным, включающий
братьев-славян, украинцев и белорусов, строится, в общем-то, на добровольных
началах. Если белорусы и украинцы не пожелают хранить память о единстве
Киевской Руси, то что же делать, мы с миром останемся, в'рамках самой России.
И вот на стыке, на вс!рече этих двух парадигм: традиционной, привычной
парадигмы ухода, разбегания и парадигмы концентрирования в каком-то месте —
именно и возможен, как мне кажется, поиск и С1ановление новой идентичности,
действительно учитывающей эти две мощнейшие тенденции, которые выражены
в русской истории, русской культуре бессознательно, но которые я должны,
очевидно, результироваться в нечто третье, в нечто новое. Эта проблема — уже
не только теоретическая, касающаяся методологии, анализа идентичности, но и
проблема самого реального будущего.
В.М. МЕЖУ ЕВ {доктор философских наук, Институт философии РАН)
Была ли, есть или будет Россия Европой — об этом можно спорить до
бесконечности, пока, глядишь, не исчезнет сам предмет спора — Россия, Спор имеет смысл,
когда ясно, что называть Россией. Сегодня такой ясности нет ни у кого. Во всяком
случае, нет той России, которая когда-го вызывала этот спор.
Несомненная приобщенность исторической России к духовным ценностям Запада
(через христианство и русскую культуру, впитавшую в себя элементы западного
рационализма, просветительства, романтизма, социального утопизма, авангардизма
и пр.), — неисчерпаемый предмет для историко-культурологических изысканий.
Но что это объясняет в настоящем, в том. что сегодня происходит с нами? Наша
великая литература и культура уже вошла в европейскую и мировую культуру,
15

стала ее неотъемлемой частью. Достоевский и Толстой давно там. Но отсюда
никак не следует, что и мы там будем. Римское право вошло в европейскую
культуру, но Рим должен был погибнуть, чтобы возникла Европа Нового времени.
Христианство не спасло Византию от гибели, а русское западничестро — нас от
кошмара тоталитаризма и, по мнению некоторых наших "почвенников", даже
способствовало этому. Достоевского будут читать на Западе и тогда, когда Россия,
о которой он писал и думал, возможно, останется лишь историческим
воспоминанием. Не знаю, для кого как. для меня это — слабое утешение.
Разговору о России и Европе, России и Западе должен предшествовать другой
разговор: мы и Россия. Как мы, живущие сегодня в России, связаны с ней,
что в ней ценим, считаем своим, чем дорожим в ее истории и культуре, за что готовы
бороться и чем согласны пожертвовать?
В России, как известно, все есть: в ней легко обнаружить западные и
восточные корни, элементы европеизма и самой дикой азиатчины. Правы и те, кто говорит
о духовной близости России и Запада и те, кто противопоставляет их в качестве
различных культурно-исторических типов. Но вот кто мы сами сегодня? И что
есть для нас Россия? Почему мы — жители и граждане России — так расходимся
в своих представлениях о ней? Почему для одних в России ценно только то, что
напоминает Европу, а для других — то, что отделяет от нее? И каждая из сторон
смотрит на другую как на заклятого врага России. Этот раскол, питаемый
ненавистью и враждой друг к другу, приобрел сегодня крайне болезненные и
уродливые формы. "Патриоты" не любят "либералов", "почвенники" — "демократов",
"государственники" — "рыночников", последние платят первым той же монетой,
и все вместе в своей слепой вражде губят Россию.
Никуда не уйти от того факта, чю сегодня Россия в своем государственном
развале и экономическом распаде, как никогда в своей истории, далека от Запада
и от Европы. То, что сейчас происходит с нами, — дорога не в Европу, а в прямо
противоположном направлении.
Мы еще не осознали до конца последствия этого развала для нашей культуры,
которой столь гордимся. Ведь она была соразмерна размаху и мощи Российского
государства, во многом формировалась под его прямым покровительством. Никакая
мелкая и крупная "приватизация" не восполнит тех потерь, которые несут сегодня
наши наука, просвещение, искусство, образование, оказавшиеся без поддержки
централизованных государственных структур. И это в эпоху перехода на Западе
к постиндустриальной цивилизации с ее мощной информационной базой, с
приоритетом науки и образования перед остальными областями деятельности. Забота
об элементарном пропитании и физическом выживании вытеснила на периферию
государственного интереса дальнейшее освоение космоса и наращивание темпов
научно-технического прогресса, которые только и позволяют встать сегодня вровень
с другими цивилизованными странами.
А что взамен? Рынок, говорят нам. Только рынок приведет нас в Европу,
восполнит и компенсирует территориальные потери и если не возродит былую
государственность, то хотя бы превратит нас в русскую Финляндию или
Швейцарию. "Блажен тот, кто верует..." Где и когда рынок был свидетельством
принадлежности к Западу? Рынок был и тогда, когда никакого Запада в помине не было.
На Востоке люди торговали с незапамятных времен идо сих пор торгуют. И цены
там всегда были свободными. Сегодня рынок существует в самых отсталых
странах азиатского и африканского континентов, не сделав их ни более богатыми,
ни более цивилизованными. Я не против рынка, но не считаю его единственным
и достаточным условием экономического процветания. Если в рынке весь секрет
успеха, то почему он малоэффективен в странах "третьего мира", где его никто и
никогда не отменял?
Очевидно, помимо рынка, нужно еще что-то, чтобы стать современной
цивилизованной страной. Не нужно быть специалистом в экономической науке, чтобы
понимать — цивилизованный рынок отличается от нецивилизованного соединением
рынка и права. Экономическая система Запада явилась следствием не просто
свободы частного предпринимательства, но такой, которая регулировалась жестко
действующими правовыми (сначала цеховыми, корпоративными, а затем и
общегосударственными) установлениями и нормами. Вне права
частнопредпринимательская активность легко может выродиться в экономический разбой и
спекуляцию, ведущие к обнищанию общества. Никакой рынок сам по себе не может
16

превратить мошенника и бандита в честного торговца и предпринимателя.
А гарантией правового порядка является сильное государство, способное не только
принимать, но и соблюдать свои законы.
Противопоставлять рынок государству — значит входить в него не
по-европейски, а по дикарски, действуя "по законам джунглей". Свобода частного
предпринимательства в цивилизованном обществе, будучи свободой от произвола
чиновничества и внеэкономической элиты, не освобождает человека от власти
морали и права. Жить в безрыночной экономике под пятой всесильной
номенклатуры, т.е. в тоталитарной системе, конечно же, ужасно, но жить в условиях рынка,
не признающего над собой никакой власти, кроме частного интереса, вообще
невозможно. Такой рынок приведет не в Европу, а "на край ночи", почище прежней.
Государство, обеспечивающее правовое движение к рынку, не возникает по заказу,
на ровном, месте, а предполагает длительную эволюцию и правовое
реформирование исторически сложившихся порядков и институтов. И, похоже, мы упустили
свой шанс, предпочтя такому реформированию раздробление федеративного, пусть
во многом и формально, государства на "суверенные" национальные образования.
Отбросим пока в сторону споры о том, кому более всего выгодно сохранение
Союза, кто в первую очередь заинтересован в нем. От его распада проигрывают все.
На развалинах "империи" никому не удастся собрать богатый урожай. Возможно,
для некоторых национальных лидеров, пришедших к власти, потери несущественны
по сравнению с обретенной ими властью, но для народов они рано или поздно
обернутся национальной трагедией. j
Но почему, скажут нам, нельзя воестановить государственные структуры на уровне
уже не Союза, а самостоятельных "суверенных государств", придав им одновременно
правовой и демократический характер? Попробуйте, восстановите. В большинстве
слаборазвитых стран мира, недавно получивших такую самостоятельность, не
получилось. Не хватило политической культуры, опыта самостоятельной
государственной жизни. Так и перебиваются от путча к путчу. Какая уж там цивилизация,
выжить бы. Не получилось пока ни в Африке, ни в Латинской Америке, ни в
большинстве стран Азии. Куда ни глянь, одни лишь хунты и военные диктатуры.
В государствах, самоопределяющихся по национально-этническому признаку,
поставивших интересы коренной нации выше интересов отдельной личности,
нет места ни для демократии, ни, для права. Демократию вообще не следует
путать с национальной государственностью, тяготеющей к установлению жестких
и закрытых режимов власти. Опыт складывания национальных государств в
Западной Европе это подтверждает в полной мере. Именно данный период в истории
Европы был отмечен бесконечными войнами, противостоянием народов,
укреплением абсолютистской власти. Да и тоталитаризм родился в Европе как следствие
складывания не правовой, а национальной государственности. Если что и спасло
Европу от всеобщего тоталитаризма, так это победа правового начала над
национальным, осознание наднациональной ценности демократии. Там, где эти
ценности выхоцят на первый план, стремление к национальному обособлению
и сепаратизму уступает свое место интегративным процессам.
Стоит ли специально говорить о том, что Россия никогда не была
государством только для русских?! В равной мере, например, и Франция не есть государство
только для чистокровных французов (все знают, кому принадлежит лозунг "Франция
для французов"). Русские дали имя- этому государству, положили ему начало,
но никогда не создавали его исключительно для себя. Русский народ, наряду
со всеми другими, а зачастую и в большей степени, разделял тяготы самодержавного
и тоталитарного правления. Большевизм не был исключительно русским порождением.
В той же степени несут за него ответственность латыши, украинцы, грузины,
евреи, представители других народов. Крайности большевизма часто усугублялись
выходцами из нерусских народов. Большевизм грузин и украинцев был ничуть,
не меньшим русского большевизма. Чувствуют ли грузины свою ответственность
за Сталина и Берию? Не грех и евреям взять на себя ответственность за Троцкого
и других. Противопоставлять собственный национализм большевизму — значит
взваливать вину за происшедшее в нашей истории на другой народ, считая себя
свободным от исторической ответственности. Здесь корни любого национализма,
а значит, и потенциального антидемократизма. Никакой народ не застрахован
от болезни тоталитаризма. И никогда последний не лечится национальным обособ-
17

лением. Национализм, скорее, способствует развитию этой болезни. Демократам,
призвавшим свои народы к государственному размежеванию друг от друга,
следовало бы знать об "этом. Дело не в размерах территории, а в уникальном опыте
совместного проживания многих народов, через Россию (т.е. через общее для себя
государство)' приобщавшихся к жизни в мировой истории. Истинно российский
человек (не по крови, а по своей культуре) никогда не сможет радоваться
гибели этой России. Его не будет умилять вид страны, которую покинули все
народы. Страна, которая своей мощью, величием, сплоченностью разных народов,
спасла тех же евреев от фашизма, пусть в чем-то грешная, пережившая царизм,
империю, тоталитаризм, часто в лице своих правителей неблагодарная *к своим
согражданам, все же -заслуживает лучшей участи, чем просто распасться на
множество осколков. Боль за великую страну с ее уникальной культурой —
многоголосной, полифонической и одновременно ни на кого не похожей — не понять
человеку с психологией и кругозором бюргера, европейского лавочника. Что ему
великая культура — была бы колбаса и процент от накопленного капитала. И
неведомо ему, что в своем пренебрежении к собственной истории он даже этого не получит.
По его логике любой наднациональный государственный центр — это всегда
и обязательно империя, а демократия — это национальный центр, когда каждый
народ без исключения создает свою государственность. Вот лучший способ
перессорить все народы. Пусть тогда не удивляется, когда вслед за
мононациональными государствами в моду войдут лозунги: "Русские домой!", "Евреи в Израиль!",
"Литва для литовцев!", "Долой черномазых!" и пр. Демократия — не национальное
одиночество в своих отдельных государственных квартирах, а право каждого
сохранить свою национальность при любом государственном раскладе сил. Быть
русским, татарином, евреем в собственном государстве — еще не значит жить
при демократии. Можно понять желание народа иметь свое государство и даже
содействовать ему в этом, но демократия начинается не с установления, а с ослабления
и даже преодоления государственных границ между народами, с их интеграции
в более широкие экономические и политические сообщества (при сохранении,
конечно, их национального своеобразия), как это сейчас и происходит в Европе.
И чем больше будет дробиться наше государственное тело, тем меньше надежды
на то, что мы будем жить в свободном обществе'
Единственное, что нас связывало с цивилизацией, Европой, Западом, — каша
наднациональная, пусть во многом.не совершенная, государственность и
соответствующая ей многонациональная культура. Каждый народ в отдельности,
входивший в нее (в том числе и русские), по многим своим параметрам еще не
дотягивает до уровня экономического, социального и духовного развития европейской
нации. Именно через государство, через культуру, поддерживаемую им, мы (т.е. все
населяющие Россию народы) .входили в Европу. Недаром Пушкин говорил о том,
что если в России и есть что-то европейское, то это правительство. Власть
в России была деспотической, самодержавной, имперской — все так, но именно
с нее всегда начиналась европеизация России, ее движение к цивилизованным
формам жизни. Российская государственность и до большевиков, и после них
нуждалась в глубоком реформировании, в правовом оформлении. Но ведь не вообще
в ликвидации. Сегодня мы практически начинаем сначала, с нуля, с создания
заново государственного тела каждого народа, многие из которых вообще не имели
или растеряли традиции самостоятельной государственной жизни. А я не знаю
ни одного народа, который начинал бы свою политическую историю с гражданского
общества и правового государства. Недаром сегодня столь популярна идея
авторитарной власти, т.е. той же тоталитарной, только без ее идеологии. Что же
касается нас, русских, то вопрос о нашем собственном государственном
самоопределении еще далеко не закрыт. И перед необходимостью его решать, все
другие проблемы, в том числе и демократизации, могут уйти на второй план.
Г.Р. ИВАНИЦКИЙ {член-корреспондент РАН)
Мне кажется, что мы немножко запутались, и запутались вот в чем. Когда
система очень сложная, любой принцип классификации страдает смазанностью,
и сопоставление — скажем, со "смутным временем", или прямые аналогии с развитием
культур Запада и Востока, мне кажется, занятие довольно бессмысленное. С другой
стороны, я понимаю, что для анализа надо давать определения и проводить
18

какую-то классификацию. Но когда система спутана гигантским количеством
внутренних связей, то как ее ни руби, всегда рубишь по живому. Но можно
попытаться рассматривать не элементы, а процессы, происходящие в ней. В этом
случае действительно появляются некоторые грубые аналогии, на основе которых
можно сделать приближенный прогноз. В выступлении В. Межуева есть нотки
ностальгии: он жалеет, что была вот такая хорошая империя, было такое хорошее
государство и вдруг оно разрушилось...
Были, например, динозавры, были мамонты. Столько хорошего было в них,
и вдруг они исчезли... Появились слоны — поменьше ростом, бегают пошустрее.
Потом и слоны начали исчезать.,. /
Так вот, если вернуться к тому, что сейчас происходит. — Идет единый
геокультурный и техногенный процесс на всей планете, с большой скоростью
перемешивания. Поэтому никакие прямые аналогии с прошлым ни
в'пространственном, ни во временном плане не работают. Действительно, для Вольтера
было открытием то, чю был Шекспир, и он начал всем французам пропагандировать,
рассказывать, что там, через* Ла-Манш, существовал Шекспир... Ла-Манш казался
loiда непреодолимой преградой. Но эта аналогия сейчас бессмысленна. — Если
что-то происходит сейчас в любом уголке мира, включив московскую программу
в 18 часов, вы получите полную информацию по каналу Би-би-си. Вы узнаете, что
происходило сегодня. Значит, время запаздывания уже не такое, как было, скажем,
во времена Вольтера или при Екатерине II, когда гонец на Восток должен
был скакать 15—20, а то и 120 дней, когда уже новый император умер, а ему
только присягали на востоке России, а оказывается, присягать надо было уже
другому...
Поэтому мне кажется, что можно пытаться проанализировать, ввести некоторую
типизацию, по тем ушедшим культурам и попытаться реконструировать, как в
биологии по генам, новые культурные образования, найти, какие части прошлого
в них превалируют. Но это не противостояние культур. Это их смешение. Это
жизнеспособные гибриды в новых условиях техногенной внешней среды, существующей
как единое целое на всей планете. При этом процесс смешения в связи с .развитием
средств коммуникации идет с ускорением в геометрической прогрессии, а
осознание происходящего или изменение культурных традиций идет с запаздыванием,
подчиняясь арифметической прогрессии. Это утверждение можно доказать, исходя
из концепции автоволновых процессов. Однако на доказательстве я не буду
останавливаться. Примите это утверждение как постулат.
Если попытаться искать гены восточной культуры, то ее отличие, конечно,
в том. что. во главе стоял примат коллективизма. Это было наиболее характерное
свойство старой восточной идеи. Если же посмотреть на западную культуру эпохи, скажем,
Джека Лондона, то, конечно, там превалировала индивидуальность. Россия же
находилась и находится в каком-то промежуточном варианте.
Чем сильнее экономика, тем беднее культура. Это хоть и парадоксальная
вещь, но это так: это как бы две плоскости, где происходит обмен энергией.
На память приходит старая русская поговорка: голь на выдумки хитра... Вот ведь
то, что два наших интеллигента не могут между собой договориться, — это же
прекрасное свойство! Значит, у каждого есть своя собственная мысль. И
американцы понимают, что когда речь идет об идейной, теоретической стороне, то превзойти
нас трудно.
Американцев часто губит их высокоразвитая и доступная вычислительная
техника. Вместо того чтобы сесть, написать уравнения и исследовать все решения
сразу, они загоняют таблицы в машину, гоняют ее шесть часов и получают
локальное решение. А рядом часто есть гораздо более разумное решение, которое было
пропущено..
Я думаю, мы выйдем из современного кризиса, и выйдем благодаря обмену
идей на экономику. Так, как, скажем, выходил В1осто.к, где происходило смешение
двух подходов, Восточного и Западного, двух сильно отличающихся культур.
Сейчас в экономике Япония вырвалась на второе место, а по ряду* пунктов —
на первое. А почему? Да потому, что удачно сочетала свою культурную,
историческую начинку с той западной технологической частью, которую они прекрасно
адаптировали благодаря такому мощному перемешиванию, взяв от американцев
и европейцев. И здесь никакой трагедии • нет. Это естественный исторический
процесс социальной и*технологической эволюции.
19

Аналогия современной ситуации со "смутным временем", мне кажется
неправомерной. Почему7 Потому что "смутное время" в России происходило из-за того
уровня коммуникаций и того ограниченного, локального информационного и
экономическою npoci ранет на, коюрые были свойственны XVII в. Сейчас стоит сделать
рубль конверт ируемым, причем лаже не важно, сколько доллар будет стоить:
две тысячи. ия1ь 1ысяч, 1есять шсяч рублей, но если рубль будет конвертируемым,
официально будет холить на нашем рынке как рубль, то мы подключаем такой
буфер переразвитой ападной экономики, что будут решены все продовольственные
и ширпот ребовскис проблемы. Никакой смерти от голода на такой территории,
как наша, не произойдет.
Конечно, в кономическом плане мы пока имеем уровень лишь слаборазвитого
экономического придала Но если разумно обменять имеющуюся наработанную
идейную час!ь к. рая ее i ь в России, в культурном слое, то мы отнюдь не будет
придатком типа Черной Африки. 'Это будет некое ' государство, скорее похожее
на Китай, Корею или Японию, и г ем не менее совсем другое.
В.М.'МЕЖУЕВ. Вы бы еще сказали, за счет чего эти идеи появились? За счет
талантливос1и и бракованноеi и7
Г.Р. ИВАНИ.ЦКИЙ. Не?, они появились как раз за счет того, что было наработано
историей на определенном f eoi рафическом участке. Но оно не будет потеряно
с по!ерей империи 'Зю ражыс вещи! ч
В.М. МЕЖУЕВ Пока наука разваливается.
Г.Р. НВАНИЦКИЙ. Да, разваливается весьма своеобразным способом. Вот
сейчас американцы определили в цифрах, какой прирост Идей в области науки
и иск\сства v них произошел* благодаря иммиграции или покупки носителей
этих идей. Огромные цифры! То есть оказалось, что в экономическом плане
самое выгодное для ни подуть наших интеллектуалов.
Но есть и другая проблема. Нельзя жить на экспорте, мозгов. Это опаснее,
чем жить на экспорте пищи На больших временных отрезках истории стратегия
юлько покупки интеллектуалов, без создания собственных школ и системы
образования опасна, и в США "это уже поняли, а некоторые "демократы", к
сожалению, в полной мере тмо еще не осознали.
Дело в ом. чю если посмотреть на развитие западной и восточной культуры,
то здесь были две разные стратегии. Одна стратегия — это изменение среды
обитания, по ко юрой'идуп жономически развитые страны, другая — изменение
сами себя, изменение своей культуры. И надо сказать, что в зависимости от того,
что меняеия. возникаю! совершенно разные коллизии. Это отнюдь не означает,
чю цостошый вариан! лучше Например, для восточной медицинской культуры
самое срашное сем один СПИД Потому что вся восточная медицина раньше
была нас (роена i а к же. как и ее культурная идеология, на то, чтобы переделывать
самих ебя в аанном конкрешом случае — совершенствовать свою иммунную
систем \ Ко! да \ iap вирусов пришелся именно по иммунной системе, восточная
медицина ока лась бессильной Нужно изменить стратегию поведения, либо
заплатить очет высокую цен>. растянутую во времени, в виде миллионов жизней,
пока не оявятся ?ю ж. усюйчивые к вирусам СПИДа.
Запа пая стратия другая, потому что люди там изменяют техногенным
обра «ом сре iv он i полнили уровень гигиены, выпустили одноразовые шприцы,
сверла для чения пбов, разовые простыни и до какой-то степени защитились.
Но каж 1ый пропей 1 техногенного успеха в плане затрат энергии стоит крайне
дорого Запад может шлохну 1ься. и он уже задыхается от сопутствующих
экологических проблем
Прирост п экономике стоит на много порядков дороже, чем прирост в культуре,
в количестве идей, в изменении своего сознания. Если это понять, то это явится
спасительным элементом. Более того, находясь в середине между Европой и Азией,
мы имеем больше шансов найти золотую середину между техногенной западной
цивилизацией с приматом личности во главе и архаичной консервативной идеей
коллективного, общинного выживания, характерной для Востока.
20

B.C. СТЕПИН. Я думаю, тезис о том, что можно торговать идеями, сам по себе
нуждается в очень сильном уточнении. Идеи могут быть разного уровня. Несмотря
на увеличение "общего числа" наших идей, у нас идет процесс катастрофического
уменьшения количества нобелевских лауреатов. В науке важна идея, доведенная
до какого-то обоснования, до развертывания в теорию. Я не раз сталкивался
с утверждением, что в будущем, в технотронную эру, русский народ, который
не привык, как японец, кропотливо, ежедневно, деталька к детальке что-то сцеплять
и делать очень маленькое и в го же время очень совершенное и емкое, так вот,
русский народ с его фантазией и размахом, со способностью порождать
космические, глобальные идеи будет играть особо важную роль в планетарном
человеческом сообществе. На это я могу ответить: все может быть, я не знаю. Но пока
я не надеюсь на то, что на современном уровне развития науки мы сможем в широких
масштабах торговать своими идеями, чтобы они были покупаемы на Западе.
Доведенных до подобающего научного обоснования идей у нас не так много. А если будет
продолжаться то, что сегодня продолжается, если ассигнования на науку будут
уменьшаться, то и научных идей будет все меньше, хотя фантазий и мечтаний,
может быть, и не убудет. Сегодняшняя большая наука — это мощные приборные
комплексы, и вы, Генрих Романович, лучше меня знаете, что такое современные
реактивы, аппаратура, тонкие способы препарирования объекта и каких это требует
возрастающих затрат. Вот если на это перестанут отпускать' деньги, то уж тогда
нам останутся только мечты глобального плана и идеи, которые будут проверять
другие, если захотят, конечно...
Г.Р. ИВАНИЦКИЙ. Я не это имел в виду, не "идею за деньги". Я имел в виду
совместные предприятия, где использовался бы интеллектуальный потенциал на
территории России одновременно с той энергетикой, которой у нас нет.
Ю.ЭД. БОРОДАЙ {кандидат философских наук, Институт философии РА Н)
Я хотел бы вернуться к теме обсуждения — "Россия и Запад: взаимодействие
культур". Для того чтобы вести хоть сколько-нибудь .продуктивный разговор
в этом русле, желательно было бы сразу хоть в какой-то степени определиться,
что мы понимаем под "Востоком" и "Западом". Ясно, что не географические понятия
имеются в виду. Здесь была попытка сформулировать — что такое "Запад",
что такое "Восток" в том плане, что Запад — это христианский мир, а Восток —
нехристианский. Но я думаю, что это тоже не очень продуктивно. Например,
Россия для Запада всегда была Востоком, хотя она была христианской. Русские
западными людьми воспринимались как такие отвратительные схизматики, от
которых и самого Господа Бога тошнит. С другой стороны, значительная часть
восточных кочевников, завоевавших Русь, тоже были христианами-несторианами.
Я думаю, что если говорить о противоречиях таких понятий, как "Восток" и
"Запад", то здесь более или менее продуктивный путь — это идти не от понятия
христианского Запада X-—XV! вв.. Сейчас речь о другом — о некоем особом
пути развития Запада, так или иначе связанного с тем, что мы называем генезисом
капитализма, который привел к культурному плюрализму, атомизации общества
и становлению правовой системы. Главный вопрос: насколько все это необходимо
для организации массового производства дешевых товаров? Обязателен ли западный
путь для всех тех обществ, которые хотят успешной агропромышленной
модернизации? В этом ключе интересно рассмотреть проблему "Восток — Запад: место
России между ними", проблему противоположности разных типов общности:
"естественной общности" и гражданского общества, основанного на праве.
Наверное, в этом плане стоило бы порассуждать: стоит ли так стремиться в западное
общество, что это'такое? Там действительно очень много привлекательного,
например, ничем не ограниченная предприимчивость, доступность ширпотреба. Но есть
и много неприятного. С этой точки зрения, скажем, интересен вопрос: является
ли Япония с ее прекрасным ширпотребом западным обществом или не является?
Тут уже возникают какие-то более-менее содержательные вопросы.
Главной западной ценностью считается правовая система. Но правовая западная
система имела свой генезис. Она началась с кровавой резни — Реформации.
Согласно Гоббсу и Монтескье, правовая система основана на такой аксиматике:
"человек человеку — волк", "война всех против всех". Эти суровые аксиомы
творцы правовой теории не придумали. Война всех против всех была для них очевид-
1\

ной реальностью. Ведь развитое право, основанное на принудительной силе закона
и мощной полиции, становится необходимым там, где утрачивается доверие людей
друг к другу, где каждый, если уже и не волк, то по меньшей мере потенциальный
жулик. Так случилось в Европе во время гражданских религиозных войн. Ведь
что такое Реформация в Европе?
Для Германии — это больше двух третей населения, закопанных в братские
могилы голода и террора. И все это без применения современных средств
массового уничтожения. Стоит представить себе степень взаимного ожесточения
всех против всех. Это крушение всех сложившихся общностей — родовых,
общинных и даже этнических. Это массовая эмиграция, бегство от всеобщей
резни. Так было в Германии. Так было и во Франции, где католики резали
гугенотов, и наоборот. Так было и в Англии, где дело осложнилось аграрной
революцией, т.е. уничтожением практически всего крестьянства. Становление
правовой системы — это попытка заменить вооруженную или просто кулачную
войну всех против всех относительно безобидным судебным сутяжничеством.
На Западе эта попытка удалась. В хозяйственной жизни право стало предпосылкой
капитализма. И вместе с хищным предпринимателем адвокат — "нанятая совесть" —
на Западе самая престижная профессия. Хотим ли мы повторить западные пути?
Что это для на^ значит? Вставать на капиталистический путь? Какой это путь?
Ясно, наша страна снова, уже в который раз, поставлена перед проблемой
агропромышленной модернизации. Каким образом ее осуществлять? Что ее
осуществлять надо, это понятно. Но как? Повторять западные пути? Стремиться к правовой
системе? Или посмотреть: а может быть, были и другие пути? Например, японцы
не разрушали свою естественную общность, своих старинных традиций, они до
середины XX в. вообще не подпускали к своему порогу предприимчивых иностранцев.
Кстати, речь-то ведь идет не о современной Японии. Японцы совершили "скачок"
в конце XIX — начале XX в. Именно тогда свершилось японское чудо. И не было
там никакого европейского права. Был авторитарный патернализм, было общинное
самоуправление —и в деревне, и в городе. Но никакой демократий с ее абстрактным
принципом "один человек — один голос". Самоуправление — не демократия.
В семье или в общине выслушивают всех, но более веский голос у того, кто мудрее
и старше,
Агропромышленная модернизация Японии началась стремительно — не по
западным образцам. И уже в Цусиме русский флот встретился с новенькими, с иголочки,
японскими броненосцами, построенными на японских верфях! ,
Надо отдавать себе отчет в том, что патернализм — не диктатура; принцип
самоуправления — не демократия. Это же все разные вещи! Так же, как если мы
говорим "тоталитаризм", "автократизм", то надо себе отдавать отчет в том. что
мы при этом имеем в виду. Жесткую форму правления? То, что какой-то там
правитель отрубал столько-то голов, жестоко поступал, или, наоборот, был мягкий
человек? Иван Грозный был чрезвычайно жесток Но в его время на Руси была
развитая многоступенчатая система самруправления и даже суд присяжных —
целовальники. Все это искоренял Петр прозападными реформами.
Если мы говорим о восточном пути (условно его так назовем), то есть ли это
путь к тоталитаризму? Или, наоборот, путь к тоталитаризму — это магистральная
дорога современной западной цивилизации? Что понимать под тоталитаризмом?
Для меня тоталитаризм — это не форма правления. Формы правления Moryi
быть какие угодно. И политические формы могут быть какие угодно. Для меня
тоталитаризм — это все нарастающая степень унификации всех форм проявления
жизни человеческой и хозяйственной, культурной, какой угодно. Это степень
всесторонней регламентации и рационализации труда, поведения, степень разрушения
многообразия типов социальных связей, атомизация общества, превращение его
в "толпу одиноких" и подчинение каждого индивида единому центру социальной
и политической власти. С моей точки зрения, путь к тоталитаризму начался
на Западе. И не важно, в какой форме эти тоталитарные системы развиваются:
в форме ли вселенского космополитизма, в форме ли, наоборот, нацизма, как в
Германии, или, как у нас, в форме красной тоталитарной машины — гордости всего
прогрессивного человечества. Видимо, имеет смысл разобраться в самих исходных
понятиях, которые мы употребляем применительно к таким условным терминам,
как "Восток" и "Запад". Для меня в этом плане был бы интересен разговор о разных
22

типах* агропромышленной модернизации: возможна ли агропромышленная
модернизация'при условии неловторения западного пути, поскольку главное в западном
п^ти -_'э(о разрушение зсех естественных связей. Так называемые новые
индустриальные с фаны решили проблему организации массового производства ширпотреба.
Они этого достигли не западным путем, сохранив свою культуру. И в этой связи
встает вопрос: что продуктивнее сегодня в экономике — культура или цивилизация?
С моей точки зрения, культура и цивилизация — это разные вещи. Цивилизация —
эти разложение всех ценностных и нравственных структур, несущих на себе печать
религиозно-культурного происхождения. Вся высокая метафизика заменяется
циничным психоаналиюм — квазирелигией современной цивилизации. Конечно, можно
с точки зрения психоанализа все ценностные структуры считать продуктом
коллективного невроза — предрассудками. Но я думаю, что нравственные предрассудки
глубже разума. Так же думал и Кант, в это же уперлась и современная психология.
В живой культуре зги предрассудки являются ведущим, доминирующим фактором,
- который так или иначе имеет культовое происхождение. А культ у каждого народа
своеобразен. В отличие от знания (технического, естественнонаучного), культ
основан на &ере; эю представление трансцендентного, потустороннего. Но
потустороннее (Бога) нельзя представить адекватно. Каждая соборная общность его
представляет по-своему. С точки зрения психоанализа, все это можно трактовать как
продукт коллективного невроза, т.е. как нечю, не подлежащее никакому
рациональному обоснованию. Но без веры, без нравственных ценностей человек жить не может.
Как я вижу нашу главную глобальную проблему, перед которой мы вс!али
сегодня? Эю кризис веры, кризис идентификации. Это возрождение нравственных
ценностей, которые мы утеряли.
Я думаю, что в стратегическом плане особого основания для большого
пессимизма у нас нет — мы в лучшем положении, чем Запад. Потому что на Западе
уже не стоит сама проблема кризиса идентификации — там уже необратимый
плюрализм. А для нас сейчас главный вопрос: выйдем мы из этого кризиса или нет,
решим мы проблему идентификации с общезначимыми ценностями или нет? Будем
ли мы поклоняться одному Богу, станем ли органической целостностью? Мучи-»
тельнейшая проблема, которая, возможно, будет стоить многих мучений. Но западная
перспектива еше печальнее. Похоже, чдо там уже необратимым стал процесс
разрушения любых соборных ценностных ориентиров, процесс атомизации и
замены всех элементов соборности принудительной социальностью. Это может
показаться парадоксом, но, с моей точки зрения, путь последовательного
осуществления абстрактной демократии неизбежно ведет к" тоталитарной организации. Мы
в семнадцатом году встали ка западный путь, но немножко забежали вперед.
Перед Западом уже не стоит проблема соборной ценностной ориентации, и в этом
смысле проблемы кризиса идентификации там уже нет. Это пройденный этап.
А нас этот вопрос еще мучает, и в этом смысле мы еже живы. v
Я понимаю, чю здесь в основном собрались все -западники, а с их точки
зрения структуры естественной общности — это нечто ретроградное, нехорошее.
Трудно жить в таких структурах развитому человеку, цивилизованному... Должен
сажаться, что и я тоже не так уж пристрастен к архаичной общности, к диктату
монолитных культовых структур. Мне тоже было бы неуютно там. Но если
поставить вопрос, чет бы ты хотел?.. - я могу сказать так. — Я не хочу ни бездушной
цивилизации, ни монолитного культа. Я хотел бы органичной культуры, которая
уже перестала быть культом, но не превратилась еще в плюралистическую
цивилизацию. Вообще, все плодотворное обычно бывает где-те на стыке, где начинает
"искрить". В истории любого народа были такие периоды, такие эпохи: еще не совсем
разрушившийся гемайншафт и не полностью разложившееся общество, дошедшее
до атомизации, гибели и гниения. Например, классическая Греция эпохи Перикла
или современная Япония — ю, что Гумилев называет "инерционной стадией".
Я надеюсь, что мы каким-то образом выкарабкаемся в эту стадию. А что
касается сегодняшнего развала, то я думаю, что это естественный процесс,
потому что выбраться из той ямы, в которой мы оказались, выбраться из-под
того коммунистического пресса, который давил на нас 70 с лишним лет, без всяких
потерь — думать лак было бы совершенно наивно. Наверное, это очень дорого
будет стоить, и для меня весь вопрос заключается не в том. что будут потери
(а они неизбежны), а как в переходный период сохранить по возможности больше
русских жизней и русского достояния.
23

Развал идет, поскольку, чтобы жить спокойно, надо сокрушить тоталитарную
машину. Но, надеюсь, грядет и возрождение традиционного общества. А это
мозаичное и многоцветное общество. Это не общество атомизированных индивидов,
впрямую подчиненных какому-то единому политическому и экономическому центру.
Если будет идти процесс возрождения, то мы так или иначе должны ожидать
некоторого процесса воссоздания каких-го автономных структур: общинных,
корпоративных, этнических, субэтнических, вроде казачества, которое начинает
возрождаться. Да и чеченцев, которые начинают чувствовать себя людьми. Я надеюсь,
что кровные конфликты преходящи. Я надеюсь на воспроизведение, если угодно
"Евразийской империи", меня не устраивало бы ее воспроизведение на
коммунистических началах, на тоталитарных началах, на принципе рациональной
одноцветности.
Поэтому, повторяю, с моей точки зрения, то, что сейчас происходит, это более
или менее естественный процесс, без которого нельзя обойтись. Другое дело —
чем он обернется для каждого из нас. Наверное, личная судьба нашего поколения
трагична.
Э.Ю. СОЛОВЬЕВ {доктор философских наук, Институт философии РАН)
Для меня несомненно, что Россия издревле, с киевских времен, причастна к
Европе. Но не менее ясно, что она и отторгнута от Запада, отторгнута с XV—XVI вв.,
с момента становления той самой великодержавной российской государственности,
в которой В.М. Межуев видит единственный гарант нашего вхождения в
цивилизацию.
Парадоксальным симптомом отторгнут ости России от новоевропейской
культуры является концепция ее особой исторической миссии. За явным самомнением
этой концепции кроется, на мой взгляд,' глубокая тревога и страх остаться
на обочине мировой истории.
Выражения "миссия России", "призвание России" принято считать идейным паролем
славянофильства, почвенничества и новейшего патентованного патриотизма. Между
тем возможно радикально-западническое их толкование. Оно подсказывается
знаменитой пушкинской речью. Ф.М. Достоевского, где самобытность русской
культуры определяется как всеотзывчивость, т.е. предельная открытость к чужому
историческому опыту.
Сегодня все чаще и из самых разных уст приходится «слышать: довольно
заимствований и подражаний, довольно трансплантации западных идей и моделей —
своеобразное культурное тело России их отторгает, Я исповедую совершенно
иной взгляд. Подлинно глубинный контакт с новоевропейской культурой в нашей
стране по-настоящему еще не начинался. Мы хватались либо за ее секулярную
догматику (за просветительскую философию XVIII и за позитивизм XIX вв.),
либо за ее романтическую самокритику, к которой, по строгому счету, следует
отнести и Шеллинга, и Гегеля, и Марксову критику политической экономии.
Между тем действительное призвание России давно уже- состоит в том, чтобы
возродить первоначальное усилие новоевропейской культуры, — усилие, которое
я считаю возможным обозначить как правовую идею.
Западная философия права проникла в нашу страну в начале прошлого века
в канонических просветительских формах, которые скрывали действительный
генезис правового сознания. Право было задано России в форме его вторичной
утилитаристской рационализации: как доминирующая идеология частной выгоды.
Этот предрассудок утвердился в русском уме гораздо раньше, чем Россия подпала
под влияние марксизма. Жив он и сегодня, и Юрий Мефодиевич Бородай достаточно
ясно это продемонстрировал, когда трактовал западную "правовую систему"
как идеологическое прикрытие социальной практики, подчиняющейся правилу
"человек человеку волк". Но и те, кто уже не склонен считать социальную
практику капиталистического Запада столь непригля-дной, сплошь и рядом остаются
во власти представления о "надстроечно-идеологическом" статусе права. Сколько
раз в дискуссиях последних лет звучал призыв: дайте нам сначала частного
предпринимателя, третье сословие, гражданское общество, а уж потом будем
рассуждать о правовых нормах и правовом государстве. Между* тем первичность
частного интереса по отношению к праву — это видимость западноевропейской
истории. Действительность же состоит в том, что правовая идея на Западе
была нормативным предварением частнопредпринимательской практики. Эта идея
24 '.

древнее третьего сословия. У нее сугубо духовные — религиозно-нравственные
истоки. Первая европейская манифестация права — это лозунги типа лютеровского
"На том стою и не могу иначе", т.е. вовсе не юридические по стилю формулы
неотчуждаемой персональной веры. Вторая манифестация права это принципы
веротерпимости, родившиеся вовсе не на поприще экономической конструкции,
а в горниле религиозных войн.
. Раннебуржуазныи (продуктивно-предпринимательский) утилитаризм мог родиться
и созреть только потому, что право (по крайней мере в сфере прав совести) уже
в XVI—XVII вв. осознавалось как безусловная и сверхутилитарная ценность.
Своеобразие новоевропейской культуры вообще заключайся не в разложении
традиционных безусловных ценностей и норм, а в утверждении новых Ренессанс
утверждает объективную ценность человеческой индивидуальности; Реформация
пролагает путь к пониманию права как такой норма 1ивной системы, основная
функция которой состоит в защите личной автономии (i.e. совести, а затем
целеполагания и деловой инициативы каждого верующе! о) Право тем самым
заявляет о себе как необходимый коррелят нравственности, как !акая форма
морального сознания, где на первом плане сюит не сострадательный альтруизм,
то и дело вывертывающийся в общинную подозрицельность и общинное
инквизиторство, а заведомое доверие и упреждающее уважение к личному досюинс1ву
каждого. Запрет на патерналистское унижение совершеннолешего члена общества
оказывается в одном ряду с такими вечными запретами, как не лги и не vCntit
Юрисдикция доверия постепенно делается смысловым ядром новою правопонимания и
вокруг нее организуются завоевания предшествующей (традиционной) юридической
культуры: идеи постоянства, законности, третейской справедливости власти; идеи
компромисса, соглашения, эквивалентности вознаграждений и наказаний и i-д.
Смысл первоначального усилия новоевропейской кулыуры выражают не
Гельвеции и Гольбах, увидевшие в праве конвенциональные формулы взаимной
выгоды. Смысл этот высказывает Иммануил Кат, когда рядом с нравственным
категорическим императивом ставит категорический императив права, а именно:
равенство в свободе по всеобщему закону.
Через это формальное определение справедливое! и непозволительно
переступать никаким программам, продиктованным соображениями \ осударственной
или общественно-исторической целесообразности. Сколь бы трчдным. сколь бы
бедственным ни было состояние общества, его нельзя выправгпнь пеной чшемления
базисной личной свободы, — превращая часп> граждан в рабов, холопов или
принудительно опекаемых "политических недорослей". Как безусловная ценность
равная свобода всех выше благополучия и даже выживания. В эюм смысле Kani
требует, чтобы вся политическая и хозяйственная прагма 1ика (особенно, если речь
идет о властных решениях) была подчинена великой формуле римских юрисюв*
пусть погибнет мир, но восторжествует справедливость!
Этот ригоризм справедливости не был воспринж ни юсподсчвуюшими направ-,
лениями западноевропейской философии Х!Х в., ни их российскими приверженцами
и продолжателями. Ситуация крушения кхалитаризма. которую мы пережинаем
сегодня, впервые располагает к его пониманию и усвоению. Для эти) мне думает я
есть три причины. Во-первых, сама критика тоталитарной власiи о сыллет к идее
попранных прав-свобод и приучает видеть в них самостоя ельную. обьект ивную,
ни к каким другим благам не сводимую ценное\ь Во-вюрых. нынешняя ситуация
характеризуется не только крайними материальными iрудностями но еше и очевидной
негарантированностью любых программ их преодоления Эт препятствует
привычному социально-утилитарному редуцированию правовых норм. В третьих, налицо
бессилие традиционного морализма, расхожих призывов к состраданию, любви,
благотворительности. Все чаще возникает вопрос, а - должнь ли мы скорее
проповедовать справедливость и видеть в уважении чужого права пред млоние
действенной и нелицемерной гуманност и?
Все это, BMecie взятое, делает возможной новую надежду и веру если у нашей
страны еще есть какая-то историческая миссия ю он юсюи! в том, чтобы вновь
выстроить и реализовать исходно-европейское, категорически имперажвное
понимание права. Реализовать в условиях глубоко секуляризированного общества,
не имея опоры ни в общепризнанных метафизических абсолютах ни в концепте
божественного права, игравшего столь важную роль в Западной Европе в эпоху
Возрождения и Реформации. В этом и наша уникальная историческая задача, и,
25

надеюсь также, наше спасение. Россию может оздоровить только такая
интеллигенция, которая культивирует правосознание в себе и в других, признавая примат
справедливости над состраданием и примат правового принуждения над насилием
и ненасилием.
Ближайшая и настоятельнейшая задача в . процессе сближения российской и
западноевропейской культуры, по моему глубокому убеждению, состоит в том,
чтобы научиться осмыслять всю окружающую социальную реальность — и
этническую, и экономическую, и политическую, прежде всего в категориях права и
правоотношений. Право — это трансценденция меры, трезвости и такта, о дефиците
которых мы уже не в первый раз говорим на наших встречах.
Позволю сефе процитировать блестящий пассаж из выступления В М. Межуева
на заседании клуба "Свободное слово", состоявшегося 6 мая 1991 г.: "Мы люди,
не нашедшие относительной истины и не умеющие ее ценить... Здравого смысла —
вот чего нам не хватает. Если нам исжна нужна, то уже последняя
и*окончательная — поэтому мы всегда будем жить во лжи; если свобода, то абсолютная; а если
добро, то, извините, до святости — и поэтому всегда будем жить во зле. Вот наша
парадигма... Отсюда наша неспособность к компромиссам, к диалогу, наконец,
просто к умеренности, к мере, которая есть примета рационального'*.
Вадим Михайлович не упоминает здесь понятий "право", "правосознание",
"правовая культура", но, по сути дела, толкует именно о них. Ведь право — это единственная
система социальных норм, которая основывается на предположении неустранимой
ограниченности, человеческого существа, а потому неизбежности для него
компромиссов, договоров, паллиативных решений. И если отрицание меры есть наша
(российская) парадигма, то надо признать, что мы традиционно невосприимчивы
и даже враждебны праву.
В последнее время этот тезис высказывался нередко. Я сам отстаивал его
в заметке "Дефицит правопонимания в русской моральной философии" (см. "Вопросы
философии", 1988, N 9). Не отрекаясь от того, что там говорится, я хотел бы сегодня
предложить вашему вниманию краткое корректирующее разъяснение.
Понятие парадигмы несовместимо с детерминистски-фаталистическим взглядом
на историю мышления. К существу парадигм принадлежит то, чш они сламываются
и преодолеваются. Тот факт, что парадигма кем-то осознаваема и порицаема,
уже свидетельствует о том, что она теряет свое априорное всевластие. Формула
"вот наша парадигма" (а именно так выразился В. М. Межуев) содержит в себе
перформативиое противоречие: тут либо "я" (автор высказывания) не зачисляет
себя в "мы", либо парадигма уже "не вполне наша". Пёрформативные противоречия —
это, как правило, симптом раскаяния, метанойи, радикальной и мучительной
мыслеперемены. Ведь только что процитированный текст принадлежит к жанру
покаянно-критических рассуждений. И, конечно же, в нем осуждает себя не лично
Вадим Межуев, а — при его посредстве — сама российская культура.
' Раскаяние в парадигмальном антиюридизме родилось у нас не сегодня. Более
того, в отечественном наследии были и существуют мощные провозвестия
категорически-императивного понимания права.
Это, во-первых, русский либерализм последней трети XIX — начала XX вв. Я имею
в виду Чичерина и Петражицкого, Новгородцева и Котляревского, Кистяковекого
и Гессена (впечатляющий очерк их концепций дал в "Вопросах философии" (1991, N 9)
американский профессор А. Валицкий).
Во-вторых, эта наша лагерная литература (Солженицын, Шаламоз, Копелев).
Трудно не согласиться с Мерабом Мамардашвили, говорившим, что лагерный
опыт не может быть поучительным для нормального человека: по строгому счету.
его просто нельзя "ввести в цивилизацию", ибо в основной своей массе это опыт
телесного и душевного увечья. Вместе с тем лагерь знал случаи высочайшего
подвижничества (в христианском значении этого слова). В обстановке крайнего
насилия вынашивалось сознание неустранимой внутренней свободы, родственное
раннепротестантскому переживанию персональном веры. Никто лучше лагерника
не понял бы эмансипаторского смысла знаменитого изречения Лютера: "Требовать
от человека, чтобы он верил не так, как он верит, это все равно Что повелевать
луне, чтобы она не светила". Вера, убеждение, установка или — что то же самое, —
сознание в значении моего осознанного бытия, — это непринуждаемая реальность.
И началом практической разумности следует считать исходное согласие общества
26

с этой непринуждаемостью любого из составляющих его индивидов. Такова
простейшая ячейка, "клеточка" правосознания, Правовая свобода — это признанная
внутренняя необходимость сознающего себя самое персонального бытия. Данная
формула — базисная для всей концепции прав человека — в нашей стране впервые .
утверждае] себя в качестве одного из нравственных уроков сталинского застенка.
И наконец, третье внушительное провозвестие категорически-императивного
понимания права — это самиздатская правозащитная литература 70—80-х годов.
От экзистенциального осознания свободы совести, выстраданного лагерниками,
правозащитники сделали .следующий шаг — к экзистенциальному осознанию
свободы слова. Они жили и проповедовали в духе великого девиза Спинозы: "Счастливо
государство, где люди думают, что хотят, и говорят, что думают1'. Правозащитное
движение уже утвердило первоочередность гласности в гражданском опыте, —
первоочередность, под знаком которой развертывался затем перестроечный процесс.
От пробудившейся совести — к свободному слов.у, а от него — к независимой
практической деятельности, — гаков порядок осознания смысловой целостности
прав человека, известный на Западе со времен Локка, а у нас впервые усмотренный
именно в правозащитной литературе (замечу, что многие титулованные советские
правоведы еще и поныне этой целостности не понимают).
Но, конечно, самым существенным в правозащитном движении надо признать
юридическое рыцарство. Хорошо понимая, что с социальной точки зрения право —
это прежде всего пространство "разумного эгоизма", методичного "преследования
частной выгоды", правозащитники вместе с тем отстаивали его совершенно
беззаветно и жертвенно, — так, как если бы юридические нормы составляли единое
целое с надвременными требованиями морали или с религиозными заветами. Это
был решительный разрыв с парадигмальным антиюридизмом, о котором Ф.А. Степун
еще в 1925 г. с горечью говорил: "Через всю историю русской мысли если не красной,
линией, то все же красным пунктиром проходит домысел, что право — могила
правды, что лучше быть бьющим себя в перси грешником, чем просто порядочным
существом..." ("Новый мир", 1991, N 6, с. 226).
Но • не следует ли допустить, что тот разрыв с многовековой умственной
традицией был всего лишь интеллигентским поветрием? Не лежала ли на нем
печать внутреннего эмигрантства? И не случилось ли так, что в последние пять-шесть
лет правозащитный пафос, раз вспыхнув чистым пламенем бескорыстия, угас в чаду
политической и экономической прагматики, в неискоренимых российских дознаниях:
а чье право? а для кого? а какой ценой оно будет оплачено?
Вопросы эти не лишены оснований, и все-таки, я думаю, ответ на них должен
быть безоговорочно отрицательным.
Правозащитное движение как образ мысли и действия не зачахло и не умерло.
Это ясно продемонстрировали августовские события. Юридическое рыцарство
семидесятников возродилось в поведении тысяч людей, вставших в оцепление Белого
дома. Гражданские свободы, гласность, легитимная власть, нарождающийся
правопорядок отстаив,ались стоически, независимо от какого-либо политического расчета,
по формуле "борьба без надежды на успех". Это была вовсе не демократическая
революция. Это была отчаянная либерально-консервативная и
либерально-патриотическая акция, уникальная для истории нашей страны. Идея прав человека впервые
совместилась с понятиями отечества, российского гражданства и российского
призвания. Люди сознавали, что если наша страна не отстоит этого наднационального,
космополитического кодекса прав, то по-иному может пойти сама мировая история.
Объективные результаты августовской борьбы получили самые противоречивые
социально-политические оценки. Однако ни панегирики, ни ирония не задели
реального личностного действия защитников Белого дома. У них не было программно
политической мотивации. И приходится сожалеть, что люди, стоявшие в
конституционном оцеплении, не учредили своего внепартийного патриотического союза,
наследующего хельсинкским группам и ориентированного на идеал правового
государства.
Было бы наивностью предполагать, будто традиционная идиосинкразия к праву
уже преодолена и излечена. Вместе с тем августовские дни вселяют надежду на
исцеление. Говоря кантовским языком, оно "по крайней мере не невозможно".
Правовая идея выстрадана Россией в мытарствах последнего пятидесятилетия.
Для политической истории, сосредоточенной на эволюции институтов, партий и
27

организаций, это не так уж много. По мерке же философии истории — это великое
и необратимое приобретение.
Ю.М. БОРОДАЙ. По поводу формулы: "Пусть погибнет мир, но торжествует
справедливость". Вопрос: какая справедливость? Пример: русское государство было,
между прочим, все-таки не западным государством. В своде законов Русской
империи учитывалась, например, такая вещь: общечеловеческой справедливости
нет, поскольку справедливость у каждого из народов своя. Крепостничество было
и в центральных областях России, и на Кавказе тоже. Но ценностные ориентации
у разных народов были различны. Поэтому было, скажем, оговорено для Кавказа
специально, что если на честь жены простого крестьянина будет покушение со стороны
помещика и крестьянин убьет последнего, то он не несет за это ответственности.
Для кавказского человека убийство в такой ситуации — нравственный долг. Для
русского это не так очевидно.
Кстати, эта правовая норма не имела никакого от ношения к крепостным в
Центральной России. Это в то же самое время, когда в Восточной Германии, вплоть
до наполеоновских войн, еще было право первой ночи. Это один частный пример.
Ссылка на Канта: "пусть погибнет мир, но торжествует справедливость" — это
все верно. Но нельзя при этом забывать, что Кант все сводит к чисто
формальному долженствованию. Это значит, ты должен поступать справедливо, ты должен
творить добро, но на вопрос: "что такое добро?" в каждом конкретном случае
нельзя дать однозначного и общезначимого ответа. Кант говорит: "Ты должен
следовать долгу, если ты человек". Только вот вопрос: что такое долг? У разных
народов он разный. Вот тут и обнаруживается, что моральный и правовой
формализм Канта — это великий принцип, это великая констатация того, что
нет общечеловеческих ценностей. Ценность — не истина, это разные вещи.
Ценность — это принцип соборной веры, это то, что я и народ мой считаем добром.
Э.Ю. СОЛОВЬЕВ. Я, как и Ю.М. Бородай. убежденный кантианец, правда,
более поздний. В 1966 г., когда Юрий Мефодьевич выпустил в свет свою книгу
"Воображение и теория познания" (а это, на мой взгляд, было первое действительно
независимое исследование о Канте в истории советской философии, к тому же
блестящее по мысли и стилю), я еще ходил в "ильенковцах", то бишь — в гегельянцах и
младомарксистах.
Приверженцы Канта сплошь и рядом оказывались мыслителями разных
социальных и политических пристрастий. Кантовская философия по исходному духу
своему антидогматична и антидоктринальна. Она допускает — и даже предполагает —
широкий спектр с'мысложизненных, мировоззренческих решений.
И все-таки, несмотря на мое давнее доверие к самооценкам Юрия Бородая,
я сомневаюсь, может ли считаться кантианской концепция, решительно — до
непримиримости — враждебная таким принципиальным кантовским установкам, как
формализм в этике, решительный антипатернализм в понимании государства и ясно
декларированный космополитизм в трактовке гражданской истории (напомню,
что одна из самых откровенных, самых личностных публикаций Канта так прямо
и называлась: "Всеобщая история с космополитической точки зрения").
Задержусь на проблеме этического формализма. Приравнивать формализм к
бессодержательности значит превращать в пустышку всю теорию категорического
императива. Это испытанный прием убийства кантовской этики.
Формальное в трансцендентальном смысле — это всеобщее и
законосообразное; это о-формленное разумом содержание. Формальное в трансцендентальной
этике — это универсальные,, общезначимые требования, испытанные и оформленные
(если хотите, заверенные) разумом раз и навсегда. Требования, обязательные для всех
времен и народов, для всех культур и локальных "гемайншафтов". Удостоверива-
ние требований совершается через процедуру универсализации, аналогичную
законодательной процедуре. Строго релятивной она оказывается лишь в применении
к запретам (негативным требованиям типа не убий. не лги, не воруй т.п.).
Основательное исследование, проведенное кантоведами в последние десятилетия, показывает,
что по методу трансцендентального формализма удостоверяются два, и только
два нормативных содержания: (1) не чини обмана (не лги, не лжесвидетельствуй,
не изменяй обещаниям и соглашениям, не предавай, не мошенничай и т.п.) и (2)
28

"никогда не относись к человеку только как к средству, но всегда еще и как к цели
в себе" (так называемая "вторая формула категорического императива").
Требование "никогда не относись к человеку только ка,к к средству" имеет в виду
покушение на убеждения, волеизъявление и целеполагание. Оно поддается двоякому
прочтению.
Во-первых, запрещается отношение к человеку как к вещи (в пре;к к
превращение его в раба, в говорящее и мыслящее орудие господской волн)
Во-вторых, запрещается навязывание человеку веры, воли и целей (состояния
полной подопечности, или идеологического порабощения, как сказали бы мы сегодня).
Можно утверждать, что "вторая формула категорического импера!ива"
представляет собой пророческий, упреждающий запрет, налагаемый на тоталитарное насилие.
При этом как бы привидится тоталитаризм двух типов: (1) развившийся на почве
отчуждения и овеществления человеческой деятельности, (2) патерналистский
тоталитаризм, доводящий до последнего предела пракшку заботливого контроля
над мыслями.
,Ложь (обман), а также насилие над верой и волей в тех или иных формах
отвергались на протяжении всей человеческой истории. Соответствующие запреты
(а они всегда могут мыслиться достаточно формально и обобщенно) сыграли
в развитии культуры ничуть не меньшую роль, чем табу, наложенные на инцест
и убийство сородича.
Универсальные и вечные запреты*, этическим осознанием которых мы обязаны
кантовскому формализму, образуют общее основание нравственности и права.
Их нарушение может наказываться как в моральном порядке (от каз в общении,
содействии и помощи), так и в уголовно-правовом. Запреты эти уже имплицитно
содержат в себе представление о святости индивидуальной автономии, которая
признается равным образом за всеми членами общества. А это, как я пытался
показать, есть простейшая ячейка, "клеточка" правосознания.
Если бы антропогенетические табу были тем единственным нравственным
содержанием, которое имеет силу во всех человеческих обществах, то человеческое
взаимопонимание никогда не вышло бы за круг кровного родства. Между тем
цивилизация — это взаимопонимание между дальними, между чужими. Оно строится
на почве категорического отрицания обмана (дезинформации) и идейного порабо-
шения (дезоригинации). Запрет на обман и на принуждение к "своей истине" —
это условие возможности любого договора. И вовсе не случайно, что кантовская
теория категорического императива так успешно и плодотворно прорабатывается
сегодня "этикой дискурса" (К.-О. Апель, Й. Кульман, А. Вельмер, В. Хёсле), т.е.
теорией последних нравственных оснований контракта и консенсуса. С
позиций этой теории, выражения типа "моя справедливость", "наша
справедливость" просто логически невозможны, перформативно противоречивы, так как
понятие справедливости с самого начала предполагает формально-универсальное
содержание и значение. И если кто-то заявит: "Пусть погибнет мир, но
восторжествует наша справедливость" (справедливость общинная, национальная,
партийная или соборная), то его просто надо послать подальше как агрессивного
узурпатора справедливости.
Повторю еще раз: формой в понимании трансцендентальной философии может
быть лишь то, что обладает достоинством универсальности и общезначимости.
Любые иные критерии, применяемые формально, суть принудительные шаблоны,
средства для искусственной унификации органически многообразного. В этом
пафос Канта.
Универсальная форма многообразию не противоречит. Последнее ярче всего
видно на примере права как формы. Право в формальном смысле есть всеобщая
и равная, однозначно (через закон) зафиксированная гарантия. Это пространство
реализуемых возможностей и своеобразий (экзистенциальных, конфессиональных,
этнических и т.д.). Унификация в правовом пространстве мыслима лишь как
нарушение принципа (право как таковое в ней по крайней мере неповинно). А вот
общинные, партийные, цеховые, националистические шаблоны — это, как
свидетельствует история, явление ординарное, естественное и неизбывное.
В.М. МЕЖУЕВ. Самое важное — не в том, как идея права возникает в сознании.
Хотелось бы понять, как эта идея — или принцип, или право в значении новой
безусловной ценности — оформляется в государственно-правовую систему. Пред-
29

полагает ли ее образование слом традиционных политических институтов? Вот
надо сломать все, что прежде было, а потом обустроиться на правовых началах!
Так ли это?
*Э.Ю. СОЛОВЬЕВ. Меня, пожалуй, не устраивает лишь одно — ностальгия
по имперскому варианту сильной власти. Других противоречий между нами я не вижу,
и концептуальное пристрастие к сильной власти меня нимало не отвращает.
Чтобы сделать рагу из зайца, надо, как минимум, иметь зайца. Чтобы построить
правовое государство, надо, как минимум, иметь государство, т.е. достаточно
мощную и концентрированную легитимную власть.
В самом понятии правового государства заложено то, что оно развивается
из доправного путем постепенного конституционного ограничения преднайденного
государственного насилия. Никакого "слома государственной машины" понятие
это не предполагает. Все теоретики правового государства были убежденными
реформистами и прекрасно понимали, что революция — это прежде всего
бедственный катаклизм.
Достаточно поучительна в данном отношении и реальная политическая практика.
В ходе французской революции ничего подобного правовому государству не
родилось. Три величественных конституции даже вотированы не были. Провозглашение
прав человека и гражданина оказалось прологом к утверждению совершенно
диктаторской власти, не останавливающейся перед прямым принуждением совести.
Реальное движение к правовому государству началось только при Наполеоне, и
осуществлялось оно как поэтапное юридическое лимитирование предельно
централизованной власти, полученной в наследство от революции.
В первом десятилетии XIX в. во Франции существовало государство, которое
можно назвать "предправовым". Это весьма поучительное образование: в его структуре
хорошо видны основные компоненты реформистской перестройки.
Это,,во-первых, резко обозначившаяся публичность власти (то, что мы пять лет
назад обозначили словом "гласность", для современного политического языка
на Западе уже непонятно и труднопереводимо). Теряют силу нелегальные
структуры господства — управления с помощью тайных инструкций и полуанонимных
властных намеков (вспомним наше печально знаменитое "есть мнение"). Власть
выходит из придворного подполья и начинает говорить на языке императорских
декретов, пусть еще произвольных, авторитарных, но непременно оглашаемых,
явно выражающих политические цели и намерения.
Во-вторых, происходит серьезная трансформация государственной бюрократии,
значительная часть которой переводится с командно-административных на
контрольно-ревизионные рельсы. Бюрократия юридифицируется: в ее составе резко возрастает
доля инспекторов, арбитров, судебных исполнителей — чиновников, которые
надзирают за более или менее спонтанно протекающей хозяйственной и социальной
жизнью, а не предписывают, куда и как ей течь.
В-третьих, идет огромная работа по подготовке конкретных, нормативных
актов (знаменитых наполеоновских кодексов), имеющих целью постоянное
(никаким капризам правителя не подверженное) законодательное регулирование самых
различных сфер практической деятельности. Немалое внимание при этом уделяется,
с одной стороны, юридической защите частного предпринимательства, с другой —
уголовно-правовому пресечению спе^ляции, сговоров и монополистического
бандитизма, которые неизбежно порождаются формирующимся рынком.
В-четвертых, государство допускает (до известного момента даже культивирует)
независимую юридическую оппозицию. Она представлена прежде всего школой
так называемых "идеологов" (Кабанис, Дестют де Траси и др.), предложившей
предельно формальную, критико-критериологическую интерпре!ацию прав человека
и гражданина.
Все эти явления известны и нам. Все они получили определенное развитие
в первые годы перестройки, в ее откровенно реформистский период, который,
на мой взгляд, был наиболее благоприятным для формирования правового
государства. Приходится сожалеть, что соответствующие реформаторские мероприятия
были слишком замедленными, робкими, обратимыми. И что за это пришлось
заплатить конвульсиями нынешнего революционного развития.
Сегодня смешно спрашивать, разумен или неразумен слом государственной
машины в перспективе формирования правового государства. Слом произошел.
30

И для того чтобы он совершился, отнюдь не требовалось "все сломать", как
выразился В.М. Межуев. Достаточно было поставить под запрет (т.е. политически
ликвидировать) правящую коммунистическую партию. То, что она заслужила
ликвидации, не вызывает сомнения. Но не менее очевидно, что
государственно-административных последствий такой меры никто в полном объеме не предвидел. В стране,
где все управленческие структуры приводились в движение не материальным
интересом, и даже не чиновным честолюбием, а страхом перед партийным
взысканием, дискредитация, обессиление, а затем запрет правящей партии должны были
привести к полной деструкции власти. Сегодня все выглядит так, словно из
политического тела выдернули нервную систему. Есть головной мозг, есть спинной
мозг, есть живот и конечности, а никакие сигналы (ни указы сверху, ни, слезные
жалобы снизу) никуда не поступают.
С горечью приходится констатировать, что сегодня — после внушительного
рывка к правовой идее в августе 1991 г. — мы отстоим от реальности правового
государства дальше, чем в 1985 г. Не его нам приходится сейчас строить, а просто
государство как инфраструктуру, — строить, прибегая к чрезвычайным мерам,
вроде учреждения "правительства народного доверия", т.е. властного органа,
который на время освобожден от всякого ответа и контроля.
После появления на свет ГКЧП выражение "чрезвычайная мера" как-то незаметно
стушевалось и вышло из употребления. Сперва пользовались латинской калькой
и говорили "экстраординарные мероприятия". Где-то с октября решили вообще
не прибегать к терминам.
Между тем, без чрезвычайных мер нам не обойтись, и надо называть их
своим именем и думать не о стерильности антитоталитарного словаря, а о правовых
условиях применения чрезвычайных мер. Условий этих три: (1) ясное объяснение
целей (мотивов государственной целесообразности), (2) четкое обозначение
провизорного характера, т.е. временности и конкретного срока предпринимаемых действий
и (3) непрерывное утверждение этих действий законодательным органом (чего
в случае с ГКЧП как раз и не было сделано). Ну и, конечно же, категорический
запрет rfa всякую романтику чрезвычайщины, на всякую спекуляцию с модальностями:
мол, раз нужно, значит, и должно, а раз должно, то и хорошо, и даже достойно
восхищения.
ВОПРОС. Я хотел бы получить разъяснение. Правовая идея, понимаемая
в категорически-императивном смысле как особая безусловная ценность, —
реализовалась ли она на Западе? Воплощен ли там идеал правового государства? Если да,
то почему эта идея и этот идеал должны рассматриваться как предмет особой
миссии России?
Э.Ю. СОЛОВЬЕВ. Я благодарен за этот вопрос. Он помогает вернуться к сути
разговора.
Замечательный русский правовед С.А. Котляревский говорил так: "Правовое
государство выражает только известный уклон, устремление, запечатлевшееся в
государственном строении и деятельности. Правовое государство относится к миру
идей, но идей осуществляющихся и преобразующих факты".
На мой взгляд, это глубокая и верная констатация. Ни понятие строгого
права, ни идеал правового государства нигде в мире не осуществлены "на сто
процентов". Более того, их "аапечатление в государственном строении и
деятельности" никогда не станет окончательным завоеванием, которое держится
институционально-автоматически, без воспроизводящегося генетического усилия. Это —
как энтропия в природе: правовое имеет тенденцию "оползать" к доправовому.
Чтобы этого не случилось, чтобы юридические достижения мирового сообщества
не подпали своего рода "тепловой смерти", где-то в мире право должно рождаться
заново, в порядке преодоления бедственной, уникально сложной, иным способом
не разрешимой ситуации. Сегодня в такой ситуации находится Россия.
Речь, таким образом, идет вовсе не о том, что наша страна должна "догнать
и перегнать Запад", — на этот раз по юридическому критерию. Речь идет о необычном
освоении однажды решенной задачи.
Развитие права в Западной Европе опережало, как я уже сказал, развитие
гражданского общества и рыночного хозяйства. Но, несмотря на это, оно
все-таки оставалось стихийно-объективным процессом, движущие силы ко-
31

торого лежали в независимых от правопонимания (во многом просто
бессознательных) реформистских изменениях религии. В современном, глубоко
секуляризованном мире подобный механизм правопорождения просто невозможен.
Поэтому нам предстоит повторить генезис на новом уровне рациональности и
идеализма, — на уровне чисто правовой интенциональности. Результат не будет
новым, но, Бог даст, окажется всемирно-значимым. Этого достаточно, чтобы
аттестовать саму задачу как миссию.
А.А. КАБАКОВ (писатель, заместитель главного редактора "Московских
новостей ")
Я сочинитель и не имею никакого отношения к науке. Вообще, я думаю
только тогда, когда меня что-нибудь сильно раздражает, моя мысль является
функцией раздражения. Этим и объясняется то, что я предпочитаю высказываться
в полемике.
Мне кажется, что каким-то естественным для нашей страны образом
смешиваются две дискуссии. В-первых, кто мы, а во-вторых, что нам делать? И мне
кажется, что не случайно это обсуждается одновременно: "что нам делать" очень
сильно зависит от того, "кто мы".
Кто же мы — азиаты, европейцы или евразийцы? По моему ощущению, мы —
никто. Что содержится в любом нашем утверждении? - Офицание: мы не европейцы,
это очевидно для всех, но мы и не азиаты, это тоже очевидно для всех. Мы евразийцы.
Тогда я прошу ответить, кто еще, кроме нас, относится к этой категории? "Мы —
евразийцы" это то же самое, что "мы — это мы". Кроме русских, под эту категорию
никто не подпадает. Русских или, как теперь принято говорить, чтобы не давить на
пятый пункт, российских. Россияне — чудовищное слово, связанное с тем, что у нас
есть пятый пункт, но нет указания религии.
И вот эта самоидентифйкация по принципу: не те, не другие и не третьи —
именно она, мне кажется, и порождает иллюзию третьего пути. Если мне кто-
нибудь внятно скажет, что есть третий путь, и этот третий путь годится не только
для нас, но и для любых таких же, как мы, и кто те, кого можно считать такими же,
как мы, — я поверю в третий путь. Французы, англичане, немцы — все они
европейцы. Японцы, китайцы, индийцы — азиаты. А мы — евразийцы? А кто, кроме
нас? Значит, третий путь — только русский? Это мы уже слышали.
Я не уверен в том, что есть предыдущие два. Я уверен в другом: действительно
есть, как мне кажется, два типа человеческого сознания. Есть коллективный тип,
об этом уже говорилось, и это связывалось с типом азиатским, есть тип
индивидуалистический, это связывалось с типом западным.
И тут же всплывает Япония... О Японии я много слышал от двух людей:
от не выполняющего никакой военной службы полковника Алксниса и от бывшего
театрального режиссера Кургиняна. Оба они в спорах с "воплощением Сатаны,
с западниками" говорят: н*у что же вы нам все время предлагаете капитализм
по западному образцу? Есть капитализм по японскому образцу — очень хороший,
душевный, коллективистский, "семейный" такой, мягкий — очень милый капитализм.
Ну очень хороший — и нам такой подходит...
Причем, когда в беседе с одним из них, с Кургиняном, я попытался выяснить,
чем именно он нам подходит, в конце концов, уперлось в то, что японский
рабочий получает гораздо меньше американского и доволен. Следовательно, нам
нужно быть довольными тем более: Япония для нас образец, и все у нас будет
хорошо, зато не так разбогатеем, как Запад, сохраним хорошие отношения
друг с другом...
Я думаю, что вот эта идея коллективистского построения жизни применительно
к нашей стране, существование по сей день этой заманчивой идеи объясняется
простю. Это действительно влияние коллективистских восточных обществ. География
действительно сыграла очень дурную шутку с нашей историей. Коллективистское
влияние было сильно разбавленным. Оно было сильно разбавлено западным
индивидуалистическим влиянием, и эти влияния начали воевать друг с другом.
К ужасу нашему, к нашей беде, в ходе строительства империи произошло то,
что эти влияния еще и локализовались территориально. То есть у нас есть
чисто восточные (в религиозном смысле, в традиционном смысле) части страны,
есть более западные, есть чисто западные, и таким образом эта война двух начал
32

разошлась в настоящую территориальную войну, территориально-национальные
конфликты.
Вот почему я думаю, что нам Япония никакой не пример и не указ. У них общество
мононациональное, и внутрь этого общества проникли какие-то чисто утилитарные
идеи западного индивидуалистического общества. Они, может быть, раскололи
сознание отдельного человека, но не общество в политическом смысле. А у нас общество
смешанное, и говорить, что мы должны посмотреть на Восток, — это странно.
Я задам такой простой вопрос, который я задавал Кургиняну. Он все время
говорит, что нам необходимо чрезвычайное положение. И я ему задал вопрос:
а что это такое — чрезвычайное положение? Он ответил, что чрезвычайное
положение — это такие-то и такие-то ограничения. Тогда я его спросил — а как в условиях
чрезвычайного положения быть с теми, кто не согласен с чрезвычайным положением?
И как он ни упирался, все время получалось так, что тех, кто не 'Согласен
с чрезвычайным положением, надо ограничить больше, чем всех остальных.
А которые совсем не согласны, тех, значит, надо ограничить еще больше. Тогда,
следуя такой логике, получается, что "вплоть до высшей меры социальной защиты".
Ничего другого сделать нельзя.
Точно так же я спрашиваю: если для нас годится "третий путь", и уже сейчас
совершенно очевидно, что он не годится для некоторой, и немалой части нас,
то как быть с теми, которым он не годится? Мы ведь не цельные. Как же быть
с той частью нас? Или это "не мы"?
Или еще утверждение "антизападников": поиск идентификации, поиск
духовных ценностей для Запада как проблема уже не стоит. Не понимаю... Что,
разве поиск ценностей может вестись только внутри общества? Надличностное —
обязательно коллектив, община? Существует другой поиск ценностей. Существует
вечная попытка, вечный поиск ценностей, — приближение человека к его
божественному идеалу. И я не думаю, что в западном обществе, обществе
традиционно христианском, не стоит проблема самоидентификации, проблема поиска
ценностей. Она не может не стоять перед человеком, находящимся в религии.
Я не знаю, как в Японии, но у нас, в нашей стране, власть коллектива
над личностью, власть общины над индивидуальностью — это не что иное, как
власть троечников над отличником. Любой человек, который учился в средней
школе, особенно в советской средней школе, знает, что такое власть троечников
над отличником. Советская власть ради того, собственно, и была создана. И никакого
отношения, как мне кажется, такого рода власть к чему-то надличностному,
кроме как в смысле подавления личности (в том числе и личности, глубоко и
органично вошедшей в эту область), не имеет.
Буквально два слова по второй части вечной дискуссии: что делать?
Я согласен, что вина (как и всегда, впрочем; мы привыкли себя винить, это и
легче всего) действительно лежит на интеллигенции. Но вина какого рода? У русской
интеллигенции было принято поносить себя. Но за последнее время действительная
вина интеллигенции прояснилась, как мне кажется. Переход, который назывался
у нас перестройкой, этот процесс интеллигенция сначала приветствовала и очень
радовалась именно тому, что это эволюция. Но сама же интеллигенция и
подтолкнула этот эволюционный процесс к революции. Ну вот и ужасаемся теперь,
как всегда: сначала подтолкнем, а потом ужасаемся...
Теперь, по старой логике, по традиции подталкивания к революции, которая
существует у нашей интеллигенции, мы должны всяко клеймить и эту новую,
революционную власть... Мы подтолкнули к революции, пришла революционная власть,
а теперь мы и революционную власть будем клеймить.
Так вот, у меня достаточно крамольное соображение: этого делать ни в коем
случае не следует. Следует, может быть, вспомнить религиозное правило: "Несть
власти, кроме как от Бога". И, может быть, впервые в российской истории
интеллигенции следует руководствоваться именно этим правилом. Потому что,
уверяю вас, поносить революционную власть — это добиваться еще худшей
революционной власти в конечном итоге. "Советовать царям" — это критиковать власть,
непосредственно адресуясь к ней. Это дело святое. Но возбуждать народ резкой
критикой власти — это двигаться к новой и новой революции. Я думаю, что то,
что происходит у нас сейчас во взаимоотношениях с новой властью, обернется еще
одной нашей бедой, и бедой очень серьезной. Мы выносим все наши дрязги на
люди. Посмотрите, во что у нас превратилась общественно-культурная жизнь?
2 Вопросы философии. N 6
33

Телевидение делится проблемами телевидения со зрителем, газеты делятся
проблемами средств массовой информации с читателями, писатели делятся с читателями
проблемами кормления через Литфонд, и все при этом дико несут новую власть,
потому что, оказывается: власть — каждая, очередная — все плохо сделала. Литфонд
оiдала не тем, кому нужно, телевидение отдала сначала не icm, кому нужно, потом
тем, кому нужно, но не дала денег... Мы все время свои дрязги выносим на люди
и адресуем все это новой власти, возбуждаем людей. А пора сообразить, что нужно
стремиться укрепить власть, одновременно образуя ее. Наше неумение
образовывать власть, а только умение спихивать, возбуждать народное сознание, это мне
кажется ужасным.
Ф.Т. МИХАЙЛОВ (доктор философских наук. Институт философии РАН)
С большим удовольствием принимаю тот модус вивенди нашего клуба, о котором
только что сказал Эрих Соловьев: да, мы не стремимся убедить друг друга,
а высказываем и отстаиваем свою точку зрения на обсуждаемую проблему.
Вот и первое мое замечание — ни в коем случае не очередная бесполезная
попытка убедить соседа. По опыту знаю, что сие невозможно. Однако не могу скрыть
и своего удовлетворения тем, что старое мое наблюдение и на этот раз подтвердилось:
тот, кто рассуждает в продуктивных мыслительных формах Иммануила Канта,
тот обязательно сорвется в гегельянство. Это же неизбежно.
Вот и у Эриха Юрьевича: пока протестантизмом индивидуализированные
европейцы благоденствуют в правовом обществе, правда, так и не ставшим
воплощением кантовского правового абсолюта, наш народ своим страданием, всей
многострадальной историей своей воплотит-таки в будущем бытии категорический импе-
ратв права, может, и не совсем в той, в европейской форме. И пусть даже в той же
мыслительной форме, но с тем бытийным содержанием, которое придется назвать
нашим собственным.
Но идеи, в том числе и идея категорического императива права, живут как-то
не по-гегелевски: они не столько воплощаются в исторически реальное бытие
народов (хотя и не без этого), сколько воплощают в себе обозначаемую людьми
необходимость того свободного действия, каким они хотят и могут (при
определенных обстоятельствах) это бытие изменить. Только ведь свобода на то и свобода,
чтобы изменять его не обязательно "по идее", но и вопреки ей, вопреки самой
необходимости. На Руси же это — почти правило. Вернемся, однако, к обсуждаемой
проблеме. Итак — о культуре.
Культура для меня — это такой непрерывно обогащаемый континуум смысла —
смысла обращений людей друг к другу (а потому и к себе), в котором органично
слились и давным-давно прозвучавшие (в том или ином материале воплощенные,
а потому и ставшие посланиями общих предков к каждому из пока живущих) и
звучащие сегодня (т.е. наши) обращения людей друг к другу. Это их смысл, смысл
и давних, и сиюминутных, овнешняясь, овеществляясь, окружил и нас как "первой",
нерукотворной, так и "второй", человеком созданной природой — осознанным
Космосом и Логосом единого "очеловеченного" мира. Наверное, мы только потому
обладаем каким-никаким сознанием, потому и люди, что мир вокруг нас и мы сами
для себя есть не что иное, как живые, полные смысла послания orbi et urbi — сказания
обо всем (и по отдельности и обо всем как о целом) в обращениях к другим
и к себе.
Если это так, то культура действительно имеет и исторические, и логические
определения. Об исторических поговорить, видимо, не придется — нет времени,
но вот о логике, о логической связи культур, по-моему, стоит.
Мне кажется, что первичный и фундаментальный слой культуры народа, — тот,
с которым прежде всего сталкивается любой входящий в жизнь ребенок. Обычно
считается, что мир этот — микрокосм вроде бы всем необходимых, но всегда
этнически особенных культурных предметов. Нет, это прежде всего — мир субъективно
близких взрослых, их собственный субъективный мир. Это — они сами, с их особым
обликом и языком, с их одеждой и домашней утварью, с их напевными
колыбельными и сказками... И только через родное тепло освоенной субъективности
их предметного мира входит и вся его предметность в душу ребенка, в крепнущий
сплав, в неразрывную спаянность его витальных нужд, формирующихся предметных
потребностей и способности осознания и переживания собственной жизни.
Здесь надобно заметить, что, как и душа индивида, глубинный слой культуры
34

каждого этноса (народа, нации) сохраняет живую плодоносность и свежесть свою
сопричастием столь же глубинным культурам иных этносов и народов. Таков он,
"воздух" Анаксимена, протеически переливающийся из одной формы бытия людей
в другую. Не дышать им народы не могут.
Исторически долгое, очень долгое время глубинная, бытовая культура, она же —
трудовая, колдовская и всякая прочая, была единой культурой, одной — для
каждого члена первобытно-родовой общины, затем — и родовых общин первых
землевладельцев и скотоводов, чуть позже — и первых народов планеты. Лишь
после того, как от первичной культуры общинно-родового воспроизводства жизни
этноса отделилось воспроизводство и совершенствование всеобщезначимых средств
обращений людей друг к другу — средств и способов общения, лишь тогда
сформировалась собственно культурная элита. Та самая, что, кроме всего прочего,
сумела в бытии своих народов увидеть воплощение своих идей. Но и та самая,
без которой теперь (т.е. несколько десятков тысячелетий спустя) невозможно
уже никакое продвижение, развитие, дальнейшее укоренение и базовой этнической
культуры.
Элита, о которой я сейчас говорю, прежде всего живет духом не только базовой
культуры этноса, но культурой глобальной, всеобщей, той, что, как живая кровь,
объединяет и оживляет миры и континенты. Для нее не препятствия такие
абстракции, как Восток и Запад. И тут я бы поддержал Генриха Романовича Иваницкого,
верно заметившего, что кардинально изменилась сама система, сами способы
обмена духовности, обмена менталитетами этой культуры. И не только благодаря
информационной технике, хотя она, на первый взгляд, и лежит в основе
глобализации культуры. Но прежде всего еще и потому, что произошел тот решительный,
резкий поворот, который, как я везде подчеркиваю, мы очень часто проглядываем.
И если неолитическая революция, варварство привели нас к цивилизации, то
революция, которую переживает мир сегодня, изживая неолитические последствия
в индустриальной цивилизации, есть, видимо, переход к другому миру, к миру
антропогенной цивилизации.
В основании столь кардинальных глобальных перемен — не техника. Техническое
и научное обеспечение новых форм взаимодействия людей лишь кажется началом
их и сутью. То, что производство глобализировалось, то, что транснациональные
его щупальца — компании, добывающие, производящие, распределяющие и
потребляющие, плотно обхватили планету, неся с собой унифицированную технологическую
и человеческую культуру труда, — это оценили, возможно, бизнесмены, экономисты
(Дж. Гелбрейт, например, еще в 60-е гг.), менеджеры. Но то, что именно
транснациональные корпорации — эти невольные пионеры антропогенной цивилизации,
должны были в одночасье обеспечить себе необходимое: управленческую, политическую,
экономическую, социальную и, как я покажу чуть позже, культурную связь ее
со всем миром, мгновенную связь между континентами и их регионами, полное
информационное обеспечение взаимодействия ранее разбросанных, пространством
разорванных социальными границами миров, уничтожающее как досадную помеху
фактор расстояния ради продуктивного господства фактора времени, а также то,
что именно эта жгучая потребность вызвала к жизни индустрию информатики
и ее фундаментальное технологическое и научное, а затем и обще культурное
обеспечение, — все это, мягко говоря, не бросаются всем в глаза. Поэтому не только
публика, но и многие, очень многие из тех, кто профессионально исследует
научно-техническую революцию и такой же прогресс, до сих пор ставят телегу
впереди лошади, считая глобализацию материального и духовного производства,
глобализацию и интернационализацию массовой культуры прямым следствием
научных открытий и технологических изобретений. Между тем причиной, а не
следствием научно-технической революции было кардинальное изменение ведущего способа
общественной связи людей (прежде всего — в способе производства),
сопровождающее прямое, непосредственное, на расстояние плюющее кооперирование труда,
ценящее время и прежде всего — время общения. Это было кооперированием
самых разных, еще в середине века социально обособленных частных видов
производства.
Мощные финансовые инъекции в перспективные фундаментальные
исследования логики микроэлектронных процессоров, космических и даже (!) телепатических
"каналов" мгновенных коммуникаций, а также — в научные разработки новейших,
поистине фантастических технологий, в культуру дизайна, в масс-медиа — такова
2* 35

была стратегия делового мира в ответ на жгучую потребность в расширенном
воспроизводстве товаров и в новом типе взаимодействия производителя и
потребителя. Это — потребность производства, вырывающегося из пут разделения труда.
Удовлетворение ее породило, по крайней мере, два главных следствия.
О первом я уже сказал — это НТР. Второе: впервые в истории
материального производства культура — духовная, научная, духовно-практическая —
творческая! — стала его не очень еще, правда, осознаваемой целью и одной из основ его
главных технологий.
Привычным было для нас проклинать т.н. "массовую культуру". Ее "нижний
уровень" того и заслуживает, ибо он действительно опасен. Но масс-культура — это
и мгновенная информация о событиях, только что случившихся на планете, и
классика большого кинематографа у вас дома и у миллиардов жителей Земли —
пусть среди серых и пошлых картин. Это и настоящая музыка, и театр. Это —
и любая вещь, любой продукт отличнейшего качества. Это — не стандартная,
но массовая архитектура, вытесняющая из городов и селений кошмар серых
коробок. Это — высокая культура современного транспорта: от личного автомобиля
до сверхзвуковых авиалайнеров. Это — и культура массовых видов умственного
и физического труда, требующая подготовки и психологической перестройки. Это,
наконец, и нарождающаяся на наших глазах новая культура непрерывного
образования, целью которого становится высокий уровень креативных способностей.
Так где тут, в этом новом мире," "Восток", где "Запад"? Они здесь, никуда
не исчезли и не растворились друг в друге. Более того, и на "Западе" есть "Восток", и
на "Востоке" — "Запад", хотя, повторяю, остались они сами собой и каждый по-своему
иную культуру превращает в свою.
Было время: элита Европы впитывала в свой менталитет элитарные культуры
Востока, обогащая и базовую новым ракурсом видения общего мира. Фалес и
жреческая культура Египта, Пифагор, Платон и эзотерическая восточная философия...
Арабы и европейское Средневековье; культура Востока, впитавшая эллинистический
дух, и европейский Ренессанс... Европа и Россия. Элитарная культура России коей
"переболел" весь цивилизованный мир... Мы не только вдохновлялись, мы
вдохновляли. И сегодня, встречаясь в Америке, в Канаде с коллегами, получая письма
от друга-англичанина с некоторым удивлением даже, вполне впрочем понятным
при охватившем нас обвальном покаянии (точнее: самоедстве), читаю и слышу:
оказывается, в нашей семидесятилетней истории здесь, на Родине, а не только
в эмиграции немало создано для них столь существенно высокого и духовно
богатого, жадно впитанного ими... Тут сам факт важен: и наше, не "совковое", а
русское, украинское, литовское и других народов бытие было духовно осознанным,
в чем-то уникальным и ценным для мира. Только теперь не до запоздалого
"чувства глубокого удовлетворения", хотя бы и по такому поводу, Теперь иная
проблема перед нами.
Если на своем тернистом пути мы изберем давно заросшие тропы дикого
"первоначального накопления частного капитала" и целое столетие будем вдогонку
проходить его, пятисотлетнюю европейскую историю, то ... просто никуда не придем и
ничего у нас не получится. Ни с производством, ни с культурой. Если же, чуть
остыв от споров "об особом пути России", начнем с интегративной по цели
и супертехнологической по средствам модернизации, ориентируясь на
конкурирующие друг с другом корпорации кооперированного (обобществленного) труда
с акционерной собственностью, то объективная потребность в антропогенной культуре
такого, ассоциированного с цивилизационным, производства сама заставит нас
"перемолоть" массовую, глобально-"американизированную" культуру
потребительского общества и, участвуя в диалоге элитарных культур Востока и Запада, приумножив,
сохранить национальное своеобразие базовых (этнических) и необходимых для
всех как "воздух" Анаксимена национальных элитарных культур наших народов.
В.Н. ШЕРДАКОВ (доктор философских наук, Российская Академия Управления)
Мы хотим понять и оценить смысл происходящих событий, но жизнь иррациональна
и совершающееся во многом абсурдно. И наши оценки коренятся не в
рациональных доводах, а скорее вытекают из более глубоких пластов психики, мы
подыскиваем такие разумные основания, которые соответствуют этим часто неосознаваемым
побуждениям. Вряд ли можно осмыслить пооисходящее посредством понятий
"перестройка" или "крах перестройки". О пе;::/.^ой:се я. много слышал, но не видел.
36

На наших глазах произошло грандиозное, фантастическое крушение одной из
мировых систем, которая вместе с враждебной ей другой системой держала человечество
в страшном напряжении. Саморазрушение этой системы нельзя объяснить
сознательным умыслом каких-либо лиц; политиков, агентуры и т.д. Никто не предвидел
такого оборота дела, и мало кто этого хотел. События опережали их осмысление.
Конечно, к горному обвалу может привести и небольшое случайное движение,
но не в нем главная причина обвала. Нельзя объяснить дела и экономическими
причинами — система могла бы еще существовать, не она привела к сегодняшнему
развалу, кризису, угрозе голода. Иссяк, представляется, сам жизненный принцип,
который созидал тъ п общества, на котором все держалось. Объяснение, я понимаю,
не относится к разряду искомых причинно-следственных, оно ближе к
психофизиологическому толкованию общества как организма или даже к мифологическому.
На происходящих событиях последних лет явно лежит печать промысла.
Мы слышали сегодня истолкование событий, сводящее все к извечному спору —
противостоянию Востока и Запада, России и Европы, дикости и цивилизации.
Это истолкование мне кажется натяжкой, обусловленной, как я уже говорил,
неосознаваемыми или мало осознаваемыми основаниями, чувствами любви и ненависти,
родства, близости и чуждости, неприятия, как говорил Лосев, самого духовного
лика России. То, что совершалось после октября 17-го года, никак нельзя вывести
из духа приверженности восточному жизненному началу. Впервые в истории
проводилась в жизнь доктрина, и эта доктрина была, конечно, продуктом Запада.
В России она была поддержана именно западниками, в число которых входили
и большевики-ленинцы. Основная идея, приведшая все в движение, вытекала из
неприятия российской действительности и стремления опередить западную, т.е.
мировую цивилизацию, перескочив через один из ее этапов. Идея эта была чисто
интеллигентская и осуществлялась после захвата власти путем насилия над
абсолютным большинством населения. Правда, находятся сейчас хитроумные люди,
которые все плохое объясняют "менталитетом" России: крестьянство, мол, само себя
истребило, коллективизация порождена духом общины. Рассуждения, надо отдать
справедливость, нагловатенькие. В наше время никто уже не может делать вида,
будто ему неизвестно, как это все происходило. Я не склонен как раз к
презрительным оценкам того грандиозного эксперимента, который совершался в нашей стране.
Была попытка создания цивилизации на рациональных, теоретически выведенных
началах. Были и значительнейшие достижения почти по всем параметрам, по
которым мы измеряем прогресс: и в науке, и в технике, и в искусстве, и в
промышленном строительстве, и в росте уровня образования и т.д. Самая читающая
страна, — говорили о нас. Это разве не правда? А измерения уголовной
преступности, своекорыстия, национализма, с одной стороны, и патриотизма, бескорыстия,
воодушевления? Не говорю о том, какой ценой это было добыто, хотя, конечно,
всегда помню и оправдать или простить надругательство над народом не смогу.
Однако глумиться над историей своего народа, считаю, позволять не следует.
Когда кинематографисты издеваются над образом В. Чкалова, то ничего, кроме
цинизма, в этом не нахожу. Чкалов заслуживает уважения как один из самых
лучших и бесстрашных летчиков мира и как выразитель черт национального
характера и того хорошего, что было в эпохе, что было в нашем народе того
времени.
Ничто так не ненавистно, однако, нашим западникам, как любой намек на
самобытность России. Они не в силах скрыть свою вражду, хотя часто и пытаются
облечь ее в спокойные, рассудительные одеяния научной аргументации. Но что
делать? Как заметил А.С. Пушкин, история России требует другой формулы, чем
история Европы. Попытки создать "строй цивилизованных кооперативов" кончились
неудачей, сейчас пробуем создать "строй цивилизованных предпринимателей".
Виноват опять-таки, очевидно, "менталитет".
Человечество, конечно, едино, это один организм. От самоизоляции и иссяк,
очевидно, источник жизненных сил системы. Но и своеобразие Востока и Запада,
разных народов — стереть нельзя... Если так называемая "мировая цивилизация"
овладеет всем миром, то наступит культурная энтропия — всеобщее уравнение и
духовная смерть. Лишь очень немногие общие черты будущей цивилизации
человечества можно было бы выделить ныне как бесспорные.
Европейско-американская цивилизация — это еще не мировая цивилизация. Не надо к тому же упускать
37

из виду и существующие внутри нее различия. Французы и итальянцы, к примеру,
вовсе не радуются американизации.
Никто из европейских серьезных мыслителей XX в. не считал, что путь человечества,
наконец, найден. Наоборот, все говорили так или иначе о больших духовных
утратах европейской культуры. Большинство пропагандистов "столбовой дороги" —
это наши "передовые люди" и деятели бывших соцстран. Думаю, что когда западные
мыслители (Ж. д' Эмерсон, например) надеются на помощь в духовном обновлении
со стороны России, то имеют в виду не этих людей.
Кризис переживает ныне все человечество, и это становится все более ясным
после того, как угроза самоистребления его в ядерной катастрофе стала отступать.
Истоки этого кризиса — духовные. Даже если исследовать истоки экологической
опасности.
Истинный путь для человечества, если исходить из того, что он существует,
один. В идеале нужно стремиться ко всеобщей гармонии, складывающейся из
разных культур. Способы обретения единой правды у разных народов разные.
Это и является оправданием своеобразия. Душевное своеобразие наций имеет глубокую
основу, почти психофизиологическую, духовное же своеобразие, хотя оно меньше
этнически окрашено, тоже очень устойчиво. Это свое видение добра, красоты
и истины. Вопреки этому своеобразию ничего сделать не удастся, точнее, не удастся
сделать ничего хорошего. Даже и наши западники, не замечая того, — типично
российское явление. Смердяков — ненавидящий Россию западник — брат
Карамазовых.
Мы переполнены сейчас отрицательными эмоциями. Все вокруг возбуждает
в нас недоверие. Более всего мы нуждаемся в нравственном согласии, в какой-то
объединяющей нас в общем деле идее. Но и отрицательное умонастроение дает
возможность выхода к положительной идее. То, что разгул спекуляции,
жульничества, воровства, рост эгоистических настроений, стяжательства, бесстыдства
вызывает в большинстве народа неприятие — это и позволяет надеяться на лучшее.
Не привыкнет наш народ к этим явлениям как к нормальным, естественным, как бы
они ни оправдывались с экономической и даже нравственной точек зрения. Конечно,
насилием, как показывает опыт, можно достичь много, многое можно навязать
и России. Но это уже будет скорее всего пляска на трупе. Это будет уже не Россия
(и не Запад, конечно), это будет нечто такое, о чем уже и жалеть не стоит. И вряд ли
жизнь тогда даст удовлетворение и тем, кто так хотел стереть своеобразие, данное
России, как и другим народам, Богом и историей.
Конечно, искать своеобразия и оригинальности не надо, искать надо общей
правды. Но как бы ни сложилась судьба России, судьба эта будет своеобразной.
Разумеется, Россия должна приблизиться к остальному человечеству, прежде всего
к христианским народам, с которыми у нас было и остается много общего. Здесь
истоки нашей культуры, наша духовная Родина. И надо помнить старый христианский
принцип: "В главном — единство, не в главном — различия, и во всем — любовь".
Это важнее, чем любая экономическая идея, чем идея "свободного рынка", каковая
стала в согласии с материалистическим пониманием истории знаменем и хоругвью
многих политиков, экономистов, журналистов.
Мы привыкли определять смысл жизни, свое жизненное служение понятиями
политическими, экономическими, национальными и т.д., а поступать надо наоборот,
исходя из нравственного смысла жизни, определять свое отношение к политическим,
национальным, экономическим и другим целям.
Т.А. АЛЕКСЕЕВА {кандидат философских наук, Институт философии РАН)
Мне хотелось бы поддержать мысль А. Салмина о снижении значения
дуальности. Вводя определенные понятия для удобства анализа, мы сплошь и рядом
оказываемся у них в плену, абсолютизируем их, воспринимая как некие аксиомы.
Нечто подобное произошло и с парой "индивиДуализм—коллективизм", причем
индивидуализм однозначно приписывается Западу, а коллективизм — Востоку.
Вместе с тем они не носят взаимоисключающего характера. Приведу лишь
один пример. Около трех лет назад Роберт Беллах провел в США большое
междисциплинарное исследование, поставив перед 200 представителями "среднего
сословия" из разных районов страны всего один вопрос: как вы представляете себе
38

хорошую жизнь? Практически все ответы, проанализированные затем методами
аналитической философии, носили глубоко индивидуалистический характер. "Пер-
воязык" ответов содержал такие понятия, как "личная свобода", "индивидуальная
инициатива", "опора на собственные силы", "личное достижение (успех)" и т.д.
Рассматривая проблему далее, Беллах выделил две формы индивидуалистических
мотиваций, которые он назвал утилитаристской и экспрессивной. В
утилитаристском индивидуализме акцент был сделан на материальных достижениях, доминировали
символы денег, власти, статуса, собственности. Экспрессивный индивидуализм
подчеркивал усилия отдельного человека найти свою собственную истинную
сущность, пережить опыт, способный раскрыть подлинное "я"; реализовать свой
талант и идентичность без всяких ограничений. Постоянно присутствовали ссылки
на Генри Торо и Уолта Уитмена. Казалось бы, ситуация бесспорная.
Однако, наряду с "первоязыком", текстовой анализ ответов показал и наличие
некоего "исторического эха", которое проявляется всякий раз, когда нужно узаконить
свой выбор или объяснить сущность других сторон жизни. Это как бы постоянно
подспудно присутствующий, но в каком-то смысле забытый язык, берущий свое
начало в общинах библейских времен и связанный с идеей обязанности, долга.
Он сориентирован на обще благо и коллективную ответственность. Так
называемая республиканская традиция с ее приверженностью гражданским
добродетелям и гражданской ответственности несут в себе отражение этого сильного
общинного, коллективистского заряда. Иными словами, даже в наиболее, так
сказать "чистом" американском индивидуализме имплицитно присутствует мощный
коллективистский подтекст. Но у меня нет уверенности, что, будь подобное
исследование проведено у нас, мы получили бы однозначный результат с обратным
знаком. Тем не менее вместо определенного взвешенного равновесия
индивидуального и коллективного начал, пропорции которых могут разниться от общества
к обществу, нам вновь навязчиво предлагают общину как форму абсолютного
коллективизма, как нечто якобы в наибольшей степени соответствующее
российскому духу. Однако социокультурный ландшафт России — не плоская равнина, более
или менее адекватная началу века. И Россия не ia, и община не та. Даже
русские национальные чувства замешены не столько на крови, сколько на местности
проживания. Современный русский скорее идентифицируем себя как москвич,
петербуржец, сибиряк или казак. Община, возможно, и сохраняет свое значение
в селах русского Севера или в Сибири. Но в крупных городах и промышленно
развитых зонах, мне кажется, сегодня превалируют скорее индивидуалистические
ценности — фактически каждый в одиночку или в тесном мирке своей семьи
пытается пережить трудные времена.
Но возможно ли удачное соединение модернизации с общиной? Может ли это
открыть некий "третий путь"? Думается, что этот вариант содержит целый
ряд серьезных напряженностей, по существу обрекающих его на неудачу. Вряд ли .
продуктивна и прямая аналогия с Японией, о чем сегодня уже говорилось. "Японское
экономическое чудо" явилось результатом разнообразных уникальных факторов,
во многом срабатывающих и позднее, в период "информационной модернизации":
щедрых вливаний американского капитала, их "ядерного зонтика", избавившего
от бремени военных расходов, использований выгод географического положения
в период корейской войны, умной политики Министерства внешней торговли
и промышленности, выступившего по существу в роли "няни" для новых технологий
и т.п. Социокультурные факторы также весьма отличны — исключительно высокий
Образовательный и квалифицированный уровень рабочей силы, содержащееся в куль-
iурс стремление к эсмем ическому совершено 1ву окружающей среды, в тм числе
и продуктов труда (отсюда с самого начала — высочайшее качество продукции),
способность к имитации и усвоению чужого опыта и т.д. Этому соответствовал
и определенный социальный этос, направленный на тяжелый и интенсивный труд,
бережливость, наличие навыков разрешения трудовых споров с помощью
компромиссов и почтительности. И, наконец, т.н. "плюсовой фактор" — высокое чувство
собственного достоинства нации в целом, воля к успеху. Очевидно, что ничего
этого у нас сегодня нет. Что же касается упомянутого Ю. Бородаем патернализма
и специфически японского способа организации внутрифирменного управления на
коллективистских началах, то это, безусловно, важный фактор, но работающий
не просто наряду, а в тесной увязке с другими.
39

Общинный менталитет несет в себе изрядный негативный заряд, не столько
способствующий, сколько препятствующий модернизации. Еще Макс Вебер в
"Протестантской этике..." писал, что во многих традиционных крестьянских общинах
повышение ставок на единицу работы приводило к обратному эффекту. При более
высокой ставке крестьянин, привыкший зарабатывать 2,5 марки вдень, обнаруживал,
что он может зарабатывать столько же, работая меньше, что, кстати, он и делал,
ибо ценил досуг выше дохода — картина, я думаю, нам хорошо знакомая.
Но что еще важнее, община препятствует формированию полноценной
самостоятельной личности, навязывая диктат традиций над инновациями, посредственности
над оригинальностью, контроля над целеустремленностью. Еще Джон Стюарт Милль
писал, что "свобода мышления нужна оi июль не тлько и даже не столько для
вызревания великих голов... В гораздо большей степени необходима она обычным людям
для приобретения ими наивысшего умственного развития, на какое они только
способны. Оригинальные, замечательные умы были и могут возникнуть вдювь даже
в атмосфере всеобщего духовного и умственного рабства. Но никогда не было
и не будет в подобной атмосфере интеллектуально активного народа".
Самоуважение и чувство собственного достоинства личности, почти недостижимые
в условиях общинной жизни, не случайно относятся такими мыслителями кантовской
традиции, как Джон Роулс, к числу социально-приоритетных благ либерально-
реформистского общества.
Вновь вошедшее в моду апеллирование к обшине не тлько рудимент
народнической идеологии, уже однажды вставшей на пути российского либерализма,
но и эвфемизм административно-командной идеологемы, продолжающей обращаться
к "коллективному собственнику", "человеческому фактору", а не к отдельному
человеку-гражданину. Так не пора ли перестать пятиться вперед, изыскивая третьи
пути"?..
В.И. ТОЛСТЫХ. Хочу обратить внимание на особый случай культурного
взаимодействия — заимствование. И, в частности, на наш русский способ восприятия
и усвоения чужого опыта, который можно назвать "дурным заимствованием"
Сегодня мы, разочарованные или обманутые в своих надеждах на лучшее будущее,
ринулись перенимать все "чужое", самоисступленно кляня прошлое и отказываясь
от "своего". Наблюдая вакханалию "западнизации" уклада и образа жизни — с биржами
и брокерами, мэрами и префектами, телевизионной и уличной рекламой и т.п.,
невольно начинаешь думать, что участвуешь в каком-то странном маскараде. При
этом бросается в глаза, что все хорошее, что идет и поставляется нам с Запада,
перенимается с трудом, усваивается плохо, а все плохое — охотно и быстро.
Мы даже не замечаем, как мы при этом нелепо и глупо выглядим со стороны. Я
думаю, что дело тут не в том, что дурные приметы заразительны, а мы сами
не очень разборчивы или дурно воспитаны. Тут есть какая-то другая, скрытая
причина, еще никем не обозначенная, видимо, связанная со свойствами нашего
национального характера, нашего менталитета и традиционного уклада жизни.
Ведь дурным заимствованием грешат не только потребители маскульта, но и
многие интеллигенты, люди образованные, просвещенные, так сказать, "учителя
жизни".
Я вспомнил давний эпизод. — Как в далеком 1963 г. во время командировки
в Прагу я посетил выставку одежды в Доме быта и культуры, что помещался
в Пшикопе, одной из центральных улиц чехословацкой столицы. Позднее, в разговоре
с Иржи Д., заместителем директора этого дома, я заметил, что выставочные образцы
мало чем отличаются от того, что видишь на улице, и спросил, чем объяснить,
что чехи вообще одеваются лучше, более строго и стильно, чем мы. Мой собеседник
долго уходил от прямого ответа, подчеркивая, что у нас в СССР, сейчас (тогда)
наблюдается "большой прогресс" (в те годы мы жили в дружбе и согласии,
и на каждом шагу можно было увидеть плакаты — "С Советским Союзом — на
вечные времена!") Но после пятой кружки крепкого чешского пива он все-таки
"раскололся" и дал ответ, который я, как видите, надолго запомнил: "Мы, чехи,
наших людей одеваем, а вы ваших — наряжаете". Наблюдение точное. Мы выглядим —
неважно, одетые бедно или богато, — ряжеными. Как будто все, что на нас одето,
взято напрокат, взаймы, с чужого плеча на время. И это не только в одежде,
но и в более серьезных сферах жизни, например, в восприятии философских
40

и художественных идей, в повальном увлечении продукцией западной массовой
культуры и т.д.
Обращаясь к повседневности, я говорю о совершенно определенном типе
заимствования — механическом, малосодержательном и нетворческом. Когда культурные
образы и стереотипы некритично, без необходимой рефлексии и переработки
переносятся с одной почвы на другую, производя эффект и впечатление ряженности.
В своих отношениях с Западом мы следуем привычным путем инверсии,
перескакивая с одного полюса на другой и меняя лишь знак под влиянием политической
и идеологической конъюнктуры. Вчера были до абсурда "против" всего, что "не наше",
не усматривая там, "за бугром", ничего хорошего; сегодня — "за", тоже без разбора,
отбора и критики, принимая все как есть "у них" и обличая, ниспровергая,
разрушая буквально все, что было создано многими поколениями "у нас". Сейчас
"дан приказ на Запад", как пелось в известной песенке, а те, кто смотрит "в другую
сторону", оказывается в стане консерваторов и "ретроградов". Все делается и
совершается под лозунгом — "Не изобретай велосипедов", т.е. принимай, бери, внедряй все,
что предлагает западноевропейская цивилизация, независимо от качества
поставляемых образцов и собственных традиций.
Мы вновь как бы демонстрируем всему миру свое "несовершеннолетие без
собственной вины", как это явление именовал упомянутый уже не раз сегодня Кант.
Впрочем, с тем необходимым уточнением, что наша нынешняя культурная
несамостоятельность, инфантильность (я имею в виду именно культуру, потому что она-то
и лежит в основании экономики и политики, привычного уклада жизни, — это,
увы, немногими осознается) обусловлена отнюдь не недостатком мужества в
пользовании собственным разумом и невоспитанностью, что подразумевал под
"несовершеннолетием" Кант, а нечто иное, более фундаментальное. В свое время Ленин посчитал
не помехой недостаток цивилизованности страны, собравшейся на удивление всему
миру прыгнуть в "светлое будущее". А ныне, в погоне за цивилизованностью,
жертвуем культурой, определяющей нашу самобытность и самостоятельность.
Наша постоянная неуравновешенность, "шатание" в мыслях и поведении
обусловлены промежуточностью самого геополитического и культурного
месторасположения между Востоком и Западом. Это не значит, что Россия есть "промежуточная
цивилизация", хотя внешне все выглядит именно так. Мы просто другая цивилизация,
и как мы жили между Европой и Азией, так мы и будем жить-поживать, если, конечно,
останемся Россией. И ничего дурного и трагического я в этом не вижу. Россия
останется пунктом и средоточием двух встречных культурных потоков и традиций —
западной и восточной, не стыдясь и не каясь, что она не Китай и не Франция. Не знаю,
как вы, а я не считаю "почвенного" Левина менее цивилизованным, чем
"офранцуженного" Стиву Облонского, да и к рыночным отношениям первый был ближе, чем
второй. Хорошо знавший "высший свет", Лев Толстой весьма добродушно описал
наших дворян, причастившихся к западноевропейской культуре, но симпатии
свои все-таки отдал Левину — вовсе не славянофилу, вполне хорошему хозяину и
нравственному человеку. Тут есть над чем задуматься!..
Чтобы не попасть в число защитников "отсталости" России, уточню свою мысль.
Дело в том, что цивилизованный и эффективный рынок возможен и на Востоке,
причем в разных вариантах и модификациях — например, японском и китайском.
Я согласен с А.С. Ахиезером, который в своем труде "Россия: критика исторического
опыта" (исследовании серьезном, фундаментальном) точно замечает, что
исторический путь России нельзя понять вне столкновения и борьбы двух цивилизаций —
традиционной и либеральной, которые не только противостоят, но и проникают
друг в друга. Каким бы был Запад без русской культуры — трудно сказать, но наиболее
мудрые и проницательные западные интеллигенты и политики понимают, что без
России и ее культуры мир был бы другим. Поэтому я не согласен с тем, что
Россия будто бы испокон веков пребывает в "раскоряченном", "межеумочном"
положении, не сумев пробиться к либеральной цивилизации, в то же время не желая
оставаться чисто традиционным обществом. Она, как мне кажется, имеет все
основания не желать соития, полного слияния с Западом, предчувствуя страшную
цену, которую придется за это заплатить. А именно — потерять себя, свою
культуру (ведь это как раз то, что составляет самобытность любой цивилизации,
что остается от страны или общества для будущего). А.Ахиезер, по сути, и подводит
к этой мысли, напоминая о том, что в основании русской самобытности лежит
41

определенная нравственная идея, каковая, в конечном счете, судя по всему,
и вытащит нас из нынешнего кризиса.
Значит, дело не в заимствованиях, А в том, что и как заимствуется,
перенимается, усваивается. Принимая все хорошие идеи — рынка, демократии,
гражданского общества и т.д., как избежать перерождения и не выглядеть ряженым?
Без обособления, сохранения собственной идентичности невозможно и
самоопределение, и самоуважение. Под угрозой может оказаться само существование данной
культурной целостности, которая, подвергаясь посторонним воздействиям, пусть
и прогрессивным, не должна все-таки поступаться своим живым единством и
уникальностью. А это происходит каждый раз, когда извне идущие импульсы усваиваются
без какой-либо существенной переработки, не получают культурной апробации...
Тут дело не в "патриотизме" или "космополитизме", как на идеологический
манер кто-то истолкует это мое суждение, а в защите самого основания, парадигмы
культуры, того, что является условием развития любой культуры, если она не
задалась целью саморазрушения и самоликвидации. Включение в мировую цивилизацию
такого уникального исторического феномена, как русская, или, иначе, евразийская
культура, предполагает ее переосмысление на базе взаимодействия и сотрудничества,
а не механическое усвоение идей, ценностей и жизненных практик, возникших
на почве и в лоне совсем другой культуры (в данном случае — европейской и
американской). Может быть, я слишком пристрастен к тому, что сейчас происходит
на нашем континенте, но вместо взаимодействия миров и культур я вижу трагифарс
с переодеванием, напоминающий акт самосожжения, навевающий грустные
размышления...
В интеллектуальном плане все явственнее проступают две позиции. Одни не мыслят
себе новой России, без возрождения и обновления ее духовных и нравственных
начал, покореженных и искалеченных и, тем не менее, обладающих витальной
силой, способностью к самопроизводству. Для них прошлое России, глубоко
противоречиво и трагично, но отнюдь не исторический "хлам", который можно
отбросить, с чем можно не считаться. Они, конечно, выглядит "традиционалистами",
почти осталыми, замшелыми людьми — "шестидесятниками", как не без жалости
в глазах их некоторые воспринимают и называют. Другие же, в основном, нынешние
"восьмидесятники", не укладываясь в строго поколенческие границы и не скрывая
своего отщепенства, видят в прошлом одни лишь путы и обузу, мешающие стране
поскорее и беспрепятственно слиться с западной цивилизацией, жадно воспринимая
и перенимая ее ценности, не считаясь с традициями, или, говоря по-научному,
трансцендируясь от собственного опыта. Вовсе не отрицая права на такой подход
и точку зрения, хочу отметить одно важное обстоятельство — отсутствие или
подчеркнутую расплывчатость социальной позиции, с какою ее сторонники
вглядываются в "будущее" России. Но меня смущает даже не это, а открытое нежелание
считаться с некоторыми объективными предпосылками и традициями, заключенными
в нашей истории, с коими рано или поздно все равно придется встретиться
и посчитаться.
И среди них — с разделением на Восток и Запад, которое Николай Бердяев,
например, считал наиболее важным и существенным в современном нам мире.
От того, как складываются взаимоотношения этих двух миров и культур, по его
мнению, зависит осуществление идеи всемирного единства человечества. Русский
Восток, он же и Запад, есть историческое образование особого рода и выполняет
уникальную функцию. Россия — это восточные ворота Запада и одновременно,
западные ворота Востока. Открытая настежь и продуваемая сквозняком культурных
течений и воздействий, Россия побывала в разных передрягах и сумела выстоять,
сохранить свою культурную идентичность, подтвердить универсальную,
общечеловеческую значимость своих обретений. Поэтому ей незачем заражаться комплексом
неполноценности и поддаваться искусу растворения в "самодовольной западной
гуманистической культуре" (Н. Бердяев). Наблюдаемое в наш век активное вторжение
Востока во всемирную историю происходит при мощном духовном участии России,
которое намного богаче и масштабнее, чем все пережитые ее социальные драмы,
катаклизмы и социальные эксперименты. Россия вновь переживает трудные времена,
но ее спасение — в жизненной, нравственной силе ее культуры, непреходящие
ценности которой по заслугам обеспечат ей достойное место во всемирном братстве
народов, когда эта идея однажды восторжествует. Не надо только, впитывая все
достойные заимствования, обезьянничать и модничать...
42

К.М. КАНТОР. Все мировые культуры, образующие в совокупности мир истории,
так или иначе взаимодействуют. Но взаимодействие России с Европой — это все-таки
особый случай. Легко представить себе Китай, со всем богатством его культуры,
без влияния Западной Европы, но Россию невозможно.
Киевская Русь была одним из европейских государств, обретавшая себя в самых
тесных контактах и взаимодействиях с другими государствами Северной и Южной
Европы. Из Византии было воспринято христианство. А ведь это в каком-то смысле
Запад. Христианство все-таки, прежде чем стать восточным, в качестве
государственной религии утвердилось в Риме. И тем не менее русское христианство стало
отличаться не только от римского, но и от византийского. На это обращал внимание
П. Флоренский, говоря о том, что русское православие приобрело сильные
этнические черты, что оно стало контаминацией языческой русской культуры и
византийского христианства. Это общий закон культурной ассимиляции, превращающей
"чужое" в "свое". "Своим" на том этапе истории была культура славянско-тюркско-
финско-варяжского этноса. Правда, финского в нем было еще маловато, а
варяжского и того меньше. Но становление этноса и государственности на этом не
закончилось. Значительные массы землевладельцев Киевской Руси двинулись из южных
степей в леса северо-востока, славяне еще основательней смешались с финскими
племенами, став народом более евразийским, чем европейским, каким были на Днепре.
Северо-Восточная, а затем и Московская Русь, ставшая ядром России, надолго
оторвалась от Западной Европы. Золото-ордынское иго еще дальше увело
Московскую, Восточную Русь от центров европейской культуры. Пока продолжалось
монголо-татарское иго, Восточная Русь поневоле стала "ученицей" Империи
Чингисхана.
Способность любой культуры, и российской, естественно, в том числе превращать
всякое заимствование в нечто свое, должно быть учтено в полном объеме. Если бы
Россия не прошла уже европейской школы в Киевский начальный период своей истории,
она бы совсем по-другому перерабатывала ценности культуры Золотой орды.
Предшествующая история помогла ей сохранить свою православную идентичность. И все-
таки Россия вынуждена была перенимать нечто и у воинственных кочевников. И здесь-то
определился тот тип культурного взаимодействия России, который позже проявил
себя и в отношениях ее с Западной Европой.
Московская Русь брала у своих поработителей то, что затем помогло ей сбросить
ненавистное иго — централистско-деспотическую организацию государства,
подчинение общества государству, стремление к экспансии и даже некоторые черты
номадизма.
Определившись как Восточная Русь, Великое княжество Московское крепло
не только в борьбе с Востоком, но и с Западной Русью. Но еще до исхода борьбы
с нею Московское царство снова, наконец, после трехсотлетнего перерыва пришло
в активное соприкосновение со странами Западной Европы.
Европейские корни России давали о себе знать. Она потянулась к Западу, который
не спешил заключить ее в свои объятия, сам раздробленный и враждебный.
Но контакт возник, и начался период нового взаимодействия. Это совпало со
временем Западноевропейского Возрождения, расцветом искусства, гуманизма. Западная
Европа шла к капитализму, к реформации, первой буржуазной революции.
Московское царство, используя культурный потенциал Ренессанса, укрепляло
антикапиталистическое самодержавие. Архитектурным символом смысла русско-европейского
культурного взаимодействия являются соборы Московского Кремля, построенные
итальянцами Фиорованти и Фрязиным, лишь гармонией форм, напоминавших об
итальянском Ренессансе. Но Кремль явился первой буквицей в сказании о повороте
России к Западу. "С царствования Иоанна IV, именно с того царствования, когда над
Востоком было получено окончательное торжество, но когда могучий царь,
покоритель Казани и Астрахани, обратив свое оружие на Запад, потерпел страшные неудачи,
с того самого царствования мысль о необходимости сближения с Западом, о
необходимости добиться моря и учиться у поморских народов, становится
господствующей мыслью правительства и лучших русских людей" (Соловьев СМ. "История
России с древних времен". Кн. VII. М., 1962, с. 112).
Говорят, что Петр Великий "прорубил окно" в Европу — на самом деле это сделал
еще Иван III, а Петр "распахнул двери". Об А.С. Пушкине Марина Цветаева сказала:
"Последний, посмертный, бессмертный подарок России Петра".
43

А чем бы была Россия без Пушкина?
Автор "Войны и мира' (где "война" — символ "Запада" а "мир" — "России")
немыслим без французского языка, без Руссо, без английского языка и Диккенса,
которого он читал каждый раз заново перед тем, как писать свое. А чем была бы Россия
без Л. Толстого? Чем была бы она без Хомякова, Тютчева, Флоренского?!.
Запад оказался нужным не только западникам, но и славянофилам. Именно Запад
научил их противостоять Западу.
Россия, лишенная контакта с Западом, не осуществлявшая заимствований,
ассимиляции, была бы совсем иной страной, иной культурой.
Н.Г. Чернышевский, оспаривая Чаадаева, говорил, что Россия — отнюдь не белый
лист и что написано на нем: "Восток, Восток, Восток..." Но это не вполне верно даже
по отношению к Московской Руси. Что-то "западное" находилось и в ее культурной
глубине, что помогало воспринимать не как абсолютно "чужие" и перерабатывать
ценности культуры Запада.
И все же Московская Русь, ставшая затем Россией, внесла во взаимодействие
с Западом то, что определяется наследием вторичного варварства, воинственной
номадической культуры, плодотворнейшей почвы для создания могущественного
государства. А оно в геосоциокультурной системе оказывается нужным не только
тому обществу, которое его создает. Российская государственность гасила, как
громоотвод, поток негативных новаций, который порождал Запад.
Беда всех наших обсуждений, что мы не определяем понятий, с которыми работаем.
Так, не определили мы или определили лишь приблизительно и понятия
"цивилизация", "варварство", "культура". Тут легко "расправились" с революцией, но и
понятие "революция" была взято как нечто только кровавое, ужасное, как то, что ведет
только к распаду, как будто революций иных — духовных, цивилизационных, -
не бывает. Я поэтому вынужден, очень кратко хотя бы, сказать о том, как я понимаю
цивилизацию, культуру, взаимодействие варварства с цивилизацией, и т.п.
Для меня варварство — не альтернатива культуре. Варварство есть особый тип
культуры. Какого рода? Это тип культуры, который является результатом
модификаций первоначальных, естественно возникших социальных связей, в отличие от
искусственных цивилизационных. В варварской культуре может быть
государственность, искусство, религия, зачатки гражданской жизни и вообще все то, что родилось
там, где утвердились цивилизационные формы общения. Но по закону ассимиляции
в варварском обществе они редуцируются к социальности, содействуя разрастанию
ткани первичной социальной организации, по определению враждебной индивидууму.
Цивилизация не является синонимом культуры, пусть даже западной. В
противоположность варварству цивилизация есть совокупность сознательно,
"формалистически" построенных типов общения, которые противостоят первичной естественной
социальной организации, защищая от нее индивида. Элементы цивилизации есть во
всякой культуре.
И если мы называем Запад хранителем цивилизации, а Восток — варварства
и полуварварства, то только потому, что элементы цивилизации на Западе более
многочисленны, более разработаны. Это отнюдь не значит, что на Западе не было или
нет варварства, точно так же, как на Руси — форм цивилизационного общения,
противостоящих чистой социальности. Просто у нас они пока еще не способны
ограничить действие естественной социальности в масштабах всего общества.
Кое-кто хотел бы представить отношение России и Запада как борьбу варварства
и цивилизации... Это верно лишь отчасти. Запад действительно хранитель
цивилизации, но капитализм — это не цивилизация. Нельзя стать страной цивилизованной,
заимствуя капитализм.
Хотел бы надеяться, что нынешний хаос таит в себе возможность новой гармонии.
Подспудно идет процесс, который я назвал бы мировой цивилизациопной революцией.
В данном случае в понятие "революция" я вкладываю не всемирную вестернизацию,
а преобразование самой западно-восточной геосоциокультурной системы, до сих пор
не поколебленной ни капитализмом, ни социализмом.
Здесь A.M. Салмин говорил о том, что приходит конец дуальности. Если под
дуальностью понимать принцип личностный ("западный") и принцип социальный
("восточный"), то эта дуальность с моей точки зрения принципиально неустранима. Речь может
тем не менее идти о том, что будет смыта та пространственная локализация этих двух
принципов, этих двух конститутивных основ человеческого мироустройства,
благодаря чему и произойдет великий западно-восточный синтез не юлько в пределах
44

России, но и на почве собственно Запада и собственно Востока. Дело не в том, что
мир перестает быть биполярным в геополитическом смысле. Важно то, что он идет
к утрате геосоциокультурной дуальности. Несмотря на то, что процесс мировой циви-
лизационной революции отчасти естественный, но он и искусственный, и не может быть
не искусственным, поскольку мы хотим выстроить цивилизованные противовесы
социальности как таковой.
То, что говорил Э.Ю. Соловьев о категорическом императиве Канта, это ведь,
собственно, не что иное, как ядро цивилизационных способов общения.
Поэтому я думаю, что при всей отчаянности современного состояния (если выйти
за рамки этого временного, в масштабах истории достаточно короткого этапа) идет
процесс, который может действительно привести к тому, что цивилизационные формы
общения победят и в России. Но не в силу того, что они будут заимствованы у Запада,
не в силу того, что всему народу будет навязана частная собственность и созданы
благоприятные условия для капиталистического предпринимательства. Они возникнут
изнутри: в борьбе со стихией социальности, к которой относится и "свободная"
рыночная экономика.
Заключить я хотел бы словами западника, беглеца и невозвращенца B.C. Пече-
рина: "Пора России перестать младенчествовать и обезьянничать Франциею и Англи-
ею. Ей должно идти самостоятельным путем практического материального развития.
Наша тесная дружба с Северною Америкою есть одно из знамений времени. Может
быть, не в очень далеком будущем свет увидит две исполинские демократии —- Россию
на Востоке, Америку на Западе: перед ними смолкнет Земля". (Русское общество
30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников. М., МГИ, 1989, с. 307).
B.C. СТЕПИН. Многие вещи, о которых тут говорили, нуждаются, конечно, в более
глубоком обсуждении. Я, например, почти восхищен неожиданной идеей, которую
высказал Э. Соловьев, — насчет того, что именно Россия должан реализовать кан-
товский императив права, но, мысленно перебирая возможности, я не нашел, кроме
убеждения и веры, более весомых оснований этого тезиса. Наверное, у Эриха Юрьевича
они есть, но тогда ему надо дополнительно еше что-то проговорить.
Я не претендую на обобщающее заключение: это просто невозможно для столь
разветвленной и многоплановой проблемы, которую мы обсуждали. Я ограничусь лишь
некоторыми замечаниями.
В начале нашей дискуссии я призывал посмотреть на процесс современных
изменений России с более широкой точки зрения, с позиций глобальной истории
человечества, которое постепенно входит в какой-то новый тип цивилизационного
развития. Я хотел уточнить и несколько детализировать свою позицию. Я уже говорил,
что можно выделить ряд типов цивилизационного развития. Первый, самый древний
из них, можно обозначить как традиционное общество и традиционные культуры.
Второй тип — это то, что я обозначил как техногенную цивилизацию. В связи с
характеристиками ее культуры (а это действительно сложнейшая проблема) я хотел бы
пооппонировать В.М. Межуеву. Он сформулировал свою мысль примерно так: "для
меня Запад — это не научно-технический прогресс, а третье сословие, гражданское
общество и правовая идеология..." Я же считаю, что в такой форме вряд ли
целесообразно говорить об особенностях культуры Запада. Научная рациональность,
развитие техники и технологии стали теми характеристиками западной культуры,
которые теснейшим образом скоррелированы и с гражданским обществом, ист рет ьим
сословием, и с правовой идеологией, и с другими состояниями западной цивилизации
и западной культуры. Я бы добавил сюда и идею автономной личности, и особое
понимание власти, силы и господства, и особое понимание человека, й особое
понимание человеческой деятельности. И я все время отстаиваю идею о том, что в
основаниях любой культуры можно обнаружить систему взаимосвязанных универсалий,
которые выступают формами хранения и трансляции социального опыта. В своих
сцеплениях они образуют целостную и предельно общую картину человеческого мира.
Эта картина является мировоззренческой структурой, которая характеризует
пространство, время, космос, природу, человека, добро, зло, справедливость, свободу,
труд и так далее. Все эти универсалии — как лейбницевские монады, - одна в другой
отображаются. Поэтому никак нельзя сказать, что главное для Запада не научная
рациональность, а правовое общество. Да нет же! Это единая система универсалий
культуры и состояний социальной жизни, воспроизводимых в соответствии со
смыслами этих универсалий. Можно показать, что если бы идеи правового государства,
45

гражданского общества, кантовские идеи права и нравственности, все то, что
сформировалось в европейской культуре, - если бы все эти идеи не были принят, то не
было бы и никакого развития научной рациональности и того самого
научно-технического прогресса, который и предопределил судьбы техногенной цивилизации.
И наоборот, без ценностей научно-техническою прсиресса нет условий для реализации
автономной личности, гражданского общества и многого другого, чт составляет
суть техногенной линии цивилизационного развития.
Те формы научно-технического развития, которые определили триумф техногенной
цивилизации, предполагали особое представление о природе человека и его
деятельности. Человек осмысливался как активное существо, призванное преобразовывать
мир. Он как бы дистанцировался от мира и рассматривал его в качестве ноля для
приложения своих сил, своей преобразующей деятельности. А сама деятельность
понималась в особом смысле, как направленная вовне, на преобразование предметов.
В традиционных культурах доминировало иное понимание человека и его акшв-
ности. Например, в древнекитайской культуре деятельность pei улировалась
принципом "у-вэй", который предостерегал от вмеша1ельст ва в природные и социальные
процессы и требовал адаптироваться к ним, угадывая ритмы изменения. В
древнекитайской книге Цинь приведена притча, высмеивающая человека, коюрый, чтобы
ускорить рост злаков, начал тянуть их за верхушки и в конце концов вырвал их
с корнем.
Понимание человека и его деятельности, сложившееся в исюках техногенной
культуры, развертывается затем и в принципах пуританской этики, и в концепциях
прав человека, и в понимании силы, власiи, господства в культе научной
рациональности и во многих других смыслах универсалий культуры, составляющих основание
новоевропейского пути развития.
При анализе социальных процессов многие из нас привыкли апеллировав к теории
Маркса. Однако социально-политическая концепция марксизма, на мой взгляд, hmcci.
существенный изъян: в ней фактически oicyicieyei анализ культуры как фансляции
и генерации социального опыта, и анализ системы мировоззренческих универсалий,
выражающих специфику исторически определенных шпов культуры.
Между тем для каждого социальною организма эш система выступает в качестве
своего рода генома, в cooibctctbhh с коюрым он воспроизводится. И никакие
существенные изменения образа жизни, 1лубинных социальных структур невозможны
без изменения шкалы ценностей, заложенных в культурной матрице соответствующего
вида общества.
Принцип, согласно которому [лавной причиной социальных фансформаиий
выступают изменения в сфере производства, можно принять, но с теми оговорками, что
появление новых форм техники и 1ехнологии и новых способов общественного
разделения труда рано или поздно потребует преобразования системы
мировоззренческих универсалий, а значит, глубинных смысложизненных ориентиров, которые
выступают своеобразной канвой, сцепляющей все многообразие конкретных программ
поведения, общения и деятельности людей.
Вообще, не мешает еще раз подчеркнуib, чт Маркс развивал свою концепцию
исторического прогресса, опираясь на определенный и достаточно енраниченный
материал. Он рассматривал историю и предысторию техногенной цивилизации в
качестве универсального типа развития и cooibctctbchho выделил стадии этого развития
в качестве общественно-экономических формаций. Я не хотел бы здесь подробно
развивать эту тему.
Ограничусь лишь тремя замечаниями. Первое из них состоит в следующем. Сама
идея об определяющем характере развития производства могла возникнуть только
в техногенной цивилизации, где ускоренное технико-технологическое развитие
постоянно и в расширяющихся масштабах приводит к фансформациям всей системы
социальных связей. Шкала ценностей, зафиксированная в универсалиях техногенной
культуры, отдает предпочтение прогрессу, изменению, техническому и научному
развитию, рациональной организации производства.
Но в традиционных кулмурах все обстоит иначе. Здесь иная шкала ценностей.
И даже в тех типах общества, от которых непосредс!венно ведет историю
техногенная цивилизация, - античном полисе и средневековых европейских государствах —
экономическая деятельное!ь не рассматривалась в качестве доминирующей, а среди
ценностных приоритетов м\л не найдем идеи экономического прогресса.
46

Второе замечение. Формапионная концепция основывалась на осмыслении
достаточно узкого исторического материала - предыстории и собственно истории
техногенной цивилизации. Например, только в античном мире, в регионе Средиземноморья,
обнаруживаются социальные состояния, которые можно было бы как-то
идентифицировать с рабовладельческим способом производства. Но в других типах традиционных
обществ — в древней Индии, древнем Китае, древнеславянском мире историки не
находят рабовладельческой формации.
Это, в общем, достаточно известный факт, что формационная теория испытывала
громадные трудности, из которых Маркс пытался выйти, введя понятие "азиатского
способа производства". Понятие это, как известно, породило больше вопросов, чем
конструктивных решений. Но можно констатировать, что это была попытка как-то
обозначить специфику традиционных обществ и их нередуцируемость к схеме
развития техногенной цивилизации.
Наконец, третье замечание. Рассмотрение истории как направленного процесса
перехода от одной формации к другой — это идеализированное представление,
которое упускает из виду множественность линий исторической эволюции и
взаимодействие в этом процессе различных типов цивилизационного развития.
Проблему "Запад — Россия — Восток" при чисто формальном подходе трудно
осмыслить. Но она осмысливается, если учесть взаимодействие разных типов
цивилизационного развития и разных типов культур.
Я соглашусь со всеми, кто говорил об интенсификации взаимодействия культур
в современном мире, об их перемешивании. Это перемешивание началось еще
в прошлом столетии благодаря экспансии техногенной цивилизации. Часто она
вытесняла, ограничивала или просто переваривала различные культурные традиции.
Так случилось, например, с австралийскими аборигенами, с североамериканскими
индейцами, культура которых осталась только в резервациях и многие представители
которых, получив европейское воспитание, превратились в носителей иной культуры.
Но были традиционные общества, которые сохранили многие свои особенности,
даже проходя стадии модернизации под влиянием западного опыта. Так былое Россией
и с Китаем. Западный опыт внедрялся в российскую действительность
многократно, внедрялся властными структурами сверху, насильственно. Он не был органичен
для традиционной почвы, а скорее выглядел как трансплантация, как искусственный
орган, внедряемый в чужую культуру. Он трансформировал ее, сталкиваясь с
противоречащими ему традициями. Сопротивление традиций обычно приводило к откату
после реформ, а иногда и к смутным временам; но оно полностью не зачеркивало
нового опыта. Сложная его ассимиляция приводила затем через некоторое время
к всплеску культурных движений, обогащающих европейскую и мировую культуру.
Так было и после петровских реформ, эхом которых в российской культуре стал
"золотой" XIX век. А эхом реформ Александра II стал "серебряный век" (конец XIX—
начало XX столетия). Поэтому то, что трансплантировалось и затем усваивалось
(тут я согласен с К. Кантором), возвращалось в Европу в виде новых достижений.
Но Россия после всех этих многократных трансплантаций Европой не стала, она
оставалась гибридом, который по выражению Плеханова имел европейскую голову
на азиатском туловище. Проблема "интеллигенция и народ" — эта вечная российская
проблема — была порождена сожительством двух противоположных структур в одном
организме: структур европейского опыта и традиционной социальности. И в этом
противоречивом бытии России кроется ее загадка, та, что "умом Россию не понять...,
в Россию можно только верить".
Догоняющие модернизации, основанные на заимствовании фрагментов
техногенной культуры и трансплантации ее достижений в социальное тело России —
этот уже ставший привычным и повторяемый Россией метод развития, по-видимому,
себя исчерпал. Исчерпал потому, что сама техногенная цивилизация сейчас
осуществляет радикальный поворот к принципиально новому типу развития, что она
сама исчерпала резервы своего роста, о чем свидетельствуют многочисленные
глобальные проблемы и кризисы. Речь идет и об экологической катастрофе, и о
гигантском эксперименте над человеческой телесностью, поставленном в планетарном
масштабе техногенным развитием. Известно, что генофонд человечества находится
под угрозой катастрофического вырождения под влиянием мутагенной среды,
сформированной экологически вредными отходами технологической деятельности,
увеличивающимися стрессовыми нагрузками и т.п. Резкое усложнение социальной динамики
приводит к тому, что каждое новое поколение должно радикально трансформировать
47

традицию. Психические нагрузки, которые при этом возникают, многие не
выдерживают. Я думаю, что с этим во многом связана тяга к транквилизаторам и
применению наркотических средств молодыми людьми. К этому нужно добавить
различные эксперименты над мозгом, типа вживления электродов в мозг или воздействия
на мозг различными излучениями, которые для блага науки и из любопытства
осуществляют многочисленные добровольцы, как правило, из молодежи. В общем
люди в техногенном мире склонны экспериментировать над своей телесностью. Но
все эти процессы могут оказаться катастрофическими для человечества: угроза его
вырождения становится вполне реальной.
Сегодня проблема выживания требует изменения многих ценностей и структур,
характерных для техногенного развития. Вместе с тем внутри этого развития
намечаются точки роста новых структур и отношений человека к миру. Я обозначу две
из них. Первая — это взаимодействие культур при их перемешивании, поиск стратегии
ненасилия. Вторая точка — новый тип научно-технического развития, связанный
с освоением "синэргетических объектов", с появлением соответствующих им типов
технического проектирования и научной рациональности. Можно показать, что здесь
возникают совершенно нетрадиционные стратегии, потому что с синэргетическими
объектами нельзя насильственно экспериментировать. Любое действие с таким объектом
превращает человека в его особый компонент. И тогда имеешь дело уже не с вне-
положенным объектом, а с особой человекоразмерной системой. На этой .основе
возникают новые стратегии технологического проектирования. Проектируется
не техническое устройство, и даже не "техническое устройство плюс человек", а сложная
система: "техническое устройство — человек — экологическая среда, в которую
внедряется технология и культурная среда, которая эту технологию принимает".
Сама преобразующая деятельность в этих условиях уже не строится по принципу
насильственного манипулирования с объектом, а по принципу выбора из веера
возможных сценариев таких стратегий, которые обеспечивают человеческое
выживание.
Сегодня все говорят о новом планетарном сообществе, о диалоге культур, о
становлении новых типов коммуникации, о необходимости новых стратегий
взаимодействия с природой. Все это — аспекты принципиально нового т ипа цивилизационного
развития. О нем мы еще очень мало знаем. Но если техногенная цивилизация
заканчивает свою историю и перерастает в принципиально иной тип цивилизационного
развития, то тогда меняется и старая проблема "Восток — Запад". Она
трансформируется в какую-то иную.
В аспекте глобальных цивилизационных изменений по-новому предстают процессы,
протекающие сегодня на территории бывшего Советского Союза. Возникают
проблемы, которые можно было бы сформулировать в виде антиномий. Может быть,
та русская культура, которая сложилась исторически, просто-напросто не может
войти в новую цивилизацию, и тогда, возможно, ее только по кусочкам можно
ассимилировать. В таком случае я могу сказать: распад России — это благо с точки зрения
нового цивилизационного роста и тенденций к планетарной общности людей. Но можно
сформулировать и альтернативу: может быть, распад государства приведет к потере
самобытности русской культуры и к уничтожению таких культурных ценностей,
исчезновение которых будет потерей и тормозом для становления новой цивилизации?
У меня нет ответа на этот вопрос. Я знаю, что для многих людей, которые
живут на этом пространстве и в это время, распад государства — это катастрофа.
И если, например, оценивать происходящее не с точки зрения глобальных перемен
и исторического времени, и с позиций времени человеческой жизни, то можно
констатировать, что для старшего поколения выпала очень тяжелая жизнь. Но это уже их
историческая судьба.
Глобальный цивилизационный контекст требует поставить еще один вопрос.
Целесообразно ли сегодня ориентироваться на западный опыт? — И можем ли мы этот
опыт освоить в те исторически кратчайшие сроки, которые определены процессом
становления нового типа цивилизованного развития? Сможем ли мы, не повторяя
основных стадий первоначального накопления и индустриального капитализма,
сразу воспринять и утвердить образцы либеральной, социально ориентированной
экономики современного Запада? Ведь эта экономика требует особой культуры, тех
правовых норм и нравственных императивов, которые складывались на протяжении
веков и вошли в глубинные менталитеты людей западной культуры. У нас этого нет.
48

Как мы можем начать этот процесс? Не исключено, что пока мы тут будем
экспериментировать и пробовать, передовые страны опять уйдут вперед и снова мы окажемся
на обочине истории, причем с колоссальными потерями, которые мы уже сегодня
имеем.
И наконец такой вопрос: сможет ли Россия найти такой путь, который аналогичен
японскому пути, т.е. с сохранением самобытности при усвоении западного опыта
(о чем говорил Ю.М. Бородай)? Но тогда я задаю другой вопрос: а что такое русская
самобытность? В чем она заключается? Вы говорите о дореволюционной России,
имея в виду ее культурные традиции. А вы подумайте: сохранились ли они за эти
74 года? Вы же исходите из постулата, что они сохранились. Но это совсем не очевидно.
Это нужно специально исследова!ь. Некоторые черты традиционной самобытности
можно отыскат ь и в нашей жизни, но многие уже исчезли. О каких,например, общинных
связях можно сейчас говорить? Мы констатируем, что коллективность у нас была
основой жизни. В этой коллективности, а лучше сказать, используя идеи А.А.
Зиновьева, в советской коммунальности сохранились какие-то черты "бунинской деревни".
Но с другой стороны, общинные отношения у нас в процессе социалистического
строительства целенаправленно и насильственно разрушались. Люди фактически были
вырваны из традиционных социальных структур и превращены в атомы* перед лицом
всесильного государства. Коллектив был средством давления государства наличность,
но не защитой его от государственного контроля. Но государство и брало на себя
определенные обязательства по некоторым, хотя и ограниченным, ситуациям
социальной защиты людей. Сейчас государство разрушается и эта защита исчезнет.
И общинных связей тоже нет. Те малые этносы, которые их сохранили, имеют
преимущество. Чеченцы, например, говорят: "мы — один народ, мы.все — родня".
А как я о русских скажу? И если я так о них скажу, то не будет ли это как раз и
нарушением русской самобытности, потому что как только русские начинали говорить:
"Мы —- родня, а другие нам чужды — все тюркские народы, все не-христиане", то
тогда и терялась вся русскость!
Естественно, нельзя исчерпать эту огромную тему. Вопросы остаются. Но если мы их
сколько-нибудь конкретизировали, то, я думаю, это и есть шаг вперед.
49

НАУКА И ОБЩЕСТВО
Мое мировоззрение
Н.М. АМОСОВ
Разум
Знаю: марксистское мировоззрение так людям опротивело, что теперь они
не хотят никакого. Но ведь человек не может не думать. Вот и я всю жизнь
хотел понять, что такое Истина, Разум, Человек, Общество.
История моя проста: два института (врач, инженер). Одновременно с
хирургией писал книги, читал, думал, строил гипотезы. С 1957 по 1988 г. заведовал
отделом кибернетики в Институте кибернетики им. В.М. Глушкова.
Подобрались отличные сотрудники, и мы создавали эвристические модели сложных
систем "типа живых" — клетки, организма, интеллекта, личности, общества.
Проводили эксперименты по физиологии, социальной психологии.
Марксистская философия никогда не нравилась, но и другие системы не убеждали: слова,
из которых нельзя построить модели. Неконструктивно. Думается, что мне
удалось выработать свой подход к проблемам. Назвал бы его развитием
позитивизма. Естественные науки при их современном состоянии могут объяснить
"вечные вопросы" без примитивного механицизма.
Вижу две исходные посылки: Общий Алгоритм Разума (ОАР) и биология
человека. Попытаюсь изложить основные идеи. Разумеется, без претензий
убедить специалистов. Уверен, скажут — "примитив". Не буду спорить. Время
покажет.
Ограничу предмет: не опускаться в мироздание глубже, чем биология, и не
поддаваться мистике экстрасенсорных явлений. Возможно, такие явления
существуют, я не видел. Впрочем, путь не закрыт. Мой покойный друг академик
В.Е. Лошкарев верил и говорил: "Есть другая физика и иногда она замыкается
на нашу". Подождем. Однако, если она есть, то возможен другой разум, другая
этика, т.е. Бог.
О мире: он материален, но неуравновешен, поэтому изменчив. Создаются
и распадаются структуры, обмениваются частицами вещества и энергии.
Усложнение. Самоорганизация. Важнейший этап — появление биологических
систем. Назову их сложными. В них циркулируют не только вещество и
энергия, но и сигналы, несущие информацию. Органы управления представлены
моделями нижних "рабочих" структурных этажей и программами управления
всей системой. Я называю это Разум. Он начинается с клетки и
распространяется на общество. Но не на Вселенную: у нее для Разума нет структур.
Как и для Бога — Всевидящего и Всемогущего.
В клетке разум из генов ДНК, сигналы из РНК. В организме разум из клеток
органов регулирования — эндокринной, нервной систем, организованных по
этажному принципу. Сигналы — молекулы гормонов и нервные импульсы.
Разум общества — разум его членов, сигналы — слова и действия. Впереди
50

еще высший этаж — человечество, сообщество стран с их объединенным
разумом, возможно, воплощенным уже техническими средствами.
Каждая "разумная" система действует в среде, состоящей из систем
подобной же, или низшей, или высшей организации. Где-то на самом низком уровне,
на уровне простейших микроорганизмов — грань разума. Ниже — только
простая физика — частицы и энергия.
Центральным понятием разума является модель, система, отражающая
разными средствами некий оригинал — другую систему, ее структуру, функции,
качества.
Последовательность изменения модели или ее считывания сигналами можно
условно назвать программой. Она также выражается в структуре.
Разум я определяю так: аппарат управления сложными объектами по
критериям оптимальности через действия с моделями. Слово "аппарат"
предполагает как структуру, так и алгоритм.
Я убежден, что существует Общий Алгоритм Разума (ОАР). Сформулирую
его по пунктам, поднимаясь по ступеням "разумности".
1. Все элементы разума материальны и структурны. Это: модели объекта
управления с разной степенью обобщенности; модели мира внутреннего —
"тела"; программы действий с моделями; критерии управления.
Связи между элементами (моделями) также структурны. Они могут быть
постоянными и временными. Структуры создаются из комбинаций элементов.
Примеры структур — "кодов" — и элементов: гены из нуклеотидов в клетке,
ансамбли из нейронов в коре, письменность в обществе, память в ЭВМ.
2. Активность: обязательное качество моделей, отражающее генерируемую
ими энергию. В виде импульса она циркулирует по связям, возбуждая другие
модели, и затухает в преодолении сопротивления связей, или даже активно
тормозится действием тормозных систем. Активность моделей и
сопротивление связей подчиняются характеристикам, в которых, в частности,
отражается способность к тренировке: к повышению энергии при повторном
возбуждении и детренированности при покое.
Источники активности: собственная энергия, генерируемая элементами
модели. Энергия, получаемая по связям от других моделей, от рецепторов
и особенно от критериев.
3. Память. Два ее вида. Временная — из активированных в данный момент
элементов. Длительная — за счет высокой проходимости связей,
объединяющих ансамбли — модели из элементов. Должны существовать характеристики
перехода временной памяти в длительную за счет повышения проходимости
связей между активированными элементами при повторном использовании.
Такие свойства разума, как образование новых моделей, их активность
и тренируемость, переменная проходимость связей, обеспечивают его
приспособление к изменяющимся уровням. Это его способность к самоорганизации
в процессе деятельности. Пределы самоорганизации ограничены, они
заложены в первоначальной структуре, в количестве элементов и связей, а также
в их характеристиках. Клеточный разум ограничен довольно жестко. Разум
организмов прогрессирует за счет проторения связей и тренировки элементов,
позволяющих использовать их в разных моделях при фиксированном
исходном числе. Разум общества не имеет принципиальных ограничений, так как
возрастает число и разнообразие элементов связей и программ.
Назначения "живых" разумов реализуются в трех генеральных программах:
самосохранении — "для себя", размножении — "для рода" и
совершенствовании — "для вида".
Оптимальность управления описывается критериями. Они представлены
специальными структурами разума — моделями, центрами, отражающими
своей активностью избранные значимые качества, — объекта и субъекта
управления, а также самих программ.
51

Система критериев:
A. Специфические критерии — качества объектов, вытекающие мз
генеральных программ. У живых разумов это потребности, отражающие качества
"себя", "рода", "племени", а через них — вида. У "технических" разумов
могут быть любые критерии.
Б. "Рабочие" критерии, необходимые для всякого развитого разума,
действующего в сложной меняющейся среде. К ним относятся: потребность
в информации, в деятельности, в свободе, в отдыхе.
B. Интегральные критерии — "приятно — неприятно". Оба компонента
заложены в характеристиках каждого отдельного критерия. Низкий уровень
контролируемого параметра — неприятно, средний — безразлично, высокий —
приятно. Сравнение критериев между собой идет через эти универсальные
составляющие. Вся деятельность разума направлена на увеличение суммы
приятного или хотя бы на уменьшение неприятного.
Значимость отдельных критериев, т.е. пределы их активности в сторону (+)
или сторону (-), характеризует разум. Это величины непостоянные. Критерии
тренируемы и детренируемы — мы говорим о свойстве воспитуемости разума.
Пределы воспитуемости по разным критериям и в целом — различны. Более
того, в процессах самоорганизации разума могут создаваться новые критерии.
Цели. Цель текущей деятельности разума — это модель будущего состояния
объекта или субъекта, выбранного по совокупности оценок-критериев для
определения этапа деятельности.
Действия по моделям сводятся: 1) к активизации уже существующих —
в результате акта вспоминания или узнавания; 2) к образованию новых
сложных объектов из простых за счет автоматического проторения связей между
одновременно активированными элементами.
Дискретность. Разум действует отдельными актами ("порциями"). Это
качество выражается в быстром повышении и быстром снижении
задействованных моделей; прослеживается на всех этажах усложнения разума — от
активизации генов до правительственных актов. Простейший пример —
цепочка безусловного рефлекса: раздражитель — возбуждение рецептора —
оценка по чувству — включение действия.
В развитых разумах сложные порции действий с моделями выражаются
в Функциональных Актах (ФА). Вот их типичные этапы.
1. Восприятие объекта — от раздражения рецепторов до создания
"временно" "первичной" его модели.
2. Анализ — распространение активности по "рельсам" связей ФА от
первичной модели:
распознание — выбор моделей вероятности совпадения (далее фигурирует
уже эта "вторичная" модель);
прогнозирование — активизация моделей по "рельсам" связей от исходного
в будущее, с вариантами вероятности;
оценка моделей по всей гамме критериев-чувств;
"желание" — из комплекса чувств включается "желание" — принцип и
мотив действия (например, "схватить", "бежать", "счесть");
целеполагание — исходя из "картины", данных анализа и мотивов действия,
выбирается цель — модель объекта, который должен быть в результате
действия;
планирование — от цели и мотива, по "рельсам" связей выбирается модель
плана действий, оцениваются требуемые усилия,— от сопротивления объекта.
Они сопоставляются с "дееспособностью" и таким образом подтверждается
(или отвергается) выполнимость ФА;
решение — включение плана действий;
выполнение действия;
оценка результата ФА по совпадению с целью.
52

Когда ФА идет по типовому плану, модели каждого действия
активизируются предыдущими действиями за счет распространения энергии по
запрограммированным направлениям — "рельсам" связей. "Паровозом"
активации является комплекс критериев-чувств, дающих мотивы — желания для
включения моделей следующего этапа. Этапы ФА делятся на внешние действия,
направленные на объекты, — восприятие, решение воздействия и
мысленные — распознавание, оценки, прогнозирование, планирование. Внешние
действия требуют больше усилий, чем действия мысленные, так как связаны
с сопротивлением объекта, мысленные же — только с активацией моделей
из памяти. При недостаточности мотивов для действия ФА заканчивается
на мысленных этапах. Таких большинство.
Инициатором ФА не обязательно является внешний раздражитель, его
может включить активированная модель из памяти — воспоминание.
ФА имеют иерархическую конструкцию. Длительные ФА состоят из
нескольких более коротких, имея частные цели и заимствуя мотивы из
"главного" ФА.
Существует конкуренция ФА. Развитый разум действует в сложной среде
и управляется многими критериями, иногда противоречивыми. Отсюда
множественность и разнонаправленность возможных ФА, даже при одинаковых
исходных условиях. Это создает трудности в доведении ФА до действия.
Чтобы обеспечить целенаправленное поведение от высших целей,
необходимо дать приоритет наиболее значимому ФА по интегральному критерию
"приятно" — "неприятно".
Это осуществляется механизмом доминирования, т.е. дополнительного
усиления главного ФА, с тем чтобы довести его до конца. Видимо, такой
механизм" присущ всем естественным разумам.
Для этой же цели в начале 60-х годов, когда создавался ОАР, я предложил
Систему Усиления—Торможения — СУТ. Она выбирает из всех моделей
самую активную и дает ей дополнительный "голчок" энергии, притормаживая
все другие. В следующий момент СУТ обязательно переключится на другую
модель, опять же самую активную. Как правило, это модель следующего этапа
начатого ФА. получившая уже энергию по "рельсам" связей. Конечно, в
реальном "живом" разуме доминирование действует как-то иначе, например, в
виде особого "рефлекса цели" или "критерия воли".
СУТ демонстрирует модельное представление важнейших психологических
понятий. "Мысль" — модель, усиленная в данный момент. Удержать ее нельзя,
можно лишь вернуться через несколько циклов. "Внимание" — механизм СУТ.
"Сознание" — цепь моделей, которые усиливаются СУТ в последний отрезок
времени и остаются более активными, чем другие. Они отражают
"координаты сознания": ощущения тела, модель "Я", важные объекты внешнего
мира — все наиболее значимое, имеющее отношение к субъекту разума и
являющееся предметом слежения.
Подсознание — взаимодействие моделей, приторможенных СУТ, но не
лишенных активности. Они реализуют простейшие ФА, осуществляют
автоматическое слежение за внешней средой и "телом". Самое же главное состоит
в том, что в подсознании между моделями циркулирует энергия, в результате
чего активность некоторых моделей повышается, и они "захватывают
сознание" — привлекают СУТ при очередном ее переключении. (Все по Фрейду!)
Степень усиления моделей со стороны СУТ неодинакова. Она определяется
силой мотивации, напряжением мышления и сопротивлением среды. Возможно,
что существует несколько ступеней СУТ — макро- и микро-СУТ,
обеспечивающих главный и подсознательные ФА.
Общий Алгоритм Разума (ОАР) — это сквозные основные свойства разума:
структурность, активность, тренируемость, критерии, дискретность, домини-
53

рование. И генеральные программы — "для себя", "рода", "вида". На каждом
этаже усложнения — клетка, многоклеточные, животные, человек, общество —
свои коды моделей, их количество, программы взаимодействия, критерии.
Они дают свои характерные качества. Для клет ки — изменчивость, для
многоклеточных — обучение, для человека — речь, творчество, для общества —
знаки и вещи, коллективный разум.
При этом все нижние структурные этажи разума продолжают действовать,
создавая фундамент для высших этажей, и в то же время обогащаясь за счет
их влияния. В разуме мозга действует не только разум нервных клеток,
но и разум общества.
Разум человека отличается от разума животного удлинением и
увеличением объема памяти, появлением программ создания моделей с большим
обобщением. Отсюда возможность творчества: каждую обобщенную модель
можно "развернуть" разными вариантами детальных моделей. И, наоборот,
по детальной модели ("картинка") можно создать много обобщенных,
различая их по уровню и принципам. Если для обобщенных моделей
придумать специальный код, т.е. знаки, слова, то не только очень сильно
возрастет количество моделей в "личной памяти", но и появится возможность
передавать обобщенные модели другим разумам. Так через сложение опыта
индивидов возникает память сообщества, в свою очередь обогащающая своих
членов. Таким образом творчество создали знаки — слова и вещи, а они были
условием для развития общества как более высокого разума со своим объемом
информации.
Используя свойство тренировки словесные модели в коре мозга,
стимулируемые обществом, приобрели значительную собственную активность и
начали конкурировать с биологическими потребностями — чувствами.
Общество как высшая система стало навязывать собственные программы своим
членам. Появилось новое качество разума — идеология — изобретенные
критерии, представляемые разуму человека.
Увеличение объема памяти и возможность обобщения моделей удлинили ФА.
При этом возросло значение двух врожденных критериев: вероятности в
распознавании и прогнозировании, а также "коэффициента будущего".
"Коэффициент будущего" представляет собой отношение значимости
будущего к значимости настоящего и выступает в качестве мотива деятельности.
Вероятность и будущее суммируются в важнейшем — "критерии реальности",
по которому проверяются все этапы ФА.
Особое значение имеют гипотезы как обобщенные модели объектов,
используемых при распознавании, прогнозировании и планировании. В этих
"гипотетических" моделях соседствуют элементы с разной степенью
реальности. Они возникают в результате творческого процесса предложений —
создания нереальных обобщенных моделей на базе реальных моделей деталей.
Творчество, обобщенные модели, слова, знаки, вещи, гипотезы, идеологии
изменили разум человека, но не уничтожили его биологическую "базу" —
врожденные потребности как основные критерии поведения.
Разум "человека общественного" связан с повышением уровня сознания.
В содержательном плане сознание представляет собой постоянное
определение себя в пространстве, времени, отношениях, как во внешнем, так и во
внутреннем мире.
Первый уровень сознания — у животных и у детей. Слежение здесь
ограничивается внешними воздействиями и ответами на них короткими ФА.
Второй уровень связан с речью, с моделями "Я" и "не Я", с добавлением
слежения за своими действиями и чувствами. На третьем уровне при
увеличении объема памяти добавляется слежение за мыслями, управление ими
("свобода воли"), а также перевоплощение в разум другого человека. Кроме
54

того, создается возможность внутренней тренировки моделей, когда мысли
сами поддерживают мыслительный процесс, не требуя внешних
раздражителей. Так начинаются искусство и наука.
Высшим этапом развития разума является "Сообщество разумных
индивидов" или Коллективный Разум. Несмотря на то, что коллективный разум
находится еще в периоде формирования, он уже является определяющим
фактором будущего планеты. Разум общества представляет людей,
объединенных кодом сигналов, потребностями совместной жизни, он включает
техническую и информационную сферы. В перспективе — Искусственный
Интеллект, уже независимый от биологии. Однако пока общество все еще остается
привязанным к человеку с его потребностями, которые, правда, уже
подправлены идеологиями. Законы ОАР можно проследить в деятельности
правительств и организаций, хотя они еще маскируются человеческим разумом.
Специфические коды общества — это сигналы — язык, письменность, вещи;
ФА представлены общественными движениями.
Каждая форма реализации ОАР — от клетки до общества — заслуживает
особого рассмотрения, но я ограничусь лишь несколькими общими
замечаниями о разумности. Теоретически разумно, когда управление
соответствует критериям. Практически все универсальные разумы, действующие
в сложной и изменчивой среде, поступают лишь относительно разумно. Это
объясняется их тремя недостатками.
1. Ограниченность: модели разума всегда проще среды. Для компенсации
нужно много моделей разной обобщенности.
2. Субъективность: все этапы ФА идут под управлением критериев-чувств-
потребностей. Но они сами по себе противоречивы, изменчивы и поэтому
искажают активность взаимодействующих моделей. Отсюда погрешности.
Исправить их частично можно повторным рассмотрением объектов при
изменившемся состоянии чувств.
3. Увлекаемость: односторонняя тренировка, творчество при некоторых
воздействиях могут изменить соотношение критериев, исказить реальность
и собственную активность моделей вплоть до потери адекватности ФА, до
патологии.
Все эти недостатки особенно характерны для разума живых существ. Дело
в том, что эволюция создала его для оперативного реагирования в
коротких отрезках времени при меняющейся среде и критериях. Поэтому модели
качественны, отрывочны и статичны, состоят из отдельных картин,
отражающих действительность фрагментами с разной обобщенностью.
Объективная количественная модель (действующая) сложного объекта, к которой
должна стремиться наука, в живом разуме невозможна из-за особенностей
"порционного" восприятия и анализа объектов. Такую модель можно создать
путем синтеза из фрагментов в компьютере.
Мы создали так называемые эвристические модели систем "типа живых" —
от клетки до общества. Порядок создания таких моделей следующий:
качественная гипотеза о структуре и функциях объекта;
поиск количественных данных из литературы;
подстановка недостающих данных "по интуиции";
отлаживание действующей модели на компьютере с коррекцией данных;
исследование модели с целью определения степени соответствия объекту;
проведение экспериментов на объекте для уточнения сомнительных данных
и получения недостающих.
Дальше следует новый круг уточнения модели, а может быть, и построения
совсем новой, в том случае, если первая гипотеза не подтвердится.
В результате исследований и моделирования эвристическая модель
постепенно приближается к реальной, которая должна представлять собой теорию
объекта.
55

Искусственный интеллект. Начиная с 1963 г. в нашем отделе ведутся
работы по созданию ИИ. Они были задуманы для обоснования гипотезы об
ОАР и лишь потом приобрели характер технической разработки. ИИ
моделируется на так называемых семантических сетях, где каждый элемент
имитирует модель структуры объекта, его действия, чувства, генерирует
собственную активность. Они объединены связями с разной проходимостью.
Все модели замыкаются на СУТ. Деятельность "Разума" выражается в ФА —
движения по лабиринту: "препятствия", "враги", "пища" — под воздействием
потребностей-чувств. Сначала разум воспроизводится на цифровой матине,
пересчитывающей в каждый такт времени уровень активности всех элементов
и движения энергии по связям с использованием СУТ (A.M. Касаткин и
Л.М. Касаткина, С.А. Талаев). В последующем — на физических элементах.
Результатом этой работы, проведенной под руководством Э.М. Куссуля,
явилось создание мощного нейрокомпьютера в перспективе с очень большим
количеством элементов и связей, с возможным их расширением за счет
ансамблей. Конечно, это устройство не назовешь разумом, но в нем
продемонстрированы все его свойства: сознание, подсознание, тренировка,
самоорганизация, мысли, желания, чувства. Впереди широкие перспективы,
связанные с миниатюризацией элементов сетей.
И еще один философский вопрос: что есть Истина? Истина — это модель
с разными кодами, разным соответствием объекту, разным обобщением, но
только относительная, т.е. недостаточная, если дело касается сложных систем.
Абсолютная истина применительна лишь к простым системам.
Доказательство истины в построениях моделей и исследованиях с
максимальным приближением к оригиналу. Понимание разумом "чужой" истины
состоит в поиске в памяти максимума своих моделей, соотносимых с новой,
"чужой". "Принятие" "чужой" истины выражается в совпадении оценок своих
и чужих моделей. Достаточность понимания и принятия проверяется
специфическим критерием разума.
Человек
Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к
творчеству. Производным этих качеств явилось общество (как высшая система),
породившее материально-технический прогресс и идеологию. Оно изменило
природу человека, однако лишь в ограниченных пределах.
Основная задача наук о человеке и обществе — выяснить, с одной стороны,
насколько человек биологический формирует идеологии и НТП и, с другой
стороны — насколько общество изменяет его биологию. Еще: как на этих
отношениях отражается природная среда и как на нее влияет общество. При
этом нужно учесть, что вся деятельность людей и общества подчиняется
Общему Алгоритму Разума (ОАР).
Схематически модель личности, т.е. отношений человека и общества, можно
выразить в алгебраических уравнениях. "Труд" — "плата" — это две
характеристики "общества" — "плата" и "тяжесть" в зависимости от количества
труда. "Плата" — "чувство". В уравнениях выражаются зависимость
"приятного", или его количество, от оплаты и неприятного от утомления. При
низкой "плате" характеристика проходит в зоне "неприятного", по мере
повышения "платы" она может подняться до "О" и дойти до максимума
"приятного", до удовлетворения "притязания". "Чувства" — "труд" — здесь
происходит суммирование "чувств", вызванных "платой" и утомлением от
напряжения "труда". На этой нелинейной характеристике можно найти точку
максимума, которой на оси абсцисс соответствует количество труда, а на оси
ординат — Уровень Душевного Комфорта, УДК в зоне "приятного" или
"неприятного".
56

Такие же характеристики-уравнения можно составить для всех видов
деятельности. Например, общественного и домашнего труда, отдыха,
развлечений, общения. В них могут суммироваться разные платы от общества и
чувства от удовлетворения разных потребностей. Особенно важно
моделирование общественной деятельности — высказываний и поступков. Количество
высказываний дома, в коллективе, на митингах по условной шкале
соотносится с чувствами-мотивами, выражающими недовольство "платой" отношения
с правительством, убеждения. Обратной связью, стимулирующей или
тормозящей вые называния, служит реакция поощрения или порицания со стороны
"адресатов" — правительства или общественных групп.
Модель из приведенных уравнений представляет собой самое большое
обобщение по времени множества ФА разнообразной деятельности человека.
Ее усложнение идет по нескольким направлениям: чувства от "платы"
учитывают ее динамику — возрастание или уменьшение со временем — это
"надежды" и "разочарования". От адаптации изменяется значимость
потребности-чувства и уровень притязаний. В результате напряженного труда
повышается тренированность и соответственно меняется характеристика
утомления. Следует отметить, что сумма чувств от разных видов деятельности
не может превышать некоторого предела, после которого тормозятся
второстепенные потребности. Все эти детали учитываются в моделях общества,
включающих психологию социальных групп.
В связи с этим выскажу несколько соображений о биологической природе
человека.
Люди очень различны. Мы попытались исследовать этот вопрос. По
экспертным оценкам специалистов, в частности, получилось, что 10%"сильных" в 3 раза
сильнее 10% самых "слабых". Такие же примерно различия были определены
и по значимости потребностей. Различие людей по способностям к обучению,
видимо, еще больше. Силу и слабость мы определяли- по способности
к напряжениям, что выражается в модели характеристикой утомления и
зависимости от количества труда.
Сфера мотивации является производной от критериев разума. Мы делим
мотивы на потребности, мораль, ценности, убеждения и отношения. Все они
выражаются чувствами.
Сначала — о потребностях. Главные из них — производные от инстинктов,
выражающих более общие биологические программы "для себя", "для рода",
"для вида" Кроме того, существует много вспомогательных критериев,
обслуживающих Алгоритм Разума — переключение этапов ФА, механизмы
сознания.
Психологи выделяют несколько сот чувств, что для модели совершенно
неприемлемо. Большинство из них являются производными от комбинаций
основных потребностей в сочетании с ОАР и отметками времени.
Характеристики потребностей по показателям представлены в таблице N 1.
Значимость отражает активность той или иной потребности в сравнении
с другими. Адаптация — ее изменчивость при изменениях "подкрепления",
"плат" — общества.
Большие исходные различия в характеристиках отражают их раннее или
позднее происхождение на этапах эволюции. Например, общественные и
"интеллектуальные" потребности появились позднее биологических
потребностей самосохранения, размножения и отбора.
При жизни животных в естественных условиях "уровень напряжения"
разных потребностей, т.е. стойкое повышение значимостей, зависит от цикла
размножения и воспитания детенышей, условий среды, времен года, наличия
пищи, врагов, размера стаи. Обычно превалирует какая-нибудь одна
потребность и на ее фоне динамично меняются активности других,
обслуживающих текущие ФА. Особенно важны возрастные изменения активности
57

Та блица 1
Потребности
Название чувства
Значимость
по
максимуму приятного
Адаптация к
приятному:
повышение
притязаний и
значимости
Значимость
по
неприятному
Адаптация к
неприятному:
снижение
притязаний
Степень
разнообразия
типов
Материальная
потребность (жадность,
голод,
собственность)
Безопасность (покой,
боль)
"Семейная" потребность
(секс, любовь к
детям)
Общественные
потребности

Лидерство-подчиненность
(самоутверждение, свобода,
вера авторитетам)
Общение
(самовыражение,
эгоизм-альтруизм, подражание)
Интел л е кту ал ьная
потребность (любо-
Большая
Малая
Большая
Большая
(власть)
Средняя
(эгоизм)
Средняя,
малая
Большая
Большая
Малая
Большая

(властолюбие)
Малая (?)
Средняя
Большая
(голод)
Большая
(боль)
Большая
(горе)
Средняя
(подчинение)
Средняя,
малая
Малая
(скука?)
Малая
Малая
Средняя
Хорошая
(привыкание
к
подавлению)
Средняя
Хорошая
Небольшая,
средняя
Средняя
(трусы,
храбрецы)
Малая
Большая
("вожди",
"рабы")
Большая

(общительные,
замкнутые)
Большая
(разные спо-
знательность, скука)
Потребность в
деятельности и труде
Малая
Потребность в играх Средняя
Средняя
Большая
Малая
Малая
Средняя
собности)
Большая
(трудоголики
и лодыри)
Средняя
потребностей: психика молодых людей и старых биологически различна.
Адаптация выражается в основном в увеличении притязаний, когда
сохраняется стабильная, особенно высокая "плата". Привыкание к "потерям" —
к низкой "плате" в виде уменьшения притязаний — так же имеет место, но
только до определенной степени, пока не затрагиваются жизненные интересы,
например, голод или угроза жизни.
"Коэффициент реальности будущего" играет существенную роль в
потребностях, отражая будущее в чувствах настоящего времени с учетом
вероятности его свершения.
Я попытался получить количественные характеристики психики, а также
"вычленить" биологического человека из социального методом экспертных
оценок. Для этого в "Литературной газете" в июне 1990 г. была напечатана
анкета, составленная по моей гипотезе. Была цель — выяснить мнение
специалистов — психологов, социологов, педагогов, врачей и тех, кто когда-
58

нибудь задумывался о природе человека. Мы получили около 4 тыс. ответов.
Привожу некоторые данные из них.
Воспитуемость мне представляется в изменении изначальной значимости
потребности, т.е. чувствительности ее центров в мозге. Она реализуется
посредством тренировки в раннем возрасте. Наши респонденты оценили
воспитуемость крайне низко — всего в 25%. Это значит, что очень жадного
не сделать добрым, возможно только снизить жадность.
Общественные потребности являются биологической основой этики —-
с этим согласились полностью 56% респондентов, частично — 26%, отвергли —
18%. То, что эгоизм превалирует под альтруизмом в 10 раз, не отрицал никто.
Количественную меру эгоизма в цифрах мы получили следующую: люди
в среднем готовы постоянно отдавать своим детям 5% дохода, детям своего
города — 1,5%, своей страны — 1%, детям в Африке — 0,1%. То, что эгоизм,
как и властолюбие, связан с лидерством — признали 80%, а то, что культура
сдерживает эгоизм, — 81%. Как выяснилось, в коллективе эгоизм
уменьшается незначительно, но коллективизм в принципе ценится: ради хорошего
коллектива люди готовы пожертвовать 7% дохода (образование на это
не влияет). Только 40% согласились с тем, что у слабых есть потребность
объединяться против сильных. Потребность в вере ощущает 71%
респондентов, инстинктивную враждебность к чужим признали 48% и не признали 8%.
Что касается агрессивности, то ясности получить не удалось. Наличие
чувства справедливости допускают 59%, его отсутствие — 37%. Потребность
в правде подтверждают 63%, отрицают — 18%. "Биологическую совесть"
признали 44%, 37% респондентов отнесли ее к убеждениям.
Эти сведения хочу дополнить экспертными оценками школьников.
В 1989 г. В.В. Кольченко по моему заданию напечатал в "Учительской газете"
анкету и получил 500 ответов и списки почти 10 тыс. учеников. Были оценены
в баллах: сила характера, способности, любознательность, лидерство,
общительность, щедрость, доброта, совестливость, степень воспитуемости этих
качеств и влияние семьи. По экспертным оценкам дети были разделены на
три группы: сильная, средняя и слабая. Были подсчитаны статистики и
корреляции между качествами. Сильные ученики составили 20—28%, слабые —-
10—16%, остальные — средние. В старших классах эти показатели снизились
почти на одну четверть. Способности непосредственно связаны с
любознательностью и силой характера. Лидерство — с общительностью, но не с
совестью, добротой и щедростью. Эти качества выделяют детей с повышенной
нравственностью. В хороших семьях больше детей совестливых. Воспитание
меньше всего влияет на характер и лидерство. В целом эти оценки
подтвердили мнение наших респондентов из "Литературной газеты" о
биологическом человеке.
В сферу мотивации, кроме биологических потребностей, входят
убеждения. Я определяю их как словесные формулы с чувственным значением,
оценивающие мир и определяющие действия. Исторически, наверное,
первобытные люди сначала научились выделять свои чувства в сознании и
обозначать их словами (как и объекты внешнего мира). Затем благодаря речи
индивидуальный опыт стал коллективным: теперь уже сообщество стало учить
своих членов распознавать понятия и оценивать их по шкале "приятно—
неприятно", "хорошо—плохо". Натренированный повторением комплекс
выбранных понятий превратился в идеологию общества, а ее отражение
в разуме индивидов — в убеждения. Так слово стало чувством и средством
воспитания.
Значимость убеждений по сравнению с потребностями наши респонденты
оценили низко — около 30%. Видимо, эта величина очень различна:
вспомните фанатиков, готовых на смерть ради отвлеченной идеи. Но таких ничтожно
мало.
59

В чувственную сферу входят и отношения, т.е. этика: симпатии и антипатии
с их крайними проявлениями любви и ненависти вплоть до агрессии. Чувства
"отношений" существуют первично в центрах и выражены в желании
"приблизиться", коснуться или отделиться, даже уничтожить. Их активность
переносится по связям на модели-объекты отношений — людей, животных и
даже предметов. Одни связи врожденные, это симпатии к родственникам и
антипатии к "чужим". Другие формируются в процессе взаимоотношений,
подчиняясь "чувству справедливости". Действия оппонента, порождающие
приятные чувства (улыбки, ласки), закрепляются условными связями и
симпатиями и стимулируют соответствующий ответ. К сожалению, мы не смогли
количественно оценить значимость отношений в мотивации, кроме
обобщенного качества: эгоизм — альтруизм.
Разумеется, к этим цифрам нужно отнестись с осторожностью, поскольку
нелегко вычленить биологического человека из социального и оценить
субъективное! ь эксперта. Но в целом они подтвердили мои предположения:
человек по природе — больше плохой, чем хороший. Если верить этологам —
хуже обезьяны. Радикально переделать его природу можно только
генетической хирургией, а возможности общественного воспитания довольно
ограничены.
Сфера знаний. Это модели в коре мозга, длительная память разума.
Возможно, есть некие смутные врожденные модели-образы, включая и
"впечатывание" в первые дни жизни (империдинг), но абсолютное большинство
знаний приобретается обучением. Разнообразие огромно, зависит от
способностей и условий. Источники — природа и общество — неисчерпаемы.
Память реализуется за счет "клеточного разума" нейронов коры мозга
и их способности объединяться в ансамбли-модели. Специфика моделей —
в иерархии обобщенности и обязательных связях с моделями критериев —
центрами потребностей в подкорке и словесными формулами убеждений.
А также с центрами реальности — масштабами времени и вероятностями.
Очень важно деление моделей на образные и знаковые — буквы, слова,
цифры. Основными — биологическими — являются образы, слова —
вспомогательными. Однако именно они определили прогресс разума, обеспечив
выделение и маркировку обобщенных образных моделей. Без слов они бы
не удержались в памяти, поскольку их разнообразие и протяженность
очень велики, а границы нечетки.
В ФА параллельно используются образы и знаки. За словесными мыслями
в сознании, как тени в подсознании, следуют умеренно активированные
модели образов. И наоборот. Превалирующая активность того или иного
массива моделей зависит от специфики материала и от субъекта. Тем более,
что доказана разная локализация в мозге. Правое полушарие
преимущественно манипулирует образами, левое — знаками и логикой.
В целом различия людей по знаниям неизмеримо большие, чем по чувствам-
мотивам.
Действия с корковыми моделями — движение активности, выраженной
нервными импульсами. Это и есть "механика" разума. Она подчиняется
алгоритму Функциональных Актов (ФА). Большинство их остается
незаконченным и проявляется лишь мыслями. Только некоторые доводятся до
движений — от незаметных сокращений языка и гортани, сопровождающих
внутреннюю речь, до двигательных актов скелетных мышц, направленных
на внешний мир.
Следует выделить общий уровень активности мозга — как некий
интегральный фон, полученный от суммы импульсов нейронов, а особенно СУТ.
Главный его регулятор, как считают нейрофизиологи, находится в
ретикулярной формации ствола мозга. В основе активности — тонус чувств и
убеждений. Высшее проявление — в эмоциях. Они имеют свои специфические
60

программы — для радости, гнева, ужаса, горя, включающие не только мозг,
но и эндокринную систему.
Психологи описали много состояний психики, большинство из них можно
представить в моделях интеллекта. Важным является принцип
структурности функций и свойство тренируемости нейронов. При всем том любые
модели можно натренировать, выводя их за пределы целесообразного
сотрудничества с другими, а именно оно определяет гармонию между индивидом
и обществом. В этом случае мы говорим об отклонениях поведения вплоть
до психических болезней. Основания такого явления лежат во врожденных
особенностях мозга, а чаще в неадекватных природе воздействиях общества.
На этой почве происходит самоорганизация: возникновение избирательной
активности некоторых нейронных моделей, заканчивающейся их
перетренировкой. По такому принципу развивается не только патология, но и
различные увлечения, вплоть до талантов.
Главное отличие человека от животного — творчество: создание в коре
мозга новых моделей и физическое их воплощение в произнесении слов,
а дальше — в знаках и вещах. По существу какое-то творчество происходит
постоянно в любом разуме — мысли очень редко повторяют себя в точности,
обычно с вариантами. Работа мысли идет непрерывно: анализируются
воспринятые рецепторами картины, примеряются для них ФА, как правило,
нереальные. В интервалах восприятия и анализа вспоминается прошлое, и вновь
подвергается анализу, как действительное.
Особенно интенсивна мыслительная работа на высоких уровнях сознания,
где идет непрерывное слежение за мыслями и целенаправленное управление
ими. В частности, над творческими ФА, стимулируемыми чувствами, а чаще
направляемыми активностью, натренированными ранее словесными или
образными моделями. Новые мысли, в свою очередь, запоминаются в меру их
значимости для решения поставленных (изобретенных) задач.
Непременным элементом творчества является воспроизведение мыслей
в физических моделях — в текстах, рисунках или даже в вещах. Так
"мыслительные" модели приобретают самостоятельную жизнь, спасают себя от
забвения и одновременно становятся объектом восприятия и источником новых
мыслей для совершенствования уже воспроизведенного.
Так живут творческие личности, непрерывно тренируя свой мыслительный
аппарат и получая от этого наслаждение.
Отдельно скажу о сфере подсознания. Она играет большую роль
в поведении человека, однако, по моему мнению, все же меньшую, чем та,
которую ей отводил Фрейд. Как отмечалось выше, движение активности по
моделям коры постоянно выдвигает модели претендентов на захват СУТ,
с тем чтобы одна из них вышла в сознание. В этом сила, "стихия"
подсознания. Но сила эта не беспредельна. Модель, активированная СУТ в данный
конкретный момент, посылает активность другим моделям, связанным
логикой с первой, например ФА. Они получают преимущество перед другими
моделями из подсознания; у такой модели больше шансов стать следующей
"мыслью". Поэтому при высоком напряжении СУТ идет, в основном,
логическое упорядоченное мышление.
"Дикие" образы и мысли появляются в моменты ослабления напряжения
СУТ или по окончании ФА, Обычно случайные мысли малоценны, но иногда
всплывают модели, представляющие результат подсознательного творчества,
например, перебора вариантов ответов на поставленную сверхзадачу. Тогда
и возникают "эврики"! А также проявляется интуиция. Без знаний ни то ни
другое невозможно.
Особенно "расцветает" подсознание во время сна, когда главная макро-СУТ
заторможена, а центр реальности вообще отключен. Тогда идет борьба между
моделями, генерирующими собственную активность; берут верх модели,
61

связанные с центрами наиболее напряженной потребности. Они
устанавливают главенство над другими, привлекая микро-СУТ и обеспечивая некоторую
связность событий в сновидениях.
Роль подсознания зависит от уровня сознания — она меньше при высоком
третьем уровне, поскольку он характерен слежением за мыслями.
Личность человека можно определить сочетанием таких факторов, как
сила характера, значимость потребностей и убеждений, система отношений,
информированность, общественный статус. Последний включает показатель
обеспечения важнейших потребностей в сравнении со средними по обществу
величинами. Это — материальное положение, власть-подчиненность,
образование или напряжение, информативность труда, уровень свободы и прав,
а также организованность группы, к которой принадлежит индивид.
Комплекс состояний ("роль") формирует социальные чувства: лидерство или
ущемленность, непосредственно влияющие на отношения в обществе, а также
восприимчивость к той или иной идеологии.
По каждому пункту можно составить количественные градации и таким
образом численно определить — человека — представить его самую
обобщенную модель. Хотя разнообразие индивидов бесконечно, но для целей
социального моделирования все же можно сделать обобщения по роли в
обществе и по типам. Не следует, правда, преувеличивать эти схемы, поскольку
пределы самоорганизации (т.е. изменения в процессе развития) весьма
значительные. Они еще более возрастают в периоды нестабильности в обществе.
Поэтому так ограничены возможности предсказания в психологии и
социологии. Ограничены, но все же возможны.
Чем живет современный человек? Насколько он отличается от тех, что жили
несколько тысяч лет назад? Нельзя ответить просто: очень различны
общественные системы и соответственно различны люди. Однако не стоит
преувеличивать разницу. Разный труд, разные мысли, тем более что они
главным образом словесные. Но так ли уж различны мотивы?
Удовлетворение потребностей осталось основным содержанием жизни. Изменилось их
соотношение, но и то не у всех. Еще есть бедные народы, они живут почти
примитивной жизнью. Но и для богатых народов главное осталось — питание,
размножение, семья, общение, помощь ближним, защита от опасностей,
информация, развлечения. Для очень немногих — творчество, функция,
управления другими людьми.
Осталось условие удовлетворения этих потребностей — труд, напряжение,
преодоление зависимостей и препятствий. Очень усложнились только мысли
и ФА. Сколько же места в поведении занимает реализация убеждений? Думаю,
что немного — 10%. Но даже в этих десяти процентах присутствуют все те же
потребности: лидерство, общение, жадность, подражание.
Хорошее общество то, в котором лишь у немногих его граждан
напряжение потребностей "зашкаливает" на показателе "несчастье". Но
перетренированные потребности встречаются, несомненно, чаще, чем в первобытной
"орде" (по Фрейду). Это личности акцентированные на власти, жадности,
сексе, редко — на творчестве. Но не они все же определяют лицо большинства,
а ординарные граждане. Физически большинство из них детренированы
материальной культурой, одержимы мнимыми страхами. Но, тем не менее, не
думаю, что род человеческий ослаб в чисто биологическом смысле.
Вопрос о разуме: конечно, он возрос. Но так ли уж если в среднем? И у
многих ли сильно? Сколько процентов поднялось до третьего уровня сознания?
И скольким из них достало мудрости преодолеть свою природу? Более того,
удалось ли этим мудрецам существенно изменить общество людей, если
не считать развития технологии?
На все эти вопросы должно дать ответ изучение общества.
62

Общество
Общество — высшая система, стоящая над человеком. Очень трудно
разделить человека и общество, потому что прямые и обратные связи
одинаково важны. По мере развития цивилизации вес общества в этой связке
возрастает и человек все более превращается в "элемент" высшей системы.
Большинство людей утратило непосредственную связь с природой и не может
выжить в одиночестве. Так же теряли свою независимость и клетки в
процессе формирования многоклеточных организмов.
Малое сообщество людей задано генами наших предков. Небольшие стаи,
состоящие из семейных ячеек, объединенные потребностями стадного
инстинкта: общения, лидерства, самоутверждения, подчиненности, подражания.
Плюс — немного сопереживания.
Эволюция (первобытной) стаи началась с разума: удлинилась память,
появились программы создания обобщенных моделей. Затем расширилось
творчество: возникли орудия и слова. Они и стали "неорганизменной"
основой новой высшей системы. Дальнейшее развитие шло двумя
взаимозависимыми потоками: ростом разнообразия техники и обогащением речи.
Общество существовало благодаря отношениям "справедливого" обмена.
Прогресс выразился в его детализации. Например, сколько труда отдавать
за собственность, сколько подчинения вождю за руководство и безопасность.
Одновременно множились предметы обмена, расширялись его пространство
и временные границы. Речь, оружие и собственность увеличивали
возможности управления и выживания, и возможность реализации властолюбия
вождей. Стая превратилась в племя, затем — в народ, в страну, отграниченную
от "чужих" своим языком, традициями, идеологией, самоутверждением
властителя.
Первая идеология, настроившаяся на стадный инстинкт, выражалась
запретами — "табу". Они ограничивали разрушительные для большого
сообщества "изобретения" разума: ложь, воровство, убийство. Для укрепления
"табу" создавали авторитеты — богов.
Суть дальнейшего развития идеологии состоит в выборе одного из
альтернативных понятий, имеющего базы в противоречивых потребностях и
Алгоритмах Разума и обозначенного словами. Далее следует тренировка слов
посредством распространения их среди людей, пока фраза не станет
критерием поведения, поведения, сравнимого с врожденными чувствами. Такие
альтернативы уже назывались. Равенство — неравенство. Собственность —
общая или личная. Право на власть сильного, или богатого, или умного.
Настоящее — будущее. Эгоизм — альтруизм. Индивид — коллектив.
Агрессивность — терпимость. Труд — отдых. Наконец, материя — Бог.
Направление детализации идеологии идет от простых понятий морали (запрет,
долг, совесть, грех) к политике (например, единовластие или демократия).
Связь идеологии с развитием технологии, а, следовательно, с разделением
труда, собственности, власти и подчинения — обязательна, но не жестка.
Общество можно увести в сторону от самых разумных решений. Правда,
неоптимальное управление по закону естественного отбора рано или поздно
приведет сообщество к поражению в соревновании с другими ему
подобными. Но это будет потом.
Идеологию можно обозначить как комплекс идей (моделей), воплощенных
в законах и государственном устройстве, объясняющих и регламентирующих
поведение граждан.
Самые общие критерии оптимальности общества.
1. "Счастье граждан" или "благо народа". Если рассматривать их по модели
личности, то следует говорить о суммарном УДК и его распределении
63

в социальных классах и группах. Показатель зависит от степени
удовлетворения потребностей граждан с учетом их неодинаковых значимости
и притязаний.
2. Устойчивость против распада в результате внутренних конфликтов.
Сюда же нужно отнести "прогресс", т.е. экономическую эффективность,
поскольку приращение "плат" необходимо для противодействия адаптации.
Конечным выражением этого критерия является условие выживания
человечества в его отношениях с природой. Детализация критериев зависит от
степени созревания общества, в конечном счете — от НТП. Государственное
устройство, которого требуют граждане, навязывая свою идеологию, не
обязательно совпадает с оптимальной. Действуют групповые интересы в
сочетании с недостаточной разумностью.
Подход к проблеме оптимизации идеологии мне видится через модели
общества, включающие психологию. Принцип модели состоит в выделении
двух основных "координат", отражающих главные линии отношений граждан:
собственности и власти. Но оси координаты х откладывается процент
личной собственности граждан в общих фондах страны. По оси у отражается
система власти — от тирании до идеального народовластия, — выраженная
в условных "процентах свободы". Это» значит — через "хунту" партаппарата,
через выборного президента, внутрипартийную демо кратию с одной партией —
до полного плюрализма. Любой государственный строй можно представить
точкой с двумя координатами (х и у).
В качестве третьей координаты z взят уровень экономики, выраженный
производством и потреблением на душу населения (ВНПд).
Другие показатели, отражающие этику, религию с большой вероятностью
выводятся из комбинации главных координат.
Исследование оптимальности идеологий мы проведем по упрощенной
модели государства, изолированного от других государств. Она включает:
1) модели личности и социальных групп — рабочих, специалистов,
управляющих и отдельно — правительства; каждая группа иногда делится на типы —
сильные, средние, слабые;
2) "фонды" — средства производства;
3) по линиям связей циркулируют — труд, вещи, а также "высказывания",
пропаганда, запреты, наказания.
Обществу, взятому для исследования, задаются три конкретные
координаты (х, у, z) — собственность, власть и экономика — ВНПд. Они
предусматривают распределение населения по социальным группам, примерные шкалы
"плат", нужные для модели личности, и условия — доход, утомительность
труда, безработица, пропаганда, а также ограничения на "высказывания".
В "выходы" для социальных групп мы включили — напряжение труда,
"высказывания" — недовольства правительством, отношения к другим
социальным группам ("классовая борьба"!), убеждения. "Труд" формировали по
шкале "плата", условия, мотивы и тренированность. При этом притязания
и значимость чувств, т.е. состояние потребностей и убеждений, задавались,
исходя из социальных условий.
Для того чтобы определить суммарное "недовольство" помимо
"высказываний", следует учитывать еще "чувства" данной социальной группы,
соотнесенные с "чувствами" других групп. Значимость роли в обществе и
притязания на нее зависят от идеологии и организованности группы —
самосознания класса, а также от подавления свободы со стороны государства
и адаптации к несвободе.
В модель общества включается "личность правительства". Ее "выходы",
если не включать отношения с другими странами, таковы: высказывания
граждан, состояние экономики и экологии. "Чувства" правительства те же,
человеческие: престиж, лидерство, жадность, страх. Значимость идеологии
64

выше, чем у рядовых граждан. "Выход" правительства составляют
управление экономикой, пропагандой и ограничения свобод. Финансы делятся,
исходя из приоритетов — критериев — чувств.
Вся модель общества рассчитывается по тактам времени (по пять лет),
начиная от некоего исходного состояния. Модель в принципе создавалась для
выяснения влияния психологии реального человека на координаты идеологии.
Она не предназначалась для отражения быстрых изменений в обществе,
например революций. Цифры для модели взяты из статистик и анкет.
Важнейший критерий для сравнения идеологий по координате
собственности — экономическая эффективность. Лучший ее показатель — темпы
прироста производства и потребления. Общеизвестно, что экономика создается
трудом, инициативой и бережливостью. Максимум личных мотивов для всего
этого лежит в частной собственности. Коллективная .собственность и
коллективный труд, как выражение идеи равенства, неэффективны. При них сильные
не напрягаются, они ориентируются на слабых. Убеждения, "сознательность",
действуют только короткое время. Мотив — лидерство — является
производным от неравенства, вызывает на соревнование сильных и возбуждает зависть
у слабых. Голод и страх — тоже стимулы труда, но слабее двух первых.
Они имеют значение только в бедных сообществах, при низких ВНПд.
Также и любознательность значима в мотивах только для специалистов.
Особенно важна мотивация управляющих. При социализме отбор
управляющих относится к сфере власти со всеми ее дефектами. При расчетах
видно, что оптимум по координате х приходится на 70—80% частной
собственности и на 20—30% — государственной. И это при любом состоянии других
координат.
Вторая координата идеологии — власть. Ограничения и принуждения —
главное звено управления обществом. А при тоталитаризме — единственное.
Для него можно составить такую цепочку: вождь — партия — организации —
народ. При демократии зависимости выглядят иначе: правительство —
организации — граждане. Последние два звена неоднородны, состоят из различных
социальных групп и партий. У каждого из этих "субъектов власти" должны
быть свои координаты идеологии, свой уровень интеллекта, а также должны
быть представлены отношения, средства воздействия на социальных
партнеров. Власть и подчинение основаны на лидерстве, авторитете, страхе и
убеждениях. Сопротивляемость — на свободе и самоутверждении лидеров из
состава подчиненных. Гармоничному обществу нужно единство идеологии
всех звеньев. Это едва ли когда-нибудь бывает.
При тоталитаризме устойчивость и даже некоторая гармония общества
(у нас в социализм верили 80—90% граждан) достигается массовой
пропагандой, "железным занавесом" на информацию извне и откровенным
террором.
Сильная единоличная власть на какое-то время может иметь
преимущества в бедных, с низким уровнем культуры странах. В самом деле, за
обещание порядка, гарантию минимума социальных благ можно заплатить
свободой. Тем более, что потребность в свободе очень "капризна". Во-первЫх,
она разная у людей со слабым характером и у людей с сильным
характером. Во-вторых, зависит от личной собственности и культуры. В-третьих,
к "несвободе" довольно легко приспособиться.
Качество тоталитарного управления со временем неминуемо ухудшается.
Например, ЦК обновлялся исключительно путем кооптации. Каждый
партийный функционер, боясь потерять свое место, подбирал помощников, а затем
и преемников заведомо глупее себя. В результате — постепенное, с каждым
новым поколением оглупление властной элиты.
В плюралистическом, богатом обществе расхождения в идеологиях
неизбежны. Они компенсируются конечным материальным интересом и сохра-
3 Вопросы философии, N 6 65

нением свободы граждан. Однако при этом разум правительства вынужден
"опускаться" до уровня партий и средних граждан. Если расхождения
в убеждениях расширяются, то приходит новое правительство со своим
вариантом идеологии, который более подходит массам. Это нормальная
картина демократии с ее обязательными "волнами" симпатий и антипатий.
Гораздо сложнее положение с демократией в странах, где собственность
сосредоточена в руках горстки богатых людей или государства. В этом
случае демократия не может обеспечить устойчивости общества. Дело в том,
что демократические законы создаются, как для защиты жизни, свободы
граждан, так и для защиты частной собственности. Естественно, эти законы
больше значат для тех, кто имеет собственность. Вывод: степень
оптимальности демократии определяется удельным весом частной собственности
в обществе, а следовательно, и культурой граждан. Только это гарантирует
ответственность избирателей, парламентариев и устойчивость строя.
Третья координата модели общества z — уровень экономики. Данная
координата очень важна, так как удовлетворяет потребности в
собственности, защищенности и информации, Фактически именно уровень экономики
выбирает две другие координаты идеологии, хотя и допускает значительный
разброс. Мы исследовали области х и у при различных z — ВНПд, при
которых предположительно возможно устойчивое общество. Кроме того, для
полюсов устойчивости предположены пределы экономического роста. Сравним
три степени z\ богатые страны — около 10000 долл/душу, средние — 2000,
бедные около 500. Получились примерно такие пределы полюсов
устойчивости обществ (табл. 2). При деспотизме и бедности можно удержать
любые формы собственности, но с ростом богатства и культуры деспотизм
рухнет сам. Плюралистическая демократия устойчива только в
высокоразвитых странах. Для бедных доступна лишь "усеченная демократия" —
с избирательными цензами или президентским правлением. При социализме
невозможно достигнуть очень высоких ВНПд, гак как система не
обеспечивает мотивов труда для эффективной экономики. Если при этом все же удается
установить демократию, то граждане со временем потребуют частной
собственности.
Та 6 л и ц а2
ВНПд
Границы допустимой
свободы (у)
государственной
собственности (я)
Возможный прирост ВНПд
Бедные страны
(около 500 долл/душу) в %
0-20
10-90
2-0
Средние страны
(около 2000 долл/душу)
в %
20-60
. 20-50
3-2
Богатые
страны (до
10 000
долл/душу)
в%
70-100
30-40
7-3
Гораздо труднее определит ь другой показатель опт имальности идеологии —
"счастье граждан". Уж очень разный этот показатель у бедных и богатых,
старых и молодых, неграмотных и высокообразованных. Есть предложения на
этот сиет: "качество жизни", "коэффициент гуманизации". Они основываются
на детской смертности, продолжительности жизни, состоянии
здравоохранения, образования и пенсионного обеспечения. Все показатели
пропорционально ВНПд, достигая максимума при уровнях государственной
собственности около 25—40%. Это как раз столько, сколько нужно государству, чтобы
66

обеспечить "гуманизацию". Разумеется, есть нюансы в распределении УДК
по группам и по типам. Оптимальность идеологии выражается в
способности достигнуть богатства страны. Оказывается, бедным странам очень
трудно вырваться из бедности, нужны не только начальный капитал, но и
образование, тренировка народа. А это процесс длительный.
Есть ли связь между идеологией и разумом общества? Как уже упоминалось
"мощность" разума — это количество и обобщенность моделей субъекта,
объекта, действий, а также разнообразие критериев, творчество. Разум
общества еще не достиг той степени централизации, какой достиг мозг человека,
но он находится на пути к этому. Разумеется, разные страны и народы
прошли разные пути.
А пока разум сосредоточен в мозге членов правительства, функционеров
партий, "граждан с улицы". В разной степени он замыкается на память
человечества — культуру, науку, искусство, наряду с природой, выступающих
в качестве источника информации. Oi разума индивидов и их отношений
зависит "суммарная разумность" группы, класса, правительства и целого
государства.
Разум общества функционирует по общему Алгоритму — через механизм
ФА совместно с принципом доминирования. При этом взаимодействуют два
вида активности индивидов: внутренняя -- в их мозге и внешняя — в их
действиях, высказываниях. Когда последние становятся массовыми — на
митингах, в прессе или на ТВ — ю это является уже проявлением сознания. Роль
подсознания выполняют действия отдельных лиц. Иными словами, все подобно
разуму индивида.
Общественное сознание имеет несколько уровней усиления в зависимости
от сложности структуры общества. Это тоже соответствует механизмам
в коре мозга (микро- и макро-СУТ) и отношениям между "сознательными"
и "подсознательными".
Наверное, можно говорить о созревании общества, судя по уровню сознания
его разума. Первый уровень — выражен в слежении вожака за природой
и врагами, за инстинктивными действиями сородичей. Второй уровень —
слежение членов сообщества за действиями других его членов и
соответственное планирование своих ответов, но без попыток включения механизма
психики. Третий уровень — слежение за мыслями сограждан по их
высказываниям и поступкам, исходя из некоторой гипотезы о человеке, обществе
и мире. К этому общество еще только подступает — через массовое
образование и науку.
Горько людям отказаться от мечты о справедливом обществе: есть для
нее предпосылки в стадном инстинкте человека. Поэтому и дальше не очень
умные радикалы будут увлекать людей фантазиями, используя свойство
разума забывать прежнее и выдавать желаемое за действительное.
Недостатки присущи разуму общества не з меньшей, а может быть и в
большей степени, чем отдельному человеку, учитывая ограниченность разума
масс. Субъективность выражается в приверженности однобоким идеологиям
или переоценке отдельных социальных групп. Увлекаемость — в чрезмерной
тренировке и распространении ложных идей, сдвигающих оценки и
нарушающих разумность действий. При этом включаются положительные
обратные связи, специфические для общества: если официальная пропаганда
нащупала насущную биологическую потребность народа и подвела под нее
идею, то возникает массовое движение, усиливающее самое себя за счет
подражательности и потребности в авторитете. Тогда религиозный,
национальный или идеологический фанатизм способен охватить общество, как
пожар, затмить здравый смысл целого народа. Отрезвление наступает только
со временем, в результате естественной ус!алости любой идеи.
Преодоление недостатков разума организованному обществу более доступ-
3* 67

но, чем индивиду. Путь один — повышение уровня сознания. В частности,
"познание самого себя", изучение биологической сущности человека, без чего
невозможно оптимизировать идеологию. Впрочем, прогресс еще не означает
достижения оптимума. Творчество с большим ускорением наращивает
информацию, а разум большинства граждан остается со своими
недостатками, которые невозможно искоренить, ибо они — в генах. При этом нет
доказательств, что наши самые умные современники умнее древних философов.
Но все же коллективный разум человечества развивается. К сожалению,
пока не настолько, чтобы вырваться из оков биологических чувств. Лишь
немногие страны достигли устойчивости благодаря развитой экономике и
стабильной демократии, большинство все еще находится в плену увлечений.
А пока миру нельзя предложить одну идеологию, подходящую для
сообществ с разной экономикой, культурой и традициями. Приходится говорить
лишь о компромиссах между биологией человека и идеями, порожденными
той или иной ступенью созревания общества. Их можно трактовать и как
компромиссы ценностей.
Вот такими они мне представляются.
1. Бог — материя. Нельзя отказываться от Бога (даже если его нет). Только
на нем — высшем, а главное, Всевидящем и неизменном авторитете можно
построить устойчивую мораль. Никакие материалистические теории, типа
"разумного эгоизма" не могут надежно заменить Бога. Это же вытекает из
Алгоритма Разума. К тому же человек "биологически" предрасположен к Богу:
сопереживание, потребность в вере и авторитете.
Бог для человека — многообразен.
В представлении одних — он только "запустил" небесную механику
и отстранился; по вере других — не позволяет даже волосу с головы упасть
помимо Своей воли. Для детей и народов неразумных — нужен ад и Бог
карающий, для интеллектуалов — достаточно верить, что существует (из
какой-то другой физики? Да?) носитель добра и справедливости, укоряющий
за грехи самим своим присутствием где-то вне времени и пространства).
К сожалению, "материальность" Бога, пусть самая условная, служит
основанием для мистики, приносящей обществу только вред. Без издержек, видимо,
не обойтись.
Не следует бороться с религией ради стремления к истине. В наш
материалистический век она способна лишь перенести точку компромисса в
духовную сферу. Это царству Разума не повредит.
Впрочем, для совсем неверующих нужны научные доказательства
выгодности подобного альтруизма для повышения Уровня Душевного Комфорта.
Беда в том, что для понимания доказательств требуется достаточный
уровень разума, тогда как для веры он даже вреден.
2. Главная линия противопоставления и компромиссов и моральных
ценностей выглядит так:
коллектив <—+ личность
равенство <—> свобода
За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции.
За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества
определяют сильные, эксплуатирующие слабых.
Общество ищет компромисс между равенством и свободой, дозируя
демократию в системе власти и повышая социальную защиту слабых при
частной собственности и неравенстве.
Есть еще несколько линий моральных компромиссов, производных от
названных и главных.
Терпимость •*—+- агрессивность. Зависит от соотношения доли христианства
и лидерства в идеологии. Крайняя точка — позиция непротивления злу
насилием — замечательна, но совершенно не соответствует мощному биоло-
68

гическому эгоизму, а иногда и агрессивности как индивида, так и
коллективов. Возрастание разумности общества вносит в идеологию некоторую
долю терпимости, но все еще не гарантирует от агрессии, вырывающейся
из царства инстинктов.
Труд <—ф. отдых. Соотношение определяется координатой собственности
в идеологии.
Настоящее <—** будущее. Ответ прямо зависит от уровня сознания
общественного разума. А точнее, от народных масс, у которых "коэффициент
будущего" невелик и не сможет обеспечить выживания человечества без
больших потерь.
Материальное ••§—** духовное, или вещи — информация. В этих
противопоставлениях пересиливает материальное. Однако по мере роста разумности
общества увеличивается дискомфорт от сознания этого факта, что вселяет
надежду.
Здесь я рассмотрел изолированное абстрактное общество для того, чтобы
выделить его специфические черты. В реальном мире изолированных
государств и народов уже нет. Будущее каждого из них замкнуто на все
человечество.
Разум человечества и экскурс в будущее
Нарождается новый этаж Разума: общечеловеческий. Страны уже нельзя
рассматривать изолированно. Они объединены идеологиями, наукой,
технологиями, торговлей, общими ресурсами, атмосферой и водами.
Основной тезис: страны ведут себя, как люди. Будто перед нами деревня
из крестьянских семей: работают на земле, перерабатывают продукцию,
обмениваются ею, общаются, ссорятся, ходят в церковь и в школу, что-то
изобретают для облегчения труда, немного помогают друг другу, иногда
ведут совместные работы для защиты от стихии. Размножаются. Движут
ими биологические потребности и верования, которые они реализуют в меру
своего разума.
Страны, как и люди, разные. Они различаются прежде всего
"состояниями" — координатами государственного устройства, главная среди них —
ВИПд, с поправкой на КПД.
Основная сфера — материальная: потребности плюс разум через труд
замыкаются на природу. Это обеспечивает жизнь. На втором месте — "сфера
духа": идеологии и отношения. Коррекция потребностей убеждениями.
Общественные структуры формируются по координатам идеологии.
Направления развития: научно-технический прогресс и социальный. Тенденции: рост
населения, накопление разума и оскудение природной среды.
Созревание — это движение к "центральному разуму" мировой системы,
возрастание зависимости стран от некоего координационного центра, пока
еще не ставшего международным правительством.
Остается в силе основное положение отношений разума человека и высшей
системы, в данном случае — человечества. Люди усваивают изобретения
общества, а общество подчиняется биологическим потребностям людей,
но уже измененным воспитанием.
В какой точке они встретятся? Эта точка — мера консерватизма
человеческой природы и мера возможности воспитания посредством техники,
поскольку "чисто человеческая" педагогика себя почти исчерпала.
Можно предположить, что к началу XXI в. вчерне отработается
оптимальная идеология: в пределах координат устойчивости, приведенных в
таблице 2 эффективности экономики. Это значит — частная собственность 70%
и демократия — в меру экономического созревания, т.е. ВНПд.
Для расчета будущего человечества опять же можно воспользоваться
69

моделями. Попытки такие делались, хотя бы модель В. Леонтьева (Будущее
мировой экономики. М., 1979). Она не оправдалась. Нет смысла строить
модель подробную: самоорганизация системы — это творчество и психология
людей — все равно ее поломает. Поэтому я произвел самые приблизительные
прикидки, воспользовавшись статистическими прогнозами Медоуза (Пределы
роста, 1970), сведениями ООН, сообщениями в статьях журнала "В мире
науки" (1989, N 11). Особенность моей модели: экономика замкнута на
психологию и идеологию. Принцип модели: главные мотивы труда (координаты
х, у, z) — собственность плюс образование и организация определяют
напряжение труда, от которого зависит и тренированность. Эти факторы,
помноженные на фонды, дают производительность труда. Она зависит и от степени
истощения ресурсов. Продукт труда распределяется пропорционально
чувствам и разуму: на фонды и защиту природы (страх за будущее), на помощь
слабым (сопереживание), на оборону от агрессии. Остаток идет на
потребление, из чего формируется личное богатство и удовлетворение потребностей,
а значит, и мотивы для труда и распределения.
Поскольку я уверен, что точные расчеты не имеют смысла из-за многих
неопределенностей, то я выбрал самый простой подход: грубо разделил страны
на богатые — 1,2 млрд. жителей, бедные — 3,8 млрд., дальше манипулировал
не абсолютными величинами, а коэффициентами соотношений: богатые —
бедные страны, настоящее — будущее.
Данные по богатым и бедным странам известны: их ВНП, потребление
ресурсов, вредные выбросы. Известны также и запасы ископаемых. Приняты
такие показатели: богатые страны в 20 раз богаче бедных. "Значимое
будущее": у богатых — 20 и у бедных — 5 лет. Главный стимул —
собственность — у богатых значимее голода у бедных, Так же соотносится
интенсивность труда и тренированность. Разница в фондах на одного работника —
в 10 раз. Соответственно и производительность труда. Мотивы к
деторождению отличаются в 5 раз и т.д.
Для расчетов будущего я выбрал срок 75 лет — до 2065 г., полагая, что
за это время не произойдет существенного изменения принципов технологии,
что к этому времени можно ожидать стабилизации населения планеты, и что
не будет тотальной войны Результаты расчетов показаны в таблице 3.
Нет сомнения, что человечестве переживет эти 75 лет. Но переживет не без
потерь.
Есть несколько уязвимых мест.
1. Прирост населения. Тенденция к затуханию уже наметилась и цифра
10 млрд. — это средний прогноз ООН. Снижение рождаемости
пропорционально возрастанию культуры, т.е. богатству нации. При всех условиях
это медленный процесс, примерно 10/1000 за 20 лет. Если будет рост ВНП —
будет и нулевой прирост населения.
2. Недостаток продуктов питания. Проблема в накоплении капитала.
Мои предположения по экономическому росту — самые скромные.
Относительный экономический рост части бедных стран позволит им перейти
в класс средних и даже богатых. Зато другая часть — в пределах одного
миллиарда населения — останется очень бедной, с высоким приростом
населения, низким уровнем культуры и сможет просуществовать только за счет
благотворительности богатых стран.
Помощь, необходимая для стабилизации сельского хозяйства в бедных
странах, по расчетам ООН не столь уж и велика — всего по 150 млрд. в
течение 5—10 лет.
На военные нужды тратится 1000 млрд. в год, это свидетельствует о том,
что чувство агрессивности в десятки раз сильнее чувства сопереживания.
Сейчас на "невоенную" помощь идет всего 15—20 млрд. дол. Денег у государств
всегда не хватает. Так будет и впредь. Это значит, что человечество сохранит
70

Та блица 3
Богатые
страны
Бедные
страны
Суммарные
и средние
данные
Население
Население на 1990 г. в млрд.
ВНПд.Относительные величины (отношение
1:10)
ВНП суммарное в отношении богатых стран
Доля личного потребления а ВНП (в%) (в
бедных странах низкий КПД, так как
большие потери, низкое качество)
Условные коэффициент ущерба природе от
единицы ВНПд. Относительные величины
(в бедных странах - плохие очистка и
технологии)
Суммарный коэффициент ущерба
(относительные величины). Есть данные по
загрязнению атмосферы и воды
Средний прирост населения за взятый период
с постепенным снижением до 0 (в %)
Население к 2065 г. (млрд. чел.)
Средний прирост ВНЦд за весь период (в%)
Суммарный ВНПд к концу периода по
отношению к существующим в настоящее
время в богатых странах. Отношение 6:1
Общий ВНП. За единицу взят ВНП богатых
стран в настоящее время
Доля личного потребления в ВНП понизится
из-за больших расходов на получение
ресурсов и защиту окружающей среды.
Бедные страны обогатятся в 2,2 раза,
богатые в 1,2 раза, хотя в абсолютных
величинах богатые страны прибавят в 3
раза больше, чем бедные
Условный коэффициент ущерба от единицы
ВНП на конец периода по отношению к
настоящему времени (в бедных странах
снижение небольшое)
Суммарный ущерб в относительных
величинах
1,2
1
!
70
3,8
од
0,4
50
5
0,22
1,4
64
0,5
0,75
0,8
1,5
3,4
1.3
1.8
0
1,2
0,7
1.5
1,5
0,55
1,2
9
1.5
0,25
2,25
0,45
1
10
1,4
0,4
3,75
снизится в
2 раза
возрастет в
2,5 раза
4,15
возрастет в
2,3 раза
прозябающие парии. Богатые, в лучшем случае, будут спасать их от массовой
голодной смерти. Для того чтобы обеспечить одного человека на год хлебом,
достаточно 50 долл., но это потребует 50 млрд. на 1 млрд, голодных.
Истощение минеральных ресурсов является важным тормозом
экономического роста, поэтому добывающая индустрия потребует много затрат.
71

КПД экономики, т.е. объем потребления, уменьшится. Особенно при
неэффективных идеологиях.
Цифры резервов природных ископаемых, которые можно извлечь
современными средствами и которые требуют разведки, опубликованы. Сделаны
расчеты того, насколько возрастет потребление ресурсов за счет повышения ВНП
в бедных странах, но с учетом сбережения ресурсов. Оказывается, что через
75 лет большая часть запасов руд и вся нефть будут исчерпаны.
Понадобятся новые технологии добычи (со дна океанов, из недр земли), что очень
дорого.
Проблема загрязнения внешней среды из всех "глобальных проблем"
больше всего тревожит общественность. Вредные газы — окислы серы и азота,
хлорфторуглероды — уже сегодня вредят здоровью. В будущем от действия
ультрафиолетовых лучей в результате уменьшения озонового слоя нарастание
частоты раковых и генетических заболеваний неизбежно. Боятся и потепления
атмосферы (на 0,1—0,2%). Отходы вредных газов пропорциональны росту
производства, т.е. ВНП, поэтому возрастание их в 3 раза за 75 лет кажется
угрожающим для природы и для человека. Однако положение мне не
представляется таким уж трагичным. Современные средства очистки позволяют
улавливать и обезвреживать более 90% загрязнителей. Беда в том, что они
дороги для бедных стран. Полагаю, что к медленному потеплению атмосферы,
если оно состоится, человечество приспособится.
Не столь опасно загрязнение и для здоровья. Вспомните, каким воздухом
дышали в крупных городах США, Японии и Европы в 60—70-е годы, а
продолжительность жизни возрастала. Могу свидетельствовать, что человек
гораздо более вынослив, чем думают. Ресурсы правильного режима жизни
не использовались. Пока же большинство людей страдает не от вредных
выбросов, а от собственного безволия. Впрочем, оно останется при нас и в
будущем. Большого ущерба людям от загрязнения окружающей среды
не будет. Дело в том, что страх за жизнь силен и он обеспечит достаточную
защиту от выбросов промышленности, а НТП предоставит технику. Конечно,
это уменьшит КПД экономики и потребление. Правда, оставшихся 50—60%
от производимого будет достаточно, чтобы стимулировать труд.
Резюмируюзсе опасные пункты. В целом ничего страшного за 75 лет не
произойдет. К сожалению, для 3—5% будущих граждан планеты "глобальные
проблемы" могут стоить жизни. Это — плата голодом за противоречие между
разумом и биологией человека.
Разумеется, мои расчеты можно назвать тенденционными и
спекулятивными. Доказать их трудно, впрочем, как и опровергнуть.
Люди и образ жизни. Еще не будет больших изменений: биологическая
природа человека не подвергнется искусственным изменениям. Если научные
подходы для этого уже наметятся, то материальные возможности не позволят
распространить новые технологии.
Экономические условия для бедных стран немного улучшатся, для
богатых — не изменятся, но при всех условиях жизнь потребует много рутинного
труда. Теоретически машины смогут делать все, но "ограничители" — рост
населения и сокращение ресурсов — не дадут наработать столько машин.
Человек дешевле.
Мотивы труда не изменятся: нужда, собственность, лидерство плюс немного
интереса и сопереживания. Едва ли существенно изменится и социальный
состав населения в богатых странах. В бедных возрастет процент
квалифицированных рабочих и специалистов, может быть, вдвое. Уровень образования
приблизится к среднему. Большинство граждан вырастает в плену ТВ. Это
не значит, что исчезнет читающая интеллигентная публика, но ее процент
сократится. Иначе говоря, духовный потенциал возрастет значительно меньше,
чем ВНП. Это касается общей культуры — искусства, истории, этики, религии.
72

Впрочем, о религии вопрос особый: она не исчезнет, а скорее закрепится
на современном уровне, поскольку есть потребность верить, чтобы
противостоять скепсису материализма. Так как вера в Бога — главный резерв морали,
государства будут поддерживать религии. Дело в том, что свобода,
образование и частное предпринимательство поддерживают эгоизм и только религия,
объединяя людей, напоминает о милосердии.
Наука. Естествознанию будет обеспечено неограниченное развитие. Другое
дело — философия и идеологии. Я не ожидаю здесь никаких сюрпризов.
Точные науки поглотят психологию и теорию познания, этику и социологию,
а следовательно, не останется места для рассуждений о духе, сознании,
вселенском Разуме и даже о добре и зле. Все измеримо и управляемо. К
сожалению, управляемо лишь в пределах биологической природы человека и его
ограниченного разума. Поэтому, пока не произойдет несколько прорывов
в естественных науках и люди не изменятся — жизнь потечет по старому
руслу.
Это не означает бесконфликтности и даже не гарантирует постоянного
социального прогресса и оптимальной идеологии. Недостаток разума
присутствует на всех уровнях: на уровне человека, сообщества и человечества.
Следовательно, будет сохраняться несовпадение интересов, продуцируемое
эгоизмом и агрессивностью на всех уровнях общественных структур.
Особенно опасными в этом смысле останутся бедные страны.
Эгоизм, нужда могут мобилизовать народы на авантюрные действия. Даже
на войны. Но все же я надеюсь н?? общечеловеческий разум, воплощенный
в коллективной безопасности, которая предполагает применение силы для
установления компромиссов и поддержания порядка. Гарантом устойчивости
мира послужат высокоразвитые страны с отработанной идеологией и с
достаточным уровнем разума.
Что станется с человечеством и планетой за пределами рассчитанного
периода? Может быть и ничего кардинально не изменится: стабилизируется
и медленно начнет сокращаться народонаселение, сбалансируется тепловой
баланс планеты. Цивилизации будут идти дорогой, определенной
биологической природой человека.
Однако, возможно, произойдет ускорение уже имеющихся заделов.
Не хочу уподобляться фантастам и предсказывать нечто потрясающее
и стремительное. Тем более, что не имею достаточных знаний. Нужно всегда
помнить о грузе десяти миллиардов людей и массивности материальных
фондов. Инерпия их огромна и невозможно быстро перевести планету на
какие-то но#ые базисные технологии. Да и будет ли иметь значение время
после того, как человечество сбалансирует себя с природой?
Перечислю прорывы, которые реально можно ждать от науки и технологии.
1. Термоядерная энергия /добавится к атомной и альтернативным и даст
полное обеспечение любым технологиям. Но экономические ограничения
останутся. Опасность перегревания планеты ослабнет.
2. Электроника на молекулярных и атомных элементах увеличит
возможности миниатюрных микропроцессоров, которые можно использовать в самых
различных аппаратах. Рутинный труд, однако, останется.
3. Искусственный интеллект: перспективы описать невозможно. Основная
веха — творческий разум. В частности, будет создан "Дельфийский оракул" —
анализатор социальных процессов и советчик правительствам.
4. Генная инженерия войдет в широкую практику. Новые виды растений
и даже животных помогут разрешить проблемы питания. Управление
функциями всех органов с помощью вживленных микропроцессоров, химических
стимуляторов и ингибиторов, соединенных с моделями организма, даст
новую базу для медицины. Правда, поскольку программированное управление
миллиардами людей все равно невозможно, то профилактическая медицина
сохранит езое значение.
73

5. Не исключено, что исправление генов зародышевых клеток в соединении
с искусственным оплодотворением даст новое направление старой науке —
евгенике — улучшению человеческого рода. Впрочем, это уже не очень
отдаленное будущее. Еще ближе массовая генетическая диагностика физических,
а может быть, и психических недостатков у зародышей и ранние
прерывания беременности. По всей вероятности, изменится настороженное
отношение общественности к радикальным воздействиям на природу человека,
включая и принудительное (по суду) лечение электродами злостных
преступников. Религия примирится с этим, как примирилась со взятием бьющегося
сердца для трансплантации.
Программированное воспитание ребенка с помощью компьютеров станет
возможно, но очень дорого и для миллиардов людей останется недоступным.
Но здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой человек и какое общество
имеют право жить на земле, и как это право реализовать. Так можно
договориться и до расселения людей по всей Вселенной, и до компьютерного
бессмертия. Во всем этом нет ничего невозможного и даже нужно для этого не так
уж и много времени, если сравниват ь с биологической эволюцией — несколько
столетий, не больше.
Заключение
Зачем человеку мировоззрение? Чтобы понять мир, себя и, может быть,
добиться немного счастья, управляя своими мыслями.
Повторю основные идеи.
Мир материален и воспроизводим, включая разум; духовность — тоже его
функция. Для всего чудесного пока нет доказательств, одна юлько вера.
Но доказательства верящим и не нужны. Дело вкуса: один хочет знать,
другой — верить. Если не в чудеса, то в Бога. Я — за знания, но уважаю верующих.
Каждое живое существо эгоистично. Принцип удовольствия — незыблем.
Природа задала нам три программы: "для себя", "для рода", "для вида".
Иначе: себе, семье, всем людям. Взрослому программы уже не переделать —
можно только рассчитывать разумом, как жить с максимумом приятного.
Эгоизм — от разума ~ тренирован, не нужно, его и так достаточно.
Останется рассчитывать — сколько отдавать людям. Нет смысла призывать,
как Христос: "Отдайте без меры, вам воздастся". Все равно человек измеряет
свои чувства. Важно понять то, что мы получаем от людей в ответ на свои
поступки значит в нашей жизни гораздо больше, чем кажется на первый
взгляд. Хорошее отношение к нам окружающих — минимальное условие
душевного комфорта. Поверьте мне: отдавать больше, чем хот елось бы нашим
инстинктам, — просто выгодно. Рассчитайте это разумом, видящим будущее.
Чтобы получить больше отдачи за свое доброе отношение к людям —
нужно хорошее общество. Я бы выбрал социализм, но биология человека его
не допускает: люди слишком жадны, завистливы и ленивы, а лидеры все еще
любят власть и агрессивны. И нет уверенности, что образование само по себе
заметно улучшил природу человека. Оно лишь увеличивает возможности
компромисса по расчету. Так же, как богатство прибавляет щедрости и
стимулирует труд. Вот и получается, что биология выбирает частную
собственность в координате идеологии. Это является условием
благополучного общества и защиты слабых. В то же время собственность, возрастание
богатства и связанное с ним образование сдвигают координату власти к
демократии, к компромиссу между лидерством и свободой. Именно такое
общество нужно, хотя оно и далеко от идеалов мира и добра, но реально
и обеспечивает человечеству будущее. Не безоблачное, если учесть недостатки
разума и груз инстинкюв, но надежное, позволяющее переждать, пока наука
евгеника не улучшит человека.
74

"Кризис ж&ера"
или временные трудности?
(подводные камни
на пути гуманитарной информатики)
Б.В. БИРЮКОВ, Л.Г. ЭДЖУБОВ
Современный научно-технический прогресс неотделим от интенсивного
использования математических методов и компьютеризации многообразных
видов человеческой деятельности. В нашей стране к НТП относились
всегда с величайшим пиететом, и за многие годы выработался
определенный стереотип подхода к анализу его динамики и результатов.
Принято подчеркивать, что новейшие информационные технологии
вносят возрастающий вклад в развитие науки, техники, экономики,
культуры, в повседневную жизнь. В течение более трех десятилетий
авторы этих строк принимали активное участие в кибернетизации и
информатизации гуманитарного знания и, естественно, полностью разделяюттот
оптимизм, который ярко проявляется в исследованиях, посвященных этому
глобальному процессу1. Однако, как любое сложное
социально-технологическое явление, НТП несет с собой не только позитивное начало —
он имеет также и теневые стороны. К сожалению, определенное
замалчивание негативных аспектов кибернетизации и информатизации как
глобального феномена во многом характерно для отечественной
методологии. Настоящая статья посвящена именно отрицательным последствиям
кибернетизации и информатизации в гуманитарных областях. При этом
есть основания полагать, что многие из тех явлений, которые мы
отмечаем, носят достаточно общий характер и наблюдаются далеко не
только в науках о человеке и обществе.
Из истерии проблемы. На наших глазах возникали и сходили на
нет волны разного рода информационно-кибернетических увлечений. На
смену спорам о "мыслящих машинах", развернувшимся на заре комплексной
математизированной науки об управлении и автоматических
вычислителях. — спорам, так ничем и не окончившимся, — пришла установка
Частнонаучная и методологическая работа в этой области долгие годы
поддерживалась Научным советом по комплексной проблеме "Кибернетика" Академии наук СССР,
особенно когда его председателями были академики А.И. Берг (1958—1979) и Б.Н. Петров
(1979—1981).
75

на "большесистемные" исследования, которые, однако, быстро
обнаружили ограниченность техники переработки данных при решении задач
большой размерности — сложных задач планирования, принятия решений и
управления в многообразных областях человеческой деятельности. Ярко
вспыхнула и сравнительно быстро угасла "звезда АСУ": выяснилось, что
автоматизация сама по себе ничего не решает.
Микропроцессорная революция 70-х гг. вкупе с рывком в сфере
математического обеспечения ЭВМ, связанным с развитием языков
обобщенного и системного программирования, привела к смещению акцентов —
перемещению интереса от проблем управления ("кибернетика") к
проблематике обработки информации ("информатика"). Стремительно вторглись в
жизнь персональные компьютеры. Усилились (проводившиеся и ранее)
исследования по искусственному интеллекту; окрепло теоретическое
программирование, которое все более логизировалось. Работа вышла за стены
лабораторий, шагнула на производство. Существенно переменились взгляды
на соотношение программных и аппаратных средств вычислительных
систем, на соотношение эвристических и грубо-переборных методов при
решении сложных задач: приоритет получила программная (математическая,
лингвистическая, логическая) сторона вычислительных комплексов,
автоматических и автоматизированных систем. Классическая, так называемая
фон-неймановская; концепция ЭВМ стала вытесняться новыми подходами —
и к архитектуре информационных систем, и к их программному
наполнению. Все это вместе с совершенствованием элементной базы
компьютерной техники, черпающей свои решения из достижений физики твердого
тела, привело к концепции супер-ЭВМ — концепции, получающей ныне
реальное воплощение.
Все возрастающую роль стало играть "очеловечение" общения человека
и компьютера, ставшее возможным благодаря принципиально новым
средством ввода и вывода данных; были достигнуты огромные успехи в
упаковке информации на магнитных носителях, в быстродействии ЭВМ.
Автоматические вычислители стали способны работать в режиме
параллельной обработки данных и быть объединяемыми в громадные
информационные комплексы. Получили развитие экспертные системы,
информационные банки, базы знаний, ориентированные на различные
предметные области. Принципиально новую направленность приобрела
формализация в конкретных науках: представление знаний стало актуальной
проблемой информатики в любых областях.
К сожалению, описанные процессы "компьютерной революции" весьма
неравномерно, а если говорить в целом, то совершенно недостаточно
затронули нашу страну. В "кибернетическую эру" отечественная наука и
техника, по сути дела, вступили вровень с ведущими странами Запада:
критика кибернетики как "лженауки" в общем не помешала созданию
оригинальных отечественных образцов ЭВМ, разработке математического
аппрата нового научного направления, решению технических и
прикладных задач программирования цифровых вычислителей. Кризисные явления
обнаружились, когда кибернетика-информатика "вошла в мир" — стала
применяться в других сферах знания и практики, в экономике и
административном управлении. Теперь, с высоты накопленного опыта, мы
понимаем: сложившиеся производственные отношения
("командно-административная система") делали потенциально возможные направления приложений
науки об управлении и информации глубоким болотом, в котором вязли
любые прогрессивные решения.
Вспомним 60-е годы, когда поднялась волна программированного
обучения — этого предшественника современных схем компьютеризованного
педагогического процесса. Как ярко выступал с его пропагандой Аксель
76

Иванович Берг2, сколько было надежд у педагогов, какие появились
энтузиасты! Но прошло несколько лет, и затея с программированным
обучением угасла: поначалу замененная "педагогической технологией",
она была попросту забыта. С некоторым сдвигом во времени сходная
участь постигла и АСУ. В 80-х годах произошло возрождение если не
буквы, то духа программированного обучения — в форме
компьютеризации средней и высшей школы. Тогда же был выдвинут и более
широкий лозунг всеобщей компьютеризации. Последняя провозглашалась
одним из главных средств решения актуальных проблем
социально-экономического и культурно-научного развития.
Ныне все это отошло на задний план. Как обстоит дело с
компьютеризацией средней школы — знают все: какая уж тут компьютеризация,
когда не хватает школьных зданий, учителей, учебников, когда цены на
простейшие микрокалькуляторы или персональные компьютеры взвинчены
до уровня, делающего их лакомой добычей дельцов? Забыт лозунг
компьютерного ликбеза: широким массам членов общества, страдающим от
дефицита и дороговизны, информатизация, как говорится, не грозит.
Вместо вожделенной компьютеризации мы получили нарастающее
отставание в информационно-вычислительной технологии, в насыщении страны
аппаратурой передачи и переработки данных, в разработке и
применении средств автоматизации научных исследований, в экономике и культуре.
Но не будем пессимистами. В нашей стране существует сильная
математическая традиция, которая сумела сохраниться и в мрачные годы
сталинизма, и в порождавшие всеобщую апатию годы застоя.
Традиция эта определила и определяет высокий уровень отечественных работ
по алгоритмизации и программированию, искусственному интеллекту и
представлению знаний. В этой традиции — залог будущего прогресса в
информационно-кибернетической сфере.
Прежде чем перейти к интересующим нас гуманитарным областям
знаний, уточним, какие области мы имеем в виду. Это не только
"традиционно" гуманитарно-теоретическая сфера, но вообще все отрасли познания,
относящиеся к человеку как социо-психологическому существу. Существу
мыслящему, чувствующему, принимающему решения; существу, обладающему
фантазией, волей и способностью к творчеству. Изучение человека в
подобном широком контексте носит во многом прикладной характер, что
прекрасно известно психологам, социологам и юристам, хорошо
понимающим, как трудно бывает провести грань между духовным, социальным
и физиологическим в применении к личности. Сказанное существенно
для нас и потому, что фактический материал, на который мы будем
опираться, во многом относится к области права и прикладным право-
ведческим дисциплинам.
Возвращаясь к основной канве изложения, начнем с констатации:
на всем протяжении того исторического периода, о котором мы- здесь
говорим (а начался он еще в 50-е годы), энтузиасты применения в своих
областях результатов и средств науки об управлении и информации вели
кропотливую, часто не очень заметную, но непрерывную работу. На
начальном ее этапе отечественные исследователи по ряду направлений
занимали даже приоритетные позиции в мировой науке: это касается, в частности,
приложений кибернетики и вычислительной техники к решению ряда
проблем юридической науки и практики, обработки исторической информации,
2См., например, соответствующие публикации А.И. Берга, включенные в книгу "Путь
в большую науку: академик Аксель Берг" (М., 1988); о взглядах А.И. Берга на
программированное обучение см.: Ильина Т.А. А.И. Берг о проблеме "Кибернетика и
педагогика". — Вопросы кибернетики. Кибернетика и математическая логика в историко-мето-
дологическом аспекте. М., 1984.
77

теории знаковых систем. Но потом механизм торможения стал проявляться
и здесь.
На отдельных этапах развития "гуманитарной кибернетики" (или
"гуманитарной информатики" — примем эти термины в качестве рабочих) нам
доводилось участвовать в подведении "промежуточных" итогов
соответствующих работ3. При этом преимущественное внимание уделялось
имевшимся достижениям. Трудности, явно или неявно, представлялись как нечто
побочное и преодолимое. Но в настоящее время так смотреть на дело
уже нельзя. Остро стоят вопросы: что это за трудности? Каков их
вес? Означают ли они "кризис жанра", обусловленный, скажем,
специфической природой данной сферы — действием "человеческого фактора",
или же это преходящее, временное явление?
Прежде всего оговоримся: наш взгляд на проблему будет
ограничен отечественным опытом, да и то не во всем его объеме; мы не
претендуем на уяснение всех подводных рифов и надводных порогов,
которые встречаются на пути приложений кибернетики, информатики и
вычислительной техники в интересующей нас сфере. Но этот опыт
достаточно поучителен.
Начнем с комплекса негативных явлений, которые можно было бы
обозначить как "компьютерное рабство". Суть его заключается в существенной
зависимости автоматизации от наличной вычислительной техники и
используемого программного обеспечения. Рассмотрим вопрос более подробно,
выделив в нем несколько относительно самостоятельных аспектов.
Динамичное развитие компьютерной технологии как дестабилизирующий
фактор. На протяжении сравнительно непродолжительного времени —
порядка четверти века — разработка, выпуск и использование
информационно-вычислительных и автоматизированных систем постоянно
сталкивается с феноменом нестабильности компьютерной
технологии. Сменяются не только такие крупные информационные вехи, как
поколения ЭВМ (уже пройден путь от первого поколения машин до
четвертого и настает пора пятого), — достаточно радикальные изменения
совершаются в рамках одной и той же "генерации", и часто
бывает так, что машины нового образца оказываются практически
непригодными в уже разработанных системах автоматической обработки
данных. Приходится идти на соответствующую модификацию системы,
а это влечет дополнительные затраты труда специалистов и временные
потери. В последние годы этот неблагоприятный фактор проявил себя и
в рамках использования персональных ЭВМ. Достаточно вспомнить факт
выпуска нашей промышленностью ЭВМ "Искра-226" и замены этого
компьютера — через 2—3 года! — практически не совместимой с ним "Искрой-
1030".
Другой дестабилизирующий фактор: дрейф алгоритмических языков.
Еще быстрее, чем смена типов автоматических вычислителей,
происходило развитие языков программирования. Совершалось оно
как внесением улучшений в уже разработанные и используемые языки,
так и путем создания новых лингво-алгоритмических систем
программирования. В первом случае — скажем, при переходе от первого ва-
3Парин В.В., Бирюков Б.В., Геллер Е.С., Новик И.Б. Проблемы кибернетики.
Некоторые итоги и проблемы философско-методологических исследований. М., 1969;
Бирюков Б.В., Геллер Е.С. Кибернетика в гуманитарных науках. М., 1973;
Шляхов А.Р., Эджубов Л.Г. Современное состояние и некоторые проблемы использования
кибернетики в праве. — "Советское государство и право", 19'65, N*6.
78

рианта языка Алгол-60 или языка Бейсик к их "наследникам" — новые
версии сохраняли основные идеи, заложенные в исходный язык.
Перепрограммирование на новый вариант требовало, конечно, затраты времени,
но было сравнительно несложным делом. Иная ситуация возникала во
втором случае, так как но^вый язык нес в себе изменение в самой
программно-информационной идеологии.
За четверть века существования программирования как искусства и как
области теоретического поиска едва ли не каждый год появлялись
новые языки или существенно обогащенные версии уже существовавших,
причем новые, лингво-аягоритмнческие средства нередко плохо стыковались
со старыми, а иногда и вовсе не стыковались. Новые языки оказывались,
как правило, более удобными для решения задач определенного круга,
содержали в себе не известные ранее выразительные и процедурные
возможности . "Старые" языки при этом становятся как бы морально
устаревшими. Но при создании автоматизированных информационных систем,
предназначенных для решения задач обработки текстов, экономики,
административного управления, здравоохранения, юридической науки и практики,
применяется обычно методика поэтапной разработки соответствующего
комплекса. "Языковой дрейф" в этих условиях часто приводит к тому,
что созданные ранее подсистемы приходится либо серьезно модифицировать,
либо строить заново.
Дрейф языков программирования вполне естествен (так же, кстати, как
и смена типов компьютеров). Поэтому сетовать на динамичность в
указанных областях бессмысленно. Беда заключается в том, что этот фактор
зачастую не учитывается, и его последствия не оцениваются с достаточной
трезвостью.
Иллюзия прогресса. Быстрое развитие аппаратной составляющей
информационно-вычислительной техники и еще более стремительный прогресс
в программировании, когда надо постоянно учитывать новации в
информационной технологии (особенно касающиеся программно-лингвистического и
математико-алгоритмического обеспечения систем), нередко способствуют
возникновению иллюзии продвижения вперед там, где на деле прогресс
оказывается мнимым. Смысл иллюзии заключается в следующем.
Программисты могут из года в год аккуратно выдавать продукцию,
предусмотренную планами научных работ гуманитарных институтов, а по существу
заниматься единственным делом — переписыванием ранее
запрограммированных задач на более совершенные или более модные языки или же
модификацией проблемного поля для нового типа компьютеров.
Не станем задерживаться на ситуациях, когда этим занимаются
программисты или математики, которым сподручнее обновлять программную часть
системы, нежели вести поисковые исследования, сотрудничая со специалистами
в конкретной области знания, — ^деятельность, осуществляемая по линии
4 При решении некоторых сложных задач в области гуманитарной информатики идеологию
нового языка осваивает не только программист (без этого он не сможет
программировать), но зачастую и специалист в данной содержательной области:
пользователю-гуманитарию приходится приспосабливать формулировку своих задач к тому видению
проблемного поля, которое определяется характером нового языка. В свою очередь и
программисту приходится осваивать новые формы постановки задач. Описанная ситуация в каком-то
смысле повторяет ту "привязанность" мышления к конкретному естественному языку,
которая нашла свое выражение в известной концепции лингвистической относительности:
гипотезе "Сеяцира--Уорфа. Эта "гипотеза", давно потерявшая свой предположительный ха-
P&Ki£:p и стайшая'-убедительным философско-лингвистическим воззрением, утверждает
определенную зависимости,структурирования мышления от строения языка. Языки
программирования, подобно естественным языкам, налагают свою печать на программистскую мысль,
второй приходится преодолевать двоякого рода трудности: одни из них определяются
характером предметного поля ("стиля" решаемых задач), другие нее —- возможностями
языка программирования.
79

наименьшего сопротивления, встречается в любых научных исследованиях.
Нас тревожит иное: положение, когда составление программ бесконтрольно
отдано "одержимым программистам", т.е. людям, для которых
совершенствование программ есть нечто самодовлеющее. Очевидно, что одни лишь
большие возможности языка не могут служить основанием для перевода
сложившейся системы на новую лингвистическую основу. Программно-
языковой аспект не должен довлеть в работах по "гуманитарной
информатике". Добиться этого, однако, непросто в силу еще недостаточной
математической и информационной грамотности
пользователей-непрограммистов.
Специалист с компьютером: опасность снижения профессиональной
квалификации. Профессиональная подготовка специалиста требует
значительных времени и средств. Так, эксперт-криминалист достигает должного
уровня знаний, умений и навыков только через 4-5 лет специального
обучения и практической работы в своей конкретной области.
Вычислительная техника позволяет автоматизировать многие операции,
которые ранее производил только человек, обладающий надлежащей
квалификацией: накопивший достаточный опыт, досконально знающий объект
исследования, владеющий методикой анализа фактического материала и т.п.;
большое значение при этом играла интуиция, которая помогала принимать
оценочные решения, основанные на учете неформализуемой информации.
Ныне многие "человеческие" операции, в том числе сложные, выполняет
компьютер, и у недобросовестного пользователя может создаться
впечатление, будто теперь ему не обязательно вникать в детали, относящиеся
к объекту анализа. Это означает реальную возможность появления не
совсем квалифицированных пользователей. Такая возможность вытекает из того,
что большинство решений, которые при этом будут приниматься,
окажутся правильными. Ведь, по существу, решение принимает не сам
специалист, а автоматизированная система. Например, "ручная" система
обработки изображений во многих областях "опознавания образов" требует
громадного опыта и знаний. Компьютеризованные системы обработки
соответствующей информации, которые используются во многих странах,
позволяют резко улучшать графику, строить идеализированные изображения,
выделяя нужные для отождествления детали, даже проводить сравнительное
исследование объектов, оставляя человеку внешне не очень сложную
задачу — проверку правильности выдаваемых машиной выводов.
Аналогичная ситуация имеет место в случае многих отечественных
автоматизированных систем. Чтобы запустить систему, достаточно бывает ввода в
ЭВМ исходных данных, а также некоторых коэффициентов из
соответствующих справочников. Человеку-пользователю остается только проверить
правильность ввода исходной информации да констатировать "добротность"
выходного материала. Когда подобная система работает в диалоговом
режиме, человеку остается только нажимать кнопки (которые, кстати,
ему тоже указывает машина). При подобной "облегченной" деятельности
совершенствовать свои знания и навыки будет только добросовестный
специалист.
Беда заключается еще и в том, что выявить невысокую
квалификацию специалиста с компьютером не так-то просто. Достаточно
часто создается иллюзия высокой квалификации пользователя. К чему
может приводить подобная переоценка способностей специалиста, хорошо
известно. Многие крупные аварии и катастрофы обязаны^ ъ числе*
прочего, и тому, что управление сложными процессами поручалось
неквалифицированным работникам. Между тем все это допустимо для массовых,
типичных случаев. Но ведь любые процессы, часто внешне простые, не*
ограничиваются типовыми схемами. Рано или поздно обязательно встре-
80

тится нестандартная, атипичная ситуация, не предусмотренная разработанной
системой предписаний. Такими ситуациями богата любая предметная область,
где существен "человеческой фактор", — а это и экономика, и
правовое регулирование, и прогнозирование НТП, и медицинская диагностика,
и педагогическая сфера, и перевод с одного языка на другой, и деятельность
экспертов в различных областях гуманитарного знания. И тогда
неизбежны ошибки, последствия которых зависят уже от специфики той
области, в которой они допущены. Пора понять простую истину: при
недобросовестных пользователях автоматизация не уменьшает вероятность
ошибок, более того, может увеличивать их число и масштабы.
Естественно, описанное положение возникает, только если пользователь
недобросовестен. Для вдумчивого же специалиста работа в режиме диалога
с информационно-вычислительной системой служит средством
совершенствования профессиональных навыков и умений. Перефразируя слова А.И. Берга,
можно сказать, что человек, вооруженный кибернетическими средствами
усиления своих интеллектуальных возможностей, должен мыслить и
принимать решения лучше, быстрее и качественнее, чем человек,
работающий "вручную". Должен — но не обязательно может, а главное —
хочет. "Компьютерное оружие" надо уметь применять и желать
применять. Если это условие не выполняется, "человек с компьютером"
во многих ситуациях действует хуже, чем если бы он полагался только
на самого себя.
Указанная отрицательная сторона компьютеризации хотя и носит
"субъективный" характер, тем не менее вполне объективна, а главное — опасна.
Ибо она уже приняла реальные, осязаемые формы и размеры. Отрадно,
однако, что она не фатальна, и устранить данный "негатив" в силах
хороший организатор. Сейчас практически наметились две формы борьбы
с указанным "злом". Первая — это правильная постановка обучения
специалиста и надлежащий контроль уровня его знаний. Это, очевидно,
магистральный путь развития компьютеризации, по которому следует идти.
Однако он несомненно и существенно сложнее второго, суть которого
в следующем.
Администрация, которая осознает реальность определенных отрицательных
сторон алгоритмизации исследований, когда нет гарантии правильности
решений в сложных нетиповых случаях, создает "элитарную группу"
специалистов, которой поручается наблюдение за деятельностью "рядовых"
специалистов и принятие мер, предупреждающих возможные ошибки. Это
достаточно надежный путь. Мы сознаем, насколько понятие "элитарной
группы" непопулярно в нашей стране. Однако императив возможно
более полного освещения интересующих нас проблем требует полной
откровенности.
Автоматизация ради автоматизации. Нет сомнения, автоматизация
различных технологических и аналитико-познавательных процессов выступает
в качестве одного из важных показателей степени развитости соответствующей
отрасли науки, техники, производства. Однако в условиях сложившейся
в нашем обществе — и еще не изжитой — традиции плановой
отчетности наличие "показателя информатизации" приводит зачастую к погоне за
формальными цифрами, характеризующими наличную вычислительную
технику. В результате "по инстанции" передается искаженная картина
использования ЭВМ в научно-исследовательских институтах, вузах и факультетах,
лабораториях и центрах гуманитарного профиля.
Подобная ситуация — не редкость. Если в некоторой области
научного поиска или технологической практики отсутствуют добротные
математические модели (что нередко там, где предметом изучения является
человек, социально-экономические, правовые и нравственные отношения),
81

а от специалистов требуют "дальнейшего совершенствования" применения
информационно-вычислительной техники, то остается, по сути дела,
единственный путь: использовать компьютеры на разного рода вспомогательных
операциях вроде проведения несложных расчетов, составления текстов с
помощью программ-редакторов или набора книг для офсетной печати.
Конечно, автоматизировать вспомогательные процессы необходимо.
Однако, если автоматизация и компьютеризация сводится — если не
исключительно, то главным образом — к машинизации ручных действий
(а такая машинизация в гуманитарных областях проще всего), то польза
от применения вычислительной техники, особенно высокопроизводительной,
становится минимальной. Более того, часто ее может вообще не быть.
Причина заключена в нарушении принципа системности, когда из общей
технологической или познавательной цепи вырывается отдельная операция
(операции) и лишь она (они) автоматизируется.
Ориентация на простые и непосредственно реализуемые разработки не
всегда выражается явно. Уклонение от построения математических моделей
изучаемых явлений нередко аргументируется необходимостью достижения
некоторых важных (но не определяющих) целей. В числе подобных
"отвлекающих" мотивов — деятельность по созданию автоматизированных
рабочих мест (АРМ) пользователей: врачей, редакторов, криминалистов,
руководителей, секретарей учреждений и др. Деятельность эта у
гуманитариев в последние годы стала весьма престижным занятием.
Популярность АРМ необычайно велика. И это понятно. Ведь
информатизация рабочего места пользователя — это естественная
научно-организационная реакция на появление и широкое распространение
персональных ЭВМ с их непрерывно возрастающими вычислительными и
логическими возможностями. АРМ разрабатываются во всех областях, где
используется вычислительная техника5. Создание автоматизированных
рабочих мест, удобных и с инженерно-психологической, и с
эргономической точки зрения, — вещь совершенно необходимая для гуманитарной
информатики. Беда, однако, в том, что на АРМ подчас смотрят как
на некую вершину компьютерно-поддерживаемого научного исследования,
наивно полагая, что тут имеет место использование математических
методов. Между тем автоматизированное рабочее место — это лишь одна
из форм организации работы специалиста, использующего
вычислительную технику для решения поисково-теоретических, прикладных или
управленческих задач. Более высокой формой компьютеризации является
содержательная постановка новых задач, базирующаяся на алгоритмах
представления знаний: именно содержательное наполнение проблематики определяет
выбор адекватных математических методов и построение подходящих
моделей — а все это не рутинные, а творческие процессы6.
Логика средств или логика содержания? Суть негативного йвления,
к которому мы здесь обратимся, заключается в том, что "технические",
т.е. формально-процедурные, аспекты оказались во многом ведущими в исполь-
5Кочетков Г.Б. Автоматизация конторского труда в США. Теория и практика "офиса
будущего". И., 1985 (см. гл. 2, §3: "Автоматизация рабочего места руководителя");
Кравчук Т.П. Операторы АРМ — новая профессия школьника. — Информатика в
рабочих профессиях. Мм 1990.
6 АРМ — всего лишь оптимальная (да и то в идеале) форма организации рабочего
места специалиста. Потенции АРМ — не в электронной технологии, а в том, что в
памяти соответствующей информационной системы интегрированы ранее выработанные
процедуры автоматизации, подкрепленные различного рода банками данных и базами знаний,
созданными в результате изучения релевантных предметных областей и поддержанные
сервисными программами и текстовыми редакторами. Сами по себе АРМ не решают
никаких конкретных проблем. Решение содержательных задач осуществляется за пределами
АРМ и только интегрируется в программное обеспечение данного рабочего места.
82

зовании вычислительных систем — в ущерб запросам конкретных
направлений гуманитарных исследований. Содержательные же проблемы
автоматизации, выражающие специфику задач в экономике, в принятии решений
в управленческой сфере, в обработке текстов на естественном языке с
учетом их "смысла";, в диагностике объектов в медицине, в
моделировании человеческого поведения, в дидактических процессах, стали во многих
случаях отодвигаться на задний план. А среди "технических" аспектов
на первое место вышли вопросы программирования. В этом нашла
отражение общая ситуация в современной информатике.
На этапе становления кибернетики и вычислительной техники весьма
заметную роль играли вопросы методологии. Достаточно вспомнить
дискуссии о предмете кибернетики и ее методах, о соотношении макро-
и микроподходов при решении сложных задач на ЭВМ, о соотношении
дедуктивно-алгоритмического и поисково-эвристического в
программировании задач большой размерности. В дальнейшем вся эта проблематика
была поглощена "искусством программирования", которое все больше
претендовало на статус теоретической науки. Стремительный прогресс в
аппаратной части вычислительной техники не только не умалил программный
аспект, но, наоборот, определил необходимость его опережающего
развития. Стало ясно, что вопросы математического (а значит, и лингво-
алгоритмического, и логического) обеспечения информационных систем
становятся "мотором", движущим информатику вперед. Однако то
соотношение, которое в настоящее время сложилось между программистским
аспектом при решении конкретных проблем и аспектами содержательными,
нельзя признать удовлетворительным. Налицо явный перекос в сторону
предпочтения логики средств перед логикой содержания.
Представляется, что в гуманитарной информатике такое положение сложилось
несколько необычным образом, и связано это с тем, что новое
звучание приобретает старая для кибернетики проблема представления знаний,
т.е. выражения познанного человеком содержания некоторой области на
таком языке, компоненты которого формализуемы, а потому могут служить
постановке задач, доступных для автоматической обработки. Но проблема
представления знаний имеет два полюса. На одном из них — задачи
достаточно несложного характера, на другом — задачи, требующие
изощренного подхода к программированию. В области знания и практики,
где существен человеческий фактор, встречается весь веер задач — от
очень простых до очень сложных. Логика подсказывает, что на первых
порах необходимо решать простые задачи и лишь после накопления
определенного методологического и практического опыта переходить к задачам
сложным. Мало того, если есть возможность выбора вычислительных
средств, то целесообразно начать с более простых устройств — с тем,
чтобы затем перейти к освоению более сложных. Исторически же в
гуманитарной информатике сложилась такая ситуация, когда разработчикам
пришлось делать все "с точностью до наоборот".
Прежде всего, никакого выбора технических средств разработчики
поначалу осуществить не могли: в их распоряжении были только большие
компьютеры второго и третьего поколений. Парадокс заключался в том,
что такие ЭВМ предъявляют меньше требований к искусству
программирования, чем современный персональный компьютер. Значит, решая
содержательные проблемы, разработчики могли не уделять много сил
программистской стороне дела.
Более важным, однако, оказался другой парадокс. Вопреки
"прямолинейной" логике, в подавляющем большинстве гуманитарных разработок
исследования начались с автоматизации не простых, а именно сложных
задач. Так, лингвисты вместе с математиками взялись за создание компью-
83

тера-переводчика, эксперты-криминалисты начали с решения наиболее
сложных идентификационных задач (судебное почерковедение, судебная
баллистика) и т.д. Существовал даже некий теоретический взгляд, согласно которому
на сложной и дорогой вычислительной машине вообще нецелесообразно
решать простые задачи.
С чем же столкнулись разработчики, "ухватившись" за сложные задачи?
Ответ очевиден. Отсутствие опыта в решении подобных задач,
нерешенность многих проблем в "материнских" науках (не ориентированных на
формализацию изучаемого содержания), трудности в выборе адекватного
математического аппарата и т.д. — все это побудило обратиться к
"высокой" теории, к методологическим проблемам. В подобных трудных условиях
(в которые разработчики поставили себя сами) выковывались крепкие
профессиональные кадры, создавались теоретические построения, определившие
многое из того, что было сделано позже, решались важные для будущего
проблемы.
А потом все "медленно, но верно" начало меняться. Наука решила
многие проблемы, совершенствовалась компьютерная техника и методы
программирования, появились "шаблоны", которые позволили без особых
усилий решать многие "простые" технические задачи, и акцент
постепенно сместился именно в их сторону. Сейчас, когда накоплен
отсутствовавший ранее теоретический и методологический опыт, когда появилась
мощная и удобная вычислительная техника, наметился отход от сложных
задач к более простым и доступным. Логика средств оказалась более
привлекательной, чем логика содержания!
Следует сказать, что такое положение отмечают не только в области
гуманитарной информатики, и не только в нашей стране. "Американские
кибернетики считают, — писал советский автор з 1989 г. после
посещения США, — что быстрое развитие мощных компьютеров, несмотря
на все их преимущества, имеет и отрицательные последствия. Как известно,
когда создаются технические средства, способные отвечать на вопросы
пользователя, исследователи, занимающиеся их усовершенствованием, могут
оказаться более привязанными к логике средств, чем к логике
решения вопросов"'.
Подчеркнем еще раз ~~ бессмысленно возражать против машинного
решения "простых задач". Без этого невозможно активное и
всестороннее использование современной компьютерной техники с ее
громадными и разнообразными возможностями. Однако внимание к простым
задачам не должно "снижать интереса" к задачам сложным, что, к
сожалению, нередко наблюдается в настоящее время. Преобладание логики
информационной технологии над логикой той содержательной области, к
которой информатика применяется, — это неявно действующий, но вполне
реальный фактор "внутреннего торможения" гуманитарной кибернетики.
Одной из форы его проявления выступает еще один негативный фактор.
Он касается отношения к математическим методам.
Трудности математизации. Разочарование в математике? Речь,
естественно, не идет о математике вообще. Без использования математических
процедур и моделей никакая автоматизация и компьютеризация
невозможна. То, что наблюдается, это утрата прежнего энтузиазма по
отношению к таким, например, направлениям, как математические модели
распознавания, оптимизационные методы, вероятностные и математико-
статистические алгоритмы обработки данных, и некоторым другим.
Конечно, были периоды, когда на математические методы возлагали
'Воробьев ГГ., Дудченко Г.П. Кибернетика в США. — Информационные
материалы. Кибернетика. М., 1989 (разрядка наша. — Б.Б., Л.Э.).
84

неоправданно большие надежды. Сейчас странно читать те публикации по
математической экономике (ориентированные в конечном счете на машинную
реализацию, в которых решение жгучих проблем отечественного народного
хозяйства связывалось с методами оптимизации типа линейного и
динамического программирования, исследования операций и теории игр, с
формализацией процедур принятия решений в условиях неопределенности и т.п.
Сугубая вторичность предлагавшихся в этих публикациях методов по
отношению к реалиям отечественной командно-административной экономики
теперь очевидна.
Однако переоценка ценностей произошла по отношению к математике
даже и в тех гуманитарных областях, где проблемы ставились
достаточно корректно. Пользователи-специалисты, во всяком случае некоторые,
стали утрачивать веру в перспективность математического моделирования
изучаемого содержания. Основные надежды возлагались теперь на те
математические и логические методы, которые необходимы для обеспечения
программистской работы, построения различных информационных структур
типа банков данных и создания отчетно-статистических систем, на задачи,
решаемые методом перебора, а также на конструирование
автоматизированных рабочих мест пользователей. В определенном смысле это —
свидетельство некоего "кризиса" математизации в некоторых областях
гуманитарной информатики. Каковы же его причины? Их, по-видимому, много,
но мы коснемся основных, базовых.
Как ни парадоксально это может показаться, одна из главных причин
заключается в.,. громадных успехах компьютеризации. Расширившиеся
возможности вычислительных машин, их "дружественность" по отношению к
пользователю, совершенствование средств программирования, появление
систем автоматизированного анализа и обработки изображений, наличие
большого количества разнообразных персональных компьютеров и др. — все
это существенно расширило сферу применения ЭВМ. Перед вычислительной
техникой, которая на первых этапах развития информатики применялась
прежде всего для решении математически формулируемых задач (в физике,
технике, энергетике, космонавтике и пр.), открылось широкое поле проблем
информационно-поискового и классификационного типа. Программирование
здесь было более простым делом, так как не требовало глубокого
"вхождения" в закономерности соответствующей предметной области.
В этих условиях разработчики автоматизированных систем для
гуманитарных областей стали предпочитать заниматься "верным" делом — решать
информационные задачи типа поиска релевантных факторов, формирования
банков данных и автоматического порождения текстов (например, экспертных
заключений),
Такая работа имеет две очень важные особенности. Во-первых,
относительно нее можно быть уверенным, что она наверняка даст конечный
выход и полезный результат, в отличие от сложных математических
задач, решение которых всегда проблематично и требует затраты
большого объема машинного времени и программистских сил. Во-вторых, и эта
особенность в значительной мере оправдывает разработчиков, в
настоящее время остается нерешенным большое число вспомогательных,
дополнительных, поддерживающих и других подобного рода задач, а это мешает
работе специалистов. Было бы неверно предположить, что в данной
статье мы утверждаем, будто разработчики готовы заниматься любым,
даже никому не нужным делом, лишь бы оно давалось легко, без
больших усилий. Напротив, нагрузка на программистов остается значительной в
большинстве гуманитарных учреждений. Но задержка в развитии
вычислительной техники в нашей стране, плохое снабжение исследователей
подобной техникой привело к отставанию, к необходимости выбирать
85

между одной сложной задачей, на которую необходимо затратить
большое число человеко-часов, и решением десятка других тоже нужных, но менее
сложных задач. Это — реальная ситуация.
Однако в жизни часто встречаются крайности. Сложность ситуации,
нерешенность многих простых, но необходимых задач позволяет в ряде
случаев практически полностью предать забвению задачи сложные, решение
которых, как можно ожидать, определит будущее гуманитарной
информатики. Именно против этой крайности мы и выступаем.
Отрицательную роль в оценке применения математики в гуманитарных
областях сыграл тот факт, что первоначальные прогнозы относительно
громадных возможностей математизации в этих областях в значительной мере
не оправдались. Говоря это, мы имеем в виду не те векселя, которые
раздавались в первые годы становления новой комплексной науки об
информации и управлении и которые не оплачены по сей день8. Более
важно то, что и в последующие годы — в 70-е и 80-е, когда в ряде
направлений гуманитарной кибернетики был уже накоплен определенный
отрезвляющий опыт, упования на "безграничные возможности" продолжались.
Попробуем выяснить, каким образом разочарование в перспективности
математических методов сложилссь, например, у экспертов-криминалистов.
Думается, что излагаемое ниже явит достаточно показательную ситуацию.
С первых шагов отечественной правовой кибернетики в
криминалистической экспертизе сложилась следующая концепция. Когда исследование
проводит эксперт-человек, оч, используя визуальные и некоторые другие
методы, в основном учитывает качественные признаки изучаемых
объектов и ситуаций; количественные данные привлекаются в
незначительной степени; это ведет к утрате больашх объемов релевантной
информации. Формализация изучаемого материала и математические способы
анализа обогащают исследование, так как в распоряжении эксперта
сохраняются все качественные признаки и добавляется значительный массив
количественных данных. Отсюда — убеждение в обязательном и резком
повышении надежности и точности получаемых заключений — заключений,
базирующихся на математико-кибернетических методах и средствах.
Этот ход мысли не мог, казалось, вызывать серьезных возражений.
Между тем в нем обходилось два взаимосвязанных и немаловажных
момента. Суть первого состоит в проблеме: а как же на самом деле
мыслит человек-эксперт, когда он работает "вручную", т.е. без помощи
информационной техники? Так ли уж верно, что его решения не опираются
на количественные оценки? Другой момент касается возможностей самих
математических методов: настолько ли они велики в данной
исследовательской области, как это можно предположить, исходя из общих'
(и неизбежно умозрительных) соображений? Ведь не исключено, что
математика просто не располагает еще аппаратом, достаточно эффективным
при решении экспертных задач, особенно идентификационного типа. Короче:
так ли уж мало может эксперт-человек и так ли уж много может
математика, коль скоро дело касается процессов классификации и
распознавания?
Практика автоматизации судебной экспертизы по существу дала
отрицательный ответ на эти вопросы. С одной стороны, оказалось, что сила
мысли квалифицированного специалиста гораздо глубже и тоньше, чем
думалось ранее. Практически ни в одной отрасли принятия экспертных
8Здесь достаточно вспомнить те "авансы", которые в свое время были выданы авторами
работ, проводившихся под шапкой "искусственного интеллекта". Не останавливаясь на этом
вопросе, мы отсылаем читателя к книге американского философа X. Дрейфуса, оценка
которой дана в послесловии к ее русскому переводу, написанному одним из авторов
этой статьи (см. Дрейфус X. Чего не могут вычислительные машины. Мм 1978).
86

решений не удалось создать автоматизированную систему, которая бы по
качеству (а не скорости работы) могла бы конкурировать с человеком —
мастером своего дела. Стало очевидно, что в знаниях, умениях, навыках
и опыте эксперта вовсе не игнорируются количественные параметры.
Человеческая интуиция, основанная на каких-то неуловимых, подсознательно
действующих "алгоритмах познания", принимает во внимание как
качественные, так и количественные характеристики объектов. Адекватность
результатов человеческих дедуктивно- и индуктивно-эвристических процессов
изучаемым реалиям исключает иной вывод. И думается, что вывод этот
относится отнюдь не только к распознаванию и идентификации.
Доказательством тому является появление новинки, на которую и в
гуманитарной информатике возлагаются большие надежды. Речь идет о так
называемых экспертных системах (на наш взгляд, целесообразнее
именовать их "интеллектуальными системами"). Будем надеяться, что
гуманитариев здесь не ждет очередное разочарование. Но нас сейчас интересуют
не перспективы этих систем, а причины, по которым они привлекают
такое внимание специалистов, занятых проблемами выбора решений,
распознаванием и идентификацией.
Разумеется, многое лежит на поверхности. Это и диалогический характер
общения человека и ЭВМ, и возможность оперативного обращения к базам
данных и банкам информации, и многое другое. Но есть один
примечательный мотив, который обычно ускользает от внимания методологов.
Мы имеем в виду скрытое недоверие к математическим методам при
решении задач определенного класса.
В самом деле, суть интеллектуальных информационных систем — в
использовании формализованных знаний человека. Оттого-то системы эти
и "интеллектуальные"! Поэтому инженер по знаниям — центральная фигура
при "наполнении" баз данных системы. Знания выявляют с помощью
опросных методов, разрабатывают способы формального представления
содержания, структурируют его, формируют общую логику решения
соответствующих задач (класса задач) на компьютере. Что же кроется за
такого рода подходом? Думается, не что иное, как стремление обойтись
без выработки "прямых" математических схем решений. Тот факт, что
в экспертных системах используется математический аппарат для обработки
уже полученных знаний человека, дела не меняет, — базовые данные в
подобной системе определяются богатством знаний и силой мысли
человека, а не математическими методами.
Теперь о втором вопросе, частично уже затронутом, — о
перспективности самих математических методов. Оказалось, что для
идентификации объектов, экспертизы и распознавания математика на сегодня дает
гораздо меньше, чем поначалу ожидалось, Бесспорно, развитие
компьютерной техники и информационной технологии превзошло самые смелые
ожидания. Современные ЭВМ и автоматизация принесли проблематике
принятия решений и анализу ситуаций гораздо больше, чем
предполагалось в начале пути. Но если обратиться к собственно математическим
методам, то общая картина, к сожалению, иная: результаты оказались
существенно скромнее, нежели думали раньше.
Разумеется, проблему можно свести к тому, что еще не созданы
математические методы и модели, адекватные индентификационным, экспертным
и классификационным задачам, выдвигаемым практикой, — задачам,
существо которых заключено в формализации понятий человеческого
мышления. Здесь, однако, возникает непростой вопрос: а следует ли в
каждой области приложений математики разрабатывать специфический аппарат?
Математика, как правило, не создает новых средств непосредственно
под конкретные внематематические задачи. Ее развитие определяется прежде
87

всего собственной внутренней логикой. Конечно, не исключено, что
потребуется разработка специальной методологии применения математических
методов, скажем, в судебной экспертизе. Но, возможно, и нет: придется
опираться на более общие подходы. При всех условиях, однако,
специалисты-математики должны работать совместно со
специалистами-экспертами9.
Таковы наиболее значимые негативные аспекты информатизации в
гуманитарных областях. Следует учитывать, что специфические отрицательные
явления могут встречаться в разных учреждениях данного научного профиля.
Например, бывают случаи пренебрежительного отношения к математикам
и программистам, которые пытаются внедрить объективные и надежные
методы информации, устраняя произвол ретивых администраторов. Но
происходит и иное: в тех организациях, где слишком уповают на
программистский аспект, можно наблюдать своего рода математическое чванство,
когда его носители всячески подчеркивают "ничтожность" содержательного
вклада своих коллег — специалистов в данной конкретной области. Нет
сомнения, что как один, так и другой "уклон" одинаково вредны.
Имеются, однако, такие "теневые стороны", которые общи ряду отраслей
гуманитарной информатики. Это прежде всего недостаточная "защищенность"
практически используемых математических методов и моделей.
"Дедуктивистская" психология, логико-дедуктивная установка привели к
тому, что многие подходы, которые проходили успешную проверку
практикой, опровергались коллегами-математиками на том основании, что критиков
не устраивали исходные дедуктивные построения, выборка и массив
экспериментов, проведенных для обоснования предлагавшихся аналитических
либо математико-статкстических методик. Известный экономист
Василий Леонтьев сетует на то, что "... экономисты приобрели почти
непреодолимую склонность к дедуктивному анализу или к дедуктивной
аргументации. Многие экономисты пришли из "чистой" или прикладной
математики. Каждая страница экономических журналов пестрит математическими
формулами, которые ведут читателя от более или менее правдоподобных,
но абсолютно произвольных предположений к точно сформулированным,
но не относящимся к делу теоретическим выводам"10. Естественно, что
выводы эти оказываются бессодержательными и в математическом плане.
Нам представляется, что истоки подобных "негативистских эффектов"
в гуманитарной информатике коренятся в следующем. Большинство объектов,
с которыми имеют дело науки об обществе и человеке, представляют
собой так называемые плохо организованные, или, употребляя термин,
введенный в нашу литературу В. В. Налимовым31, диффузные системы.
9 Мы, разумеется, далеки от взгляда, будто математические методы ничего не дали,
скажем, для криминалистической идентификации. В соответствующих исследованиях в течение
четверти века принимало участие много сильных математиков и
высококвалифицированных сотрудников экспертных учреждений; существенную методологическую и теоретическую
помощь оказывали такие ученые, как А.И. Берг, Б:В. Гнеденко, В.Н. Вапник, B.C. Файн и др.
Конкретные результаты получены в области математизации и компьютеризации
почерковедения, судебной баллистики, криминалистическом исследовании материалов. Эти работы
продолжаются и в настоящее время. Но общий вывод от этого не меняется: экспертные
решения и процедуры идентификации получили от собственно автоматизации больше, а от
математики — меньше, чем ожидалось. И интерес к применению математических методов
как таковых в данной исследовательской сфере снизился.
10Леонтьев В. Экономические эссе. Теория, исследования, факты и политика. М., 1990,
с. 416.
"Налимов В.В. Влияние идей кибернетики и математической статистики на
методологию научных исследований. — Методологические проблемы кибернетики. Материалы
Всесоюзной 'шференции. М., 1970, т. !.
88

Такие системы характеризуются множеством переменных, тесно взаимодей-
ствующихся друг с другом и изменяющихся по различным законам;
выявление "вклада" отдельных переменных и их групп в общую
картину системного функционирования чрезвычайно затруднено. При
изучении такого рода систем широко используются методы математического
и компьютерного моделирования, при которых снижаются требования
к "математичности" описания наблюдаемых явлений: точный язык
математических построений оказывается возможным трактовать в
неоднозначном смысле.
Откуда же проистекает "математическая неоднозначность"? Естественно,
из тех допущений — внематематических но своей природе, — которые
закладываются в основу используемых модельных построений. Именно
они открывают широкое поле для разночтений при работе с
диффузными системами в экономической кибернетике, лингвистике, медицинской
диагностике или криминалистике. Это в свою очередь позволяет
неоднозначно оценивать и результаты разработок. Ту информацию, которую
один математик счел релевантной для построения модели данной "плохо
организованной" системы, другой может отвергнуть как недостаточную.
Дело осложняется тем, что при решении многих информационно-
поисковых, классификационных и особенно идентификационных задач —
а они составляют значительную часть проблематики гуманитарной
информатики — широко используются индуктивные обобщения.
Индуктивно-математические конструкции во многих случаях оказываются
единственно возможным путем для выработки приемлемых решений, например,
идентификационных задач. Исследователь, накопив определенный массив
фактов, извлекаемых из анализа объектов изучения или получаемых в
целенаправленных экспериментах, создает обобщенную методику, скажем,
определения авторства изучаемых текстов, диагностики заболеваний
некоторого типа или отождествления лица по комплексам
совпадений/несовпадений признаков почерка. Однако индуктивные заключения имеют
существенно уязвимое место: в силу самой природы данного вида
выводов — как умозаключений правдоподобных — заключение по
индукции в общем случае не признается совершенно надежным. Необходимость,
аподиктичность в собственном смысле может быть присуща только
дедуктивным процедурам и математическим выкладкам "с точностью до
последнего знака". Именно поэтому вырабатываются разнообразные методы,
позволяющие придавать индуктивным рассуждениям достаточно высокую
убедительность, начиная с простой операции приписывания событиям опытно
устанавливаемых вероятностей, или частот, — с последующим
использованием хорошо известных вероятностных и математико-статистических
процедур — и кончая утонченными методами теории статистических решений,
планирования эксперимента, теории массового обслуживания и иных не
менее специальных теорий и методов. Однако и эти методы, и эти теории
не делают индуктивные обобщения абсолютно надежными. К. Поппер
имел полное право утверждать, что трудности, возникающие в
индуктивной логике, непреодолимы12.
Именно на этом положении, явно или неявно, основываются, по сути
дела, аргументы критиков математических методов идентификации.
Поскольку не существует общей теории, позволяющей строить убедительные
для всех индуктивные допущения (без которых невозможно обойтись
при анализе диффузных систем), одни математики считают построенную
систему достаточно надежной, другие, напротив, требуют сбора
дополнительного массива экспериментальных данных. А такие данные обычно
12 См. Поппер К. Логика и рост научного знания. Избранные работы. М., 1983. с. 49.
89

либо очень трудно, либо вообще невозможно получить, когда дело
касается гуманитарных областей.
Кроме того, существует противоречие между относительно объективным
характером вероятностных построений и субъективностью установления
пороговых значений вводимых или используемых величин.
Так, задание порога надежности 1/1000 вполне допустимо при производстве
артиллерийских снарядов (военная приемка пропустит партию снарядов, если при выборочной
проверке окажется, что лишь один из тысячи снарядов не взрывается), но тот же критерий
недопустим для выпуска, скажем, парашютов: гибель человека по причине
дефектности изделия должна быть исключена. Таким образом, расчет вероятностей событий
строится по относительно объективным данным (количество снарядов,
выпускаемых заводом, число забракованных изделий и пр.), а установление порогов зависит
от многих, плохо формализуемых социально-экономических и иных факторов. А раз так,
один специалист может признать уровень надежности созданной им системы достаточным,
а другой — с тем же основанием — отвергнуть принятое пороговое значение и тем
самым поставить под сомнение всю разработку.
В результате диффузного характера систем, с которыми имеют дело
специалисты в гуманитарной информатике, индуктивного характера
построений, которые кладутся в основу производимых ими выводов, а также
неустранимых субъективных моментов в выборе пороговых значений
величин, — в результате всего этого гуманитарно-математические построения
подчас отвергаются без достаточных оснований, хотя формально
возражения критиков нельзя признать столь уж неаргументированными.
К числу слабостей отечественной гуманитарной информатики следует
отнести и невнимание к некоторым направлениям, хорошо развитым за
рубежом. В их числе прежде всего автоматизированная обработка
изображений. Эта компонента еще совершенно недостаточно присутствует в
гуманитарно-кибернетических разработках, проводящихся в нашей стране.
Между тем ее развитие сулит резкое повышение наглядности — и
усиление аналитических возможностей! — в таких науках, как археология,
история, филология, искусствоведение, право и др. Увеличение
иллюстративно-наглядной и соответственное уменьшение вербально-текстовой частей
в информационном потоке повышает его содержательность, ускоряет темпы
переработки данных, делает человеко-машинный интерфейс более
комфортным для пользователя-гуманитария.
Одно из важнейших направлений стабилизации исследований в той области
кибернетики, которая ориентируется на учет "человеческого фактора", — это
углубление соответствующих собственно математических исследований. Но
здесь мы, нематематики, замолкаем, ограничиваясь подчеркиванием важности
"двустороннего движения": как со стороны специалистов, разрабатывающих
математические модели и методики, так и со стороны ученых, занятых
в конкретных областях знания, — лингвистов, литературоведов, юристов,
археологов и историков, экономистов и социологов. Только на
подобной двуединой основе возможно развитие перспективных направлений
компьютеризации, разработка теоретических положений, выявляющих
существо дела при применении методологии формализации в гуманитарном
знании. Мы убеждены, что использование метода перебора информации
в качестве главного методологического приема переработки данных о
человеке и обществе, а также приоритет формальных средств над
содержательными методами может дать лишь временный выигрыш. Не сулит
успеха и пренебрежение сложными задачами: уход от них рано или поздно
обернется проигрышем. Мы полагаем, что в каждом из гуманитарных
направлений следует проанализировать накопленный опыт применения
точных методов и компьютерных средств — как положительный, так и
отрицательный: это поможет выработке концепций дальнейшего движения
вперед.
Гуманитарная информатика прошла пока небольшой путь. Ее
трудности — в подлинном смысле трудности роста. В их преодолении и
заключен во многом залог грядущего прогресса.
90

ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
как ценность культуры
B.C. ШЕЫР£В
Рассмотрение сущности рационального начала в человеческом сознании,
его возможностей и значимости, взаимодействия с другими формами
отношения человека к миру всегда находилось в центре внимания
философии, которая, как известно, сама возникает и развивается как
рационализация мировоззрения. Однако в различные эпохи эта сквозная тема
философской мысли приобретает, естественно, свои специфические формы,
заостряется в различных ракурсах. В наше время, если брать ее в
глобальном, общечеловеческом масштабе, она связана, прежде всего, с
характерными чертами развития научно-технической цивилизации, с порождаемыми
ею формами сознания.
Бесспорные успехи рационального сознания, проявившиеся, прежде всего,
в развитии науки, в научной рациональности, в становлении и развитии
научно-технической цивилизации, привели к распространению сциентизма,
для которого, по выражению Г. Рейхенбаха, вера в науку в значительной
мере заменила веру в Бога1. Наука в секуляризированном
мировоззрении в значительной мере стала играть роль религии, способной дать
окончательный и безусловный ответ на все коренные проблемы устройства
мира и человеческого бытия. Вместе с тем отчетливо выявившиеся в
наше время деструктивные антигуманные последствия научно-технической
цивилизации порождают и активную оппозицию сциентистскому культу
научной рациональности, когда распространение последней делают в
значительной мере ответственным за пороки и грехи этой цивилизации.
При этом протест против сциентистской абсолютизации роли и возможностей
науки перерастает нередко в резкий негативизм по отношению к ней и
выступает как специфическая современная форма критики не только
рационализма, выступающего в этом контексте в форме сциентизма, но и
возможностей рациональности как таковой. Соглашаясь с возражениями
против неумеренных притязаний агрессивного сциентизма^ понимая несостоя*
тельность абсолютизации господствующей в нашей цивилизации формы
научной рациональности, восходящей к галилеевско-ньютонианскому
естествознанию Нового времени, нельзя в то же время, по нашему мнению,
недооценивать или тем более опровергать значимость рациональности как
таковой в качестве необходимой ценности нашей культуры. Но при этом
сама рациональность, в частности, научная рациональность, должна быть
понята достаточно широко, будучи свободна от ограниченностей и
деструкции в своих специфических формах.
Одним из важных направлений современной критики науки, перерас-
'Reichenbach H.The Rise of Scientific Philosophy. Berkley, 1951, p. 43-44.
91

тающей в негативизм к рациональности вообще именно в философском
аспекте, является попытка дискредитации классического просветительского
представления о науке как о воплощении свободного критического
антиавторитарного и антидогматического духа. Вспомним известную позицию
П. Фейерабенда, согласно которой наука в действительности является
закамуфлированным прибежищем самого настоящего" догматизма и
авторитаризма и не имеет в этом отношении никаких преимуществ перед
мифом и вообще донаучными и вненаучными формами сознания. Эта, во
многом рассчитанная на сознательный эпатаж читателя, воспитанного в
духе благонамеренного рационализма и сциентизма, позиция
"эпистемологического анархизма" П. Фейерабенда затрагивает очень важную тему догма-
тизации позиций сознания, претендующего, по крайней мере, в своих
истоках, на соблюдение норм и принципов рациональности. Более того,
опасность догматизации, авторитарности этих позиций усугубляется именно
их апелляцией к рациональному началу, к идеалам свободного,
самокритичного поиска истины. Замечу, что, как мне кажется, именно представление
о лживости и аморальности этих апелляций и определяет личностный
пафос критической позиции П. Фейерабенда. Печальный опыт господства в
советском обществе официозной марксистско-ленинской идеологии убеждает
в том, что при известных условиях представления и идейные позиции,
претендующие на рациональность и даже сохраняющие внешние признаки
научности и рациональности, оказываются в сущности феноменами
догматически-авторитарного сознания, принципиально враждебными той свободе,
критичности, "открытости" мысли, которые всегда рассматривались как
атрибуты научно-рационального сознания. Более того, идея рационального
подхода к действительности при определенном ее истолковании и
использовании может выступить как средство укрепления всевластия авторитарной
догмы, от имени которой определенные социальные силы осуществляют
свое господство над людьми2.
Если угодно, можно говорить о существовании в нашем обществе
своего рода официозного псевдосциентизма, который составлял часть
господствующей идеологии. Конечно, реально эта идеология была весьма
далека от подлинного духа научности с ее критичностью и
признанием авторитета реальности перед иллюзиями и мифами. Однако она
пыталась выступать от имени науки, и одно это принуждало ее
прокламировать последнюю как официальную идеологическую ценность. В этом
отличие, заметим, коммунистической идеологии от тоталитаристской
идеологии нацистско-фашистского, расистско-шовинистического,
религиозно-фундаменталистского и т.п. типов, которые не заигрывали с идеалами
рациональности и научности, предпочитая откровенно опираться на
иррациональные факторы сознания. Принципиально важно, однако, то, что такое
перерождение рациональности определяется не только внешними социальными
факторами, здесь реализуются некоторые возможности, заложенные в самой
природе рационального сознания.
Эти возможности связаны с тем, что собственно представляет собой
специфику рациональности науки как формы рационального познания,
а именно: наличие концептуального аппарата, моделирование реальности
в системе понятийных конструкций, надстраивающихся над обыденными
представлениями о мире. Обеспечивая проникновение человеческой мысли
в слои реальности, недоступные неспециализированному обыденному
сознанию, рациональное сознание в то же время создает особый мир идеаль-
2 Я не ставлю и не рассматриваю здесь особый и весьма важный вопрос о
соответствии критериям подлинной научности марксизма, как он разрабатывался его классиками,
я говорю лишь об официозно-догматической идеологии в том ее виде, в каком она
существовала в нашем обществе.
92

ных конструкций, "теоретический мир", как его называют в философско-
методологической литературе. А в результате вполне возможным
становится "отчуждение" этого "теоретического мира" от мира, в котором
существуют живые индивиды с их личностным сознанием, замыкание
теоретического мира на самого себя, превращение его в некую
самодовлеющую "суперструктуру". Свойственная рациональному сознанию
установка на фиксацию в этих идеальных конструкциях действительности в ее
сущностном бытии ("сущность", "закон", "объективная необходимость" и т.д.)
может приводить к претензиям на приоритет по отношению ко всем
неотчуждаемым от живых индивидов способам освоения ими окружающей
их реальности, что в своих крайних формах ведет к эстетической и
нравственной глухоте, вообще к подавлению живого личностного
самостоятельного мировосприятия.
Отчужденные от многообразной, многокрасочной действительности с ее
противоречивыми тенденциями и от живых людей в полноте их реального
существования, идеальные конструкции независимо от их возможных
рациональных источников при определенных социальных условиях
превращаются в догму, которая выступает в качестве "идеального плана",
программы, проекта тотального преобразования действительности —
общества, людей, природы. И опять-таки универсальную обязательность,
принудительность, тотальность этого преобразования пытаются оправдать
рациональной обоснованностью лежащих в основе соответствующих программ
представлений о всеобщих законах развития общества, об объективной
необходимости и пр.
Эти действительно существующие опасности познавательных и социальных
последствий отрыва научно-теоретического сознания от живой
действительности, а затем подавления авторитетом такого сознания свободы и
многообразия личностного мировосприятия и мироотношения, превращение
теоретических конструкций из средства адекватного постижения мира в
догматическую преграду такого постижения, естественно, становятся предметом
достаточно внимательного критического анализа. Так. Ю.А. Шрейдер
усматривает корни тоталитарной идеологии в утверждении приоритета
теоретической идеи, претендующей на объективное знание, на "разумную
истину", над живым свободным личностным сознанием в полноте его
мироотношения3. Именно в этом уходе от ответственности, от риска принятия
решения, от "поступка" (в его терминологии) усматривал в свое время
основной порок "теоретизма" как определенного отношения к
действительности наш выдающийся мыслитель М.М. Бахтин4. И по существу та же
тема отказа от свободы и необходимо связанными с ней риском и
ответственностью личностного усилия, "поступка", попытками спрятаться
за внешнюю принудительность навязываемого извне знания, авторитет
которого усматривается в его детерминации объектом, пронизывает всю
3В сущности речь идет об очень старой дилемме: "знание важнее действительности"
или, напротив, "действительность, раскрывающаяся сознанию, выше любого знания о ней".
Эту дилемму можно представить еще и так: чему отдать приоритет — знанию,
программирующему личность, или личности (как онтологической реальноеiи), свободно соотносящей
знание с жизнью" (Ю. Шрейдер. Сознание и его имитации. — "Новый мир". 1989,
N-11, с. 247).
4См. Бахтин М.М. К философии поступка. "Философия и социология науки и
техники. Ежегодник, 1984—1985". М., Наука, 1986. Надо заметить, что М.М. Бахтин в этой
работе признавал правомерность существования, как он выражался, отвлеченно-теоретического
самозаконного мира в его границах, однако он, во-первых, выступал против того, чтобы
мир как предмет теоретического познания выдавал бы себя за мир в его целом, во-вторых,
признавал автономию теоретического мира как содержания научного мышления. Он
подчеркивал, что это г мир должен включаться в "бытие—событие" в акте личностного
"поступка", который носит прежде всего эмоционально-волевой характер, а собственно
познавание, по выражению М.М. Бахтина, представляет собой лишь его момент.
93

критику Н.А. Бердяевым того, что он в своих ранних работах
оценивает как сущность науки с позиции своей "философии свободы" .
Если рационализированные идеальные конструкции, отчужденные от живой
действительности и живого человека, могут стать основой тоталитарно-
догматических программ переустройства мира, то представление о
рациональности, акцентирующее точное, "трезвое" познание
действительности "как она есть", "без иллюзий и субъективности", достаточно легко
вписывается в конформистское сознание, становится так же, как и в
ситуации с догматистско-авторитарным сознанием, средством его
самоутверждения и самооправдания. Действительность, открываемая нам в
рациональном ее познании, такова, какова она есть, и поэтому остается
только понять и принять ее, приспособиться определенным образом к ней,
существовать в ее рамках. Рациональным поведением, с точки зрения
подобного типа сознания, является наиболее успешное решение возникающих
перед людьми задач в непреложно заданных рамках внешней социальной
детерминации. Рациональность связывается при этом исключительно с
адаптивным, приспособительным поведением. Иначе говоря, рациональность
в деятельности связывается исключительно с целесообразностью, но не с
целеполаганием.
Распространение обеих этих форм псевдорациональности в нашем обществе
способствовало, к сожалению, дискредитации рациональности как таковой,
порождению искаженных представлений о последней, обвинениям ее в
бездушии и бездуховности. Между тем именно в нашей современной
драматической ситуации жизненно необходима подлинная культура
рациональности, проникнутой духом ответственности и самокритичности,
бескомпромиссного анализа реальной ситуации. Четко сознавая вред догматических
и конформистских деформаций рациональности, не надо также забывать
и о вполне реальных опасностях антирационалистических тенденций,
которые могут составлять питательную среду для агрессивных авторитарных
идеологий фашистско-популистского, расистско-националистического или
религиозно-фундаменталистского типа.
Конструктивная критика и преодоление скепсиса или негативизма
в отношении к рациональности должны исходить прежде всего из того,
что эти скепсис и негативизм основываются на неправомерном сужении
образа рациональности, на сведении его к частным, узким, ограниченным
или даже искаженным, деформированным ее формам. Анализируя
проблему рациональности в целом, следует исходить из многообразия форм
рациональности, если угодно, из определенного спектра возможностей
реализации принципов рациональности. И исходным, как мне представляется,
может здесь стать различение закрытой и открытой рациональности.
Это различение в основе своей связано с различными способами
работы с концептуальными конструкциями рационального сознания в науке и
философии. Объективно в реальной рационально-познавательной
деятельности тесно переплетены и органически взаимосвязаны два ее типа.
Деятельность первого типа связана с движением в некоторой заданной
концептуальной системе, исходит из определенной совокупности выраженных с
большей или меньшей степенью эксплицитности предпосылок и положений,
лежащих в основании этой системы, определяющих ее рамки и структуру.
Эта деятельность предполагает уточнение входящих в концептуальную
систему абстракций и понятий, выявление новых связей между ее элементами,
5См. Бердяев Н.А. Философия свободы. М., 1990. (Приложение к журналу "Вопросы
философии".)
94

экспликацию имеющегося в ней рационально-познавательного содержания
(наиболее ясный пример — дедуктивный вывод следствий из посылок
в дедуктивно-аксиоматической теории), ассимиляцию новой эмпирической
информации в рамках данной концептуальной системы, объяснение и
предвидение на ее основе и пр.
Пользуясь известным термином Т. Куна, можно сказать, что
охарактеризованная выше деятельность является деятельностью в рамках известной
парадигмы, внутрипарадигмальной деятельностью. Важно заметить, что
пределы этой "внутрипарадигмальности", закрытости концептуального
пространства могут быть различными. Это может быть парадигма в собственном
смысле Т. Куна, но это может быть деятельность в рамках какой-либо
теории, концепции, гипотезы и т.д. Во всех случаях работа протекает
в некоем закрытом концептуальном пространстве, очерчиваемом содержанием
некоторых утверждений, выступающих в данном познавательном контексте
как исходные., не подлежащие критическому анализу.
Было бы ошибочно как-то недооценивать познавательную значимость
такого рода деятельности, не говоря уже о том, что в реальной,
фактически существующей науке количественно она играет доминирующую роль.
Было бы так же неправильно интерпретировать ее как нетворческую
деятельность. Пользуясь термином психологии, можно было бы назвать
эту деятельность в ее творческих конструктивных аспектах
"репродуктивным творчеством", т.е. творчеством в рамках некоторых фиксированных
рациональных концептуальных норм, смыслов, предпосылок, связанным с их
уточнением, с ассимиляцией на их основе нового познавательного
содержания. Деятельность такого рода и можно характеризовать как "закрытую
рациональность".
В познавательной деятельности "закрытая" рациональность проявляется,
таким образом, в утверждении определенной концептуальной позиции, в ее
разработке, в ее распространении. В контексте же практической
деятельности "закрытая" рациональность, выступая как идеальный план практики,
ее программа, оказывается связанной с целесообразностью этой
деятельности, с ее направленностью на определенный зафиксированный
конечный итог, эффект. Творческий конструктивный момент такого рода
рациональности проявляется не в целеполагании, т.е. в поиске и нахождении
ориентиров деятельности, — они рассматриваются как нечто непреложное,
заданное, — а в отыскании наиболее эффективных путей и средств достижения
цели6.
Зачастую эти упомянутые выше формы закрытой рациональности
отождествляют с рациональностью вообще, собственно, за деформации "закрытых"
форм рациональности делают ответственной рациональность как таковую,
преодоление же ограниченностей закрытой рациональности и возникающих на
ее основе деформаций ищется при этом за пределами рациональности
вообще, на путях внерациокальных форм сознания. Между тем закрытой
рациональности и в познавательной деятельности, и в ориентации
практической деятельности противостоит тот тип рационального сознания,
который правомерно назвать "открытой" рациональностью. Последняя
предполагает способность выхода за пределы фиксированной готовой системы
исходных познавательных координат, за рамки жестких конструкций,
ограниченных заданными исходными смыслами, абстракциями,
предпосылками, концептуальными ориентирами и пр. При этом необходимым мо-
6 По существу именно такое исходное понимание рациональной деятельности легло
в основание концепции рациональности М. Вебера, интерпретации последней как четко
выверенной, артикулированной, в пределе формализованной деятельности,
противопоставляемой свободе.
95

ментом "открытой" рациональности, который отличает ее от "закрытой",
является установка на критический рефлексивный анализ исходных
предпосылок концептуальных систем, лежащих в основе данной познавательной
позиции, определяющей ее "парадигмы". "Открытая" рациональность тем
самым предполагает перманентное развитие познавательных возможностей
человека, горизонтов его постижения реальности. Эта
предметно-содержательная установка на все более глубокое проникновение в реальность,
не ограниченное какими-либо заданными априорными структурами,
реализуется через радикальную критическую рефлексию над любыми парадигмами,
над любыми "конечными", выражаясь гегелевским языком, картинами и
схемами миропонимания и мироотношения.
Именно эта напряженность творческих усилий сознания, направленного
на неограниченное постижение человеком объемлющего его мира,
связанного с максимальной открытостью перед этим миром в критической
рефлексии по отношению к любым фиксированным "конечным" позициям
мировосприятия, и составляет существо рационально-рефлексивной культуры
на высоте ее возможностей, являясь неотъемлемой ценностью нашей
цивилизации, несмотря на все ее проблемы и издержки.
Открытая рефлексивная рациональность преодолевает и ограниченности
закрытой рациональности, и те деструктивные вырожденные формы
псевдорациональности, которые возникают при догматизации закрытой
рациональности. Именно при сведении рациональности к этим формам сознания
и возникает ее противопоставление духу свободы, риску, "поступку",
напряженности усилий личностного сознания и т.д. Открытая же рациональность
с необходимостью предполагает все эти факторы,
Надо заметить, что закрытая рациональность сама по себе отнюдь не
предполагает догматизацию концептуальных конструкций, определяющих ее
рамки. Движение в этих конструкциях и на их основе в принципе
оставляет открытым вопрос об абсолютной непреложности их исходных
предпосылок. Догматизация происходит тогда, когда основание определенной
концептуальной позиции, ее исходные предпосылки превращаются в
неприкасаемые истины и их содержание полностью отождествляется с реальностью.
Выражаясь специальным философским языком, сознание становится к ним
в позицию тождества бытия и мышления, проще говоря, не различается
сам мир и представление о мире. Определенная модель, картина последнего
навязывается в качестве образа реальности как таковой. Но важно
подчеркнуть, что если в ^рационализированных формах сознания — в
мифологии, в обыденном сознании — такое тождество мысли и бытия
осуществляется на нерефлексивном уровне, то догматизация
рационализированных установок предполагает специальные акты сознания, специальные
способы использования рефлексии, чтобы данный концептуальный
каркас стал рассматриваться как монопольно адекватная картина
реальности с позиций именно рациональности (а если мы имеем дело с наукой,
то с позиций научной рациональности). В этой ситуации критерием
рациональности, в частности, научной рациональности каких-либо положений
становится их включенность в соответствующий концептуальный каркас,
возможность рационализации на основе принятых в рамках данного каркаса
описаний и объяснений. Это имело место, например, при
абсолютизации механистической картины мира, когда научная рациональность стала
идентифицироваться с механистическим пониманием природы, с
возможностью построения механистических объяснительных моделей. И напротив,
невозможность вписывания каких-либо представлений в канонизируемую
картину мира, в принятую рациональным сознанием парадигму рассматривается
как однозначный показатель нерациональности и/или ненаучности таких
представлений. Подчеркнем, что такое "отлучение", если мы имеем
96

дело с абсолютизацией научной парадигмы, осуществляется от имени и
авторитетом науки.
Именно на такого рода опасные деструктивные тенденции догматизации
научной рациональности указывал П. Фейерабенд в своей критике
сциентистского оптимизма. И если он в своем полемическом настрое по
отношению к этому сциентистскому оптимизму несколько сгущает краски в
интерпретации науки, существующей в условиях открытого, свободного,
плюралистического общества, то следует признать, что его утверждения
имеют гораздо большие основания в реальной практике науки в условиях
"закрытого" общества с господствующей государственной идеологией, при
бюрократизации социальных институтов науки и т.д.7. Вспомним полную
трагизма историю советской науки, в которой господство лысенковщины
в биологии явилось страшным по своим последствиям, но далеко не
единственным примером поддерживаемой всей мощью тоталитарного
государства канонизированной псевдонаучности.
Ситуация в советской науке в период сталинизма — это, конечно,
уже доведение охарактеризованной выше опасности догматизации "закрытой"
рациональности до беспредела. Но, как уже выше отмечалось, тенденция
к догматизации закрытой рациональности действительно заложена в самой
природе научно-рационального сознания. И ее проявления мы находим
у мыслителей, казалось бы, в принципе весьма далеких от догматизма8.
Принципиально важно поэтому руководствоваться определенными
философскими максимами, формулирующими принципиальные перспективы
открытой рациональности, и проводить четкую разграничительную линию
между правомерной в своих рамках практикой "закрытой" рациональности
и ее догматическим выражением. Исходным принципом рационально-
рефлексивного сознания, если угодно, его императивом является положение
о том, что реальность всегда шире, богаче, полнее любых человеческих
представлений об этой реальности и что поэтому недопустима канонизация
содержания любой картины мира. Такая канонизация находится в коренном
противоречии с самим духом рациональности, с ее исходными
принципами. Никоим образом нельзя постулировать какого-либо окончательного
критерия рациональности, в частности, рациональности научной,
апеллирующего к определенной "парадигмальной" модели мира* вообще к каким-либо
содержательным исходным предпосылкам. То, что представляется странным
или даже невозможным в рамках принятой в известное время научной
7 С учетом констатации официозно-догматическсГго псевдосциентизма, об истоках которого
говорилось выше, как необходимого компонента господствующей идеологии тоталитарного
строя в нашей стране, небезынтересно подчеркивание Фейерабендом необходимости
"отделения государства от науки": "Поскольку принятие или непринятие той или иной
идеологии следует предоставлять самому индивидууму, постольку отсюда следует, что отделение
государства от церкви должно быть дополнено отделением государства от науки..."
(Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986, с. 450).
Квалификация Фейерабендом науки далее как "наиболее агрессивного и наиболее догматического
религиозного института" грешит явной тенденциозностью, несправедливостью по отношению
к нормальной науке, но значительно ближе к истине, если под наукой в контексте
этой позиции подразумевать ставшее частью государственной псевдосакрализованной
идеологии "единственно верное учение".
8 Так, даже ученый такого ранга, как Эйнштейн, не был свободен от того, чтобы
рассматривать свои исходные установки как непреложные истины, а противоречия им не просто
как нечто сомнительное или неверное, а как бессмыслицу. Например, великий физик в
свое время упрекал известного популяризатора науки К. Фламмариона за то, что он в своей
фантастической повести приписал некоему воображаемому существу Люмену сверхсветовую
скорость. Для Эйнштейна это было бессмысленное предположение, потому что, согласно
теории относительности, скорость света есть величина предельная. Сомнения, однако, в
предельности скорости света как скорости движения в природе отнюдь не бессмысленны для
современной физики. Очевидно, что аналогичные примеры можно было бы найти и в
высказываниях других крупных ученых.
Q7
4 Вопросы философии, N 6

картины мира может быть освоено и осмыслено на ином уровне
исходных предпосылок. Не надо забывать, что возможность или невозможность
какого-либо положения дел с рационально-познавательной точки зрения
представляют собой модальные характеристики, формулируемые, как это
показано в логической семантике, относительно исходных правил того
языкового каркаса, в котором выражается позиция рационального
сознания. Открытая научная рациональность должна руководствоваться не
сакраментальной фразой: "Этого не может* быть, потому что не может быть
никогда", а скорее известным шекспировским изречением о тайнах мира, не
доступных нашим мудрецам. Необходимо, в частности, внимательное и
уважительное отношение к альтернативным картинам мира, возникающим в иных
культурных и мировоззренческих традициях, нежели наша современная наука.
Другое дело, что любые самые странные и необычные с точки зрения
привычных стандартов научной рациональности представления должны быть
проработаны научно-рациональным сознанием, ассимилированы в рамках
деятельности соответствующих научных сообществ. Во "всяком случае,
прежде чем выносить окончательное суждение по поводу неприемлемости
каких-либо представлений с позиций рационального сознания, необходим
тщательный критико-рефлексивный анализ оснований и предпосылок, на
которых базируется негативное заключение, необходимо специальное
исследование того, не является ли оно результатом предвзятости, узости или
некомпетентности.
В истории философии различению закрытой и открытой
рациональности в известной мере соответствует разграничение рассудка и разума так,
как оно проводилось в немецкой классической философии у Канта и
Гегеля. Во всяком случае, в понятиях рассудка и разума можно выделить
признаки, соответствующие различению закрытой и открытой
рациональности. Так, и для Канта, и для Гегеля рассудок выступает как
мыслительная деятельность в рамках определенных фиксированных форм мысли,
"конечных определений мысли", по выражению Гегеля, осуществляет
нормативно-ассимиляционную функцию по отношению к материалу чувственности.
"Разум" же, по Гегелю, — это рациональность, способная к творчески-
конструктивному развитию своих позиций в результате самокритики при
обнаружении каких-либо данностей, не укладывающихся в рамки этих
позиций. ,
Правда, в истолковании Гегеля этот процесс развития мысли выступает
как последовательное утверждение одной исходной заданной позиции, что
приводит к обоснованным обвинениям Гегеля в "монологизме", в сведении
диалектики к развертывающейся "монологике" (М.М. Бахтин). В
действительности, развитая, открытая рациональность предполагает динамику
столкновения и взаимообогащения способных к самокритике и в то же
время к риску принятия на себя свободной ответственности
равноправных познавательных позиций.
В философии науки XX столетия идея принципиальной открытости
рациональности на высоте ее возможностей получила выражение во взглядах
К. Поппера и его сторонников. Как известно, Поппер считал, что критерием
научной рациональности тех или иных концепций является не просто
подтверждаемость, а способность выдержать критическое испытание в
столкновении с возможными контрпримерами. Эта исходная идея, известная как
принцип фальсифицируемости Поппера, послужила предпосылкой для
преодоления тезиса логических позитивистов о принципиальном противопоставлении
в методологическом анализе научного знания так называемого контекста
оправдания и контекста открытия и для разработки методологических
критериев и схем совершенствования и, развития научного знания в
процессе его столкновения с контрпримерами. Это направление исследования,
98

связанное прежде всего с именем И. Лакатоша, привело к ряду
оригинальных и конструктивных идей анализа различных стратегий развития научного
знания в рамках исследовательских программ и сопоставления
конструктивных возможностей последних. В то же время, несомненно, интересные
методологические модели, разрабатываемые на основе охарактеризованного
выше подхода, вызвали достаточно обоснованную критику за их претензии на
универсальную нормативность. По-видимому, признавая безусловную
заслугу "критического рационализма" Поппера и его последователей в том,
что они подчеркнули значение "открытости" и самокритичности в
качестве обязательного признака подлинной рациональности и научности,
вместе с тем приходится согласиться, что их опыт свидетельствует о
невозможности выразить саму эту идею в виде какого-то нормативного,
объективированного в жесткой логико-методологической форме критерия.
Установка на открытость, самокритичность рационального сознания скорее
может существовать в виде некоего императива, который реализуется
личностными усилиями носителей рационального сознания в конкретных ситуациях —
наподобие императивов нравственного сознания.
Рассмотрение истории познания убеждает в том, что рациональность
возникает как открытая рациональность и лишь дальнейшая эволюция
приводит к появлению и развитию форм закрытой рациональности.
Возникновение рационального сознания представляет собой качественный скачок,
революционное событие в истории культуры. И суть этого процесса
состоит в проблематизации основ мироориентации и миропонимания, в
развитии критического отношения к традиционным формам сознания, в
стремлении к выработке альтернативных форм постижения мира в подлинности
его существования» посредством свободного мышления. Рациональность в
указанном выше смысле связана не просто с наличием концептуальных систем,
"коллективных представлений" в терминологии Дюркгейма, которые
существуют во всякой культуре, в том числе и на самых ранних ее этапах;
ее определяющим признаком, на наш взгляд, нельзя также считать
способность эффективного решения задач. Например, практическая
эффективность известных норм архаического мифологического сознания, скажем,
некоторых табу, не свидетельствует, с нашей точки зрения, об их
рациональности. Рациональность формируется как специфический тип ориентации
в мире, связанный с определенными способами работы с eFO
познавательными моделями. И этот способ работы реализуется прежде всего
в античной философии в социокультурном контексте, порождаемом
полисной демократией. Философия в противоположность мифологическому
сознанию делает предметом критико-рефлексивного осмысления сами
основания выработки "картин мира"9. В отличие от традиционности и
авторитарности мифологии философия выступает как свободное авторское
мышление (мифологическое сознание, как известно, коллективно-анонимное),
исходящее в принципе из проблематичности предлагаемого концептуального
решения и берущее на себя за него личностную ответственность.
Решение исходной задачи возможно более адекватного постижения
действительности, которое обеспечивало бы гармонизацию отношения человека
и мира, изначально осуществляется рациональным сознанием при наличии
9 "Философия есть, по определению (в своем начале), критика мифа. Философия ...
критикует не частные истины или теории, она — культура сомнения в существующей
логике, в ее всеобщности, культура сомнения в "само-собой-разумеется", в самих критериях
истинности (в мифе). Это — критика мысли в ее тождестве с бытием.** (Библер B.C.
Из "заметок впрок". — "Вопросы философии", 1991, N 6, с. 21).
4* 99

альтернативных вариабельных идейных позиций, взаимодействие которых
и образует пространство рациональной мысли. Плюрализм позиций
рационального сознания представляет собой, таким образом, не какое-то
внешнее условие, это форма существования рациональности, единственно
возможный способ работы в ней, его разрушение означает разрушение и вырождение
рациональности.
Очень кратко остановимся на некоторых определяющих чертах античной
философской мысли, позволяющих говорить об идеале философской
рациональности, о классической философской рациональности как
специфической культурной ценности. Прежде всего она представляет собой открытие
недоступных обыденному сознанию слоев бытия, выход "в новые его
горизонты10. Ясно, что по самой своей сути это открытие глубинных слоев
бытия не может быть холодно-бесстрастной констатацией существующего
положения дел. Решение познавательных задач так понимаемого
рационального сознания предполагает напряженные личностные усилия. Таким образом,
исходный смысл идеи разумного, рационального сознания весьма далек от
последующего понимания рациональности в позитивистском духе в
качестве "трезвого" беспристрастного познания действительности "как она
есть" в ее фактуальности, максимально свободной от человеческого
личностного начала. В античной классике, там, где формируется идея "светлого",
разумного познания как важнейшей ценности культуры, нет и не может
быть того противопоставления теоретического мира, мира идеальных
сущностей реальной душевной жизни человека, сфере его "поступка", по
терминологии М.М. Бахтина. Человек не сталкивается здесь еще с теоретическим
миром как чем-то преднайденным, заданным, и теоретическое мышление
не выступает как движение в этом заданном "готовом" пространстве
идеальных сущностей11.
Далее, выработка познавательных идеалов миропонимания в античной
классике органически связана с формированием смысложизненных установок,
идеалов мироогНношения* исходные истины рационального "миропонимания"
становятся основой для регуляции реального поведения людей.
Рациональность, опять-таки в отличие от ее позитивистской интерпретации,
никоим образом не является здесь этически нейтральной. Имеет место
взаимообусловленность — подлинно рациональное миропонимание
определяет исходные установки мироотношения, но, с другой стороны, — и это
очень важно учитывать, — человеческая, как бы мы теперь сказали,
экзистенциальная проблематика смысложизненных ценностей и идеалов,
исходных ориентиров мироотношения задает предметную направленность
рационального познания: предметом подлинно рационального познания
может стать только то в мире, что^ воздействует на исходные принципы
мироотношения, самореализации человека в мире. Иначе говоря, непрелож-
10 В этом отношении, надо подчеркнуть, формирующаяся в форме философского разума
рациональность выступает не только как критическое по отношению к традиционной
мифологии начало, но и как воспреемница линии сакрального сознания в
противопоставлении профанному сознанию (ср. точку зрения П.А. Флоренского на "идеи" Платона как
на "лики богов" и по существу аналогичное мнение А.Ф. Лосева) в том, что касается
обращения к глубинным слоям бытия, недоступным поверхностному повседневному
"мнению".
11 Сам М.М. Бахтин достаточно ясно указывает на недопустимость противопоставления
теоретического мира и "поступка" в античности. Как отмечает С.С. Аверинцев в своих
комментариях к статье М.М. Бахтина, "Бахтин хочет сказать — с полным основанием —
что учение Платона, противопоставляющее незыблемость "истинно-сущего" и зыбкость мнимо-
сущего, меона, имеет целью вовсе не простую констатацию различия онтологических
уровней, но ориентацию человека по отношению к этим уровням: от человека ожидается
активный выбор, т.е., по-бахтински, "поступок", — он должен бежать от мнимости
и устремляться к истине" (Бахтин М.М. К ^лгсофии поступка. Примечания. —
"Философия и социология науки и техники. Ежегодник. i>64—1985". М„ 1986, с. 159).
100

ной ценностью культуры рациональность оказывается в той мере, в какой
она, адекватно постигая мир, выступает как средство духовного
совершенствования человека в выработке им исходных смысложизненных ориентиров.
Новое время, однако, привносит существенные изменения как в практику
рационально-познавательной деятельности, так и в соответствующие ей
образы рациональности. Это связано с развитием науки Нового времени,
с формированием механистической научной картины мира и
соответствующих ей идеалов и норм научного познания. Формируется особый тип
рациональности, который претендует на роль парадигмы научной
рациональности и вообще объективно-рационального познания действительности.
Представление о мире как о совокупности объектов,, в принципе
лишенных признаков субъективности, как об однородном, лишенном всякой
одушевленности, всякой внутренней активности, "живой силы"
целеустремленности мертвом веществе, движение частиц которого однозначно
детерминируется механическими законами, не могло вместить в себя образ
человека как субъекта свободной воли, наделенного способностью целепо-
лагания, самодетерминации. На этой основе возникает дуализм
природного мира и человека, который является характерной чертой
европейского сознания Нового времени и которого не знали античность,
Средневековье или Восток, не говоря уже о традиционной культуре. Этот
дуализм нашел свое отражение у Декарта с его противопоставлением
материальной и духовной субстанций и особенно у Канта в разграничении мира
природы и мира свободы, сущего и должного, феномена л ноумена в
человеке, теоретического и практического разума.
Развитие научной картины мира с господствующим в ней
механистическим или, более широко, физикалистским детерминизмом разрушает,
присущую традиционной философской рациональности корреляцию между
установками на объективное постижение мира как он существует сам по
себе в его подлинности и выработку смысложизненных ориентиров
человеческого поведения. Научная рациональность, ограничивающаяся
прослеживанием детерминистических природных связей, просто не дает для этого
возможностей. Она вынуждена либо рассматривать человека как
природное тело среди других природных тел — и по этому пути идет
натуралистическая этика, психология и социология, либо признавать
ограниченность своей компетенции, прибегая к своего рода принципу дополнительности
в познании человека — если мы применяем научный подход, мы должны
отказаться от отношения к человеку в его своеобразии как "образу и
подобию Бога", говоря языком религии, или если мы исходим из
последнего, то мы не можем оставаться в рамках научного подхода. По существу
этот вариант решения проблемы и был реализован в философских
концепциях Декарта и Канта. Следует заметить, что в реальной истории
культуры Нового времени формирование механистической картины мира в
значительной мере сопрягалось с определенными ценностными установками
и даже, больше того, стимулировалось ими. Принципиальную роль здесь
сыграл протестантизм с его подчеркиванием уникальности человека, его
неподвластности законам природы, интимности связи с Богом12.
Несомненно, однако, что это противопоставлейие человека и природы, духа и
мертвой материи, свободы и необходимости выводило "человеческое
измерение" за рамки предмета научной рациональности, коль скоро
строгость и объективность последней однозначно связывалась с постижением
детерминизма природы. И кантианство оказалось как раз тем философским
учением, в котором с наибольшей" четкостью была проработана- эта не-
12См.: Косарева Л.М. Ценностные ориентации и развитие научного знания. "Вопросы
философии", 1987, N^8.
101

совместимость объектной механистической научной рациональности и
представления о человеке как самоопределяющемся субъекте, что и привело
к представлению об особом, отличающемся от конкретно-научной
рациональности типе философской рациональности. Эта философская рациональность
выступает как критическая, рефлексия, которая не строит своего идеального
артикулируемого сознанием объекта, как это делает специальная наука
(тезис о невозможности метафизики как науки), а осмысливает исходные
предпосылки взаимоотношения человека и мира, особую ситуацию
человека в мире как субъекта, выходящего за пределы природной
детерминации13. При этом научная рациональность, "теоретический разум"
выступает в кантианстве лишь как одна из форм отношения человека к миру,
как ограниченная ("конечная", сказал бы Гегель) форма, которая с
необходимостью должна дополняться "практическим разумом", ценностными
формами сознания14.
Вынесение "смысложизненного измерения" сознания 'за пределы научной
рациональности, отказ от попыток онтологического обоснования человеческих
ценностей и идеалов в системе научного познания, сведение задач
последнего к анализу "объективного положения дел", рассматриваемого
принципиально вне контекста отношения к нему человека, надо( признать,
действительно освобождает науку и научную рациональность от зависимости от
всякого рода предвзятых ценностных и идеологических ориентации, но вместе
с тем открывает дорогу для попыток сделать ее вообще нравственно
безответственной, лишить ее гражданской и человеческой позиции,
способствует утверждению той контрапозиции сциентизма и гуманизма, которая
становится одним из штампов сознания современной культуры.
Наряду и во взаимодействии с рассмотренным процессом разрушения
единства смысложизненных и рационально-познавательных установок
сознания, развитие специально-научного познания объективно приводит также к
увеличению удельного веса "внутрипарадигмального" мышления (того, что
Т. Кун называл "нормальной наукой"), т:е. "закрытой рациональности" в нашей
терминологии. Само по себе увеличение массива специально-научного знания,
развитие математизированных теорий, накопление больших объемов
опытного материала, построение на его основе различного рода классификаций,
эмпирических законов и зависимостей, детальная разработка определений
понятий, осуществление доказательств и объяснений приводит к тому, что
собственно научная рациональность все более начинает ассоциироваться
именно с "закрытой" рациональностью, с работой в замкнутой системе
науки. В центре внимания, тем самым, оказывается эффективность,
результативность такого рода работы. Уже Галилей, в противоположность присущей
античности и Средневековью оценке познания с точки зрения его
содержательной направленности на принципиальные мировоззренческие
проблемы, формулирует тезис о ценности научной работы, прежде всего,
в зависимости от ее результативности: "Я больше ценю открытие одной,
хотя бы и незначительной истины, чем диспуты о самых высоких вопросах,
3Ср. Длугач Т.Б. Проблема единства теории и практики в немецкой классической
философии. М., 1986, с. 78-79.
14Дальнейшая эволюция в немецкой классической философии идеи отношения человека
к миру как активности субъекта, получившая у Фихте выражение в представлении о снятии
"Я**, субъектом, противопоставленности "не-Я", объекта, а у Гегеля в концепции
тождества духа и реальности, мышления и бытия, привела к формированию специфического
идеального объекта философского сознания — деятельности субъекта, последовательно
снимающей противостояние внешней ему реальности. "Ритмом" такой деятельности и оказалась
диалектика. Напомним, что именно в рамках такой концепции и была сформулирована
гегелевская идея разума как конструктивной (в отличие от Канта) деятельности мысли.
102

из которых не выходит ни одной истины"15. Таким образом, развитие
специальной науки, начиная с Нового времени, приводит к утверждению
типа рациональности, весьма отличного от классической "мудрости"
предыдущих ^культурно-исторических эпох. Следует, конечно, при этом иметь
в виду, что традиция этой "мудрости" никогда не прерывалась в культуре,
никогда не вытеснялась сциентистскй понимаемой рациональностью, находя
свое воплощение в философских течениях, критически относившихся к
претензиям рациональности такого рода. Важно, однако» подчеркнуть, что
дальнейшая имманентная эволюция самой науки продемонстрировала узость
"закрытой" сциентистской рациональности, опирающейся на опыт
классической науки, восходящей к механистической парадигме. Эта тенденция
достаточно четко проявилась, начиная с кризиса оснований классической
физики в конце XIX в., ныне она тем более реализуется в* развитии
современной науки. Существенные изменения произошли и происходят в
настоящее время в научной картине мира. В общем и целом можно
сказать, что физическая мысль движется от рассмотрения механоподобных
систем к саморегулирующимся или саморазвивающимся системам
органического типа, которые не исключают и. момента историзма16. Тем
самым открываются возможности для сближения физического и
биологического мышления (последнее, надо сказать, никогда не удавалось втиснуть
в узкие рамки классического физикализма, оно всегда было вынуждено
сохранять в своих теоретических основаниях крамольные, с точки зрения
ортодоксального сциентизма, элементы телеологии, представлений о
"жизненной силе" и пр.)17. Включение в картину физической реальности
самоорганизующихся и развивающихся систем предполагает обращение к фило-
софско-мировоззренческим традициям, альтернативным по отношению к
механистическому аналитизму классической науки, которые ранее
третировались как устаревшие и ненаучные18.
Рассмотрение в физике, в частности, в космологии и синэргетике
уникальных развивающихся объектов создает точки соприкосновения и с
гуманитарным историческим познанием, способствуя ликвидации
противопоставления естественнонаучного и гуманитарного познания.
Но прежде всего преодоление дегуманизации естественнонаучного знания
и выросшегб на этой основе контраверзы сциентизма и гуманизма
осуществляется благодаря четкому осознанию включенности человека как
субъекта познания в само тело научного знания. Уже Кант сформули-
15Цит. по: Олынки Л. История научной литературы на новых языках. М.—-Л.,
1934, т. 2, с. 17. Ради исторической точности надо заметить, что хотя безусловно такой
подход реализуется последовательно в науке Нового времени, его предпосылки появляются уже
у Аристотеля, и интересно, что они связаны у него с ослаблением включенности
теоретического познания в сферу мировоззренческого сознания. В противоположность платонизму,
для которого достойным предметом теоретического познания выступает лишь сфера бытия
идей, определяющая предельные цели человеческого существования, наука, по Аристотелю,,
должна исследовать реальность, как она существует сама по себе безотносительно к
внешним ценностно-мировоззренческим соображениям.
16См.: Степин B.C. Научное сознание и ценности техногенной цивилизации. —
"Вопросы философии**, 1989, NslO, с. 16—17.
17 О несовместимости моделирования природных явлений в артикулируемых
"технологических" конструкциях того типа, которые характерны для математизированной физики,
со' стилем мышления естествоиспытателя, для которого реальное наблюдаемое природное
явление надо воспринимать как оно есть в его целостности, органичности,, писал В.И.
Вернадский, указывая, в частности, что эта несовместимость лежала в основе враждебности
Гёте к ньютонианству. См. Вернадский В.И. Избранные труды по истории науки. М.,
1981, с. 242—289.
18 Видный советский специалист по синэргетике СП. Курдюмов указывает на
плодотворность для развития последней идей восточной философии и вообще древней . мудрости.
См. его интервью в журнале "Знание — сила", 1988, N£ll, с. 39—44.
103

ровал идею принципиальной зависимости содержания научного знания от
установок и предпосылок субъекта познания, проведя различие "вещи в себе" и
"явления". Дальнейшее развитие науки — и здесь ключевую роль сыграло
создание квантовой механики, — продемонстрировало обязательность этой
философской идеи для самосознания самой науки. Иными словами,
приходится признать, что в науке мы имеем дело не с картиной
объективной реальности как таковой, а с ее частными моделями, построенными
на основе некоторых исходных установок субъекта, его предпосылок,
выбранных им позиций и пр. Научная модель реальности является
результатом взаимодействия, если угодно, "игры" субъекта
научно-познавательной деятельности с реальностью. Современное методологическое сознание
конкретизирует этот непреложный тезис в двух основных направлениях.
Во-первых, эти исходные установки и предпосылки носят не только чисто
познавательный характер. Они определяются всей мотивационно-смысловой
сферой субъектов научно-познавательной деятельности19. В нее входят,
конечно, социокультурно детерминированные факторы ценностного сознания —
тезисы о социокультурной детерминации науки и о ее ценностной нагружен-
ности усиленно подчеркиваются в современной философии науки. Но очевидно,
что влияние мотивационно-смысловых факторов субъективности на
познавательные установки следует понимать весьма широко, включая
особенности индивидуальной психики, всякого рода личностные предпочтения и пр.
Во-вторых, признавая своеобразие, специфичность позиций различных
субъектов научно^познавательной деятельности в зависимости от исходных
установок мотивационно-смысловой сферы сознания этих субъектов, следует
эту деятельность представлять как сложный процесс взаимодействия
различных позиций, исследовательских программ и т.д.20
Развитие научной рефлексии в указанных выше направлениях с
неизбежностью приводит к четкому осознанию того, что современная научная
рациональность, если брать1 ее достаточно развитые и сложные формы,
может адекватно реализовываться только как открытая рациональность,
на высоте возможностей рационально-рефлексивного сознания.
Опыт эволюции науки свидетельствует, таким образом, что отображение
реальности в подлинности ее существования — исходный пункт
рационального познания — может осуществляться только в динамике столкновения
и взаимообогащения различных "открытых", способных к самокритике и
в то же время к риску принятия на себя свободной ответственности
познавательных позиций. Тем самым рациональна в конечном счете та
познавательная деятельность, которая реализуется в рамках
охарактеризованного выше взаимодействия, по его нормам и идеалам. Такая
рациональность, очевидно, предполагает творчество, свободу, максимальную
мобилизацию всех конструктивных душевных усилий личности,
осуществляющуюся, однако, в контексте межличностной работы, процесса общения.
И эта работа, это общение ориентированы на познавательный идеал
возможно более широкого, полного и глубокого познания реальности,
постоянной способности встать в критико-рефлексивную позицию по
отношению к собственным установкам и убеждениям под углом зрения
соответствия реальности, в которую вписан, включен человек.
Рациональность как духовная ценность является поэтому необходимым
в культуре противоядием против всякого рода аутизма в сознании,
19 B.C. Степин различает в противопоставлении классической неклассическую и постне-
классическую научную рациональность. Последнюю он связывает с соотнесенностью не только
со средствами познания, как это имеет место в неклассической рациональности, но и с
ценностно-смысловыми структурами. — У к. соч., с. 18.
20Ср. Огурцов А.П. Дисциплинарная структура науки. М., 1988, с'218—222.
104

"замыкания" на себя, на собственную культурную, социальную,
национальную, личностную и т.д. ограниченность. Любого вида "менталитет", будь
он индивидуальным или коллективным, никогда не свободен и не может
освободиться от такого рода ограниченностеи, "конечности". То, что обычно
называют формами ценностного сознания, выражающими всякого рода
пристрастия познающего субъекта, влияет, конечно, и не может не влиять
на познание действительности "как она есть". Следование идеалам и
нормам рациональности в охарактеризованном выше смысле не в состоянии
напрочь устранить это влияние, однако оно в силах противодействовать
некритическому его восприятию, не всегда осознаваемому давлению. Речь
идет, разумеется, не о какой-то всеобщей рационализации, что попросту
невозможно, а при попытках реализации подобных установок ведет к
омертвению, выхолащиванию рационального сознания. Но следует стремиться
к выработке по возможности адекватной объективной познавательной
позиции, в рамках которой познающий субъект способен
критически-рефлексивно рассмотреть и собственный "менталитет", собственное сознание,
включая его мотивационно-смысловую сферу, область упомянутых выше "при-
. страстий".
105

Экспериментальный метод:
миф эпистемологов (и ученых?)1
Р.ТОМ
Я пытаюсь доказать здесь одну очень простую вещь: если понимать
слово "метод" в его картезианском смысле как "набор обязательных
процедур, для которых имеются канонические определения", то выражение
"экспериментальный метод" не менее противоречиво, чем "горячий снег",
"леденящий огонь" и тому подобные обороты, называемые в риторике
древних оксюморонами. Иными словами, "экспериментальный мето/з" — это
миф, устойчивость которого объясняется — как это станет ясно из
дальнейшего — тем, что он придает легитимность самому понятию научности,
порожденному новым временем.
Моя позиция никак не связана с желанием бросить кому-либо вызов;
не является она и выражением "эпистемологического анархизма" в духе
Фейерабенда. Она направлена только против отождествления науки с
экспериментальной деятельностью, отождествления слепо принимаемого
большинством наших современников, вопреки даже историческим свидетельствам.
Например, вопреки тому очевидному обстоятельству, что экспериментальная
деятельность появилась задолго до науки нового времени. Впрочем,
это обстоятельство свидетельствует не только о том, что никакого
экспериментального метода нет, оно свидетельствует также о существовании
экспериментальной практики* истоки которой уходят в глубь веков.
Человек всегда стремился воздействовать на свою окружающую среду, и наши
далекие предки уже в каменном веке практиковали что-то вроде экспе-'
риментов над кремниевыми орудиями, причем экспериментов, как
показывают исследования последних лет, достаточно утонченных. Это означает,
что экспериментальная практика не только имеет право на существование,
она неизбежна, ибо связана с наиболее устойчивыми тенденциями нашей
эволюции, благодаря которым человеческий род приобретает все большую
независимость от условий и случайностей окружающей среды.
Здесь напрашивается метафора, уподобляющая экспериментирование
исследованию. Каждое животное исследует свою территорию, чтобы составить
о ней представление, которое позволило бы ему быть готовым к любой
(благоприятной или неблагоприятной) неожиданности! С этой точки зрения
наука нового времени лишь продолжала эту тенденцию, расширяя ее.
lDebat. P., 1985, N 34, р. 11—20.
106

В XVI в. великие географические открытия, с одной стороны, и
изучение человеческого тела Везалием и Гарвеем, — с другой,
засвидетельствовали эту настоятельную потребность исследовать наше (внешнее и
внутреннее) пространство. Весьма заманчиво связать рождение науки нового
времени именно с этой потребностью в расширении пределов
познанного в мире.
Но не будем забывать, что наука (понимаемая здесь как предприятие,
направленное на получение знания, имеющего универсальную истинность
и вечные принципы) началась за два тысячелетия до этого, с рождением
греческой геометрии. Следуя традиции Койре и других эпистемологов2, я
попытаюсь взглянуть на рождение науки нового времени (связанное с Галилеем
и происшедшее в начале XVII в.) с иной точки зрения, с точки
зрения медленного созревания в человеческом сознании фундаментального
(математического понятия функции У~/(х). Неизвестное античности понятие
функции просматривается в алгебре арабов; оно уточняется в трудах
итальянских алгебраистов XVI в.; развитое к XVII в. Виетом, Декартом и
(среди прочих) Ньютоном, свое точное выражение получает лишь у
Лейбница (1695).
Но уже Кеплер в своей "Оптике'"* (1604) построил выражение, являющееся
приблизительной формулировкой закона преломления света при
переходе сквозь диоптр. Благодаря этому закону стало возможным появление
первых оптических инструментов, воспользовавшись которыми, Галилей
сообщил в "Звездном вестнике" об открытии колец Сатурна и спутников
Юпитера. Лишь математическое понятие функции позволило выработать
общее понятие "научного закона", которое, будучи дополнено
дифференциальным исчислением (Ньютон и Лейбниц) привело к такому
недостижимому идеалу научной* легитимности, как лапласовский детерминизм.
Какое же место занимает среди всего этого экспериментирование? Койре
показал весьма сомнительный характер опытов "Галилея по падению
тяжелых тел. Но в настоящий момент мне важно подчеркнуть следующее:
коль скоро научный закон приобретает форму функции y—f(x), зависящей
от переменной х, то полная экспериментальная верификация в буквальном
смысле невозможна (ибо область значений х представляет несчетное
множество!); и тем более это верно для явлений, описываемых
дифференциальной системой (небесная механика) — или уравнениями в частных
производных. Вот почему верифицировать опытом количественный закон можно
только на основе некоторых допущений о природе функции, которая
должна быть достаточно правильной.
Иными словами, лишь допущения (обычно неявные) о непрерывности
или аналитичности функции, выражающей закон, позволяют говорить о
том, что закон в своей целостности "верифицируется опытом". В этом
смысле становится понятным, почему утверждение Поппера, что только
фальсифицируемые теории являются научными, встретило столь
благоприятный прием у экспериментаторов: оно открывало им неисчерпаемый
источник возможных экспериментов (любая количественная верификация
закона есть опровержение возможной фальсификации).
Данный небольшой исторический экскурс показывает, что новый метод
исследования и экспериментирования не является истоком (по крайней мере,
единственным) науки нового времени, напротив, ее исток следует искать
в осознании математического аппарата как нового средства описания
явлений. Благодаря этому аппарату были созданы инструменты (телескоп,
2Я обязан этой идеей М.П. Шёреру, который развивает ее в своей работе: Scheurer M.
De i'homme, de la mesure et du temps, (в печати).
3Kepler F. Astronomiae Pars Optica, 1604.
107

микроскоп), которыми позднее и воспользовались астрономия, затем биология
(Мальпиги, Левенгук) и т.д.
Подведем предварительный итог. Для научного прогресса имеет значение
(в конечном счете) не накопление новых знаний, а его воздействие на
ментальные структуры, на способность разума воспроизводить действительность.
Сомнительно, чтобы экспериментальное наблюдение (тем более наблюдение
невооруженным глазом) могло бы зародить в сознании новое понятие:
разве можно, не обладая никаким понятием, наблюдать в поле
чувственного опыта объект или отношение между объектами? Во всех случаях,
которые я мог1 анализировать, глубинные модификации ментальных структур
(создание новых языков и новых формализмов) являются результатом
длительного и постепенного эндогенного вызревания в самом разуме: и никогда
результатом эксперимента. Ньютоновская динамика (его "Математические
принципы"), быть может, и была в какой-то степени следствием самого
факта возвращения кометы Галлея, чего, разумеется, нельзя сказать об
исчислении бесконечно малых, как и о том, что квантовые явления
изменили наше понятие пространства (хотя и поколебали его), ибо
единственное средство их выражения — математические теории (гильбертов-
ский формализм, теория представлений) существовали до соответствующих
экспериментальных данных. Но, впрочем, я был бы рад, если бы мне указали
примеры, противоречащие высказанному мной утверждению.
Перейдем теперь к эксперименту как таковому. Для этого нам нужно
описать его структуру.
Общая структура экспериментального факта
Для того чтобы осуществить эксперимент, предпринимают следующее:
1) выделяют область (D) пространства-времени, "лабораторию". Границы
(D) могут быть реальными или мысленными;
2) в эту область помещают различные компоненты: химические элементы,
живые существа и прочее, что образует изучаемую систему (S) согласно
протоколу о подготовке эксперимента (написанному, как правило, на
специальном языке);
3) в системе S производят возмущения, посылая ей из контролируемых
источников определенные количества материи или энергии (их природа,
количество, скорость, положение описываются в протоколе эксперимента);
4) ответы системы фиксируются благодаря приборам, характер и
положение которых по [отношению к (/))] уточняются в протоколе
эксперимента.
Эта схема позволяет в действительности определить соседствующие понятия:
наблюдение, исследование, эксперимент.
В (простом) наблюдении специальная система не готовится, она
выделяется (произвольным или спонтанным образом) из совокупности
природных фактов [элементы (1), (2) и (3)] структуры
экспериментального факта отсутствуют; присутствует лишь элемент (4), сведенный до
простого зрительного восприятия.
В исследовании присутствуют (1), (2) и (4), но место контролируемых
параметров источника возмущения занимает все экспериментальное поле,
определяемое элементом (1).
Эксперимент содержит все элементы. -
Отсюда также вывбдится определение экспериментального "факта".
Является ли он научным фактом? Здесь мы имеем дело с проблемой
определения; но -я склонен думать, что экспериментальный факт может
считаться научным фактом в том случае, если он удовлетворяет двум
108

критериям (которые, как мы увидим в дальнейшем, могут зачастую
приводить к противоположным оценкам).
1. Факт должен быть воспроизводимым. Это означает, что протоколы
подготовки и эксперимента должны быть достаточно подробными й
точными, с тем чтобы результат можно было воспроизвести в другое
,время и в других условиях. Предположение о воспроизводимости факта
(при динамической интерпретации) требует предположения о "структурной
стабильности" (иначе говоря, "родовой определенности"), образующих его
динамик.
2. Факт должен представлять интерес. И это — огромная проблема.
Отметим только, что интерес может быть или практическим
(технологическим), или теоретическим. Практический интерес связан с
удовлетворением какой-то человеческой потребности (помимо платонической
потребности в знании и понимании).
Здесь мы имеем дело с экспериментальным технологическим
исследованием, чьим оправданием является его цель и тот результат, которого
ему удаетсй достичь. Занятие человека палеолита ремеслом уже отвечало этому
критерию. Очевидно, что любой экспериментальный факт, чтобы иметь
технологическое значение, должен быть воспроизводимым и, следовательно,
научным. Но мы увидим, что технологическое экспериментирование (часто
содержащееся в секрете) в силу этого может не соответствовать
критериям научности. Я не затрагиваю здесь этических аспектов (которые,
разумеется, требуют к себе внимания) данной ситуации.
Если же факт представляет теоретический интерес, то данное
исследование вписывается в существующую научную проблематику. С традиционной
точки зрения это означает, что эксперимент направлен на верификацию
некоторой гипотезы. Но откуда она взялась? Я хочу подчеркнуть, что
гипотезы не бывает без "теории" какого-то типа, и что "теория"
всегда содержит допущение существования некоторых воображаемых
объектов. Речь идет об объектах, играющих роль векторов каузальности,
связывающих причину со следствием. Теоретический факт направлен на то,
чтобы* подтвердить (или опровергнуть) существование постулируемых
объектов. Поэтому часто бывает так, что значительный научный факт с
математической точки зрения оказывается весьма неожиданным, сингулярным.
Уместно вспомнить, например, о дискретном характере элементарного
заряда электрона, выявленного в экспериментах Милликана. В некотором
смысле научный факт можно определить как "устойчивую аномалию".
В то же время среди экспериментальных наук наДо тщательно различать
науки, имеющие "твердое" теоретическое ядро математического характера
(механика, фундаментальная физика), и науки, практически не имеющие
теоретического фундамента, едва поднимающиеся над уровнем простого и
чистого описания (биология). Физические эксперименты, как правило,
мотивируются теоретическими соображениями (хотя в некоторых разделах науки,
относящихся к макрообъектам, например, в физике твердого тела, чаще
> встречается технологическая мотивация). В биологии в силу отсутствия
теории преобладает технологическая мотивация (вспомним, какой вес среди
других биологических наук имеет медицина).
К сожалению, обладание четко определенной целью не означает знания того,
как ее достичь, прибегая только к экспериментам. Во многих
технологических ситуациях речь идет о том, чтобы "вызвать", или, напротив,
"устранить" некое природное явление. (Иногда, как в случае ядерных
слияний, необходимо одновременно и вызвать явление, и помешать его
распространению,) ,
Но, о чем бы ни шла речь — о появлении или устранении явления —
мы сталкиваемся с анализом каузальных условий его возникновения. Ис-
109

торический создатель экспериментального метода Фрэнсис Бэкон считал, что
для каузального анализа явления достаточно одних экспериментов. Я
выступаю против подобной иллюзии. Одно лишь экспериментирование
неспособно выявить причину (причины) явления. Необходимо продолжить реальное
в область воображаемого, а затем проверить те воображаемые элементы,
которые дополнили реальность. Такой прыжок в область воображаемого есть
"ментальная" операция, мысленный эксперимент, незаменимый никаким
прибором. Клод Бернар, видевший этот аспект в своей схеме: наблюдение —
идея — экспериментирование — оставил без прояснения психологический
процесс порождения идеи, настаивая, однако, на его необходимости4
(в противовес Бэкону, полагавшему, что повторяющиеся эксперименты
могут — индуктивно — дать идею закона). Иными словами, чтобы иметь
научное значение, экспериментальная деятельность не должна пренебрегать
мышлением. Но, поскольку мышление—процедура трудная, не сводимая
ни к каким стандартам (и ни к каким методам), большинство
экспериментаторов, в случае когда отсутствует какая-либо теория, с тем чтобы
оправдать свою деятельность, прибегают обычно к таким аргументам:
1) разве каталогизация всех наблюдаемых явлений не составляет
высшую цель науки? Экспериментируя "наугад"/ я вношу свой вклад
в систему универсального знания. Здесь мы видим идеал "исчерпывающего
исследования реальности";
2) даже если мои эксперименты недостаточно мотивированы, разве я
не могу надеяться обнаружить таким образом значительную аномалию,
наблюдать что-то удивительное и так прийти к плодотворной гипотезе? Эта
4Кл. Бернар во "Введении в экспериментальную медицину" писал: "Нет никакого правила,
по которому в мозгу должна зарождаться справедливая и плодотворная идея по поводу
некоторого эксперимента, служившая бы экспериментатору интуитивным предвосхищением
разума, направляющим успешное исследование. Коль скоро идея появилась, можно говорить
о том, как согласовать ее с определенными предписаниями и логическими правилами,
которых не' может избежать ни один экспериментатор; но идея появляется спонтанно и
природа ее всегда сугубо индивидуальна. Оригинальность и дух каждой из идей образует
особое чувство, образует нечто специфическое. Новая ид^ея выступает как новое или
неожиданное отношение, замечаемое разумом между вещами. Интеллекты людей сходны, и
по поводу некоторых простых и всем доступных отношений могут рождаться сходные
идеи. Однако интеллекты людей, как и их органы чувств, различаются по силе и остроте;
существуют столь тонкие отношения, что их мог^т почувствовать, схватить и раскрыть
лишь проницательные, одаренные или находящиеся в более благоприятной интеллектуальной
среде умы.
"Если бы факты давали рождение идеям, то каждый новый факт порождал бы
новую идею (курсив мой. — Р.Т.). Существуют такие факты, которые По самой своей
природе способны вызывать одну и ту же новую идею у людей, обученных
одинаковым образом. Но есть другие факты, которые ничего не сообщают уму большинства
людей, будучи в то же время совершенно ясными для умов немногих. Бывает даже так,
что некоторый факт или наблюдение в течение долгого времени ничего не говорит
ученым; затем наступает как бы просветление, и разум интерпретирует этот факт иначе
и находит в нем совершенно новые связи. Новая идея появляется в таких случаях
мгновенно, как некое озарение; это доказывает, что в подобном случае открытие рождается из
такого чувства вещей, которое не только глубоко лично, но и зависит от состояния
разума в данный момент.
"Поэтому экспериментальный метод не даст новых и плодотворных идей тем, у кого
их нет (курсив мой. — Р.Т.): этот метод служит для направления идей у тех, у кого.
они есть^ и для их развития, с тем чтобы извлекать из них наилучшие результаты.
Идея — это зерно; метод — это почва, доставляющая зерну условия для развития,
цветения и принесения плодов, соответствующих его природе. И подобно тому как в почве
может произрасти только то, что было посеяно, так и экспериментальный метод может
привести к развитию только тех идей, которые были вынесены на его суд. Сам же метод
ничего не порождает, и некоторые философы допускают ошибку, приписывая ему в этом
смысле больше, чем он может".
ПО

идея впечатляющей "поделки'*, которую защищал даже Кл. Берцар (хотя
и мимоходом)5;
3) наконец, некоторые авторы настаивают на явлении "плодотворной
ошибки". Отправившись в Индию, Колумб открыл Америку. Англосаксонские
авторы говорят о "счастливой способности к отрытиям" (Serendipity) для
объяснения подобных удач: "найти то, чего не искал".
Действительно, некоторые наиболее блестящие экспериментальные
результаты нашего века являются результатами заблуждений, неудачных
действий или простои случайности (загрязнение колоний бактерий
пенициллином). Но я думаю, что с социологической точки зрения невозможно
оправдать существование колоссального экспериментального аппарата,
отличающего современную науку, "поделками" или плодотворными
ошибками, во всяком случае подобные аргументы плохо сочетаются с
выражением "экспериментальный метод". У нас остался без' ответа первый
аргумент, опирающийся на идеал "исчерпывающего исследования"
реальности. Необходимо выявить его иллюзорный характер. Вернемся к
метафоре исследования. Возьмем, например, географические исследования:
экспедиции не ходят наугад, а направляются к белым пятнам,
обозначенным на карте, если же таких пятен много, то маршрут определяется
прагматическими критериями (ехать за индийскими пряностями — через
запад). Даже астрономы (ввиду необъятности задачи) отказались от
систематического исследования небесного свода: они концентрируют
исследовательскую мощь своих инструментов на избранных секторах.
Систематическое исследование возможно только в областях конечных
(и небольших). Ибо, коль скоро в эксперименте протокол эксперимента
зависит, хотя бы от двух параметров, то протокол определяет путь
на плоскости, исходя из этих двух параметров. Однако пространство
путей является функциональным пространством и потому бесконечно;
следовательно, априори, полное исследование такого пространства
невозможно. Пусть мне не пытаются доказать, что подобное возражение
нереалистично, поскольку носит математический характер. С этой труд-
1 Кл. Бернар во "Введении в экспериментальную медицину" — «В сложившихся науках,
подобных физике и химии, экспериментальная идея вытекает как логическое следствие из
господствующих теорий, и она подчинена, в очень определенном смысле, контролю
эксперимента; но когда речь идет о науке, находящейся в младенческом состоянии (как
медицина), где есть еще не изученные сложные и запутанные вопросы, экспериментальная
идея не может дедуцироваться из столь неопределенного содержания. Что же делать?
Нужно ли ждать, пока сами наблюдения не принесут нам более ясную идею? Можно
прождать долго и напрасно; лучше начать экспериментировать. Но в этих случаях мы можем
направляться лишь интуицией некоторого рода, согласно вероятностям, которые будут
наблюдаться, и даже если предмет совершенно не изучен, физиолог не должен бояться
действовать даже немного наудачу, чтобы попробовать, если мне извинят такое
вульгарное выражение, ловить рыбку в мутной воде. Т.е. он может надеяться на то, что среди
функциональных нарушений, производимых им, может оказаться неожиданное явление,
которое и сообщит направление его исследованиям. Подобные пробные s эксперименты,
столь частые в физиологии, патологии и терапии, по причине слабого развития этих
наук, можно назвать экспериментами '''чтобы посмотреть", поскольку они направлены на то,
чтобы вызвать любое непредвиденное и неожиданное наблюдение, способное подсказать
экспериментальную идею и открыть путь к дальнейшим исследованиям».
«Как мы видим, бывают случаи, когда экспериментируют, не имея вероятной идеи
для проверки. Но и в этих случаях эксперименты предназначены для получения
наблюдений. Только теперь от наблюдения ждут, чтобы оно указало путь для дальнейшего
исследования".
Не нужно, однако, думать, что термин "поделка" имеет отрицательные коннотации.
С тех пор как наш собрат Клод Леви-Стросс написал, что общества "выделывают"
свои мифы, а Франсуа Жакоб сказал об эволюции, что органогенез — это ее поделка,
поделка получила знаки эпистемологического достоинства. Здесь, как и в любом другом
случае, все зависит от того, чья это поделка, каковы качества его ума.
111

носчью мы сталкиваемся чуть ли не непосредственно. Пример: в
экспериментальном исследовании биологических ритмов стандартная
экспериментальная процедура состоит в воздействии на биологический осциллятор
локально периодическим стимулом, частота и интенсивность которого суть
функции от времени \\>(t), I(t). И уже в ситуации исследования данного
функционального пространства мы оказываемся перед выбором; каким
должен быть протокол эксперимента6. Лишь априорные идеи относительно
биохимической природы осциллятора или математические гипотезы
относительно лежащей в их основе динамики могут направить выбор
протокола. (Например, дестабилизация и остановка часов в экспериментах Уинфри
по вылупливанию дрозофил .)
Теперь мы обратимся к проблеме, которая некогда привлекала к себе
огромное внимание — проблеме артефактов. Цитологи конца XIX в.,
использовавшие как фиксатор соли осмия, спрашивали себя, что, собственно,
они наблюдают: структуры, присущие самой клетке, или результаты реакций
с фиксатором? Обратим внимание на практически полное исчезновение
подобных вопросов из современной биологии; ведь в ней используются
инструменты (например, электронный микроскоп), которые, фокусируя на
исследуемом препарате .значительное количество энергии, травмируют его
ничуть не меньше, чем соли осмия. Можно ли предположить, что
необходимость использовать подобные инструменты заглушила угрызения
совести, которые должны были бы возникнуть в связи с интерпретацией
наблюдаемых структур? Во всяком случае, торжествующие лозунги Фр.
Бэкона ("Знание — сила", "Заставить природу отвечать на вопросы",
"Скрутить льву хвост") соответствуют современной экспериментальной
практике; соединение естественных динамик изучаемых объектов со свободным
человеческим решением погружает наблюдаемые явления в стихию
артефактов; там, где была простая динамика конечной размерности,
возникает функциональное пространство. Приходится создавать методологию,
позволяющую отделять пшеничные зерна от плевел, важные факты от
ничего незначащих отклонений.
Не подлежит сомнению, что в области экспериментирования (независимо
от того, направляется ли оно теоретическими или практическими
целями) мыслим только такой метод, который использует каузальный анализ
изучаемых явлений. Но в науке мы располагаем только двумя типами
каузального анализа: первый, проводимый в естественном языке,
аристотелевский по духу, состоит в объяснении явлений действующей причиной,
в общем случае — неким вводимым- ad hoc объектом, "ответственным
за появление" наблюдаемого; второй, математический и физикалистский,
опирается на систему дифференциальных уравнений, решение которых
определяется начальными условиями. Первую схему можно усложнить
допущением цепи промежуточных причин и следствий. Можно упростить
вторую, рассматривая специальные типы систем (с замедленной или
стремительной динамикой, с асимптотическими методами), в которые вводятся
дискретные элементы, но соединение двух типов каузального анализа в
принципе невозможно. В биологии, как правило, применяется первая схема,
схоластическое предписание: "с удалением причины удаляется следствие"
(его цитирует и постоянно использует Кл. Бернар, несмотря на то что
он в принципе является антиаристотелианцем). А теперь рассмотрим
такой пример.
6См. подробнее: Kergosien Y. Medical exploration of some rythmic phenomena: a topo-
logica! semeiology. Rythms in biology and other fields of applications. Proceedings Luminy.
1981, Lectures notes in biomathematics. Springer Verlag.
7Winfree A.J. Corkscrews and Singularities in fruitflies; resetting behaviour in the circadian
eclosion rythm / Biochronometry. Washington D.C., 1971, p. 81 —109.
112

На автостраде в километре от моста меня сбивает и убиваех идущая
на полной скорости машина (это — следствие). Теперь экспериментатор
убирает мост. На этот раз машина на полной скорости падает в овраг.
Она не сбивает меня, и я не убит. Следовательно, мост является
причиной моей смерти. Пример, конечно, карикатурный, но биохимики
найдут в литературе по своей специальности (и прошлых лет и наших дней)
примеры подобного способа рассуждений. Поскольку невозможно учесть
все факторы, которые способны оказаться причинами факта,
предписания Кл. Бернара относительно сравнительных экспериментов не могут
в общем случае иметь доказательной силы.
Относительно каузальных факторов должно быть предпринято более
тонкое исследование; следует различать существенные факторы (машина и ее
кинетический момент) и подчиненные, имеющие лишь инструментальное
и случайное значение (мост). Позвольте мне привести в качестве
примера ситуацию, распространенную в биологических науках. В случае
такого явления, как коагуляция крови, мы рисуем сложную диаграмму
причинных реакций между различными веществами (тромбин, протромбин
и пр.). Если мы попытаемся достроить эту диаграмму обращением в
прошлое, с тем чтобы выделить "последние причины" явления, то увидим,
что диаграмма ветвится практически бесконечно, и в пределе, оказывается,
что одна самая минимальная примесь может вызвать весь процесс.
Здесь было бы уместно говорить о "диффузной каузальности". Многие
же в подобных случаях говорят о случайности, ставят под вопрос
детерминизм и прячутся за статистические рассмотрения. Но, прежде чем
делать это, стоило бы посмотреть, не нуждается ли сама схема
глобально сходящейся каузальности в интерпретации ее в качестве гигантского
источника потенций, где каждая соответствующая потенция
интерпретируется как оккультное качество, действующее начало? Но биология так
долго оберегала себя от метафизики качеств, что теперь отказывается
ст такой интерпретации. Тем не менее, когда нужно будет выбирать
между Харибдой случайности и Сциллой метафизики, не лучше ли,
взвесив все, выбрать последнюю? Клод Бернар, будучи твердым позитивистом,
воздерживался от любой теории, предполагающей причинный анализ и
формулировку гипотез. А Фрэнсис Бэкон не останавливался перед
метафизикой качеств ("форм"), которые у него весьма мало отличались от
"видов" (species) схоластической философии, несмотря на его декларируемый
антиаристотелизм. Бернар критиковал Бэкона за то, что он не избавился от
аристотелизма и не использовал "истинный экспериментальный метод"
(опирающийся tfa математику), открытый Галилеем. Но и сам он в этом
плане демонстрирует непоследовательность. Ибо его собственные
рассуждения о каузальности не выходят за пределы аристотелевского ее
понимания. Философствование, конечно, не было его самой сильной стороной,
но он имел нечто лучшее: целостную интуицию фактов жизненного
метаболизма. Постоянство внутренней среды (его самое прекрасное открытие)
не может быть ничем иным, как априорной идеей, происходящей от
глобальной интуиции целостности организма, проецированной на eVo
биохимический субстрат.
Подведем итоги. Эксперимент направляем или непосредственными
технологическими нуждами (например, проверить свойства известного
материала в известных условиях), или гипотезой, результатом мысленного
эксперимента, который предшествует эксперименту и проверяется в
эксперименте на соответствие реальности. Это означает, что любой эксперимент
является ответом на вопрос, и если вопрос нелеп, мало шансов на то,
что ответ будет менее нелепым. Теперь мне нужно объяснить, почему
миф об "экспериментальном методе" оказался столь живуч. Этот миф
113

приучил смотреть на экспериментальный факт как на решающий критерий
оценки любого мнения в науке. "Его величество факт, надлежит
подчиниться". Как только факт устанавливается экспериментом, он
приобретает такую авторитарную силу, по сравнению с которой бледнеют
доводы средневековых теологов, апеллирующих к Откровению.
Но при зарождении науки это было не так. Каждый мог проверить
в своей ванной справедливость Архимеда. А теперь не может быть
и речи о том, чтобы честный гражданин мог пойти и лично проверить
некий отчет о лабораторных экспериментах. Это положение дошло до
своего логического предела в наши дни. В "Physics Letter" недавно
было опубликовано письмо, извещающее о том, что в Национальном
центре научных исследований был обнаружен промежуточный нейтральный
бозон; тут можно спросить себя, сколько человек во всем мире
способны в полной мере оценить убедительность этого результата? Не
исключено, что их меньше, чем лиц, подписавших письмо. Мы видим, отныне
научность экспериментального результата становится делом чистой
деонтологии:
1) правильного использования инструментов, объективной оценки причин
ошибок и общих пределов погрешности измерения, честности в практике
и верности результатам;
2) скрупулезной точности протоколов подготовки и эксперимента (для
воспроизведения эксперимента).
Этот последний пункт требует, чтобы лаборатории были "открытыми".
В силу этого экспериментирование с технологическими целями, связанное
с секретностью (коммерческой, промышленной, военной) может считаться
научным, если оно исключается из разряда секретных. Надо отдать
должное ученым, они за самым малым исключением уважают деонтоло-
гйческие нормы, которые одни только и могут легимитировать "авторитет"
экспериментального факта. Возможно, что именно эти нормы имеют в
виду, когда говорят об "экспериментальном методе". Досадно лишь
то, что такое выражение приводит к забвению роли теоретического усилия,
ибо начинают думать, что последняя сводится к предложению новых
, экспериментов. Здесь мы сталкиваемся с глубоким заблуждением относи-
> тельно теории и усилия мысли вообще. Античная традиция требовала
"спасать феномены" от неумеренных спекулятивных аппетитов физиков.
В наше время, скорее, надо спасать мысль от вызывающей авторитар-
.ности эксперимента.
Перевод с французского З.А. Сокулер
114

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ:
СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД
От редакции. Имя Михаила Константиновича Петрова (1924—1987) хорошо знакомо
нашим читателям. О его жизни и научной деятельности рассказывалось в статье С.С.
Неретиной (см. "Вопросы философии", 1990, N2 5), предварявшей публикацию в том же
номере статьи М.К. Петрова "Человек и культура в научно-технической революции".
После этого вышла в свет его книга "Язык, знак, культура" (М., "Наука", 1991).
В публикуемых ниже статьях, написанных в 1969 году, М.К. Петров размышляет о
необходимости гласности в науке, о том, что наука гибнет в условиях секретности,
идеологического давления и *"охрты на ведьм". Обсуждается также вопрос о соотношении
мифологического и научного мышления.
Надеемся, что философское и теоретико-культурное наследие М.К. Петрова в скором времени
будет опубликовано более полно и найдет своих читателей.
Гласность и организация
в деятельности ученого
М.К. ПЕТРОВ
По типу деятельности наука принадлежит к общению, подчинена
основным его правилам и закономерностям. Но сама научная деятельность
осуществляется в организационных формах "Большой наукой" — в
коллективах, стабилизированных по проблемному, штатно-должностному,
финансовому, жилищному, административному и другим основаниям, которые
разобщают тело науки как единую область общения и отрасли науки как
частные области общения в изолированные очаги формальной и
неформальной коммуникации, выступающие обычно на правах совокупного ученого —
научного коллектива.
Возникающие в коллективе процессы дифференциации по творческому
и организационному основаниям, "типология научных работников"
исследованы довольно полно и в зарубежной (Фридман, Селье, Дедьер, Гоу?
Вудворт), и в нашей науковедческой литературе, особенно в статьях и в
диссертациях Е.З. Мирской и Э.М. Мирского. Нам хотелось бы
обратить внимание не на эти процессы, а на более широкую, как нам
кажется, проблему гласности и организации, как она фиксируется не на
уровне коллектива, по которому "прописан" тот или иной ученый на
правах научного работника, а на уровне самого ученого — единственного
и неустранимого творца в науке, которому при всем пиетете к коллективу,
организации^ приходится все-таки быть ученым — вести себя по
правилам творческого общения, принципиально отличающимся от правил
организованной коллективной целесообразной деятельности.
115

За последние годы интерес к научной публикации, который первоначально
питался поисками "измеримых характеристик" научной деятельности и
престижных оценок участвующих в ней людей (Лотка, Прайс), претерпел
значительные модификации (1, 2, 3, 4); и сам виновник этого интереса —-
Прайс — в последних работах подчеркивал неправомерность сведения
публикации только к измеримости, видел в ней "квант" научной
деятельности вообще, позволяющий, скажем, считать ученым "любого человека,
опубликовавшего хотя бы одну статью" (5). Смещение интереса связано,
нам кажется, с растущим пониманием того, что в публикации мы имеем
дело с жизненно важным для науки механизмом, с ее, так сказать,
условием целостности как социального института: все в науке связано с
публикацией, держится на публикации и приобретает научный смысл
только в отношении к публикации. Эта замкнутость на публикации, на
линейный, включающий переменную времени, процесс наращивания массива
статей и монографий, сводит в целостность все многообразие различенных
по запрету на повтор-плагиат типов и видов деятельности в науке:
связывает их в единую, способную преемственно существовать во времени
научную деятельность. Но публикация не только связывает воедино
различенное, она также играет роль своеобразного катализатора и
организатора научного познания, выступает средством гласности — явления еще
слабо изученного и почти не учитываемого в организации науки. Лишь
изучение неустранимых линейно-временных характеристик научной
деятельности (лаг, возраст, движение продуктивности, цитируемости по времени)
позволило заметить и попытаться истолковать роль гласности и ее место
в процессах науки, а заодно и саму науку понять как форму общения.
Гласность и способ ее воздействия на научную деятельность
непосредственно связаны со свойствами массива публикаций и с условиями
ввода в массив новых элементов, В детальных анализах публикаций
прежде всего обнаружилось, что вряд ли имеет смысл говорить об их
"массиве", т.е. как о чем-то аморфном, речь скорее должна идти о
"тексте" — о жесткой целостности во времени, где, во-первых, все
связано со всем, а во-вторых, сама структура этой связи линейна, все
упорядочено во времени: за чем-то следует, чему-то предшествует. Каждая
публикация обладает по отношению к другим "правыми" (быть позже,
следовать) и "левыми" (быть раньше, предшествовать) свойствами, и
свойства эти нагружены: входя в массив и становясь "правой", публикация
несет 10—15 ссылок на "левые", предшествующие ей публикации, "оценивает"
их, входит в массив по связи с ними. Пребывая в массиве,
публикация всегда оказывается "левой" для входящих, объектом для ссылок и
оценок, т.е. правые, оценивающие свойства остаются неизменными, а левые,
ценностные, меняются с каждой новой ссылкой.
В целом же, находясь под постоянным воздействием все новых ссылок
и увеличиваясь по числу публикаций, массив растет как целостная "ажурная"
конструкция, в которой публикации используются в качестве узлов связи,
к которым всегда можно привязать или приварить еще одну связь.
И уже по отношению к такой растущей в будущее ажурной конструкции
сплетается в целостность-последовательность все остальное: имена людей,
дисциплины, журналы, институты, страны.
Термин "текст" в применении к массиву публикаций не случаен:
законы линейного ажурного строительства целостностей во времени впервые
были изучены лингвистами. В число таких свойств, во-первых, входит
запрет на плагиат в связном тексте, как и в массиве публикаций, нет повторов
на уровне смысловых единиц. Во-вторых, устойчивость "правых"
(оценивающих) свойств реализуется в априорную меру связи входящего в текст (нового) с
наличным — в "квоту цитирования", которая для устной речи, скажем,
116

Таблица
Ранговое распределение авторов по городам мира
Ранг
Города
Число
авторов
1 Москва 4982
2 Лондон, Нью-Йорк 5698
3 Париж, Токио, Вашингтон 4992
4 Бостон, Филадельфия, Чикаго, Ленинград 5573
5 Лос-Анджелес,Кембридж, Бетезда, Прцга, Беркли 4877
составляет 3—5 ссылок на лексику предшествующих предложений (в форме
повтора или местоимений) в письменной речи — 6—9, а в массиве научных
публикаций 10—15. В-третьих, неустойчивость "левых" (ценностных) свойств
реализуется в ранговое распределение ссылок (и ценности) по элементам текста,
т.е. обеспечиваемая ссылками целостность и преемственность текста имеет
историческую глубину: в переводе нового в наличное, в "стыковке", участвуют
не только последние по времени публикации, но весь массив как целое, все его
элементы, и мера такого участия наличного в порождении нового имеет вид
рангового распределения Ципфа.
Этот совершенно необычный тип преемственности наличного и будущего, по
которому, например, 6—7% наличных публикаций определяют (станут
объектами для ссылок) 90% входящих публикаций, хотя эти 6—7% невозможно
выделить и зафиксировать, порождает множество неопределенных надежд и
недоразумений, его стоит пояснить. Ципф (6) обнаружил ранговое
распределение в частотных словарях связных литературных текстов. Если словарь
любого такого текста построен по убыванию частоты, то его "ранг"
определяется простой процедурой: первое слово — первый ранг; два
следующих — второй; три следующих — третий и т.д. В этом случае
произведение ранга слова на частоту оказывается постоянной для всего словаря
или что то же, сумма частот, входящих в р^нг слов, постоянна. Этот закон
имеет силу для всех распределений науки. Если, скажем, научные города мира
расположить по числу авторов научных публикаций (частота), то для 1967 г.
начало распределения будет выглядеть так: Москва — 4982; Лондон — 2915;
Нью-Йорк — 2783; Париж ^- 1804; Токио — 1681; Вашингтон — 1506; Бостон —
1453; Филадельфия — 1407; Чикаго — 1404; Ленинград —-1309; Лос-Анджелос
— 1205; Кембридж (США) — 1010; Бетезда (США) — 911; Прага — 882; Беркли
— 869(5). Это же начало распределения в форме рангов примет вид (табл.).
Ранговое распределение цитирования на всю глубину текста, хотя в
массиве публикаций оно и скорректировано на возраст элемента
(средняя интенсивность цитирования элемента падает вдвое каждые 10—15 лет),
означает простой и не совсем приятный факт: массив публикаций в любой
момент существования не содержит качественных указаний на "правые"
свойства будущих своих элементов, т.е., сколько бы мы ни изучали
текст и его связи, мы в принципе не можем получить логически
непротиворечивые, однозначные или вероятностные (в математическом смысле)
операции вывода новых элементов текста. Появление определенной связи
в момент ввода нового элемента, несущего ссылки на наличное, озндчает,
в силу рангового распределения ссылок, невозможность предсказать состав
этих ссылок-связей до ввода в текст данного элемента.
На входе в массив публикаций возникает, таким образом, явление
непредсказуемости, которое можно дифференцировать как минимум по
четырем основаниям:
117

1. Непредсказуемость качества — анализ наличного массива публикаций
(наличной системы знания) не позволяет предсказать новое изобретение или
открытие, хотя открытия и изобретения все же делаются.
2. Непредсказуемость лага ♦—-' анализ массива публикаций не дает
указаний на время появления нового открытия или изобретения, хотя,
любые открытия и изобретения имеют однозначную характеристику
времени.
3. Непредсказуемость субъекта — анализ эпономики наличного массива
публикаций не дает указаний на то, кто именно из наличных или
новых ученых сделает открытие или изобретение, хотя любое открытие
и изобретение делается одним человеком.
4. Непредсказуемость опоры на наличные — анализ наличного массива
не позволяет определить, какие именно связанные в нем элементы станут
опорой для следующего, входящего в массив.
Эту счетверенную непредсказуемость входа наука, с момента ее
оформления в социальный институт, преодолевает с помощью гласности, т.е.
использует публикацию не только для связи результатов познавательной
деятельности индивидов в целостность системы знания, что можно было бы
делать и закрытым способом, но и для оповещения больших групп
индивидов о каждом новом событии в науке в надежде, что среди большого
количества оповещенных найдутся единицы заинтересованных, способных
увидеть проблему, решить ее, привязать решение системой ссылок к
наличному знанию.
Сама по себе гласность — безадресное общение — ничего,
естественно, решить не может, ее действие основано на чисто количественном
факторе ненавязчивого поиска способных и заинтересованных, т.е. гласность
может воздействовать лишь на лаг: чем больше оповещенных, тем меньше при
прочих равных условиях лаг-задержка в уничтожении неопределенности
качества, субъекта, времени и опоры на наличное. Вместе с тем гласность
оказывает и стимулирующее влияние, порождает в науке дух соревнования
и соперничества, поскольку любой ученый, чем бы он ни занимался,
вынужден в условиях гласности допускать как нечто в высшей степени вероятное,
что не он один занят проблемой, вынужден соревноваться с реальными
или воображаемыми соперниками. И подозрения этого рода не
беспочвенны, по подсчетам Мертона и Прайса более 40% открытий
совершается в условиях реального, хотя и заочного соревнования (7, с. 341).
Научная политика также вынуждена преодолевать проблему
счетверенной непредсказуемости входа, и делает она это с помощью
организации, использующей совершенно иной, построенный на целесообразном
поведении, а не на общении принцип, непредсказуемость субъекта вынуждает
организацию опираться на коллектив — только этим можно объяснить
тяготение научной политики к НИИ, центрам, городкам и вообще к
типичному для административного взгляда "кадровому" представлению о
научной деятельности, по которому всякий имеющий диплом об окончании
высшей школы, а тем более ученую степень потенциально или актуально
замешан в грехе творчества, что-нибудь, когда-нибудь да сотворит, поэтбму
чем больше количество таких подозреваемых по анкетным данным
собрано в места творчества, тем больше вероятность того, что любая
проблема, поставленная администрацией перед такой группой, найдет голову
для своего решения. Вопрос о том, каким способом администрация
обнаруживает проблемы, хотя он и составляет ту самую точку опоры,
которой так недоставало Архимеду, организацию не интересует.
Склонность к замкнутому, ограничивающему или даже исключающему
гласность решению в немалой степени объясняется соревнованием
национальных государств и систем по основаниям экономики, силы, престижа,
118

в котором первостепенную роль играет научно-техническая гонка, что и
вызывает сепаратизм — стремление изолировать свою науку от контактов с
чужой наукой, устранить утечку информации, которой мог бы
воспользоваться соперник. Этот вызываемый вероятностными соображениями
практический ориентир на изоляцию, замкнутость, секретность распространяется
на весь организационный скелет науки, превращает места творчества
в места изоляции потенциально творческих людей. И поскольку-
современная научная политика развилась из патронажа, который стимулирует цели,
а не интегрирует результаты, принцип целевого стимулирования
распространен на всю организационную структуру науки: ученый во всех случаях
и на любом уровне от склада оборудования до приемной министра
вынужден доказывать состоятельность, актуальность, важность своих догадок
и предложений, т.е. идти в свете счетверенной непредсказуемости на явные
мистификации, без конца подтверждать тот распространенный, по Пири, среди
администраторов взгляд на людей науки, по которому "ученые просто
'банда некомпетентных и неразборчивых мошенников, которые вымогают
средства и оборудование с помощью элементарного нахальства" (8, с. 204).
Ученый, таким образом, желает он того или не желает, принадлежит
к двум мирам со своими' особыми, во многом противоречащими друг
другу правилами, нормами, ценностными системами.
Стать ученым и вообще чем-то в мире науки он способен лишь по
правилам гласности, которые сводимы к простому постулату хеттолога
Б. Грозного: "Для ученого нет оправданий, если он ничего не
публикует". Публикация — единственный способ войти в эпинимику науки:
все то, что не публикуется или публикуется закрытым, запрещающим
использование способом, безвозвратно теряется для науки вместе с именами
создателей. Если даже закрытое через некоторое время переходит в открытое,
оно не становится от этого фактом науки, в лучшем случае становится
фактом истории; его невозможно включить в текст живой науки по тем же
причинам, по которым трепенвитцы (лестничные остроты) всегда остаются
ударами после драки.
С другой стороны, деятельность ученого-профессионала, как и
деятельность в любой другой профессии, невозможны без внешнего обеспечения,
и если это внешнее обеспечение складывается в активную форму патронажа,
стимулирования по целям, ученому волей-неволей приходится
приспосабливаться к правилам мира организации, к иерархии административных
ценностей, где автономия научного поиска возрастает по мере продвижения
по штатно-должностной лестнице.
Существует ли способ какого-то оптимального сопряжения правил
гласности и организации, науки и научной политики? Или, на уровне человека,
существует ли способ быть ученым, оставаясь дисциплинированным научным
работником, быть научным работником, оставаясь ученым? Судя по
удвоению темпов роста расходов на науку, которое произошло в
середине 40-х. годов, по резкому падению производительности в научных
коллективах, где стоимость единицы научной продукции растет пропорционально
четвертой степени от численности коллектива, по возросшему и растущему
пубШгкационному (см. 4, с. 153—164) и вообще организационному лагу,
такого оптимального сопряжений пока не найдено. По нашему мнению,
оно вообще невозможно на базе патронажа, и первым моментом поиска
таких сопряжений должно бы стать признание права ученого на труд и
публикации как законного продукта научной деятельности, имеющего тот же
статус, что и продукт любой другой деятельности: ученые "делают"
науку, а делать ее можно только одним способом — наращивая массив
научных публикаций, стимулируя идущие в нем и непредсказуемые в силу
неопределенности входа процессы роста и оценки системы научного знания.
119

Так или иначе, но более детальное изучение гласности и организации
могло бы, нам кажется, дать ориентиры для теоретической разработки
действительно грамотной, опирающейся на свойства науки, активной
и действенной научной политики.
Примечания
1 Берна л Дж« Маккей А.Л. На пути к "науке о науке*'. — "Вопросы философии",
N*7, 1966.
2 Петров М.К. Некоторые константы текстуальности и членораздельности в процессах
накопления знания, "Всесоюзное совещание по количественным методам в социологии"
(материалы секции количественных методов изучения развития науки). М., 1967.
3 "Социология науки". Ростов-на-Дону, 1968.
4Налимов В.В., Мульченко З.М. Наукометрия, М., 1969.
5Price D. Measurring the Size of Science, Preprint, May, 1969.
6Zipf G.K. Human Behavior and PrincipJe of Least Effort. Cambr., Mass,, 1949.
7 Прайс Д. Малая наука, большая наука. — "Наука о науке", М., 1966. »
8 Пир и Н.У. О неправильном распределении научных исследований. — "Наука о науке",
М., 1966.
научно-техническая революция
М.К. ПЕТРОВ
Миф, казалось бы, никакого отношения к науке не имеет и иметь
не может. Еще со времени борьбы отцов церкви с язычеством за мифом
закрепилась слава невежества и заблуждения, а после французских
просветителей и энциклопедистов, "в свете разума" сокрушавших церковь и
христианство, мифология вообще оказалась где-то на задворках европейского сознания
как нечто хотя и экзотическое и в высшей степени красочное, но уж очень
бессодержательное и пустяковое, не стоящее даже серьезного исследования.
Эта установленная XVIII в. иерархия духовных ценностей, вершина которой
занята наукой, а низшие ранги скрыты в тумане заблуждений,
предрассудков, беспочвенных фантазий народных верований, жива и поныне,
воспроизводится нашей школьной наукой как давно установленный и рационально
обоснованный факт. В страхе перед непознанными силами природы люди
обожествляют Эти силы, антропоморфно толкуют их, населяя окружающий
мир продуктами собственной фантазии, связывают с этими химерами
сказки о сверхъестественных событиях и свершениях — мифы. Так или
примерно так воспринимается миф современным человеком, если он кончил
школу, сдал в институте зачеты и экзамены по научному атеизму.
Первые настораживающие результаты были получены в исследованиях
конца прошлого и начала нашего века филологами, этнологами,
антропологами, такими как Гутри, Морган, Корнфорд, Малиновский, Лосев,
Риверс. Они не то, чтобы заставили пересмотреть традиционный взгляд
на мифологию, но ощутимо поколебали его. Выяснилась, во-первых,
удивительная близость внутренней структуры мифологии у разных племен
и народов, близость почти необъяснимая с позиций страха перед
непознанными силами природы, а во-вторых, обнаружилась странная какая-то, но
120

весьма существенная роль мифологии в жизни соответствующих обществ,
когда усилия европейских миссионеров в насаждении христианского
миропорядка оборачивались чем-то очень похожим на эпидемии болезней —
вызывали процессы "депопуляции", не столько вымирания, сколько резкого
сокращения населения по непонятной европейцам причине, которую жители
Океании окрестили формулой "Женщины не хотят рожать".
По поводу этих несообразностей и странностей в начале века
выдвинуто было немало гипотез и догадок, в том числе и расистского
толка, но серьезное изучение мифа методом социологических и
психологических исследований началось лишь в последние годы. Случилось это
прежде всего потому, что мы теперь стали понимать науку, ее роль
в жизни общества, исторические, социальные и психологические условия,
при которых она способна возникнуть и функционировать как особая
форма познания природы. Как раз в этом последнем плане социальных и
психологических условий существования науки и "развитого" способа
производства научно-техническая революция и встретилась с мифом как с
одним из серьезнейших препятствий.
Глобальная по своему влиячию на судьбы мира научно-техническая
революция развертывается все же как процесс местный, локальный,
захватывающий лишь "развитые" страны, в которых живет менее одной трети
населения земли. Остальные две трети живут в странах, которые называют
"слаборазвитыми", "развивающимися" или странами "традиционной
культуры". Доход на душу населения в развитых странах в 15—17 раз выше,
чем в развивающихся, и хотя какая-то, возможно весьма значительная,
доля вины за этот экономический раскол падает на колониальную политику
развитых стран, все этой политикой не объяснишь. Даже в странах
типа Непала, не испытавших колониального гнета, полджение мало чем
отличается от положения в бывших колониях и зависимых странах. Более
того, экономическая статистика показывает, что еще лет двести назад мир
был в экономическом отношении однороден, что раскол создан и
продолжает расти за счет приложений научного знания, что если не
предпринять каких-то решительных действий по уничтожению раскола, он будет
расти ускоренно, создавая очередную угрозу миру.
Еще лет десять—пятнадцать назад перспективы помощи слаборазвитым
странам для уменьшения экономического раскола рассматривались в
экономических и реже в культурных терминах. Казалось, что если представить
развивающемуся миру долгосрочные кредиты, обеспечить заказы на
промышленное оборудование, подготовить на месте или в других странах
технические и научные кадры, то дальше процесс пойдет сам собой: страны
получат первоначальный экономический толчок, совершат культурную
революцию, смогут в дальнейшем самостоятельно идти по пути научно-
технического и социального развития. Действительность не оправдала этих
ожиданий. За экономической и политической инерцией слаборазвитых стран
обнаружилось нечто большее, чем просто отсутствие свободного капитала и
квалифицированных кадров, нечто способное к активному и гибкому
сопротивлению инокультурным влияниям — мифологический способ мысли.
Начались и в широком масштабе ведутся исследования этого .нео-
жиданного препятствия. Уже первые результаты позволяют говорить о том,
что мифология, похоже, универсальный тип мировоззрения для
стабильных, основанных на земледелии и ремесле обществ, где свои особые
представления о знании, о способах записи и хранении знания как
общественной ценности, о механизмах пополнения и обновления знания. А
главное — исследования, хотя и под неожиданными ракурсами, вскрывают
такую знакомую нам по античной мифологии картину, что, с одной
стороны, возникает возможность без особого риска ошибиться дополнять
121

пробелы .исследований материалами из детально изученной античной
мифологий, * а с другой, — уточнять и даже пересматривать традиционные
взгляды на происхождение европейской культуры: видеть в той цепи
событий, которая началась где-то в XV—XIV вв. до н.э. в бассейне
Эгейского моря и привела к появлению науки, не наезженную колею
исторического развития, по которой обязаны двигаться все народы и
страны, а отклонение от общего пути, которое не сразу и не вдруг обрело
всемирно-историческое значение. Изучение мифа в этих условиях становится
не только предпосылкой разработки теории культурной революции,
действительно способной вывести две трети человечества из мировоззренческого
тупика, но равно и предпосылкой критического подхода к европейской
культурной традиции с ее бесспорными достоинствами и не менее
бесспорными недостатками.
Как и любая знако.вая система всеобщего, рассчитанного на нужды
общества в целом типа, мифологическая система выполняет несколько
социальных функций: удерживает общество в целостности, служит ему
памятью и кодом социальной наследственности, т.е. обеспечивает
непрерывность практического воздействия на окружение, без чего люди в обществе не
могли бы выжить, и преемственность воспроизводства самой этой формы
практического воздействия в смене поколений, без чего общество не могло
бы существовать в отчужденной, независимой от смертных людей "вечной"
форме. Поскольку окружение изменчиво, а человек изобретателен, все
знаковые системы всеобщего типа, в том числе и мифология, используют
механизмы обновления, социализируют творческие успехи индивидов,
превращая их в общественную ценность. Мифология решает весь этот комплекс
задач с помощью ограниченной по числу группы вечных имен-богов.
Каждое такое имя — ключевой, "стыкующий" элемент знаковой системы
в том смысле, что с ним связана группа социально-необходимых навыков,
а само имя связано с другими такими же именами, несущими навыки,
в целостную систему иерархического типа. Первая связь — нагруженность
навыками — представлена группой мифов о данном боге, в которых
он выглядит изобретателем ряда искусств, изготовителем эталонной
продукции —- предметов для подражания в практической деятельности
людей, а также постоянным соучастником процесса труда, и, если в
деятельности появляется ценное новшество — обязательным его
вдохновителем. Вторая замкнутая на имя связь — включенность в систему
божественных имен — выявляется в группе "теогонических" мифов,
объединяющих все имена, а через них и все необходимые для преемственного
существования общества навыки и умения в целостность различенного,
в систему.
По составу и по способу связей мифологическая система отличается
и от более ранней племенной, которая довольно широко распространена
в охотничьих обществах Африки и Южной Америки, и от
"европейской", функционирующей в странах "развитого" мира, где бы они ни
находились.
От племенной знаковой системы мифологию отличает профессионализм
и отчужденность имен от человека в особую (обычно небесную) область.
Племенная также имеет группу различенных имен (взрослые, охотничьи
имена), каждое из которых тоже мыслится вечным и независимым от
человека, несет связанный с именем набор социально-необходимых навыков
и образцов поведения в типичных ситуациях. Но эта система имен
располагается на уровне самого человека, и когда в обряде посвящения
юноша получает имя, становится очередным смертным носителем
бессмертного имени, он получает вместе с , именем вполне определенный круг
социальных обязанностей и "личных" программ поведения в ситуациях
122

коллективной деятельности вроде охоты на крупных животных, где у каждого
участника есть свой особый маневр. Имена здесь той же "вечной"
природы, и если между вечностью и божественностью ставить знак равенства,
то люди в племени — живые боги мифа, вернее временно исполняющие
обязанности таких богов. В мифологии же нагруженное навыками и
программами имя отделено от человека, не носит уже "личного" различающего
характера, рассчитано на группу людей — на профессию. Оно
обслуживает нужды профессии в закреплении и передаче от поколения к поколению
профессиональных навыков, в обмене достижениями, в общем
накоплении профессионального мастерства. Это делает профессионалами самих
богов, среди них нет универсалов, способных нести ответственность за всю
совокупность социально-необходимых навыков, каждый, как у греков
Афина, Гефест, Деметра, Дионис, несет монопольную ответственность за
определенные искусства, хотя часто встречается и парное попечительства*.
Это парное попечительство или парная ответственность составляют новое и
универсальное для мифологии явление. Парность всегда окрашена
противоположностью полов, и противоречие мужского и женского используется как
генетический принцип всей системы. Божественные имена сводятся в систему по
кровно-родственной связи: все имена различены по полу, у всех есть родители. В
системе есть обычно "первичная пара": небо(мужское начало) и земля (женское
начало), от которой ведут происхождение и бессмертные боги и все смертное.
Если появляется новая профессия (виноделие, чеканка монет у греков), ее
усыновляют или удочеряют, то есть боги "рождают" новое имя (Дионис,
Плутос). По той же схеме идет и социализация индивидуальных вкдадов:
культурный герой (автор новшества) всегда выступает смешанной смертно-
бессмертной фигурой — один из его родителей бог. В самой деятельности
участие богов, как правило, подчинено противоположности мужского и
женского: мужчинам покровительствуют богини и наоборот.
Отличие мифологической знаковой системы от европейской, которое
возникло уже в античности, состоит в том, что мифология не
использует логических связей, опирающихся на универсальные лингвистические
структуры. Миф суть описание типичной ситуации и поведенческого
стереотипа. Миф изменяется — стареет и редуцируется по мере освоения,
поскольку в рамках самой профессия навыки передаются по наследству
от отца к сыну, и, если навык освоен, он не требует развернутых
описаний. Лишь новое изображение во всех деталях, специализировано до
профессионального.уровня (щит Ахилла, например, в Илиаде). Сами же
мифы — полное или редуцированное описание навыка — привязан к имени
простой принадлежностью. Вторая универсальная связь, с помощью которой
боги соединяются в систему и социализируется новое знание, также обходится
без логики, опирается на противоположность мужского и женского, на
физиологическое порождение. Весь понятый в таких связях мир становится
живым, возникающим в родах, и, если речь идет о смертном, обязанным пройти
универсальный жизненный цикл: рождение, детство, юность, зрелость,
старость, смерть.
Отсутствие логических схем в мифологической картине мира как раз и
создает фундаментальные трудности. Попытка пересадить на почву мифа
научно-европейскую, основанную на логических категориях схему мира с
помощью организованной по европейским стандартам системы образования
дают естественный.эффект несовместимости, парности не связанных друг с
♦Так» у Гефеста и Афины, обработ ка металлов (Гефест), плотничье ремесло, ткачество (Афина)
находятся в монопольной ответственности, но за разработку нового они отвечают вместе.
Прометей по преданию крадет огонь как раз из этой совместной "лаборатории" (см. Платон,
"Парменид", 321 Е).
123

другом мифологического и "книжного" концептов гфироды. При этом,
как отмечают почти все исследователи, наука обычно воспринимается как
еще один миф, уподобляется мифу по своей структуре. Особенно трудно
даются навыки научно-теоретического^ отношения к миру, включающие
чувство противоречия и нетерпимости к нему, идею причинности, закона.
И дело здесь не в каких-то биологических или врожденных психических
особенностях соответствующих народов, однородные в этническом
отношении группы школьников приобретают тот культурный тип, в каком они
воспитываются. Дело в социальном окружении, в "неформальном обучении",
т.е. в воспитывающем влиянии всего, что окружает человека с детства.
Научно-техническая революция, ее противоречия и парадоксы выдвигают
сегодня на одно из ключевых мест проблему изучения мифа и способов
перехода от мифа к научному способу мысли. Истории человеческой мысли
известен пока лишь один чистый случай такого перехода — становление
европейской культурной традиции. Детальное изучение этого случая
становится условием теоретического обоснования практики культурных рево-
лющкй в развивающихся странах, где живет сегодня две трети населения
земли.
124

Космический путь
к "вечному блаженству"
(К.Э. Циолковский
и мифология технократии)
Н.К. ГАВРЮШИН
Вспоминается двадцатилетней давности разговор, происходивший в одной из
комнат Института истории естествознания и техники АН СССР.
— Вы только на меня не сердитесь, — повторял пожилой профессор в форме
генерал-майора, обращаясь к научно-техническому сотруднику, два года как
окончившему филфак, — но это у Вас "бзик**... Сразу вижу: раз "бзик", значит —
русский,.. Но, понимаете, я ведь полжизни положил, чтобы возвести Циолковского
на пьедестал, а Вы начинаете ворошить самые слабые его работы.
— А как же идеалы науки, Аркадий Александрович, — не сдавался молодой
искатель истины, — как быть с исторической достоверностью?
— Я Вам знаете что скажу, — отвечал после минутного молчания генерал, —
я вот когда готовил к изданию "Собрание сочинений" Константина Эдуардовича,
то у него в выводе формулы движения ракеты ошибку нашел. Результат-то
правильный, а в вычислениях — ошибка... Но не мог же я в таком виде Циолковского
представить! Я, разумеется, все заново пересчитал — и теперь там$полный порядок...
Так позиции сторон определились окончательно. Но не следует, по-видимому,
торопиться с вынесением им нравственной оценки. Спор между глубоко преданным
идеалам науки А.А. Космодемьянским и автором этих строк был, конечно, не
только о возможности публикации доклада об атомистике Циолковского.
Космодемьянский, независимо от того, в какой степени отчетливо он это сознавал, был
озабочен сохранением "религии технократии", оберегал одну из ее чтимых "икон",
а его молодой оппонент, со студенческой скамьи задавшийся целью ниспровержения
этой религии, прикрывал флагом научности свои разрушительные намерения...
Тогда конфликт разрешился вполне благополучно: и статью напечатали в рота-
'принтном сборнике, и пьедестал основоположника теоретической космонавтики
нисколько не пострадал. Но миф о "космической философии" К.Э. Циолковского
является составной частью технократической псевдорелигиозности и по сей день,
а потому требует беспристрастностного анализа.
Что Константин Эдуардович Циолковский (1857—1935) был религиозным
мыслителем с ясно выраженными чертами пророческого сознания — в этом не может
быть никаких сомнений. Одна из первых его научных работ "Вычисления и формулы,
125

относящиеся к вопросу о межпланетных сообщениях" (1879) имеет многозначительный
подзаголовок — "Вопрос о вечном блаженстве". Вопрос — старый как мир, и
убеждение в его технической, инструментальной разрешимости тоже далеко
не новость. Проблема только в том, чтобы эти инструменты — в данном случае
дирижабли и космическую ракету — изобрести.
Не менее важно было уверовать в подлинную реальность "вечного блаженства",
или "Царства Божия". Здесь сыграли свою роль два "небесных знамения", которые
Циолковский получил, в 1884 г. в Боровске: одно — явление облака в виде
Креста, другое — бблако в виде человеческого лица1. Сомнения рассеялись,
и он ,мог со всей решительностью сказать: "Учение Христа во многих людях
возбуждает глубочайшее благоговение и веру. К числу таких людей
принадлежу и я"2.
Ему оставалось только определить свое отношение к Церкви как хранительнице
этого учения, а также к науке, которая по видимости противоречила религиозному
мировоззрению. Первый вопрос Циолковский разрешил для себя совершенно
бескомпромиссно. "Обряды, —'- писал он, — суть бесполезные остатки разумных
прежде действий", таинств нет никаких, а что касается священства, то "какой же
теперь смысл в этом учреждении, когда недавно и нашим духовенством командовал
оберпрокурор, как солдатами"3.
С юношеских лет глубоко убежденный в своем исключительном даровании и
предназначении ("я такой великий человек, которого еще не было, да и не будет"4),
Циолковский взялся разъяснять вероучительные проблемы с начала, нисколько не
обременяя себя церковным Преданием. В 1887 году он создает свой вариант
Молитвы Господней5, а в 1898 — перерабатывает его в небольшое сочинение
"Разъяснение молитвы господней и выражение ее живыми словами"6.
Тогда же Циолковский пишет работу "Научные основания религии", в которой его
мировоззренческие позиции определяются достаточно законченно — и надолго.
Он выражает надежду, что наука и вера когда-нибудь сольются воедино7, и излагает
свою теорию атомистического панпсихизма, которая почти без изменений
воспроизводилась им в "Монизме Вселенной" (1925, 1931) и ряде других работ.
В "Научных основаниях религии" у Циолковского появляется понятие "научной
веры", которую он противопоставляет "разнузданности воображения" веры обыденной.
Эта "научная вера" предполагает критическое отношение к фактам и гипотезам
современной науки. "Наука существует мгновение, — писал он позднее, — и
каждую минуту двигается вперед. Можно ли сказать, что она нам даст через
тысячи, через миллионы лет. Если довольно . и столетия, чтобы перевернуть в
ней и в мировоззрении человека все вверх дном, то что же будет через тысячи
тысячелетий"8.
В дальнейшем Циолковский с позиций этой "научной веры" многократно
обращался к анализу событий евангельской истории, настойчиво изыскивая возможные
"естественные" объяснения сверхъестественных событий, чудес, исцелений. В этом .
отношении очень з^рактерно его рассуждение о Воскресении Христа.
"Почему не предположить ограниченность наших знаний, — пишет Циолковский, —
'Циолковский К.Э. Записи о состоянии здоровья (и др.) — Архив Российской
Академии наук (в дальнейшем — А АН), ф. 555, оп. 2, ед. хр. 41, л. 5—5об.
2Циолковскйй К.Э. «Научные основания религии. — А АН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 370, л. 2.
3Циолковский К.Э. Галилейский плотник. — А АН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 438, л. 28.
4Циолковский К.Э. Грезы о Земле и небе. Тула, 1986, с. 402.
5Циолковский К.Э. <"Молитва">. — А АН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 369.
'ААН, ф. 555, оп. 1,ед. хр. 371.
7 "Я много и неустанно размышлял над вопросами веры в связи с научными фактами, —
пишет Циолковский, — и. нашел в своем разуме многое, подтверждающее основы веры.
Многое в ней осталось для меня неясным, многие вопросы совсем не решены. Но так как
разумная вера имеет великую силу и оказывается довольно близка к учению Христа,
то я не думаю, чтобы изложение ее оказалось вредным для общества. Пускай существуют
2 .веры: одна чистое христианское учение без натяжек и умствований, другая — научная
ограниченная, неполная. Может быть, наступит время, когда обе сойдутся в одно"
(ААН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 370, л. Зоб.—4). В существенном же основании мировоззрения это
слияние, по Циолковскому, уже произошло: "По монизму Циолковского нет ничего, кроме
совершенной жизни. Иисус это постигал" (Галилейский плотник. А АН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 438, л. 9).
"Циолковский К.Э. Первопричина. — ААН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 393, л. 72.
126

и не допустить, что неизвестные силы неба и его высших, недоступных нашим
чувствам существ не принимали тут участия? Конечно, это только очаровательная
мечта, но мы, по крайней мере, допускаем ее возможность. Мы не забываем,, что
наша наука существует мгновение, что и в это мгновение она многократно меняла
свое направление, и она сжигала не раз то, чему поклонялась"9.
Однако достаточно часто Циолковский сводит свои "естественные" объяснения
чудес к простым зрительным аберрациям и иллюзионизму, а воскрешение Лазаря
оказывается, с его точки зрения, сознательно организованным спектаклем, в
котором? в заблуждение был введен и сам Иисус. "Мы не допускаем воскресение
Лазаря за сознательный обман Иисуса, за сговор его с Лазарем. Иисус был для
этого чересчур велик. Но Лазарь, его друг, также семья его, были людьми
житейскими. Не понимая вполне своего учителя, они были крайне
доброжелательны к нему и всеми силами старались помочь ему овладеть вниманием толпы, свергнуть
господство язычников (римлян) и установить царство правды. Вот что могло
послужить самообманом для Иисуса и окружающих его людей"10.
Наконец, в объяснении событий Священной истории Ветхого и Нового Завета у
Циолковского присутствует еще один мотив. Он готов рассматривать многие из них
как выражение "мечты" человечества о будущих достижениях науки и техники.
"Чудеса Иисуса, объясняемые естественным путем, — пишет он, — все же
замечательны как мечты, которые все более и более осуществляет теперь
человечество (...) Производительность труда усилилась в десятки, сотни и тысячи
раз. Разве это не оправдывает со временем слова Иисуса о птицах, которые не
пашут, не жнут, а всегда сыты? Победы науки и техники поразительнее
великих чудес"11. Даже девство Богоматери Циолковский склонен рассматривать
как мечту "о будущей женщине, которая будет давать детей, но не будет подвержена
животным страстям": партеногенез есть средство "непрерывно улучшать
человеческие расы"12.
Сказанного, по-видимому, вполне достаточно, чтобш составить общее
представление о характере "богословских" рассуждений К.Э. Циолковского. (Заметим
только, что текстуальное сопоставление его работ с религиозными сочинениями
Л.Н. Толстого дает порой любопытные результаты13.) Для нас важно убедиться,
что "космическая философия" Циолковского есть философия религиозная и что
существенной ее составляющей является стремление достичь возможно полного
соответствия между образами и понятиями христианства и новейшими научными
представлениями в области космологии, биологии и т.п.
В этом стремлении к "научному обоснованию религии" Циолковский отнюдь не
одинок. Достаточно определенно оно выявилось у позитивистов, например, у
Конта и Ренана. Создатель же американского варианта "космической философии"
Джон Фиск (1842—1901), — опиравшийся главным образом на идеи Г. Спенсера, —
полагал, что ему удалось полностью устранить кажущийся антагонизм между наукой
и религией14.
Но в гораздо большей степени, чем позитивизм, на Циолковского повлияла,
по-видимому черезего калужское окружение, эзотерическая книжность, в частности и
новейшая теософия, претендовавшая на "синтез" науки л религии.
Хотя библиотека К.Э. Циолковского полностью до нас не дошла, доказательств
его знакомства с подобной литературой вполне достаточно. Сам он откровенно и '
определенно высказывается по этом поводу: "По-моему, антинаучно учение
оккультистов о составе человека из многих сущностей: астральной, ментальной и
9Циолковский К.Э. Воскресение галилейского плотника. — А АН, ф. 555, оп. 1,
ед. хр. 406, л. 12.
10Циолковский К.Э. Предание о жизни и учении Христа по Луке. — ААН? ф. 555,
оп. 1, ед. хр. 405, л. 55.
11 Там же, л. 56.
12 Циолковский К.Э. Галилейский плотник. — ААН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 438,
л. 5—6.
13См.: Гаврюшин Н.К. К.Э. Циолковский и Л.Н. Толстой. (Доклад на X Чтениях
К.Э. Циолковского, 1975 г.) — Архив ГМИК им. К.Э. Циолковского (Калуга).
14 См.; F i s k e J. Outlines of cosmic philosophy based on the doctrine of evolution with criticism on
the positive philosophy. V. 1—2. Boston a. N.Y., 1900. См. также: Гаврюшин Н.К. "Космическая
философия" Джона Фиска. — Труды X и XI Чтений К.Э. Циолковского. Секция "К.Э.
Циолковский и философские проблемы освоения космоса". М., Ин-т философии, 1978, с. .117—123.
127

проч. Я далек of этих вещей, которые представляют результат ограниченного
знания или молодого увлечения юных впечатлений, которые мы никак, не можем
выбить из своего ума, как не можем отрешиться и от других впечатлений,
воспринятых нами в детстве**15.
Высказывание это крайне показательно. Циолковский никогда не был адептом
масонства, оккультизма, теософии и т.п., как ввиду относительной спекулятивной
сложности составляющих их концепций (дебрей абстрактных рассуждений он
недолюбливал), так и в связи с его стремлением построить свое достаточно простое и
всеобъемлющее учение, оправдывающее и объясняющее направление его инженерно-
изобретательской деятельности. Но влияние оккультных учений на свое
мировоззрение, — влияние неизгладимое, — он констатирует чуть ли не с юношеских лет.
Точно установить круг чтения К.Э. Циолковского было бы, конечно, весьма
желательно, но не принципиально, в силу консервативности эзотерических учений:
например, рассуждения о "невидимых существах" м книгеТ.Ф. Ретцеля16 (1784) мало
чем отличаются от соответствующих мист в книге Лидбитера17 (1909) и от аналогичных
высказываний К.Э. Циолковского о "существах выше человека"18.
Умонастроению К.Э. Циолковского оказался созвучным целый комплекс идей
эзотерической философии. В первую очередь это касается важнейших понятий и
концептуальных схем космизма, таких как "космическое мышление", "космическое
сознание", "космическая точка зрения", "космическое гражданство" и т.п.
В отношении "космического мышления" мы ограничимся двумя цитатами из
сочинений Е.П. Блаватской. "На современном языке, — пишет она, —
Божественную мысль лучше было бы назвать космическим мышлением, Духом, а А кашу —
космической субстанцией, Материей"19, очевидно подбирая для старых гностических
терминов новые, родственные духу положительного естествознания имена. "Наше.
сознание, — говорит она в другом месте, — происходит от Духа, или
Космического мышления, а различные проводники, в которых это сознание
индивидуализируется и достигает рефлективного или самосознания, происходят от космической
субстанции"20.
Распространению понятия "космическое сознание" весьма способствовала
вышедшая из тех же кругов и переведенная едва ли не на все основные европейские
языки книга P.M. Бекка "Космическое сознание".
Понятие вселенского гражданства, выражающее особенно характерную для
эзотерических учений (и стоицизма) установку на космологическое обоснование*
этики, настойчиво используется, например, К. Дю Прелем: "Если человек —
гражданин Вселенной, то этика возможна; если же он — только гражданин земли, то
тогда не существует этической задачи, а существует задача только социальная";
"задача философии и религии состоит в том, чтобы воспитать в человеке сознание его
вселенского гражданства"21. У Дю Преля же мы встречаемся с характерным
позднее и для Циолковского требованием встать "на космическую точку зрения"22.
Кардинальным для системы взглядов К.Э. Циолковского было, как известно,
представление о "чувствующем атоме", которое находит соответствия как в
истории материалистических учений (Лукреций, Геккель, Морозов и др.)23, так и в
эзотеризме. Приведем несколько цитат из популярной книжки Анни Безант,
которая, в свою очередь, опирается на "основополагающий" труд Блаватской
"Тайная доктрина".
"Одни и те же бесконечно малые невидимые жизни,.составляют атомы горы
13 Циолковский К.Э. Животное космоса. — Собр. соч., т. 4. М., 1964, с. 303.
16<Ретцель Г.Ф.> Краткое извещение о невидимом существе и о находящихся в
неизмеримом его пространстве тварях добрых и злых, также звездных и стихийных духах, о
происхождении духов, существе и действии их... <М., 1784>.
17Ледбитер Ч. Невидимые помощники и невидимый мир. Калуга, 1909.
. 18 Циол ковский К.Э, Существа выше человека. — ААН, ф. 555, оп. 1, ед. хр. 499.
|9Блаватская Е.П. Тайная доктрина. Берлин, 1915, с. 31.
20Блаватская Е.П. "Пролог" к "Тайной доктрине". —"Вопросытеософии", вып. 2. СПб.,
1910, с. 138.
21 Дю Прель К. Философия мистики, или двойственность человеческого
существа. Пер. с нем. М.С. Аксенова. СПб., 1895, с. 558.
22Там же, с. XII. Ср. статью К.Э. Циолковского "Необходимость космической точки
зрения. — "Историко-астрономические исследования", вып. XV. М., 1980, с. 300.
v 23См. Га в рю шин Н.К. Циолковский и атомистика. — Труды VII Чтений К.Э.
Циолковского. Секция "Исследование научного творчества К.Э. Циолковского". М„ 1973, с. 36—50.
у
128

и ромашки, человека и муравья, слона и дерева, укрывающего его от солнца.
Каждая частица — называете вы се органической или неорганической — есть жизнь.
Каждый атом и молекула во Вселенной одновременно являются дающими жизнь и
дающими смерть этой форме"24. Вполне определенно здесь прослеживается столь
важная для Циолковского мысль о "сне*' атома в неорганической материи:
"Оккультизм не признает в космосе неорганического. Используемое наукой
выражение "неорганическая субстанция" означает просто, что латентная . жизнь,
дремлющая в молекулах так называемой "инертной материи", непознаваема".
Отсюда вполне естественно возникает представление о всепроникающей иерархии форм
сознания: "Все во Вселенной, во всех ее царствах, есть сознание, т.е. наделено
сознательностью своего рода и своего собственного плана восприятия'*25.
Логическим развитием этой концепции является представление о чувствительности
пространства как некоей первореальности и потенции всего существующего.
Характерно в связи с этим следующее высказывание Е.П. Блаватской: "Пространство,
рассматриваемое как единство субстанции — живой Источник Жизни — в качестве
"Непознаваемой Беспричинной Причины", является наиболее древним догматом
в оккультизме, несравненно -более древним, чем Эфир (Pater-Aether) древних греков и
латинян. Точно так же Сила и Материя, как потенция Пространства,
неразделимы, являются выразителями Непознаваемого"26.
Мысль о пространстве как "чувствилище Бога" характерна, в частности, и
для И. Ньютона, с которым у Циолковского много точек соприкосновения, в
том числе и в данном вопросе27.
Весьма вероятно влияние на космогоническую теорию Циолковского связанного с
той же традицией представления о периодическом уплотнении материи и образуемых ею
разумных существ (а также о сосуществовании существ различных космических
эпох). Эта концепция, близкая и стоицизму, встречается у Е.П. Блаватской,
Р. Штейнера и др.
Наконец, есть еше по крайней мере два момента, в которых можно предполагать
влияние теософской литературы на Циолковского. Один из них касается вопроса
о социальной роли гениев (есть все основания думать о его знакомстве с книгой
Э. Шюре "Великие посвященные"), другой — специально теологической проблематики
("причина космоса").
Заслуживает особого внимания то обстоятельство, что у двух теоретических
систем, оказавших на К.Э. Циолковского наибольшее влияние, ->- дарвино-спенсе-
ровского эволюционизма и теософского эзотеризма, — много общего. Так, Е.П. Бла-
ватская охотно констатировала общие точки зрения в теософии и философии
Спенсера.ч 'Терберт Спенсер, — писала она, — в последнее время настолько
смягчил свой агностицизм, что . нашел возможным утверждать, что природа
"Первопричины", которую оккультист гораздо логичнее производит от Беспричинной
Причины, природа "Вечного" и "Непознаваемого" по существу однородна с тем
сознанием, которое изливается на нас, иными словами, что безличная реальность,
проникающая весь космос, есть чистый нумен мысли. Этот прогресс в его мышлении
подводит его очень близко к эзотерическому толкованию и к учению Веданты"28.
Карл Дю Прель высказывался с еще большей определенностью: "Став на
космическую точку зрения, — писал он, — можно сказать, что,существует бесконечное
множество миров, бесконечное множество родов как телесного, так и духовного
приспособления, бесконечное множество субъективных миров, т.е. представлений
мира, бесконечное множество родов опыта и реагирования. Таким образом, мистика
представляет как бы продолжение дарвинизма"29.
Сопоставление позиций К.Э. Циолковского с мыслями К. Дю Преля
представляется вообще довольно любопытным. В статье "Борьба за существование в небесном
пространстве (приложение формулы Дарвина к небесной механике)" К. Дю Прель,
во-первых, высказывает едва ли не важнейшую для системы взглядов Циолковского
мысль о необходимости признать "способность ощущения за основное свойство
24Besant A. The Seven Principles of Man. L., 1892, p. 8—9.
25 Там же, с, 63—64.
"Блаватская Е.П. "Пролог". — "Вопросы теософии", с. 131.
27Гаврюшин Н.К. Ньютон и Циолковский (к типологии творческих установок). —
Труды XX Чтений К.Э. Циолковского. М., ИИЕТ, 1987, с. 3—11.
28Блаватская Е.П. "Пролог".— "Вопросы теософии", с. 134.
29Дю Прель К. Философия мистики.., с. XII.
5 Вопросы философии, N 6 !29

всякой материи". "Продолжительный спор между материализмом и
спиритуализмом, — продолжает он далее, — заключится, по всем вероятиям, тем. что в ощущении
организованной материи мы признаем только возвышение основного свойства,
присущего атомам всякой материи"30.
Здесь же К. Дю Прель высказывает мысль — для Циолковского не менее
важную — о том, что в космосе господствуют совершенство и достигнуто
почти полное освобождение от страданий: "Мы только тогда достигнем понимания
явлений космической гармонии, когда признаем созвездия и движения членов звездного
организма за такие состояния, при которых сумма возможных неприятных ощуще-
. ний сведена до ее наименьшей степени"31.
* Итак, у Дю Преля мы находим панпсихические представления, космическое
обоснование этики, идеал освобождения от страданий, осуществленный в движении
небесных тел. Но и это еще не все — л>н делает весьма прозрачный намек и на
возможность физического покорения «космического пространства: "Можно вообразить
себе, — пишет он, — что между представляющею в настоящее время уединенный
на океане мирового пространства остров кашею планетою и остальным миром когда-
нибудь установятся сношения^. Нет надобности понимать буквально зю сравнение и
мечтать о будущих путешествиях на Луну или на Марс, хотя и можно надеяться, что
с нами будет то же, что и с первобытным человеком, который когда-то
стоял на берегу моря столь же беспомощный, какими и мы стоим теперь перед
воздушным океаном, пока однажды, с каменным — как говорит Гораций --
сердцем в груди, он не отважился пуститься на утлой ладье по волнам10*.
Глубинная связь между теософским мистицизмом и космизмом не оставляет
никаких сомнений, так же как несомненна их связь с дарвино-спексеровсккм
эволюционизмом и позитивистской натурфилософией вообще.
Достаточно определенна и связь космизма с традициями социального утопизма.
Так, Ш. Фурье был убежден, что открытая им теория социального, животного,
органического и материального движений справедлива не только для Земли,
но и для других планет, и только она позволяет прийти к благоденствию
обществам разумных существ. Более того, эта научная теория претендует обосновать и
разъяснить истины христианского вероучения. Фурье утверждает, что
человечеству суждено пребывать на земном шаре в течение 80.000 лет, после чего души
людей еще раз соединятся с материей в других мирах, от благосостояния которых
будет зависеть осуществление надежды на "вечное блаженство".
Указанный отрезок времени Фурье разделяет на четыре фазы (две по- 5 и две по
35.000 лет) и 32 периода, сопровождаемые определенными природными явлениями.
В частности, он предсказывает постепенное изменение ориентации земной оси,
которое завершится ее фиксацией на Солнце и приведет земной шар к естественной
смерти. Однако прежде чем это произойдет, человечество, перейдя от "цивилизации"
к "сосиетарному строю", распространит свою хозяйственную деятельность далеко
за 60-ым градусом северной широты, климат планеты значительно смягчится и
урегулируется, что будет сопровождаться все более частым появлением северного
сияния, которое в конце концов примет устойчивую форму широкого кольца
или венца в районе полюса. Эта корока будет символизировать прогресс на Земле
и одновременно содействовать дальнейшему улучшению природных условий»
Таким образом, в самом начале XIX века Фурье предсказывает, что деятельность
человечества в скором времени должна принять общепланетный характер, а
символизирующая этот ее качественно новый этап "северная корона" окажется,
пользуясь термином Вернадского—Ле Руа—Тейяра де Шардена, природным выражением
прогресса "ноосферы"...
Именно в этот момент, согласно Фурье, человечество включится в сообщество
космических цивилизаций, находящихся на более высокой ступени развития. По его
убеждению, обитатели небесных тел, имеющих кольца, наподобие Сатурна,
минуют дикость, варварство и цивилизацию и на протяжении всего своего развития
сохраняют высший, "серийный" строй общественной жизни.
Насколько прочными узами связал Фурье свою натурфилософию с христианским
30Дю Прель К. Борьба за существование в небесном пространстве* — "Знание*', 1875, с. 102.
31 Там.же, с. 103.
Дю Прель К. Философия мистики.., с. 569. Ср. также "астральные романы", например:
32
Flournoy Th. Des Indes a planete Mars. P., 1900.
130

откровением — задолго до Фиска и Циолковского, — можно заключить по его,
рассуждениям о галактике как громадной саморегулирующейся системе. Фурье
считает, что рождение на земле Богочеловека-Христа совпало с началом упадка
солнечной активности, и одновременно со сверхъестественной помощью
человечеству якобы произошли и существенные изменения на звездном небе..,
Свою социальную утопию Фурье самым непосредственным образом соединял с
программой космической экспансии человечества, и Циолковский в этом отношении
просто следует уже сложившейся парадигме. На склоне лет он ставил себе в
заслугу, что еще "при царе издал чисто коммунистическую статью ("Горе *и
гений")"33. В этих словах не было ни малейшего преувеличения. С • идеями
"военного коммунизма" Циолковский несколько опередил большевиков, хотя
проявленный им радикализм в чем-то оказался неприемлемым даже для Ленина и
Троцкого.
Одновременно с проектами социальных преобразований Циолковский развивал
и чисто технократический сценарий повышения общественного благосостояния.
Так, в 1915 г. он доказывал, что экономический эффект от внедрения его
дирижаблей с цельнометаллической оболочкой приведет к тому, что "капиталисты
будут довольств-оваться все меньшею и меньшею прибылью, пока дело не дойдет до
обыкновенных 3-10% чистого дохода"34, а спустя три года разворачивал еще
более заманчивую картину: "Безземельные комфортабельно переселяются на
прекрасные свободные земли... Деятельность всего мира настолько возрастает,
что безработных не будет и заработная плата возвысится не фиктивно, а
доставит трудящимся действительно славное существование"35.
Не столь уж важно, кто верил тогда этим проектам и обещаниям. Важно,
чтобы те, кто расположен принять "космическую философию", отдавали себе
отчет в обстоятельствах ее возникновения, внутренних противоречиях, социальных и
экологических последствиях построенных на ее основе проектов. Ни при каких
условиях из этой философии нельзя устранить "теории разумного эгоизма";
требующей, по Циолковскому, уничтожения "несовершенных" форм животной и
растительной жизни — не много не мало, как всех млекопитающих и тропической
природы. "Страдающего убей" — такова самая краткая формула космического пути
к "вечному блаженству" вездесущего неуничтожимого чувствующего атома,
безродного и беспамятного "гражданина вселенной". Взявшись управлять человечеством, это
дитя досужей фантазии ученого ума действительно осуществит на Земле "идеальный
строй общественной жизни" и, отобрав для размножения одну лучшую'пару людей,
безболезненно усыпит или кастрирует всех остальных...
В начале 1970-х гг,.. с воспоминания о которых начались эти заметки, в
заводской многотиражной газете "Прогресс", выходившей в подмосковном
Калининграде, время от времени появлялись статьи о "космическом" происхождении религии.
Те, кто освоил производство космических ракет, использовали, можно сказать,
свой рабочий инструмент для осмысления Священной истории Ветхого и Нового Завета.
И для них в конечном счете было не так уж важно, спасется ли когда-нибудь
человечество на космических ракетах или на подобных же аппаратах прилетят спасать его
инопланетяне. Как сказал еще Гераклит, "путь вверх и вниз — один и тот же".
Во всяком случае, библейских патриархов и апостолов стали подтягивать к новой
мифологии технократии.
Сегодня эта мифология переживает тот же кризис, что и военно-промышленный
комплекс, которому она в немалой степени обязана своим возникновением. На смену
ей внезапно пришла старая мифология плутократии, культ- "золотого тельца".
Но можно предположить, что "космической философией" это свободное от страданий
животное сумеет воспользоваться в своих интересах.
33 Циолковский К.Э. Атлас дирижабля из волнистой.стали. Калуга, 1931, с. 22. Статья
Торе и гений" была издана отдельной брошюрой в Калуге (1916).
34 Циолковский К.Э. Таблица дирижаблей из волнистого металла. Калуга, 1915,
с. 21.
35 Циол ковский К.Э. Воздушный транспорт. Калуга, 1918, с. 13.
5* 131

Утописты
К.Э. ЦИОЛКОВСКИЙ
Борьба за жизнь породила промыслы, ремесла, искусства. Эти дали
начало технологии и высшим искусствам. Технология породила науку.
Последняя послужила основанием к ряду прикладных и описательных
наук и философии. Наоборот, философия влияет на точную науку,
наука воздействует на технологию, она же на ремесла. Ремесла упраздняются
технологией, как технология — наукой. В конце концов останется чистое
и точное знание, которое и будет руководить всем. На долю человека в пределе
остается только мысль, так как энергия и искусство заменятся силами
природы и человеческими приспособлениями или машинами. Они (машины)
будут создавать одна другую; сложная более простую. Только здоровое и
гармоническое развитие человека потребует от него физической деятельности.
В таком бы историческом порядке должно находиться и воспитание
человека и распределение знаний.
Дитя начинает с игр, с бессознательной деятельности, которая приводит к
некоторому развитию сил, чувств и ума. Потом, трудясь, помогая
родителям, он <ребенок> как бы начинает борьбу за существование. Этот
труд начинается с земледелия и ремесел. Потом он переходит к технологии,
далее к науке и философии, т.е. необходимому, но менее достоверному
знанию.
Если бы я хотел составить энциклопедию знаний, то начал бы с
ремесел, технологии и науки. В широком смысле такая задача не по
силам одному человеку. Но я бы хотел составить сокращенную энциклопедию
если не ремесел и технологии, то хотя бы точных наук, чтобы она подготовила
человека к дальнейшему. Но и эту задачу, как бы я ее ни сократил,
я откладываю на неопределенное время. Начинаю же с этики, или основ
нравственности. Я принимаю чисто научные основы и только немного
философии.
Моя этика, мне кажется, имеет общее со взглядами галилейского
учителя. Я доказываю, что всякая частица (атом) космоса потенциально
жива и составляет основу материи, ил» дух. Он находится везде: £
мертвой и живой материи. Ему самому, т.е. первичному атому, субъективно
кажется, что он всегда жив. На этом основании дух человека и всего сущего и
после кажущейся смерти продолжает существовать в живом мире, т.е.
воплощаться. Выходит, что все разумное, неразумное и мертвое
заинтересовано будущими, беспредельно идущими вперед временами. Поэтому все
разумное должно, ради собственных интересов, жить так, чтобы будущее мира
132

разумных существ совершенствовалось. Ддже через дециллионы лет дух
(атом) человека или чего бы то ни было будет жить и чувствовать в этих
отдаленных временах. Только прошедшее и будущее не будет ему памятно.
Убеждения гал<илейского> учителя возникают из веры и жизни,
они были интуитивны, мои же из недр точной науки.* На том же
научном аргументе у меня основано отношение к людям и животным,
тогда как у Буд<д>ы оно составляет предмет веры и доходит до абсурда в
отношении к низшим совершенно несознательным существам, близким к
растениям.
Галилейский учитель проповедует так, как чистый натуралист. Но выводы
его кажутся интуитивного характера, так как он не мог их основать
на естественных знаниях, которых тогда не было. Он был уверен в том,
.что говорил, но не мог в этом убедить других и поэтому просил и
требовал веры. Откуда было ее взять невежественному народу, забитому
суетой.
Общие элементы (утописты)
Многие элементы моего труда сходятся с мыслями разных философов,
утопистов и социалистов. Так у Платона мне нравится его преклонение
перед гениальностью некоторых людей и его стремление поставить во
главе управления величайших философов. Но йопрос, мак их найти и
удостовериться в их достоинстве, им не решен. Я согласен с< этим, но
величайшие люди у меня выделяются из народа и народом же. 'Они
всегда зависят от народа и сменяются им же, как только начинает
нравственно падать.
Также прекрасно его стремление усовершенствовать человечество путем
искусственного подбора, но способы, им предлагаемые для этого, чересчур
грубы, жестоки и не могут быть добровольно приняты человечеством.
Жестокое уничтожение невинных калек и принуждение к браку без взаимности
не может быть нами одобрено, У меня с тою же целью — усовершенствования
рода — браки только немного ограничиваются, и тем менее, чем ниже
общественное положение людей. Так что для большинства этого
ограничения почти нет, О несовершенных людях весьма заботятся, они даже
заключают браки, но не дают потомства.
Беспрекословное повиновение мудрым и справедливым хорошо, но оно
должно ограничиваться, во-первых, законами, истекающими непосредственно
или посредственно из народа, во-вторых, самые мудрецы должны'ироверяться
обществом и сменяться, во всякое время, по решению народа. Так делается
в моем социальном устройстве человечества. Принцип насилия необходим
против нарушителей закона, если он допускается народом или его
представителями. Воины Платона необходимы, но они также избираются, не теряя
свойств и прав других людей. Общение имуществ в классе мудрецов
и воинов совпадает с моими мыслями о том, что чем выше
нравственное развитие общества, тем более возможен для него коммунизм.
Вера Платона в бессмертие человеческой души также симпатична и
совпадает с моей этикой, но у меня это бессмертие относится ко всему
живому и мертвому, и притом не к1 душе животных, т.е. не к совокупности
свойств, зависящих от устройства мозга, а к примитивному и пассивному духу,
или к элементу Вселенной (части атома).
Платон глубоко понимает выгоды коммунизма, но думает, что для
среднего уровня человечества он недостижим. Что же! Мы не можем пока
доказать обратного. Во всяком случае, он достижим в будущем при
усовершенствовании природы человека. Хорошо его (Платона) отношение к
земледельческому труду как к наиболее возвышенному. Действительно,
133

этот труд должен быть в известной степени предоставлен каждому желаю-
щему. Но совершенно необходим и потому не менее почетен и труд
фабричный. Go временем он все более и более будет преобладать над
земледельческим трудом. Однако растения надолго останутся отрадой и
приютом каждого человека в часы свободны, Несмотр* на деспотизм,
господствующий во всех утопиях Платона, его идеи величавы, так как
основою их служит бескорыстное желание правды и добра людям. Это
достойный ученик Сократа.
Платон думал, как и некоторые из современных философов, что мысль
существует независимо от мозга и тела, независимо от вещества. Мы.с этим не
согласны, но допускаем, что была какая-то внекосмическая идея, желание
которой выразилось появлением Вселенной. Космос есть выражение
некоторой внемирной воли. Когда двинулись вперед естественные науки и признана
зависимость мысли от мозга, то философы, проникнутые идеями Платона,
пошли на компромисс, который выразился учением о предустановленной
гармонии. Оно состояло в том, что хотя мысль и находится как будто в
зависимости от мозга, но это согласие иллюзорное, предустановленное высшею
Волею.
Натуралисты отрицают, как и мы, предустановленную гармонию.
Платон й Ницше выражают одинаково высокомерную мысль, что
человечество существует, чтобы произвести нескольких гениев. Конечно, это
крайность, земной *мир так нуждается сейчас в населении, что и думать
нечего о его численном уменьшении в пользу улучшения родов путем
искусственного подбора родичей.
Однако когда население увеличивается в сто или в тысячу раз, то слова
Ницше начнут сбываться. Пойбор начнется, так как избытку населения некуда
будет деваться. В конце концов останется на Земле потомство только
небольшой группы наиболее совершенных существ (может быть, одной пары),
которые и дадут начало всему многочисленному населению Земли. Когда же.
он<о> достаточно усовершенствуется, то начнется расселение его в
Солнечной системе.
Томас Мор, сторонник коммунизма, хорошо понял все его материальные
и даже нравственные преимущества. Коммунизм дозволяет ограничиваться
каждому 5 часами обязательного труда. Но Томас Мор мало обращает
внимания на человеческие склонности к тому или другому труду. В его
государстве каждый трудится как приказано, дели продолжают дела
отцов. Неприятные обязанности исполняют рабы. Все это принуждение и
деспотизм излишки. У меня каждый работает по склонности и силе.
Если на какие-нибудь трудные или неприятные работы нет охотников,
то число часов обязательного труда над этим делом до тех пор понижается,
пока не появляются охотники. Кроме того, трудные занятия часто
сменяются более легкими и приятными. Повод к труду у Мора, как и у
меня, — потребность к деятельности, не превышая запаса сил, затем —
соревнование, умственное развитие и сознание, кроме <того> — страх
быть выключенным из общества. Симпатична его семья, веротерпимость.
Но муж у него глава семьи в английском современном духе. *
Кампанелла близок к Платону, только власть мудрецов заменяется
духовенством. Тот же абсолютизм, общность имущества, детей и даже жен,
заботы об усовершенствований рода. Остановиться не ка чем. .Андриэ —
подражатель Кампанеллы, только духовенство заменено протестантством, да
Андриэ сторонник брака. Идеи Кампанеллы осуществлены были иезуитами на
Уругвае (КХжная> Ам<ерика>). Глава индейцев был назначен от ордена.
Был брак и общность труда и имуществ. Была некоторая обеспеченность,
но не было счастья и прогресса. Общественная собственность нарушалась
при первой возможности индейцами. Едва* надсмотрщики удалялись,
134

коммунисты из дорогих орудий делали костер и жарили быков ради лакомства.
Индейцы также убивали детей, супругов и больных по-прежнему. Низкая
степень культуры индейцев помогла осуществить идеи Платона и Кампанеллы,
так как <они> не могли встретить серьезного сопротивления. При более
культурном народе и того бы не удалосьЛ
Публикация И. К. Гаврюшина
Живая Вселенная
К.Э. ЦИОЛКОВСКИЙ
1. Заблуждения
Мы начертим тут исторический путь ума или рассуждений, которыми
идет человек, начиная с его животного состояния, и с помощью которых он
делает заключение о судьбе своего "Я".
Сначала, в животном положении ума, он совсем ке думает о смерти и
считает себя вечно существующим, Так дети не верят смерти и, конечно о
ней не думают, (й они не ошибаются.) Затем, когда пробуждается память,
сознание, воображение, человек констатирует смерть, но считает ее каким-то
чудом, чем-то неестественным, странным и ищет причины смерти в
колдовстве или преднамеренном убийстве врагов умершего. Действительно,
сделанная им кукла сохраняется. Почему же умирает человек?
При дальнейшем развитии ума, не понимая причин смерти и видя все
тело сохранившимся, он создает гипотезу о душе, особом существе,
соединенном с телом и оживляющем его. Уходит душа, и тело валяется, как
камень, ибо некому его приводить в действие. Приходит душа, и человек
оживает. Сон и особенно обморок это хорошо иллюстрируют: тут душа
уходит и возвращается. Такое представление было даже у Платона,
Сократа и множества мудрецов. Оно остается сейчас нетронутым и у
большинства "верующих" и даже многих ученых..
Незнание физиологии и причины жизненных явлений объясняют такой
взгляд на соединение души и тела. Этот взгляд еще подтверждался
разными иллюзиями, основанными отчасти на незнании биологии.
Вот эти иллюзии: 1) люди с расстроенным мозгом, душевнобольные видят
умерших людей и разговаривают с ними: значит, душа умерших существует.
2) Тому же подвержены порою и здоровые люди, под влиянием особенных
условий: усталости, возбуждающих средств, душевного-горя и т.д. 3) Очень
яркие сны, принимаемые за действительность. 4) Способность некоторых
людей к сильному воображению. Оно рисует им так ярко живых и умерших,
что они принимают эту игру воображения за действительность и передают
♦Текст печатается по авторской рукописи, хранящейся в Архиве Российской Академий
наук (А А И, ф> 555, on. 1, ед. хр. 396). Подзаголовки работы: "Предисловие. К моим работам";
«Ко 2-й части "Богатств Вселенной'*» (последний обведен). Работу принято датировать
1918 г., что, по-видимому, правильно, так как текст "Богатства Вселенной" написан з 1916 г.
(опубликован в 1920), а период интенсивных занятий Циолковского социальными проблемами
приходится как раз на 1917—1918 гг. (См.: Циолковский К.Э. Хронологический порядок-
социальных сочинений. — А АН, ф. 555, on. 1, ед. хр. 397).'
135

свою веру окружающим. Таковы талантливые писатели, художники и другого
рода таланты. Они на границе безумия и порою сходят с ума.
Но неясно, как верят тому же люди очень ученые и даже
профессиональные биологи?
Мы не говорим уже про влияние доверчивости, отсутствие критического
направления, ловкости, обмана и т.д. Все это также может повести к
заблуждению,
Есть нечто, что сбивает с толку самого безукоризненного мыслителя и
ученого. В самом деле, нечто, именно "Я" или, как в старину говорили —
душа, пребывает в теле от его рождения до смерти. Трудно в это ке
верить. Материя же возобновляется в животном, как вода в реке, через
каждые, примерно, два-три месяца. Следовательно, если "Я" есть материя,
то оно должно уходить из тела в течение 60 лет жизни 240 раз. Ко оно пребывает
в теле напрерывно. Значит, "Я" не материя, а нечто отдельное и
только соединенное временно с телом. Как опровергнуть эту логику?
Неверующие, материалисты говорят: "Я" не самое вещество, а только
его известная форма, комбинация материи. Раз комбинация сохраняется,
остается и "я*'.
Но на это, в свою очередь, мы можем возразить: "Я" не есть форма.
Действительно, если бы это было так, то другой, воображаемый субъект,
совершенно одинаково со мной устроенный, мой близнец, должен чувствовать,
когда меня бьют. И, наоборот, я должен радоваться, когда радость
приходит к моему близнецу. Но этого нет, и потому страдание и радость
не. есть форма. Значит, ясно, что чувствительность как бы связана с
определенным веществом, а не с формою. Я разъясняю это противоречие в
своей этике и других моих сочинениях.
2. Цель этой работы
Этой статьей я делаю новую попытку передать свои наиболее значительные
мысли. После написания каждой статьи я чувствую, что не сделал этого
в желаемой степени ясно и полно, и потому принимаюсь снова за
работу.
Нет ничего важнее того, о чем я собираюсь сейчас говорить. Об этом
уже много рассуждали (ранее меня) мыслители. Пока они жили, даже
спустя века после их смерти, окружающие их более восприимчивые
люди увлекались их уверенностью и также верили.
Но *основы учения понемногу тускнели, подвергались критике и исчезали
с горизонта, как будто заблуждение.
Мысли этих передовых людей, выраженные ярко или смутно, были
очень отрадны сознательным существам, так как избавляли их от страха
смерти и всяких бедствий, сулили вечное существование и лучшее посмертное
будущее. С точки зрения современной точной науки, по крайней мере на
основании ее, я хочу возобновить те же верования, которые уже имели
некоторые выдающиеся люди. Только я постараюсь придать им
непоколебимость, определенность и строгую научность. Постараюсь восстановить то,
что в сонме тысячелетий утеряно человечеством, отыскать оброненный им
философский камень.
Он уже есть, этот камень. Все сущее не избегнет своей блаженной
судьбы, не избегнет беспредельности и необыкновенно прекрасной,
безоблачной посмертной жизни.
Говорю я или не говорю, убеждаю или нет — никто и ничто не
избегнет тех бесконечно высоких ^даров природы, которые дарит непрерывно
всему космос.
Но так как никто про них не знает, то люди их как бы не имеют. Большая
136 *

разница — знать и не знать. Положим, я сейчас беден, терплю голод и холод.
Но если я знаю, что через 10 лет меня ожидает богатое наследство,
то мне легко перенести мою нужду. Я уже буду счастлив одним ожиданием
счастья. Это ожидание придаст мне силы и бодрость. Даст энергию,
которая может принести а жизни плоды. Напротив, безнадежность отнимает
силы, отнимает радость и даже убивает.
Итак, хорошо бы нам приобрести научную, точную уверенность в тех
беспредельных благах, которые хранит для нас Вселенная.
Их избежать нельзя, но, раз мы про них не знаем, мы очень много
теряем. Теряем, потому что не имеем бодрости, чтобы жить, действовать и
терпеть в этой кратковременной земцой жизни, между тем как и она имеет
огромное значение, высокий смысл и подлежит обсуждению в этой же
и других статьях.
Будьте внимательны, напрягите все силы, чтобы усвоить и понять
излагаемое. Едва ли ,одной моей энергии достаточно, чтобы вас убедить.
Присоедините и свою собственную, и ваших друзей. Никаких авторитетов
я припрягать к моей работе не буду, кроме авторитета точкой науки,
так как найдутся философы и совершенно противоположных мнений. Нет
вообще постулата или положения, которое ке опровергалось бы
авторитетами. Авторитеты отвергали Сократа и всех философов, они отвергали
железные дороги, швейные машины и все другие изобретения. Загляните
только в историю развития науки и техники. Нет идеи, которой бы не
отвергали в свое время авторитеты, Они же иногда утверждали и ложные идеи.
За напряжение, за внимание в а будете вознаграждены, не скажу сторицею, /
это чересчур слабо, но безмерно. Нет слов для выражения тех благ, которые вы
получите за свой труд. Нет меры для этих благ. Эта мера есть
бесконечность, ,
Все написанные мною ранее труды или, вернее, большинство их имело
целью приближение к гому, что я хочу изобразить в этой статье.
С каждым днем мне все больше и больше- уяснялось то, о чем я
буду писать. С каждым новым трудом приходили все более и более
яркие мысли. Старые статьи отставали от нового наплыва мыслей и
оказывались неполными.
Я уверен, что, когда я кончу эту работу, я буду ей недоволен и у меня
явится стремление написать новую, о том же, но полнее, точнее,
убедительнее. . ^
Это состояние известие всем труженикам, всем мыслителям. Поэтому не
считайте написанное абсолютов, совершенной истиной. Наука о природе
двигается непрерывно вперед* и ее данные, в .соединении с философским
умом, дадут со временем еще более яркую картину космоса, судьбы человека и
всего сущего.
Человек окружен иллюзиями. Некоторые из них существовали до
последнего времени. Большинство людей и сейчас не знают про свои
заблуждения. Для них воздушная синь — стеклянный свод. Земля — неподвижна,
плоска, беспредельна. Звезды — странные негаснущие искры, Солнце —
яркий кружок, светильник Земли; Луна — светильник ночи — плоский
диск, зеркало. Затмение — дракон, пожирающий солнце. Земля есть
главное, а небо лишь ее придаток. Болезни — это злые духи. Смерть — существо,
приходящее к людям и их убивающее. Земной шар, $го леса, болота,
воды и даже жилища переполнены домовыми* лешими, водяными и другими
странными существами. Душевнобольной есть одержимый злым духом.
Но все эти иллюзии детски наивны и совершенно невинны в сравнении с
теми, которые еще остались и которые, напр., говорят нам: жизнь не
повторяется, молодость дается только раз, жизнь — глумление над нами космоса,
жизнь и назначение человека бессмысленны, как существование клопов
137

или холерных бактерий. Лучшее заключается в уничтожении жизни.
Со смертью все кончается. Смерть есть нечто ужасное. Все эти
заблуждения суть попытки мыслить философски и результат ограниченного понимания
наблюдаемых явлений или естественных наук.
У дикаря много веры. Когда же он познакомится с наукой и начнет
размышлять, то теряет ее. Миросозерцание становится безотрадным. Новое
более глубокое проникновение в законы космоса, в картину Вселенной,
некоторое отрешение от земной жизни дает такую отраду и утешение,
перед которой бледнеют многие жаркие религиозные верования.
Как много заблуждений очевидных и уничтоженных наукой, так много и
заблуждений не сознанных. Вернее —последние бесчисленны. Кроме того,
они ужасны и губительны. Ах, как хорошо бы их рассеять!
3. Единство того, из чего состоит Вселенная
Начнем со свойств материи или вещства, со свойств того, из чего
состоит вея Вселенная: все солнца, плднсты и другие бесчисленные мертвые и
живые тела космоса.
Точная наука пока ничего не видит, кроме единого вещества, из которого
состоят все животные, растения и неорганизованные тела.
Если и есть существа мало ощутимые нашими несовершенными
чувствами, или так называемые духи, то ничто не мешает нам допустить, что они
составлены из той же материн, как и известные нам животные, только из
более легкой и, может быть, неизвестной. Эта материя послужила
и основанием для создания вещества, из которого составлены ощутимые нами
веши.
Мы думаем, что все, что ни есть в космосе, имеет одно начало —
первобытное вещество, из которого все и сооружено.
Этот простейший философский взгляд, носящий названия материального
монизма или единства, привлекает своей простотой и все больше и больше
подтверждается наукой,1 т.е. умнейшими и трудолюбивейшими людьми
прошедшего и насто?1щего времени,
Еще каких-нибудь 100—200 лет тому назад люди даже на одной Земле находили
бесчисленное множество разных камней и веществ с разными свойствами.
Сообразно.этому они думали, что материй бесчисленное множество кате-
► г.брий: что ни минерал, то и новое вещество.
Только древние мудрецы умозрительно ограничивали число веществ.
Одни находили или, вернее, мечтали, что все земное состоит из
четырех элементов: земли, воды, воздуха и огня. Другие же держались
чистого монизма или единства. Небес касались редко. Очень еще недавно
(19 стол<етие>) знаменитый позитивист О. Конт утверждал, что человек
никогда не узнает состав небесных тел. Если так думал позитивист, т.е.
человек точной науки и практики, знаменитый мыслитель, то как же
думали простые смертные!
В 19 же столетии нащли, что все камни, металлы, руды, жидкости, газы,
растения и животные составлены примерно из 92 разных веществ, не
превращаемых одно в другое. Так что веществ ке бесчисленное множество, а
только 92. Из их соединения созданы все остальные, как из немногих букв
составлено множество слов. Возможно, что откроют и еще элементы, кроме
известных 92-х. Все же число разных категорий вещества теперь фактически
сильно ограничено.
Из тех же веществ составлены и все небесные тела. Кажется это познание
невозможным. Кто был на небе, кто почерпнул оттуда хоть горсточку
материи!
Но, с одной стороны, к нам часто падают на землю небесные пришельцы —
138

болиды, т.е. камни, Они входят в состав комет или отдельно блуждают, как
маленькие планеты или солнца. В них не находят ничего, кроме известных
нам на Земле веществ.
С другой стороны — каждое из 92 упомянутых тел в раскаленном,
газообразном и разреженном состоянии испускает всегда один и тет же
свойственный ему одному сзет ^спектр, видимый через материальный
прозрачный двугранный угол). Такой же точно свет доходит до нас и
от самых отдаленных солнц, планет и газообразных туманностей. Он говорит
нам то же об ограниченнном числе родов материи: и в небесах мы
находим те же 92 элемента с некоторою прибавкой неизвестных элементов.
Но ведь и на Земле не все элементы открыты. Откроют на ней и неизвестные..
Правда, иногда небесные спектры хотя и близки к земным, но не
имеют полного с ними сходства. Это объясняется высокой температурой
со л ни, недостижимом на Земле и разлагающей отчасти известные нам
элементы на более простые, В последнее время пришли к еще более
простому заключению: все 92 основных тела составлены из одного вещества —
водорода.
Монизм материи подтверждает философия, астрономия и земная физика.
Начнем хоть с астрономии, Сначала появляются газообразные туманности.
Они. существовали и ранее, но были некоторое время невидимы даже в
сильнейшие телескопы. Когда они становятся видимы, то в них спектроскоп
открывает лишь .самые простейшие вещества: водород и гелий в несколько
искаженном виде. Но из этих туманностей, этих разреженных
газообразных масс с течением времени образуются солнца, содержащие многие
из известных нам 92 элементов. Ясно, что они образуются в течение
миллионов лет из водорода и гелия. Сам гелий, как более сложный,
составлен, очевидно, из водорода,
Перейдем к физике. Радий, один из тяжелых элементов, на наших
глазах превращается в другие элементы с выделением гелия и электронов,
т.е. еше новых очень мелких частиц материи. Электроны в 2000 раз легче
молекул водорода. Трение всяких без исключения тел между собою всегда
сопровождается образованием электронов. Значит, в состав всякой материи
входят электроны. Эти явления усложняют дело. Оказывается, что не водород
простейший элемент, из которого составлены известные 92 <элемента>
металлов, жидкостей и газов, а электрон, как более легкий и простой.
Все же мы опять приходим к единству.
Если и электрон окажется сложным, а это несомненно когда-нибудь
обнаружится, то и такое обстоятельство еще не нарушает единства материи и
космоса. Частицы эфира несравненно меньше электронов. Поэтому
возможно, что электрон состоит из частиц эфира. Если и последний не
окажется простым, то монизм Вселенной от этого опять-таки не нарушится.
О философской точке зрения древнейших'мудрецов мы уже говорили.
Основание всему простота. Наука дает множество тому доказательств.
Например, человек, животные, растения имеют одно начало. Солнечная
система образовалась из одной газообразной туманности. То же можно
сказать и про Млечный Путь. Все расы имеют одного предка — человека и т.д.
Всеми путями мы приходим к одному выводу: Вселенная состоит из
чего-то однообразного. Это однообразное, комбинируясь, дает все, что мы
вадим. Единство основания космоса побуждает нас отрицать всякую другую
вещь, не составленную из общего основания. Если бы мы признали
что-нибудь не подобное материи, то мы бы нарушили свой монизм,
а в этом и фактически нет никакой надобности. Сейчас вся известная
материя, кроме эфира, принимается состоящей из протонов и электронов,
т.е. из положительного и отрицательного электричества. Можно также
сказать, что она состоит из атомов водорода.
139

Не все свойства вещества мы намерены тут разбирать. Это дело
физики и химии. Как они ни любопытны и к каким бы великим выводам
ни приводили, но мы не можем взяться за эту задачу. У нас цель иная.
Мы ее обозначили в начале этого труда.
4. Чувствительность материи
Под чувствительностью часто подразумевают совсем не го, о чем
сейчас думаем мы. Раздражительность вещества, отзывчивость на внешние
явления — натуралисты называют чувствительностью. С этой точки
зрения все чувствительно. Барометр чувствителен к давлению воздуха/
термометр — к температуре, гигроскоп — к влажности; всякий мертвый
прибор, всякая машина чувствительна. Даже всякий минерал чувствителен,
так как отзывается, хотя и малозаметно, на влияние температуры,
влажности, давления, электричества, света, окружающего вещества и т.д.
Всякий камень проникается газами, жидкостями, химически изменяется,
выделяет свою материю и поглощает внешнюю и т.д.
Животные — как и машины, только более чувствительны, т.е. сильнее,
заметнее, очевиднее, сложнее, отвечают на внешнее воздействие Ьил и веществ.
Вот и вся разница — она количественная, и потому, в сущности, ее
нет. Мы можем только сказать, с этой точки зрения, что все тела
Вселенной чувствительны, вернее — раздражительны, отзывчивы в большей
или меньшей степени.
Тут же под чувствительностью мы подразумеваем человеческое или
животное чувство радости, боли, страдания, спокойствия, именно то, что
ценнее всего для всякого существа, то, что придает цену и смысл
жизни, цену космоса.
Если бы космос или его части не радовались, то что было бы в нем
толку. Тогда он все равно как бы не существовал. Кому он тогда
нужен, если он только сложная машина. Я бы охотно слово "чувствительность" ,
заменил другим выражением. Но чем его заменишь! Разве словом
"самочувствие", но это почти те же звуки.
Итак, все тела Вселенной раздражительны — живые и мертвые, только
в разной степени. Мертвые — меньше, живые — больше. Но и то,
пожалуй, сказать нельзя. Есть термометры и барометры в тысячу раз более
отзывчивые, чем даже человек. Значит, мы можем только сказать:
все предметы Вселенной отзывчивы или раздражительны.
Нам остается доказать, что все они также и чувствительны, т.е. в
большей или'меньшей мере способны к ощущению радости или страдания или
к способности самочувствия.
Уже можем предварительно, прежде доказательств сказать, что это так,
ибо в противном случае мы нарущили бы наш монизм. Действительно, если
допустить, что только некоторые части Вселенной чувствительны, то мы
не получим единства. Да и очень странно было бы это: материя едина. Почему
же одна ее часть чувствует, а другая бездушна! Можно только сказать,
что одна чувствует сильнее, а другая слабее.
Под этой , чувствительностью не надо подразумевать, что человек
чувствует, как обезьяна, обезьяна — как собака, собака — как крыса,
крыса — как черепаха, последняя как рыба, рыба как улитка, улитка как
бактерия, бактерия — как камень и т.д. Мы не проповедуем наивный
фетишизм или антропоморфизм, который все очеловечивает и уподобляет
какую-нибудь бактерию, палку, ветер, море и т.д. человеку и его сложным
свойствам. Мы видим во всем только количественную разницу, но не видим
качественную. Видим влияние строения вещи на численное9 но не на
сущность. Математическая.численная разница может быть поразительно
большой, качественной же совсем нет.
140

Собственно, каждый из нас может верить только в свое личное ощущение.
В ощущении других людей мы можем сомневаться: может быть, это
говорящие, но не чувствующие автоматы. Однако мы верим в чувства
людей. Они могут выражать, даже определять их более или менее
точно речью. Животные высшие выражают свои чувства криком или
движениями. Мы им тоже верим. Низшие животные не имеют голоса
и о своих страданиях сообщают движением. В ощущении бактерий уже
начинают сомневаться. Но все непрерывно и потому не может исчезнуть без
остатка. Как нет границы между растениями и животными, между мертвой
материей и живой, так нет границы и между чувствами организованной
материи и неорганизованной. Все чувствует в разной степени.
Теоретически мы показали, что все чувствует радость или горе,
приятное, неприятное или безразличное. Какие же у нас для этого
фактические основания? Большинство натуралистов допускают самозарождение на
Земле. Если это допустить, то оно есть и на других бесчисленных системах.
Мы видим превращение мертвой материи в живую, неорганизованной
в организованную. Минералы, жидкости и газы дают бактерии, бактерии
производят через длинную, со многими ветками, цепь все более и более
сложных существ, все известные нам растения и всех животных до человека.
Если отвергнуть самозарождение на Земле, то мы все же должны признать его
для каких-либо уголков Вселенной, откуда органическая материя
распространилась по всему космосу и дошла до нас. n
Раз мы допускаем развитие одноклеточных до человека, то как же
не допустить развитие мертвой материи до бактерий. Последний шаг
гораздо менее удивителен, чем путь бактерии к человеку или
образование его из одноклеточного существа. Из этого уже видно, что мертвая
материя может оживать. Вернее, что ее зачаточцря чувствительность может
возрастать до степени чувствительности животных, человека и еще более
высокоорганизованных существ.
Теперь спрашивается: если материя может оживать, то какая именно, вся ли?
По-видимому, из одного золота или железа не может природа создать
чувствующее радость существо. Из них как будто могут быть созданы
лишь бездушные машины. В состав известных нам растений и животных
входят только какие-нибудь 12—15 элементов из 92.
На других планетах, при других условиях света, температуры —
наверное, в состав организованной материи входят иные элементы, чем
на Земле. Вероятно, все 92 элементов найдут место кля жизни в разных
уголках Вселенной. А если бы и не так, то ведь мы знаем, что
материя или 92 рода ее разлагаются в течение миллиардов лет на простейшие,
а простейшие опять образуют сложные. И это повторяется бесчисленное
множество раз. Материя вечно преобразуется, и одна и та же сущность дает
то золото, то углерод, то алюминий, то кислород и т.д. Нет ни одной частицы
Вселенной» которая не принимала бы бесчисленное множество раз вида всех
92 родов материи. Значит, каждая капля Вселенной может обратиться
в чувствующее вещество. Каждое зерно материи периодически оживает.
И это идет без начала и конца.
Есть быстрый способ обращения мертвой материи в живую. Это импульс
или толчок в виде организованной же материи. Попросту — размножение.
Есть множество способов размножения. Но не в этом дело. Важно то,
что процесс этот совершается поразительно быстро — при благоприятных
условиях питания. Если бы не было препятствий в размножении и питании,
то любое существо, даже и человек, в течение ничтожного промежутка времени
могло бы заполнить не только Землю, но и всю Вселенную — до известных
человеческому опыту границ.Таким образом, чуть не вся материя превратилась
бы в совокупность существ желаемой породы — высшей или низшей.

Возьмем в пример человека. Допустим, что пара от 20 лет до сорока
даст в течение 20 лет 10 пар. Она умирает, а потомство остается. Тогда ход
размножения численко выразится такою таблицею, если считать только
последнее поколение:
Годы
Число пар зрелых
30-летних
Годы
Число пар згрелых
30-летних
Если одна пара
Годы
Число зрелых пар
в возрасте 30 лет
Годы
Число зрелых пар
в возрасте 30 лет
0
1
180
106
даст
0
1
180
3*
30
10
210
107
ТОЛЬКО 3
30
3
210
з7
60
ю2
240
108
пары:
60
9
240
З8
90
103
270
109
90
27 .
270
З9
120
104
300
ю10
120
81
300
3ю
150
105
150
243
Итак, видим, что при усиленном размножении, хотя вполне возможном
(10 пар), одна смертная пара произведет через 3000 лет 10100 пар. Столько
же произведет другая пара, умеренно размножаясь (3 пары всего) в течение
6300 <лет>. Положим, что человек, скорчившись, занимает только 1 кб. метр.
Дли помещения всего населения понадобится куб с ребром в 1О33
метров—1030 кило<метров>= 1017 свет. лет. Но размер всего Млечного Пути
только 104; 108 есть, размер Эфирного острова, или всей видимой
Вселенной. На это число родившихся не хватило бы места во всей Вселенной и,
конечно, не хватило бы массы.
Через 63000 лет это население увеличится еще в 101000 раз. Невообразимое
число!!
Для известной нам жизни, большей частью, требуется лучистая или иная
энергия. Она доставляется Солнцем. Поэтому часть материи должна временно
оставаться мертвой, играть пассивную, служебную роль. Но солнца
взрываются, превращаются в туманности, из которых опять образуются
планетные системы. Материя при этом распределяется иначе. Части, бывшие
в солнцах, попадают на планеты, а старые планеты входят в состав
солнц. Поэтому нет ни одной частицы вещества, ни одного атома
во всей Вселенной, который рано или поздно не попал бы на планеты и не
испытал бы жизнь.
Итак, приходим к такому выводу. Не только материя вся без
исключения чувствительна, но и периодически, неизбежно, через громадные
промежутки времени, принимает сложный организованный вид,
называемый нами жизнью.
Громадные промежутки времени, как бы они велики ни были (их можно
вычислить, и мы это сделаем в других сочинениях), не должны нас смущать.
Во-первых, потому, что они также, вероятно, исполнены особой непонятной
нам жизнью, которую можно назвать спокойствием, или нирваной; во-
вторых, потому, что мертвая неорганизованная материя не имеет времени
или не чувствует его, так как не имеет регистрации жизни или записи ее
памятью.
Дециллионные промежутки нирваны проходят как одна секунда и потому
как бы не существуют для человека, как не существует субъективно
время в течение его обморока или крепког^, "мертвого" сна.
142

Что же существует? Существуют только моменты жизни. Они субъективно
сливаются в одну бесконечную жизнь.
А так как нет ни начала, ни конца времени, так как оно абсолютно
бесконечно, то число моментов жизни в прошедшем и будущем беспредельно.
Также беспредельно и число громадных между ними промежутков. Моменты
жизни субъективно сливаются все вместе и образуют в сумме такую же
бесконечность, как и полное время Вселенной. Действительно, даже децил-
лиоиная часть бесконечности есть бесконечность.
Вывод таков. Есть только одна жизнь, которая никогда не прекращалась
и никогда не прекратится,
"Я*5 принадлежит атому или сущности материи. "Я", или первобытный
истинный атом, один или в связи с другими блуждает по всему космосу и
живет непрерывно без начала и конца.
Вопрос теперь в том, какова же эта жизнь. Беспокойна ли она, как
жизнь животных и человека на Земле? Блаженна ли, как воображаемая
жизнь ангелов? Подвержена ли вечному огню мук? Или она пребывает в
вечном спокойствии, Хотя и деятельном?
Прежде чем ответить на эти вопросы, надо знать состояние Вселенной -г-
обшее среднее состояние ее жизни.
Земля составляет такую бесконечную малую частицу космоса, что в счет
идти не может. Каждая частица материи представляет элемент космоса и
живет жизнью Вселенной, а не жизнью одной только Земли. Материя
непрерывно перемещается. "Я", или атом, сегодня на Земле, завтра на солнце,
а послезавтра на какой-нибудь Венере или иных планетах солнечных
систем. Он может также войти в состав планетных существ или в состав
органов, живущих где-нибудь в лучах солнца, без планеты, в компании
с другими подобными — в особых жилищах или даже без них. й это
допускает наука о природе.
ьсли жизнь существует только на планетах и все бесчисленные планеты
подобны Земле, т.е. жизнь на них так же несовершенна, как на нашей
Земле, то неказиста судьба живого, Его жизнь будет беспокойна, как
жизнь животных и человека на Земле.
Если космосу суждено Остынуть, замереть, если все солнца погаснут,
то, по нашим человеческим понятиям, должна прекратиться жизнь и все
погрузиться в небытие. Тогда судьба живых существ есть нирвана в
виде мертвого бездеятельного спокойствия.
5. Периодичность космоса
* Мы намерены доказать, что Вселенная всегда была и будет
приблизительно такова, какова она есть сейчас. Но она, в общем, не имеет
никакого сходства с Землей в отношении ее начинающейся звериной жизни.
Физическая жизнь космоса периодична, т.е. повторяется, Есть малые
периоды, исчисляемые в биллионы лет, есть более значительные, исчисляемые в
биллионы биллионов лет. И так без конца, т.е. разнообразным периодам,
разной продолжительности, нет предела, Поэтому космос вечно меняется,
вечно разнообразен и до бесконечности сложен. Все повторяется, но не с
полною точностью: что раз было, того никогда не будет.
Наше представление о вселенной очень ограниченное. Мы знаем и видим
только ничтожную ее частицу. Вследствие этого мы можем говорить
только о первых двух или, самое большее, о трех периодах космоса.
Мы знакомы с Землей. Она составляет частицу нашей Солнечной
системы. Последняя содержит до десятка больших планет, до сотни меньших,
до 1000 еще меньших и т.д. Число очень малых тел, блуждающих
вокруг нашего Солнца, чуть не беспредельно.
143

Но Солнечная система не одна. Их несколько миллиардов. Они составляют
группу звезд или солнечных систем, называемую Млечным Путем.
Планетные или солнечные системы в нем разделены друг от друга
сравнительно громадными расстояниями, которые в десятки тысяч раз более
размеров планетных систем. Размеры Млечного Пути в тысячи раз больше
расстояния между соседними солнцами.
Также Млечный Путь не один. Их тоже миллионы. Они так же разделены
расстояниями, которые в сотни раз больше их размеров.
Собрания млечных путей составляют третью единицу Вселенной,
которую я назову Эфирным островом. Размеры Эфирного острова также
в сотни раз больше расстояния между млечными путями.
Можно предположить, что и Эфирный остров не один, а также лишь член
новой группы, новой астрономической единицы 4-го порядка.
По моим исследованиям, Эфирный остров отделен от другого подобного
матернею более разреженной, чем эфир, не проводящей известного нам
света. И потому никаких сведений пока мы не можем получить о других
эфирных островах и тем более об их группе.
Теоретически нет конца этим группам, т.е. нет конца астрономическим
единицам. Их не три и не четыре, а бесчисленное множество. В
противном случае зачем беспредельность пространства, если она пуста?
Действительно, как бы ни была велика область материи, но она не может быть
конечной. Ограниченная Вселенная есть нуль в сравнении с бесконечностью
пространства. Она составляла бы тогда одну относительную точку, с чем
ум человеческий не может примириться.
Жизнь каждой звезды, т.е. каждого солнца, периодична. Она составляет
первый сравнительно маленький период, продолжающийся несколько
биллионов лет, смотря по размерам звезды. Чем она больше, массивнее,
тем период ее жизни продолжительнее. Это я разобрал в своей кинетической
"теории света. Привожу из нее только наиболее вероятные выводы.
Частицы эфира, комбинируясь, дают начало электронам пяи другой
простейшей материи. Раз существует материя из водорода и гелия, то
должна же она иметь какой-нибудь источник. Мы знаем только про
существование эфира. Естественно предположить, что она и образовалась из
эфира. Это подобно тому, как мы допускаем на нашей планете
самозарождение. В противном случае откуда же появилась первая живая
материя? Разве с неба, но ведь и небо таково же, как Земля, и там такие
же планеты и так же освещаются подобными же солнцами.
Сначала первобытная материя не могла быть видима ни в какие
телескопы, как невидим эфир. Затем, после появления водорода и гелия, она
становится заметной и дает спектры этих тел. Дздее туманность под
влиянием тяготения сгущается все сильнее и сильнее и образует более сложную
материю, которая, конечно, образовалась из водорода, гелия и электронов.
Туманность сгущается еще сильнее и образует многие из 92 известных
нам элементов. Вращение ее, едва сперва заметное, по законам механики
ускоряется все более и более. От этого отделяется" кольцо, которое потом
разделяется на несколько колец. Но они редко останется целыми, а большею
частью разрываются на куски. Куски сливаются в одну газообразную
массу. Из нее с течением времени формируются планеты со своими
спутниками. Так образуется, рой планет, более или менее близких к
центральному телу — солнцу. Потом это расстояние, под влиянием
приливного действия и уменьшения массы центрального светила,
увеличивается и планетная система принимает известный нам вид.
Планеты — самой разнообразной величины: от размеров солнца до
незаметных пылинок. Все это блестит сначала, как солнце, но потом
144

тухнет. Чем планета раньше* образовалась и чем она меньше, тем ранее
и сходит со сцены как светило, но зато присоединяется всего ранее
к сонму планет, дающих жизнь.
Вот погасли все планеты, но центральное тело — солнце сияет еще
долгие биллионы лет и слуЗкит источником жизни на остывших с
поверхности планетах.
Эта точка зрения на образование планетной системы объясняет, почему
все члены системы имеют одно направление движения кругом солнца
и вокруг своих осей. Она также делает понятным плоское расположение
системы и образование лун или планетных спутников.
Напр., Юпитер или Сатурн со своими членами — та же планетная
система, только в меньшем виде. Для спутников этих планет последние
светились, как Солнце, в течение нескольких миллиардов лет. Вероятно,
и теперь они еще не совсем остыли, так как через слой облаков
на Юпитере просвечивает иногда накаленная докрасна и самосветящаяся
масса. Центральная часть Земли и сейчас накалена, как солнечная
атмосфера. Тем более накалена внутренность еще больших планет.
Образование планетной системы гораздо сложнее, чем мы описали.
Но наша цель изобразить только цикл звезды — один период, который
повторяется очень много раз. Потом у нас есть цель показать, что
планетная система, образуясь из газообразной массы, всегда должна давать
не только солнце, но и планеты с их спутниками. Таким образом,
жизнь по всему Млечному Пути, по всей совокупности его солнц, должна,
находить себе место и подходящие условия для развития.
Естественно допустить, что как образовалась наша Солнечная система,
так образовались и другие, отдаленные от нас. Разница может быть
только в мелочах, или разница количественная.
Значит, везде существуют планеты и везде они готовы для восприятия
жизни. Но вот что может возбудить сомнение. Откуда взялось
первоначальное, хотя и очень слабое вращение туманности? Если бы его
не было, то не было бы и ускоренного ее вращения, не было бы
центробежной силы, отделения колец и образования планет. Получилось бы
одно не вращающееся светило. Зачаточное вращение будущей солнечной
системы, туманной массы, объясняется вторым циклом, циклом образования
Млечного Пути, который тоже должен иметь общее слабое вращение.
Оно хотя еще не замечено, но должно быть и объясняется третьим
циклом образования Эфирного острова. Дальше идти мы уже не имеем
права. Вращение Млечных Путей — есть факт. Происхождение его —
всемирное тяготение. Если какая-либо масса и не вращается, то при разрыве
части ее получают вращение. Это механическая истина.
Итак, объяснение вращения газообразной массы или будущей планетной
системы будет выяснено далее. Пока примем его на веру и будег^
продолжать описание цикла планетной системы.
Как в эфире образовывалась сложная материя, т.е. происходил синтез или
соединение материи, так в солнцах и планетах происходил анализ или
разложение этой самой сложной материи. Собственно и в эфире и в небесных
телах происходило и то и другое. Но в простой материи, понятно,
преобладал синтез, а в сложной — анализ.
То же самое мы наблюдаем в химических явлениях. Смесь, напр., водорода
с кислородом всегда дает некоторый процент воды, зависящий от температуры.
Наоборот, сложная материя, водяной пар, всегда дает некоторое количество
свободных водорода и кислорода. Отношение между частями зависит от
температуры. Может быть, и в центре светил, где ужасающая температура, она
имеет некоторое влияние на анализ сложной материи.
145

Итак, материя солнц и планет подвергалась разрушению. Более простая
материя, как известно из физики, упруже. Особенно упругостью обладали
выделяющиеся электроны.
Центральное давление в небесных телах возрастало, но сила притяжения
частей планеты или солнца мешала ему разорваться, как бомба. Наконец,
количество упругой материи доходило до такой степени, которая превышала
тяготение частей планеты, и тогда происходил взрыв.
Сначала разрывались меньшие тела и образовывали небесный сор, который
падал на солнце от сопротивления эфира и сливался с центром. Потом
стали разрываться маленькие планеты. Так, может быть, разорвалась
планета, меньшая нашей Луны, из которой образовались теперь сотни
очень малых планет, кочующих между Марсом и Юпитером (это было
предположено Ольберсом). Теперь очередь за нашей Луной, Марсом,
v спутниками планет, Землей и т.д. (Однако возможно, что низкая
температура малых небесных тел ограничивала накопление радиоактивных вешеств;
т.е. мешала айализу, и потому они не взрывались.) Очередь должна
дойти и до Солнца. Когда оно взорвется, то образуется газообразная
туманность, состоящая из смеси первобытной, сравнительно материи со
сложной. Чем громаднее разорвавшееся небесное тело, тем более в
образовавшейся туманности окажется материи простой. Мы пришли к тому
состоянию материи, с описания которого начали, и потому после этого
история будет повторяться множество раз (вероятнее, что взрывы на солнцах
повторяются многократно, пока все светило не распадается).
Что это так и возможно, мы видим из наблюдения неба: каждое
столетие появляется несколько новых звезд, которые образуют потом более
или менее слабые туманности, а иногда и совсем невидимые.
Наша планетная система будет ^повторять этот период очень много
раз, пока не наступит эпоха для высшего периода.
То, что проделывает наше Солнце, потухая, взрываясь, обращаясь в
туманность, опять возникая во всем блеске, опять покрываясь корой и
опять взрываясь, — то же проделывает и всякая другая солнечная система в
Млечном Пути.
В нем одна часть небесных тел должна быть невидимой, с темными
потухшими солнцами, угасшими или уже разорвавшимися планетами, даже
слившимися с центром. Другая — в блестящем виде солнц того или.
другого возраста. Третья — в виде разреженных газообразных туманностей,
состоящих из водорода, гелия и другой сравнительно простой материи.
Что же происходит? Туманности обращаются в сияющие солнца,
солнца темнеют и покрываются корой, темные тела взрываются и
обращаются в газы. Итак, вид Млечного Пути остается неизменным, потому
что всегда, если одни солнца темнеют, то другие возрождаются в таком же
количестве и в такой же срок из газообразных туманностей.
Всегда ли это будет, всегда ли Млечный Путь будет состоять из биллионов
солнц и сотен биллионов планет? Думаем, что не всегда, и вот почему.
Цикл звездной жизни сравнительно очень короток. Гораздо более времени
требуется для слияния солнц от их столкновения. Солнце повторит свою
жизнь биллионы раз, прежде чем начнется слияние звезд Млечного Пути,
Так говорит теория вероятностей. Но все же слияние солнц неизбежно.
Это только вопрос времени. Таким образом, рано или поздно все солнца
Млечного Пути должны слиться в немногие. (Сопротивление эфира этому
поможет. Но оно проявляется только через громадные времена и едва ли
окажет заметное влияние.) При этом должно выделиться невообразимое
количество световой энергии. Может быть, она послужит для новой жизни
остающихся новых солнц и планет Млечного Пути, еще не слившихся
воедино.
146

Когда же это случится, начнется второй период, обнимающий жизнь
звездной группы, называемой Млечным Путем. В нем также начнется
разложение материи, только более глубокое вследствие высокой температуры и
еще потому, что обыкновенное известное нам давление простой материи
и электронов недостаточно, чтобы разорвать эти немногие гигантские
солнца, образовавшиеся из всех тел Млечного Пути. Тут, вероятно,
образуется смесь эфира с электронами. Она произведет своей громадной
упругостью грандиозный взрыв, образующий Млечный Путь или, вернее, его
зачаток без солнц, планет и их спутников. Эфир с электронами образует
вначале туманную, т.е. очень разреженную и, упругую газоподобную
материю. Под влиянием тяготения она стягивается ко многим центрам и
разрывается оттого на части, которые все более и более сгущаются и
удаляются друг от друга.
При этом разрыве и притяжении невозможно, чтобы части туманности
не получили хотя бы самого вращательного движения. Вот оно-то
и дало потом условия, необходимые для образования колец и планет с
их спутниками.
Итак, начинается период образования солнц. Затем последние множество
раз совершают свой цикл, потом сливаются в немногие солнца, происходит
взрыв и история повторяется множество раз. Второй цикл, цикл Млечного
Пути, в триллионы раз длиннее первого.
Также можно объяснить общее вращение Млечного Пути (астрономический
факт) образованием' его из Эфирного острова. Но тут благоразумно
умолкнуть, /
Все события у нас разделяются на довольно сходные, но далеко не
тождественные периоды. Разнообразие бесконечно, и космос все же,
повторяя свои периоды, куда-то идет, куда-то спускается или подымается,
никогда не достигая конца. Его нет, как и начала.
Общепринято думать, что когда Сблнце погаснет, то конец Земле.
Но Земля и Солнце возникают, снова множество раз, как феникс из
пепла, а вместе с ними и жизнь планет. Это только первый маленький
период, свойственный всем известным нам солнцам. Совокупность многих
маленьких периодов первого порядка приводит к слиянию солнц Млечного
Пути в немногие светила и дает, второй период — период Млечного Пути.
Он также повторяется множество раз, причем каждый состоит из многих
маленьких периодов. Но и Млечные Пути, возникая много раз и снова
умирая, в конце концов также сливаются в одно, как бы умирают.
Но они опять воскресают, образуя множество раз Эфирный остров.
Далее умолкает разум.
Для человека довольно и воскресения солнца или продолжительной
жизни Млечного Пути, И она представляется бесконечной, хотя это, как
мы видели, не совсем так. Млечный Путь тоже должен умереть, слившись в
одно и остынув, после продолжительного блеска. Но ведь и он должен
возникнуть и дать начало солнцам.
Итак^ сколько бы периодов разной продолжительности мы ни допустили,
солнца и планеты, в большом или малом виде, будут вечно существовать,
а вместе с ними, значит, и жизнь.
Что маленькие тела, каковы даже самые большие планеты, гаснут
после блестящего периода — это факт, не подлежащий сомнению.
Есть и темные спутники других солнц громадной массы. Отсюда видно, что и
громадные небесные тела могут гаснуть.
Но всякой ли величиаы\ солнца гаснут и покрываются корой, — это
еще вопрос. Может быть, существует такая предельная величина для
небесных тел, при которой они совсем ,не гаснут, хотя и взрываются
ранее или позднее, преобразуясь в туманность. Так что все-таки период
14-

бесплодности у небесных тел как бы неизбежен, хотя бы в состоянии
туманности, когда они еще не образуют солнц и планет и не могут давать достаточно
света для жизни.
Мы задаем себе вопрос:' покроется ли корой наше Солнце или другие
светила гораздо большей массы? Ведь разложение в Солнге сложной
материи происходит и сейчас. Не накопится ли она, прежде его угасания
в таком количестве, которого достаточно для произведения взрыва?
По-видимому, пока небесное тело не имеет твердой темной и толстой коры,
пока части его подвижны, оно взорваться не может, так как подвижность
частей позволяет им постепенно выделять свои электроны или другую
упругую материю в окружающее пространство и таким образом разряжать,
так сказать, возможную грозу. Ведь подобное мы видим и в устройстве Земли:
верхняя ее часть жидка (если не считать тонкой коры), а центральная
тверже стали.
Но если отвердение, вследствие громадного давления, начинается с
центра, то большая часть небесного тела, может лишиться возможности
выделять упругую материю. И вот, пока еще поверхность солнца-жидка или
газообразна и лучеиспуекает, происходит ужасный взрыв центральных частей и
обращение светила в туманность. , г
Наше рассуждение в особенности применимо к громадным солнцам второго
порядка, образующимся от слияния звезд Млечных путей.
6. Прогресс земного человечества
Сейчас мы касались только физического состояния космоса и пришли к
выводу, что если и гаснут солнца, если и умирают Млечные Пути в отдельности,
то в общем сколько солнц погаснет, столько и возникает снова. Так что
вид Млечного Пути долго остается неизменно блестящим.
Так же и в группе млечных путей. Если и умирают временно некоторые
из ее членов, то столько же и оживает. Следовательно, и обычный
вид Эфирного острова в среднем постоянен. Далее нейдем, хотя впереди
еще целая бесконечность непрерывно возрастающих периодов и групп,
но все они ничтожны в сравнении с истинною бесконечностью.
Теперь мы перейдем к жизни существ, к роли разума во Вселенной.
Для этого полезно сначала проследить возможную жизнь существ на Земле,
прошедшее этой жизни, ее настоящее и будущее.
Прошедшее есть постепенный переход от неорганической материи к
органической мертвой, от органической мертвой к органической живой,
от живой простой к живой сложности, т.е. от бактерий к человеку.
Это достаточно исследовали биологи.
Настоящее хоть и известно, но очень печально: существа едва вышли из
пеленок, едва выделились из звериного бытия и составили группу
человечества. Почти все звериные задатки еще крепки и приносят
свои ужасные плоды в форме самоистребления и всякого рода бедствий.
Только разум людей воссиял односторонне, дал познание природы, но не
дал сил одолевать звериные инстинкты. Тот же разум выяснит их, одолеет
и устранит тогда все человеческие несчастия. Кроме того, не забудем,
что. не все человечество выдвинулись и умом, а только миллионная
часть его, несколько тысяч особей. Ничтожный процент человечества
глубоко воспринял это движение. Около 30% воприняло его
малосознательно, а огромное большинство людей находится еще в первобытном
состоянии полного невежества.
На что же мы можем еще надеяться? Какова картина будущего
прогресса человечества: технического, физического и нравственного? Если
мы от мертвой материи перешли к живой, к сознанию, к современному
148

умственному и техническому прогрессу, то что же Bbiaijet из нас через
миллионы лет!
Все три^сторовы развития Земли и ее обитателей будут шествовать
одновременно. Одно без другого немыслимо, практически невозможно.
Начнем с важнейшего — с нравственного прогресса. Распространятся
знания. Каждый получит столько сведений, сколько может вместить его
ум. Знание полезного и вредного для человека станет очевидным.
Выработаются и усвоятся социалистические идеалы. Уяснится наиболее естественный и
короткий путь к ним. В несколько сотен лет они постепенно осуществятся.
Человечество сольется в одно целое и будет управляться единым избранным
разумом.
Возможность грандиозных боек все более и более устраняется. Человек
ставится в условия, способствующие его правдивости и честной жизни.
Нравственность и добрые качества улучшаются подбором. Чем ниже
качества людей, тем менее им дают возможности размножаться. Так
человечество в течение тысяч лет преобразуется в совершенную породу
и поднимется так же высоко, в сравнении с современным человеком,
как последний высок в сравнении с обезьяной.., Но наше воображение
не может изобразить или превзойти действительность.
Физическое развитие будет заключаться в улучшении здоровья, в увеличении
продолжительности жизни, в красоте тела, в совершенстве органов чувств и
движения, в плодовитости и т.п. До чего это может дойти — предугадать
трудно. Может быть, умирать будут только по собственному желанию.
Страдания рождения и смерти сойдут постепенно со сцены.
Производительность женщины увеличится по мере надобности.
Но все это непонятно без связи с техническим прогрессом. Когда
объединится человечество и будет управляться высшим избранным разумом,
то оно будет идти к могуществу гигантскими шагами. Население достигнет
полного довольства и будет быстро расти. Образуются трудовые армии,
которые уничтожат с корнем всю дикую природу богатейших
экваториальных стран и сделают ее здоровой, с желаемой температурой, с культурными
растениями, полями и садами. Они прокормят население в 100 раз больше
теперешнего.
Далее сухие, песчаные и холодные пустыни сделают теплыми,
плодородными и здоровыми. Жаркие пустыни станут таковыми же, с умеренною
теплотою. Г1ути сообщения всех родов будут превосходны. Жилища,
одежда, обстановка будут безукоризненны. Рабочий день дойдет до 4 часов.
Население будет так велико, что приступят к преобразованию атмосферы.
(Атмосфера чрезвычайно разредится и сделается ясной, как на Марсе.) Азот
атмосферы, кислород и вода поглощались многочисленным населением,
богатой флорой, органическими запасами и пр. Разница между
температурой на горах и в долинах сделается незначительной. Атмосфера
будет наиболее благоприятна для растений и человека. Животные мало-помалу
сойдут со сцены, Урожайность плодов увеличится в тысячи раз. Использование
солнечной энергии дойдет до 50%. Каждый человек будет обильно кормиться и
получать все необходимое с сотни кв. метров поверхности суши.
Воздух еще более разредится и будет состоять из небольшого количества
углекислоты, азота, кислорода, водяных паров и некоторых других газов и
паров.
Будут попытки завладеть океаном с точки зрения земледелия. Вследствие
разрежения атмосферы и слабых ветров, волнение в водах Земли будет очень
ослаблено. Это позволит развести во всех океанах полезные, приносящие
плоды водоросли. Последние почти уничтожат волнение, несмотря на
остатки ветров.
• Затем, кроме водорослей, выше их вознесутся плавающие полувоздушные
149

растения, корни которых будут плавать б воде, а плоды будут превосходны
и обильны. '
Появится возможность покрывать океаны плотами, прикрепленными к
материку, островам, дну океана, где это удобнее. На них поселятся люди
со своими растениями и жилищами. Океаны все более и более буду г
покрываться сверху твердой поверхностью. Остаются только проходы
для кораблей.
Население еще возросло раз в десять.
В полярных странах температура давно уже непрерывно понижалась,
по мере разрежения атмосферы и покрытия морей. Там непрерывно
накоплялись огромные пласты снегов, давление которых и летнее таяние
превращало их нижние слои в ледники. С каждым годом уровень океанских
вод понижался вместе 'с плотами, а уровень полярных ледников повышался
и площадь их увеличивалась. Они качали покрывать и дно северных
морей.
В несколько сотен лет вся вода из океанов испарилась и переместилась
в полярные страны в виде ледников. Температура их была так низка, что там же
могли найти место излишние для человека газы. £)нк также обратились е
твердые тела.
Непрерывно нарастающее давление в полярных странах понизило эти
местности и повысило части земли без ужасных катастроф, так как
совершалось постепенно, в течение чуть не тысячи лет.
Атмосфера растений изолировалась теперь в оранжереях разного рода,
сообразно свойствам растений. А атмосфера человека заключалась лишь з его
жилищах. Кругом было непосредственное небо с малыми следами паров
и газов. Непрерывный солнечный свет днем и ночное лучеиспускание тепла.
комбинируясь между собою при посредстве особых приборов, давали
желаемую температуру для растений.
И человек совершенно не зависел от климата: он-создавался по желанию
и надобности.
Океанов и морей не было. Обнажилось их дно и громадные залежи в
нем руд, дорогих камней, минерального угля и т.д.
Дно океанов превратилось в поля, сады и рудники.
Ранее температура высоких местностей была невозможно холодней
атмосферы. Теперь не было разницы в этом отношении между вершинами
гор и незанятыми теперь водой пропастями океанов. Даже на поверхности
ледников, около полярных стран, в течение лета могли быть жилища и
оранжереи с высокой температурой. Наоборот, экваториальные местности
могли иметь, по желанию, низкую температуру, несмотря на широту
и глубину места.
Теперь легко было, благодаря отсутствию атмосферы, получать с
помощью Солнца и лучеиспускания любую температуру, в любой части
Земли, 6т 270° холода до 5000° тепла по Цельсию. И такие контрасты
в температурах' тел могли устраиваться чуть не рядом. Это имело
громадное техническое значение.
К сжиганию растений прибегали реже чем к использованию солнечных
лучей. Последние давали тепло, в жилищах, в банях, прачечных. Они же давали:
дезинфекцию, стерилизацию, уничтожение всех вредных существ и растений в
почве.
Тепло Солнца питало почти все фабрики, заводы и двигатели. Оно
же служило для приготовления пищи и напитков.
Лучи доставляли электричество и -химическую силу. И то и другое
давало возможность сосредоточивать энергию в огромном количестве,
когда это было надо.
На каждого жителя Земли, на 100 кв. метров (10X10), приходилось
150

несколько лошадиных сил непрерывно действующей механической энергии.
Понятно теперь, почему человек был господином, земли, воды, воздуха,
растений и животных.
Состав атмосферы жилищ и растений менялся по желанию. Проводились
дороги, уравнивалась суша ради них же. Способов сообщения было
много, но все экипажи и вагоны опирались на твердую землю. Не было ни
водного, нк воздушного сообщения (если не считать применения жидкостей и
газов к ослаблению трения). Пора воздушных и водных сообщений в свое
время достигла высшего расцвета, а потом совсем иссякла, Были пути
разных сортов: на 10.000 верст, на LOGO, на 100, на 10 и т.д. Все они имели
разное устройство. Скорости движения тем:(были больше, чем длина дорог
значительнее.
Прекратились не только муки человека, но и муки животных, которых не
стало. Изолировка и дезинфекция местностей их совершенно уничтожила.
Вредные бактерий были изгнаны даже из крови и тела человека.
Оставались всюду только полезные, как полезные растения. Мир же животных,
даже будто полезных* должен был увянуть, исчезнуть. Убой высших животных
и муки их прекратились. Даже морские животные исчезли, когда
прекратился доступ света к водам и тем более, когда испарились самые океаны.
Остатки разнообразных животных оставались только в обширных научных
учреждениях. Но там существование было вечной масленицей. О них
заботились, не убивали, не мучили и ' не позволяли им мучить друг
друга.
В вагонах была искусственная атмосфера, но сами они двигались в
пустоте и потому могли приобретать громадные скорости, совершенно
немыслимые даже в самой разреженной атмосфере. (Надо заметить, что
некоторые остатки атмосферы были. Этого нельзя избежать, так как жилища
и оранжереи выпускали газы через незаметные щели, но эти газы, вырвавшиеся
наружу, легко обращались в твердые тела холодом полярных стран.
Оттуда же доставал человек кислород и другие нужные ему газы в твердом виде,
как минералы.) Конечно, скорости поездов при малых перемещениях были
малы. Но чем большее требовалось перемещение тел или людей, тем
скорости эти были 'выше. Она могла доходить до 8, даже 11 километров и
более в секунду.
При первой скорости бесколесные экипажи и другие снаряды теряли
тяжесть и носились кругом Земли, как /луны, не испытывая трения.
Как небесные' тела, они могли коситься вечно, не опасаясь упасть на
Землю. Мы говорим про небольшую высоту над Землей, где следы воздуха
исчезли окончательно или не мешали стремительному движению. В нижних
слоях эта скорость все-таки ослаблялась и терялась. Но подняться на
высоту, в течение нескольких секунд, не представляло затруднений, если
скорость была хоть немного более 8 кило<метров>. В течение же этого малого
времени скорость не ослаблялась заметно в очень разреженной атмосфере.,
При большой скорости загоны удалялись от земли. При скорости в
11 кило<метров> они совсем уходили от земного шара и совершапи
путь по годовой земной орбите. При скорости до 17 километров они
могли путешествовать по всей планетной системе, посещая самые
отдаленные ее уголки или самые удаленные ее планеты. При секундной скорости свыше
17 километров они могли уже путешествовать по всему Млечному
Пути. Небо было вполне открыто для человека....
Растения на Земле остались только полезные. Найдено и выработано
было много их новых родов. Все они в небывалой степени утилизировали
солнечную энергию. Использование это доходило до 50%. Но часть лучей
Солнца использовалась непосредственно на тепло, свет, химическую силу,
электричество и механическую работу. Энергия запасалась, аккумулировалась,
/ . 151

поглощалась, особенно на экваторе, й это было одним из способов
понижать температуру места.
Животными, заметно .страдающими и радующимися, человек не
пользовался. Оставались только немногие, низшие, чувства которых немного
превышали чувства растений. Человеком же вся земля была заполнена,
и размножение его было чудовищно. Оно всячески еше усиливалось.
Куда же деваться родившимся? Начинается усиленный искусственный подбор,
который выражается только в. том, чтобы давать возможность быстро
размножаться самым совершенным особям. Нашл-и и способ скорого
размножения человеческой породы путем особых его приемов. (Говорить
об этом теперь не решаемся из опасения быть непонятыми и осужденными
напрасно.)
7. Человек овладевает Солнечной системой
Человечество одновременно и улучшалось во всех отношениях, и
расселялось в Солнечной системе. Ее энергия может прокормить в 2 миллиарда
раз больше существ, чем кормит Земля. Итак, поток жизни направился к
Солнцу и остановился вокруг него в искусственных жилищах, устроенных
и размещенных между орбитами Марса и Земли, а также и ближе и дальше от
Солнца.
Люди посетили свои планеты и их спутники. Неудавшуюся жизнь
ликвидировали, т.е. милосердно уничтожили муки существ, как когда-то
их уничтожили на Земле для животных и несовершенных людей. Установили
там жизнь новую и совершенную. Поставили стражу на всех планетах и во всех
уголках Солнечной системы, где могла возродиться жизнь. Цель стражи не
допускать ничего до мук. Пусть царит счастье и блаженство везде.
Это было в интересах всех существ: разумных и несознательных.
Действительно, атом живет жизнью космоса. Хорошо з космосе, хорошо и
атому. Поэтому сознательные и совершенные существа во всей Вселенной
стремились из истинного эгоизма везде устанавливать счастье к уничтожать
горе.
Совершенное население быстро росло кругом Солнца. Солнечная система ке
только была благоустроена в отношении жизни, но и заселена довольно
скоро, хотя для этого человечеству надо было умцожиться в 2 миллиарда
раз. Оно уже усовершенствовалась настолько, что дальше идти было
некуда. Было множество разнообразных и .совершенных в своем роде
пород, приспособленных к разной тяжести, разным атмосферам, к жизни
в пустоте, к жизни без пищи и т.д. Действительно, была даже выработана
порода, которая могла жить лишь солнечными лучами. Для нее было
достаточно одной лучистой энергии светила. Между тем они мыслили и
жили как мудрецы и были счастливы. Их познание космоса было так
высоко, что мы не в силах его описать.
8. Переселение к иным солнцам '
Размножение же продолжалось; а энергия лучей Солнца было для
населения недостаточно. Как же быть? Конечно, можно было приостановить
население. Это было в руках человека, как и теперь. Но зачем, когда з
космосе есть еще бесчисленное множество солнц с их девственными лучами!
Но, может быть, они уже заселены..,. Давно начались сношения с иными
солнечными системами, с их разумными существами. Были признаки, по
которым можно узнать свободные, не занятые, пустующие солнечные системы.
Вот туда-то и решили направить избыток населения, оказавшийся не по силам
нашему Солнцу.
Таким образом, в короткое время заселилось множество солнечных систем.
152

Несовершенную жизнь в них ликвидировали и заменили своей совершенной.
Это было своего рода суд. Но суд не страшный, а милостивый и выгодный
для несовершенных: после их безболезненного естественного умирания без
потомства они оживали для лучшей жизни.
Расстояния между солнцами не то, что между планетами. Если
межпланетные путешествия требовали годов, то межсолнечные,— сотен тысяч лет.
Такие времена мы не считаем громадными. Да и что такое время!
Разве есть в нем недостаток! Разве природа скупо его отпустила! Свет
требует для своего прохождения между разными солнечными системами
десятков лет. Движение снарядов не может быть так быстро, но оно
может сразйяться с планетными скоростями и дойти до 300 кило<метров> в
секунду; а может быть, и больше. Но и тогда потребуются десятки тысяч лет
для достижения ближайших солнц. .
Поезда, отправляющиеся для такого путешествия, были громадны не
столько по числу пассажиров, сколько по запасам энергии и материалов,
которых должно было хватить на тысячи лет пути в холодной звездной
пустыне.
Трудное путешествие! Fie будут ли рассыпаться и разрушаться все тела,
орудия и экипажи от холода, как рассыпается от него олово! Но против
этого можно употребить непрерывное внутреннее нагревание. А наружная
неизбежно холодная оболочка может быть построена из особого материала,
который не боится холода.
Во время пути путешественники жили, как всегда, нисколько не страдая.
Часть их вымирала, часть оставалась в живых — лично или в виде
новых поколений. Потребная для пути скорость ещел приобреталась на
родине, у нашего Солнца, силою его лучей. Приостанавливалась она
или преобразовывалась запасами энергии, а то теми же солнечными лучами
(только иных солнц). Попадали в заранее известные пустынные места, ждавшие
заселения или с неудачной, недоразвившейся -или уродливой жизнью...
Вот что может произойти с земным населением. Его дорога — от
камней к сложным соединениям, от последних к бактериям, далее — к
мягкотелым, рыбам, пресмыкающимся, гадам, млекопитающим, человеку
и высшим существам.
Что же тут невозможного и как может быть иначе? Если минералы
преобразовались в человека, то как же человеку не избавиться от своих
недостатков и не достигнуть высшей формы? Уже теперь, среди человечества,
мы видим необыкновенных по своим свойствам членов: одни никогда не
болеют, другие t доживают чуть не до двухсот лет, третьи гениально
делают великие изобретения, открывают истины, обладают необыкновенной
памятью, отличаются высокой нравственность^?, красотою, умом,
красноречием, разными талантами. Стоит только поставить таких людей в
условия благоприятного размножения, и они заполнят Землю.
Теперь скажем нечто еще в отношении технического прогресса. Если
пассивный камень, глупое животное дошло, развиваясь, в настоящее время
до постижения Вселенной, до железных дорог, пароходов, фабрик, аэропланов,
телеграфов, радио, говорящих машин и т.д., го почему же не надеяться, даже
йак же можно сомневаться, что прогресс пойдет далее и доведет
нас до победы над всей планетной системой и окружающими нас солнцами.
Современный поражающий нас прогресс техники, собственно, дело
нескольких сотен лет. Но впереди еще тысячи, миллионы, биллионы лет! Как же
возможно быть неуверенным в изложенную тут в сущности скромную и
узкую картину будущего. Ведь никакого воображения не хватит его
предвидеть и изобразить в полной мере. О чем говорим мы — исполнится с
избытком и есть минимум. Действительность почти всегда опережает
воображение (Пророков. Пушкин надеялся, что через сотню лет в России
153

будет достаточно шоссейных дорог. Но прошел век, и построено
множество железных путей, чего, он, конечно, не предвидел. Огюст Конт не только не
мечтал, но даже находил совершенно невозможным для науки узнать
когда-нибудь состав небесных тел. Но и это узнали. Да и кто из самых
гениальных людей древности предвидел настоящее? Та к и мы его в полной мере
предвидеть не можем...
9. Разум Млечного Пути
Но наша Земля дает узкую точку зрения. Перейдем к моменту
образования нашего Млечного Пути, этой звездной группы, состоящей из
миллиардов солнц и сотен миллиардов планет. Вначале это была только
обширная туманность без всяких следов светил. Но вот она разделилась
на части, образовались сравнительно небольшие газообразные массы,
родоначальники солнечных систем. Некоторые из них возникли раньше,
другие ,позже...
И вот туманность Млечного Пути засияла тысячами миллионов солнц.
Последние освещали сотни миллиардов планет. На всех их закопошилась
жизнь. Закопошилась она не одновременно, и потому развитие ее пошло
неравномерно. Нашлись ср^ди миллиардов солнечных систем наиболее
благоприятствуемые природой. Собственно одна достигла высшей степени
(как,- напр., одна гора высочайшая, один человек самый лучший. Теория
вероятности не допускает равенства). Ей принадлежало несколько десятков
планет, но только одна из них, наиболее благоприятствуемая, дала
первостепенный и ранний плод.
Этот плод состоял из жизни, быстро достигшей высо!ей степени
совершенства и могущества, далеко опередивших описанное нами для Земли.
До нашей планеты дошла очередь нескоро. Не Земля та избранница.
Последняя — единственная во всем Млечном Пути. На многих других
планетах жизнь даже не начиналась. Избранная жизнь совершила ту дорогу,
которую мы уже описали для нашей планеты, только ранее всех и более
совершенным способом.
Она упорядочила существование на планетах своей системы. Затем заселила
множество иных солнц своей совершенной жизнью.
Но что встретила она в своем распространении по Млечному Пути?
В каком положении были дела иных солнечных систем, менее благо-
приятствуемых? Ведь жизнь зачалась везде, за немногими исключениями.
Везде камни преобразовывались в растения и животных. Путь кашей
счастливой первенствующей системы был очень тяжел сначала. Так же был
тяжел и путь человечества. И последний совершается в муках и
самоистреблении. Мучаются и высшие животные, и человек. Желателен ли этот
путь? Нет ли другого пути, более отрадного, даже безоблачного? Разве
совершенство должно непременно предварительно страдать миллионы
лет, как мучается сейчас Земля в своем пути к лучшему?
Первое, возникновение совершенства в Млечном Пути не может избежать
этих мук своего рождения, если не считать возможным занесение высшей
жизни в наш Млечный Путь из другой подобной же группы солнц (т.е. из
другого Млечного Пути). Если бы это было так, если бы совершенная жизнь
была занесена к нам из иного Млечного Пути, то наша звездная куча могла бы
избавиться от мук рождения высшей жизни. Но тогда один из членов
одного из Млечных путей Эфирного острова должен подвергнуться этим
мукам. Мы можем идти далее и предположить, что жизнь нашего Эфирного
острова заполнена из другого подобного острова. Так мы можем агонию
зарождения сознательной жизни свести к минимуму, но уничтожить ее совсем,
по-видимому, не можем. (Яркий пример этого — муки Земли.) Одно
154

существование нашей Земли и мук ее самозарождения заставляет нас
принять более вероятным самозарождение в нашем Млечном Пути, а не
перенос жизни,из других подобных.
Ограничим наше воображение и допустим, что жизнь зачалась
самостоятельно в нашем Млечном Пути на одной из более благоприятствуемых
планет, <в> наиболее благоприятствуемой солнечной системе. Эта совершенная
жизнь, в лице ее членов, хорошо понимала, какой тяжелый искус она
прошла, прежде чем достигла счастливого существования. Она не желала того
же мучительного пути другим солнечным системам. Она решила рассеяться
в них и сеять разум, не дожидаясь самостоятельного и мучительного
развития жизни в иных системах.
Повторяю, не одновременно остыли планеты, не одновременно и появилась
всюду жизнь новорожденного Млечного Пути. Однако возможно и вероятно,
что в некоторых его частях совершенная жизнь засветилась одновременно,
хотя и в разной степени совершенства. Это были немногие начальные пункты
распространения разума. Размножение (высшее и вообще) идет в миллионы раз
быстрее самозарождения. Автогония едва только кругом зачалась, не
достигши еще и мягкотелых, а жизнь из пунктов разума уже распространилась
кругом и остановила, с благою целью, самозарождение, которое грозило
долгим многовековым страданием существ.
Так без мучений заселялся Млечный Путь. Господствовал разум первой
зачавшейся жизни и достигшей высшей степени. Делалось то, что было
разумно и выгодно не с ограниченной человеческой, а высшей точки
зрения. Чем допускать агонию зарождения на каждой солнечной системе,
не лучше ли ограничиться немногими и распространять отсюда готовую уже
жизнь. Даже первоначальное невысокое ее развитие требовало
миллионов лет.
Невольно, зачавшись всюду на остывших планетах, она пребывала еще
в форме растений и моллюсков и была вполне несознательна, когда нагрянули
высшие существа^ уничтожили эту несознательную жизнь и заменили
готовой. Автогонкя Земли оправдывается предположенчем, что, она одна из
передовых планет Млечного Пути с блестящим будущим.
Приведем пример для доказательства разумности этого. Существующие
теперь низшие существа,. хотя бы бактерии, так же могут дать человека,
как дали раньше. Только конкуренция других существ сейчас этому мешает.
Так же могли бы дать разумное обезьяны и низшие расы. Однако и те и
другие вытесняются и заполняются высшими расами, даже только потомками
высших ее членов. Это гораздо выгоднее и разумнее, чем дожидаться
миллионы лет высшего потомства от бактерий.
Итак, жизнь распространялась и заполняла безболезненно Млечный
Путь. Часть его заполнялась великим разумным населением. Всего же
заполнить не могли. Кроме того, кое-где эта высшая жизнь регрессировала
и даже погасала. Таким образом, многие солнечные системы гуляли или
были источником автогокии, которую не имели возможности погасить.
Были, может быть, и забытые уголки нашей звездной группы. Поэтому нужен
был приток свежей жизни, иначе; и вся разумная жизнь могла потерпеть
поражение и даже погаснуть, заменившись безумием. Регресс так же возможен,
как и прогресс (но лишь в частности).
Разум высших существ понимал, что он заполнил Млечный Путь не
столько потому, что был выше всего возможного, сколько потому, что
появился ранее на ранее остывших планетах. Поэтому господствующие
делают попытки получить существа выше самих себя. С этой целью кое-где в
Млечном Пути они. оставляют автогонию нетронутой и дожидаются
результатов. Если последние обещают хорошее, то они помогают этой
зарождающейся в муках жизни. Если же страдания эти напрасны, то им
155

приходится погасать их из сожаления и ввиду бесплодия. Как химик
уничтожает следы неудачного опыта, так поступает и разум высших
существ. Всегда небольшой процент планет занят самозарождением по
допущению господствующего разума.
Иногда он вмешивается неизвестным и порою невидимым способом
в эту жизнь, исправляет и направляет ее, а иногда ликвидирует, если она
безнадежно плоха и принимает уродливые формы.
Одна из этих опытных планет, может быть, есть наша Земля.
Маловероятно, что она из первых источников разума нашего Млечного Пути, избранница
из сотен миллиардов планет. Это возможно, но маловероятно. Скорее, она
только один из опытов автогонии. Достигнет ли она плодов, ожидаемых
высшими, — в сущности, это известно только им. Но мы все же надеемся.
Если бы не так, то население все равно ничего не потеряет от своей
ликвидации. Напротив — выиграет. Ведь мы в руках высшего разума,,
который дает только самое лучшее. Очевидно, воплощение з высших
существах выгоднее нашего печального существования, если оно таким
и останется.
Резюмируем сказанное. Жизнь в Млечном Пути могла быть занесенной
в своем высшем виде из другого млзчного пути. Трудная дорога, но все же
возможная. Это есть способ безболезненный, т.е. без агонии развития.
Также можно бы допустить, что и в нашем Эфирном острове жизнь
появилась из другого эфирного острова и т.д. Так мы сведем
распространение разума к процессу совершенно безболезненному, так как один
единственный процесс автогонии делится на бесконечность космоса. Но дело
в том, что даже процесс переноса разумной жизни в наш Млечный Путь из
другого подобного не только затруднителен, но и противоречит известному >
нам самозарождению разума хотя бы на Земле. Палеонтология несомненно
показывает, что жизнь прогрессировала, т.е. шла от низших существ до
человека, а никак не в обратном порядке. Не видно также, чтобы человек не
имел предшественников в виде низших животных. Так что жизнь не
занесена на Землю в сколько-нибудь высокой форме. Низшие же организмы не
стоит заносить, так как они могли образоваться из неорганической
материи. Кроме того, перенос жизни от ближайшего Млечного Пути требует
несколько миллионов лет движения со скоростью света. При быстрейшем
же планетарном движении получим несколько миллиардов лет дороги.
Мы видим тут трудность, но не отрицаем возможности и этого. Проще и
согласнее с фактом земной автогонии допустить самозарождение в нескольких
ранее остывших пунктах нашего Млечного Пути. Отсюда разум
распространился и повсюду уничтожал страдание и несовершенство. Однако он
понимал, что не составляет самого высшего. Поэтому продолжал в
некоторых местах допускать автогонию, в виде опытов, в надежде
получить что-либо выше самого себя. Кроме того, вырождение высшего,
т.е. результатов первых автогонии, заставляло разум искать новой
жизненной струи, обновлявшей их жизнь и заполнявшей незаполненцые уголки
Млечного Пути.
Наша Земля представляет такой их опыт. Он мучителен для материи,
но неизбежен для того, чтобы заполнить пустыни нашей Вселенной и не
дать там воцариться мукам.
10. О блаженстве Вселенной
Мы не можем сказать, какое количество страданий приходится на наш
Млечный Путь. Во всяком случае, оно составляет ничтожный процент, в
противном случае это противоречило бы господствующему разуму. Если из
миллиона планет на одной допустили автогонию, если на одной миллионной
156

чгсти Млечного Пути всегда совершается мучительный процесс зарождения
разума, то Млечный Путь в общем можно считать блаженным;
Это блаженной жизнью и живет все сущее, каждый атом живой или
мертвой материи. Последней, конечно, кет, но мы говорим общепринятым
иллюзорный языком и подразумеваем под этим словом элементы природы
и их химические соединения, не организованные в виде животных или
растений. Если так, то трудно попасть атому на страдающую планету и
жить ее жизнью. Это так же трудно, как получить проигрыш, где на миллион
билетов только один не пустой.
В чем сущность автогонии и в чем ее страдание? Сначала в виде
бактерий, растений и низших существ жизнь близка к небытию и потому
не может считаться страдальческой, как легкие огорчения человека.
Только когда она достигает высоты млекопитающих, она становится
серьезно неприятной. Для высших человеческих культур жизнь уже
облегчается, а для дальнейшего прогресса человечества и новообразованных высших
пород она становится радостной. Все же тяжелый путь! Не совсем
понятно, как не избегнет его господствующий разум Вселенной. Видно,
нельзя обойтись без новой жизненной струи. Видно, совершенству местами
приходится вырождаться и сходить со сцены. Положим, что в какой-либо
солнечной системе занято саморазвитием миллиард несовершенных существ.
Сколько же получим единиц страдания на Млечный Путь, в котором,
положим, постоянно 1000 планетных систем занято саморазвитием и
неизбежно страдает? Мы найдем для выражения страданий Млечного Пути число
109<J0J = Ш12. Теперь вычислим, сколько радующихся совершенных существ
в течение того же времени во всем Млечном Пути. Будем считать
миллиард солнечных систем. Каждая может прокормить, считая ее как
нашу Солнечную систему, не менее 109'i03109=10 \ Всего, следов<ательно>,
блаженствует 1021-109 = 1030 существ. Это число в 1ОЗО:1О12~1О18? или в
миллиард миллиардов раз, больше существ несчастных. Итак, вероятность
страдания оказалась бы незаметно мала. Можно сказать, что она почти
не существует. Это редкий, хотя и почетный жребий, выпавший на долю
земли. Я думаю, что 1000 планет Млечного Пути, непрерывно занятых
получением свежей жизненной струи, в состоянии заполнить дефекты
регресса совершенных и могут дать много нового и лучшего. Конечно, каждая
такая солнечная система заканчивает свое дело довольно сйоро, примерно
з миллион лет, небольшая часть которого приходится только на серьезные
муки. Затем она быстро размножается и заполняет несколько солнечных
систем, взамен угасшей жизни. Когда одна такая агония прекращается, на
одной из пустующих или ликвидированных солнечных систем возникает
другая. Так что число их приблизительно остается неизменным, именно,
напр., 1000 систем. Каждые, примерно, миллион лет возникает тысяча авто-
гоиий. Значит, одна совершенная жизнь в 1000 лет падает и уничтожается в
Млечном Пути.
Мы хотим показать всеми этими рассуждениями, что Млечный Путь битком
набиг жизнью, что господствует разум, основанный на идеальном или
истинном эгоизме, и потому жизнь эта совершенна. А как же иначе?
Раз возникает разум, доведенный временем до совершенства, то как же
он пожелает себе зла, горести или страданий? Это было бы нелепостью.
Если человек себе делает зло, то ведь только по несовершенству своего
разума, как и другие животные. Пройдет время, разум человечества
возвысится и зло исчезнет. Мы еще хотим сказать, что всякий атом материи,
живя в Млечном Пути, который погружен в блаженство, и сам живет поневоле
этой жизнью. Его удел — счастье. Жребий Земли есть исключение. Смерть
существа на планете, подобной Земле, дает ему другой билет — на право
блаженства. Конечно, огромную часть жизни атома поглощает нирвана или
157

небытие, но оно в счет нейдет, так как не записывается памятью и
потому проходит незаметно. Сцепляются только жизни, разделенные
громадными абсолютными промежутками времени, но соединенные в одно
целое субъективно. Все только живет, живет хорошо, не зная про это, кроме
совершенных, которых еще нет на Земле, и кроме тех, которым разум, в
силу условий, открыл истину. Такие бывают . и бывали на Земле. Они
убеждали окружающих, но последние скоро теряли эту веру, поглощаемую
темнотой незнания, житейской суетой и доводами слабого ума.
Если, бы даже совершенным существам планеты была бы доступна
только своя солнечная система, то и тогда процент страданий окажется
очень мал. Чувства растений, низших существ до млекопитающих можем
считать близкими к небытию и считать их не будем. Образование и
развитие млекопитающих продолжалось не более ста миллионов лет. Мы тут
подразумеваем и человека. Положим, что земное население млекопитающих
составляло в среднем миллиард человеческих единиц. Под человеческой
единицей подразумеваем или ощущение незрелого человека, или сумму
ощущений нескольких мелких животных. По истечении ста миллионов лет от
зарождения млекопитающих человек достигнет совершенства, а низшие
существа исчезнут. Тогда человеческое население на Земле увеличится, по
крайней мере, во сто раз. Потом, используя всю солнечную^ энергию,
которой в 2 миллиарда раз более земной, и распространяясь в
межпланетном пространстве, оно еще возрастет в миллиард раз и составит,
стало бьГт,ь, не менее 1020(Ю9!00109).
Сколько же времени оно просуществует? Это зависит от деятельности
Солнца. Но она продолжится не менее биллиона (1012)лет,
Количество страдания и торжества узнаем умножением числа особей на
время их бедствия или радостей. Первое составит 10l7(!09106l06), а второе
1032(10201012). Видим,, что сумма радостей больше суммы страданий в
1015 раз (1032:!017), т.е. больше в миллион миллиардов раз.
Итак, если бы даже невозможно было расселение дальше своей Солнечной
системы, то и тогда страдание несовершенства окажется совершенно
незаметна в сравнении с радостью зрелого бытия*.
* Текст публикуется по авторской машинописи, хранящейся в Архиве Российской Академии наук
(ААН, ф. 555, on. L ед. хр. 428, лл. 1—50). Написан, вероятно, в 1918 г.
Публикация Т.Н. Желниной
158

ГУМАНИТАРНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ
Российский открытый университет
1Ш56, МОСКВА, КАШИРСКОЕ Ш., Д. 142, КОРП. 3, ТЕЛ. 398-03-24
Гуманитарный факультет Российского открытого университета (РОУ) предлагает Вам
стать студентом (аспирантом)!
Факультет ориентируется на подготовку научно-педагогических и научных кадров высшей
квалификации и осуществление фундаментальных исследований на трех отделениях:
— историко-филологическом,
-- философеко-методологическом,
— логико-психологическом.
Подготовка специалистов осуществляется на широкой общегуманитарной базе,
предполагающей в зависимости от специализации углубленное изучение иностранных языков и
одного из древних языков (латинского или греческого) — с одной стороны и солидную
математическую подготовку — с другой.
В аспирантуру принимаются лица с высшим образованием, при условии предоставления
зступительной работы и прохождения собеседования.
Для всех специальностей и специализаций обязательной является информатика!
На начальном цикле — общенаучная и общегуманигарная подготовка. На уровне бакало-
реата происходит специализация по указанным выше отделениям. На уровне магистратуры —■■
углубление специализации с приобретением навыков научной работы в избранной области.
Каждый из трех уровней относительно самостоятелен. Предусматривается защита работы
на бакалавра и магистра наук.
Срок обучения на цикле общенаучной и общегуманитарной подготовки — 2 семестра, в
бакалореате — 5 семестров, в магистратуре — 4 семестра. Срок обучения в аспирантуре —до 5 лет.
Окончивших аспирантуру и защитивших, диссертацию предполагается по их желанию
использовать в качестве преподавателей или научных сотрудников РОУ.
Обучение на всех перечисленных уровнях платное, за исключением инвалидов I и II групп,
неработающих пенсионеров, школьников, беженцев.
Поступающие на любой уровень обучения проходят тестирование. В магистратуру
могут поступать лица, имеющие высшее образование по родственной специальности. РОУ
имеет возможность привлекать иностранных ученых для чтения лекций и руководства (кон-
сультиррвания) студентами магистратуры и аспирантами. Наиболее хорошо успевающие
студенты могут претендовать на стажировку за рубежом. РОУ стремится к тому, что§ы
стажировку за границей проходили все аспиранты.
В рамках гуманитарного факультета реализуется обширный цикл исследовательских
программ, к которым могут б>1ть привлечены, старшекурсники и аспиранты.
Обучение — дистантное в очной и заочной форме, преподаватели являются специалистами
высшей квалификации. По окончании каждого цикла обучения выдается сертификат либо
диплом. Связи РОУ с зарубежными университетами ставят задачей достижение
конвертируемости соответствующих документов об образовании либо ученой степени.
Студенты РОУ обеспечиваются учебными пособиями. Для социально незащищенных групп 50%
скидки на учебную литературу.
Начало занятий по очно-дистантной форме обучения — сентябрь-октябрь 1992 г., по заочно-
дистантной — январь-февраль 1993 г. Прием заявлений круглогодично. Адрес приемной
комиссии РОУ: 115561, Москва, а/я I, телефон для справок 398-03-24.

Наши авторы
АМОСОВ
Николай Михайлович
БИРЮКОВ
Борис Владимирович
ЭДЖУБОВ
Лев Георгиевич
ШВЫРЕВ
Владимир Сергеевич
ТОМ
Рене
— академик АН Украины, почетный директор киевского НИИ
сердечно-сосудистой хирургии, советник директора Института
кибернетики им. В.М. Глушкова АН Украины
— доктор философских наук, декан гуманитарного факультета
Российского открытого университета
— доктор юридических наук, заведующий лабораторией
Всероссийского НИИ судебных экспертиз
— доктор философских наук, главный научный сотрудник
Института философии Российской академии наук
— математик, профессор Сорбонны (Париж)
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В.А. Лекторский (главный редактор), Г.С. Арефьева, А.И. Володин, П.П. Гайденко,
Б.Т. Григорьян, В.П. Згшчеико, А.Ф. Зотов, В.Ж. Келле, Л.Н. Митрохин, Н.И.
Моисеев, Н.В. Мотрошнлова, В.И. Мудрагей (заместитель главного редактора),
А.П. Огурцов, Т.Н. Ойзерман, Б.И. Пружиним (ответственный секретарь), А.В.
Смирнов, B.C. Степин, В.П. Филатов (отдел приложения "Из истории отечественной
философской мысли'9), B.C. Швырев
Технический редактор Е. Б. Шевцова
Сдано в набор 06.04.92. Подписано к печати 15.05.92. Формат 70X100l/i6
Печать офсетная. Усл. печ.л. 13,0. Усл. кр.-отт. 510,1 тыс. Уч.-изд. л. 16,9. Бум.л. 5,
Тираж 38524 экз. Заказ 2722. Цена 2 р.
Адрес редакции: 121002, Москва, Г-2, Смоленский бульвар, 20.
Телефон 201-56-86
2-я типография издательства «Наука», 121099. Москва, Г-99, Шубинский пер., 6.