АКАДЕМИЯ НАУК СССР
АКАДЕМИК
ИГНАТИЙ ЮЛИАНОВИЧ
ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА • ЛЕНИНГРАД
19 5 8

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Академик |В. А. Гордлевский |(председатель),
член-корреспондент АН СССР Г. В. Церетели, член-корреспондент
АН СССР Е. Э. Бертелъс, доктор исторических наук
профессор В. А. Крачковская, доктор исторических наук
профессор Б. Н. Заходер, кандидат филологических наук
В. И. Беляев, кандидат исторических наук X. И. Килъберг
Редактор V тома
Б. Н. ЗАХОДЕР

ПРЕДИСЛОВИЕ
Пятый том избранных сочинений академика И. Ю. Крачковского
содержит материал, относящийся к истории востоковедения. Свидетель, а во
многих случаях и активный участник всех наиболее значительных научных
востоковедных предприятий за первую половину настоящего столетия,
И. Ю. Крачковский соединял живой интерес к современности с интересом
к прошлому науки. Отсюда те яркие, убедительные характеристики и
наблюдения, которые найдет читатель в статьях, посвященных общей
истории востоковедения, отдельным его деятелям.
Том открывают «Очерки по истории русской арабистики» (изд. 1950),
представляющие собою первое в науке систематическое обозрение изучения
арабского Востока в нашей стране, начиная с Киевской Руси. Само
название работы достаточно точно ограничивает круг вопросов, подвергшихся
рассмотрению. Посвящая свою работу преимущественно русской
арабистике, автор дал систематическое исследование отдельных периодов ее
развития. Особое значение представляют главы, рассказывающие о
развитии русской арабистики в XX в., многое в этих главах написано по личным
воспоминаниям И. Ю. Крачковского и является скорее не исследованием,
а источником, тем более бесценным, что отдельные записи и
характеристики принадлежат человеку, возглавлявшему до самой своей смерти
советскую арабистику.
Большой интерес представляют статьи второго раздела, посвященные
современникам автора, старшим и младшим. Созданные в период с 1919 по
1946 г., эти статьи, включающие личные наблюдения автора, являются
живой летописью востоковедной жизни, написанной человеком, умевшим
не только видеть, но тонко и изящно изображать виденное. В отдельных
случаях эти статьи носят характер подлинных источников для биографии
и деятельности того или иного ученого. Если статьи, посвященные Шейху
Тантавй, И. Н. Березину, И. П. Минаеву, носят исключительно
исследовательский характер, то другие работы, посвященные Н. А. Медникову,
И. Гольдциэру, Т. Нельдеке, Г. Гофману, В. В. Бартольду, С. Ф. Ольден-
бургу, Ф. А. Розенбергу, П. К. Коковцову, А. П. Рифтину, Н. В. Юшма-
нову, в значительной своей части основываются на личных наблюдениях
автора, записях, переписке. Конечно, не все положения и оценки в этих
статьях выдержали «проверку временем» (одно из любимых выражений
1*

4
Предисловие
самого автора), не все оказалось оправданным последующим развитием
научных знаний. Современный читатель, например, вряд ли согласится без
значительных оговорок с утверждением автора в статье «В. В. Бартольд
в истории исламоведения» о непрерывности культурного развития народов,
завоеванных в XIII в. монгольской знатью; завоевания монгольской знати
не могли не привести к упадку крупнейшие культурные центры того
времени. В этих условиях вряд ли можно говорить о культурном «расцвете»
народов, подвергнувшихся завоеванию. Неправилен, по нашему мнению,
воспроизводимый И. Ю. Крачковским мрачный взгляд С. Ф. Ольденбурга
на судьбы русского востоковедения в статье «С. Ф. Ольденбург как
историк востоковедения»; бесспорно, что подобного рода пессимистические
оценки были совершенно не типичны для неутомимого собирателя наших
отечественных востоковедных кадров, — таким именно собирателем и был
С, Ф. Ольденбург. Не может не вызвать справедливого недоумения
в статье «Памяти Теодора Нельдеке» цитата из письма немецкого ученого
семитолога, показывающая высокомерное отношение последнего к такому
мировому средству научного общения, каким был и есть русский язык.
Хотелось бы видеть в статье «Полвека испанской арабистики» более
критическое отношение к историографическим высказываниям выдающегося
испанского арабиста Риберы. Можно было бы привести еще примеры
того, что в оценках и характеристиках И. Ю. Крачковского устарело,
требует поправок и оговорок. Но не это главное в публикуемом научном
наследии И. Ю. Крачковского. Объективная ценность работ и статей,
посвященных истории востоковедения у нас и за рубежом, настолько
очевидна, что вряд ли требует каких-либо объяснений. Для истории науки
оказалось в высшей степени плодотворным то, что И. Ю. Крачковский
считал необходимым периодически подводить итоги достижений
востоковедения и давать характеристику отдельных его деятелей. Эти очерки,
представляющие небольшие монографии, содержат необходимый
фактический материал для будущей марксистской истории востоковедения.
Во второй раздел V тома включена также большая монография о
выдающемся арабском ученом первой половины XIX в. Шейхе Тантавй,
который был профессором С.-Петербургского университета еще до основания
факультета восточных языков и в первые годы его существования.
Значение научной деятельности своего непосредственного учителя
В. Р. Розена, так же как его школы, И. Ю. Крачковский сжато
охарактеризовал в «Очерках по истории русской арабистики». Эту сжатую
характеристику дополняет статья «Рукописное наследие В. Р. Розена и его
разработка за 30 лет» (1947). Введение в научный обиход рукописного
наследия В. Р. Розена осуществлено самим И. Ю. Крачковским.
В статье «К переизданию трудов В. В. Бартольда» (1944) дана общая
характеристика авторитетнейшего историка советского и зарубежного
Востока и высказаны соображения о необходимости такого издания с
привлечением ряда архивных материалов из рукописного наследия этого ученого,

Предисловие
5
ставших доступными в недавнее время. В статье «В. В. Бартольд в истории
исламоведения» (1934) прослежена одна линия научных интересов
ученого— изучение истории ислама.
Точно так же одна сторона многообразной научной деятельности
С. Ф. Ольденбурга освещена в статье «С. Ф. Ольденбург как историк
востоковедения» (1935), написанной в связи со смертью этого ученого.
В статье «П. К. Коковцов в истории русского востоковедения» (1944)
дается оценка научных трудов и преподавательской деятельности
известного русского ориенталиста, создавшего в лице своих учеников советскую
школу семитологии.
В статье «Мелочи для характеристики И. Н. Березина» (1925)
освещены малоизвестные и частью даже до того неизвестные детали,
характеризующие облик крупного русского востоковеда, детали, не лишенные
интереса для литературной истории 40-х годов XIX в. В целом же эта статья
дает ясное представление о месте И. Н. Березина в русской арабистике,
в которой он оставил заметный след своим исследованием арабских
диалектов.
В статье «Ф. А. Розенберг» (1936) дана общая характеристика одного
из крупнейших деятелей бывшего Азиатского музея, члена-корреспондента
Академии наук, разносторонне одаренного ираниста. В очерке жизни и
научной деятельности Ф. А. Розенберга автор попутно воспроизводит
особенности развития Азиатского музея.
Статья «Иван Павлович Минаев. Его жизнь и работа >в Географическом
обществе» (1944) написана в связи с памятной датой и представляет очерк
жизни и научной деятельности этого выдающегося русского индианиста,
путешественника по Среднему Востоку и Индии, знатока как ее прошлого,
так и современного состояния, ее географии и народонаселения.
Статьи «Памяти И. Гольдциэра» (1923), «Памяти Теодора Нельдеке»
(1931), «Георг Гофман» (1933), «Памяти Хр. Снука Хюргронье»
(публикуется впервые) посвящены характеристике научных трудов выдающихся
ученых Запада — семитологов, бывших долголетними
членами-корреспондентами нашей Академии наук. Статья «Памяти ученика» (1946)
характеризует научную деятельность крупного лингвиста *и ассириолога А. П. Риф-
тина, освещает его роль в качестве одного из организаторов ленинградского
востоковедения 30—40-х годов.
Статья «Памяти Н. А. Медникова» (1921) посвящена характеристике
преподавательской и научной деятельности ученого, прославившегося
четырехтомным сводом арабских материалов о Палестине, составившим в свое
время выдающееся явление в историко-критической литературе по
востоковедению.
Статья «Востоковедный путь Н. В. Юшманова» (1947) посвящена
памяти рано умершего ученика И. Ю. Крачковского и П. К. Коковцова.
Н. В. Юшманов — лингвист широкого диапазона — оставил
многочисленные труды в области изучения семитских и хамитских языков.

6
Предисловие
Жизненный путь и труды другого безвременно умершего ученика, также
арабиста-лингвиста Я. С. Виленчика, И. Ю. Крачковский характеризовал
в некрологической заметке, напечатанной в качестве введения к
посмертной работе Я. С. Виленчика «О работе по словарю народно-арабских
диалектов Переднего Востока» (1941).
Таким образом, труды И. Ю. Крачковского, включенные в том V,
затрагивают многие общие и частные вопросы истории востоковедения как
в нашей стране, так и за рубежом. Эти работы представляют особую
ценность в части истории арабистики, вернее, еще шире — семитологии, ярко
рисуя живые портреты выдающихся востоковедов ряда поколений.
Текстологические принципы, принятые при подготовке этого тома, те
же, что и в предыдущих томах (см. настоящее издание, т. I, стр. 6 — «От
редакционной коллегии»).
Подготовка настоящего тома к печати проведена кандидатом
филологических наук А. А. Долининой. Ею же составлена прилагаемая к тому
«Библиографическая справка», содержащая данные о том, где, когда и
в каком виде была впервые опубликована та или иная переиздаваемая
работа, так же как дату ее написания автором; кроме того, в справке
перечислены и все работы автора, относящиеся к тематике этого тома, но не
вошедшие в него.
В работе по подготовке тома V принимал участие кандидат
исторических наук В. В. Матвеев. Указатели составлены Р. Г. Рыловой,
Л. Б. Голубевой, Л. И. Николаевой и К. О. Юнусовым.
Б. Заходер.

ОЧЕРКИ
ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ
АРАБИСТИКИ

V^=f^^W^£f^^y^^^Jr^£f^^£y^^f^l
К столетию со дня рождения
(1849—5 марта—1949) арабиста
ВИКТОРА РОМАНОВИЧА
РОЗЕН А,
основателя новой школы русского
дореволюционного востоковедения, любимого учителя
Марра, Бартолъда, Олъденбурга, Коковцова
ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящая работа слагалась постепенно с 1910 г., когда в ходе
университетского преподавания, во введении к различным курсам и специальным
занятиям по тексту, я считал нужным предпосылать некоторые сведения
по истории изучения соответствующей области. Постепенно эти сведения
приобретали систематический характер, и в 20-х годах я несколько раз
читал в Университете небольшой курс по истории арабистики в России,
обыкновенно продолжавший курс по истории арабистики на Западе.
Накоплявшиеся материалы давали, с одной стороны, основу для
отдельных статей и книг, из которых главнейшие указаны в приложенной
библиографии, с другой — регистрировались, по возможности тщательно, в
подготовлявшемся параллельно био-библиографическом словаре русских
арабистов. Отдельные лица или периоды, в связи с теми или иными
обстоятельствами, освещались иногда в печати, но дать общий очерк,
захватывающий хронологически всю линию развития, при отсутствии
прецедентов в нашей востоковедной литературе, мне казалось
затруднительным.
Толчком, как и во многих других случаях, послужила Отечественная
война, когда в разных областях почувствовалась настоятельная потребность
подвести итог успехам нашей культуры. В 1943 г. я получил от
Московского университета предложение дать краткий очерк истории нашей
арабистики для большой серии «Роль русской науки в развитии мировой науки
и культуры». Работа над ним была очень для меня полезна, так как
впервые заставила задуматься над общим построением и, в частности, впервые
же собрать данные относительно «предыстории» нашей арабистики,
которой до этого времени я уделял мало внимания. Работа усложнялась, между
прочим, тем, что, находясь в эвакуации в Москве, я не мог пользоваться
своими обычными пособиями и собранными давно материалами,
оставшимися в блокированном Ленинграде. В статью вкралось немалое количество
неточностей и даже неверных дат.
Очерк, составленный в октябре 1943 г., увидел свет в октябре 1946 г.,
когда уже несколько устарел. Попытка общего построения продолжала
меня интересовать, и я все время работал как над мелкими деталями, так

10
Очерки по истории русской арабистики
и над общими вопросами истории нашей науки. Постепенно из очерка
в полтора печатных листа выросла настоящая книжка, отдельные главы
которой я неоднократно читал в Университете и в других научных
учреждениях Москвы и Ленинграда.
Большое место в ней по праву заняла история Кафедры арабского
языка и словесности в Петербургском—Петроградском—Ленинградском
университете, с которым автор связан со студенческой скамьи почти 50 лет;
в Университете зародились и первые мысли о законченном ныне труде.
Поэтому я был особенно тронут вниманием Совета Университета, который
в своем заседании 26 февраля 1949 г. счел возможным, по отзыву
специальной комиссии, отметить подготовленную мною книгу первой премией
среди работ, завершенных в 1948 г.
Понятие арабистики, которым я пользуюсь в этой работе, применяется
мною шире, чем в обычных научных трудах. В последних, как мне
приходилось иногда писать,, под арабистикой я понимаю весь комплекс
главным образом историко-филологических дисциплин, основанных на
непосредственном изучении арабских материалов. С ними связываются,
естественно, и вопросы преподавания соответствующих дисциплин, и
переводческой, и научно-популяризаторской деятельности. Преимущественно
таким пониманием ограничено у меня изложение развития арабистики
в новое время, особенно за Советский период, когда наша научная
арабистика не только оформилась, но и приобрела значительный размах. В
противоположность этому, в характеристике предшествующих периодов иногда
идет речь не столько об арабистике в таком смысле, сколько о накоплении
у нас сведений об арабских странах и арабских материалах вообще, равно
как о связи отдельных арабистических, в широком смысле, тем с явлениями
нашей литературы и культуры. Все эти вопросы ни в коей мере не
разработаны в научной литературе, и во многих случаях я должен был
ограничиваться только частичными намеками. Тем не менее я полагаю, что только
при таком подходе возможно оценить как удельный вес нашей постепенно
слагавшейся арабистики в научной области, так и ее роль в общем
развитии культуры.
К полному однообразию в построении всех отделов книжки я не
стремился. Если в характеристике периода после Октябрьской революции
в основу положено у меня рассмотрение выдвинутых на первый план
проблем и новых приемов работы, то в истории XVIII и XIX вв. я уделял
много места биографическому материалу, привлекая нередко детали, не
имеющие прямого касательства к арабистической науке, а любопытные
для истории литературы, общественных отношений или бытовых
подробностей. Я не ограничивался выделением только крупных, достаточно
хорошо известных фигур, о которых нетрудно было бы писать целые
монографии, но старался напомнить и много позабытых деятелей, оставивших
малый след в науке, однако в каком-нибудь отношении типичных для своей
эпохи. Часто я приводил материалы, известные мне только из архивных

П редисловие
11
разысканий, но точных ссылок в связи с общим характером книжки я не
давал, включая их обыкновенно в подготовляемый био-библиографический
словарь арабистов.
Несмотря на длительный срок работы, я отнюдь не считаю настоящую
форму и построение книжки окончательной редакцией.В той области истории
нашей востоковедной науки , где dies diem docet, где нет прецедентов такого
объема ни в одной из специальностей, вероятно, быстро потребуются
дополнения и отдельными деталями, и внесение различных мелких и крупных
поправок, и, быть может, изменение очень существенных формулировок.
Я не думаю, что мне еще удастся выполнить эту работу самому, но
надеюсь, что при наличии теперь основного стержня, отсутствовавшего
у меня, найдется когда-нибудь арабист — любитель этой области, которому
будет легче дать новое, более совершенное издание книжки. Я прошу иметь
в виду, что она была закончена во всех основных деталях в декабре 1947 г.
и я не мог уже привлечь полностью материалы, которые стали мне
известны после этого времени.
Работая иногда над очень узкими вопросами своей специальности, я все
время в ходе исследования убеждался в близкой связи их с широкими
проблемами нашей культуры. Я очень рад отметить, что эта связь находила
живой отклик среди представителей родственных дисциплин. Знаток
русской науки XI—XVIII вв. Т. И. Райнов не отказался прочитать первые
главы и высказать о них ряд соображений; Д. С. Лихачев помогал мне
разбираться в вопросах, связанных с «хронографами»; П. Н. Берков
в своих изысканиях по литературе XVIII и начала XIX в. никогда не
забывал дружески поделиться «арабистическими» открытиями; Б. Л. Мо-
дзалевский напомнил про переписку Екатерины II с Циммерманом,
А. Н. Кононов — про указ Петра I 1724 г. Исследователь русской
литературы и русско-армянских культурных связей К. Н. Григорьян не пожалел
значительного количества времени на обширные архивные выписки о
курьезной фигуре «Савки арата» в XVII в., о В. Я. Тяжелове и М. А. Гама-
зове, оказав помощь в расшифровке литературного псевдонима последнего.
Было много и других случайных, но отзывчивых сотрудников, которые
способствовали пополнению и улучшению моей книжки. Я очень
благодарен за все замечания и соображения, которые в разное время
высказывали в Ленинграде и Москве слушатели моих докладов об отдельных
главах работы на всех ее этапах. Я уверен, что и после выхода в свет книги
все интересующиеся затронутыми в ней темами не откажутся поделиться
вновь своими дополнениями и поправками.
Внимание представителей разнообразных областей ко всем стадиям
работы позволяет мне надеяться, что и в печатном виде она окажется не
бесполезной не только для арабистов, но и для всех интересующихся
вопросами нашей культуры в широком охвате. Сам я чувствовал это
постоянно в ходе работы и не жалел ни труда, ни времени, даже в тех
случаях, когда результаты долгих изысканий отражались в книжке одной

12
Очерки по истории русской арабистики
фразой, часто одним словом или датой. Я старался осветить достойную
работу своих предков в науке, а наши потомки продолжат этот труд.
Однако моя книга обращена не только к прошедшему, но и к будущему;
она часто говорит не только о том, что сделано, но и о том, что остается
сделать для истории нашей науки. В основном я вполне сознательно
старался построить главным образом только внешнюю, как бы описательную
историю нашей арабистики и арабистических интересов; на первом плане
для меня,стояли преимущественно объединение и классификация по
внешним признакам возможно большего количества фактов. По моему мнению,
до последнего времени был возможен только суммарный учет основных
работников и главнейших трудов. Даже в этой области остаются
частичные лакуны, но все же мне кажется, что теперь настает время подойти к
изучению условий развития нашей науки и к анализу возникновения
разработанных или намеченных проблем. Вскоре, вероятно, станет возможна и
обрисовка всего сложного социально-политического фона, на котором
собранные мною факты выступят более отчетливо и рельефно. Я буду
счастлив, если моя книга, посвященная учителю моей молодости, окажется
достойной его памяти и несколько облегчит дальнейшие пути исследования
истории нашей арабистики.

>^^ЕЕУ^Е^^
ПРЕДЫСТОРИЯ РУССКОЙ АРАБИСТИКИ
КИЕВСКАЯ И МОСКОВСКАЯ РУСЬ
Научная традиция в нашей арабистике утвердилась довольно поздно:
только с первых десятилетий XIX в. можно проследить начало
непрерывной линии и создание самостоятельной школы. Конечно, и до этого шло
накопление некоторых, обыкновенно практических, сведений относительно
арабского языка и арабских стран; иногда они облекались даже в
наукообразную форму, свойственную соответствующей эпохе. В соседних с
Киевской, а затем Московской Русью странах, частично вошедших потом
в состав России, иногда продолжала развиваться арабская схоластическая
традиция, но знакомства с ней у нашей возникавшей новой науки не было.
Весь этот ранний период — не столько нашей арабистики, сколько
расширения арабистических сведений — остается совершенно не освещенным
в науке. Даже те пути, которыми шло проникновение отдельных данных,
не всегда нам известны в какой-нибудь мере отчетливо. Во всяком случае,
относительно ранних эпох можно сказать, что знакомство отражало и
восточные и западные источники не только через книгу, но и
непосредственные впечатления от страны и ее представителей. Сведения об арабских
странах появились у наших предков очень рано. Уже в «Повести временных
лет» говорилось, что «потече Волга на восток и втечеть семьюдесят жерел
в море Хвалисьское. Тем же и из Руси может ити в Болгары и в Хвалисы,
и на восток дойти в жребий Симов». Этот «жребий Симов» — земли,
доставшиеся, по библейской легенде, на долю Сима, сына Ноева, — и
включал страны, где расселились семиты, а в частности арабы, или, как они
обыкновенно называются в наших памятниках, вместе с прочими
мусульманами, «агаряне», «измаильтяне», «срацины», а то и просто «погании»
(т. е. язычники). Этническая и религиозная терминология на долгие века
оставалась смутной. Патриарх Иов в своей «Повести о царе Федоре Иоан-
новиче», составленной не позже 1603 г., перечисляет различные «иноверные
народы», как «Июдеи же и Еллины, Скифи же и Латыня», которые якобы
обращались к царю с желанием принять христианство, и в этом же
сочетании называет рядом «и Аравития и Бессермени».
Материалы, которые постепенно накоплялись об арабах, были по-своему
разнообразны: с нашей современной точки зрения мы можем усмотреть

14
Очерки по истории русской арабистики
в них как бы три линии — лингвистическую, историко-культурную, или
исламоведную, и литературную. По первой основное место принадлежит
арабским словам, которые попадали в русский язык с древнейшей эпохи
до нашего времени. Непосредственно от арабов проникала, конечно,
меньшая часть, так как и прямых сношений с арабскими странами и народами
у России всегда было немного, если не считать паломничеств в Палестину.
Все же еще в начале X в. посол халифа к волжским болгарам мог найти
поселившегося среди них багдадского портного; в Восточную Европу
ездили, несомненно, не только среднеазиатские, но и арабские купцы. В
начале XII в. в Киеве был известен «лечец» Петр Сириянин, может быть
представитель той снискавшей себе мировую славу сиро-арабской
медицины, для которой основным орудием науки служил арабский язык. По
всей вероятности, из таких разнообразных источников и складывался
древнейший слой арабских слов в старом русском языке: возможно, что с той
еще поры утвердились у нас некоторые названия тканей, часто живущие
и до наших дней, как «миткаль», или драгоценных камней, как «алмаз».
Письменные памятники не всегда фиксируют время их первого появления.
Чаще арабские слова попадали через другие языки: немало их принесли
татары с XIII в. и не меньше — казанцы или бухарцы, широко
раскинувшие свою торговлю. Об этом до сих пор говорит московский «Арбат»
(остановка, стоянка); любимое гадание московской Руси «рафли» близко
сохраняет арабскую форму рамл — гадание на песке. Новую струю с той же
эпохи направили Крым и Украина, особенно последняя, передавая арабские
слова, попадавшие от турок. Состав их был другой. Мрачные «кандалы»
говорят об этом красноречиво, что бы ни думать об их источнике; во
всяком случае, украинские «кайданы», к которым они близки, сохранили даже
форму арабского двойственного числа.
С конца XVII в. начался сильный приток в русский язык арабских
слов через Запад, как и в другие европейские языки. Конечно, количество
их у нас было не так велико, как на юге — в Испании или Португалии, но
все же они захватывали самые разнообразные области. Этим путем пришло
к нам большое количество научных терминов; с соответствующей
литературой проникали слова, связанные с историей и бытом. Такой процесс
обогащения арабскими словами можно считать не законченным и до
настоящего времени, главным образом благодаря ориенталистам,
литераторам и путешественникам. История его и в древнее и в новое время
представляет очень интересную проблему нашей культуры, не освещенную до сих
пор даже и в самой слабой степени. Сложность ее в значительной мере
усиливается от разнообразия путей, которыми проникали к нам арабские
слова, вызывая как бы параллельные явления. Когда мы теперь
употребляем название сорта и цвета ткани «муар», попавшее к нам от французов,
мы, конечно, забыли, что в Московской Руси знали его в форме «мухояр»,
шедшей с Востока и с большой точностью передававшей арабское слово
мухаййар. Когда ориенталистов упрекают за чрезмерный педантизм

Предыстория русской арабистики
15
в стремлении искоренить у нас французскую форму имени «Магомет», надо
напомнить, что Московская Русь и даже XVIII век передавали имя ближе
к оригиналу — Махмед, а нередко Мохаммед.
И в старую пору, и в более новое время арабские слова проникали
к нам не только путем непосредственного живого общения, но и через
книжную литературу своей эпохи. Связь с греко-византийской культурой
рано вызвала в Киевской и Московской Руси оригинальную форму
«азбуковников» или «алфавитов иностранных речей». На славянском языке они
появляются уже в начале XII в. и первоначально носят узкий,
определенный характер настоящих глоссариев — словарей чужих или вообще
непонятных слов. Постепенно с половины XVI в. они превращаются в
своеобразные энциклопедии, куда включаются, иногда в азбучном порядке,
а иногда и без него, разные примитивные сведения о мире и человеке.
В перечнях языков, из которых взяты слова, довольно часто фигурирует
не только «арапский», но даже «египетский» или «фивейский». Без
специального исследования трудно сказать, что разумеется под последними:
египетский ли диалект арабского языка или коптский язык. Выбор слов,
конечно, не велик, но все же рядом с «божественным наречением арапьски
Алла» встречается иногда указание, что «перец... арапским языком фух-
фел или фулфул», передающее достаточно близко арабское фулфул.
О книжном происхождении материалов говорит то, что рядом перец по-
французски называется «поивре».
Не одни «азбуковники» вносили в наш язык арабские слова. Его
терминологический состав усиленно пополняли экзотическим элементам более
специальные сборники, всякие «лечебники», «зельники», «травники»,
«вертограды прохладные», приводя параллели и на других языках. Из них
наши предки получали, хотя и неточные, сведения о том, что «адамас по-
латыни, гогар или судебих по-арабски, а по-русски алмаз...».
Те же арабские слова, но уже из живого общения, приносили часто на
Русь паломники, странствовавшие на Восток, больше всего в Палестину.
Серию этих хождений блестяще открывает Игумен Даниил, описавший свое
путешествие 1106—1107 гг. не позже как в 1113-м. Он сумел сохранить
одинаково дружественные отношения и с «фрязями» (крестоносцами) и
с сарацинами, которых все же обыкновенно именует «погаными»
(язычниками). Сведения его о Иерусалиме, Палестине, Галилее достаточно
подробны, но в «горы Ливанские» он не решился ходить «страха ради
поганых». Его описание долго оставалось непревзойденным, но с арабистиче-
ской точки зрения не обследовано и до сих пор. То же приходится
повторить о другом, значительно более позднем, но тоже выдающемся
памятнике этого рода, связанном не с паломничеством, а с торговлей, —
знаменитом «Хожении» Афанасия Никитина в 1466—1472 гг. Побывавший в
Индии на 25 лет раньше известных западноевропейских путешественников,
он во многом их превосходит по сообщаемым данным, иногда
исключительного значения, как описание острова Хурмуза (Гурмыза). Он не-

16
Очерки по истории русской арабистики
сколько щеголяет знанием различных восточных языков, и количество
приводимых им арабско-персидских слов очень велико, хотя не всегда
поддается разъяснению.
Афанасий Никитин стоит особняком, и все другие путешественники
XIV—XVI вв. приба вляют мало сведений об арабских словах и арабских
странах. Путешествие в XIV в. диакона Игнатия Смоленского, так
называемое «Пименово хождение», интересно главным образом для сравнения
с «хождением» Даниила. В XV в. побывал в Сирии и Палестине гость
Василий (1465—1466); он интересуется и постройками, и крепостями, но
Дамаск у него оказывается на Евфрате. В XVI в. туда же ходил В.
Позняков (1558—1561), описание которого лет через двадцать было переделано
и снабжено именем Трифона Коробейникова. Хождения XVII в. еще
беднее предшествующих, но путешествие Ф. Котова (1623—1624) в Персию
упоминает и Багдад, сообщая довольно много сведений об исламе и даже
о персидских религиозных мистериях. Казанский купец Василий
Яковлевич Гагара (1634—1637), «ходивший» через Кавказ и «Турскую землю»,
в своем описании Палестины дает кое*что интересное и для арабиста,
вплоть до упоминания об особом лекарстве «фирьяк». Некоторые крохи
около этого времени можно извлечь из рассказов послов: так, в отчете
В. Г. Лихачева о посольстве во Флоренцию (1658—1659) имеются
замечания о берегах Северной Африки. Проезжая мимо них, Лихачев пишет:
«На праве, что словет Турская земля, живут в горах черные люди, а сло-
вут они арапы и пашут де всякого хлеба много и животины у них много ж.
Да по тем горам растет виноград. . .». Таким образом, в сообщении кратко,
но совершенно правильно отмечается большое значение в хозяйстве племен
Северной Африки зерновых культур, животноводства и виноградарства.
Сравнительно с данными, которые приобретали русские люди путем
непосредственных живых наблюдений, ничтожными кажутся сведения
об арабских странах в такой энциклопедии, как переведенный с латинского
в первой половине XVI в. «Луцидариус», ограничивающийся в
соответствующей части перечнем арабских стран и городов.
Число путешествий в Палестину и Египет было все же достаточно
велико; историкам древней русской литературы они в большинстве хорошо
известны, но арабские элементы, представленные в них, ни в какой мере
не исследованы и не сведены в общий итог. Были они не очень богаты и
обыкновенно повторяются в разных источниках; редко они выходят за
пределы вошедших в старый русский язык слов, как «салтан» или «мизгит»
(мечеть). Иеродиакон Зосима, побывавший в Иерусалиме в 1420 г.,
передает их то в «греческой», то в «египетской» форме, но список
числительных, приложенный к рукописи его «хождения» XVI в., показывает, что
они проникли сюда непосредственно из разговорного языка. Приведенные
у него имена египетского и дамасского правителей, равно как список
подчиненных Египту округов, говорят о большой точности сведений: «А во
Египте султан, сиречь царь, имя ему Тотар, а в Дамасце Цембак»; нетрудно

Предыстория русской арабистики
17
догадаться, что в первом надо видеть мамлюкского султана аз-Захира
Сайф ад-дйна Татара, а во втором — одновременного ему правителя
Дамаска Чакмака.
Наряду с обычными паломниками изредка появляются лица и из
другой среды. Около 1493 г. пробыл сорок дней «во граде Египте» казначей
великого князя Михаил Григорьев, один из образованнейших людей
Московской Руси, впоследствии первый великокняжеский дьяк во Пскове
(1510—1528), побывавший и в Ливонии. Уже то обстоятельство, что
иногда он величается Михаил Гиреев, дает возможность предполагать его
татарское происхождение. Если справедлива гипотеза Шахматова, что его
надо идентифицировать с тем лицом, которое носило имя Мисюрь Муне-
хин, то, может быть, в этом прозвище Мисюрь отразилось арабское
название Египта «Миср», оставившее в старом русском языке известное слово
«мисюрка». Описание его впечатлений, умещенное «а двух страничках,
конечно, не очень богато, но все же интересно, что «салтанский» дворец
в Каире он сравнивает с Кремлем; запас арабских слов, которые он
поминает, по обыкновению скуден.
Случалось, что из Московской Руси попадали иногда русские люди
в плен к «агарянам» и «срацинам». Одним из них около 1670—1680 гг.
было составлено замечательное «Описание Турецкой империи». По
предположению издателя, автором мог быть «боярский сын» из Ельца Федор
Феоктистович Дорохин, служивший «рейтарем» и захваченный в плен
турками. Во время тяжкой десятилетней неволи он побывал в самых
разнообразных областях Турции, находившейся тогда в апогее территориального
распространения, и мог видеть много подвластных ей арабских стран.
Как и Мунехин, он особое внимание обратил на Каир, однако
преимущественно был поражен скученностью населения: «В великом граде Египте. . .
дворы домов з домами соплетением тесным сплетены. .. все узкие улицы
построены во всем жилье стоят.. . зело множеством узкие праулки и в
прохождение темноты великой...». Он упоминает такое количество арабских
городов, как едва ли какой-нибудь 'паломник; не во всех, вероятно, он
побывал лично, однако о каждом собрал кое-какие сведения. Им называются
Иерусалим, Каир, Александрия, Абукир, Триполи, Тунис, Алжир, Газа,
Яффа, Дамаск, Бейрут, Алеппо, Диярбекр, Мосул, Вавилон (Багдад). . .
По своей военной специальности он мог обратить внимание на такие
стороны жизни, которые оставались вне горизонта паломников: он подметил
боевые качества арабов, их боязнь огнестрельного оружия, их большое
искусство в конном бою. Важно подчеркнуть, что, по словам издателя его
рассказа, «все сообщаемые в описании сведения не подлежат почти
никакому сомнению».
Постепенно из таких разнообразных источников в Московской Руси
слагался некоторый фонд лексического материала. Более глубокого
интереса он не вызывал, изредка привлекался для каких-нибудь сопоставлений
в «азбуковниках», а в XVIII в. послужил толчком для сомнительных срав-
2 И. Ю. Крачковский, т. V

18
Очерки по истории русской арабистики
нительных этимологии у некоторых наших историков и
дилетантов-филологов. Такого же характера была и вторая линия арабистических сведений,
которую мы можем назвать исламоведной.
Наряду с «азбуковниками» русские рано познакомились с греческими
хронографами и богословскими трактатами, которые перерабатывались «на
нашей почве уже с XI в. Арабистические познания греков и византийцев
никогда не стояли высоко: обыкновенно они ограничивались сведениями
об исламе, чаще всего в искаженном виде, и полемикой с ним. Создавался
фантастический образ ислама и сарацина, так же мало соответствовавший
реальной действительности, как и в средневековой Европе. Отдельные черты
в еще более искаженной форме, наряду со всякими легендами, проникали
из Византии и на Русь.
Количественно таких сведений было немало, и часто они восходили
к ранним источникам, хотя наша древняя литература знакомилась с ними
далеко не в хронологической последовательности их возникновения. Во
всяком случае, нашим предкам давно стала известна почти полностью
хроника Георгия Амартола IX в., излагающая всемирную историю до 812 г.
Она была переведена в конце первой половины XI в., как выражается
Истрин, «на Руси в русской книжной среде на общелитературный цер-
ковно-славянский язык, но в русской его редакции». Нельзя сказать,
чтобы материал об арабах, сообщаемый хроникой, был скуден: она знает
некоторые арабские племена до ислама, по-своему обстоятельно говорит
об истории «Бохмита», как в переводе назван Мухаммед, излагает основы
созданной им религии, особенно подробно рассказывает о византийско-
арабских отношениях. Однако все эти сведения передаются в обычной
византийской форме, с искажениями и непониманием. Русский перевод
значительно усилил эту сторону и в свою очередь внес еще более недоразумений,
окончательно затемнив собственные имена и немногие арабские слова.
Потребовалась бы специальная работа арабиста, чтобы вскрыть источник
этих данных или извлечь из них здоровое зерно.
В древней Руси отдельные части хроники Георгия Амартола
пользовались большой популярностью; они вошли в «Еллинский летописец» всех
видов и в различные редакции «Хронографа». Уже в «Начальном Своде» и
«Повести временных лет» под 986 годом, где идет речь о посольствах
к князю Владимиру «о верах», приводится рассказ греческого философа
о «Бохмите» и его религии с обычными греческими выдумками насчет
мусульманства; по мнению некоторых исследователей, этот рассказ связан
с переделкой именно хроники Амартола. Отражение того же рассказа
с достаточной определенностью прослеживается не только в «Начальном
Своде», но и в «Толковой Палее», если не первой редакции XI—XIII вв.,
то, во всяком случае, второй — XIII—XV вв. Одним из источников
«Толковой Палеи», этого своеобразного политического трактата с тенденциями
отчасти антииудейскими, отчасти противомусульманскими, некоторые
авторы склонны считать несохранившееся «прение» против иудеев и мусуль-

Предыстория русской арабистики
79
ман, которое вел в Хазарии первоучитель Кирилл (827—869); оно было
переведено на славянский язык его братом Мефодием (ум. в 885 г.).
Позже, в Московской Руси, русский «Хронограф» первой редакции 1512 г.
берет из Амартола ту же статью «о Бахмете еретице», дополняя ее
сведениями из хроники Константина Манассии, автора XI в., переведенной
в Болгарии в XIV в. Из того же Амартола «Хронограф» заимствует и
вставляет в библейский рассказ о Соломоне легенду «о царице Савстей»,
очень популярную, как мы знаем, в мусульманских кругах.
Реальные сведения об арабских странах, как Египет и Аравия, или об
Абиссинии, правда, относящиеся к VI в. — времени возникновения
памятника,— тринес на Русь еще до начала татарского периода перевод
«Христианской топографии» Косьмы Индикоплова. Она появляется у нас
уже около конца XII—начала XIII в. и частично нашла свое отражение
тоже в «Толковой Палее» XIII в.
Своеобразный расцвет и количественное обогащение литературы такого
типа особенно замечается в XVI в.; она ограничивается, правда, главным
образом полемическими трактатами. Заметны попытки оригинального
творчества, идущего по тем же линиям обличения и полемики, а иногда
следы неожиданного (исламофильства.
Возникает не лишенная оригинальности публицистическая литература
различных оттенков. Крупнейшее место в ней занимает известный Максим
Грек, который в Московии провел большую часть своей жизни (1518—
1556). С родины он вынес не только непосредственные впечатления от
ислама, но и хорошее знакомство с Западом, однако в своих приемах он
основывается целиком на методах византийской полемики с обычными для
«ее фантастическими искажениями. Турция и ислам занимают у него
большое место, пожалуй даже большее, чем можно было бы ожидать по
условиям его жизни в Московской Руси. Своей особой заслугой он сам
считает полемику с исламом; в тоне ее отражаются и домосковские
воспоминания и тлевшая надежда на освобождение Греции от турецкого
владычества. В «Ответе в кратце к Святому Собору о них же оклеветан бываю»,
написанном в 1537 г. для Стоглавого собора, он особо подчеркивает, что
«ниже безоружих оставих благоверных, подвизающихся за благочестие
противу измаильтянех, но и тем приготовив оружиа неборима, да сими
могут загражати скверных уст их». Таких трактатов им написано три:
«Слово обличительно на агарянску прелесть и умыслившего ее скверного
пса Моамефа», «Слово второе о том же к благоверным на богоборца пса
Моамефа, в нем же и сказание отчасти о кончине века сего», «Ответы
христианом противу агарян, хулящих нашу православную веру
христианскую».
Нельзя, конечно, отрицать, что Максим Грек располагал, вероятно,
всей полнотой данных византийской полемики с исламом, которая и
отражена им на славянском языке; в отдельных случаях в его произведения
проникали даже арабские формулировки. Он уличает мусульман: «глаго-
2*

20
Очерки по истории русской арабистики
лите, яко инзиль хак. ..», достаточно близко передавая арабскую фразу
«инджйл — х а к к» (Евангелие — истина), хотя она и не (Представляет
цитаты из Корана, как думают некоторые исследователи. Однако
фактических сведений у него все же мало, а полемика основана главным образом
на высмеивании внешней обрядовой и бытовой стороны ислама. О
характере его исторических сведений можно судить по тому, что учение
Мухаммеда, по распространенной и на Западе легенде, он считает
заимствованным от беглого иерусалимского еврея Илии и от изгнанного из
Константинополя монаха, последователя ересиарха Ария.
Непосредственно к позднему греко-византийскому источнику восходит,
вероятно, и «чин изложение известнейшее о сем, како подобает приймати
приходящих от иноверных от жидов или от срачин»; он сохранился
в псковском списке конца XVI в. постановления московского Стоглавого
собора 1551 г., где прибавлен в дополнение к 13-й главе. Много
недоразумений возникло в нем, возможно, при переводе и переписке, но и сама
основа была уже не в малой мере искаженной. Пророк ислама здесь как
бы раздвояется, и проклятия произносятся на «Моамеда и Бахмета, его
же срачины чтут яко апостола божия и пророка»; из близких Мухаммеду
лиц так же раздвояется первый и второй халиф, которых проклинают
наряду с другими, как «Алима, зятя Моамедова иАпукера и Увера и
У мара и Талтаха и Апупокрея Садкийского». Проклятия
направляются и на «нарицаемую Кору, сиречь все писание Моамедово» и на его
содержание, характеризуемое в различных подробностях, часто столь же
фантастических. Реального, соответствующего действительности представления
ни об истории ислама, ни о его учении эти сведения, конечно, не давали.
Несмотря на резкую полемику, какие-то струи исламофильства
просачивались и в Московию и в Белоруссию. Красочную фигуру представляет
в этой среде «выезжий из Литвы» Ивашка Пересветов, талантливый
публицист, /которого можно сопоставлять с Максимом Греком или Юрием Кри-
жаничем. Возникавшие одно время сомнения в его действительном
существовании и теперь не вполне заглохли, но все же есть основания признать
его исторической фигурой. С исламом и турками он мог познакомиться
лучше кого-либо другого во время своих полуавантюрных скитаний на
Балканах. Он три года служил при дворе «угорского короля Януша»,
иначе говоря у турецкого вассала Иоанна Запольи (1526—1540), потом
у «волошского» воеводы Петра, даже у короля чешского. Около 1536 г.
он переехал в Московию, действуя главным образом как знаток военного
и оружейного дела. Около 1548—1549 гг. он поднес свои сочинения Иоанну
Грозному, рекомендуя в них использовать для правительственных и
бытовых реформ пример Турции и мусульман. Конечно, когда в основе своих
трактатов он ссылается на то, что «Магмет-салтан рече сеитам своим и
пашам и молнам и обызам», то хотя он и обнаруживает здесь знакомство
с такими представителями мусульманства, как сейиды, муллы и хафизы,
видеть в этом прямую цитату едва ли возможно: Мухаммед Завоеватель

Предыстория русской арабистики
21
для него только идеал правителя, около которого концентрируются его
собственные государственные теории. Все же знания ислама у него
отрицать нельзя; при всей идеализации он вернее отражает действительность,
чем яростный полемист Максим Грек.
Пересветов в своих взглядах в эту эпоху был не одинок; находились
и другие лица, признававшие за исламом .право на существование. Беглец
в Литву середины XVI в. еретик Феодосии Косой учил, что веры
одинаковы— и христианская, и мохаммеданская, и всех языков, «вси людие
едино суть у бога, и татарове, и немцы и прочие языцы». По-видимому, он
пользовался большим успехом; приведенное им сопоставление помогает
нам понять, почему обличавшие его с негодованием говорили, что «восток
развратил диавол Бахметом, запад — Мартином немчином, а Литву —
Косым». Что теории Пересветова 'находили сочувствие у некоторых групп
современников и потомков, об этом говорит появление его «Сказания»
и IB Никоновской летописи XVI .в. и в «Хронографе» второй редакции
1617 г. Даже веком позже, уже на закате Петровской эпохи, Посошков,
автор «Книги о скудости и богатстве», рекомендовал вслед за
Пересветовым позаимствовать из исламского законодательства все, что может
принести пользу России.
Как бы посредине между Ивашкой Пересветовым и Максимом Греком
во взглядах на ислам стоит третий выдающийся публицист XVI в.,
известный Андрей Курбский, бежавший из Москвы в 1563 г. и умерший в Литве
в 1583-м. И для него ислам с (носителями его — арабами и турками — был
предметом не только теоретического интереса, по-видимому достаточно
глубокого, но и материалом для практических выводов и литературных
образов. Свою «Историю флорентийского Собора» он начинает периодом:
«Егда же умножишась антихристовы стайники на земле Срацыне,
псевдопрофита Магмета чествующие, мало же последи возшумеша окрест ходящие
турцы безбожные. ..».
При естественно отрицательном отношении к исламу тем не менее
иногда Курбский ставил его выше некоторых христианских современных
учений. В письме Константину Острожскому по поводу одного близкого
ему еретика он восклицает: «Новый Магмете! И еще прегорший в догма-
тех своих скверных о Христе, нежели Магмет! Бо и Магмет в Алкоране
таковых о Христе и о Родьшей его хулений не полагает, но сполу неяко
исповедует». Эта вполне основательная ссылка находит параллель в обна-~
руживающемся стремлении восходить в известной мере до
первоисточников, правда, на греческом языке: занимаясь Иоанном Дамаскином,
Курбский переводит и его «Прение христианина с сарацином».
Такое стремление дойти до более авторитетных источников об исламе
несколько позже вызывает своеобразные экспедиции. Один питомец.
Островской Академии на Волыни в начале XVII в. «потщався даже во,
Аравию», то есть ездил, вероятно, в Сирию или Палестину за
полемическим трактатом против мусульманства известного Федора Авукарщ.

22
Очерки по истории русской арабистики
(Абу Курры), младшего современника Иоанна Дамасюина. Вернувшись
с греческим текстом «Книги... противу различных еретиков, иудей же и
ерацын», он перевел его в 1611 г. на русский язык. Оба эти автора,
и Дамаскин и Абу Курра, жившие в арабской среде, конечно, знали ислам
несравненно лучше позднейших византийских писателей и, несмотря на свой
полемический задор, не позволяли себе фантастических искажений. Однако
наибольшим распространением в Москве пользовались обыкновенно
последние.
Тем не менее, в связи ли со струей туркофильства, в связи ли с
расцветом могущества Турции, но Московская Русь за весь период XVI—
XVII вв. проявляет повышенный интерес к Оттоманской империи, а под
влиянием этого — к вопросам ислама и его истории. Переводная
литература постепенно находит свой путь не только из Византии, но и с Запада.
По известному сборнику Мартина Крузия «Turcograecia», изданному
в Базеле в 1584 г., переводятся отрывки о христиаиско-мусульманских
отношениях в Малой Азии, сохранившиеся в рукописях XVIII в. Большое
распространение получает в Московской Руси переведенная с польского
в конце XVII в. анонимная «Повесть о турках», которая, кроме сведений
об их происхождении и завоеваниях, говорит и об их обычаях, религии,
войске, положении невольников-христиан. Особенно интересует наших
предков такая книга, как «Двор турецкого султана» Старовольского,
первого биографа Коперника. Она была напечатана в Кракове в 1646 г.,
а уже в 1649 г. привезена из Польши дьяком Григорьем Кунаковым;
в конце XVII в. она была переведена еще пять раз. Знали наши предки
и различные, часто апокрифичные сборники переписки турецких султанов
как с польскими королями XVII в., так и с Леопольдом Римским и
германскими государями в то же время.
Интерес к Турции часто вызывал, естественно, интерес и к связанным
с нею арабским странам. В конце XVII в. становится известным
«описание царства Алгерийского и Тунетанского», т. е. Алжира и Туниса.
Имена точно передают латинский оригинал, помещенный в приложении
к сборнику 1634 г., напечатанному в Лейдене: «Turcici Imperii status.
Accedit de regno Algeriano atque Tunetano commentarius». Тогда же
проникает к нам описание Палестины Анселыма Краковского, которое появилось
на латинском языке в 1512 г., было переведено на польский в 1595-м,
с него на русский — в XVII в.; привлекает внимание очень известное
на Западе описание путешествия Николая Христофора Радзивилла во
Святую землю; параллельно с латинским и польским оригиналом в конце
XVII в. оно известно уже и на русском языке. Таким образом, наряду
с многочисленными «хождениями» своих местных паломников читатели
Московской Руси располагают и некоторыми «перегринациями» западных
пилигримов в Палестину.
К этому времени и более общие представления об исламе, его основателе
и последователях Московская, как и западная, Русь получала из много-

Предыстория русской арабистики
23
численных источников. Переводы, главным образом с латинского и
в меньшей мере с польского, начались еще со второй половины XV в.
сперва в Новгороде, а затем и в Московской Руси. С одним из памятников
Запада русская литература познакомилась, правда, тоже через греческую
передачу. В Макарьевских «Четьих Минеях», переведенных с греческого,
в одной рукописи начала XVI в. под 31 июля имеется «Сказание о сра-
цынской вере», относительно автора которого говорится: «Начало сей
книзе изложено бысть от латынянина Риклада, сущу ему бывшу в чину
учителя по закону срачиньскому и паки возвративщюся ему к своей вере
латыньстей». Оно принадлежит доминиканину, путешествовавшему по
Востоку, Рикольдусу де Монте Круцису, и было переведено с латинского
на греческий язык уже в XIII в. По-латыни оно называется «Confutatio
legis latae Saracenis a maledicto Mahumeto», но оригинал был написан
по-итальянски. Вероятно, из западных легенд о Мухаммеде — беглом
кардинале — какими-то путями проникали и в Россию представления о связи
Мухаммеда -с римской церковью. В шедшей с Запада известной сказке
о Бове-королевиче, рукописи которой начинаются с XVI в., герой
отказывается уверовать «в латинскую веру и бога Ахмета».
С конца того же XVI в. большой популярностью начинает пользоваться
переведенная с польского еще при жизни автора (впервые в 1564 г.)
«Хроника» Мартина Вельского (ум. в 1575 г.), где помещено
специальное известие о Мухаммеде. Оно попадает и в другие произведения, между
прочим в полемический Супрасльский сборник 1578—1580 гг.,
направленный против евреев, протестантов и мухаммедан; пятое место занимает
там отрывок «С кронику полского о Махмете, от кого он и яко и яким
обычаем к тому пришел, закон бесурманский турком зложил»,
восходящий к хронике. В начале XVII в. статья оказывается в «Хронографе»
так называемой второй редакции 1617 г., с несколько другим
подзаголовком: «О Магмете волхве и еретике, его же срачины пророка нарицаху»,
и к ней делается особое дополнение: «А то з русских книг списано о том
же Махмете». В последний памятник включаются и другие западные
произведения, между прочим любопытное «Сказание -о месте Медийском,
идеже глаголют гробу быти Магмета прелестника». Составлено оно якобы
в Риме; автор рассказывает, что в 1493 г. «некто (муж римлянин, именем
Людовик, а по нашему Логгин» из Венеции направился в Египет, побывал
в Каире, а затем в Медине и Мекке. В этом Людовике следует видеть
известного путешественника Лудовика ди Вартема, побывавшего в Аравии.
Именно в этом рассказе приводится широко распространенная в
средневековой Европе легенда о железном гробе Мухаммеда в «медийском
мизгите», который держится в воздухе «прицеплен магнитом каменем».
Вторая легенда рассказывает о голубе, которого Мухаммед приучил искать
зерна у себя в ухе и выдавал за беседующего с ним Духа божия. Оба
повествования относятся к той литературе об исламе, которая пышно
разрасталась на Западе и не имела никаких корней на Востоке.

24
Очерки по истории русской арабистики
Переводные западные повести XVI в. доставляли обыкновенно
сведения не лучшего качества. Какая-нибудь «История о Мелюзине
королевне» или «Повесть о римском цесаре Оттоне» показывали, правда,
читателю мало знакомые страны — Египет, Сирию, даже Индию,
изображали борьбу христианских государей Европы с турецким и египетским
султаном, нередко с «царем аравийским». Однако все это обыкновенно
рисовалось в фантастических тонах — из повести о римском цесаре
Оттоне, например, переведенной с польского на русский в 1677 г. и
восходившей к французскому изданию XVII в., обитатели Москвы узнавали,
как герой повести Флоренс разбивал изображение Мухаммеда; такого
изображения, конечно, никогда не существовало в действительности.
Во второй половине XVII в. на грани петровского времени струя
западных материалов в переводной исламоведной литературе в Московской
Руси оказывается особенно сильно; неизвестное ближе полемическое
сочинение против мусульман переводит «проводник» Посольского приказа
Стахий Гадзаловский, вероятно уроженец юго-западной Руси. Теперь
иногда делаются доступными не только новейшие, но и более ранние
источники. Известный Симеон Полоцкий (1629—1680) переводит с
латинского в конце 1670-х годов отрывки «о законе сарацинстем» из книги
Петра Альфонса, испанского еврея, крещеного около 1106 г., и «Ино
сказание о Махмете» в 29 главах, по очень популярной в средневековой
Европе энциклопедии «Зерцало историческое» Викентия, епископа Бове.
Особый интерес они могли вызывать ввиду разгоравшихся войн с турками.
На Украине в те же годы (1679, 1687) ректор Киево-Могилянской
академии Иоанникий Галятовский выпустил на польском языке несколько
собственных полемических трактатов против мусульман, которые почти
одновременно переводятся на русский язык. Один из них, «Алкоран
Магомета, изничтоженный Кохелетом <Христом>», выдержал в 1680-х
годах несколько изданий в Чернигове, а в русском переводе упомянутого
Гадзаловского был посвящен царям Иоанну и Петру Алексеевичам.
Может быть, эти ранние воспоминания об «Алкоране» и побудили
впоследствии Петра поручить перевод его П. Посникову. Вообще же
Галятовский изображает Мухаммеда в принятых в Европе тонах простым
бесноватым, а мусульман — обольщенными жертвами диавола, которые
осуждены на пребывание в аду. Некоторые из исследователей, впрочем,
находят, что в своем общем сочинении против еретиков «Алфавит» на
протяжении полстраницы Галятовский говорит о Мухаммеде «довольно
верно исторически и содержательно». В эту пору и западная печатная
литература начинает привлекать внимание Московской Руси: в нескольких
списках сохранился перевод взятой из немецкого календаря «Ягана Фохта»
на 1684 год обличительной «Повести о Махмете, о начале учения его и
кончине, от летописцев христианских».
В довольно значительном количестве появляются у нас в середине
XVII в. и некоторые общегеографические своды. Среди них надо,

Предыстория русской арабистики
25
в особенности выделить «Книгу, глаголемую Космография», или
«Космографию 1670 г.», как она иначе называется. Компилятивное
произведение, восходящее частью к известному Атласу Меркатора конца XVI—
начала XVII в., частью к упомянутой «Хронике» Вельского, оно
приобрело очень большую популярность у нас и переписывалось даже на
севере в Холмогорах, которые были крупным культурным центром своего
времени. В нем можно было найти стоявшие на уровне той эпохи
сведения о таких арабских странах, как Палестина, Египет, Вавилон ( =
Месопотамия).
Среди переводов сохраняют свое значение и переводы с греческого.
В московском «Хрисмологионе» при Алексее Михайловиче в 1673 г.
известный Николай Спафарий переводит из греческой книги своего друга
Паиаия Лигарида «О четырех монархиах вселенныя и о ложном пророце
Махмете и о царствии его». Не лишне вспомнить, что Спафарий знал
и арабский язык, который он изучал во время пребывания в
Константинополе.
Все эти примеры слишком отрывочны и случайны, чтобы составить
полную картину; она может послужить в будущем 'благодарной задачей,
которую придется решать совместными усилиями историка древней
русской литературы и арабиста. Однако все приведенное достаточно ясно
говорит, что исламоведные сведения, накопившиеся в Московской Руси,
сами по себе были довольно значительны, но отличались большой
разрозненностью и случайностью, чаще всего представляли полемику против
фантастического, созданного легендой, призрака ислама, который имел
очень мало общего с исторической действительностью. Из этого мутного
источника и черпался основной материал.
Через Византию и славянские страны проникала на Русь и третья
струя арабистических, хотя бы до некоторой степени, материалов,
накопившихся у нас в немалом количестве в допетровское время. Это были
памятники мировой литературы, в какой-то стадии связанные с арабами или
прошедшие арабскую обработку. Переводились они, конечно, не с
арабского непосредственно, а либо с греческого, либо с славянских языков,
очень редко с западных. Живой интерес к ним, как и вообще к Востоку,
особенно обострился под влиянием борьбы с татаро-монголами в XIII—
XIV вв., но многие попали к нам и до этого времени.
В достаточно раннюю эпоху, может быть в первые времена
христианства еще Киевской Руси, стала известна у нас «Повесть о Варлааме и
Иоасафе», в основе восходящая к одной из версий жития Будды, которая
из Индии через пехлевийскую передачу попала к арабам в VIII в.,
получила тогда же христианизированную обработку на грузинском языке.
К греческому переводу начала XI в. восходит славянский,
распространившийся не позже того же времени; отдельные притчи были известны
еще раньше в болгарском переводе. Около 1182 г. Кирилл Туровский
в своих произведениях пользуется различными сюжетами из «Повести

26
Очерки по истории русской арабистики
о Варлааме и Иоасафе» как обиходным и общеизвестным материалом.
На Руси перевод представлен, во всяком случае, рукописями XIII—
XIV вв. и в дальнейшей истории у «ас играл большую роль, вызвав
даже стихотворную обработку отдельных мотивов, как знаменитый «стих
о прекрасной пустыне» у старообрядцев. В 1681 г. эта повесть была
отпечатана в Москве в «Верхней типографии» с гравюрами С. Ушакова,
а Симеон Полоцкий приложил к изданию свою стихотворную обработку
монолога «Иоасафа, в пустыню входяще». В театре Наталии Алексеевны,
сестры Петра I, около 1708 г. шло «представление» о Варлааме и Иоасафе;
даже в XVIII в. 'неоднократно переписывали и переделывали повесть.
Так акклиматизировался «а нашей почве этот восточный цветок,
сохраненный для мира арабской передачей.
Аналогична судьба и второго памятника, ставшего известным на Руси
в столь же раннюю эпоху. Это знаменитый в мировой литературе
животный эпос, сконцентрированный около фигур двух шакалов Калйлы
и Димны, как они названы в арабской передаче. Шедший тоже из Индии,
он стал известен арабам в том же VIII в., а грекам-византийцам в XI в.
Его греческое название «Стефанит и Ихнилат», в славянской передаче
«Увенчанный и Следопыт», отразило неудачную попытку ученого
осмысления арабской этимологии имен. Эти славянские переводы стали
распространяться в XIII в., а русские с XV в.; интерес к памятнику не остывал,
и еще в XVII в. Арсений Суханов во время поездки на Восток искал
исправную греческую рукопись произведения. Как бывало иногда
с одними и теми же арабскими словами, которые в разные периоды
проникали к нам то с Востока, то с Запада в разной форме, так бывало
иногда и с целыми памятниками: когда в XVIII в. стали переводить у нас
с французского «басни мудреца Пильная», едва ли кто-нибудь из
читателей подозревал, что это все прежний «Стефанит и Ихнилат», когда-то
хорошо известный Московской Руси.
Может быть, еще раньше двух предшествующих стало у нас известно
одно из самых древних произведений мировой литературы, где действует
«Синагрип царь Адоров и Наливьския страны», обыкновенно называемое
«Повесть Акира премудрого» или «Мудрость Акерова». Родиной его
является уже не Индия, а Месопотамия, вероятно Ниневия, еще в ассиро-
вавилонскую эпоху VII в. до нашей эры. Арабский перевод связан с
сирийской обработкой и относится все к тому же классическому для
арабской литературы IX в., но интересно, что славянский перевод еще в
домонгольский период Руси был сделан в XI—XII вв. с сирийского языка
без греческого посредства. Славянские рукописи, впрочем, не восходят
раньше XV в., но памятник жил и развивался на нашей почве очень долго:
даже в XVIII в. он был своеобразно осовременен и перенесен в бытовую
обстановку эпохи с «кабинетом», «сенаторами» и пушечной пальбой.
Может быть, с арабами и арабской передачей связан известный
памятник древнерусской литературы «Двенадцать снов Шахаиши», который

Предыстория русской арабистики
27
появился у нас в югославянском пересказе XIII—XIV вв. Родство его
с древней Индией несомненно и по своеобразному эсхатологическому
сюжету и по всему литературному построению, но -непосредственный
восточный оригинал до сих пор не обнаружен.
Изредка и с Запада попадали к нам памятники мировой
художественной литературы, прошедшие когда-то арабскую обработку. Так было
•с «Историей о семи мудрецах», в основе которой лежала индийская
«Книга Синдбада о женском коварстве». На арабском она существовала
тоже в VIII ib.; дальнейшими стадиями в развитии явились
последовательно переводы латинский, польский и русский, который, может быть,
уже в XVI в. проник через Новгород в Москву; известны, во всяком
-случае, рукописи XVII в.
Более мелкие произведения арабской художественной литературы едва
ли доходили до нас в эту эпоху. Все же рукописи XVII в. сохранили
«Премудрого Лохмона издивительные склады и примеры». Это — поздние,
вероятно XIII в., басни мудреца Лукмана, арабского Эзопа, которые и
теперь иногда служат пособием при изучении арабского языка. Попали они
к нам благодаря сборнику известного путешественника Адама Олеария
1696 г.; весьма вероятно, что он пользовался не столько арабским
оригиналом, сколько каким-нибудь персидским парафразом.
Невозможно было бы перечислить все те произведения нашей
старинной литературы, в которых были обнаружены какие-либо отголоски
арабских сюжетов или к которым найдены параллели в арабских источниках.
Вариант «Повести о Басарге», списки которой датируются обыкновенно
XVII оз., найден у египетского историка IX ib. Ибн ал-Хакама. В
связанной как-то с ней былине о князе Глебе Володыевиче, которая была
записана в Архангельском крае, буря заносит корабли «во землю татарскую-
арапскую».
Из других категорий арабской письменности наличие только двух
памятников, восходящих в основе к арабскому оригиналу, установлено
до сих пор в Московской Руси. Оба они относятся к области философии,
оба своим появлением обязаны той среде, которая отражает так
называемую ересь жидовствующих, оба пользовались значительным
распространением в свою эпоху и привлекли внимание исследователей, главным
образом древней русской литературы. Возникновение этой ереси относится
обыкновенно к концу XV в., когда в Новгород с князем Михаилом
Олельковичем приехали из южной России несколько евреев, в числе
которых был известный своей ученостью Схария.
Постепенно отсюда распространился в Москву своеобразный домострой
под названием «Тайная тайных», который иногда уже встарину
называется «Аристотелевыми вратами», хотя в основе оба памятника были,
по-видимому, различны. В форме наставлений Аристотеля Александру
Македонскому этот домострой давал ряд практических указаний насчет
поведения в семье, в общественной жизни, в государственной практике,

28
Очерки по истории русской арабистики
сопровождая их большим количеством медицинско-биологических данных.
Философу Греции он был приписан, как часто случалось, только для
большего веса, а на самом деле возник на арабской почве, может быть
в Сирии, уже около VIII—IX вв., вернее в X—XI вв. Еврейский перевод
XIII в., основанный на более краткой арабской редакции, послужил
оригиналом для русского, бывшего в немалом ходу, судя по рукописям, до
половины XVI в. Возник он даже, по-видимому, в XV в. в южной России,
может быть в Киеве, но его хорошо знал и Стоглавый собор и Курбский;
в XVII'в. книга была в библиотеке патриарха Никона, а в
многочисленных отрывках вошла в третью редакцию «Хронографа» и в различные
смешанные сборники.
Более определенно удалось установить оригинал второго не менее
популярного произведения, которое проникло на Русь при содействии той же
среды. Оно было известно как «Логика Авиасафа», и в этом еврейском
эквиваленте имени «Абу Наср» удалось П. К. Коковцову без особого
затруднения открыть знаменитого философа X в. ал-Фарабй.
Неразгаданным остался вопрос, почему оригиналом произведения на самом деле
оказался не его трактат, а первая, посвященная логике часть сочинения не
менее знаменитого философа ал-Газалй «Макасид ал-фаласифа»
(«Стремления философов») с некоторыми отрывками из «метафизики». В основе
славянской версии лежал один из еврейских переводов, вероятно начала
XIV в.
Таков был фонд арабистических материалов, которым в далеких
отражениях располагала Московская Русь к началу петровского времени.
Количественно он, быть может, оказывался не слишком малым: здесь были и
арабские слова, входившие составным элементом в русский язык, и
отдельные сведения историко-культурного, исламоведного и бытового характера,
и, наконец, цельные произведения, непосредственно или косвенно связанные
с арабской литературой.
К этим трем линиям следовало бы присоединить еще «научную» —
конечно, в том смысле, как это понималось в ту эпоху.
Создавая свою науку, Московская Русь привлекала не только антично-
византийскую традицию, но в известной степени и арабскую, что заметно,
например, в области астрономии или астрологии. В так называемой
«Космографии жидовствующих» отражена астрономическая система арабско-ис-
панского ученого ал-Битруджй (около 1200 г.); вероятно к арабским
источникам через еврейское посредство восходят и астрономические таблицы,
так называемый «Шестокрыл». В научном отношении и эти и другие
аналогичные произведения стояли так высоко, что XVII век уже не
поднимался до уровня космографических представлений
жидовствующих.
Попадала к нам иногда через западную передачу и арабско-еврейская
медицина. В рукописях XVII в. часто встречается «Лечебник врача Изаака,
что был царя Соломона сын и оставил книгу врачебную о рассуждении

Предыстория русской арабистики
29
уринном и отпустил ту книгу в арапскую землю. . . И то разумел един
мастер, ему же имя Константин мних из горы Кассион и перевел его с
греческого языка на латинский». Арабист теперь без труда узнает в этом
памятнике арабский оригинал произведения известного врача-философа Исхака
ибн Сулеймана (около 900 г.), а в переводчике — знаменитого Константина
Африканского (ум. в 1087 г.), монаха монастыря Монте Кассино,
прославившегося своей ученостью. Однако все такие материалы сохранились
отдельными мозаичными кусочками, и каких-нибудь полных переводов
научных произведений, связанных в основе с арабским оригиналом, кроме двух
названных, до сих пор не обнаружено. Точно так же материалы всех трех
основных разобранных нами категорий попадали не прямо из арабского
источника, а кружным, иногда очень сложным путем, который налагал свой
отпечаток и крайне редко давал возможность представить арабскую основу
хотя бы с приблизительной отчетливостью.
Эти сведения проникали на Русь без участия зарождающейся в Европе
научной арабистики, первые проблески которой там относятся еще к XVI в.
Только одно очень крупное имя в самой ранней истории западной
арабистики приобрело у нас в литературе большую популярность, хотя и не по
той линии, которая нас интересует.
Это был знаменитый уроженец острова Майорки каталонец Раймунд
Люллий (1235—1315). У нас познакомились с ним тремя веками позднее,
чем он жил, и знали его, конечно, не как основателя каталонской
литературы, не как крупного знатока арабской литературы, с легкостью писавшего
по всем ее канонам, наконец и не как организатора первых высших школ
с преподаванием арабского языка, а только как автора философско-мисти-
ческого трактата о «великой науке». Большое количество рукописей XVII в.,
в которых сохранился русский перевод, говорит о широкой популярности
у нас этого сочинения Раймунда Люллия, распространявшегося даже
в крестьянской среде; по-видимому, правы те исследователи, которые
находят, что «взгляды его оставили заметный след в истории русской мысли».
Увлеченные им почитатели находились в самых разнообразных слоях.
С Москвой оказался связанным и несчастный фантаст из Бреславля Квирин
Кульман, сожженный в Немецкой Слободе в Москве в 1689 г.; через
ориенталиста А. Кирхера (1602—1680) он познакомился с учением Люллия,
и проповеди «великой науки» довели его до печального конца. Увлекался
Люллием и расколоучитель Андрей Денисов. Жестоко пострадал за
приверженность к нему уже в начале XVIII в. гомилет Иоаким Богомолевский,
который предпринял даже специальное путешествие на родину Люллия,
остров Майорку, и три года (1705—1708) посещал Майорканскую
академию. По возвращении оттуда он несколько лет (1709—1714)
профессорствовал в Московской духовной академии, но затем был сослан в один из
северных монастырей. Возможно, что все такие поклонники Люллия
получали некоторое представление и о роли его в арабистике, но их основной
интерес был направлен, конечно, в совершенно иную область.

30
Очерки по истории русской арабистики
Московская Русь XVI—XVII вв. не создала своей научной традиции
в арабистике; не создала она и базы для этого в виде рукописных
собраний. Одно время высказывалось предположение, что библиотека Иоанна
Грозного, богатая различными сокровищами, обладала и редкими
восточными рукописями. Однако ближайший анализ давшего повод к этому
известия показал, что речь шла об одном случайно перехваченном у казанцев
сочинении. Не было в эту эпоху и планомерного преподавания восточных
языков.
Нужда в практических переводчиках-толмачах с арабского в
Московском государстве, может быть, иногда и чувствовалась, но сравнительно
редко; случаев пользования им было всегда меньше, чем турецким и
персидским языками. Посредниками во всех таких случаях оказывались, судя
по называемым иногда фамилиям, как например Келмет Алешов или Шебан
Шапчюрин, представители непосредственно связанных с нами восточных
народностей. Знавшие арабский язык иногда все же встречались. Когда
при Алексее Михайловиче в середине XVII в. приезжал в «Московию» со
своим отцом, патриархом Макарием Антиохийским, сирийский араб Павел
Алеппский, ему в шутку предлагали остаться переводчиком в Посольском
приказе, хотя там был какой-то человек, знавший и арабский. В списке
языков, с которых последний переводил, фигурирует не только арабский, но и
«египетский»; под ним, вероятно, надо подразумевать, как и в других
случаях, египетский диалект арабского; возможно, что свои знания этот
переводчик приобрел во время путешествий. Появлялись изредка и более
оригинальные фигуры. Тот же Павел рассказывает о беседах с одним русским
воеводой, правившим последовательно в Кашире, Коломне и Серпухове, по
происхождению арабом из Дамаска, который попал в плен к полякам во
время турецкой войны (1618—1622) и оттуда бежал в Московию, где
достиг своего высокого сана. В Оружейной палате в ту же эпоху долгие годы
работал живописцем какой-то «Савка Яковлев, арап новокрещенный»;
прозвище это едва ли случайно и, вероятно, говорит о его происхождении. Он
был не одинок: одновременно с ним упоминается и Остафьев Марк
(«Марчка»), родом араб.
При дворе московских государей XVII в., наряду с карликами и шутами,
часто фигурируют в качестве потешного и декоративного элемента арапыг
арапки и арапчата. Как и в более поздние времена, едва ли это были арабы,
а скорее представители черных африканских племен.
С произведениями, посвященными России, тех немногих литературно
образованных арабов, которые приезжали в Москву в XVI—XVII вв.,
каши предки не могли, конечно, познакомиться. Описания их путешествий
создавались обыкновенно уже после их возвращения на родину и к нам,
в наши собрания, не попадали. Так, осталось неизвестным не обнаруженное
полностью и до сих пор стихотворное описание путешествия антиохийского
патриарха Иоакима, приезжавшего в 1586 г. при Феодоре Иоанновиче
в связи с вопросом об учреждении патриаршества. Только XIX век позна-

Предыстория русской арабистики
31
комил нашу науку с замечательным описанием путешествия патриарха Ma*
кария при Алексее Михайловиче. Все же русские люди могли видеть его
арабскую подпись под грамотой о введении партесного пения в России
в связи с Собором 1666—1667 гг.
И в эту эпоху и позже наши предки могли получить совершенно
отчетливое представление о состоянии арабской схоластической традиции, если
бы обратились к своим соседям, находившимся под влиянием
мусульманской культуры: поволжским татарам, среднеазиатским бухарцам, народам
Северного Кавказа. У них арабский язык продолжал жить в науке, как
латынь в средневековой Европе, и литература на нем продолжала
развиваться в своеобразных, если не творческих, то традиционных формах. Но
этим ни в Московской, ни позже в петровской Руси никто еще серьезно
интересоваться не мог: и Восток, страны мусульманской культуры, и Запад,,
представленный Россией, тогда плохо знали друг друга и не могли достичь
взаимного понимания. Только изредка деятели, выходившие из среды
мусульман, накладывали позже некоторый отпечаток на преподавание и
практически переводческое или типографское дело, как семья Хальфиных в
Казани XVIII и первой половины XIX в.; точно так же еще в начале XIX в.
отражал педагогическую практику в своих учебниках арабского и
татарского языка тобольский протоиерей Гиганов, работавший с одним бухарцем.
И значительно позже, из аналогичной мусульманской среды, но пройдя уже
очень сложную школу, вышел первый декан Факультета восточных языков,
в С.-Петербургском университете А. К. Казембек.
Несмотря на такие отдельные случаи, все же надо сказать, что арабо-
язычная литература у мусульманских народностей России даже и в XIX в.
не интересовала сколько-нибудь серьезно нашу профессиональную науку:
арабский язык на Северном Кавказе, например, с которым приходилось
сталкиваться ежедневно и в мирной и в военной обстановке, считался
уделом одних переводчиков-практиков из военных или местных жителей, и
внимание на бытовавшую здесь литературу стали обращать лишь после
Октябрьской революции.
Такой своеобразный отрыв теории от практики и науки от рядом
протекавшей жизни затруднил использование тех преимуществ относительно
арабистических материалов, которыми наша страна обладала сравнительно
с Западной Европой: научная традиция в арабистике у нас сложилась
значительно позднее. Происходило это медленно: первые признаки движения^
еще случайные и разрозненные, заметны лишь в петровское время.
ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Когда Петр I непосредственно знакомился с Западной Европой,
научная арабистика выше всего стояла именно в той стране, которая особенно
его привлекала. Расцвет голландской школы в XVII в. выдвинул две
крупных фигуры — Эрпения (1584—1624) и Голия (1596—1667), которые

32
Очерки по истории русской арабистики
стали классиками всего последующего развития арабистики до XIX в.
Связь голландцев с Англией обеспечила и в последней преемственность
научной традиции и университетского преподавания до наших дней.
Наряду с Эриением и Голием скоро стало имя Варнера (1619—1665),
основателя «Legati Warneriani», положившего начало знаменитому лейденскому
собранию рукописей, которое помогает и теперь голландцам оставаться
в первом ряду крупных международных предприятий по арабистике.
Немалую роль сыграло и создание солидной типографской базы, неуклонно
совершенствовавшейся с XVII по XX век.
Петр во время своего пребывания в Голландии едва ли мог обратить
внимание на эту сторону культуры. Однако, если свести воедино
разрозненные упоминания о его востоковедных предприятиях, связанных хотя бы
косвенно с арабистикой, они захватят настолько широко почти все линии,
что иногда может возникнуть предположение, не руководствовался ли он и
здесь планомерной системой. Обыкновенно отдельные начинания
вызывались практическими потребностями государства, но они приобретали
совсем не те масштабы, как в Московской Руси, касались таких сторон, о
которых раньше не думали.
Впервые теперь мы слышим о попытках регулярного обучения
восточным языкам; в первую очередь для этого привлекается восточная
схоластическая традиция. В январе 1716 г. издается сенатский указ «о выборе
в Москве. . . пяти человек молодых. . . для посылки в Перейду при
посланнике г. Волынском для учения языкам турецкому, арабскому и
персидскому. ..». Имело ли это предприятие какие-нибудь следствия, в частности
относительно поминаемого здесь арабского языка, сказать трудно за
отсутствием каких бы то ни было дальнейших указаний, однако в XVIII ib. при
нашем резиденте в Персии встречаются лица с русскими фамилиями,
знавшие персидский язык. Возможно, что они были связаны с этим
начинанием. Самое мероприятие для Петра не было случайным: аналогичный
сенатский указ издается в 1724 г. о посылке в Царьград «ради обучения
турецкого языка из шляхетства несколько из молодых людей. . . летами
в тринадцать или четырнадцать. . . при посылки брегадира и гвардии
маэора Румянцева». Об арабском языке на этот .раз речи нет.
Значение сохранившейся на Востоке традиции Петр сумел оценить и
для чисто научных предприятий, тоже впервые осуществленных при нем.
Отправляясь по Волге в Персидский поход 1722 г., он посетил развалины
Болгар на Волге и велел списать и перевести пятьдесят надгробных
надписей арабских, татарских и армянских. Исполнителями этой работы были
Ахун Кадырмамет Сюнчалеев, слободский переводчик Юсуп Ижбулатов
и армянин Иван Васильев. К сожалению, эта первая у нас в своем роде
эпиграфическая экспедиция по результатам далеко не соответствовала ее
важности. Самые памятники постепенно исчезли, русский перевод надписей
был опубликован Лепехиным только в 70-х годах XVIII в., арабский текст
только в первой половине XIX в. пытались восстановить по плохим ко-

Предыстория русской арабистики
33
пиям Клапрот и Березин. Арабских надписей .в этом собрании было около
двух десятков, датированных временем между 670/1271 и 742/1342 гг.
Для какой цели предназначал Петр эти снимки, сказать, конечно,
трудно; вероятно для его разраставшейся Кунсткамеры. Среди всяких
«куриозитетов» она содержала, между прочим, предметы и монеты с
восточными надписями, равно как отдельные восточные рукописи и книги.
Именно Кунсткамеру мы имеем право считать родоначальницей ряда
академических собраний, которые с первых десятилетий XIX в. постепенно
превратились в самостоятельные музеи.
Представителем восточной схоластической традиции, хотя бы в
известной мере, выступает один близкий Петру деятель, бывший молдавский
господарь Дмитрий Кантемир (1673—1723), отец известного русского
сатирика. Он сопровождал Петра в его Персидском походе и по его
инициативе явился организатором первой у нас типографии с арабским
шрифтом. В этой пловучей типографии на Волге был набран турецкий
манифест Петра от 15 июля 1722 г.; он оказался, по-видимому,
единственным произведением, выпущенным из ее станка, которое прошло для
арабистики так же бесследно, как и эпиграфическая экспедиция. Позднейшие
случаи применения арабского передвижного шрифта для сплошного набора
нам известны только через 50 лет с лишком после этого, в конце 70-х
годов; в тех «подносных» листах, которые в 30-х годах печатались при Анне
Иоанновне по случаю приезда персидских посланников, арабский шрифт
был гравирован. И каталог арабских монет Кунсткамеры в 1745 г. был
напечатан без применения шрифта.
Инициативе Петра, вероятно, обязана своим происхождением и
большая работа Кантемира, посвященная Турции и исламу. В латинском
оригинале она носила название «De religione et statu Imperii Turcici», но ее
содержанию более соответствует русское заглавие в переводе И. Ильинского:
«Книга систима или состояния мухаммеданския религии»; перевод был
напечатан в Петербурге в 1722 г., и первые 12 глав труда посвящены
истории Мухаммеда. Свои знания ислама и восточных языков Кантемир вынес
из Молдавии и Турции. Они были несравненно выше тех, что
обнаруживали в хронографах и полемических трактатах византийцы, хотя уйти от
влияния их полностью он, конечно, не мог. Его книга не чужда тех
греческих измышлений, которые хорошо известны нам по московской
полемической литературе еще XVI в., но все же она основана преимущественно
на мусульманских, обыкновенно не старых источниках, хотя, как
выражались критики XIX в., «вообще наполнена баснями».
Интерес Петра к исламу не мог быть случайным и в связи с его
политическими планами и долголетними войнами с Турцией. Об этом говорит и
то, что в 1716 г. по его распоряжению был напечатан в Петербурге первый
полный перевод Корана. Долгое время он приписывался тому же Дмитрию
Кантемиру, но в 60-х годах прошлого столетия Пекарский установил, что
он принадлежит Петру Посникову. Этот «доктор Падуанского универси-
3 И. Ю. Крачковский, т. V

34
Очерки по истории русской арабистики
тета» представляет одну из любопытных фигур петровского времени,
богатого красочными типами; работа над Кораном была, однако, для него
случайной. Перевод сделан на основе первого французского перевода Дю Рие
(1647); о том, что он далеко не удачен, говорит даже и заглавие:
«Алкоран о Магомете, или закон турецкий». В тексте количество недоразумений
очень велико, но значение самого факта от этого не умаляется. И его
нельзя считать случайным, тем более, что к первой же четверти XVIII в.
относится еще другой, основанный на Дю Рие перевод, который
сохранился в рукописи и вышел из иной среды.
Если остановиться на этих примерах, можно предполагать, что для
Петра была ясна одинаково важная роль в области арабистики восточной
схоластической традиции и западноевропейской науки, которые он умело
привлекал в соответствующих случаях. Постепенно уже в его эпоху
начинает сказываться перевес в сторону последней. Довольно долго еще
тяготеет представление о том, что для создания востоковедных кадров
необходимо перенесение центров их подготовки в области с восточным
населением, хотя бы и вдали от очагов теоретической науки. Лейбниц,
разрабатывая проект университетов, рекомендовал учредить один из них, между
прочим, в Астрахани как представительнице Востока. Проект, как
известно, не осуществился ни в общем плане, ни в частностях. Быть может,
далеким отражением его оказалось то, что Астраханское главное народное
училище, основанное в 1788 г. и преобразованное в гимназию в 1806-м,
было одним из первых учебных заведений, где регулярно, наряду с
другими восточными языками, сохранялось преподавание и арабского. Для
него в роли первого директора нашелся даже ориенталист-практик, грек по
происхождению, Д. А. Агафи (ум. в 1795 г.). По словам официальных
бумаг, он был членом Падуанской и Пизанской академий и одно время
путешествовал по Востоку, даже в Индии. В училище он преподавал все
три языка — арабский, персидский, турецкий.
Практические тенденции в области востоковедения не заслоняли в
петровское время необходимости теоретического обучения востоковедным
дисциплинам в основных культурных центрах государства. В 1703 г. в Москве
открыл нечто вроде гимназии известный пастор И. Э. Глюк (1652—1705),
знаток еврейского языка, ученик гамбургского ориенталиста Эдзарда
(1629—1708); он через два года умер, но школой некоторое время
заведовал магистр философии Иенского университета Иоган Вернер Паузе
(1670—1735), впоследствии первый переводчик в Академии наук. Среди
других предметов для желающих [Предлагалось, между прочим, обучение
еврейскому, сирийскому и халдейскому языкам. Характер его нам ясен,
ибо оно предлагалось «в пользу всем охотникам феологских сладостей»,
иначе говоря, служило главным образом для библейско-экзегетических
целей, как и везде в эту эпоху на Западе. Об арабском языке в перечне речи
нет, но вероятно и он фигурировал в тех размерах, как другие
семитические, ибо полноценный богослов-экзегет в это время был немыслим без

Предыстория русской арабистики
35
его знания. Это мы еще увидим несколько позже на примере одного из
русских семитологов той эпохи, Симона Тодорского.
Экспедиции в Сибирь, планомерное начало которым было положено
Петром, изредка доставляли материалы и по арабскому языку, главным
образом в восточной традиции. В 1716 г. в Данциге был заключен
контракт с доктором Д. Г. Мессершмидтом (1685—1735), питомцем Халле,
где он, между прочим, изучал и арабский язык; ему поручалось описание
Сибири, в частности и в лингвистическом отношении. Он начал свою
работу в 1721 г., продолжал ее семь лет и закончил уже после смерти Петра
в 1728 г. Его описание и дневники увидели свет только частично через
160 лет в работе В. В. Радлова «Сибирские древности» (1888),
большинство же лингвистических материалов и до сих пор разбросано в рукописях
по различным собраниям, главным образом Ленинграда. Основное
внимание он уделил, конечно, бытующим в Сибири разнообразным языкам, «о,
например, татарский занимает среди них видное место. Востоковедные
познания Мессершмидта высоко ценил крупный ориенталист его времени
Г. Я. Кер, но, вероятно, они носили практический характер. Арабский
язык представлен в его материалах довольно скудно, только каким-то
списком названий животных — «Nomina animalium Arabico-Persico-Tattarica-
Latina» — и образчиками арабских письмен; специальное исследование их,
быть может, откроет какие-нибудь детали.
Попытка насадить научную арабистику связана с деятельностью
Петра и, во всяком случае, с основанием Академии наук; развитие ее
падает уже на первые десятилетия после смерти основателя. В составе
«первого призыва» академиков находился молодой историк-энциклопедист, имя
которого и до сих пор часто поминается в науке как осно1воположника
ложной теории норманского происхождения Руси, — 3. Т. Байер (1694—
1738), ученый с обширными, хотя не всегда глубокими познаниями
разнообразных восточных языков. Немало времени он посвятил синологии, в
области которой оставил много громоздких, частью переводных, частью
компилятивных трудов. Как все ориенталисты той эпохи, он был знаком
с большинством семитических языков, а среди них и с арабским;
учителями его в последнем были датчанин Калленберг, или Каллиус (1694—
1760), чудаковатый пропагандист миссионерских идей, и араб-дамаскинец
Саломон Негри (ум. в 1729 г.). В своих исторических трудах о первом
походе русов на Константинополь, в работах по Кавказу и Ближнему
Востоку, впервые у нас выдвигая значение для истории России восточных
материалов, Байер пользовался иногда арабскими источниками в меру их
доступности в ту эпоху. Выдвигал он по обыкновению того времени и
арабские этимологии — известное в начальной истории России имя Дир он
толковал как титул, производя его от арабского дийар — дома, область.
В его работах уже в первых томах академических изданий был применен
арабский шрифт, правда еще не в виде подвижного набора, а
деревянного клише отдельных слов и начертаний. Со смертью Байера слабая
3*

36
Очерки по истории русской арабистики
струя арабистических интересов в Академии наук заглохла «а долгие
годы.
Обстановка государственного управления после Петра ни в какой мере
не способствовала деятельности приглашенного с января 1732 г.
переводчиком Коллегии иностранных дел Г. Я. Кера (1692—1740). Знакомый
гораздо основательнее Байера с ближневосточными языками, он был
серьезным арабистом, учеником того же Саломона Негри; с его именем
связаны два очень важных открытия в истории арабской культуры,
сделанные еще до переезда в Россию. Он первым в Европе на анализе 18
монет в 1724 г. дешифрировал арабский куфический шрифт, показав, что это
лишь разновидность обычного арабского письма, а не особый шрифт, как
думали до того. Им же было установлено происхождение арабских цифр из
Индии — факт, значение которого в истории науки по достоинству было
оценено только гораздо позже. И после переезда на север он продолжал
неустанно трудиться. Приглашенный iB Академию для разбора
нумизматических коллекций в 1735 г., он оставил два тома не вполне законченного,
за смертью, громадного каталога — первый серьезный труд в своей
области; в нем было положено начало изучению двух особенно существенных
для нас отраслей ' восточной нумизматики: так называемых куфических
монет, занесенных в эпоху торговых сношений с мусульманским Востоком,
и монет джучидских, чеканенных в пору господства Золотой Орды. Кер
сумел оценить значение многих важных для нашей истории и культуры
источников, которые вошли ib полный обиход науки значительно позже.
С чагатайского он переводил «Родословное древо тюрков» Абу-л-Газй,
а незадолго до своей смерти читал в конференции Академии наук
латинский перевод астрономических таблиц Улугбека, составленных в
Самаркандской обсерватории.
Оказавшись в России, Кер обнаружил здравое понимание задач
нашего востоковедения: он заботился и о создании кадров и об организации
научной работы. Уже с июня 1732 г. у него учились восточным языкам
шесть студентов, присланных из Славяно-греко-латинской академии
в Москве. Однако сама Коллегия иностранных дел плохо понимала
значение этого мероприятия и упорно обращала студентов в рассыльных.
Тщетно Кер подавал многочисленные заявления и протесты, доказывая,
что изучение восточных языков требует некоторого количества времени и
регулярных занятий, — на это не обращали внимания. Два студента были,
правда, посланы впоследствии в Персию, но прочие четыре в январе
1737 г. подали заявление с просьбой освободить их от изучения восточных
языков, для которых они чувствуют себя непригодными. Так и
закончилась эта попытка, а между тем она составляла только одну часть
обширного плана, намеченного Кером в 1733 г. в замечательном проекте
«Академии или Общества восточных наук и языков в империи Российской».
По своему времени этот проект был не менее значителен, чем известный
уваровский проект «Азиатской академии» 1810 г. В нем Кер касался

Предыстория русской арабистики
37
вопроса подготовки научных работников и практических деятелей на
Востоке, говорил о создании необходимых учебных пособий, намечал
широкий план исследовательских работ, с большой настойчивостью
подчеркивая важное значение «документов», содержащихся в «историях» арабских,
персидских, турецких и татарских, для государства Российского. И эти все
часто очень здравые мысли никакого следа не оставили: даже самый
проект был потерян и открыт только академиком Френом в 1821 г. Между
тем он являлся вполне удачной по своему времени попыткой синтеза
теории и практики в востоковедной работе, которая стала осуществляться
планомерно почти через два века. Все стремления Кера не встречали
никакой поддержки в окружающей среде; не подозревая его выдающихся
знаний и заслуг, на него смотрели, говоря словами той эпохи, как на
«чудака, почитавшего выше всего свою восточную ученость». Хирея в
обстановке непонимания, он рано кончил свою неудачно сложившуюся жизнь,
не оставив серьезной традиции в русской арабистике. Гениальному
русскому ученому Михаиле Ломоносову его идея была близка, и, может быть,
не случайно в плане помеченных им для себя работ и проектов в черновых
записях Ломоносова стоит «ориентальная Академия».
Не могли достичь большего успеха, чем Кер, и те немногие семитологи,
которые оказывались связанными с еврейским языком в духовных
академиях. Преподавание его началось здесь рано: уже с конца 30-х годов
XVIII в. оно поминается систематически и непрерывно. К 1760 г.
относится «доношение» ректора Киевской духовной академии архимандрита
Давида об улучшении преподавания восточных языков в Академии; на
первом месте здесь стоял, конечно, (Древнееврейский. Одним из ранних
представителей его в Киевской духовной академии с 1738 г. был
оставивший немалый след в русской литературе своего времени Симон Тодорский
(1700—1754). Он провел ряд лет за границей и занимался в Иене у
известного семитолога X. Б. Михаэлиса (1680—1762). Как всем питомцам
этой школы, ему не был чужд и арабский: в его наследии сохранилась
очень любопытная рукопись Корана, возникшая в конце XVII в. среди
так называемых литовских татар. Она содержит текст с интересным
переводом отдельных частей на белорусский язык арабским шрифтом, один из
немногочисленных памятников этой своеобразной литературы,
представленной только у нас.
Тридцатые годы XVIII в. показывают, что толчок, данный Петром
различным областям востоковедения в достаточной мере разнообразными,
хотя и не связанными между собой начинаниями, продолжает еще по
инерции сказываться. Из Сибири известный историк Г. Ф. Миллер
(1705—1783) высылает в Сенат снимки с надгробных надписей и
различные «вокабулярии», среди которых татарский язык занимает по-прежнему
важное место. В те же годы занимался почему-то собиранием арабских и
турецких рукописей адъюнкт Академии наук, профессор «политики,
морали и элоквенции» Готлиб Фридрих Вильгельм Юнкер (1702—1746),

38
Очерки по истории русской арабистики
впоследствии почетный член Академии. Он был известен своими
латинскими и немецкими стихами «на случай», над которыми одни
подсмеивались, а другие считали опытами, молодого тогда, тонического
стихосложения. В заседании Академии 4 ноября 1738 г. даже рассматривались
неизвестно кем составленные «русоко-арабские вокабулы», содержавшие
536 слов на 7 листах.
К 40-м годам и этот слабый интерес глохнет. Когда в 1742 г. генерал-
лейтенант Соймойов из Оренбурга писал о намерении направить в
Петербург для усовершенствования в татарском языке обнаружившего большие
успехи в нем «сына ссыльного» Матвея Котельникова, то Академия наук
ответила, что за смертью Кера в ней «ни одного азиатским языкам
искусного человека не осталось» и никакого руководительства она предоставить
не может. Восточной схоластической традицией местные деятели стараются
в меру (возможности пользоваться. Так, в Самаре для первого
члена-корреспондента Академии наук, известного П. И. Рычкова (1712—1777),
Махмуд Абдрахманов составляет «реестр арабским наукам», иначе говоря,
научным произведениям на арабском языке, которые, по его словам, могут
быть получены из Бухары. В общем, итог связанных с Петром начинаний
20—30-х годов, которые могли бы послужить основой нового этапа в
нашей востоковедной и арабистической науке, оказался печален. Наступает
перерыв в начавшемся движении, и надо ждать почти полвека, чтобы
опять отметить иногда в отдельности интересные, но по-прежнему
разрозненные и случайные факты в истории нашего востоковедения и
арабистики.
Одинокие, проходившие бледной тенью фигуры арабистов с Запада
продолжали изредка появляться в нашей истории на всем протяжении
XVIII в., но ученого масштаба Кера среди них больше не было. В
Петербурге нашелся питомец известной тогда лейденской школы арабистов,
венгерец по происхождению, врач Гйонгйоси (1707—1763); он был большим
приятелем известного историка, близко связанного с Академией наук,—
А. Шлецера (1735—1809). Шлецер по первоначальному образованию был
ориенталистом и приехал в Россию с мыслями о путешествии на Восток.
Хотя Френ впоследствии относился сдержанно к его познаниям в
арабском языке, но Шлецер в молодые годы много беседовал с Гйонгйоси
о всяких арабистических сюжетах, как рассказывает в своих
воспоминаниях. Может быть, когда-нибудь девять томов восточных манускриптов,
оставленных Гйонгйоси, поведают о характере его занятий.
Единственный раз в екатерининское время была сделана попытка
создать у нас серьезную школу востоковедения в связи с предположением
об образовании при молодом Московском университете богословского
факультета. В 1765—1766 гг., по распоряжению Екатерины Синоду, были
направлены за границу несколькими партиями двенадцать семинаристов,
которые «в пользу государства высших обучатися могли наук и восточных
языков, не выключая и богословия». Для поездки вполне основательно

Предыстория русской арабистики
39
были выбраны страны, в которых востоковедная наука стояла высоко
с XVII в. — Голландия и Англия, и примкнувшая к ним позднее,
в XVIII в., Германия. Руководителями оказались крупнейшие фигуры
того времени: в Лейдене Иохан Якоб Схультенс (1716—1778), один из
представителей династии, которая в течение века занимала кафедру;
в Оксфорде Иохан Ури (1724—1796), венгерец по происхождению,
который и до сих пор известен арабистам благодаря его каталогу восточных
рукописей Бодлеяны в Оксфорде, не замененному доныне более новым;
наконец, в Геттингене знаменитый И. Д. Михаэлис (1717—1791),
незадолго до того составивший инструкцию для экспедиции датчанина Кар-
стена Нибура (1733—1815), которая начала эру в изучении Аравии.
Командированные, наряду с такими предметами, как богословие,
церковная и всеобщая история, занимались в первую очередь еврейским языком,
но, зная установку всех трех названных ученых, можно не сомневаться, что
они получили основательную подготовку и в арабском. Выбор молодых
людей был сделан удачно, и руководители давали очень похвальный отзыв
об их занятиях и успехах. Первая группа вернулась в Россию в 1772 г.,
последняя — в 1775-м; некоторым были произведены испытания в особой
комиссии из представителей Синода и Академии наук, которые вполне
подтвердили отзывы заграничных ученых. Однако мысль о богословском
факультете к этому времени заглохла, и ученики крупнейших семитологов
были распределены по случайным кафедрам. Большинство их умерло в
молодых годах; немногие все же оставили некоторый след в истории нашей
культуры, но не в той области, для которой специально готовились «на
пользу государству» больше семи лет.
Востоковедение занимало во второй половине XVIII в. солидное
положение во всей Западной Европе; возможно, что на него обращали
внимание и другие русские, учившиеся временно за границей. Есть, например,
основания предполагать, что Радищев и его товарищи, жившие в Лейпциге,
были близко знакомы с «мучеником арабской литературы», знаменитым
эллинистом и арабистом И. Я. Рейске (1716—1774), пропагандировавшим
самостоятельное научное значение истории арабской литературы, большим
неудачником в жизни. Изредка и в Москве продолжали делаться
индивидуальные попытки насадить семитологию. Ректор университетской
гимназии, питомец Тюбингена, Иоганн Матиас Шаден (1731—1797) в 50-х
годах в своей программе предлагал: «Естьли найдутся которые восточным
языкам еврейскому и халдейскому учиться, и оных древности рассмотреть
пожелают, то он им не только в филологию руководство тех восточных
языков, но и особенно наставление в языках еврейском и халдейском
преподаст».
Арабский язык со второй половины XVIII в. уже систематически
появляется в программе общеобразовательных школ. Едва ли не раньше
всего он фигурирует среди четырех «азиатских языков» в Астрахани,
может быть не без влияния старого проекта Лейбница, сперва в школе для

40
Очерки по истории русской арабистики
солдатских детей с 1764 г., преобразованной в народное училище в 1788 г.,
а затем и в гимназию в 1806 г. Можно думать, что преподавание здесь не
прекращалось, так как именно с Астраханью связана первая известная нам
арабская грамматика Скибиневского 1810 г., оставшаяся в рукописи.
Понимание всей важности государственного значения арабского языка
в правительственных сферах той эпохи проявляется иногда вполне
отчетливо. Екатерина в своем указе 27 сентября 1782 г. «Комиссии о
учреждении народных училищ» специально обосновывает преподавание арабского
вместе с татарским и персидским в школах «тех губерний, которые лежат
к стороне татарской, персидской и бухарской», так как от арабского «все
в той стороне употребляемые диалекты имеют свое происхождение и
посредством его можно будет завести лучших переводчиков во всех сих
языках, нежели до сего времени мы их имеем».
Политические причины часто оказывались на различных явлениях
в области нашего востоковедения во второй половине XVIII в., «о
арабистика не всегда стояла впереди. В связи с русско-турецкими войнами
70-х годов первым языком, преподавание которого с 1777 г. нашло себе,
хотя и временно, место в Московском университете, оказался турецкий;
этим же, вероятно, объясняется и выход в свет в 1776 и 1777 гг.
последовательно в Петербурге и в Москве (переведенной с французского турецкой
грамматики. Оригиналом ее послужила изданная в Константинополе
грамматика И. Б. Гольдермана (1694—1730), достаточно хорошо известная
историкам тюркологии как одно из немногих произведений раннего
полиграфического искусства в Турции. Переводчиком был студент Р. Габлицль,
давший перевод en regard с французским текстом. С арабистической точки
зрения она очень важна для историков типографского дела как первое
у нас крупное произведение, в котором был применен в широком масштабе
арабский передвижной шрифт. Имела она и одно косвенное следствие
в истории нашей науки: она послужила первым толчком, который направил
в область востоковедения интересы мальчика П. Савельева (1814—1859),
впоследствии одного из наших крупнейших нумизматов и основателя
Археологического общества, автора солидных арабистических работ.
О высоком развитии типографского дела в конце XVIII в. с
применением восточных шрифтов говорит другое предприятие, непосредственно
связанное с арабистикой: петербургское издание текста Корана.
Предполагая распространять Коран среди мусульманского населения России,
Екатерина надеялась использовать его сообразно своим политическим
целям и в войне с турками. Отправляя первое издание для библиотеки
Геттингенского университета, она писала 6 мая 1788 г. своему
корреспонденту, доктору Циммерману, из Царского Села: «Кажется, что дая него
нет лучше места; прошу вас послать его туда вместе с первым известием,
которое вам сообщу о успехах над турками». Адресату эта мысль была,
по-видимому, понятна, и в своем ответе от 29 июля 1788 г. он, между
прочим, пишет: «Естьли сия война <с турками> продолжится таким образом,

Предыстория русской арабистики
41
как принц Наосау ее начал обоими гребными судами, то скоро надобно
будет напечатать в Петербурге новое издание Алкорана».
Шрифт, отлитый на основе письма одного из крупных мусульманских
каллиграфов того времени, представлял образец, недосягаемый для
западной типографской техники, по отзывам заграничных специалистов.
В том же письме Циммерман сообщал: «Из прилагаемого при сем
печатного листочка <№ 120 «Геттингенских ученых известий» 1788 г.> ваше
величество изволите усмотреть, каким образом профессор Хейне в Геттин-
гене дал знать публике о великолепном издании Алкорана, коим угодно
Вам сделать подарок библиотеке сего славного Университета. Вашему
величеству не противно будет узнать, что аравийское книгопечатание
петербургских художников по красоте своей признано превосходнейшим
всего изданного в Европе и даже в Англии». Отзыв исходил от
авторитетного лица, основателя геттингенской школы классической филологии
X. Г. Хейне (1729—1812), знакомого и с арабским языком, как и его
современник — эллинист И. Я. Рейске. Издание, повторенное за 11 лет
(1787—1798), по-видимому, шесть раз, приобрело большое
распространение среди европейских ученых и вызвало ряд печатных откликов; его по
достоинству оценили такие видные арабисты, как Сильвестр де Саси
(1758—1838) во Франции или Шнурер (1742—1822) в Германии.
«Петербургский Коран» быстро стал наряду, если не вытеснил их, с мало
доступными и редкими изданиями Марраччи и Хинкельмана конца
XVII в. Для самой России, где арабистов еще не было, его роль
ограничилась тем, что шрифт, переданный около 1812 г. в Казань, послужил
основой для широко распространенных в XIX в. и у нас и на Востоке
«казанских» изданий Корана; только очень медленно, уже ik началу XX в.,
этим образцам стали подражать мусульмане других стран, сперва в Крыму
и Турции, а затем в Египте и Индии.
Потребность в знаниях о Востоке и арабской культуре в России той
эпохи, несомненно, чувствовалась. Насколько она оказывалась сильно
в некоторых областях, видно хотя бы по тому, что в конце XVIII в. были
напечатаны два новых перевода Корана, уже несравненно более высокого
достоинства, чем посниковский. Будучи переведены не с подлинника, они
относятся не столько к истории арабистики, сколько к истории русской
культуры, но в этой области иногда играли очень видную роль. Довольно
отметить, что именно перевод М. И. Веревкина (1790), выдающегося
переводчика и крупного литератора своего времени, доставил Пушкину,
как установлено авторитетным исследованием, основной материал при
работе над «Подражаниями Корану».
Аналогичные факты не единичны: уже с этого времени переводы
арабских произведений, правда еще не с подлинника, начинают становиться
жизненным элементом нашей литературы. Показательно, что одной из
первых книг, прочитанных Горьким, был перевод «1001 ночи»,
напечатанный в 1796 г. в Смоленске. Это было не самое раннее появление знамени-

42
Очерки по истории русской арабистики
того мирового памятника на русском языке. Россия, как и вся Западная
Европа, познакомилась с ним впервые в полном объеме благодаря
французскому переводу Галляна (1646—1715), который в свою очередь был
переведен у нас. Первое издание с именем Филатова вышло в Москве в 12
частях в 1763—1771 гг. Об успехе его можно судить по тому, что за сорок лет
оно было повторено еще четыре раза (1776—1784, 1789, 1796, 1803).
Коран и «1001 ночь» были, в сущности говоря, единственными
крупными памятниками арабской литературы, с которыми наши предки
в XVIII в. могли познакомиться целиком в сравнительно близкой
передаче. Круг их чтения по арабистике этим не ограничивался. Даже
самостоятельными изданиями, а еще чаще в различных журналах появлялись
отдельные сказки, обыкновенно в той или иной мере связанные
с «1001 ночью». С этого времени становятся популярными у нас
знаменитые приносящие несчастие «туфли Абу Касима»: сказку печатает и
«Покоящийся трудолюбец» в 1784 г., и через десять лет «Библиотека
ученая, економическая, нравоучительная. ..», и даже в 1850 г. «Сын
отечества». Иногда сказки и легенды назывались переведенными с арабского;
относительно «Истории о Дакианосе и семи спящих» все в той же
«Библиотеке ученой, економической, нравоучительной» за 1793—1794 гг.
в примечании определенно сказано: «Сия повесть переведена с арабской
рукописи», но фактически они восходили обыкновенно к европейскому
источнику, чаще всего французскому, как, например, «Сказка об арабском
царевиче Шехере или обретенное царство любви» (1784), «Золотой прут,
восточная повесть» (1782). Последняя оказывается типичной аллегорией,
изданной анонимно М. М. Херасковым (1733—1807), с изображением
iß масонском стиле странствований души. Реже переводчик упоминал
немецкий оригинал, как сделано в «Новых ежемесячных сочинениях» (1795),
где помещен «Омар, повесть аравийская». Количество этих аллегорий,
сказок и повестей, равно как разнообразных «анекдотов азиатских» и
«басен восточных», было очень велико; многие из них в своем западном
прототипе часто лишь мистифицировали арабским происхождением: на
самом деле это был ставший популярным самостоятельный жанр
«восточных апологов», особенно процветавший во Франции, где им любил
пользоваться Вольтер. У нас он встретил живой отклик, и оригинальные
«восточные повести» стали одним из наиболее излюбленных жанров нашей
литературы в конце XVIII и начале XIX в., выдвинув даже своего рода
специалистов, как известный А. П. Бенитцкий (1780—1809). Только
в 20-х годах прошлого века популярность их начинает тускнеть не без
влияния «восточных повестей» Сенковского, уже непосредственно
восходивших к арабскому оригиналу. В конце XVIII ib. подзаголовок «перевод
с арабского» приобретает особую популярность и в других областях:
вспомним, что он сопровождает даже знаменитую оду Державина «Фе-
лица» в первом издании 1782 г., конечно ни в какой мере не связанную
с арабскими материалами,

Предыстория русской арабистики
43
Переводились в екатерининское время не одни только
беллетристические произведения — повести и апологи, басни и анекдоты; довольно
значительно было количество переведенных тогда же, особенно с
французского, разнообразных сочинений по исламу или путешествий в
ближневосточные, в частности арабские страны. Среди 'последних изредка, по
традиции Московской Руси и петровского времени, появлялись и
оригинальные произведения. Известный «странствователь» В. Г. Григорович-
Барский (1701 —1747) во »время скитаний изучил арабский язык настолько,
что, по его словам, мог «по нужде» на нем изъясняться. Его «Записки»,
чрезвычайно важные во многих отношениях, были опубликованы впервые
как раз в это время (1788).
Одновременно с «ими вышли в свет два друпих произведения из той же
«серии» русских путешествий, возникшие уже в совершенно иной среде.
Они принадлежали моряку М. Г. Коковцову (1745—1793), родному
прадеду нашего известного семитолога П. К. Коковцова (1861—1942). Будучи
морским офицером, он провел много лет в Средиземном море и
участвовал, между прочим, в знаменитом Чесменском сражении (1770). Выйдя
в отставку флота бригадиром в 1785 г., он вскоре опубликовал при
содействии известного издателя Ф. О. Туманского отрывки из своих
дневников и вдумчивые наблюдения в двух отдельных книгах: «Описание
Архипелага и Варварийского берега, изъявляющее положение островов, городов,
крепостей, пристаней, подводных камней и прочего» (1786) и
«Достоверные известия о Алжире, о нравах и обычаях тамошнего народа; о
состоянии правительства и областных доходов, о положении Варварийских
берегов, о произрастаниях и о прочем» (1787). Основанные на
непосредственных впечатлениях, они обнаруживают некоторое знакомство с
арабским языком и до сих пор остаются важным источником для
характеристики Алжира и Туниса этой эпо>хи. Во французской науке нашего
времени, только теперь с ними познакомившейся, они получили высокую
оценку специалистов по истории Северной Африки.
Мусульманские паломничества этой эпохи оставались, конечно,
неизвестными для русских читателей даже в том случае, когда были
запечатлены письменно. Только в 1862 г. в Казани были изданы «Путевые
заметки двух Хаджиев. . . 1751 и 1783 года».
Заслуги переводчиков екатерининского времени в области арабистики
и востоковедения вообще особенно велики, и едва ли не первое место среди
них занимает упомянутый уже М. И. Веревкин (1733—1795), автор первой
«академической» биографии Ломоносова. Если указания некоторых
источников, что он переводил и с восточных языков, сомнительны, то
совершенно определенно известно, что еще в 1758 г. он предлагал ввести
в Казанской гимназии преподавание татарского языка, хотя фактически
это осуществилось только в 1769 г. Из его собственных трудов перевода
Корана (1790) и капитальной работы Д'Оссона о «законоположении
магометанства» (1795) достаточно для благодарной памяти о нем. А ведь

44
Очерки по истории русской арабистики
кроме этого ему принадлежат еще десятки томов и среди них 22 части
такой полезной серии, как «История о странствиях вообще по всем краям
земного круга, сочинение Прево», изданной известным Н. И. Новиковым
(1782—1787), которая служила первым серьезным чтением не одному
М. И. Глинке.
С немецкого переводили реже, но и в таких случаях иногда попадались
полезные даже теперь книги, как современная событиям «История о
возмущении Али бея против Оттоманской Порты с различными новыми
известиями о Египте, Палестине, Сирии, Турецком государстве, також
о путешествиях из Алеппо в Бальзору» (перевод А. Алексеева 1789 г.).
Интерес к арабам чувствовался несомненно в достаточно широких
кругах той эпохи; иначе было бы трудно объяснить, почему ib Калуге в 1787 г.
печатается переведенная с французского брошюра «Краткое
повествование о аравлянах» или журнал «Лекарство от скуки» в 1786-м помещает
статью «Современник Карлу Великому Аарон Рашид», а «Приятное и
полезное препровождение времени» в 1797 г. приводит ряд исторических
анекдотов в виде «Выписки из арабского манускрипта»; выписка восходит
к немецкому источнику, «о фамилия известного русского переводчика по
моде того времени передается на арабский лад одними согласными
(И. Тмквск). Редактор «Библиотеки ученой, економической,
нравоучительной. . .» П. П. Сумароков, волею судьбы закинутый в Тобольск и
пытавшийся насадить там журналистику, несомненно интересовался вопросами
арабской культуры. В отделе «Достопамятные деяния и сказания
знаменитых людей новейшей истории» он за двухлетнее существование своего
журнала поместил статьи: «Абу Иосиф, музульманский законник, живший
в начале девятого столетия», «Абу Ганифа, славнейший законник
правоверных мусульманов, родился в 699 году по Р. X.», «Абу Ригаи, астроном
мусульманский в XI ст.», «Мезуе, врач Калифы Ватек Биллага». Однако и
другие журналы в 90-х годах живо откликаются на интересы читателей
в области литературы, уделяя некоторое внимание, в частности, так
называемым «маврам». Журнал «Аглая» в 1794 г. приводит знаменитую
«Эпитафию Калифа Абдулрахмана» о счастливых днях в его жизни,
которая сохраняла у нас популярность до времен Толстого и Горького;
«Чтение для вкуса, разума и чувствований» в 1792 г. помещает взятый из
западных источников «Образец красноречия мавров, и пример вступления
речи», где в предводителе христиан Санкции мы узнаем Санчо, который
вел борьбу с мусульманскими владыками Мурсии. Немалое внимание
привлекал, естественно, Коран: «О Алкоране» печатают статьи «Зеркало
света» в 1786 г., «Библиотека ученая. . .» в 1793 г. О популярности
связанных с исламом сюжетов в последней четверти века говорит то, что книжка
«Магомет с Алкораном», выпущенная известным переводчиком и
издателем Петром Богдановичем, за короткий срок выдержала три издания
(1774, 1786, 1792). Сам автор кончил печально: в 1793 г. он был в
административном порядке выслан на родину в Полтаву под надзор, как

Предыстория русской арабистики
45
говорилось в официальной бумаге, «ib безотлучном его там пребывании для
спокойного продолжения трудов, за кои высочайше предназначены
награды».
Такие факты с несомненностью показывают, что во второй половине
XVIII в., особенно в 90-х годах, круг арабистических (интересов
значительно расширялся, увеличивалась и осведомленность хотя бы на основе
попадавших не из первых рук второсортных материалов; однако внимание
к первоисточникам не пробуждалось и, как следствие этого, отсутствовало
непосредственное знакомство с арабским языком или научный интерес
к лингвистическим вопросам. Даже во времена Кера и Байера эти стороны
были в известной мере на большей высоте; в дальнейшем все
ограничивалось обыкновенно, как мы уже видели, отдельными случаями выписок
«вокабул» по каким-нибудь не указываемым источникам. По такой именно
линии отразился арабский язык и в единственном крупном
лингвистическом предприятии эпохи — «Сравнительном словаре всех языков и
наречий», составленном по распоряжению Екатерины II.
Он остается очень типичным памятником догумбольдтовского периода
в языкознании и связан с идеями еще Лейбница, которые продолжали
господствовать во второй половине XVIII в. и нашли свое окончательное
отражение только в знаменитом четырехтомном «Митридате» Аделунга
(1806—1817). Родство языков устанавливалось тогда исключительно на
основе внешнего звукового сходства отдельных слов; считалось, что таким
образом может быть решен вопрос и о «первобытном языке», о делении
языков на различные группы. Единственным условием признается
использование возможно большего количества языков для сравнения,
совершенно независимо от их характера, истории и местонахождения.
Под влиянием идей своего времени среди многих других начинаний
Екатерина на некоторый срок живо увлеклась мыслью о собирании
материалов для такого словаря в грандиозном масштабе. Дело было
поставлено широко, ему был придан характер государственного
предприятия с неизбежным оттенком административно-бюрократических форм. Для
России идея была не нова. Еще в 1773 г. Л. И. Бакмейстер (1730—1806),
бывший тогда инспектором академической гимназии, задумал произвести
сравнение всех языков мира. С этой целью им была разослана в
количестве 600 экземпляров по всем странам небольшая брошюра-анкета
с приложением перевода одного примерного образца на латинский,
арабский, французский, немецкий, русский, шведский и финский языки. Им
было получено около ста ответов различного объема, в том числе полный
перевод на арабский некоего Щепотьева из Константинополя. В 1784 г.
он повторил свою анкету, но, отвлекаемый другими делами, постепенно
охладел к этому сложному, непосильному для одного человека и частных
средств предприятию. Собранные им материалы не пропали и в
значительной мере были использованы в «Словаре», задуманном Екатериной.
Может быть, не без влияния опыта Бакмейстера аналогичной идеей

46
Очерки по истории русской арабистики
прониклась Екатерина, затеявшая в 1784 г. предприятие такого же типа.
Первоначальный фонд доставили материалы, собранные так называемой
второй академической экспедицией (1769—1774) под руководством
Палласа и Гильденштедта. Паллас (1741 —1811) был назначен основным
редактором словаря. Интерес Екатерины к предприятию периодически
падал, но работа продолжалась длительно. Первая часть словаря вышла
в 1787 г. и содержала 285 слов иа 51 европейском и 149 азиатских языках;
в 1789 г. вышла вторая часть, а в 1790—1791 гг. — переработанное по
другому плану четырехтомное издание под редакцией Ф. И. Янковича
де Мириево (1741—1814). В последнем издании было привлечено к
сравнению 279 языков (171 азиатский, 55 европейских, 30 африканских и
23 американских). В нашей области здесь прибавился, между прочим,
арабский язык на Мадагаскаре. Материалы продолжали поступать и
дальше, но печатного отражения уже не получили, как например
образчики йеменско-арабского диалекта.
Арабский язык в основном издании словаря стоит на 85-м месте, вслед
за другими семитическими, как еврейский (81,82), халдейский (83),
сирийский (84); за ним следует мальтийский (86) и ассирийский (87),
т. е. вероятно айсорский. Можно думать, что помещенные материалы
в общем находились на уровне языкознания в Западной Европе того
времени, однако научное значение их, как и всего словаря, было невелико.
В частности, относительно арабского уже современная словарю
иностранная критика отметила смешение древнеарабского языка с новым и
невнимание к многочисленным его диалектам, хотя последнее, как увидим, не
совсем справедливо. Очень основательную и по своему времени
интересную работу посвятил словарю известный современник французской
революции Вольней (1758—1820)—писатель, путешественник и ориенталист.
В области хорошо знакомого ему арабского языка он чутко уловил
влияние турецкой фонетики на информаторов и ряд крупных недоразумений,
объясняемых незнакомством печатавших с языком.
Источники словаря «а основе существовавших тогда изданий
прослеживаются далеко не полно. Уже Паллас и Аделунг жаловались, что
Янкович де Мириево, страдавший ослаблением памяти, не мог сообщить
точных сведений о происхождении использованных им данных. Сам
Паллас в предисловии к своему изданию пишет только, что арабские и
персидские слова были извлечены из рукописных вокабуляриев разных
авторов. Для установления их потребовалась бы кропотливая работа по
изучению относящихся к словарю рукописных материалов, которые
сохранились до наших дней в довольно значительном количестве в
ленинградских собраниях, главным образом в фондах Палласа и Аделунга. Они
показывают, что сбор их был поставлен достаточно широко и в одинаковой
степени учитывал восточную традицию и результаты современной
европейской науки, обыкновенно полагая в основу все тот же состав
намеченных Екатериной 285 слов.

Предыстория русской арабистики
47
С восточной традицией связаны арабские слава в семиязычном
глоссарии — русско-арабско~персидско-мещеряцко-киргизско-хивинско-бу-
харском, который помечен именем «коллежского ассееора Мендиера Бе-
щерина» (по другим передачам — Бекчурина), одного из переводчиков
Оренбургской губернской канцелярии, по происхождению из местных
мусульман. В 1780—1781 гг. юн стоял во главе посольства в Бухару и
собрал некоторые интересные сведения; еще в 1811 г. он упоминается как
70-летний старик, коллежский советник и переводчик посольства в Хиву.
Слова приведены им в двух графах — в арабской и русской транскрипции.
Фамилии других осведомителей говорят, что среди них были и русские;
так в ряду корреспондентов Бакмейстера поминается не известный нам
ближе Щепотьев, сообщавший из Константинополя не только о греческом,
но и об арабском языке. Редакторы принимали меры к получению
материалов из самых разнообразных источников: те же 285 русских слов
были направлены в 1784 г. к патриархам Антиохийскому и
Иерусалимскому с просьбой достать перевод их на абиссинский и эфиопский языки
с разными диалектами.
Не приходится сомневаться, что составители привлекали
существовавшие в то время печатные материалы. В упомянутых собраниях в
нескольких списках встречается небольшая заметка «Язык аравитян
в Йемене и в Кагире»; это сочетание ясно показывает, что она связана
с соответствующими страницами описания известного путешествия
60-х годов XVIII в. Нибура в Аравию. Вероятно по специальному заказу
были собраны «слова арабов мадатаскарских», в количестве тех же
285 выражений: сначала приводится русское значение и параллельно ему
арабское, писанное русскими буквами. Таким образом, обращение к
рукописным материалам должно несколько смягчить упреки критики о полном
невнимании составителей словаря к многочисленным диалектам арабского
языка. Все же, несмотря на это, приходится согласиться с историком
языкознания в России, что научное значение словаря не велико; на
развитие русской арабистики, в частности, никакого влияния он не
оказал.
С тем же направлением в языкознании, которое вызвало
сравнительный словарь Екатерины, связана и единственная, кажется, область
исторической и филологической науки, в которой на всем протяжении XVIII в.
очень часто привлекались арабские слова. Это область всяческих,
достаточно примитивных сравнений отдельных слов и этимологии; они были
в большой моде, и на них часто пробовали свои силы почти все наши
ученые того времени, действуя обыкновенно наивными приемами своей
эпохи.
Научные результаты и здесь были невысоки; едва ли не единственным
оказалось некоторое расширение представлений о связях между
отдельными языками, представлений иногда здравых, но еще чаще наивных или
фантастических. Тредиаковский (1703—1769) в посмертно опубликован-

48
Очерки по истории русской арабистики
ных «Трех рассуждениях о трех главнейших древностях российских»
(1773) повторяет, что «Турецкий язык самое крайнее сходство имеет
с пресловутым восточным языком арапским, а сей с еврейским» — мысль,
которая в своей первой части отражена и в упомянутом указе Екатерины
о народных училищах, а в обычных представлениях сохраняет некоторую
силу и до наших дней. Его младший современник Сумароков (1718—
1777) в статье «О происхождении российского народа» сравнивает слово
«нала», с которым во всех европейских языках обращаются к отцу,
с еврейским «абх», сирийским «абох», халдейским «абба», арабским «аба»,
эфиопским «аби», самарянским «аб», привлекая, таким образом, примеры,
хотя и в не совсем точной передаче, из всех тогда известных семитических
языков. Однако такими сопоставлениями он доказывает, что «копты, ои-
ряне, скифы и цельты произвели свои языки от единого», невольно
вызывая теперь улыбку.
Всякого рода этимологии особенно часто привлекались нашими
историками, начиная еще с В. Н. Татищева (1686—1750). Он сам знал
татарский язык, с которым легко мог познакомиться во время своей
долголетней работы (1734—1741) на Урале, в Оренбурге и Астрахани;
важность востоковедения для России он сознавал вполне отчетливо. В числе
знаний, которые должен приобретать молодой дворянин, Татищев
называет, наряду с «европейскими» языками, «татарский, калмыцкий и
финский», подчеркивая, что «татары и калмыки свои древности имеют»,
в противоположность долго еще господствовавшим взглядам на историю
народов, вошедших в состав России. Вполне понятно, что татарский язык
часто появляется в его этимологиях; иногда он пользуется и еврейским.
Особенно пышно такие «этимологизации» расцветают во второй половине
XVIII в., в ту же эпоху, когда начинает создаваться «Сравнительный
словарь», и в них нередко фигурирует арабский язык. У М. М.
Щербатова (1733—1790) в первом томе «Истории российской» (1770—1791)
любопытны, например, этимологии, связанные с известной легендой об
основании Киева тремя братьями и сестрой. Оказывается, что Щек —
арабское «шейх» или «ших»—старейшина, начальник; Хорев
производится из арабского языка, где «хериф» означает соперника, Лыбедь —
персидское «лебад» — верхнее одеяние, епанча. Точно так же Радим
(откуда радимчане) происходит «по повреждению» от «регим» —
милосердный. Самое интересное в этих этимологиях, пожалуй, их источник,
которым является В. Ф. Братищев, долго живший в Персии в конце
первой половины XVIII в. (1736—1745), сначала как студент при нашем
резиденте, затем переводчик и сам резидент, автор напечатанного в 1763 г.
«Исторического известия» о событиях при Надиршахе в 1741—1742 гг.,
свидетелем которых он был. Такого же приблизительно типа бывали и
другие сравнения с арабским языком, которые нередко встречаются
у историков этой эпохи. Хотя И. Н. Болтин (1735—1792) в своих
примечаниях на историю Леклерка не считает возможным «заключить, что язык

Предыстория русской арабистики
49
русский происходит от арабского», ввиду сходства русского «мою» с
арабским «май» или «мойе» (вода), но тем не менее сам полагает, что «имя
бога любви Лель» может происходить от арабского «лейль» (ночь).
Историк русского языкознания справедливо замечает, что филологические
соображения историков XVIII в. не обнаруживают в этимологиях шага
вперед сравнительно с Тредиаковским и Сумароковым.
На низком уровне оказывались домыслы тех немецких ученых
дилетантов, иногда местных уроженцев, которые действовали в России.
Особенной плодовитостью среди них отличался некий И. Кох (ум. в 1799 г.),
директор учительской семинарии, печатавший свои работы по-немецки и
по-русски. В статье «О некоторых древних названиях словенского народа»,
помещенной в журнале «Растущий виноград» за 1785 г., он доказывал,
что «все европейские языки содержат не малое количество финикийских,
еврейских и аравийских слов», однако его этимологии основаны главным
образом на еврейском языке и в большинстве случаев фантастичны.
В конце 80-х годов он выпустил две отдельные брошюры, посвященные
мнимым египетским иероглифам на самаритянско-еврейских монетах и
«опыту изъяснения сфингов»; они заполнены совершенно фантастическими
зтимологиями на основе арабского языка таких слов, как иероглифы,
халдеи, рубль, копейка и т. д. Крупный немецкий арабист О. Тихсен
(1734—1815), апробацию которого он усиленно стремился получить, при
всей почтительности перед чиновным званием «надворного советника»
Коха, оценивал его теории более чем сдержанно.
Во всяком случае несомненно, что интерес ко ©сем аналогичным темам
в эту эпоху был распространен в читающей публике достаточно широко.
Об этом говорит и появление приблизительно с того же времени еще одной
линии наблюдений, постепенно давшей плодотворные результаты:
выяснение восточных, в частности арабских, элементов в русском языке. Уже
в 1769 г. в сатирическом журнале Василия Тузова «Поденьшина» мы
встречаем сопоставление слов арабских, персидских, турецких и татарских
с русскими. Некоторые из них имеют свои хотя бы косвенные основания,
как арабское «харам» и «храм» или «хаджжи» и «ханжа»; другие носят
характер простого курьеза, как «исмь» — имя, где «легко временем выро-
ниться могло с и сделаться имъ, а потом имя». Насколько вся эта
филология являлась дилетантской и случайной, ясно показывает то
обстоятельство, что, если не считать таких мимоходом делавшихся сравнений или
этимологизации, у нас за весь XVIII век не появилось ни одной печатной
работы или заметки по арабскому языку, не только оригинальной, но
даже и переводной.
Положение исламоведения, истории, отдельных памятников литературы
было все же несколько благоприятнее. В области истории и теории
литературы'наши предки XVIII в. не располагали сколько-нибудь
основательными материалами обзорного типа. Какого они были характера и
достоинства, об этом ясно говорит соответствующий отдел в единственной
4 И. Ю. Крачковский, т. V

50
Очерки по истории русской арабистики
мне известной за этот период обобщающей попытке, в статье «О
стихотворстве», помещенной в журнале М. Хераскова «Полезное увеселение» за
май 1762 г. Она 'Принадлежит совершенно юному тогда С. Г. Домашневу
(1743—1795), впоследствии известному «директору» Академии наук.
Основываясь на французских источниках, автор дал в механическом соеди-
нении краткую характеристику поэзии шестнадцати народов (из них.
четырех восточных: армян, индусов, арабов и китайцев). В отделе
«Стихотворство арапское» он ограничивается следующим:
«Стихотворение изображения и чувствования было арапам известно
во владение Калифы Аарон Рашилда, который насадил в Аравии науки,-
полезные и нужные художества, и ввел на место варварства просвещение.
Писал сам стихи и зделался страшным и почтительным более
преимуществом своего разума, нежели силою. Был современником Карла
Великого.
«Вот два арапских стиха, которых краткость заставляет меня здесь»
вместить. Они мною переведены с французского перевода; а сочинены на
славное злополучие Гиафара Бермесида.
О смертной, трепещи, когда судьбина льстива
Даст вредны прелести свои тебе вкусить:
Узнай, сколь милость нам владык бывает лжива;
На Бермесида зря, страшись щастливым быть».
Случайное замечание об арабах имеется еще в отделе «Стихотворство
гишпанское», которое автор оценивает отрицательно:
«В Гишпании стихотворство никогда не процветало и не было в
почтении. Пустая пышность и один звук слов занимают у них место истинной:
приятности. Оно было туда введено арапами после того, как My ска,
полководец сирского калифы, покорил сие королевство. Славнейший их.
стихотворец был Лоп. . .».
Все известные нам факты заставляют, таким образом, сделать вывод,
что научная традиция в арабистике не могла сложиться в России в
условиях XVIII в. Более того, в первой половине XVIII в. положение в этом
смысле было более обещающим, чем впоследствии, но никакой
преемственности после начинаний Кера не создалось. Помимо общих условий
развития русской культуры в эту эпоху, два частных обстоятельства сыграли,
здесь отрицательную роль. С одной стороны, нигде еще в высшей школе
не существовало систематического преподавания арабского языка (если не
считать традиционных медресе мусульманского населения), а с другой —
отсутствовала основная база научной арабистики — собрания арабских-
рукописей, без которых при слабом еще развитии арабской печати
историко-филологическая работа в эту эпоху была немыслима. Такие
собрания, несомненно, имелись в тех же областях с мусульманским •
населением, но вне своей среды, как мы уже говорили, они внимания не
вызывали.

Предыстория русской арабистики
51
Правда, в 1856 г. появилась в Лейпциге сенсационная немецкая книжка
Юлиуса Альтмана, говорившая о большом количестве арабских и
переведенных с арабского рукописей в различных русских монастырях. Она
осталась неизвестной ученым, но предстабляет несомненную
мистификацию, такую же, как 'принадлежащие тому же автору сборники русских
былин и финских саг, своевременно разоблаченные в специальной литературе.
Больших собраний восточных рукописей нигде в монастырях не было; и
в них, равно как в различных духовных школах до XIX ib., могли
попадаться только отдельные экземпляры, как показывает пример Псковской
духовной семинарии, сохранившей упомянутую рукопись Корана из
библиотеки Симона Тодорского.
В противоположность рукописным, большие нумизматические
коллекции благодаря кладам с восточными монетами, находимым в России, стали
образовываться у нас уже с начала XVIII в. в Кунсткамере Петра
Великого. Разбор надписей требовал также основательных арабистических
знаний, а их тогда было нелегко найти даже в столицах. Единственным
серьезным специалистом оказался Кер, немало над ними потрудившийся;
после его смерти других крупных нумизматов за весь XVIII век не было.
Обладал ли достаточными знаниями, кроме сведений в арабском шрифте,
известный недоброжелатель Ломоносова библиотекарь И. И. Тауберт
(1717—1771), сказать трудно: все же в 1753 г. он давал отзыв об
арабских монетах, доставленных в Академию наук. Не являлся нумизматом
библиотекарь и хранитель Кунсткамеры при Екатерине, однофамилец
инициатора словаря, И. Г. Бакмейстер (ум. в 1788 г.), считавшийся
единственным ориенталистом в Академии наук; знание арабского языка
позволяло ему только поверхностно регистрировать восточные рукописи и
монеты, поступавшие главным образом от экспедиций в Сибирь.
Восточная наука оказывалась здесь бессильной: в 1805 г. некто
И. Верещагин, препровождая в Академию наук арабскую монету,
найденную в Весьегонске Тверской губернии, писал, что никто из «ученых
азиатов» в Астрахани не мог ее растолковать. Между тем, как мы видели,
именно в Астрахани почти все время сохранялось преподавание арабского
языка. В отдельных случаях, когда монеты или вещественные памятники
начинали интересовать представителей власти или знати, за разъяснениями
обращались за границу, чаще всего в Германию, где веком позднее, чем
в Голландии, сформировалась серьезная арабистическая школа. Одним из
таких арбитров изредка являлся упомянутый О. Тихсен (1734—1815),
профессор в Ростоке, который переписывался в 1781—1783 гг. с
академиком химии в Петербурге И. И. Георги (1729—1802) по поводу куфических
монет; все же доступа к систематическому изучению интересовавших его
коллекций и он не получил.
Начало XIX в. произвело коренной сдвиг в нашей науке и, что
особенно интересно, сразу по обоим направлениям — и систематического
преподавания и организации своей рукописной базы. Только в этом периоде
4*

52
Очерки по истории русской арабистики
мы можем установить некоторую преемственность и по отношению к
начинаниям Петра, особенно его Кунсткамере, и первым опытам научной или
преподавательской деятельности начала XVIII в.
Хронологические даты уже с первых десятилетий XIX в. выступают
отчетливо, попытки организации преподавания восточных языков в высшей
школе производятся систематически в нескольких центрах. Последним по
времени в конце второго десятилетия присоединяется к ним С.-Петербург,
однако его большим преимуществом оказывается одновременное создание
сильной рукописно-книжной базы и организация рационально
поставленной исследовательской работы. Петербург быстро становится основным
центром научной арабистики, выдвигает самостоятельную школу и
сохраняет значение важнейшего очага до наших дней. По временам работа
оживляется и в других центрах; соблюдение единой хронологической
последовательности в дальнейших главах оказывается невозможным, и
нередко приходится допускать частичные повторения и перекрестные
ссылки.

>^^y^^^
АРАБИСТИКА В РОССИИ
ВОЗНИКНОВЕНИЕ РУССКОЙ АРАБИСТИКИ
Начало университетского преподавания в Харькове и Казани
Новую эпоху русской арабистики открыл университетский устав
1804 г., который впервые планомерно вводил преподавание восточных
языков в программу высшей школы, уделяя им особую кафедру. Под
«восточными» языками в Западной Европе того времени понимались почти
исключительно семитические, среди которых первое место принадлежало
древнееврейскому. У нас семитологическая традиция корней не имела, если
исключить кафедры в Дерпте и Гельсингфорсе, стоявшие обыкновенно
особняком. Восточными языками у нас считались прежде всего языки близкого
к России мусульманского Востока, и первое место занимал, естественно,
арабский.
Не везде в университетах преподавание утвердилось сразу после устава
1804 г. и не везде оно сохранило непрерывно свою преемственность.
Раньше всего кафедра оказалась замещенной именно там, где она скорее
всего опустела, — в Харькове, не имевшем для востоковедения и тех
слабых основ, которые были в некоторых других центрах. Первым
профессором явился местный пастор И. Б. Бэрендт (1805—1806), как можно
думать, представитель западной семитологической традиции, для которого
арабский едва ли играл самостоятельную роль. Кратковременный и
случайный гость на университетской кафедре, этот первый профессор
восточных языков в России не оставил следов ни в преподавании, ни в науке.
Наступил перерыв почти в четверть века.
Вскоре после Бэрендта, но на Кафедре древней литературы, оказался
крупный немецкий ученый X. Роммель (1781 —1859), который еще в
раннем возрасте познакомился с арабским языком и, по его собственным
словам, уже 15-летним мальчиком чувствовал «громадное богатство этого
неисчерпаемого языка». Ученик семитологов А. Т. Хартмана (1774—
1838) в Марбурге и И. Г. Эйхгорна (1752—1827) в Геттингене, он и
начинал свою работу с исследования «Описания Аравии» у Абу-л-Фиды
(1802), которое было сочувственно встречено самим Сильвестром де Саси*
Однако постепенно он перешел к античной филологии, увлеченный знаме-

54
Очерки по истории русской арабистики
нитым основателем геттингенской школы классиков X. Г. Хейне
(1729—1812). Переговоры Харьковского университета с ним велись
с 1803 г., но только в 1810 -м, под влиянием занятия Наполеоном его
родины— Гессенского герцогства, — Роммель решил переехать в Харьков.
Уже через четыре года, с падением Наполеона, он вернулся «а родину, но
его кратковременное пребывание в Харькове не прошло бесследно, во
всяком случае в отношении его прямой специальности, если не арабистики,
которая для него самого к этим годам отошла на задний план.
Университет все время прилагал усилия к замещению Кафедры
восточных языков. В 1811 г. Советом был избран на нее один из первых по
времени западноевропейских иранистов, автор первой персидской
грамматики и хрестоматии (1805), Ф. Вилькен (1777—1840), впоследствии (1837)
член-корреспондент нашей Академии, известный трудами по истории
крестовых походов (1807—1832) и русско-византийских отношений IX—
XII ев. (1829); он не смог приехать. Дважды Университет обращался
с приглашением к шведскому арабисту Я. Берггрену (1790—1868), и
выбор нельзя не признать удачным. Спутник в путешествиях по Сирии Сен-
ковского, он также занимался у известного маронитского ученого
А. 'Арйды (1736—1820). Его словарь разговорного языка является в
сущности первой серьезной работой по арабской диалектологии; он и
печататься начал у нас в России в 1825 г. под наблюдением Сенковского,
вызвав большой интерес еще до выхода в свет в нашей широкой печати.
Какие-то разногласия с неуравновешенным сотоварищем и редактором
надолго прервали печатание, и оно было закончено через много лет уже
в Швеции в 1844 г. И сам Берггрен, несмотря на приглашения, не
приехал в Харьков, кончив свою жизнь провинциальным пастором на родине.
Усиленное внимание к восточным языкам иногда вызывало,
по-видимому, некоторую реакцию и в университетской среде: П. П. Гулак-Арте-
мовский, открывая курс польского языка в 1819 г., важность внимания
к нему не без некоторой иронии обосновывал, между прочим, тем доводом,
что даже «изучение некоторых мертвых восточных языков в известных
наших учебных заведениях. . . сочтено правительством за нужное».
Кафедра пустовала четверть века, и только в 1829 г. Бэрендта заместил
будущий академик Б. А. Дорн (1805—1881). Шестилетнее пребывание
в Харьковском университете (1829—1836) было для него лишь первым
этапом долголетней деятельности в России — этапом и кратковременным и
тоже, по-видимому, случайным и для него самого и для Университета. Уже
ко времени приезда в Россию он обладал научным знанием большого
количества восточных языков, будучи пионером в изучении некоторых из них,
как например афганского. В Харькове, точно нащупывая потребности своей
новой родины и интересы слушателей, он старался разнообразить свое
преподавание. Уделяя основное внимание по устанавливавшейся у нас
традиции арабскому и персидскому, он вел факультативные занятия не только
по занимавшим первое место в европейских университетах еврейскому и

Арабистика в России
55
-санскриту, но и по турецкому и по эфиопскому. В последней области его
пример остался единственным у нас на весь XIX век; лишь в начале
XX в. эту линию возобновил в Петербурге Б. А. Тураев, не нашедший до
сих пор продолжателей. Научная основательность Дорна и в эти юные
годы не подлежала сомнению, но подходящей почвы для серьезного
преподавания не находилось. Как раз в это время (1833—1836) в Харьковском
университете учился известный впоследствии историк Н. И. Костомаров
(1819—1885). Из отзывов его современников о профессорах мы узнаем,
■что «талантливый Дорн при всех своих способностях едва ли мог вообще
иметь большое влияние на студентов, читая по-латыни восточные языки».
Никаких учеников его по специальности за этот период, действительно, не
известно, и лишь иногда его имя до сих пор связывается с отдельными
объектами рукописных или нумизматических собраний в Харькове и Киеве.
С его переходом в Петербург востоковедение в Харькове навсегда
лишилось официального представителя в Университете: только серьезные
индианисты продолжали встречаться среди профессоров общего языкознания,
и восточная нумизматика изредка находила своих адептов-любителей, среди
которых попадались лица, знавшие и арабский шрифт.
Другой характер приобрела арабистика в Казани, где кафедра была
замещена несколько позже. Первым профессором явился молодой,
приглашенный из Ростока по рекомендации О. Тихсена, двадцатипятилетний его
ученик, будущий академик X. Д. Френ (1782—1851). Его пребывание
в Казани было не слишком долговременным и ограничилось только
десятью годами (1807—1817); оно явилось только подготовкой к его широко
развернувшейся впоследствии деятельности в Петербурге. Путь,
пройденный им в Казани, был очень нелегок во всех отношениях, не исключая и
личной жизни, осложненной дрязгами провинциального города. Однако
именно здесь он превратился из обычного на Западе семитолога-экзегета,
каким приехал из Германии, в первоклассного арабиста, которого в
современной ему Европе решались сравнивать только с Сильвестром де Саси.
Здесь он положил начало своим, создавшим впоследствии эпоху, работам
над арабскими источниками для истории Руси; здесь на богатом материале
он стал расширять свою нумизматическую подготовку, которая вскоре
сделала его не имеющим соперников знатоком.
Основным объектом преподавания Френа за все десять лет в Казани
был почти исключительно арабский язык, для изучения которого со
студентами он пользовался всеми доступными, тогда немногочисленными
изданиями, меняя каждый год комментируемых авторов. С педагогическими
целями он сам в 1814 г. напечатал недавно переданным в Казань
превосходным шрифтом петербургских Коранов XVIII в. две знаменитых
«Ламййи» — касйды с рифмой на л аш-Шанфары и ат-Тугра'й — первое
вышедшее у нас в России издание арабских стихотворений. Наряду с
языком, он систематически с первых лет вел занятия по восточной
нумизматике, главным образом куфической, а потом Золотой Орды, хотя знакомил

56
Очерки по истории русской арабистики
с нею только «успевших». Тех, «кои изъявят желание учиться еврейскому,
раввинскому, халдейскому, сирийскому и другим восточным языкам»,
несмотря на его объявление ib «обозрении» университетского преподавания,,
по-видимому, не находилось.
Быстро и (верно определив задачи, которые ставит перед
зарождающейся арабистикой его новая родина, Френ уже ib казанском периоде
понял неотложную нужду ,в создании молодых специалистов из местной,
среды и в очень тяжелых условиях старался их готовить, можно сказатьг
с первого года. Его энергию не сломило ни отсутствие общего языка со*
студентами, которые плохо владели латинским, ни недостаток пособий,
который он восполнял собственной библиотекой. Он неустанно трудился над.
элементарным образованием, а зачастую и воспитанием своих одиночных-
учеников, вникал во все мелочи их жизни и всячески старался вывести их.
на верный научный путь. Не его вина, что обстоятельства складывались*
неблагоприятно.
Уже в год своего приезда он обратил внимание на даровитого студента.
С. В. Кручинина, который в 1809 г. еще до окончания курса стал его
помощником в занятиях с младшими питомцами Университета. Вступая
в пререкания с начальством, которое чрезмерно строго хотело покарать-
распространенные в провинции увлечения и шалости молодежи, Френ
добился оставления его в Университете и вел с ним специальные занятия
по Корану, но уже 30 июня того же 1809 г. Кручинин умер. Преемника.
ему Френ усмотрел в лице студента Я. О. Ярцова (1792—1861). Он
кончил курс в 1812 г. и принял участие в Отечественной войне. В 1816 г. он
защитил диссертацию о восточных словах в русском языке, после чего год.
пробыл в Персии. Оттуда -он привез ряд выполненных им работ, в числе
которых значился «Свод ал-Корана». Его возвращение совпало уже с
переездом Френа в Петербург, и вскоре за ним последовал и Ярцов в звания
адъюнкта Академии (1818—1819). Однако здесь он оставался связанным-
с Френом недолго, перейдя в Азиатский департамент; работа его пошла
несколько в ином направлении чиновничьей службы. Все же Френ не ошибся
в определении его способностей: впоследствии известный историк Востока
В. В. Григорьев считал Ярцова «одним из первейших у нас знатоков та~
тарских наречий». О серьезности его интересов говорило и небольшое
собрание восточных рукописей, приобретенное после его смерти библиотекой-
Петербургского университета.
Стремясь всячески выискивать возможных кандидатов в востоковеды
среди русской молодежи, Френ старался в то же время использовать
выгодное положение Казани, входя в общение с учеными татарами, в
частности с известной династией преподавателей Хальфиных. Не всегда ему
удавалось внушить им понимание методов научной работы. Когда позже
Френ печатал в Казани чагатайский текст генеалогической истории турков
Абу-л-Газй под наблюдением Ибрахима Хальфина (ум. в 1828 г.), or
получил первый лист исправленным в языке с начала до конца, так как

X. Д. Френ (1772-1851).

Арабистика в России
57
редактор находил, что «у Абу-л-Гази старый слог, нынче лучше
пишут».
В Казани Френ не располагал еще серьезной рукописной базой, хотя
даже путем газетных объявлений старался возбудить интерес к собиранию
и исследованию соответствующих источников. Переезд в столицу позволил
ему быстро обнаружить исключительный талант в работе над рукописными
материалами .и их организацией. С этим переездом научная арабистика
у нас окончательно и твердо стала на свои ноги. В Казани преподавание
арабистики не зачахло, но первоклассных преемников у Френа не нашлось.
Все же со временем нам придется еще говорить о некоторых
специфических чертах в том, что мы можем назвать казанской школой арабистов.
Деятельность в Москве Болдырева и его учеников
Позже двух провинциальных университетов Кафедра восточных языков
была замещена в Москве. Переговоры о приглашении на нее велись уже
в 1803 г., еще до официального ее открытия, с геттингенским профессором
философии и богословия Т. X. Тихсеном (1758—1834), однофамильцем
ростокского Тихсена, учителя Френа. Его приезд не осуществился, и,
может быть, поэтому уже после значительного срока Московский университет
оказался единственным, где с 1811 г. начал преподавание восточных
языков русский профессор А. В. Болдырев (1780—1842). Едва ли кто-нибудь
из русских того времени был так серьезно подготовлен, как он. Еще в
студенческие годы он основательно занимался древнееврейским языком и
перевел какую-то грамматику. Откуда у него возник этот интерес, сказать
трудно. Может быть, в Университете продолжали тлеть какие-нибудь
традиции недавно (1797) умершего Шадена, который за 50 лет до того в
университетской гимназии предлагал обучать желающих еврейскому и
халдейскому языкам. Может быть, играла роль связь с бывшей Греко-славяно-
латинекой академией, преемницей которой явилась в 1814 г. Московская
духовная академия. Восемнадцатый век показал нам, что в духовной школе
еврейский язык не всегда забывался. Во всяком случае, склонности
Болдырева были замечены, и в год окончания им Университета (1806)
попечитель М. Н. Муравьев уже писал, что имеет в виду направить молодого
человека в Геттинген для изучения восточных языков. Посланный за
границу Болдырев прошел серьезную школу семитологии и арабистики в
Германии у И. Г. Эйхгорна (1752—1827) и несколько лет изучал языки
мусульманского Востока в Париже у А. Сильвестра де Саси (1758—1838).
Под влиянием первого уже в 1808 г. он издал в Геттингене на основе
английской работы В. Джонса (1746—1794) текст двух муаллак — свой
первый текстологический труд. Пребывание в Германии в связи с
наполеоновскими войнами осложнялось все сильнее и сильнее; одно время
Болдыреву грозила даже непосредственная опасность, но все же ему удалось
переехать во Францию и провести ряд лет в Париже. Симпатии его
склонялись именно к французской школе, и в его работах по общему языко-

58
Очерки по истории русской арабистики
знанию заметны следы влияния языковедческих теорий Сильвестра де
Саси. Быть может, не без его воздействия они оставались популярными
в Московском университете и при следующих поколениях ученых.
Значительно позже, вспоминая 1837 год, известный историк литературы
Ф. И. Буслаев писал: «Я избрал себе отделение славяно-русское. Давыдов
дал мне для изучения так называемую „Общую грамматику" известного
французского филолога Дю-Саси в немецкой переделке Фатера, с
дополнениями из немецкого языка. Эту книгу я перевел всю сполна и добавил
грамматические подробности Дю-Саси и Фатера русскими и церковно-сла-
вянскими. Мой перевод был одобрен факультетом для напечатания, но
остался в рукописи».
Болдырев пробыл за границей пять лет и, вернувшись в 1811 г., начал
впервые планомерное преподавание восточных языков в Университете.
Главное внимание он обращал на арабский и несколько позже персидский
языки. На первых порах им преподавался и еврейский, равно как история
евреев и еврейские древности. Постепенно с выходом в свет собственных
пособий по двум первым он сосредоточился почти исключительно на них.
Заняв новую кафедру, он сразу понял необходимость создания пособий
на русском языке, и это дело заполнило всю его жизнь. Работа его в этом
направлении увенчалась успехом. Подготовляя с трудом и энергией
впервые в Москве типографскую базу с полным арабским шрифтом, он начал
с литографированных учебников и постепенно перешел к печатным как
в области арабского, так и персидского языков. Все существовавшие у нас
до Болдырева арабские грамматики или представляли буквари невысокого
типа, как работы Гиганова (1802), или оставались в рукописи, как
переводная грамматика Скибиневского (1810); и в том и в другом случае они
распространялись в очень ограниченной среде. Болдырев впервые дал
пособие, которое считалось с достижениями науки того времени и в двух
изданиях (1827, 1836) разошлось, без преувеличения, по всей России.
Основанная на фундаментальном своде его учителя Сильвестра де Саси,
грамматика очень сжата, но достаточно удовлетворительна по своему
времени для начинающих: она сохранила свое учебное значение до выхода
в свет обширного «Опыта» М. Навроцкого (1867). Еще большую роль
сыграла составленная им «Арабская хрестоматия», тоже выдержавшая два
издания (1824, 1832); в последнем она была дополнена удобным для
начального пользования словарем. Ставя себе исключительно педагогические
цели, Болдырев привлек существовавшие в его время издания, в первую
очередь хрестоматию и другие работы того же Сильвестра де Саси,
распределив материал достаточно последовательно в порядке трудности.
Хрестоматия встретила довольно строгую критику со стороны представителя
петербургского востоковедения того времени, ираниста Шармуа, тоже
ученика Сильвестра де Саси. В рецензии выражалось главным образом
сожаление, что составитель ограничился только печатными материалами и не
дал никаких новых текстов на основе рукописей. Это было совершенно

Арабистика в России
59
-справедливо, но в Москве не существовало никаких источников такого
порядка; пользование же петербургскими собраниями, вероятно,
представлялось для автора затруднительным. Хуже было то, что Болдырев не
проявил должного внимания к текстуальной точности, и отрывки, изданные
им, не всегда стоят на должном уровне, особенно важном для учебного
пособия. И тем не менее надо признать, что значение «Арабской хрестоматии»
Болдырева в истории нашей науки очень велико. Будучи первым опытом
в своем роде, она давала вполне достаточный выбор текстов для
университетского преподавания, главным образом из области изящной
литературы, и оставалась в ходу больше сорока лет, до появления классической
хрестоматии В. Гиргаса и В. Розена (1875—1876), а приложенный к ней
словарь при всех, тоже неоднократно отмечавшихся, недостатках был
вытеснен из школьного употребления только словарем Гиргаса (1881).
Хрестоматия сыграла свою роль и в другой, более широкой сфере.
Включая довольно значительное количество мелких рассказов и повестей,
она доставляла очень удобный материал для переводов, которые усиленно
публиковались в различных, главным образом московских, журналах и
альманахах того времени как самим Болдыревым, так и его учениками.
В этом смысле совершенно ясно ее воздействие на развитие яркого
«ориентализма» русской литературы 20—30-х годов; прав в своем недавнем
исследовании Л. Гроссман (1941), который в отношении Лермонтова к
культуре Востока усматривает прямые следы деятельности Болдырева,
обосновав свою мысль вескими соображениями. При всем различии научных
темпераментов Сенковского и Болдырева, при отсутствии у последнего острого
литературного таланта, теперь можно считать установленным, что
восточная струя вливалась в нашу литературу 20—30-х годов не только бароном
Брамбеусом, но и московскими ориенталистами. Иногда здесь можно
проследить непосредственную связь, вызывавшую очень быстрые отклики.
В «Полярной звезде» за 1825 г. Сенковский поместил восточную повесть
«Деревянная красавица» в переводе с «татарско-адербайджанского», а уже
в апреле того же года в московском «Вестнике Европы» появился ее
вариант— «Спор о красавице» в переводе Н. Коноплева с персидского;
в примечании дана ссылка на первую работу.
По линии составления пособий, переводов, преподавания и шла
исключительно востоковедная деятельность Болдырева. Характер пособий
носили и другие выпущенные им издания, которые, так же, как и
хрестоматию, он основывал на печатных материалах. Для пробы вновь
приобретенного арабского шрифта в 1824 г. им была перепечатана одна повесть из
антологии Ибн 'Арабшаха, известного биографа Тимура; она тоже нашла
отклик в современной русской печати, хотя вызвала ряд
библиографических недоразумений. Муаллакам, помимо своей ранней работы, Болдырев
посвятил в 1832 г. две небольших книжки, издав полный текст и перевод,
принадлежащий различным ориенталистам того времени. Иногда
Болдыреву приписывается издание отрывков из Корана, напечатанных в Москве

60
Очерки по истории русской арабистики
в 1829 г., но, по-видимому, оно обязано своим происхождением инициативе
английских миссионеров, обосновавшихся на Кавказе в Каррасе околет
Пятигорска уже в 1802 г.; Болдырев только наблюдал за печатанием в
университетской типографии. Переводы с арабского он публиковал реже своих
учеников, главным образом ib самом начале своей деятельности.
Стремление к 'исследовательской работе находило у Болдырева отзвук
в другой области — в изучении русского языка, где он стоял на уровне
науки своего времени. Принимая близкое участие в трудах Общества
любителей русской словесности, составив для него особый план русского
словаря, он не только непосредственно работал над ним, но дал и несколько
опециальных исследований о системе глаголов, о сравнительной степени
и т. д. Теперь они представляют, конечно, исторический интерес, но еще
в начале XX в. знаток развития нашего языкознания мог дать им очень-
высокую оценку: «Вообще полный и вдумчивый семасиологический анализ
Болдырева, строгое и последовательное разграничение морфологии и
семасиологии, формы от значения, являются совсем новыми в нашей научной
литературе и делают его оба рассуждения небезынтересными и для
современного читателя-лингвиста, хотя идеи их автора давно уже вошли в
общее употребление».
Говорить о востоковедной школе, созданной Болдыревым, едва ли
возможно, тем более, что его ближайшие ученики по специальности сошли со
сцены одновременно с ним. Однако некоторые из них, особенно в
последнем периоде его деятельности, проявили себя и в преподавании и в печати,
работая в том же направлении, главным образом над переводами, изредка
над популярными статьями в журналах. Оригинальную фигуру среди них
представлял М. А. Коркунов (1806—1858), едва ли не единственный у нас
русский историк, хорошо знакомый с арабским языком. С большим трудом
преодолев семейную традицию, которая требовала продолжения династии
горных инженеров, он добился поступления в Московский университет
(1824—1827), по окончании которого четыре года преподавал арабский
язык с оплатой по 85 рублей в год. Может быть, в связи с последним
обстоятельством уже с 1835 г. он постепенно переходил на преподавание
географии и истории, а после переезда в Петербург окончательно
сосредоточился на русской истории и достиг звания академика. Памятником его
арабистических занятий остался напечатанный им в 1830 г. стихотворный
перевод начальных стихов известной касиды ан-Набиги.
Преемником его явился другой близкий ученик Болдырева Н. Г. Коно-
плев (ок. 1800—1855), происходивший уже из московской купеческой
среды. Университет он кончил раньше Коркунова, в 1825 г., но четыре
года (1828—1832) провел в командировке в Петербурге, занимаясь у
крупнейших представителей нашего востоковедения той эпохи. По возвращении
в Москву он с 1833 г. начал преподавание арабского и персидского
языков, однако в 1836 г. был уволен за штат в связи с университетской
реформой, и дальнейшие сведения о нем прекращаются. Количество опубли-

Арабистика в России
67
кованных им переводов с арабского, так же как с (персидского, довольно
значительно: ему принадлежит любопытное по своему времени
«рассуждение» — «О духе, богатстве языка и поэзии арабов». Интересы его были
широки; он занимался не только арабским и персидским, по примеру
Болдырева, но и турецким. Его можно считать, таким образом, первым русским
тюркологом-османиетом, притом с определенным интересом к фольклору.
Наибольшую роль во внесении «ориентальной» струи в русскую
литературу среди всех учеников Болдырева сыграл литературно одаренный
Д. П. Ознобишин (1804—1877), часто писавший под псевдонимом
«Делибюрадер». Его переводы и переделки с арабского и персидского
особенно многочисленны в 20—30-х годах; к ним присоединяется
значительное количество популярных литературных и критических статей. В
области научной арабистики нельзя забывать, что ему принадлежит русский
перевод (1828) латинского исследования о торговле арабов с Восточной
Европой датского ориенталиста Я. Раем ус сен а (1785—1826),
единственного серьезного предшественника Френа в изучении записки Ибн Фад-
лана. Его деятельность в направлении «ориентализма» заслуживает
специального исследования.
Преподавание Болдырева, вероятно, имело какую-то притягательную
силу, кроме общей романтической настроенности молодежи в ту эпоху.
Упомянутый уже Ф. И. Буслаев в студенческие годы в 1835 г. писал своей
матери в Пензу о намерении заняться в этом году еще двумя языками —
арабским и персидским. Мать, однако, советовала заменить их английским
и итальянским, приводя, между прочим, тот довод, что «восточная
словесность основательнее преподается в казанском университете, нежели
в московском». Последнее замечание провинциалки среднего круга
показывает, с каким вниманием в это время относились к востоковедению даже
в далекой от науки обстановке. Попадались среди учеников Болдырева и
чудаки. Про некоего В. И. Егорьевского, человека не вполне нормального,
современники вспоминали, что он занимался в Московском университете
в середине 20-х годов, но «не мог выдержать выпускного экзамена, потому
что ничего не знал, кроме двух восточных языков: арабского и
персидского, которым очень охотно учился у профессора Болдырева, так что мог
держать корректуру арабской хрестоматии, изданной сим последним». По
совету Болдырева он обратился к попечителю Университета П. И.
Кутузову и по его приказу получил степень кандидата словесных наук;
впоследствии он был одним из корректоров университетской типографии, но рано
умер.
Болдырев был видной фигурой в Московском университете, где ряд
лет состоял ректором и оставил по себе хорошую память. Лаконично
говорит о нем как о ректоре и профессоре восточных языков, вспоминая свои
студенческие годы, Гончаров. Может быть поэтому, через много лет, один
из героев «Обрыва» Райский в своих речах Беловодовой неожиданно
сравнивает себя с «арабским словарем». Объединяя с ректорством одно

62
Очерки по истории русской арабистики
время должность цензора, Болдырев допустил опубликование известного»
«Философического письма» Чаадаева (1836) и понес за это суровую кару:
был смещен с должности и лишен .пенсии. Последние его годы были
тяжелым периодом увядания и вынужденного бездействия из трудных мате-
риальных условиях. С ним замерло развитие востоковедения в
Московском университете. Последним официальным представителем его уже после
длительного перерыва в 16 лет явился с 1852 г. П. Я. Петров (1814—
1875), тоже ученик Болдырева, но по своим основным интересам
индианист, с которым нам придется еще 'встретиться.
«Западные окраины» (Вильна, Дерпт, Гельсингфорс)
Положение Петербурга, где регулярное преподавание восточных языков
в Университете началось позже, чем в провинции и в Москве, имело особое
преимущество: в некоторые периоды здесь устанавливалась связь с теми
университетами, которые в России того времени являлись как бы
«окраинными», — Виленским, Дерптским, Гельоингфорсским. Их научная
жизнь зародилась раньше, чем в русских университетах, созданных уставом
1804 г., и шла другими путями.
Виленский университет, просуществовавший неполных тридцать лег
(1803—1832), быстро создал себе солидную репутацию и у нас. Еще
Полежаев, вспоминая веселую и легкомысленную жизнь московских
студентов в первой половине 20-х годов, восклицал, обращаясь к выдающимся
тогда центрам науки:
О родина прямых студентов,
Геттинген, Вильна и Оксфорд!
Научное внимание к восточным языкам не было здесь новостью:
в Университете сохранялись традиции давней Виленской академии (1579—
1773), уходившей своими корнями в XVI век; он сам был
непосредственным продолжателем Главной школы (1780—1803), и везде во все периоды
мы встречаем представителей тех или иных востоковедных дисциплин. Как
и в университете, они редко сосредоточивались на особой кафедре и
связывались обыкновенно либо с библейским экзегезом, либо с классической
филологией. Может быть, именно поэтому интерес к ним в университетской
среде иногда был достаточно широк, не замыкаясь в рамках одной
обособленной кафедры. Молодого Сенковского, впоследствии одного из двух
основателей петербургской арабистики, уже в Вильне направляли в
сторону Востока в одинаковой мере и классик Г. Гроддек (1786—1825) и
историк И. Лелевель (1786—1861). Оба они знали арабский язык,
а последний оставил важную и теперь для истории арабской картографии
фундаментальную «Географию средних веков» (1850—1857). И Сенков-
ский мог вынести основательное знание арабского языка и литературы из
Виленского университета. Его современники, как Я. Берниковский, с
которым нам еще придется встретиться в Казани, могли в те же годы
помещать в виленских изданиях переводы из Хафиза.

Арабистика в России
63
Струя романтического «ориентализма» чувствуется в польской
литературе и журналистике 20-х годов еще сильнее, чем »в русской. Такой
романтизм иногда окрашивал не только литературу, но и самую жизнь.
Прототип «Фариса» Мицкевича, граф В. Ржевусокий (1765—1831), дядя
Эвелины Ганской, жены Бальзака, в это самое время (1817—1821) провел
ряд лет на арабском Востоке, поражая арабов своей роскошью,
щедростью и бесстрашием. Его большой организационной заслугой является
создание вместе с Хаммером в Вене первого международного
периодического органа по востоковедению «Mines d'Orient», в котором львиная доля
была уделена арабскому Востоку: в нем принимали участие выдающиеся
ученые, включая и Френа.
Еще до того, как Сенковский из Вильны направился на Восток, на
Запад с той же целью изучения восточных языков был командирован его
старший современник М. К. Бобровский (1784—1848), по специальности
экзегет и славист, но и тогда уже основательно подготовленный к занятиям
восточной филологией. За границей он пробыл пять лет (1817—1822) и,
распределяя свое время между славистикой и восточными языками, очень
удачно направил внимание на две крупнейшие тогда школы арабистики —
венскую и парижскую. В Вене он уже не застал знаменитого А. 'Арйды
(1736—1820), который недавно вернулся на родину в Сирию, где как раз
в это время занимался с Сенковским и Берггреном. Почти накануне
приезда Бобровского умер основной представитель венской школы И. Ян
(1750—1816); теперь действовал его ученик, ровесник Бобровского,
А. Оберлейтнер (1789—1832), ©последствии составитель арабской
хрестоматии (1823—1824), хорошо известной и ученикам Болдырева и Сенков-
скому — последнему, в частности, по связи с его повестью «Витязь
буланого коня».
В Париже Бобровский около года занимался у Сильвестра де Саси и,
вернувшись в Вильну, 15 декабря 1823 г. читал большой доклад об
арабском языке и литературе. Вое же специалиста-востоковеда и в его лице
Университету не удалось приобрести: его взгляды были признаны
неподходящими для профессора-экзегета, и уже в следующем 1824 г. он был
лишен права преподавания и помещен в монастырь под надзор духовных
властей. Впоследствии он мог вернуться только к работам по славистике.
Его кратковременная деятельность как арабиста все же не прошла
бесследно и для нашей науди: упомянутый доклад уже в 1825 г. был
переведен в «Вестнике Европы» и явился лучшим изложением предмета в свое
время. Возникший почти одновременно с лекцией Сенковского об
изучении арабского языка, он выдерживает сравнение с выгодой для себя,
обнаруживая и более углубленное знание научной литературы и более
дисциплинированную школу.
В 1832 г. Виленский университет был закрыт, но его роль для нашей
арабистики не ограничилась тем, что он дал первого профессора-арабиста
Петербургского университета и лучшую в то время обзорную работу по

64
Очерки по истории русской арабистики
арабскому языку и литературе; в дальнейшем, когда нам придется
говорить об арабистике в Петербурге и Казани, мы встретим не одно лицо,
началом своего учения или деятельности обязанное Виленскому
университету. Мало того, его значение не исчерпывается выдвижением отдельных
фигур, но заметно и в общем характере научно-учебной работы. Историк
Петербургского университета за первое 50-летие его существования,
известный востоковед В. В. Григорьев, говоря о 30-х годах, между прочим
писал: «Оставляя Университет, и действительные студенты эти, и
кандидаты, выходили из него с весьма малым запасом сведений, и с еще
меньшей любовью iK науке. .. Об источниках и литературе преподававшихся
предметов никто никакого понятия не имел: студент, выходивший из
Университета со знанием, каким образом приобретаются научные сведения,
и уменьем работать наукообразно, являлся у нас исключением крайне
редким, тогда как в Дерптском и, еще более, в Виленском университете,
знание и умение это приобреталось большинством».
Второй университет — Дерптский,—роль которого тоже с похвалой
оттеняет Григорьев, был менее связан е нашей арабистикой, хотя
преподавание восточных языков в нем не прекращалось с самого начала
в 1801 г.; иод восточными языками по западной традиции понимались
исключительно семитские, и по той же традиции они были обыкновенно
в ведении профессора экзегетики. Первым представителем их был
В. Ф. Гецель (1754—1834), приглашенный в 1801 г. уже зрелым ученым,
выпустившим в Иене и Лейпциге ряд пособий по арабскому языку. И его
мысли в области экзегетики были найдены тогдашним товарищем министра
народного просвещения кн. Голицыным достаточно вольнодумными, так
что с 1813 г. ему было предложено ограничиться только восточными
языками. Историк русского востоковедения Н. И. Веселовский считает его
хорошим преподавателем, который, однако, «на поприще ориентализма
ничего почти не сделал для науки». Едва ли это основательно, если даже
не говорить о его учебниках и многочисленных экзегетических трудах. Он
оставил работы и по арабской поэзии (1788) и по нумизматике (1809)
еще до исследований Френа. В последней статье он обращался к очень
популярному до наших дней среди нумизматов трактату ал-Макрйзй.
Его преемником был швейцарец С. Г. Р. Генци, или Гензиус (1794—
1829), в области арабистики ученик Сильвестра де Саси, у которого, он
занимался в 1818—1819 гг. Арабский язык служил предметом его особого
внимания, и докторская диссертация была им посвящена комментарию
ал-Байдавй на Коран (1820). Во время пребывания в Дерпте он напечатал
в типографии Академии наук при содействии Френа небольшую арабскую
хрестоматию (1828), которая очень показательна для сравнения с недавно
вышедшей (1824) хрестоматией Болдырева. Она основана исключительно
на неизданных парижских рукописях и дает два достаточно значительных
по величине отрывка—историю первых четырех халифов из популярной
книги ал-Фахрй, которая приобрела в учебной литературе со времени

Арабистика в России
65
де Саси особую известность, и комментарий ал-Байдавй к десятой суре
Корана — предмет специальных занятий составителя. Ко второй части
привлечен критический аппарат то трем рукописям: если добавить, что
хрестоматия сопровождена рядом поправок Френа, то нетрудно видеть,
что для своего времени она имела не только учебное, но и несомненно
научное значение. Отрывок из ал-Байдавй впервые появился в печати.
Встреченная сочувственными отзывами за границей, хрестоматия для
нашей арабистики, ж сожалению, осталась совершенно неизвестной, хотя и
была напечатана в Петербурге.
Преемник Генци А. Ф. Клейнерт (1802—1834) умер молодым и,
преподавая iß течение пяти лет арабский язык, трудов по арабистике не
оставил; преимущественное внимание он уделял экзегезу, в области
которого приобрел некоторую известность. То же надо повторить о его
долголетнем продолжателе К. Ф. Кейле (1807—1888), питомце Дерптского
университета (1827—1830), завершившем востоковедное образование
в Берлине. После двадцатипятилетней профессуры (1833—1858) он
вернулся :на родину в Саксонию.
Впоследствии мы увидим, что с введением в Дерите специальной
кафедры семитических языков внимание к арабскому опять несколько
усилилось, но более близкая связь с Петербургом возникала только по
случайным обстоятельствам. Значительно иначе сложилось положение
в Гельсингфорсском университете: он выдвинул несколько арабистов,
с честью занявших место в мировой арабистике, причем некоторые из них
не в малой степени были обязаны научной и практической школе,
пройденной ими в Петербурге.
Специальная кафедра восточных языков была основана еще в Академии
в Або в 1811 г.; до этого (с 1640 г.) обыкновенно они находились в
ведении профессора греческого языка. Первым преподавателем на ней был
с 1812 г. Г. Г. Фаттенборг (1769—1844), сохранивший кафедру и после
перевода Университета в Гельсингфорс (1827). Его основные интересы
лежали в гебраистике, и только «-приватам» он вел начальный курс
сирийского и арабского. Однако его коллега, умерший молодым
К. Г. Шёстедт (1799—1834), доцент с 1826 г., был первым по времени
финским иранистом; внимание к арабистике отразилось у него в
долголетней упорной работе над текстом биографии Тимура известного Ибн 'Араб-
шаха; его наблюдения только частично нашли выражение в печати (1830).
Интересно, что этот сюжет привлек внимание Шёстедта в то самое время,
как у нас им занимался Френ.
Большой след в организации финского востоковедения оставил
преемник Фаттенборга и Шёстедта И. У. Валлениус (1793—1874), которого не
следует смешивать со знаменитым путешественником Г. А. Валлином. Он
был разносторонний лингвист, помимо прямой специальности —
семитических языков — интересовавшийся не только санскритом, но даже армянским.
Если в области арабистики он оставил только одну работу, посвященную
5 И. Ю. Крачковский, т. V

66
Очерки по истории русской арабистики
57-й суре Корана (1816—1819), то очень важную роль сыграла
учрежденная им «Валлениусовская стипендия», специально предназначенная для
студентов, желающих сосредоточиться в области .востоковедения. Едва ли
не все финские ориенталисты позднейшего времени возможностью
специализироваться по (Восточным языкам в той или иной мере обязаны
«стипендии Валлениуса».
До 30-х годов XIX в. в своих занятиях они были связаны почти
исключительно с западной традицией. Развитие к этому времени
петербургской школы побудило их обратить внимание на ближайший центр
культуры. Длинную серию учившихся у нас финнов открыл адъюнкт
Г. Гейтлин (1804—1871), состоявший в то время лектором русского языка.
Он провел 1834 год в Петербурге, работая главным образом под руководи
ством Шармуа и Топчибашева; это показывало, что интересы его и в то
время уже склонялись в сторону иранистики. Он оказался крупнейшим
финским иранистом, и его персидская грамматика (1845) оставила
некоторый след в науке своего времени. Арабистике он уделял систематическое
внимание не только в 'преподавании, но и в целом ряде 'нумизматических
работ, материал для которых ему доставило главным образом богатое
нумизматическое собрание Университета с целым рядом кладов
куфических монет, найденных в Финляндии.
Первым «чистым» арабистом у финнов был его младший современник,
знаменитый путешественник по Аравии, Г. А. Валлин (1811 —1852),
доставивший финскому востоковедению мировую славу. Ход его занятий
в Петербурге хорошо известен, >и нам придется еще вернуться к этому,
говоря о развитии петербургской арабистики в 40-х годах.
Переходя теперь уже непосредственно к Петербургу, где создался
основной центр нашей научной арабистики, как можно было неоднократно
видеть и по предшествующему изложению, нам придется вернуться
к более ранним десятилетиям XIX в., когда зарождалось преподавание
восточных языков в других городах России. Особенностью Петербурга
сравнительно с ними с самого начала явилась серьезная постановка
научной работы и организационных вопросов востоковедения в широком
плане. Для ясного понимания всего нового, что этим ©носилось,
необходимо представить ту сумму сведений об арабском языке и связанных с ним
дисциплинах, которая сложилась у нас в широких научных и близких
к ним кругах к концу первого десятилетия XIX в.
ПЕТЕРБУРГСКАЯ АРАБИСТИКА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
Арабский язык в общих сводах двух первых десятилетий XIX в.
В XIX в., сменяя дилетантские этимологии и сопоставления различных
языков, у нас приобретают популярность некоторые более современные
идеи общего языкознания, характерные для эпохи до В. Гумбольдта

Арабистика в России
67
(1767—1835). Мы уже видели, что Болдырев пропагандировал
«Всеобщую грамматику» Сильвестра де Саси; он переписывался с современным
ему лингвистом Фатером, который в своих выводах приходил иногда
к одинаковым с ним заключениям. Идеи де Саси и Фатера сохраняли всю
свою жизненность для Московского университета еще в 30-х годах, когда
в нем учился Буслаев.
Как бы подводя итог всему предшествующему периоду, появляется
четырехтомная работа «Митридат» И. Хр. Аделунга (1732—1806). Она
была издана в Берлине в 1806—1817 гг., но пользовалась значительным
распространением в России, в частности и потому, что была дополнена и
закончена племянником автора Ф. Аделунгом (1768—1843), жившим в
Петербурге, впоследствии первым директором Учебного отделения восточных
языков Министерства иностранных дел и почетным членом Академии наук.
Построенная на том же принципе сравнения возможно большего количества
языков, она представляла как бы расширенный комментарий к словарю
Екатерины, сообщая сведения об истории каждого языка с традиционным
образчиком в виде перевода «Отче наш» и полной по своему времени
сводкой литературы о данном языке. По идее, в условиях того времени, все
отделы служили достаточно удовлетворительным «введением в изучение»
соответствующего языкового объекта. То же надо сказать и об арабском,
которому в первом томе посвящено около 40 страниц. Отдел со всей
полнотой суммирует распространенные тогда представления, не исключая и
цепко впоследствии державшихся ошибок. При вполне обоснованном
различении литературного языка и диалектов, в то же время в качестве
самостоятельной отрасли наряду с арабским появляется «маврский», а вслед за
эфиопским фигурирует мапульский (диалект Малабарского побережья) и
мальтийский. Первый с большим трудом в течение XIX в. исчезал из
списков арабских диалектов. «Митридат» на долгие годы, если не на
десятилетия, закрепил у нас в научно-популярной литературе сведения об
арабском языке.
Ряд новых недоразумений внесла работа Ф. Аделунга, вышедшая
в 1820 г. в Петербурге, тоже на немецком языке, — «Обзор всех
известных языков и их диалектов». Опираясь в основном на «Митридат», автор
изобрел какой-то новый непонятный термин «Die Koran — oder Tanger-
Sprache». Стремясь дать полный перечень принятых для арабского языка
шрифтов, южноарабский, носивший в Европе того времени два названия —
идущее из античной традиции «химьяритский» и учено-арабское «ал-мус-
над», — он приводит как различные шрифты и прибавляет к ним еще
непонятный третий — «фирузабад». Повторяя укоренившуюся в Европе
ошибку, он говорит об особом, на самом деле несуществующем шрифте —
«карматском». Френ впоследствии должен был посвятить отдельную статью
ликвидации ошибки западной науки, но и до сих пор она иногда
проскальзывает в ученых трудах. По техническому недосмотру в этой работе
Аделунга мапульский и мальтийский языки были отнесены уже непосред-
5*

68
Очерки по истории русской арабистики
ственно к эфиопскому. Существенно полезной для истории нашего
языкознания и арабистики, в частности, была другая работа Аделунга — о роли
Екатерины в развитии языкознания (1815). Помимо документальных
данных об истории словаря, которые могли бы избавить отдельных наших
исследователей от многих связанных с этим вопросом неточностей, Аделунг
собрал в ней сведения о всех ученых и любителях, занимавшихся в
России XVIII в. различными языками; им названы и некоторые лица, в той
или иной мере знакомые и с арабским; в других источниках сведений об
этом не имеется, так что книга сохраняет известное значение до наших
дней.
Не только статистическое и внешнее описание или перечисление языков
в это время привлекает внимание. Интерес к всеобщей грамматике в стиле идей
де Саси и Фатера вызывает у нас оригинальные произведения. В 1810 г.
одновременно в Москве и в Харькове появились две близкие по типу
-книги: И. С. Орлова «Краткое историческое начертание языков, с
описанием их начала, распространения, перемен и смешения» и И. Орнатовского
«Новейшее начертание правил российской грамматики, на началах
всеобщей основанных». Показательно, что в обеих идет речь и об арабском
языке, хотя на базе иногда устарелых к тому времени материалов или
того же словаря Екатерины и «Митридата» Аделунга.
Орнатовский в «общей» части обнаруживает знакомство с древностью
арабского языка, который относит к «коренным», хотя в другом месте
считает, что он произошел, как и халдейский, от еврейского; в свою очередь
от него произошел эфиопский, а турецкий произошел от монгольского и
арабского. Книжка И. С. Орлова интересна главным образом потому, что
ее автор — редкий в условиях нашей жизни тип ученого-любителя,
который был диаконом одной из московских церквей. Говоря о всех известных
ему языках, он останавливается достаточно обстоятельно и на
семитических, которые, согласно общему взгляду того времени, производит от
еврейского. Он хорошо знает роль арабского языка как «ученого» в Азии и
Африке, посвящает ему особый отдел и указывает, между прочим, что
«с арабским языком можно без переводчика путешествовать от самой
Аравии к Востоку по Китай, к Северу до России, к Югу до островов Молук-
ских, а к Западу на самой край Западной Африки; потому что везде
можно найти магометан, знающих язык арабской». В деталях своих
различных источников он не всегда может разобраться и правильно их
согласовать: эфиопский язык, например, смешивается у него с мавританским,
распространенным в Марокко. Говоря о языке Мадагаскара, он, в
противоположность некоторым русским материалам XVIII в., характеризует не
распространенный здесь арабский диалект, а малгашский язык
индонезийской семьи. Правильное в этом смысле описание с довольно значительным
количеством приводимых слов предваряется фантастическим замечанием
о том, что «язык мадагаскарский по выговору и словосоставлению много
походит на восточные языки, и особенно на арабской и греческой».

Арабистика в России
69
Стремление к этимологизации, вызвавшее в XVIII в. ряд наивных
сопоставлений, начинает теперь несколько дисциплинироваться, хотя и
медленно. Знаменитый основоположник славянской филологии у нас,
А. X. Востоков (1781 —1864), начиная с 1807 г. свою работу над
«этимологическим словорасписанием русского языка», дает в ней много ссылок
на арабские формы. Особый, восьмой столбец его таблиц отведен для
языков турецкого, татарского, еврейского, арабского, сирийского, халдейского,
персидского, санскритского. Интересно отметить, что чаще всего
сопоставления, нередко, правда, случайные, делаются с арабским или вообще
семитическими языками, но не с санскритом.
Проект Азиатской академии
Между тем как раз в это время новые лингвистические и литературные
теории начинают направлять взоры ученых и литераторов к Индии,
«открытой» для Западной Европы Шлегелем. Несколько меняется
представление о «восточных языках», среди которых в параллель семитским или
триаде мусульманских начинает на первое место выдвигаться санскрит.
Отчетливо это сказалось в знаменитом «Проекте Азиатской академии»
1810 г. молодого тогда С. С. Уварова (1786—1855), впоследствии
президента Академии наук и министра народного просвещения. Повторявший
идею Кера через 80 лет, в противоположность первому, «Проект» приобрел
большую известность и усиленно обсуждался в различных кругах, и
политических, и ученых. Им интересовался Наполеон, о нем высказывал свое
мнение В. А. Жуковский, сочувственно отнесся к нему Сильвестр де Саси,
большое внимание уделил ему Гете. Теперь, через полтора века, нам
нетрудно видеть, насколько он был нереален в условиях тогдашней России,
уступая в этом отношении даже проекту Кера. Жуковский верно
почувствовал, высказывая своему корреспонденту мысль, что проект «едва ли может
быть очень полезен в России...». Построенный в грандиозных масштабах,
он в то же время обнаруживал не всегда правильное представление о раз*-
работанности отдельных областей и о возможных границах современной
автору науки в различных ее отраслях. Это было скорее общее рассуждение
о важности изучения Востока, чем сколько-нибудь конкретное построение.
Арабский и вообще мусульманский Восток отходил на задний план, так
как на нем «лежал гнет фатализма»; наибольшее значение в истории
человечества под влиянием Шлегеля приписывалось индийской культуре,
которая и должна была полагаться в основу угла.
Этот взгляд на арабский мир начинал приобретать вес и скоро
оказался для арабистики чреватым последствиями, когда по инструкции
Магницкого ректору Казанского университета в 1820 г. профессор восточных
языков был «обязан показать, как поэзия мусульманских народов
поверхностна и отличается одним лишь блеском мыслей и смелостью выражений;
что красноречие несвойственно правлениям магометанским и никогда у ара-

70
Очерки по истории русской арабистики
бов не процветало. Представить это профессор должен был с целию
показать, что в арабской мудрости нет ничего особенного; что почерпнута она
от греков и есть не что иное, как философия Аристотеля, пламенным
воображением арабов искаженная. Религии мусульман и их преданий
профессор должен коснуться только слегка; а также о Коране и отношении его
к Судопроизводству^; пуще же всего налечь на стихотворения, которые
нужны для того, чтобы в истории их показать те баснословные предания,
на коих она основана, и вообще ограничиться преподаванием языков
арабского и персидского в том единственно отношении, в каком они могут
быть полезны России по ее торговым и политическим отношениям».
Серьезная критика того времени отнеслась к автору «Проекта» строже,
чем его близкие знакомые, связанные дружбой. Это показывает и
рецензия в «Геттингенских ученых известиях», автор которой, приветствуя
самую идею, сдержанно отмечает ее неосуществимость не для России только,
но и для науки вообще, где целый ряд областей требует длительных
кропотливых исследований, а не априорных беспочвенных построений. В
особенности обстоятельны недавно ставшие известными в нашей печати письма
Уварову жившего тогда в Петербурге столпа реакции Жозефа де Местра
(1753—1821), французского писателя и мыслителя, посланника лишенного
владений сардинского короля. Он сам не был ориенталистом, но мог
наглядно показать, что в ряде областей Уваров был плохо осведомлен о
состоянии европейской науки и не знал крупнейших в ней явлений за
прошлый век. Ему пришлось обращать внимание даже на такие фамилии, как
Хайд, Д'Эрбло и Сэль, упоминать и основателя школы голландских
арабистов Эрпения и живого тогда современника автора Эйхгорна, у
которого, как мы помним, учился Болдырев. С укором писал де Местр:
«... Вы... не подумали... о великолепном труде о. Мараччи об Алькоране,
переведенном на латинский язык и напечатанном в Риме с текстом и
комментариями, заимствованными у арабских писателей, труде, который
оставил последующим исследователям лишь заслугу быть его переводчиками,
что и делалось, иногда даже без ссылки на источник, как поступил
англичанин Сэль, которого считали в этой области за классического писателя».
«Проект» Уварова, вызвавший такие живые отклики в печати и
письмах, реальных «последствий, как и предугадывали некоторые, не имел:
в этом отношении он разделил судьбу проекта Кера. Никакого серьезного
влияния на развитие нашего востоковедения высказанные здесь мысли не
оказали, и поэтому не 1810, а только 1818 год мы имеем право считать
началом новой эры нашей арабистики. В этом году—позже, чем в других
университетах,—началось преподавание арабского и персидского языков
в Главном педагогическом институте, из которого через год вырос
С.-Петербургский университет; в этом же году возник в Академии наук
Азиатский музей, во главе которого стал Френ, окончательно связав свою судьбу
с Россией. С тех пор до настоящего времени в северной столице были
обеспечены два необходимых условия развития арабистики: непрерыв-

Арабистика в России 77
ность научного преподавания арабского языка в высшей школе и
постепенное расширение доступных для исследования рукописных материалов.
Трудно сказать, что сыграло большую роль в прогрессе нашей науки, но
можно с уверенностью утверждать, что до середины XIX в., когда умер
Френ (1851) и был открыт Факультет восточных языков (1855), во главе
научной арабистики стоял Азиатский музей и неотделимый от него Френ.
Основание Азиатского музея и работа Френа
Еще в 1810 г. в Казани Френ получил приглашение на освободившуюся
Кафедру богословия в свой родной Росток. Трехлетнее пребывание в
России, однако, показало ему, что для этого пришлось бы вернуться к бого-
словско-экзегетическим трудам и лишиться тех богатых материалов по
арабистике и культуре мусульманского Востока, которые в таком обилии
предоставляла ему Россия. Последнее соображение перевесило, и Френ
отказался от приглашения, оставшись в Казани. В конце 1815 г. скончался
его учитель Тихсен и освободилась близкая ему Кафедра восточных
языков. Получив вторичное приглашение на кафедру и решив на этот раз
покинуть Казань, Френ летом 1817 г. возвращался через Петербург, где его
просили привести в порядок монеты академического собрания,
накопившиеся неразобранными грудами в Кунсткамере. Колоссальное количество
их увлекло молодого нумизмата, не располагавшего в Казани таким
богатством; тогда же Академия, быстро оценив научный талант Френа,
предложила создать ему своеобразную лабораторию — Азиатский музей. Он
на всю жизнь связал себя с этим учреждением и навсегда остался в
России.
Счастливой случайностью явилось то, что уже в следующем (1819) году
Азиатский музей мог приобрести большое собрание арабских, персидских
и турецких рукописей, составленное со знанием дела французским
дипломатом и библиофилом Руссо; в 1825 г. к нему прибавилась вторая столь
же ценная коллекция, и с той поры фонды Азиатского музея продолжали
расти непрерывно до наших дней. Эти собрания сразу дали возможность
России сравняться с государствами Запада, составлявшими свои
коллекции еще с XVII в.
В работе по коллекционированию рукописей некоторое участие принял
Азиатский департамент и главным образом основанное около того же
времени (в 1823 г.) Учебное отделение восточных языков при Министерстве
иностранных дел, хотя в развитии арабистики, ставя себе преимущественно
практические задачи, оно за сто лет своего существования серьезного
следа не оставило, если не считать его рукописных коллекций. Своим
богатством они обязаны в первую очередь многолетним собирательским
трудам русского дипломата, посланника в Турции А. Я. Италийского (1743—
1827). Оригинальный самородок, питомец Киевской духовной академии,
получивший высшее медицинское образование в Англии, он всю свою

72
Очерки по истории русской арабистики
жизнь провел на дипломатической службе, главным образом в Италии и
Турции. Проживая долго в Риме, ои оказал много важных услуг нашей
Академии художеств, так как был основательным любителем-знатоком
искусства и археологии. Знавший его лично А. И. Тургенев, пересылая
Пушкину замечания Италийского о восточных словах в «Слове о полку
Игореве», добавлял, что считает его «единственным русским археологом».
Проведя много лет в Константинополе (1801—1817), он не побоялся
в 60-летнем возрасте взяться за изучение арабского языка и стал удачным
соперником в собирании рукописей действовавшего тогда в
Константинополе молодого еще австрийского ориенталиста И. Хаммера (1774—1856).
Коллекция Италийского, перешедшая в Учебное отделение восточных
языков в 1828 г., содержит действительно громадное количество ценных и
уникальных манускриптов, немало обогативших науку. Учебное отделение
могло, однако, гордиться не только своими коллекциями, но и тем, что
сумело выпустить в свет исчерпывающую серию прекрасно, по тому
времени, составленных каталогов своих рукописных сокровищ, среди которых
арабские занимали видное место. В полной мере это до сих пор не
удалось ни Академии наук, ни Публичной библиотеке, ни Университету.
Таким образом, в 20-х годах надежная рукописная база арабистики
была впервые у нас создана; разработка материалов не заставила себя
ждать. Начало изучению положил основатель Азиатского музея Френ,
который сразу наметил плодотворный для исследования путь. В толстых
томах своих оставшихся в рукописи трудов он подготовил материалы для
описания всех арабских, персидских и турецких манускриптов, при его
жизни поступивших в Азиатский музей. В многочисленных печатных
статьях он быстро делился своими открытиями, сообщая все
сколько-нибудь (интересные для его времени данные; его внимание распространялось
и на вещественные памятники, особенно если они расширяли
эпиграфический материал. Нумизматика оставалась его излюбленной областью;
петербургские собрания дали ему едва ли для кого-нибудь доступный опыт и
выдвинули на первое место среди всех современных нумизматов.
Будничная, каждодневная, всегда аналитическая и часто мелочная работа не
заслонила перед ним больших задач и широких обобщений. Он указал
пути к изучению арабских источников для истории России и в своем
классическом труде об Ибн Фадлане (1823) оставил образец работы в этой
области, не превзойденный за весь XIX век, как через 80 лет со всем
авторитетом показал В. Р. Розен.
Не возвращаясь после Казани к университетскому преподаванию, он
создал тем не менее в Петербурге центр, к которому тянулась даровитая
молодежь и пройдя университет. Его долголетним и единственным
сотрудником в Музее был с 1826 г. арабист М. Г. Волков (ум. в 1846 г.),
скромный ученый, положивший начало замечательному типу хранителей
Азиатского музея, стойко державшемуся на протяжении века. Питомец
Университета, кончивший курс в составе первого его выпуска в 1823 г., он был

П. С. Савельев (1814—1859).

Арабистика в России 73
учеником не столько первого профессора-арабиста француза Деманжа,
сколько юного Сенковского, помощником которого в преподавании стал уже
в 1824 г. Еще студентом он пострадал от руничевского разгрома 1821 г. и
никогда не мог оправиться от всего виденного и испытанного.
Трудолюбивый и широко образованный, он быстро падал духом под гнетом мелких
служебных неприятностей. «Только беспечность и мизантропия помешали
ему сделаться известным ученым», — так выразился один из его близких
университетских учеников, которые все сохранили о нем благодарную
память. В науке он оставил след лишь переводом на русский сочинений
Френа и некоторыми статьями в иностранных востоковедных журналах.
Для Азиатского музея он был незаменимым тружеником в течение
двадцати лет. После его смерти, уже в директорство Дорна, на смену ему
пришел скромный работник того же типа в лице сына Френа, Роберта, почти
36 лет единолично выполнявшего обязанности хранителя.
Многие универсанты того времени проходили у Френа как бы
неофициально своеобразную научную школу. Его непосредственным учеником
в нумизматике был ученик Сенковского и Волкова, П. Савельев (1814—
1859), продолживший работы Френа в этой области, впоследствии
известный ученый, один из основателей Археологического общества. Многим
ему был обязан товарищ и друг Савельева, В. В. Григорьев (1816—1881),
позже первый профессор истории Востока, декан Факультета восточных
языков. Таких «побочных» учеников можно было бы насчитать не один
десяток, и в столицах, и в провинции, и за границей.
Ради науки Френ не останавливался перед какими бы то ни было
черновыми или техническими работами. Он трудился над усовершенствованием
приемов эстампирования надписей, которое только зарождалось в ту
эпоху. Он приложил немало усилий к усовершенствованию
полиграфической базы для арабских изданий в академической типографии, которая
с той поры до наших дней с честью выполняла свою задачу. Первые свои
работы в Петербурге он иногда печатал «для пробы» арабского шрифта.
Тяжелое слово сказал о Френе в 70-х годах историк нашего
востоковедения Н. И. Веселовский, и нельзя на этом не остановиться. В начале
своей книги о преподавании восточных языков он писал: «Эта мера (вызов
ориенталистов из Западной Европы) принесла нам мало пользы, чтобы не
сказать более... Те предметы, которые преподавали иностранцы, туго
проникали в общество. То же самое было и с восточными языками.
Знаменитый Фрем после 10-летнего преподавания этих языков в Казанском
университете не оставил по себе преемника из русских... Не иностранцы
привили у нас изучение Востока, и если изучение это пустило наконец
глубокие корни, то тем обязаны мы прежде всего Сенковскому в Петербурге
и Казембеку в Казани, которые дали целый ряд замечательных
ориенталистов из своих учеников». Первое замечание Н. И. Веселовского
относительно иностранцев имеет, конечно, известные основания, и подтверждение
этого мы увидим даже на примере одного из преемников-земляков Френа.

74
Очерки по истории русской арабистики
Однако к самому Френу его применить никак нельзя. Если этот отзыв
относительно Френа ограничить только Казанью, то и в таком случае, как
мы видели, он будет несправедлив. Тем более он несправедлив, если его
отнести ко всей деятельности основателя нашей научной арабистики.
Непонятно, как его мог высказать ученик В. В. Григорьева, того
Григорьева, который в предисловии одной из своих ранних работ, еще при
жизни Френа, писал: «Настоящий случай дает нам желанную возможность
засвидетельствовать публично сему славному академику мою искреннюю и
глубокую благодарность... за редкое участие, которое он оказывал и
оказывает к занятиям моим по части изучения Востока. Благодарность,
подобную моей, я уверен, питает к этому корифею восточной словесности
в нашем отечестве все молодое поколение русских ориенталистов; ни один
из них не обращался к нему во имя науки без того, чтобы не получить
желаемой помощи, совета или наставления, предложенных с бескорыстием и
радушием, каким мало примеров. Радуюсь, что обстоятельства позволили
мне одному из первых высказать эти чувства признательности, общие всем
моим русским товарищам по занятиям».
Так писали о Френе при жизни и с еще большей силой подтверждали
это после его смерти. В тифлисской газете наш знаменитый путешественник
и эпиграфист, друг И. С. Тургенева, Н. В. Ханыков говорил: «Я
познакомился с Френом, когда уже слабость зрения мешала ему непосредственно
двигать науку вперед, — в том периоде жизни, где он уже чувствовал, что
он уступает место другому, более сильному силами тела, поколению, — и
это он сознавал без горести и горечи, а тщательно озираясь и изыскивая,
кому бы передать неконченное и с кем бы поделиться огромными
запасами своей неутомимой любознательности. От этого все, кто только
прибегал к нашему маститому ориенталисту за советами, всегда были
встречаемы с любовью и могли располагать его опытностью и знанием, как
своим благоприобретенным...». В это же самое время в Москве Погодин
вспоминал: «Рад подтвердить с своей стороны прекрасное свидетельство
и вспомнить с благодарностью одно редкое свойство Френа — дружеское
расположение именно к русским ученым, молодым и старым, искреннее
желание им пользы, что о немногих иностранцах сказать можно...
Несколько раз обращался я после к Френу, поручая его покровительству
молодых людей, и не могу довольно нахвалиться его готовностью делать
для них все возможное. Все мои ученые просьбы исполнялись с
поспешностью. Принят я был у Френа всегда как родной, и считаю долгом
помянуть добром доброго человека».
Как бы -предчувствуя возможность отзыва Веселовского, даже его слова,
биограф Френа П. С. Савельев, подводя итог, писал: «Вообще, едва ли
есть ориенталист в России, который бы не был ему чем-нибудь обязан...
Благодаря этому живому чувству, неразрывному с чистой любовью
к науке, ученая деятельность Френа и не осталась бесплодной для
России. .. Были и до него в Академии знающие ориенталисты — скромный

Арабистика в России
75
Кер и знаменитый Клапрот, но труды их не оставили даже следов в
русской науке; а Френ привил свою науку <к русской почве и оставил немало
последователей и продолжателей». Через десять лет после книги о
преподавании восточных языков и сам Н. И. Веселовекий в биографии своего
учителя В. В. Григорьева (1887) писал о Френе уже совсем в ином стиле:
«... В. В. сблизился с академиком Френом, человеком редкой доброты и
изумительного трудолюбия, принимавшим самое горячее участие в судьбе
и занятиях наших молодых ориенталистов... Впоследствии Френ с
гордостью мог сказать, что труды его не пропали даром, как не пропали
даром и по отношению к другим ученикам его. Целая школа нумизматов
создана у нас Френом».
Хотелось бы думать, что теперь, когда приближается столетие со дня
смерти Френа, никогда больше ранний отзыв Веселовского не будет
вспоминаться при речи о нем. Он представляет одно из многих, к сожалению,
недоразумений в его в общем полезной книге, не замененной до сих пор
другой.
Сенксвский и его ученики
Фундаментальная и планомерная, но мало показная и не бросающаяся
в глаза деятельность Френа не могла затенить блестящую, во всей России
известную фигуру, которая одновременно с ним стояла на Кафедре
арабистики Петербургского университета. Первый представитель ее, ученик
Сильвестра де Саси, Ж. Ф. Деманж(1789—1839), после руничевской
истории должен был уже в 1822 г. покинуть Университет и отошел в тень
Учебного отделения восточных языков, где вел преподавание еще около двух
десятков лет, не оставив никаких следов, если не считать неосновательно
приписанной ему чести обучения Грибоедова персидскому языку. В
Университете его сменил 22-летний питомец Виленского университета
О. И. Сенковский, знаменитый впоследствии Барон Брамбеус, четверть
века (1822—1847) возглавлявший Кафедру. Человек живой, единственный
из всех современных ему профессоров восточных языков в России, кто
побывал на арабском Востоке и хорошо знал его по личным впечатлениям,
обладавший широким научным кругозором, он и в преподавание вносил
свой темперамент, литературный дар и остроумные, хотя нередко
фантастические теории. Воспоминания его учеников за 20—30-е годы полны
восторженных отзывов о преподавании. «Лекции этого блистательного и
глубокого ориенталиста, читавшиеся при самой невыгодной обстановке —
в маленькой, темной каморке, для одного, редко двух-трех слушателей,
оставили, однако же, во всех них глубокое и плодотворное впечатление».
«Высоко, на высоте неизмеримой сравнительно с другими предметами
в историко-филологическом факультете, стояло одно преподавание
восточных языков, и это благодаря необыкновенной личности профессора Сен-
ковокого. К сожалению, благотворное влияние Сенковского ограничивалось

76
Очерки по истории русской арабистики
всего несколькими единицами его слушателей; на Университет вообще не
отражалось оно нисколько: крошечным зеленеющим оазисом среди
песчаных бесплодных степей была аудитория его, и никто из обитателей этих
пустынь не закочевывал в цветущий оазис. И между
товарищами-профессорами стоял Сенковский совершенно особняком: на них он смотрел с
высоты своего величия, они боялись его и не любили».
Журналистика окончательно его засосала с основанием «Библиотеки
для чтения» в 1834 г.: с тысячной аудиторией читающей России не могли
конкурировать два-три слушателя Восточного отделения, которые теперь
иногда тщетно ждали своего профессора. «Сенковский довольно редко
бывает на лекциях», — писал грустно Чернышевский по приезде в
Петербург своему саратовскому учителю ориенталисту Саблукову, который
рекомендовал ему посмотреть знаменитость. Историк Университета отмечал,
«что тогда как с преобразованием Университета по уставу 1835 г. все
зажило в нем новою жизнию, несравненный профессор арабского языка
стал охладевать — не в любви своей к предмету, а к успехам его в
Университете, вследствие того, должно быть, что в учебном ведомстве явным
образом не ценили ни заслуг, «и достоинств этого необыкновенного
человека. Покойный ректор. Университета П. А. Плетнев, с такою любовью
провожавший добрым словом каждого из товарищей-профессоров,
покидавших Университет, даже и Плетнев этот, упоминая в акте 1848 г. о том,
что Сенковский оставил Университет после 25-летней службы, не нашел
возможным выразить по этому случаю даже самого сухого сожаления об
утрате, которую нес Университет, тогда как Университет лишался
величайшей 'из своих тогдашних знаменитостей...».
В арабистике капитальных трудов Сенковский не оставил, но все же
его наследие заслуживает внимания и теперь, как заслуживает оно и
специального исследования арабиста. Основной результат его деятельности
сказался главным образом в усилении «ориентализма» в русской
литературе, с большей долей талантливости и с большим размахом, чем в школе
Болдырева. Сила его — в «Восточных повестях», и недаром Пушкин так
высоко ценил одну из них — «Витязь буланого коня»; ее арабский
источник открыт только в последние годы. «С наслаждением» читал его
«Воспоминания о Сирии» будущий декабриют Кюхельбекер.
Сенковский, в противоположность многим современным ему
литераторам, знал не только традиционный экзотический, но и живой
современный Восток. К этому стремятся теперь и корифеи русской литературы.
Вспомним, что «солнце нашей поэзии» Пушкин не только бросал яркие,
связанные еще с XVIII веком суждения о том, что мавры внушили
средневековой поэзии «исступление и нежность любви, приверженность
к чудесному, роскошное красноречие Востока» (1834), но внимательно
читал, как показало исследование В. Ф. Ржиги, французские переводы
произведений одного из самых ранних провозвестников новой, только
что зарождавшейся арабской литературы офранцуженного египтянина

Арабистика в России
77
Ю. Агуба (1795—1832), а во время пребывания на юге знакомился
с арабским шрифтом, может быть и с языком.
Значительный интерес продолжают сохранять небольшие статьи-лекции
Сенковского об арабском языке, об арабской поэзии с блестящими в стиле
того времени переводами, «набросанными мастерским пером», как
выражался Розен. Даже отдельные мысли Сенковского на арабистические темы,
его «мелкие замечания», по словам Розена, заставляют задумываться и
теперь, хотя они часто скрыты завесой ярких фраз «дерзкого,
талантливого и насмешливого литературного скептика», едва ли не сознательно
маскирующего серьезность содержания. По счастью, одновременно с ним,
хотя и в другом здании, в течение 30 лет действовал Френ, и лучшие
ученики Сенковского, прикоснувшиеся к науке, могли уравновешивать
легкомысленную манеру своего учителя фундаментальной школой Френа.
Сочетание двух этих фигур, совершенно различных по приемам работы,
по научному темпераменту, наконец по возрасту, создавало какое-то
своеобразное единство в нашей арабистике и вообще востоковедении 20—
30-х годов. Оба они сразу оценили друг друга, и отношения их, кажется,
никогда не омрачались. Сенковский, который уважал науку, но далеко
не всегда относился с почтением к ее профессиональным представителям,
не мог не почувствовать самоотверженности труда всей жизни Френа.
Будучи сам человеком, сближение с которым иногда понижало о нем
мнение даже восторженно относившихся учеников, Сенковский, как и все
современники, быстро увидел кристальность натуры Френа. Никогда он
не позволял себе иронических выходок по его адресу, на которые был
щедр для большинства своих коллег, и русских, и заграничных. Он
всячески популяризировал его работы и немало делал для правильного их
понимания. Со своей стороны Френ с первых же шагов Сенковского
рассмотрел его талант и признал ряд преимуществ сравнительно с собой.
Принимая близкое участие в назначении его на Кафедру в 1822 г., в своем
отзыве Френ характеризовал прекрасное владение языком не только в
теории, но и на практике, умение с легкостью сочинять по-арабски,
«доставляя истинное удовольствие чистотой и закругленностью стиля». В
разговорной речи, в которой Сенковский был особенно силен, Френ не считал
себя достойным судьей, «изучая язык только по книгам, рукописям и
памятникам». И впоследствии Френ всячески поддерживал Сенковского,
жалея иногда, что литература отнимает его у науки; в середине 30-х годов
Френ предложил Академии наук объявить на соискание премии тему
о Золотой Орде, надеясь таким путем побудить Сенковского вернуться
к вопросам, которыми тот одно время занимался. Ценя его разносторонние
познания, Френ и сам иногда обращался к нему за справками. Архив его,
в котором сохранились письма Сенковского, мог бы, вероятно, открыть и
другие важные детали для характеристики их отношений.
Учеников у Сенковского по Университету в области арабистики было
много, но — показательная черта — только те из них, которые попадали

78
Очерки по истории русской арабистики
в орбиту воздействия Френа, оставили след в науке, а иногда являлись
и его продолжателями. Таким был упомянутый уже помощник Френа —
М. Г. Волков (выпуска 1823 г.), такими были три крупнейших
представителя этой плеяды — историк Востока В. В. Григорьев,
археолог-нумизмат П. С. Савельев (оба выпуска 1832 г.), историк Золотой Орды,
нумизмат и знаток реалий В. Г. Тизенгаузен (выпуска 1848 г.), — все трое
прямые продолжатели некоторых линий работ Френа.
Как в Москве, так ив Петербурге 20—40-х годов молодые ориенталисты
оказываются вовлеченными в круг литературных интересов эпохи. Начало
полагают первые у нас переводы художественных произведений с арабского
подлинника. В Москве инициатива исходила от Болдырева и его школы;
аналогичную роль в Петербурге играл Сенковский со своими учениками,
но приоритет принадлежал не ему, а мало известному В. Я. Тяжелову.
В 1820 г., когда Сенковский был еще на Востоке, в «Сыне отечества»
появилась заметка о переводе «Путешествий Синдбада» на основе недавно
изданного Ланглэсом текста (1813) и о приложенном к нему переводе
одного стихотворения мистического поэта Египта XIII в. Омара ибн ал-
Фарида. Через один номер перевод стихотворения был опубликован также
анонимно, как и вышедшее в 1821 г. отдельное издание, которое, кроме
путешествий Синдбада и стихотворений Ибн ал-Фарида, включило еще
одно стихотворение знаменитого поэта X в. ал-Мутанаббй. По всей
вероятности, последние переводы даны по первому изданию популярной и у нас
арабской хрестоматии Сильвестра де Саси (1806). Так как во всех этих
источниках арабский текст сопровождается французским переводом, то
до специального исследования не исключена возможность, что русский
переводчик пользовался преимущественно последним. Свой труд он
посвятил известному нам С. С. Уварову, бывшему тогда попечителем учебного
округа, но самого себя назвал анонимно «издатель»; только благодаря
современникам мы знаем, что это был Василий Яковлевич Тяжелов.
Происходивший из духовной среды, он родился около 1795 г. и
в 1817 г. из Тверской семинарии поступил в Главный педагогический
институт. В начале 1820 г. он состоял учеником Деманжа в Университете,
одновременно с известным нам Волковым и будущим магистром
персидской словесности Грацилевским. Интерес курьеза представляет то, что на
испытаниях в феврале 1820 г. из девяти человек только Тяжелов с одним
еще студентом и «по-арабски и по-персидски» удостоился оценки «худо».
Вероятно, в связи с этим он должен был оставить Университет и, получив
осенью 1820 г. соответствующий «аттестат» о «нахождении» в
Университете с 1817 по 1820 г., по приказу вице-президента Академии наук был
«помещен в Канцелярии Комитета правления», где и проходила в
основном его дальнейшая служба до конца 40-х годов, когда он повысился до
должности «секретаря правления».
Свои востоковедные познания он мог применить и как корректор
Типографии Академии наук по арабскому, греческому и латинскому язы-

Арабистика в России
79
кам, которым состоял около десяти лет. Долгие годы он преподавал
всеобщую историю, русский язык и словесность в I кадетском корпусе и других
учебных заведениях, а в начале 20-х годов был очень деятельным
сотрудником «Русского инвалида». Здесь он писал и по вопросам арабистики,
например о минц-кабинете Азиатского музея, об арабском языке. Помимо
этих заметок, он поместил значительное количество статей, переводных
и компилятивных, имеющих отношение к другим областям востоковедения
или искусства. Однако уже с 1823 г. его имя исчезает со страниц
«Русского инвалида», а вместе с ним исчезают и востоковедные темы.
В области литературы он продолжает еще некоторое время работать
и в 1832 г. выпускает указатель к третьему изданию «Истории государства
Российского» Карамзина. Однако постепенно он погружается в службу
и заботы о большой, быстро растущей семье (по формулярному списку
1842 г. у него значится десять человек детей), оставив окончательно
литературные занятия. По всей вероятности, ему принадлежит анонимная
статья в «Русском инвалиде» за 1822 г. (№ 49) «Нечто об арабском
языке». Можно думать, что она чисто компилятивна, но и в таком случае
по своей теме она представляет новое явление, параллель к которому нам
не известна за весь XVIII век.
Мы не знаем, был ли прямым учеником Сенковского И. В. Ботьянов,
универсант выпуска 1824 г., прошедший и Учебное отделение
Министерства иностранных дел; однако в опубликованных им переводах, особенно
муаллаки Лебйда (1827), чувствуется несомненное воздействие
литературных вкусов того времени. Впоследствии он достиг высоких чинов по
службе переводчиком в Черноморском флоте, но продолжал заниматься
и литературными переводами с арабского и персидского, выпустив один
сборник еще в 1866 г., через сорок лет после первого.
Большие надежды подавал ученик Сенковского А. Н. Гусев (1810—
1835), выпуска 1832 г.; с его именем связано едва ли не первое у нас
упоминание о попытке перевода «1001 ночи» с подлинника. Он погиб
в Каире 25 лет от чумы к концу трехлетнего пребывания на Востоке;
только отрывок из описания его путешествия стал известен читателям.
Прочувствованные некрологи его товарищей — москвича Коноплева и
петербуржца Савельева — в одинаковой мере отражают и те надежды,
которые возлагались на молодого ориенталиста друзьями, и всю
романтическую настроенность востоковедной молодежи того времени.
Слава Френа и Сенковского влекла в Петербург начинающих
ориенталистов и из других центров, главным образом из Москвы и Вильны.
Уже в начале 30-х годов школу того и другого прошли в той или иной
степени москвичи Коноплев, крупнейший после Болдырева представитель
московской школы, о котором нам приходилось говорить, и Петров,
талантливый, но неудачливый самородок, с которым еще придется встретиться
в Московском университете второй половины XIX в. Виленец А. О. Мух-
линский, их современник и спутник Гусева на Восток, впоследствии явился

80
Очерки по истории русской арабистики
помощником Сенковского по Отделению, а затем и продолжателем его
преподавания по Кафедре османского языка уже на Факультете восточных
языков. Одно время (1835—1839) он преподавал арабский язык, как и его
земляк И. Петрашевский (1842—1844), составивший впоследствии себе
имя на Западе, но уже в другой области (1796—1869). Подавал надежды
перекочевавший из Казани ученик Казембека В. Ф. Диттель (1816—1848),
который сменил на Кафедре турецкого языка в 1846 г. временно
покинувшего Университет Мухлинского. Он три года перед этим провел на
Ближнем Востоке, между прочим и в Каире, где встречался со знаменитым
финским путешественником Валлином. В следующем году он преподавал
также и арабский язык, но, уехав летом 1848 г. в Казань, умер там от
холеры.
Учебное отделение Министерства иностранных дел в эти годы, как и
позже, иногда служило школой для военных, интересы которых
направлялись в сторону Востока. Инженерный офицер М. А. Гамазов (1812—
1893) вышел из него очень основательным драгоманом, выполнявшим ряд
сложных поручений. Во время своих многочисленных поездок по Востоку
он побывал и в Месопотамии и в Египте, а под старость больше двадцати
лет (1872—1893) был директором Учебного отделения, в котором когда-то
сам учился. Преимущественно его энергии обязана осуществлением
прекрасная серия каталогов восточных рукописей Отделения, среди которых
арабские занимают едва ли не первое место. Постоянный участник
литературных кружков и салонов, особенно в середине века, он на всю жизнь
с 30-х до 90-х годов сохранил идеалы востоковедного романтизма,
завещанные первой половиной века. Его литературные вкусы отражены и
путевыми очерками, и этнографическими набросками, и той арабской
сказкой, вывезенной из Египта, перевод которой появился в альманахе
Некрасова и Панаева еще в 1848 г., и теми стихотворными
воспроизведениями и подражаниями восточному, которые В. Р. Розен, вероятно по
дружбе, приютил в «Записках Восточного отделения» уже в 1890 г.
Как бы смущаясь некоторым несоответствием между своим достаточно
высоким чиновным саном и литературными увлечениями, М. А. Гамазов
прозаические и поэтические опыты предпочитал подписывать просто
буквами М. Г. или псевдонимом, восходящим к армянской древности,—
Сааруни.
Деятельности Сенковского присуща еще одна черта, которая по самому
характеру не могла быть свойственна Френу, — умение вовлекать своих
учеников с первых же шагов в литературные интересы эпохи и делать
их непосредственными участниками серьезных издательских начинаний.
Если роль «Библиотеки для чтения» в этом смысле достаточно хорошо
известна, то для востоковедения и арабистики, в частности, еще большее
значение имеет «Энциклопедический словарь» Плюшара. Основным
редактором востоковедного отдела в нем явился Сенковский, который привлек
своими ближайшими помощниками Григорьева и Савельева. Вышедшие

О. И. Сенковский (1800—1858).

Арабистика в России
81
17 томов этого словаря (1835—1841) были выдающимся явлением «своего
времени, в известной степени не повторявшимся позже: его восточный
отдел имеет некоторую параллель за XIX век только в
энциклопедическом словаре 70-х годов известного ориенталиста Березина. Хотя именно
«статьи, имеющие предметом магометанский восток», — в I томе — вызвали
достаточно резкую критику не известного нам петербургского автора (под
буквами Ф. М.) в московском «Телескопе», однако будущее показало, что
том I по техническим условиям был значительно слабее последующих,
л вообще, как через много лет справедливо констатировал один из
участников: «Азиятская часть издания... не только не уступала этой части
в однородных заграничных изданиях, но превосходила ее, и по
систематичности в выполнении общего плана, и по отчетливости составления статей,
и по свежести материала». Через сто лет после этого отзыва мы можем
прибавить, что некоторые статьи трех названных авторов и теперь
остаются ничем не замененными первоисточниками. Едва ли такой отзыв —
в части, касающейся востоковедения, — можно будет повторить о каком-
либо нашем энциклопедическом словаре до неоконченного «Нового
энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона уже накануне Октябрьской
революции.
Участие в самостоятельной работе приучало питомцев Сенковского
к большой широте кругозора и самостоятельности подхода. Тот же
Савельев, наряду со специальными работами, откликался и на первый
перевод с подлинника путешествия Макария Антиохийского
(1836)—источник, в признании которого классическим его работа сыграла немалую роль.
Он умел хотя и не без романтических нот, но справедливо оценить
значение приезда преподавателем египетского Шейха Тантавй (1840); он
считал нужным в газетной статье отозваться на волнения среди арабов-
христиан в Алеппо в 1850 г. Для сведений о них он нашел хорошего
информатора в лице жившего в Москве сирийского араба митрополита
Неофита (ум. в 1853 г.)—того самого, у которого занимался арабским
языком известный переводчик и журналист Н. В. Берг (1823—1884),
составитель очень популярной в свое время антологии «Песни разных
народов» (1854), где арабские стихотворения даны не только в переводе,
но даже с арабским шрифтом.
Можно констатировать, что соприкосновение с живой современностью
в арабистике этой эпохи, вероятно не без воздействия Сенковского, было
значительно непосредственнее, чем во второй половине XIX в.
Широкий горизонт, интересом к которому молодые востоковеды были
обязаны Сенковскому, и высокий тон научных требований, внушенный
Френом, вырабатывали в них вполне самостоятельное отношение ко всей
технике научной работы. То, что биограф пишет о Савельеве в 1861 г.
в связи с одной частностью, остается поучительным и до наших дней:
«Представлялась надобность, при занимавшем его вопросе, прочесть что-
нибудь существенное на языке ему не известном: он принимался тотчас
б И. Ю. Крачковский, т. V

82
Очерки по истории русской арабистики
за лексикон, за грамматику этого языка, в четыре-пять дней приводил
себя iß состояние .переводить, извлекал или переводил что нужно, и затем
забывал, разумеется, этот язык до новой с ним встречи. Таким образом
случалось ему переводить с венгерского, с древнеисландского, О том жег
что он знал употребительнейшие языки Европы и читал, по нужде, на
всех остальных, на голландском, например, на испанском или на
шведском, нечего и упоминать, потому что это дело обычное почти всем
ориенталистам».
Тантави и финские ученые
Молодые арабисты 40-х годов имели редкую возможность наблюдать
разнообразных представителей науки в старшем поколении. Наряду
с очень непохожими, но одинаково крупными фигурами Френа и Сенков-
ского стояла более красочная фигура восточного ученого, египетского
Шейха Тантавй (1810—1861), который был приглашен преподавателем
сперва в Учебное отделение при Министерстве иностранных дел (1840)
после смерти Деманжа, а в 1847 г. сменил вышедшего в отставку Сенков-
ского и в университете. Эта колоритная фигура, в известной мере
созвучная эпохе, склонной к экзотизму, не могла не возбудить интереса
и в широком обществе. Савельев в соответствующем стиле отметил его
первые шаги в Петербурге в такой популярной газете, как
«С.-Петербургские ведомости». Интересно для того времени, что статья не прошла
бесследно, а вызвала своеобразную полемику, показавшую, что увлеченный
внешностью Савельев плохо представлял себе значение личности Шейха
на фоне всей арабской жизни в ту эпоху. Должно было пройти почти девя-
носто лет, пока специальное исследование выяснило, что Тантавй был не
только серьезным преподавателем или деятелем близкой ему
схоластической науки, но и представителем новой арабской литературы, с трудом еще
прокладывавшей себе дорогу.
И все же для России Тантавй остался экзотическим цветком, к тому
же быстро завядшим от тяжелой болезни. Ни его французские работы,,
главным образом по критике текста или по родному египетскому
диалекту— первые в своем роде, ни его арабские сочинения, оставшиеся
в рукописи, не получили сколько-нибудь широкой известности у нас.
От родины его быстро отрезала и Крымская война и неизлечимая болезнь^
земляки про него забыли. Даже лучшее его литературное произведение —
«Описание России» — осталось им не известным. И историк Университета
Григорьев и позже историк Факультета Бартольд были правы, когда
говорили, что «преподавание знаменитого Шейха не оставило никаких
следов в России: из него могли извлекать пользу не такого рода
слушатели, каких встречал он у нас». Но для лиц, хорошо подготовленных,
с самостоятельными запросами, он был незаменимым наставником и быстро
становился верным другом. Славу его принесли в Европу французские,

Арабистика в России
83
немецкие и английские ученики из Египта; попав в Петербург, он привлек
молодых ориенталистов из Гельсингфорса, как Френ и Сенковский
привлекали из Москвы и Вильны.
С самым знаменитым финским арабистом его имя осталось связанным
навсегда. Это был один из крупнейших путешественников по Аравии
Георг Август Валлин (1811 —1852). Он был командирован в Петербург
в том же 1840 г., когда приехал Тантавй, и сразу начал у него занятия,
обладая уже очень основательной подготовкой. Ученик был только на
один год моложе учителя и быстро нашел в нем не только учителя, но,
говоря словами биографа, «доброго и преданного друга, который стоял
к нему очень близко во всю позднейшую жизнь». Уже через год Тантавй
мог написать в своем отзыве, что «он приобрел необычайную способность
с легкостью читать, писать и говорить по-арабски». Вся дальнейшая
деятельность оправдала хорошее мнение о нем Тантавй, и имя Валлина до
сих пор сохраняет свое значение в науке. К сожалению, его жизнь
прервалась быстро, на девять лет раньше его учителя.
В 1852 г. к Тантавй приезжает заниматься ученик Валлина Абрагам
Герман Август Чельгрен (1822—1856), доцент санскритского языка.
Ученый другого т.ипа, чем Валлин, склонный более к кабинетной работе,
он усиленно штудирует под руководством Шейха арабские грамматические
теории, которым и посвящены две его основные работы по арабистике.
Смерть унесла его еще более молодым, чем Валлина, в возрасте 34 лет.
Традиция финских арабистов продолжает сохраняться некоторое время
и после смерти Тантавй, открывая любопытную страничку в истории
петербургской арабистики. Однако никто из них не сохранил о своих
учителях таких трогательных воспоминаний, какие уцелели о Тантавй.
Все они в очень мягких тонах рисуют привлекательный облик египетского
Шейха, двадцать лет прожившего на берегах Невы, которую он полюбил
не меньше родного Нила.
Арабистика в общей печати
Первая половина XIX в. черпала арабистические сведения далеко не из
одной специальной науки. Роль литературы в этом направлении, как мы
неоднократно отмечали, была исключительно важна и сказывалась, быть
может, сильнее, чем во все последующие эпохи; осветить ее в полном объеме
могло бы только особое исследование, которое вскроет не одни основные
линии, но и побочные ответвления. Когда Кюхельбекер, увлекавшийся
«Восточными повестями» Сенковского, для самого себя составлял конспекты
исторических данных про арабскую и персидскую поэзию на основе
«Западно-восточного дивана» Гете, нам это понятно. Когда А. Тургенев для
эпитафии своему брату пользуется арабским стихом в переводе
знаменитого английского ориенталиста В. Джонса (1746—1794), это не поражает
нас при обычной тогда начитанности передовой русской интеллигенции.
6*

ы
Очерки по истории русской арабистики
Менее нам ясны побуждения, по которым известный впоследствии раско-
ловед и оригинальный романист П. Мельников (Печерский) помещает в
редактируемых им «Нижегородских губернских ведомостях» за 1841 г. статью
«Мухаммед как импровизатор».
Пример специалиста-ученого Савельева показал нам, что интерес к
живому арабскому Востоку в эту пору был очень велик и особенно усиленно
поддерживался журналистами и путешественниками. Внимание к Египту
в связи со всеми происходившими там событиями в начале века было
повышено в нашей широкой печати до большой напряженности: освещение
одного этого вопроса могло бы составить тему очень заманчивой
монографии. Издатель «Отечественных записок» А. А. Краевский (1810—1889)
печатает перевод двухтомного основного труда Клот Бея (1843),
а в те же годы наш дипломат-левантинец К. М. Базили (1809—1884)
пишет свою, по политическим соображениям значительно позже изданную,
книгу о Сирии и Палестине (1861 —1862, 1875)—труд для той эпохи
классический. Она создается в 1846—1847 гг. в полумонастырской тиши
местечка Шувейр на Ливане, где впоследствии живали многие наши
арабисты в молодости — Гиргас, Крымский и автор этой книжки. Из
славянофильских кругов около этого времени (1857) выходит переведенная П.
Киреевским еще при жизни автора биография Мухаммеда, принадлежащая
перу известного американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783—
1859). Перевод приобрел у нас большую популярность, неоднократно
переиздавался до самой Октябрьской революции, а в первом издании вызвал
обширную рецензию Н. А. Добролюбова в «Современнике» (1858). Эта
рецензия содержит ряд интересных мыслей нашего критика по вопросам
ислама, лишний раз показывая всю широту его горизонта, но до сих пор
не привлекла внимания специалистов.
Количество путешествий в арабские страны за весь период растет
неуклонно. Если учет их в общем масштабе можно считать произведенным,
то основательное исследование, в частности и с арабистической точки
зрения, еще дело будущего. Некоторые из них продолжают старую линию
паломничеств, сосредоточивая внимание главным образом на святых местах,
но уже в новых условиях, и поэтому часто смотрят новыми глазами,
отражают новые интересы. Известный впоследствии министр народного
просвещения А. С. Норов (1795—1869) дает очень популярное в свое время
описание путешествия (1854), но вывозит также и восточные рукописи,
а среди них отрывок редкостной греко-сиро-арабской псалтири, который
только в наши дни стал предметом специального исследования. Деятель
духовного ведомства А. Н. Муравьев (1806—1874) неоднократно издает
описания своих путешествий (начиная с 1830 г.) и публикует особые «Письма
о магометанстве» (1848), которые предвосхищают будущие настроения
Казанской миссионерской школы исламоведения. Не удивительно, что в 1875 г.
они переиздаются уже в Казани. С Востока он вывозит не только «ветку
Палестины», вдохновившую Лермонтова, но и своеобразный литературный

Арабистика в России
85
перл — перевод «песни арабского солдата», восходящий к египетскому
источнику, который отражает очень живо события второго десятилетия XIX в.
Наряду с авторами, продолжавшими старую традицию паломничеств
в новой обстановке, встречаются в это время и ученые-естественники,
которые уделяют немало внимания арабистическим деталям. На первом месте
среди них надо поставить врача А. А. Рафаловича (1816—1851). Попав
в 1846—1847 гг. со специальной миссией по изучению чумы в Египет, он
счел необходимым прежде всего ознакомиться с арабским языком, знание
которого позволило ему сообщить ряд ценных материалов —
этнографических, бытовых и даже филологических, вплоть до деталей о египетском
разговорном диалекте. Его книга (1850) является ценнейшим источником
для понимания многих сторон социально-экономической жизни Египта
в эту эпоху и представляет во всей нашей литературе того времени
исключительное явление.
Ознакомился с арабским языком и путешествовавший тогда же в Верхнем
Египте, Судане и Центральной Африке молодой ботаник Л. С. Ценковский
(1822—1889). Он находился в экспедиции одновременно с известным
путешественником, горным инженером Е. Ковалевским (1811—1868).
Интересно, что книга последнего «Путешествие во внутреннюю Африку» (1849)
представила большое значение и для нашей эпохи своей здоровой
характеристикой африканских народностей, которая в противовес расистским
теориям была освещена в специальной статье нашего этнографа в последнее
время. Ценковский, поглощенный по возвращении из путешествия своими
ботаническими исследованиями, которые составили эпоху в науке, не
оставил полного описания путешествия; только ряд статей, опубликованных
в польской «Газете варшавской» (1853), дает возможность судить о
живости его наблюдений, которым помогало непосредственное знание языка.
Интерес к Востоку и арабскому миру вызвал во второй четверти XIX в.
даже попытку создания научно-популярного журнала, специально
посвященного востоковедению; не лишено интереса, что попытка была повторена
с некоторым успехом только через сто лет. Инициатором этого «Азиатского
вестника» (1825—1827) явился не ориенталист по профессии Г. И.
Спасский (1783—1864), по образованию горный инженер, по чину оберберг-
гауптман, по специальности и вкусам историк и археолог, особенно Сибири,
оставивший немалый след в науке; еще в 1810 г. он был удостоен
избрания членом-корреспондентом Академии наук по разряду именно
«восточной словесности и древностей». Человек недюжинного таланта и большой
трудоспособности, хороший организатор, он с 1818 по 1825 г. издавал
«Сибирский вестник», который и теперь сохраняет свое значение по обилию
опубликованных там материалов. В нем уделялось немалое внимание
востоковедным темам, особенно связанным с народностями Сибири. С 1825 г.
Спасский реорганизовал его в «Азиатский вестник», который должен был
содержать «избранные сочинения и переводы по части наук, искусств и
словесности стран восточных, равно путешествия по сим странам и разные

86
Очерки по истории русской арабистики
новейшие сведения». Журнал просуществовал немногим более двух лет, так
как издатель, увлеченный другими работами, постепенно отошел от
востоковедения. Ему удалось привлечь к участию в журнале и в области
арабистики серьезных сотрудников: в нем помещали переводы и статьи такие
ориенталисты, как известные нам И. В. Ботьянов, Э. П. Перцов (1804—
1873), переводчик и литератор А. Ф. Рихтер (1794—1826). Сам издатель
при помощи русских и западных источников внимательно следил за
движением науки, откликаясь на все крупные события. Им самим помещена
статья о «1001 ночи» — один из первых у нас серьезных отзвуков этой темы.
Он сообщал читателям о начатом в Петербурге издании арабского словаря
Я. Берггрена, которое, как мы знаем, было закончено более чем через
двадцать лет уже в Швеции. По своему времени начинание Г. И. Спасского
представляло исключительный интерес и говорило о большой инициативе
и научной отзывчивости издателя. Сто лет после этого его мысль не
находила почвы для повторного опыта.
Может быть, не случайно в «Азиатском вестнике» за 1825 г. нашла
себе место первая попытка подвести некоторый итог нашему молодому
востоковедению в статье «О состоянии восточной словестности в России»
(за подписью А. Р. = А. Ф. Рихтер). С тех пор аналогичные обзоры
следуют почти каждое пятилетие, часто стремясь наметить некоторые пути
дальнейшего развития. Если монголист Я. И. Шмидт в статье
«Петербургских ведомостей» за 1829 г. касается изучения главным образом «восточно-
азиатских» языков, то публичная речь Шармуа ib Университете в 1833 г.,
а еще больше Дорна в Академии в 1839 г. говорили о широком и здравом
понимании задач русского востоковедения в целом. Интерес в обществе
к таким сюжетам не остывал. Показательно, что к близким темам с разных
точек зрения подходили в эти годы одновременно в общих журналах тогда
еще молодые Григорьев (1835) и Казембек (1836), впоследствии крупные
деятели Факультета восточных языков. Лучшую оценку всего движения за
всю первую половину века дал уже на склоне своей краткой жизни П.
Савельев, поместив в «Русском вестнике» за 1856 г. обстоятельную и
обширную статью «Восточные литературы и русские ориенталисты». Она
освещает и арабистические материалы, сохраняя до наших дней значение оценки
современника, данной одним из крупнейших представителей нашей молодой
тогда науки, обладавшим широким горизонтом и здравым критическим
чувством.
Искание организационных путей для созревающего востоковедения, и
арабистики в частности, во всем этом периоде не прекращалось, и следует
сказать, что некоторые начинания были значительно более реальны, чем
уваровский «Проект Азиатской академии» 1810 г. На первом месте надо
здесь поставить «замечательный», по выражению В. В. Бартольда, проект
1829 г. учреждения при Университете «полного класса восточных языков».
Он был составлен светилами нашей арабистической науки в это время —
Сенковским, Френом и Шармуа — и по широте идей далеко оставил за

Арабистика в России
87
собой все прежние планы, а в известной мере даже и возникавшие
впоследствии. В нем были ясно определены задачи университетского преподавания
востоковедения и задачи специальных институтов, со всей серьезностью
была впервые обоснована тесная зависимость успехов научного
востоковедения от общения с другими университетскими дисциплинами, которое
нельзя заменить практическим изучением языков в восточной среде. Проект
долго обсуждался в различных инстанциях, но осуществления не получил,
оттесненный введением нового университетского устава 1835 г., который
положения арабистики, как и других ближневосточных дисциплин, не
менял. Таким образом, новым этапом явилось реально только открытие
Факультета восточных языков уже в середине 50-х годов.
ПЕТЕРБУРГСКАЯ АРАБИСТИКА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ
XIX в.—В НАЧАЛЕ XX в.
Деятельность Дорна в Петербурге
Пятидесятые годы вызвали большие сдвиги и в нашей арабистике.
Внешние события показывали, что начинается какой-то новый период:
в начале 50-х годов умер Френ (1851), до конца дней неустанно
трудившийся по всем многообразным линиям, в конце их (1858)—Сенковский,
давно отставший от научной арабистики; в середине был основан
Факультет восточных языков в Петербургском университете. Момент его
открытия— 12 часов дня 27 августа 1855 г. — судьба отметила грозным
совпадением: в этот час началась бомбардировка Севастополя.
Со смертью Френа потребность в новом центре арабистики стала
сказываться, может быть, сильнее, чем в других областях. Официальный
преемник его Б. А. Дорн (1805—1881), переехавший из Харькова в
Петербург в 1835 г., сперва как профессор Учебного отделения Министерства
иностранных дел, уже в 1839 г. стал адъюнктом Академии наук, а в 1842 г.
в звании академика сменил Френа на посту директора Азиатского музея.
Свою 45-летнюю работу в Петербурге он делил между Академией и
Публичной библиотекой, редко и ненадолго выступая в роли профессора.
Крупный востоковед и очень трудолюбивый ученый, он не обладал, однако,
даром Френа объединять около себя молодые силы и не обнаруживал
сильного характера при необходимости отстаивать интересы своей
дисциплины. Даже на склоне его деятельности, в конце 70-х годов, Розен должен
был с грустью констатировать, что Дорн не пользовался никаким влиянием
в руководящих сферах Академии.
Азиатскому музею он посвятил много труда и кропотливой
повседневной работы, составив, между прочим, детальную историю его за 25 лет,
никем не продолженную. Однако при нем Музей перестал играть роль
организующего центра и вернул ее только после Октябрьской революции.
Деятельность Дорна как директора в тех же 70-х годах вызвала газетные

88
Очерки по истории русской арабистики
статьи и различные выступления известного нумизмата, ученика Сенков-
ского и Френа, В. Г. Тизенгаузена, иногда быть может в чрезмерно резкой:
форме.
При больших научных заслугах в разнообразных и широких областях
востоковедения, особенно в иранской филологии, Дорн сделал многое и для
арабистики. Наметив в своей академической речи (1839) серьезно и
обоснованно главнейшие задачи русского востоковедения, он большое внимание
по примеру Френа уделил в своих работах восточным, в частности
арабским, источникам, особенно по истории Кавказа и Каспийского побережья^
Его многочисленные монографии в этом направлении, кончая широко
известным «Каспием» (1875), и до сих пор сохраняют важное значение.
Деятельность в Публичной библиотеке вызвала составленный главным
образом им, роскошно изданный анонимный каталог восточных, в том числе
и арабских рукописей (1852). Теперь он устарел, но в свое время явился
первым большим опытом такого рода в нашей стране и до сих пор не имеет
продолжения для фондов Публичной библиотеки. Дорн много сделал
в своеобразной области изучения арабских астролябий, посвятив им ряд.
отдельных, иногда больших и глубоко захватывающих материал
исследований (1838, 1841, 1844, 1865). Благодаря его тщательной
библиографической работе в Азиатском музее мы располагаем почти полным репертуаром
ранней мусульманской печати, в частности и арабской, особенно в Казани
(1866), а в известной степени и вообще на Ближнем Востоке. Его опыт
был повторен применительно к Казани в 80—90-х годах тюркологом
В. Д. Смирновым, но с меньшей систематичностью и с меньшей
библиографической точностью.
Трудясь, как всегда, упорно и неустанно и в области арабистики, Дорн
все же не мог явиться ее организатором, как в свое время Френ с
Азиатским музеем; постепенно, хотя не сразу, она подготовила себе новый очаг
на Факультете восточных языков.
Основание Факультета восточных языков
Факультет был создан на основе как действовавших в Петербурге сил,,
так и закрытого в Казани Восточного отделения. В составе его, помимо
официальных представителей Кафедры, оказалось немало профессоров,
связанных с арабистикой, даже нередко преподававших арабский язык и
раньше. Мы уже упоминали в предшествующем изложении казанца Диттеля
(1847—1848) и виленца Петрашевского (1842—1844), но они были только
кратковременными гостями на арабской кафедре и кончили свою
деятельность в Петербурге еще до открытия Факультета. Важнее оказалась роль-
А. О. Мухлинского (1808—1877). Хотя к преподаванию арабского языка
он впоследствии не возвращался, однако не только книжная ученость, но
живое знание Востока позволяли ему и своими отзывами и
непосредственным участием в организационной работе оказывать воздействие на араби-

Б. А. Дорн (1805—1881).

Арабистика в России
89
стику. «Великий молчальник», как характеризовал его биограф в последние
годы жизни, он никогда не любил появляться на первом плане, но все же
именно его выдвинули товарищи по Факультету на пост декана (1859—
1866), по-видимому для укрепления научной линии в работе Факультета,
в противовес первому декану А. К. Казембеку; конечно, и в этом
направлении его влияние на университетскую арабистику было плодотворным. В
мировой науке его имя навсегда останется связанным с открытием
единственной известной до сих пор рукописи географического сочинения IX в.
ал-Йа'кубй, которая издана в классической серии «Bibliotheca Geographorum
Arabicorum». Любопытна та погребальная стела 846 г., вывезенная им из
Египта, которая вызвала некоторую специальную литературу. К сожалению,
не нашли до сих пор серьезных продолжателей в нашей науке его
исследования о литовских татарах, важные, в частности, для исламоведения и
истории коранического текста благодаря своеобразным переводам на польско-
белорусский язык арабским шрифтом — далекая параллель к альхамиадской
литературе в Испании. Из наследия Мухлинского в наши собрания
поступили первые рукописи этого происхождения, и им самим были намечены
первые линии их исследования. Западная Европа такого рода материалами,
естественно, не располагает, и заслуга Мухлинского тем более важна.
Близкое отношение к арабистике имел и ряд «казанцев», вошедших
в состав Факультета. На первом месте по своему влиянию и широкой
популярности в правительственных сферах стоял первый декан А. К. Казембек
(1802—1870), переведенный из Казани в Петербург еще до открытия
Факультета, в 1849 г., ординарным профессором, оттеснив выставленную
Отделением кандидатуру Шейха Тантавй. Будучи официально представителем
Кафедры персидской словесности, ряд лет (1850—1854) он преподавал,
кроме того, арабский язык и оставил значительный след и в тюркологии.
Азербайджанец по происхождению, прошедший основательную
схоластическую школу восточной учености, он свободно распоряжался материалами
на трех восточных языках. Усвоив с такой же легкостью
западноевропейские языки, он много писал и на них, создав себе популярное имя на
Западе. Его известности в широких кругах несколько помогал ореол
экзотизма, окружавший биографию этого выходца из строго мусульманской
среды, может быть не без умысла иногда поддерживаемый. Его восточный
костюм во время Крымской кампании вызвал одно время даже газетную
полемику.
Приемам нашего научного востоковедения, уже и в те времена
достигшим значительной высоты, едва ли он полностью сочувствовал и не всегда
отражал их в своих работах: пятилетний период его деканства был в
сущности борьбой между практическим и научным уклоном в работе молодого
Факультета, где Казембек поддерживал первое направление. Количество
его учеников по Факультету и разным курсам восточных языков было
велико, но отзыв Н. И. Веселовского о создании им школы русских
ориенталистов едва ли можно признать основательным. Значения его много-

90
Очерки по истории русской арабистики
численных работ, конечно, отрицать нельзя, особенно в области
тюркологии и иранистики. В интересующей нас арабистике, кроме конкорданса
к Корану, мало удобного для пользования с технической стороны, ему
принадлежит много статей, главным образом по вопросам истории ислама. Он
явился пионером в изучении современного ему движения Шамиля и дал
первую работу о столь известных впоследствии бабидах.
Едва ли не наиболее крупной фигурой из его казанских учеников,
вошедших в состав нового Факультета, был тюрколог И. Н. Березин (1819—
1896), который, по его собственным словам, «почти постоянно» держался
«не того мнения, которое заявлял» его учитель. Спутник по путешествию на
Восток Диттеля, за три года объехавший весь Ближний Восток с Персией
и Египтом, он не только хорошо владел арабским языком, но и оставил
несколько научных работ по арабистике. Типичный представитель
«героического» периода нашего востоковедения, когда можно было объединять
специальные знания по меньшей мере в трех областях — тюркологии,
арабистики, иранистики, а частично и монголоведения, он вынес из первой
половины XIX в. романтическую настроенность нашего раннего
ориентализма и очень широкую литературную образованность. Увлекаясь
романскими языками, он переводил непосредственно даже с провансальского.
Некоторый литературный дар у него несомненен. В молодости он легко
писал стихи, а с 50-х годов стал деятельным сотрудником таких журналов,
как «Москвитянин», «Русский вестник», «Библиотека для чтения»,
«Отечественные записки», «Современник» и другие. Темы для его
многочисленных очерков доставляли ему преимущественно путешествия 1842—1845 гг.
и разные вопросы ислама. Человек того же поколения и компетентный
судья в литературных вопросах своего времени — Григорьев писал, что
Березин здесь «обнаружил знание азиатского человека и повествовательный
талант, ставящие эти воспоминания его наряду с лучшими произведениями
Морьера и Сенковского».
В своих популярных статьях, связанных с путешествием и вообще
с историей ислама, Березин часто касался тем, относящихся к арабскому
миру, и с этой точки зрения они даже в настоящее время заслуживают
внимания, не меньше, чем более ранние произведения Сенковского.
Березину принадлежит и специальная работа в области арабистики, притом
по такой отрасли — диалектологии, которая в то время (1857) не вызывала
еще серьезного интереса. Записанные им материалы в некоторых частях,
как например относительно диалектов Багдада и Басры, сохраняют
известное значение и теперь.
И в области литературы, и в области популяризации научного
востоковедения Березин оставил большой след не только своими статьями, но и
грандиозным предприятием — изданием под своей редакцией в 16 томах
«Русского энциклопедического словаря» (1872—1879). Значение этого
начинания с точки зрения востоковедения было высоко оценено таким
строгим историком нашей науки, как Бартольд. «Многие статьи по востоко-

Арабистика в России
91
ведению, помещенные в этом словаре членами Факультета и другими
ориенталистами (например П. И. Лерхом), являются самостоятельными
монографиями и по научным достоинствам значительно превосходят
статьи по тем же предметам, помещенные в русских энциклопедических
словарях последующего времени». В. П. Васильев справедливо писал в 1879 г.,
что «успехом г. Березина, составляющим его гордость, может гордиться и
сам наш Университет». Мы имеем основание вспомнить, что статья об
«Аравии» принадлежала 25-летнему В. Р. Розену; не следует, может быть,
забывать, что этим словарем пользовался и Чехов.
Успех предприятия Березина особенно важен потому, что другие
начинания Факультета, связанные в то время с популяризацией
востоковедения, не имели реальных результатов. Около 1860 г. Казембек предполагал
организовать издание «Азиатского журнала» при содействии известного
мецената и благотворителя Г. А. Кушелева-Безбородко (1832—1870),
издателя «Русского слова», в котором, между прочим, было помещено немало
востоковедных статей самого Казембека и других русских ученых. В письме
французскому ориенталисту Гарсэн де Тасси (1794—1878) Казембек
основательно жаловался, что из крупных держав Европы только Россия до сих
пор не имеет своего регулярного органа по востоковедению; дальнейших
сведений об этом проекте не имеется. Через пять лет в 1865 г. известный
синолог В. П. Васильев внес в Совет Факультета обстоятельную записку
об издании журнала «Азиатское обозрение», ссылаясь, между прочим, на
опыт Г. И. Спасского, который «и до сих пор пользуется заслуженным
уважением». Записка была подписана восемью преподавателями
Факультета, но Совет Университета постановил отложить ее «по неимению в
настоящее время средств» в размере требуемых для начала 2000 рублей
серебром. Недолговечным оказался и «Азиатский вестник», возникший по
частной инициативе литературных кругов: вышла только одна книжка
в 1872 г. под редакцией питомца Факультета П. И. Пашино (1836—1891),
путешественника и литератора, человека, по-видимому, талантливого, но не
уравновешенного и несколько склонного к авантюризму. Среди
многочисленных популярных очерков он писал и о мусульманских паломниках в Джедде,
едва ли не по личным впечатлениям. Если верить воспоминаниям
известного литератора И. Ясинского, начинание в основе своей только
маскировалось востоковедением; это находит свое подтверждение и в содержании
первой книги и в том, что главным сотрудником единственного выпуска
явился популярный критик Н. В. Шелгунов (1824—1891).
Из литературных же кругов вышла «История всемирной литературы
в общих очерках, биографиях, характеристиках и образцах», составленная
единолично известным в свое время романистом и редактором Владимиром
Зотовым (1821 —1896). В первом томе этого издания (1877) имеется
специальный отдел об арабской литературе. При широко поставленных
задачах труд был, конечно, совершенно непосилен для одного лица, и данная
им характеристика носит случайный и мало систематический характер, осно-

92
Очерки по истории русской арабистики
вываясь иногда на таких же случайных материалах (в библиографии,
например, нет речи о существовавших уже в это время общих очерках
П. Я. Петрова 1862 г. и Гиргаса 1873 г.). Переводы занимают около
половины отдела и, несмотря на значительную пестроту их выбора, стоят на
большой высоте, иногда дают не опубликованные еще образцы,
выполненные на основе подлинника (например отрывки из Корана Абрамьянцаг
макама ал-Харйрй Холмогорова). Через несколько лет опыт Зотова был
заменен известным, построенным на иных началах, коллективным трудом
под редакцией Корша и Кирпичникова (1880—1892), где во втором томе
(1882—1885) был помещен составленный уже специалистом очерк истории
арабской литературы И. Н. Холмогорова.
Среди всех профессоров молодого Факультета «петербуржцев» едва ли
не ближе всех к книжной арабистике стоял гебраист Д. А. Хвольсон"
(1819—1911), почти полвека руководивший университетской семитологией.
Уже в своем первом капитальном труде о сабиях и сабеизме (1856) он
привлек такое количество неопубликованных арабских материалов, в частности
из рукописей наших собраний, что некоторые и до сих пор знакомы только*
по его выпискам. Рукописные изыскания повлекли его к исследованию
вопроса об известном «Набатейском земледелии» — арабском памятнике,-
в котором хотели видеть остатки еще вавилонской эпохи. Большой заслугой
его и в области арабистики и древней русской истории является
опубликование сведений автора X в. Ибн Руста о народах, населявших Восточную
Европу (1869). Эта работа, имеющая восьмидесятилетнюю давность, до сих
пор не заменена другой. Широкий арабистический кругозор Д. А. Хволь-
сона позволял ему принимать близкое участие в арабистической жизни
Факультета: он выступал оппонентом на диспутах Гиргаса и Розена, он
первый подал В. В. Бартольду мысль заняться специально изучением
арабских источников по истории Туркестана — мысль, которая была блестяще-
воплощена в действительность.
Позже этих профессоров пришел на Факультет их ровесник В. В.
Григорьев (1816—1881), ученик Сенковского, близко стоявший к Френу. На
двадцать лет переживший своего друга Савельева, он с 1863 г. полтора
десятка лет (1863—1878) возглавлял только что основанную Кафедру
истории Востока, одно время был деканом Факультета (1873—1878) и
оставил большой труд по истории Университета. С его деятельностью
связано закрепление в то время на Факультете первенства научных задач
перед практическими, в значительной степени отразившееся и на
арабистике. Как ученик двух наших крупнейших арабистов первой половины
XIX в. Григорьев хорошо понимал задачи арабистики: в молодые годы
в одесском Ришельевском лицее он одно время преподавал и арабский язык
(1837—1844). Отличаясь, как и Савельев, большой широтой в тематике
своих работ, он все же меньше, чем его друг, уделял ей непосредственное
внимание. По инициативе Сенковского им, как и Савельевым, было
помещено много статей арабистического содержания в «Энциклопедическом ело-

В. В. Григорьев (1816—1881).

Арабистика в России
93
варе» Плюшара, но в остальном, кроме специальной монографии об
арабском путешественнике Абу Дулафе (1872), возникшей, быть может, не
<без влияния студенческой работы В. Р. Розена, свои арабистические
интересы он направлял главным образом в сторону нумизматики или
использования исторических источников, усиленно пропагандируя вместе с Казем-
беком необходимость их серьезного изучения в интересах истории России,
Средней Азии, Кавказа. На Факультете голос его в вопросах арабистики
имел вес, и Григорьев внимательно поддерживал первые шаги Гиргаса
в начале его университетской деятельности.
Если сопоставить имена всех крупных востоковедов, близких к
арабистике, хотя и работавших официально на других кафедрах в составе
молодого Факультета за первое десятилетие его жизни, картина получится очень
внушительная — Казембек, Березин, Мухлинский, Хвольсон, Григорьев.. .
Не удивительно, что наряду с этими учеными официальные представители
арабистики отходили на второй план и до середины 70-х годов не играли
«еще крупной роли на молодом Факультете. Тантавй уже с основания
Факультета был безнадежно болен и медленно угасал; его последняя печатная
статья датирована 28 марта 1855 г., последний раз он присутствовал на
заседании только что открытого Факультета 10 сентября 1855 г., но еще
опесть лет до 29 октября 1861 г. вел тяжелую борьбу с болезнью, которая
кончилась гангреной.
Кафедра арабского языка и словесности
В роли организатора Кафедры на молодом Факультете должен был,
таким образом, почти с самого начала выступить переведенный из Казани
.исполняющий должность адъюнкта 32-летний М. Т. Навроцкий (1823—
1871). Едва ли по своим дарованиям и темпераменту он был к этому
достаточно подготовлен, особенно по сравнению с блестящими
предшественниками— Сенковским и Тантавй — или своими товарищами по другим
кафедрам, уже названными. По происхождению из провинциальной
армейской среды, он прошел курс Казанской 1-й гимназии (1835—1842), где
преподавались восточные языки, и Университета (1842—1846), где
его главными учителями были Казембек и бесцветный преподаватель
арабского языка, не оставивший трудов И. П. Жуков. Уже с 1847 г. он сменил
последнего в Университете, а в следующем году явился частично
преемником и Казембека, назначенный преподавателем в родную ему гимназию.
Как все питомцы казанской школы, он не ограничивался одним
арабским языком: в его бумагах сохранился набросок персидской грамматики,
но только по недоразумению ему приписывается иногда работа по
монгольскому языку. Широким литературным образованием он, по-видимому, не
обладал. Рядовой представитель этой школы, он на всю жизнь остался
затененным своими старшими, более талантливыми современниками, как
Березин, для которых в молодые годы служил частой мишенью стихотворных

94
Очерки по истории русской арабистики
эпиграмм; и, по рассказам его учеников, он давал иногда для этого пово&
некоторыми странностями своего характера, отражавшимися даже в
письменном стиле, что он сам непонятным образом запечатлел в
заключительной фразе послесловия своей грамматики: «В частом и, местами, излишнем
употреблении, в тексте сочинения, определительной частицы го — я только
извинюсь здесь перед читателями».
Переведенный в Петербург, в чужой обстановке он мало проявлял свою
инициативу, но по создавшейся уже традиции вел старательно преподавание
языка преимущественно по хрестоматии Болдырева, однако привлекая и
западные, не только Сильвестра де Саси, но и менее популярные — Розен-
мюллера и Арнольда. В требуемых случаях он читал историю литературы
и историю арабов, компилируя их по западным пособиям того времени.
С выходом в отставку давно больного Тантавй, в 1861 г. он был повышен
до звания исполняющего должность экстраординарного профессора.
Обиженный тем, что Университет не признал его достойным степени доктора
honoris causa за выпущенную в 1867 г. грамматику, он еще более замкнулся
в себя и отошел от арабистической работы, кончив свою жизнь в не старом
возрасте — 48 лет.
Эта грамматика, если не считать немногочисленных и незначительных,
статей, и осталась единственным трудом Навроцкого, сохранившим его имя
в нашей науке и истории преподавания. В литографированном виде она
вышла еще в 1860 г., а в печатном издании 1867 г. представляет большой
том, почти в 500 страниц крупного формата. Автор был менее Болдырева
подготовлен в области общего языкознания по своему времени, но тем не
менее ставил себе не только учебные цели, но и «посильную разработку
самого содержания науки». Помимо второго издания грамматики
Сильвестра де Саси (1831), он имел возможность пользоваться капитальной,
своеобразной грамматикой Г. Эвальда (1831 —1833) и вторым изданием
очень популярной впоследствии учебной грамматики норвежца К. Каспари
(1859). В основном его труд можно считать добросовестной компиляцией
этих, указываемых им в предисловии работ, к которым он старался
относиться критически. Тем не менее, самостоятельного значения грамматика
не имеет: в тех случаях, когда автор отступает от руководящей линии своих
источников, это обыкновенно не служит на пользу делу. Его система
сводится лишь к более обстоятельному и упрощенному изложению данных,
заключенных в этих источниках. Фактический материал, привлеченный
им, достаточно богат и характеризует строй арабского языка с известной
полнотой, но расплывчатая манера изложения не всегда содействует
ясности: сознательно отнестись к его труду и извлечь из него пользу может
арабист, уже хорошо знакомый с языком. Несмотря на это, надо сказать,
что грамматика Навроцкого оставалась у нас в течение шестидесяти лет
единственной попыткой систематического изложения свойств арабского
литературного языка до появления грамматики Н. В. Юшманова (1928),.
построенной уже на совершенно иных принципах.

Арабистика в России
95
Представление о личности М. Т. Навроцкого было бы, вероятно, менее
ясным, если бы мы не располагали некоторыми рукописными материалами
его и некоторыми принадлежавшими ему книгами из тех, о которых ему
приходилось давать отзывы, как о магистерской диссертации Гиргаса,
или просто систематически читать. Во всех таких материалах он рисуется
как старательный работник без особого таланта или широты кругозора,
но добросовестно выполняющий свои обязанности. Об этом говорят
программы его лекций, так же как и материалы, собранные им по истории
Кафедры, очевидно в связи с пятидесятилетием Университета. Книги он
читал очень внимательно, испещряя конспектами и замечаниями иногда
даже специально вклеенные листы. Ученый провинциального типа, к тому
же ученый не по призванию, а по должности, он не был заметной фигурой
в петербургской арабистике и терялся среди своих коллег по Факультету.
Новой чертой университетской арабистики, в связи с общей тенденцией
Факультета на первых порах, является стремление усилить практическую
сторону преподавания с привлечением лекторов из местной языковой среды.
Пример Тантавй мог уже раньше показать, что при соответствующих
данных результаты достигались очень значительные. Но Тантавй представлял
исключение, и деятельность пришедших ему на смену арабов из других
стран, преимущественно Сирии, оставила мало следов за все время
существования Факультета.
Еще сам Тантавй хлопотал о привлечении в Университет бывшего
с конца 1852 г. преподавателем в Казани уроженца Мекки Ахмеда ибн
Хусейна ал-Меккй (в русской официальной передаче Ахмет бен Хуссейн).
В январе 1856 г. он переехал в Петербург и около двух лет — до осени
1858 г. — состоял лектором «ново-арабского языка», знакомя своих
слушателей с разговорной речью. В Казани сохранилась его рукопись, очевидно
подготовлявшаяся в качестве учебного пособия, — «Арабско-русские
разговоры».
В это время Факультет позволил себе никогда впоследствии не
допускавшуюся роскошь: одновременное преподавание двух лекторов арабского
языка. В том же 1856 г., как и Ахмед Хусейн, был допущен к занятиям
алеппский уроженец 'Абдаллах (по-русски Федор Иванович) Кельзи
(1819—1912). Происходивший из среды алеппских армяп-католиков, он
уже с 1837 г. занимался преподаванием в Одессе, а в Петербурге провел
всю свою долгую жизнь и по выслуге установленного 25-летнего срока
в 1881 г. В нашей печати он оставил след книгой «Русско-арабские
общественные разговоры» (1868), которая интересна не столько сильно
затушеванным отражением литературной речи Алеппо, сколько первым
переводом нескольких басен Крылова, помещенным в приложении.
Можно не сомневаться, что при стремлении к практицизму питомцы
Факультета в отдельных случаях выносили из него и активное владение
арабской речью. Об этом очень хорошо говорит пример офицера Д. Н.
Богуславского (1826—1893), бывшего вольнослушателем Факультета в пер-

96
Очерки по истории русской арабистики
вые годы его существования. После переезда Шамиля в Россию и
интернирования его в Калуге Богуславский в 1859 г. был назначен первым
приставом к нему благодаря хорошему владению арабской речью. В арабских
воспоминаниях лиц, окружавших Шамиля, равно как в письмах последнего,
сохранились трогательные детали, которые говорят о том, насколько тесная
дружба объединила пристава с его поднадзорным и насколько хорошо
Богуславский владел не только языком, но и всеми условностями бытового
уклада горцев-мусульман. Интерес его к арабистике шел глубоко: будучи
в 60-х годах драгоманом нашей миссии в Константинополе, он подготовил
полный перевод Корана. Перевод остался в рукописи, вероятно, потому, что
в 70-х годах вышел из печати перевод Саблукова, но очень положительная
оценка В. Р. Розена говорит о больших его достоинствах.
С Факультетом этого времени связан еще один переводчик Шамиля —
П. А. Турминский, который по испытанию в октябре—ноябре 1859 г.
получил степень кандидата, но знания свои вынес, по-видимому, из Казанской
духовной академии, из которой был исключен в 1856 г. за юношеский
проступок, хотя считался «отличнейшим студентом, знатоком татарского
и арабского языка» и, как выражался известный тюрколог Н. И. Ильмин-
ский, был «блестящей надеждой Отделения». Переводчиком при Шамиле
он пробыл с 1860 по 1863 г., и отзывы о нем несколько противоречивы:
по-видимому, ему вредила природная робость и застенчивость.
Практические тенденции постановки преподавания на Факультете стали
естественно отходить назад и в области арабистики, когда на Кафедре
появились лица, которые могли со всем достоинством обрисовать проблемы
и задачи научной современности не только в аспекте потребностей нашей
страны, но и всей мировой науки. Задача их усложнялась еще тем, что надо
было учебную базу, созданную у нас в первой четверти века, заменить
более соответствующей запросам времени.
Гиргас и его роль в создании русской арабистики
Уже в первом выпуске Факультета (1858), в тот год, когда умер Сен-
ковский, первым кандидатом кончил курс В. Ф. Гиргас (1835—1887),
первый арабист из русских, которого мы можем считать основателем новой
школы нашей арабистики. Гиргас происходил из старинного, в основе
польско-литовского, но давно обрусевшего рода, представители которого
(как, между прочим, его отец и брат) охотно избирали военную карьеру.
Среднее образование он получил в Петербурге, на Факультете занимался
арабским языком у Навроцкого, но, как все востоковедное поколение того
времени, серьезно интересовался и другими языками, в особенности
турецким. Следы этого двоякого уклона отчасти отразились в том, что темой
своей магистерской диссертации первоначально он хотел избрать завоевание
Египта султаном Селимом. Серьезной научной школы арабистики из
Факультета того времени он не вынес и по окончании Университета, получив
частное место гувернера, провел два с половиной года в Париже.

Арабистика в России
97
Сильвестра де Саси сменили там его ученики Коссэн де Персеваль
(1795—1871) и Рено (1795—1867), под влиянием которых окончательно
сложились арабистические интересы Гиргаса. Его привлекали, по-видимому,
не столько исторические и лингвистические работы первого, сколько
широкий филологический размах второго. По его примеру Гиргас обращал
внимание и на только что пробивавшуюся тогда новую арабскую литературу.
Впоследствии Рено считался его основным руководителем и был избран
в благодарность за это почетным членом Университета (1860); членом-
корреспондентом нашей Академии наук он состоял еще с 1842 г.
Солидную школу западной — тогда господствовавшей французской —
науки Гиргас имел возможность углубить трехлетним (1861—1864)
пребыванием на арабском Востоке, в Сирии, Палестине и Египте, а одно время
жил долго на Ливане в местечке Шувейр. Его содержательный отчет ясно
показывает, насколько систематически и основательно он использовал это
время, уделяя одинаковое внимание как современной образованности и
литературе, так и живому языку.
По возвращении в Россию Гиргас в начале 1865 г. защитил
магистерскую диссертацию на животрепещущую тогда тему «Права христиан на
Востоке по мусульманским законам», однако прочитанные им пробные
лекции говорили о том, что его основные интересы склонялись в сторону
арабских грамматических теорий, которым и посвящена была позднее его
докторская диссертация (1873). С осени 1865 г. он начал свою
преподавательскую деятельность, сперва как помощник Навроцкого. После его смерти
в 1871 г. он оставался единственным преподавателем до осени 1872 г.,
когда его сотрудником явился доцент В. Р. Розен.
Методичный и трудолюбивый ученый, Гиргас постепенно обеспечил
русскую арабистику прекрасными по своему времени пособиями, которые и
после Октябрьской революции не сразу утратили свое значение: на
первом месте надо поставить изданную им вместе с В. Р. Розеном
фундаментальную хрестоматию (1875—1876), которая приобрела мировую
известность, и единолично составленный им словарь (1881). Долго был полезен
очерк истории арабской литературы (1873) и переводный курс
мусульманского права (1882). Пособием может служить и его докторская
диссертация, дающая обзор грамматической системы арабов (1873). В
мировую науку он вошел как участник международного предприятия — больших
указателей к классическому многотомному своду X в. «Книги песен»
(1900); им же дано образцовое издание составленной в IX в. истории
Абу Ханйфы ад-Дйнаварй (1887), рукопись которой была открыта
В. Р. Розеном.
Выхода в свет даже последнего издания Гиргасу не суждено было
дождаться. С давних пор страдавший туберкулезом и малярией, он
поддерживал свою жизнь только очень строгим режимом и лечением во время летних
каникул, но все же был вынужден выйти в отставку еще до окончания
25-летнего срока службы. Летом 1886 г. он уехал в Киев, надеясь на улуч-
7 И. Ю. Крачковский, т. V

98
Очерки по истории русской арабистики
шение здоровья в более мягком климате, но менее чем через год умер —
28 февраля 1887 г. В нашей науке деятельность этого неустанного
труженика сохраняется у всех в памяти благодаря созданным им пособиям,
которыми мы и теперь широко пользуемся. Рассказы его учеников открыли
нам и мягкий ореол симпатичной человеческой личности «тихого Гиргаса»,
как дружески прозвали его товарищи. Наконец, оба упомянутых издания
навсегда увековечили его имя в Европе, обеспечив с той поры достойное
место русской арабистике.
Среди сверстников Гиргаса было несколько питомцев Факультета, геб-*
раистов, оставивших немалый след и в арабистике. На первом месте надо
поставить здесь А. Я. Гаркави (1839—1919) одного из основоположников
исследования арабских источников для истории народов России. Уже
в 1865—1866 гг. он получил золотую медаль за сочинение о хазарах на
тему, предложенную по инициативе В. В. Григорьева, где в основе лежали
еще главным образом еврейские источники. В известной мере эпоху в нашей
области открыла его магистерская диссертация, защищенная в 1868 г.,—
«Сказания мусульманских писателей о славянах и русских».
Опубликованная через два года, она и до сих пор в целом не заменена более новым
сводом. И в дальнейших своих изысканиях Гаркави часто обращался к
аналогичным темам, привлекая разнообразные материалы из арабских
источников, особенно в частых докладах на археологических съездах. Очень
велики его заслуги и по исследованию еврейско-арабской литературы во
время долголетней работы над коллекциями Публичной библиотеки.
В эту область еврейско-арабской литературы часто направлялись
работы и других гебраистов, современников Гиргаса по факультету.
Известный впоследствии Иона Гурлянд (1843—1890) получил золотую медаль
за сочинение «О влиянии философии мусульманской религии на философию
Моисея Маймонида» (1863); при бедности нашей литературы по арабской
философии для своего времени оно представляло значительный интерес.
Полезными остаются и некоторые материалы, извлеченные им из
караимских рукописей собрания Фирковича в Публичной библиотеке, над
которыми он одно время работал.
Розен — основатель новой школы русского востоковедения
В несравненно большей мере и даже несколько раньше В. Ф. Гиргаса
широкой известности достиг его ученик, младший товарищ и близкий
друг В. Р. Розен (1849—1908), с именем которого связана вся новая школа
нашего востоковедения. Теперь, когда исполнилось столетие со дня его
рождения, история позволяет смело сказать, что роль его в нашей науке
можно сравнить только с выдающейся деятельностью Френа, если учесть
все различие времени.
Розен поступил в число студентов Факультета восточных языков 17 лет,
в 1866 г., когда В. Ф. Гиргас преподавал только второй год. Хотя в воз-

Арабистика в России
99
расте между учителем и учеником была разница в 14 лет, но влияние,
по-видимому, очень быстро стало идти от более сильной натуры, от
младшего к старшему; определенно это сказалось во всем направлении
деятельности Гиргаса с того времени, как Розен уже через шесть лет, осенью
1872 г., вошел в состав доцентов Факультета и стал непосредственным
помощником Гиргаса. Розен, несомненно, прошел хорошую школу и имел
ряд достойных и знаменитых учителей, но сам все же принадлежал к тому
типу ученых, которые создают себя своими собственными усилиями.
Происходил Розен из очень старинного рода, который далекими
корнями уходил во Францию, но давно не обладал никаким состоянием. Хотя
мать Розена была полугрузинка-полурусская, но в семье до смерти отца
(1867) родным языком оставался немецкий и еще при поступлении в
Университет Розен предпочитал свои учебные записи вести на нем. Это не
помешало ему к началу 80-х годов путем серьезного и сознательного труда
выработать образцовый русский стиль. Родовые реминисценции, может
быть, сказались в том, что свои крупные работы до того же времени он
печатал не по-немецки, а по-французски.
В Университете по обычной востоковедной традиции он уделял
одинаковое внимание арабскому и персидскому языкам, занимаясь и еврейским
у Д. А. Хвольсона. Золотая медаль была им получена за сочинение на
тему, посвященную «Шах-наме», и на всю жизнь Розен остался таким же
глубоким иранистом, как и арабистом. В последней области его учителем
на младших курсах явился Гиргас, вероятно еще живо сохранявший
впечатления французской арабистической школы, а на старших — Навроцкий.
Первый едва начинал свою деятельность; что мог дать студентам
Навроцкий — мы уже видели. Как большинство слушателей, и Розен сохранил
в памяти о нем преимущественно анекдотические черты. Наибольшее
влияние на него оказал, по-видимому, В. В. Григорьев, незадолго до того
возглавивший только что открытую Кафедру истории Востока, который своей
личностью как бы соединял слушателей с лучшими традициями своего
учителя Сенковского, память о котором была еще очень свежа.
С апогеем западной арабистической науки того времени Розен мог
познакомиться после Университета, когда один год (1870—1871) провел
в Лейпциге, где занимался главным образом у Г. Флейшера (1801—1888),
о котором на всю жизнь сохранил благодарную память. Выдающийся
ученик Сильвестра де Саси, он перенес его образцовую по своему времени
грамматическую школу в Германию и после смерти учителя создал
общеевропейский центр, который во второй половине XIX в. для арабистики
играл такую же роль, как в первой Париж. Летом 1873 г. Розен ездил
в Грейфсвальд для занятий у крупнейшего знатока арабской поэзии за
XIX век В. Альвардта (1828—1909), тонкий филологический метод
которого в области текстуальной критики он всегда ставил очень высоко.
Частые поездки за границу и в последующие годы познакомили Розена
лично почти со всеми крупнейшими представителями арабистики старшего
7*

100
Очерки по истории русской арабистики
и младшего поколения; с некоторыми узы нерушимой дружбы связали его
на всю жизнь. Таким был товарищ по занятиям у Флейшера венгерец
И. Гольдциэр (1850—1921), итальянец И. Гвиди (1844—1935), француз
Ш. Шефер (1820—1898), англичанин Э. Броун (1862—1926) или
представители голландской школы, которую Розен высоко ценил, в особенности
М. Я. де Гуе (1836—1909) и М. Т. Хаутсма (1851—1943).
Имея учителями крупнейших ориенталистов, Розен тем не менее
значительно превзошел их широтой своего арабистического кругозора, а в
выработке научной индивидуальности более всего обязан самому себе. И здесь
сравнение с Френом кажется далеко не случайным. В некоторых областях
Розен даже продолжал линии, намеченные Френом. Как Френ, он уделял
большое и систематическое внимание разработке рукописных сокровищ. Он
оказался счастливее Френа, и четыре тома его классических описаний
увидели свет (1877, 1881, 1885, 1886). Один из них был посвящен даже
итальянскому собранию в Болонье, для работы над которым тогда не
нашлось своего специалиста. Однако второй выпуск каталога арабских
рукописей Азиатского музея им не был закончен, так как эта работа не
встретила интереса в тогдашней Академии наук. Как Френ, значительную
часть своих изысканий Розен направил в сторону арабских источников,
связанных с Восточной Европой. Исследования, посвященные им географу
ал-Бекрй (1878, 1903) и путешественнику Ибн Фадлану (1904), в
известной мере остаются непревзойденными. Темы, намеченные Френом, он
расширил изучением Византии, впервые осветив в полном объеме значение
трудов христианско-арабских историков Йахйй Антиохийского (1883) и
Агапия Манбиджского (1884). Касаясь в своих работах самых
разнообразных вопросов арабистики, он не ограничивал себя узко темами,
относящимися к России, а систематически подчеркивал, что и арабистика не
имеет права считаться у нас провинциальной местной наукой; она должна
уметь с достоинством высказывать свое суждение по всем вопросам,
встающим в мировом масштабе, и принимать участие в их решении.
Розен мог развернуть свою работу по организации всего нашего
востоковедения шире, чем Френ. Совсем молодым человеком он проявил таланты
в этом направлении при созыве III международного съезда ориенталистов
в 1876 г. в Петербурге. Являясь номинально только секретарем по
иностранной переписке и помощником генерального секретаря, по существу он был
Spiritus movens и всей организации Конгресса и последующего печатания
его трудов (1879—1880). Благодаря его энергии, усилиям и большому
такту это научное торжество прошло с блестящим успехом.
Уже с середины 80-х годов, после неудачной попытки создать
востоковедный центр в тогдашней Академии наук, Розен начал занимать
руководящее место на Факультете восточных языков, где почти десять лет
(1893—1902) пробыл деканом, а с 1885 г. стал во главе Восточного
отделения Археологического общества, которое быстро превратилось в
настоящее Восточное общество, сразу выдвинувшееся в первый ряд старших за-

Арабистика в России
101
падных собратий. Немалую помощь в этом оказало создание им уже
в 1886 г. специального органа «Записки», первого научного
востоковедного журнала на русском языке, который получил мировое признание.
В нем ярче, чем где-либо, отразились взгляды Розена на значение
русской науки, подтвержденные его собственной неустанной деятельностью.
С начала издания «Записок» он перестал печатать свои работы на
иностранных языках, которыми пользовался в раннем периоде своей
деятельности, в частности в известных каталогах рукописей. Благодаря его
энергии и настойчивости русский язык становился привычным и для западных
ориенталистов; многие из них изучили его, чтобы читать «Записки».
Ученики Розена, неарабисты и арабисты
И Факультет, и Восточное отделение, и «Записки» помогли Розену
объединить вокруг себя все живые силы русского востоковедения
современного ему и младшего поколения; постепенно он создал новую школу
востоковедения, которая в лице старших его учеников встретила Октябрьскую
революцию и сумела построить работу на новых началах. В этой славной
плеяде арабистика в более узком смысле занимала не первое место.
Триада, которая после смерти Розена возглавила наше востоковедение
в отдельных областях, где он действовал единолично, составилась сама
собою из кавказоведа-лингвиста Н. Я. Марра (1864—1934), индианиста —
литературоведа и искусствоведа С. Ф. Ольденбурга (1863—1934), историка
Востока исламоведа В. В. Бартольда (1869—1930) — имена, которые
никогда не будут забыты в истории нашей культуры, в истории мировой
науки. Не будут они забыты и в нашей специальной области арабистики,
где каждый оставил немалый след. На первое место в этом отношении
выдвигается Н. Я. Марр, который не только систематически пользовался
арабскими материалами одинаково в своих лингвистических, филологических
или исторических построениях, но опубликовал ряд крупных трудов и
специально по арабистике, как его широко известные издания произведений
христианско-арабской письменности. В связи со всей научной работой
Н. Я. Марра оказалась обоснованной постановка таких тем, как «Марр и
памятники арабской литературы» и даже «Марр и новоарабская
литература». В работах крупнейшего историка средневекового Востока за XX
столетие В. В. Бартольда арабист еще долго будет черпать не только
отдельные тонкие наблюдения над исторической жизнью арабов или ислама,
по найдет и широкие обобщающие картины всей линии развития в его
научно-популярных книгах — результате очень длительной и вдумчивой
работы, — которые до сих пор не заменены более новыми того же
достоинства. Ольденбург — исследователь истории распространения мировых
литературных сюжетов — внес много света в понимание отдельных
памятников и отдельных новелл, связанных с арабским миром. Розен невольно
заражал своими интересами часто даже далеко стоявших по специаль-

102
Очерки по истории русской арабистики
ности учеников: немногие знают, что индианисту Ольденбургу
принадлежит тонкая новелла-этюд из жизни арабской Испании «Флора и Евлогий»,
которую он посвятил памяти своего учителя В. Р. Розена.
Наряду с этой талантливой, ставшей после Розена во главе нашего
востоковедения триадой действовали и другие, выращенные Розеном
выдающиеся ученые того же поколения. Наш крупнейший семитолог П. К.
Коковцов (1861 —1942) был не только выдающимся исследователем еврейско-
арабской литературы, но настойчиво привлекал арабские материалы для
решения различных вопросов в истории нашей культуры как древнего
периода, так и Московской Руси. Иранист В. А. Жуковский (1858—1918),
обязанный своей школой в основном Розену, не в меньшей мере обязан ему
интересом к истории персидского суфизма или учения бабидов, а нередко и
отдельными темами своих работ. Более молодой тюрколог П. М. Мелиоран-
ский (1868—1906) по инициативе Розена и частично даже по его
материалам занялся специально изучением арабских средневековых грамматик
турецкого языка.
Благодаря Розену у целого ряда других ученых, в основном даже
неориенталистов, арабистика постепенно стала второй специальностью. Так
было с византинистом А. А. Васильевым (1867[—1953]), лучшим
знатоком византийско-арабских отношений, издателем капитальных открытых
Розеном хроник Агапия Манбиджского (1910—1915) и Йахйи Антиохий-
ского (1924—1932). В зрелом возрасте под руководством Розена
ознакомился с арабским языком испанист Д. К. Петров (1872—1925). Он не
только уделял большое внимание арабскому языку и арабским источникам
в своих курсах на Филологическом факультете, посвященных испанистике,
не только оставил несколько статей специально по арабистическим
вопросам, но и осуществил капитальное издание памятника испанско-арабской
литературы «Ожерелье голубки» Ибн Хазма (1914). И его деятельность
обосновала появление монографии «Д. К. Петров — арабист».
«Чистые», так сказать, арабисты не преобладали в этой многочисленной
семье учеников Розена и, быть может, несколько отходили в тень перед
своим учителем и более талантливыми товарищами, но и для этой
области он воспитал из старшего и младшего поколения достойных
ученых, сменивших его на Кафедре и продолживших его научное дело,
обыкновенно в пределах одной, более узкой специальности, в связи с общим
законом дифференциации науки. Таким был историк Н. А. Медников
(1855—1918), которому принадлежит четырехтомный свод арабских
материалов о Палестине от завоевания ее арабами до Крестовых походов
(1897—1903), свод, ценный не только безукоризненно
документированными переводами, но и продуманными, строго просеянными выводами,
убедительной силе которых подчинились крупнейшие представители западной
науки, хотя им нередко приходилось отказываться от выработанных
раньше взглядов, как итальянцу Каэтани, составителю капитального
свода «Annali dell' Islam», или голландцу де Гуе, автору монографии о за-

Арабистика в России
103
воевании Палестины. Таким же близким учеником был исламовед
А. Э. Шмидт (1871—1939), который школу Розена дополнил школой
крупнейшего исламоведа современности венгерца Гольдциэра; в своих
работах он с пользой для нашей науки популяризировал его теории (1912),
а в самостоятельных исследованиях изучал главным образом внутреннюю
историю ислама преимущественно в поздние века. Его труды о египетском
суфии аш-Ша'ранй (1914), о попытке сближения между суннитами и
шиитами при Надиршахе (1927), о полемисте против иудейства и
христианства Зийаде ибн Йахйе (1929, 1930) сохранят достойное место в истории
нашей науки. Немало он потрудился над описанием арабских рукописей
в Ташкенте, где работал с 1920 г. Младший ученик Розена, автор этой
книжки, продолжал его традиции в петербургской — ленинградской школе
и сосредоточился главным образом на истории литературы, стараясь в меру
своих сил и возможностей углублять линии, намеченные учителем, и
расширять исследование областей, которые были мало им затронуты.
Кроме названных лиц, так сказать специалистов, у Розена немало было
учеников-арабистов, которые или не стали профессиональными учеными,
или рано прекратили свою деятельность. Наиболее известным и крупным
среди них является самый старший по возрасту Д. Г. Гинцбург (1857—
1910), составивший большое имя как гебраист, арабист и знаток метрики.
Под влиянием Розена возникло его исследование стихотворений
доисламского поэта Набиги аз-Зубйанй (1897). Его большой заслугой остается
фототипическое издание ленинградской уникальной рукописи арабско-
испанского народного поэта Ибн Кузмана (1896), который в последнее
время привлекает такое оживленное внимание всех арабистов и романистов.
Он завершил начатый Розеном каталог арабских рукописей Учебного
отделения (1891). Ученый с очень широкими интересами, в своих мелких
статьях он касался самых разнообразных вопросов арабистики.
Одним из первых представителей школы Розена в Средней Азии был
Е. Ф. Каль (1861—1891), студент выпуска 1885 г., кончивший курс с
золотой медалью. Административную работу в Ташкенте он умел сочетать
с наукой, интересуясь и археологией и лингвистикой местного края. Ему
принадлежит частичное описание восточных, в том числе и арабских,
рукописей Публичной библиотеки в Ташкенте (1889)—первый по времени
опыт подобной работы в провинции, очень долго не находивший
продолжателей. Ранняя смерть прервала деятельность Каля в самом начале.
Некоторое время тоже в Средней Азии работал О. Пиннэ, получивший
по отзыву Розена в 1895 г. золотую медаль за сочинение по арабской
словесности, посвященное эпохе Омейядов. В печати он, по-видимому,
не выступал, как и несколько более молодой его предшественник по
Факультету, брат известного индианиста А. И. Щербатской, тоже
награжденный золотой медалью в 1891 г. за выдающуюся, по отзыву Розена,
текстологическую работу о «Калйле и Димне». Реальную память в науке
оставил кавказский уроженец Н. А. Караулов, работа которого, награжден-

104
Очерки по истории русской арабистики
ная медалью в 1899 г., была посвящена сведениям о Кавказе, Армении и
Азербайджане по арабским географам IX—X вв. Просмотренная Розеном,
она впоследствии вышла отдельными выпусками в Тифлисе (1902—1903).
Несколько позже автор там же опубликовал еще свод «Основы
мусульманского права» (1909).
Среди учеников Розена были не только чиновники-арабисты, но и
дипломаты-арабисты, не забывавшие науки за рубежом. Один из них, А. Ф. Ше-
бунин (выпуска 1889 г.), Дал обстоятельное палеографическое исследование
знаменитого «Османовского» Корана (1891), долгие годы находившегося
в нашей Публичной библиотеке в Петербурге. Будучи впоследствии
консулом в Каире, он посвятил такую же обстоятельную работу аналогичному
Корану в Хедивской библиотеке (1902). Его исследования остаются до
настоящего времени наиболее основательными монографиями,
анализирующими отдельные рукописи Корана. В этом отношении Шебунин значительно
предварил плановое изучение их, намеченное по инициативе Г. Бергштрес-
сера (1886—1933) только в 20-х годах нашего века. В связи с работами
Шебунина следует упомянуть и фототипическое воспроизведение
«Османовского» Корана, изданное С. Писаревым (1905); хотя оно не было лишено
коммерческих целей и технически не всегда удовлетворительно, но, во
всяком случае, сделало этот выдающийся памятник доступным для широкого
исследования.
Все эти примеры показывают, что арабистическая школа Розена, даже
если к ней относить лишь его прямых учеников, шла не только вглубь,
но и вширь, захватывала не только Петербург с его учеными учреждениями,
но и тогдашние окраины России, а иногда и зарубежные страны. Еще
отчетливее это выступит, если мы вспомним и косвенных учеников Розена,
как «капитан» А. Г. Туманский или учитель реального училища в Риге
Ф. Вестберг, о которых будет еще речь, или иностранцев, посещавших его
лекции, как будущий организатор School of Oriental Studies в Лондоне
Э. Денисон Росс (1871—1940). Таким образом, к началу первой мировой
войны наша арабистика, незадолго перед тем (1908) лишившаяся своего
вождя далеко еще не в преклонном возрасте, могла все же спокойно и
с удовлетворением оглянуться почти на вековую историю.
В 1909 г. под непосредственным впечатлением утраты объективный до
щепетильности историк В. В. Бартольд писал: «Для товарищей покойного,
особенно для его учеников, со студенческой скамьи находившихся под
влиянием его взглядов и под обаянием его личности, его деятельность и
связанный с его именем период в жизни Факультета еще долго не будет
предметом беспристрастной оценки и беспристрастного сопоставления
с предшествующими периодами». Через сорок лет после этого история,
богато насыщенная событиями за четыре десятилетия и заставившая многое
передумать и осмыслить по-иному, чем раньше, дает нам теперь полную
возможность такой беспристрастной оценки. Она сойдется с мнением
старших учеников основателя новой школы русского востоковедения: все раз-

Арабистика в России
105
витие нашей арабистики с 80-х годов мы смело можем связать с именем
Розена и назвать этот период периодом его школы.
За сто лет наша арабистика догнала западную науку, создав свою
собственную рукописную базу и серьезную библиотеку, она имела теперь
свой востоковедный орган, она обладала достаточным по тому времени
контингентом подготовленных специалистов и для преподавания и для
поддержки самостоятельной научной традиции, она пользовалась почетным
признанием на Западе. Роль Розена во всем этом теперь ясна.
Вековая история нашей арабистики все же показывала, что к концу
первого столетия ее существования наряду с Петербургом, который являлся
основным центром, продолжали сохраняться и другие очаги арабистики,
меньшей силы, но иногда не лишенные своеобразных черт. В истории нашей
культуры они не должны быть забыты.
АРАБИСТИКА ВНЕ ПЕТЕРБУРГА ДО 1917 г.
Ослабление связей Гельсингфорса и Дерпта с Петербургом
Для развития русской арабистики вне Петербурга после основания
Факультета восточных языков наибольший интерес представляет Москва
и Казань, в которых ей продолжало уделяться некоторое внимание, иногда
со специфическим уклоном. Гельсингфорс и Дерпт, издревле тяготевшие
к западной традиции, после Френа и Тантавй постепенно ослабляют
органическую связь с Петербургом, лишь изредка поддерживая личные
отношения или проявляя интерес к нашим печатным возможностям и
рукописным материалам.
Последним финским арабистом, прошедшим петербургскую школу,
был К. Ф. Энеберг (1841 —1876), товарищ Розена по занятиям у Флей-
шера. Ученик крупнейшего финского эллиниста-арабиста второй половины
XIX в. В. Лагуса, о котором сейчас будет речь, по традиции он начал свою
работу с академических диссертаций об арабских местоимениях и солидной
статьей о древнеарабской поэзии с большим количеством переводов.
Однако, увлеченный успехами блестяще развивавшейся молодой
ассириологии, он перешел к этой области и, получив серьезную подготовку в
Париже у Оттерта, решил принять непосредственное участие в месопотамских
раскопках. Это оказалось для него роковым. На III международном
съезде ориенталистов, происходившем в Петербурге, было сообщено о его
смерти в Мосуле 24 мая 1876 г.; прочувствованным словом его помянули
на съезде оба учителя — и Лагус, и Опперт.
Вильгельм Лагус (1821—1909), по своей первоначальной
специальности эллинист, ряд лет проведший в Греции, в то же время был
выдающимся востоковедом, очень широкого диапазона. Он не только оставил
крупный след в арабистике, но занимался и такими областями, как
начинавшее в его эпоху свое победное шествие исследование клинописи.

106
Очерки по истории русской арабистики
Деятельный участник »петербургского III съезда ориенталистов, он блеснул
своими докладами и речами на латинском языке, »настолько
воспламенившими членов съезда, что, по предложению известного нумизмата И. Шти-
келя (1805—1896) и французского востоковеда А. Марра, латинский язык
был признан одним из официальных языков дальнейших конгрессов.
Роль Лагуса в развитии финского востоковедения за вторую половину
XIX в. очень велика; она отразилась в многочисленных записках, где им
затронуты основные принципиальные вопросы современного
востоковедного образования. Как арабист он известен в скандинавских странах
главным образом четырехтомным курсом арабского языка (1869—1878), по
самой идее и построению не имеющим до сих пор параллелей. В первой
части им дана история семитских языков с основательным введением
в изучение арабского, во второй — грамматика, в третьей — хрестоматия,
в четвертой — словарь. По грамматическим воззрениям Лагус примыкал
преимущественно к школе Г. Эвальда (1803—1875), как и наш
Навроцкий. Тем важнее подчеркнуть, что изложение Лагуса было встречено очень
положительно представителем другого направления Флейшером и его
учеником Розеном, который всегда находил, что грамматика Лагуса
«заслуживает гораздо большего внимания, чем ей уделяют до сих пор». Все
части этого курса и по включенным материалам, и по освещению фактов
до сих пор представляют живой интерес.
Лагус много работал в области нумизматики, усердно исследуя
открытые в Финляндии находки, суммарную сводку которых он дал на склоне
лет (1900), подведя итог ряду своих предшествующих работ.
Нумизматические этюды влекли его и к вопросам древнерусской истории и,
естественно, к арабским источникам для нее: в разработке их он тоже
принимал участие.
Вторым учеником Лагуса, еще связанным с Петербургом, был
Е. А. Страндман (1832—1900), скромный востоковед, долго работавший
над рукописями Азиатского музея, не только арабскими, но и
персидскими. Первым посвящены две его диссертации, которые сохраняют
некоторое значение, так как положенные в основу их рукописи остаются до
сих пор не изданными. Страндман собрал в Петербурге богатые
материалы и приобрел большой навык в работе над манускриптами. Он
строил широкие планы и предполагал даже издать историю арабской
литературы, однако быстро слабевшее зрение и хроническая болезнь
помешали их осуществлению.
В дальнейшем случаи систематического использования наших
рукописных фондов финскими ориенталистами делаются более редкими. На
рубеже XX в. следует выделить востоковеда-экзегета С. Э. Стения (1857—
1925), автора ценной работы по истории финского востоковедения за
период 1828—1875 гг. Ему принадлежит частичное издание (1901) одного
из выдающихся перлов Тишендорфовского собрания нашей Публичной
библиотеки — арабской версии посланий апостола Павла в ^рукописи 892 г.

Арабистика в России
107
нашей эры. Эта рукопись—одна из старейших по своей дате, которая
зарегистрирована в известных собраниях, до сих «пор не исследована
полностью ни с арабистичеокой, ни с литературной стороны.
В Дерпте и за вторую половину века среди востоковедов встречались
серьезные арабисты, но, в противоположность Гельсингфорсу, в
большинстве случаев они происходили из Западной Европы и бывали мало
связаны с местной жизнью и еще меньше с учеными кругами Петербурга. На
Съезде ориенталистов в 1876 г. присутствовали два дерптских
представителя— И. X. Фольк (род. в 1835 г.) и Г. Ф. Мюлау (род. в 1839 г.).
Оба были уроженцами Запада и учениками Флейшера; ,для обоих
профессура в Дерпте была хотя и длительным, но не последним этапом
деятельности (Фольк, 1862—1898; Мюлау, 1870—1895), и впоследствии оба были
профессорами в германских университетах. Мюлау являлся основательным
специалистом по исторической географии Палестины и библеистики.
Оценке заслуг в последней »области известного голландского арабиста
А. Схультенса (1686—1750) он посвятил (1870) специальную работу,
а впоследствии редактировал третий том арабистических статей Флейшера
(1888). Фольк начинал свою деятельность с диссертации, посвященной
сирийскому календарю у известного арабского космографа ал-Казвйнй
(1859), а в Дерптском университете преподавал не только «все семитские
языки», но и персидский. На упомянутом Съезде он выступал с докладом
по нумизматике, основанном на изучении дерптских собраний. Одна
работа его появилась в «Мемуарах» Академии наук (1864). Это было
издание известного арабского грамматического стихотворения Ибн Малика,
данное на основе материалов, оставленных покойным финским ученым
Чельгреном, которому значительно помогла рукопись Тантавй. Через два
года издание было повторено Фольком в Лейпциге (1866).
Серьезно подготовленным арабистом был и последний востоковед-
экзегет в Юрьеве, входившем в состав России, А. Бульмеринг (1868—
1938). Уроженец Петербурга и питомец Юрьевского университета, он три
года после !Этого провел в Лейпциге (1891—1894), где занимался арабским
языком, диалектологией и поэзией у А. Социна (1844—1899), изучением
Корана — у Л. Креля (1825—1901). В Юрьеве он систематически вел
преподавание арабского языка, равно как и других семитических, но
научные работы его были направлены преимущественно в сторону экзегеза и
библейской археологии.
Арабистические работы в провинции
Особняком, в провинциальных условиях конца XIX в., но
поддерживая связь с Петербургом, работал арабист-автодидакт Ф. Вестберг,
преподаватель Рижского реального училища (род. в 1864 г.). Занимаясь
средневековой историей Европы, он постепенно подошел к арабским
источникам по истории славянских народов и России. Розен принял уча-

108
Очерки по истории русской арабистики
стие в его работах, и большинство их было помещено в изданиях
Академии наук. Он дважды (1898, 1903) возвращался к записке X ib. Ибрахйма
ибн Йа'куба о его путешествии к западным славянам, дав ряд новых
соображений после известной работы Куника и Розена. Отсутствие строго
филологической подготовки и арабистической начитанности иногда
вредило его выводам, но этот недостаток восполнялся хорошим знанием
исторической географии и западных источников. После недавних работ
польских ученых, востоковеда Ковальского и историка Видаевича (1946),
большинство его соображений требует, конечно, пересмотра. То же надо
сказать о второй большой работе Вестберга «К анализу восточных
источников о Восточной Европе» (1908), которая остается полезной в
отдельных деталях, но всегда требует осторожного подхода. Пример Ф.
Вестберга очень показателен для возможностей арабистической работы в
провинции старой России, но он является едва ли не единичным.
Таким же одиночкой, хотя совсем в другой области, выступает в
разные периоды своей жизни и в Иерусалиме, и в Киеве, и в Москве
известный знаток христианского Востока Порфирий Успенский (1804—
1885). Он ни в какой мере не был арабистом-филологом и не обладал
глубоким знанием арабского языка, но он одним из первых в науке
обратил внимание на исторические памятники христианско-арабской
литературы и сохранил от забвения немалое количество имен, опубликовав
в извлечениях на русском языке ряд открытых им хроник. Большой
заслугой его является приобретение одной из лучших рукописей истории Йахйи
Антиохийского, которая легла в основу известного исследования В. Р.
Розена. Публичная библиотека в Ленинграде справедливо гордится
поступившим от него исключительно ценным собранием восточных рукописей,
среди которых памятники христианоко-арабской литературы занимают
выдающееся место. Он долго прожил в Иерусалиме, хорошо знал
Палестину, Сирию и Ливан; в его посмертно опубликованных воспоминаниях
сохранилось немало ценных деталей, связанных с современным ему
началом возрождения новоарабской литературы, иногда окрашенных
свойственной ему иронией и «красным словцом».
Среди крупных центров нашего высшего образования Харьков, в
университете которого раньше других городов началось преподавание
восточных языков, но раньше других и кончилось с переездом Дорна
в Петербург, иногда сохранял, очевидно, какие-то реминисценции интереса
к востоковедению, отражавшиеся в трудах историков. Середина 60-х годов
обнаруживает здесь даже некоторое оживление. Представитель всеобщей
истории талантливый мордвин М. Н. Петров (1826—1887) выступил
с публичной лекцией «Могаммед. Происхождение ислама» (1865, 1868,
1882), в которой «желал только объяснить, по возможности, личность
восточного пророка, процесс его творчества и особенно характер его
визионерства». Основанная на только что вышедших биографиях Мьюра
(1858—1861) и Шпренгера (1861 —1865), она стояла на высоте передовой

Арабистика в России
109
науки, а для широкого читателя давала здравый противовес тенденциям
Казанской миссионерской школы, начинавшей в 80-х годах широкую
издательскую деятельность. И в этой лекции автор оставался таким же
«историком-художником», как Грановский, что немало содействовало
популярности его произведений.
Младший современник Петрова, впоследствии сменивший его на
Кафедре, В. К. Надлер (1840—1894), «историк-повествователь», в 1869 г.
дал интересную и широко в свое время распространенную работу
«Культурная жизнь арабов в первые века геджиры (622—1100) и ее выражение
в поэзии и искусстве». Она излагала материал по лучшим пособиям той
эпохи, главным образом на основе новых тогда трудов Дози (1861) и
Шакка (1865), давая, в частности, большое количество переводов.
Совершенно неудовлетворительная в филологическом отношении (особенно
в смысле передачи имен и транскрипции), она искупает недостатки
широтой исторического подхода и, в особенности, живостью
изложения. Посвященная в значительной части арабской Испании, она до
последнего времени оставалась полезной «книгой для чтения» в этой
области.
Что эти примеры не стоят особняком, показывают и «Письма об
Испании» известного В. П. Боткина (1847—1857), сыгравшие важную роль не
только в русской испанистике своего времени, но и в культуре вообще.
Отнюдь не будучи арабистом, Боткин хорошо знал Испанию и
европейскую литературу о ней; в его книге неизбежно должна была найти
значительное отражение и арабская культура в Испании. Он рисует ее не только
по известным «мавританским романсам» западного происхождения,
передавая различные поздние легенды, но и по оригинальным
произведениям арабской поэзии, с которыми был знаком в переводах. Как и
Надлер, он помещает полный перевод знаменитой элегии — плача по
Андалусии Салиха из Ронды.
Восток в эти годы не всегда был экзотикой даже в глазах широкой
провинциальной публики. В романе Лескова «Некуда», впервые
напечатанном в 1864 г., фигурирует инспектор уездного училища, который всю
жизнь систематически собирает материалы для истории Аббасидов.
Подчиненные учителя над ним подтрунивают — «не все о маврских династиях
размышляют». Не важно, был ли у Лескова фактически прототип этого
инспектора, важно то, что писатель, очень хорошо знавший русскую
провинциальную жизнь, считал вполне реальной такую фигуру в
условиях тогдашней русской действительности.
Арабистика в Московском университете после Болдырева
Сколько-нибудь широкое движение в области научной арабистики
сосредоточивалось по-прежнему только в Москве и Казани. На первом
месте стояла Москва. Катастрофа с Болдыревым оказалась катастрофой и

110
Очерки по истории русской арабистики
для московского востоковедения: хотя Кафедра восточных языков,
закрепленная уставом 1835 г., не была формально ликвидирована, но по существу
после отставки Болдырева (1836) перестала существовать. Перерыв
в преподавании продолжался 16 лет. Конечно, в Университете не могли
изгладиться без следа все воздействия зарождавшейся востоковедной
школы: мы уже видели, что им подчинялись такие крупные умы, как
Буслаев. Еще в начале 40-х годов Университетская типография сумела
осуществить такое грандиозное предприятие, как издание в трех томах
«на государственный счет» громадного французско-арабскопперсидско-ту-
рецкого словаря левантинца-драгомана князя А. Ханджери (1760—1854).
Хотя — по несколько преувеличенному, по-видимому, отзыву В. В.
Григорьева— это был «труд монументальный по отношению к османскому
языку», но история показала, что и в этой области он прошел бесследно,
не говоря уже про арабский, который играл в нем побочную роль.
Важнее для Москвы было то, что даже в моменты перерыва в
преподавании арабского языка в университетской среде интерес к арабской
культуре не затихал.
Можно вспомнить, что Грановский одним из первых в Европе
откликнулся (1854) на начало замечательных исследований голландца
Р. Дози (1820—1883) по испано-арабской истории, впервые открывших
арабские источники с упоминанием о Сиде (1849).
В эти же годы товарищ Грановского и возобновил преподавание
восточных языков в Московском университете (1852). Это был ученик
Болдырева П. Я. Петров (1814—1875), к этому времени уже не совсем
молодой ученый, по своей основной специальности и склонности индианист,
но одно время предполагавший занять Кафедру арабистики. Он
принадлежал к славной плеяде тех русских востоковедов, которых выдвинули
30-е годы, как Григорьев и Савельев, но по своим лингвистическим
дарованиям и подготовке значительно превосходил всех. Талантливый
самородок, он, к сожалению, под влиянием окружающей среды рано впал
в мизантропию и оставил в науке -меньший след, чем некоторые не столь
одаренные его товарищи.
Уроженец Петербурга, университетское образование он получил
в Москве (1828—1832) в лучшие годы деятельности Болдырева. Близкая
дружба соединила его в Университете с молодым Белинским. Переписка
последнего уже с 1829 г. показывает, как высоко ставил он и познания
своего друга, в частности по западным языкам со включением
итальянского, и высокую культурную настроенность. Он говорит, что гордится
дружбой с ним; вместе они работали над переводом романа Уго Фосколо
«Избранные письма Якова Ортиса», первым, как теперь выясняется,
печатным произведением нашего критика (1831). По окончании
Университета Петровым их связь не прервалась: в 1834 г., когда печатались
«Литературные мечтания», они переписывались по вопросам русской
грамматики.

Арабистика в России
771
Френ, умевший зорко усматривать молодые таланты среди русских
ученых и вне Петербурга, рано обратил внимание на юного востоковеда и
содействовал зачислению его в так называемый «профессорский институт».
Четыре года (1834—1838) Петров занимался в Петербурге языками
мусульманского Востока почти у всех здешних востоковедов — Сенковского,
Деманжа, Шармуа, Топчибашева— под непосредственным наблюдением
Френа. В Петербурге он мог дисциплинировать приобретенные самоучкой
познания в санскритском языке у первого по времени университетского санс-
критиста у нас Р. Ленца (1808—1836), скончавшегося в молодых годах.
Индия оттеснила у Петрова другие интересы, и в 1838 г. он послан был за
границу, где, между прочим, работал у основателя сравнительного
языкознания Ф. Боппа (1791—1867). Товарищеские воспоминания передают,
что Бопп при первом же знакомстве с Петровым признал за ним
первенство в знании санскрита.
На вновь открывшуюся в Казани Кафедру санскрита Петров и был
назначен в 1841 г., а в 1852 г. был переведен в Москву на Кафедру
восточных языков, где, кроме санскрита, преподавал арабский и
персидский. В 1863 г. эта Кафедра была преобразована в Кафедру сравнительной
грамматики индоевропейских языков и осталась по-прежнему за Петровым
до его выхода в отставку незадолго до смерти (1875). Историк Кафедры
говорит, что этой дисциплиной он мало интересовался, а продолжал
ограничиваться по-прежнему преподаванием санскрита и других восточных
языков. Слушателей у него всегда было мало, но среди них оказались
такие знаменитости, как классик, славяновед и востоковед Ф. Е. Корш
(1843—1915) или литературовед, кавказовед и индианист В. Ф. Миллер
(1848—1913).
В молодые годы под влиянием энергичных товарищей, Григорьева и
Савельева, которые так же, как Белинский, сохранили о нем лучшие
воспоминания, Петров принимал участие в широком течении
популяризации Востока и внедрения восточных сюжетов в литературу: им помещено
несколько статей в «Словаре» Плюшара, несколько переводов в разных
журналах, в том числе перевод «индийской легенды» Гете «Магадэва и
Баядера» в «Московском наблюдателе» (1838). В Казани и Москве, не
встречая дружеской поддержки в своих специальных интересах, он все
более замыкался в себя и сравнительно редко и неохотно выступал в
печати. Знания его, по отзывам современников, были колоссальны, но он
принадлежал к тому, тогда еще распространенному типу ориенталистов,
которые иногда считают существенным не столько научное исследование,
сколько перевоплощение в представителя изучаемой среды, вплоть до
усвоения соответствующих манер и даже бытового уклада. Работе в этом
направлении Петров посвящал много времени, интересуясь, в частности,
с такой точки зрения историей и 'современным состоянием письма у
разных народов. Представление о широте его горизонта в этой области может
дать очень интересный альбом «о важнейших алфавитах восточных языков,

112
Очерки по истории русской арабистики
их изображении и главнейших их видоизменениях», вошедший в
палеографический сборник «Материалы для истории письмен восточных, греческих,
римских и славянских. Изготовлены к столетнему юбилею Московского
университета трудами профессоров и преподавателей» (1855).
Соответствующее место уделено там, конечно, письменам семитическим и арабским.
О большом разнообразии его языковых интересов говорит и собственная
библиотека, перешедшая в Московский университет, но до оих пор
систематически не обследованная.
Чувствуя особое влечение к Индии и ее языкам, Петров тем не менее
был не только основательным знатоком арабского языка и литературы, но
оставил и в этой области несколько работ, заслуживающих упоминания.
Еще в начале своей деятельности он обратил внимание на восточные
рукописи, в том числе и арабские, находившиеся в Библиотеке
Московского университета, и дал краткое их «обозрение» (1837) — опыт, не
нашедший до наших дней продолжателей. Впоследствии он не мог не принять
участия в освещении живого тогда вопроса «выяснения великорусских
слов, сродных или сходных с восточными» (1852), среди которых
попадаются и арабские. Он принимал участие в вышедшей в те же годы
большой антологии Н. Берга «Песни разных народов» (1854), хотя по линии
не арабской, как указывается по недоразумению, но санскритской,
персидской, татарской, калмыцкой и даже баскской.
Не только историческое значение сохраняет его актовая речь 12 января
1862 г. «Об арабском языке и литературе»—наиболее ценное его
произведение в интересующей нас области. Она говорит об очень серьезном
знании предмета и самостоятельном освещении отдельных моментов на
основе первоисточников; иногда это освещение представляет интерес даже
и теперь. Большого внимания заслуживают и данные здесь Петровым
в стиле того времени многочисленные переводы различных отрывков,
характерные своей точностью и продуманностью. В целом его речь выгодно
отличается от прочитанной почти одновременно с нею (1861) в Казани
вступительной лекции И. Н. Холмогорова «Очерки арабской речи и
арабской письменности», о которой нам еще придется говорить.
Семидесятые годы, когда закончилось официальное преподавание
восточных языков в Университете, выдвигали в Москве не только
серьезных арабистов, но иногда и любителей, оставлявших в арабистике
своеобразный след. В 1877 г. в четырех томах вышло в свет в Москве
произведение, едва ли имеющее параллель в какой-нибудь литературе,—
«1001 ночь. Арабские сказки, рассказанные русскими стихами В. А. Каза-
даевым». Переводчик, умерший в конце 80-х годов, в молодости посетил
Гете в Веймаре в 1829—1830 гг., при Николае I был губернатором
в Курске и Туле, писал рассказы из русской истории. Его переделка
«1001 ночи» была основана на европейских переводах, но труда он потратил
немало, провероифицировав 71460 стихов, т. е. почти на десять тысяч
больше, чем считается в «Шах-наме». Показательно, что свое произведение

Арабистика в России
113
он не выпускал в продажу, а только дарил близким друзьям, почему оно
•и представляет библиографическую редкость, не зарегистрированную
среди русских обработок «1001 ночи».
Лазаревский институт восточных языков и Восточная комиссия
После смерти П. Я. Петрова в 1875 г. Кафедра сравнительной
грамматики индоевропейских языков в Университете, которую он занимал,
перешла к выдающемуся лингвисту Ф. Ф. Фортунатову (1848—1914).
И он, и его преемник были очень крупными санскритистами, но крайне
редко преподавали другие восточные языки; не преподавал их в
Университете и Ф. Е. Корш. Арабистика, как и некоторые другие отрасли
востоковедения, стала переходить в новый возникший очаг, в только что
организованные «Специальные классы» Лазаревского института восточных
языков (1872). Эти «Классы» ставили преимущественно практические
задачи подготовки лиц для деятельности в странах Востока, но при
отсутствии других центров в Москве сыграли значительную роль в
поддержке научного востоковедения, особенно после основания через 15 лет
«Восточной комиссии» Московского археологического общества (1887),
составленной главным образом из преподавателей Лазаревского института.
Линия арабистики в московском востоковедении этого периода
ощущалась вначале довольно слабо. Первым представителем ее в Институте
явился уроженец Дамаска Г. А. Муркос (1846—1911)—второй после
(Тантавй случай, когда араб у нас возглавлял профессорскую кафедру.
Среднее образование он получил в греческой семинарии на острове Халки
около Константинополя, а высшее — на Факультете восточных языков, где
был старшим товарищем Розена. На четвертом курсе в 1867—1868 гг. он
получил серебряную медаль за сочинение, имевшее своей темой
произведения (в значительной части апокрифические) четвертого халифа \Алй.
Через тридцать лет извлечения из него были опубликованы автором
(1900). Окончание университетского курса Муркооом совпало с
возникновением проекта о специальных классах Лазаревского института, и он по
рекомендации Факультета был приглашен в первый состав профессоров.
Педагогическую работу он вел непрерывно до 1900 г., а через шесть лет
из-за расстроенного здоровья уехал в Сирию и умер на родине, недалеко
от Дамаска.
Ни выдающимся педагогом, ни крупным ученым этот добросовестный
ученик Навроцкого, мало знакомый с современным ему состоянием науки,
не был, но заслуги его в различных областях несомненны. Они лежат не
только в его немногочисленных и не связанных между собою научных и
научно-популярных статьях. Он писал о положении христиан на Востоке
(1877), в значительной мере повторяя диссертацию Гиргаса, о почтовых
голубях на Востоке (1881), откликаясь на попытку применения их в нашей
военной службе, переводил му'аллаку Имруулкайса (1882, 1885) в тра-
8 И. Ю. Крачковский. т V

114
Очерки по истории русской арабистики
диционном стиле, без учета достижений современной науки, как и
в упомянутой уже работе о речах халифа 'Алй (1900). Более или менее
случайный характер носят »и его статьи, опубликованные в «Древностях
восточных», органе Восточной комиссии, деятельным участником которой
с ее основания в 1887 г. Муркос явился. Из всего наследия такого порядка
наибольшего внимания заслуживает краткий очерк новоарабской
литературы, данный им в дополнение статьи И. Н. Холмогорова об арабской
литературе во втором томе известного свода Корша и Кирпичникова
(1882). Не лишенный значительных погрешностей и недоразумений, он
явился у нас все же первым обзором этой области и сохраняет некоторое
значение до сих пор как свидетельство современника. К этой теме
примыкает и вошедший частично в обзор доклад, прочитанный Муркосом на
III Съезде ориенталистов в Петербурге, — «Очерк современного
положения народного образования в Сирии».
Велика общественная заслуга Муркоса в борьбе сирийских арабов-
христиан за свои национальные нрава. В ту эпоху эта борьба остро
сказалась в стремлении освободить местную церковь от гнета чуждого
греческого духовенства. Муркос, хорошо знавший обе стороны, принял
энергичное участие в разгоравшейся полемике своими статьями в
распространенных органах русской печати (1880—1892); резонанс их и в Сирии, и
в Греции, и на Балканах был настолько силен, что царское правительство
сочло себя вынужденным запретить дальнейшее печатание.
Еще более велика заслуга Муркоса и перед родиной, и перед нашей
наукой в основном труде всей его жизни — переводе известного описания
путешествия Макария Антиохийского в Московию при Алексее
Михайловиче. Этот памятник, как мы знаем, был несколько известен и раньше:
еще Савельев популяризовал его на основе английского перевода. Муркос
уже на студенческой скамье поставил целью своей жизни подготовить
издание и перевод произведения своего земляка. В 1871 г. он представляет
на отзыв Факультета восточных языков отрывок перевода, сочувственно
оцененный Гиргасом, и с той поры неустанно трудится больше четверти
века. С основной темой связывается у него ряд отдельных мелких статей,
а в 1896 г. он начинает выпускать полный перевод, законченный пятым
томом в 1900 г. и составивший более 1000 страниц.
Хорошее знание обоих языков и родного сирийского диалекта,
отразившегося в памятнике, давало Муркосу редко для кого доступную
подготовку к такой работе. Ей вредила главным образом необходимость
ограничиваться лишь поздними списками середины XIX в., которые во времена
Муркоса были единственно известны, и отсутствие строгого
филологического метода. Осуществить вторую часть намеченного жизненного плана —
издание арабского текста — Муркосу не удалось, и в полной мере это не
выполнено и до наших дней. Новые открытия XX в., равно как некоторые
детальные исследования, в известной части делают его труд уже
пройденным этапом в науке, но по своему времени он был подготовлен очень

Арабистика в России
115
добросовестно и остается единственным источником для наших историков.
Он надолго сохранит имя Муркоса от забвения и в нашей арабистике,
и в истории нашей культуры.
Уже с 1873 г. помощником Г. А. Муркоса в преподавании стал его
земляк М. О. Аттая (1852—1924), уроженец Дамаска, выросший в
Бейруте и в противоположность первому не получивший европейского
образования. Приглашенный по инициативе Муркоса, он более 50 лет был
связан с Лазаревским институтом. Основная тяжесть практического
преподавания языка лежала преимущественно на нем, и его деятельность
оставила значительный след, а учебники были широко распространены не
только в московском востоковедении, но и по всей России. Особенно были
известны «Практическое руководство к изучению арабского языка»,
выдержавшее ряд изданий (Казань, 1884; Москва, 1900, 1910), и имевшие
хождение в учебной среде различные связанные с ним пособия. Не везде
стоявшие на уровне филологической науки, они все же были полезны, как
и выпущенное автором уже на склоне лет «Руководство арабского языка
народно-разговорного» (1923), хотя живая речь там сильно затушевана
искусственными фразами и переводами. Изданный им арабско-русский
словарь (1913) представлял в основном переработку словаря Гиргаса
с не всегда удачными дополнениями по арабско-французокому словарю
Бэло.
Благодаря большому количеству учеников Аттая был популярной
фигурой московской арабистики, типичной не только для всего этого периода,
но и для первых лет после Октябрьской революции, когда он, кроме
преподавания, принимал энергичное участие в переводах на арабский язык
таких произведений, как «Конституция РСФСР» и толковый политический
словарь.
В такой же мере, как на Факультете восточных языков в
соответствующую эпоху, и в Лазаревском институте с арабистикой иногда бывали
близко связаны представители других кафедр. Традиции старой казанской
школы, уже на склоне своих лет, представил здесь один из последних
могикан ее И. Н. Холмогоров (1818—1891), профессор персидской
словесности с 1885 г. Питомец Казанского университета (1837—1841),
представитель того же поколения, как Березин и Навроцкий, он провел не
очень спокойную жизнь и нигде на своих многочисленных должностях не
оставался долго: побывал он преподавателем и инспектором в
Астраханской гимназии, где изучались восточные языки, но преподавал и русский
язык в Пензенской гимназии, года три был профессором в одесском Ри-
шельевоком лицее (1852—1855), несколько раз возвращался и в родную
Казань, то в первую гимназию, то в университет (1848—1852, 1861—1868),
где за выслугой лет был все же забаллотирован в совете, впоследствии
состоял сверхштатным преподавателем Симбирской гимназии (1872—1876).
В биографии его чувствуются какие-то неясные моменты, тем более, что
иногда значительные периоды остаются совершенно неведомыми (1876—
8*

116
Очерки по истории русской арабистики
1885). В этом отношении его фигура заслуживает более пристального
внимания, как и его не слишком богатое, но все же значительное печатное
наследие, особенно если принять во внимание постоянные смены
деятельности, далеко не (всегда чисто научного характера.
Преподавая разновременно то персидский, то арабский язык,
Холмогоров в обеих областях оставил известный след. Он опубликовал несколько
работ относительно поэта Са'дй, которому посвящена его магистерская
диссертация (1865), между прочим перевод его «Гулистана» (1882).
Переводы привлекали его и в области арабской литературы: они являлись,
быть может, наиболее сильной стороной его деятельности. В 1862—1863 гг.
он издал перевод истории халифата, так называемую «Книгу ал-Фахрй»,
памятник уже начального монгольского периода XIII в., интересный тем,
что дает в одном связном изложении всю историческую концепцию
развития «арабского» государства до падения Багдада, как она представлялась
определенными кругами, вынужденными считаться с монгольской властью.
Памятник, хорошо известный в педагогической литературе арабистов со
времени хрестоматии Сильвестра де Саси и напечатанной в Петербурге
хрестоматии дерптского профессора Генци, отличается большой живостью
изложения; для русского читателя и теперь он сохраняет интерес. С
научной точки зрения перевод Холмогорова, выполненный по первому изданию
Альвардта (1860) и бывший в свое время новинкой, после выхода в свет
второго издания Деранбура (1895) и французского перевода Амара (1910)
сильно устарел, но все же до наших дней он остается единственным на
русском языке переводом цельного исторического обзора.
Со временем профессуры в Казани у Холмогорова связана его
вступительная лекция «Очерки арабской речи и арабской письменности»
(1861) — первая, данная у нас специалистом, попытка общего построения.
Составленная очень неравномерно и несистематично, она основана на
пособиях, иногда уже устарелых в момент ее появления; очевидно, частые
переезды не давали Холмогорову возможности следить за развитием науки.
Появившаяся одновременно с нею речь П. Я. Петрова (1862) на ту же
тему стоит значительно выше по своей систематичности и основательности.
Недостатки этой работы Холмогорова еще более усугубились в ее
переработке через 20 лет — очерке истории арабской литературы,
опубликованном во втором томе известной всеобщей литературы Корша и Кирпич-
никова (1882—1885). Для самого автора эта работа до некоторой степени
явилась случайной. Редакцией первоначально был привлечен молодой тогда
В. Р. Розен, но, приступив к работе, он быстро убедился, что его
изложение значительно превосходит указанные редакцией рамки, и, не
закончив начатого очерка, посоветовал обратиться к Холмогорову. Вступив
уже в седьмой десяток лет, тот не мог быстро дать новое построение, и
поэтому его очерк представил лишь второе расширенное издание лекции,
которое, как выражались критики, к моменту выхода в свет «отстало от
тогдашнего состояния науки лет на тридцать». И все же, несмотря на

Арабистика в России
117
справедливость этого сурового отзыва, приходится сказать, что очерк
Холмогорова, насчитывающий семидесятилетнюю давность, до сих пор
остается единственным на русском языке, доступным для широкого
читателя. В особенности сохраняют свое значение многочисленные включенные
им в обзор переводы; выполненные в устарелом для нашей эпохи стиле,
местами с излишней буквальностью, они тем не менее дают для
неспециалиста достаточно отчетливое представление об оригинале.
К переводам Холмогоров, очевидно, чувствовал постоянное влечение и
уделял им много времени и труда, но не все они увидели свет. В «Истории
всемирной литературы» В. Зотова (1877) в переводе Холмогорова
опубликована одна макама ал-Харйрй, но в рукописи остался подготовленный
им в 1879 г. перевод популярного среди мусульман антихристианского
трактата XV в. известного майорканца 'Абдаллаха ат-Тарджумана
(Анеельма Турмеды); по условиям правительственной цензуры того
времени перевод, конечно, не мог увидеть света. В основе его лежала одна
современная казанская рукопись. Работы Холмогорова говорят, что при
своей кочевой жизни он сделал в арабистике немало, и только специальное
исследование помогло бы полностью осветить все темные для нас моменты
его личной и научной биографии.
На Кафедре персидской словесности в Лазаревском институте его
сменил ученый совершенно иного масштаба и темперамента — Ф. Е. Корш
(1843—1915), красочная фигура всей московской науки, один из
замечательных представителей нашей культуры. Ученик П. Я. Петрова в области
арабского и персидского языков, он никогда не считал себя не только
арабистом, но даже и иранистом, и, конечно, был крупнейшим знатоком
обеих дисциплин и в каждой обладал громадными знаниями. Как в целом
ряде других областей, потенциальные возможности его далеко не
полностью отразились в печатных произведениях. Арабский язык он всегда
привлекал в своих крупных работах по специальности с самого начала
своей научной деятельности («Способы относительного подчинения» —
1877, «Значение темпа в греческой лирике»—1893). В области чистой
арабистики он находил время откликаться даже на явления
современности— арабский спектакль в Москве (1880), стихи, присланные из
Дамаска (1882), выход второго издания му'аллаки Имру'улкайса в
переводе Муркоса (1885). Часто влекли его вопросы арабской лингвистики,
иногда очень специального характера («Пропуск корневого б в арабском
множественном числе» — 1897), и особенно вопросы арабской метрики
(«Различие между арабским и персидским стихосложением» —1908).
В сфере метрики вообще Корш был неповторимым специалистом, и та
«арабская метрика», которую он готовил долгие годы и в которой хотел
дать новое построение, расходящееся с теорией Гюйяра—Гинцбурга,
представила бы выдающееся значение в нашей науке. К сожалению, эта
работа, как и многие другие, не была доведена им до конца; в последние
годы жизни по связанным с метрикой вопросам он много переписывался

118
Очерки по истории русской арабистики
с нашим семитологом П. К. Коковцовым, который предполагал даже
формулировать его основные идеи в общем очерке, но смерть
во время блокады Ленинграда (1942) помешала и ему выполнить это
намерение.
Деятельность Крымского. Его издания и ученики
Деятельность Корша и в Лазаревском институте и в Восточной
комиссии, где он был председателем, вносила оживленную струю и в
московскую арабистику. Широкое течение в этой области, особенно захватившее
преподавание и популяризацию, почувствовалось с конца XIX в., когда
в 1898 г. начал свою педагогическую деятельность А. Е. Крымский
(1871—1941); в 1901 г. он был избран секретарем Восточной комиссии,
которая стала теперь живым научным центром Москвы.
Уроженец Украины, из рода, в котором причудливо переплелись
разнообразные этнические элементы, в том числе ,и татарский из Крыма,
А. Е. Крымский прошел Лазаревский институт (1889—1892) и
Московский университет по Историко-филологическом)^ факультету (1892—1896),
завершив годы учения двухлетним пребыванием в Сирии (1896—1898).
Человек исключительной широты научных интересов — славист и
востоковед (арабист, иранист и тюрколог),—он обладал выдающимся
литературным дарованием, был крупным украинским писателем и поэтом, но
значительную часть своей жизни посвятил преподаванию и популяризации.
Большинство востоковедных работ и возникло у него из стремления
удовлетворить потребности своих студентов; постепенно и быстро им была
создана целая библиотека отсутствовавших раньше пособий по
арабистике— и история ислама (1900 ел.), и обзор семитских языков (1901 ел.),
и история арабов (1902 ел.), и история арабской литературы (1906 ел.).
Они выдерживали много изданий, не всегда оказывались законченными,
иногда носили преимущественно библиографический характер, затенявший
основную нить изложения, но всегда расходились далеко за пределы
ближайшей аудитории учащейся молодежи, всегда находили себе доступ в
самые отдаленные уголки России, в самые разнообразные круги. Достаточно
вспомнить, что Л. Толстой, по его собственным словам, «изучал Коран
по Крымскому»; ему же принадлежит очень лестный отзыв о работе
А. Е. Крымского по «1001 ночи». По воспоминаниям учеников
Крымского, его лекции и учебники являлись для них своеобразным окном
в науку. Умело привлекая начинающих арабистов с первых шагов к
научной работе, А. Е. Крымский значительно расширил круг лиц,
интересующихся арабистикой, и содействовал появлению в свет большого количества
монографий и статей, выходивших главным образом в изданиях
Лазаревского института или московских научных организаций. Многие из его
учеников оставили след не только в иранистике и тюркологии как более
популярных областях, но и в арабистике.

Арабистика в России
119
Наряду с этим надо добавить, что уже с 1893 г. на А. Е. Крымском
лежал иногда полностью ближневосточный отдел энциклопедий
Брокгауза—Ефрона и Граната, что пропаганде востоковедения содействовали
и его многочисленные украинские переводы, беллетристические
произведения (например «Бейрутские рассказы»—1906) и оригинальные или
переводные стихотворения с восточными сюжетами (например в
сборниках «Пальмове гылля»—1901 ел.). Все это позволяет повторить, что без
преувеличения «для популяризации науки у нас он сделал больше, чем
все предшествовавшие и современные ему арабисты». Такое направление
его деятельности не -могло не оттеснить на второй план исследовательскую
работу по арабистике, которая среди его очень многочисленных трудов
представлена главным образом мелкими монографиями, экскурсами в
различных учебных сводах, статьями в энциклопедиях. Однако благодаря
ему в области пропаганды и популяризации востоковедения московская
школа восполнила пробел, который в значительной мере чувствовался
в деятельности петербуржцев.
Из питомцев Лазаревского института уже в XIX в. вышло несколько
лиц, оставивших в арабистике след печатными произведениями. Не все
работы были удачны — особенно это надо сказать о книге С. И. Уманца
(выпуска 1882 г.) «Очерк развития религиозно-философской мысли
в исламе» (1888, 1890), по недоразумению встреченной сочувственно
в некоторых, далеких от востоковедения кругах. Как показал Розен, это —
неудовлетворительная компиляция по несколько устарелой уже в ту пору
работе Дози (1863), испорченная неумелыми вставками из других
сочинений. Крупную известность как нумизмат приобрел питомец Лазаревского
института (выпуска 1885 г.) В. К. Трутовский (1862—1932). Ему
принадлежит, между прочим, перевод некоторых арабских источников,
связанных с деятельностью Маздака, поднявшего одно из восстаний
в эпоху Сасанидов (1914, 1935); в основе его лежит еще
студенческая работа автора. Мало удовлетворительным, по анализу Розена,
оказался перевод «Калйлы и Димны» (1889), выполненный студентом
М. В. Рябининым (выпуска 1889 г.) совместно с его учителем М. О. Ат-
таей.
К первым годам XX в. научный уровень воспитанников Лазаревского
института начинает заметно повышаться. Плеяду солидных ученых
хронологически открывает наш крупнейший османист. В. А. Гордлевский
(1876[—1956], выпуска 1899 г.). Привлекая в своих специальных трудах
систематически арабские материалы, он, помимо этого, дал несколько
работ, непосредственно посвященных арабистике, в частности арабской
диалектологии (наблюдения над сирийским народным календарем — 1909,
арабские пословицы, записанные в Дамаске,— 1913). И после 1917 г. мы
встретим еще его исследования, связанные с нашей областью. Выпуск
1900 г. дал выдающегося знатока истории Средней Азии, ираниста
А. А. Семенова (род. в 1873 г.), первого у нас специалиста по истории

120
Очерки по истории русской арабистики
исмаилитов, работы которого ввели в обиход колоссальный материал по
исламоведению. Его труды, связанные с разработкой среднеазиатских
рукописей, в частности арабских, занимают у нас совершенно
исключительное место.
Из близких учеников А. Е. Крымского (выпуска 1903 г.) видное место
в иранистике заняли сверстники Б. В. Миллер и В. Ф. Минорский (род.
в 1877 г.). Оба они, помимо перевода «Семитских языков» Т. Нельдеке
(1903), начали с арабистических работ: первому принадлежит монография
о знаменитой школе ал-Азхар в Каире, второму—очерки из истории
западноевропейской арабистики XVII в. Став впоследствии
общепризнанным крупнейшим иранистом-историком, В. Ф. Минорский не только
полностью обследовал соответствующие арабские источники в
фундаментальном переводе изданного В. В. Бартольдом памятника географической
литературы X века «Худуд ал-'алам» (1937), но и впервые познакомил
ученый мир с мало известным до него арабским писателем XII в. ал-Мар-
вазй (1942).
Многие из учеников Крымского, привлеченные им к научным занятиям,
начинали свои печатные выступления с арабистики. Особенно богат такими
был выпуск 1900 г., когда кончили А. К. Горстер («К литературной
истории 1001 ночи»), С. П. Олферьев («Из области древнеарабской
лирической поэзии»), Г. В. Чирков («Два арабских документа из жизни
восточных христиан»). Д,ля некоторых из них первая работа по арабистике
осталась единственной; о других мы не имеем дальнейших сведений, как
например об А. Э. Тейле, авторе монографии о поэте аббасидокой эпохи
Башшаре (1913); третьи переходили впоследствии к другим областям, как
тюрколог А. А. Олесницкий, давший описание одной арабской рукописи
путешествия Макария Антиохийского (1913).
Количество учеников Крымского, обогащавших нашу арабистическую
литературу, кроме статей, довольно многочисленными переводами
отдельных произведений или отрывков, нередко в стихотворной форме,
оставалось велико на всем протяжении первых полутора десятилетий XX в.
И «Протоколы Восточной комиссии», и «Древности восточные», и
«Сборник в честь Алексея Николаевича Веселовского» (1914) говорят, что эта
струя не иссякала, а ширилась до первой мировой войны. Деятельность
А. Е. Крымского в Лазаревском институте продолжалась без перерыва
двадцать лет до 1918 г., и с некоторыми из его младших учеников, как и
с ним самим, мы будем встречаться в дальнейшем обзоре арабистической
работы после Октябрьской революции, вплоть до настоящего времени.
Это дает право говорить о существовании в Москве с 1900-х годов
своей арабистической школы, которая не прошла бесследно для нашей
науки, особенно благодаря деятельности Крымского и его учеников.
Поэтому и после 1917 г. некоторые из этих учеников смогли поддержать
здесь преемственность преподавания и постепенно продолжить линию
научной работы уже на новых основаниях.

A. E. Крымский (1871—1941).

Арабистика в России
121
Казанские арабисты
Менее положительным окажется, вероятно, отзыв истории
относительно казанской арабистики. Крупных преемников у Френа не нашлось.
Сменивший его в 1819 г., по его же рекомендации, земляк по Ростокскому
университету Ф. Эрдман (1793—1863) не оправдал возлагавшихся на него
надежд и не оказался достойной фигурой. В противоположность Френу,
как выражается Н. И. Веселовекий, он был «надуто-педантичен и при
гелертерской внешности малознающ и бестолков». Однако он писал и
печатал много по самым разнообразным сюжетам, поверхностно пользуясь
материалами трех ближневосточных языков, и умел импонировать людям
малосведущим или власть имущим, почему достиг чинов и степеней
известных, нередко выполняя должности декана (1822—1836) и проректора.
Френ, относившийся благожелательно ко всем серьезным научным
стремлениям, от кого бы они ни исходили, был выведен из терпения
самоуверенным невежеством своего соотечественника и, кажется, единственный
раз (в жизни нарушил академический тон и позволил себе выступить
с уничтожающим и резким памфлетом под псевдонимом доктора Адерн-
сона «Дождевые черви на поле восточной нумизматики» (1836), направив
свои стрелы преимущественно на два больших, роскошно изданных
Эрдманом тома с анекдотически неудовлетворительным описанием
нумизматической коллекции.
В Казани Эрдман пробыл долго, но следов своей деятельности не
оставил, симпатий не приобрел и после 25-летнего срока предпочел
в 1845 г. оставить Казань для административной должности директора
училищ в Новгородской губернии. Биографические словари выражаются
иногда о нем сдержанно: «Он напечатал в повременных изданиях
значительное число статей на «русском, немецком, французском и латинском
языках по вопросам лингвистическим, историко-литературным,
историческим, нумизматическим и др., но деятельность его в науке прошла, не
оставив глубоких следов; хотя филологические и исторические знания
у него были обширны, но он не обладал достаточными критическими
дарованиями и философской подготовкой, чтобы использовать их научно».
Наш историк востоковедения В. В. Бартольд выразился определеннее
со свойственной ему лаконичностью: «Как ученый, Эрдман не имел успеха
ни на своей родине, ни в России...». История оправдала этот приговор —
многочисленные работы Эрдмана, как основанные на персидских
материалах, так арабистические и особенно нумизматические, почти никогда не
упоминаются в современной науке.
С 1826 г. в Казанском университете начал свою деятельность уже
известный нам А. К. Казембек (1802—1870), который за 23-летнее
пребывание здесь неоднократно преподавал и арабский язык не только в
университете, но и в гимназии и в Духовной академии, хотя он не являлся его
главной специальностью. Он не без оснований считается создателем
казанской школы востоковедения, на которую наложил отпечаток своей слагаю-

122
Очерки по истории русской арабистики
щейся научной индивидуальностью, где, как выразился его биограф, «фонд
составляли сведения, приобретенные им в восточной школе, и уже на эту
основу легла ткань европейской науки». Типичной чертой для этой
школы — и теперь и, как мы уже видели, в Петербурге — являлось то, что
«требования научного востоковедения всецело приносились в жертву
действительным или мнимым требованиям государственной жизни».
Из учеников его и Эрдмана многие впоследствии преподавали арабский
язык в Казани, но прошли в нашей науке смутной тенью. Таков был
М. Г. Первухин, преподававший в 1834—1840 гг.; впоследствии он
оставил науку и по одной из своих должностей в 1849 г. сопровождал в
Петербург слона, подаренного эмиром бухарским. В 1840 г. в приложении
к изданному им в Казани «Турецко-татарско-русскому словарю» он дал
список арабских и персидских слов. Еще менее нам известен И. П. Жуков
(1842—1846), смененный в 1847 г., как мы видели, М. Навроцким. Позже
действовал И. Н. Холмогоров, дважды появлявшийся на университетской
кафедре (1848—1852 и 1861—1868).
Казанское востоковедение этой эпохи, не менее чем петербургское,
было связано с востоковедной традицией Виленского университета,
прежде всего благодаря знаменитому впоследствии монголисту О. М.
Ковалевскому (1800—1878); в молодые годы, после высылки в Казань, он
усиленно занимался арабским языком, и в его бумагах сохранилось
значительное количество переводов из Корана на латинский язык. Некоторый
след оставил в арабистике и менее известный товарищ его по несчастью
И. А. (Ян) Берниковский (1799—1877). Уже в своем родном
университете под влиянием ориентализма в литературе его времени он, как и
многие другие, ознакомился не только с еврейским, но и с персидским
языком, так что мог поместить в журналах несколько переводов из Хафиза.
Высланный вместе с Ковалевским в 1824 г. по делу «филаретов и фило-
матов» в Казань, он усовершенствовал свои познания, отчасти благодаря
Мицкевичу, который снабжал своего университетского товарища араби-
стическими пособиями из Петербурга и Москвы; уже с 1827 г. он начал
преподавать в первой Казанской гимназии арабский и персидский языки,
пользуясь для первого хрестоматией Болдырева. Один из учеников гшм-
назии за это время вспоминал Берниковского как пример тех учителей,
которые «особенно выдвигались по своим познаниям и способу
преподавания». Приходилось ему обучать и другим предметам уже в
Университете, где он читал древнюю историю и географию. Востоковедная
деятельность его была кратковременна — в 1834 г. за участие в
«противоправительственной пропаганде» он был выслан из Казани, и Герцен, бывший
в Вятке, вспоминает в «Былом и думах», как «просвещенное начальство
определило в той же Вятской гимназии известного ориенталиста, товарища
Ковалевского и Мицкевича, Берниковского, сосланного по делу
филаретов, учителем французского языка». В середине 40-х годов он упоминается
как учитель латинского языка в Симбирской гимназии, одно время испол-

Арабистика в России
723
нявший должность инспектора Казанской гимназии. Памятником его
литературной деятельности на русской почве осталось только несколько
стихотворений в журнале «Заволжский муравей», но еще в 60-х годах пишет
о нем О. М. Ковалевскому попечитель Харьковского учебного округа.
В самом конце 40-х годов, уже накануне ликвидации разряда
восточной словесности, на университетской кафедре, впервые после Френа,
появился серьезный арабист с основательной подготовкой — И. Ф. Готвальд
(1813—1897). Уроженец Ратибора в Силезии, славянин по
происхождению, он прошел курс Бреславльского университета (1832—1836), где
главными наставниками его были крупный арабист Хр. М. Хабихт
(1775—1839), первым издавший «1001 ночь» в Европе, и оиролог
Г. X. Бернштейн (1787—1860). Еще студентом он, в связи с одной
рукописью Бреславльского университета, заинтересовался историей X в.
Хамзы Исфаханского, издание и перевод которой (1844—1848) приобрели
ему известность и до сих пор служат всем арабистам. Переехав в Россию
(в 1838 г.) сперва в качестве домашнего учителя, он с 1841 г. по
рекомендации Френа стал работать в Публичной библиотеке, где занимался
главным образом описанием восточных рукописей. В эти годы у него
завязалась тесная дружба с Шейхом Тантавй, которая впоследствии
поддерживалась перепиской до тяжелой болезни Шейха.
В 1849 г. Готвальд переехал в Казань, получив Кафедру арабского
и персидского языков вместо Казембека, назначенного в Петербург.
К этому времени все университетское востоковедение в Казани уже
клонилось к закату, и с открытием Факультета восточных языков в 1855 г.
разряд восточной словесности был ликвидирован. Начав преподавание по
серьезно продуманной программе, Готвальд через несколько лет должен
был его прекратить и больше к нему уже не возвращался. При
временном восстановлении Кафедры в 1861 г. по конкурсу на нее был избран
Холмогоров, получивший одним голосом больше. Несмотря на это,
Готвальд связал всю свою жизнь с Казанью, где провел почти пятьдесят
лет в скромной должности библиотекаря Университета и инспектора
университетской типографии, сделав очень много для арабистики не только
в местном масштабе.
Заботясь в ранние годы о подготовке пособий, он составил «Опыт
арабско-русского словаря на Коран, семь моаллакат и стихотворения
Имруулкейса» (1861—1863), первый большой словарь на русском языке,
важный тем, что он систематически дает ссылки, так что и теперь может
заменить конкорданс к соответствующим произведениям. Самое
оформление его послужило через двадцать лет некоторым прототипом «Словарю»
Гиргаса. Серьезное значение сохраняет и другой его труд — «Описание
арабских рукописей» библиотеки Казанского университета (1854—1855).
Это был второй в нашей стране опыт после дорновокого каталога
рукописей Публичной библиотеки, составленный с учетом всех требований своего
времени. Рукописи как раз в эти годы перешли в библиотеку Петербург-

124
Очерки по истории русской арабистики
скоро университета, которая благодаря работе Готвальда располагает
теперь полным каталогом самой крупной части своего старого фонда, но
до сих пор не имеет к нему продолжения.
Будучи другом Тантавй и сумев войти, как Френ, в близкое общение
с местной средой, Готвальд приспособил находившуюся под его
наблюдением типографскую базу для 'издания ряда арабских произведений,
пользовавшихся большой популярностью среди мусульманских народностей
России и особенно татар Поволжья. Для европейской науки, совершенно
не знакомой с ними, они представляли немалый интерес. Учитывая
возможность их распространения в соответствующей среде, Готвальд не мог,
конечно, придать им внешность настоящих критических изданий, но их
высоко оценили даже такие строгие специалисты, как Хр. Снук Хюргронье
(1857—1936); некоторые из этих изданий и до сих пор не заменены
лучшими. Наблюдение за типографией позволяло Готвальду следить за
качеством выпускаемых изданий, и печатавшийся в Казани «Словарь»
Гиргаса немало обязан ему своей удовлетворительной внешностью.
Поддерживая близкую связь с учеными Петербурга и с Академией
наук, членом-корреспондентом которой он состоял с 1870 г., Готвальд по
поручению последней нередко давал обстоятельные отзывы на
представляемые сочинения. Им была, таким образом, разобрана книга Н. Торнау
«Изложение начал мусульманского законоведения» (1851), равно как
известные нам труды Д. Хвольсона (1870) и А. Гаркави (1872) об
арабских авторах, писавших о древней Руси. Обширная библиотека Готвальда
перешла в Казанский университет и содержит значительное количество
оставшихся в рукописи его работ как характера учебных пособий, так и
набросков исследований, главным образом в области мусульманского
права.
Эти бумаги Готвальда были описаны уже последним профессором
восточных языков в Казанском университете Н. Ф. Катановым (1862—
1922), с которым и кончилось здесь преподавание арабского, являвшегося
и для него лишь побочной специальностью. После закрытия разряда
восточной словесности в 1855 г. права арабского языка в Университете
восстанавливались дважды. Первый раз, как мы видели, преподавание
его было возобновлено Холмогоровым, но с выходом его в отставку
в 1868 г. прекратилось уже на значительный срок до нового
восстановления на Историко-филологическом факультете двух кафедр восточных
языков — угро-финских и тюркско-татарских — только в конце 80-х годов.
Последняя и была через несколько лет замещена Н. Ф. Катановым.
Талантливый енисейский тюрок и выдающийся тюрколог, он кончил
курс Факультета восточных языков в Петербурге в 1888 г. и четыре года
провел в работе над местными тюркскими диалектами Сибири, Монголии
и Туркестана. В 1893 г., по рекомендации двух академиков, тюрколога
Радлова и арабиста Розена, он был назначен в Казанский университет,
где с 1894 г. начал преподавание тюркских наречий, а в следующем —

Арабистика в России
125
в дополнение к ним персидского и арабского языков, что и продолжал
до ликвидации Кафедры уже после Октябрьской революции.
И в своих широко известных работах, уделяя основное внимание
тюркологии, он все же иногда обращался специально к арабистическим
сюжетам. Его влекли памятники материальной культуры с арабскими
надписями; в одной из таких областей — изучении металлических зеркал — он
стал специалистом, посвятив ей ряд статей. Интересовали его и вопросы
арабской эпиграфики вообще, равно как и другие вспомогательные
исторические дисциплины, — например хронологию он рассматривал в большой
сводной работе. Наряду с этим он анализировал и разбирал арабские
сюжеты и книги, находившие себе распространение среди русских
мусульман, особенно среди татар. Он был большим знатокам этих тем, расширяя
свое внимание до самого новейшего времени, до самых злободневных
вопросов. Все это широко отразилось в его многочисленных статьях,
главным образом в органах казанской прессы.
Приведенные примеры — и Готвальда, и Холмогорова, и Катанова —
говорят нам, что во второй половине XIX в., в противоположность
первой, арабистика была все же случайной гостьей в Казанском университете.
Отчасти это, быть может, объяснялось тем, что уже с середины 50-х годов
она стала концентрироваться в Казани около Духовной академии и,
в особенности, около специального «противомусульманского» отделения,
открытие которого в 1854 г. почти совпало с закрытием разряда
восточной словесности в Университете.
В наших академиях с самого их основания восточные языки были
представлены, как известно, только одним еврейским. Хотя преподавание
его продолжалось без перерыва, но, лишенное базы других областей
семитологии, не могло создать серьезной научной традиции; энергия
отдельных, иногда выдающихся лиц оказывалась здесь бессильной.
В Казанской академии, в связи с ее географическим положением, так же
как и в некоторых семинариях, возникала потребность изучения и других
языков, служивших орудием мусульманской или буддийской культуры.
С восстановлением Казанской академии в 1842 г. попытки
преподавания в ней арабского и татарского, монгольского и калмыцкого языков
стали принимать более регулярный характер со стремлением подготовить
преподавателей из воспитанников самой Академии. В середине 40-х годов
и здесь основным деятелем явился тот же А. К. Казембек, посвящавший
главное внимание арабскому, предпочтительно перед татарским. В помощь
ему был приглашен татарин Г. Махмудов (1820—1891), популярный и
долголетний казанский преподаватель, специалист по восточной
каллиграфии, но обучавший в разное время в Университете и гимназии татарскому
языку. Здесь он «упражнял учащихся в правильном чтении арабского
текста»; пособием, как и в других случаях, служила хрестоматия Болдырева.
Их учеником в восточных языках явился Н. И. Ильминский (1822—
1891), крупнейшая фигура казанской школы, выдающийся тюрколог, к со-

726
Очерки по истории русской арабистики
жалению, рано отвлеченный от науки своими идеями миссионерства и
своеобразного «просветительства». Уже в год окончания Академии (1846) он
стал преподавать арабский язык, хотя академическое начальство не
позволяло ему сосредоточиться «а востоковедении, (направляя на преподавание и
таких предметов, как история философии или даже естественные науки.
Около этого времени стала возникать идея создания особых миссионерских
курсов при Академии с противомусульманским отделением, и для
усовершенствования в арабском языке Ильминский был командирован на два
с половиной года в арабские страны. Его отчет о занятиях представляет
интереснейший документ, ценный и для характеристики состояния арабской
образованности того времени не меньше, чем упоминавшийся нами отчет
Гиргаса в 60-х годах. По приезде в Каир в ноябре 1851 г. Ильминский мог
поселиться и заниматься у учителя известного нам Валлина, 'Алй ал-Бар-
ранй; он пользовался советами профессора ал-Азхара Ибрахйма ад-Дасукй
(1811—1883), друга Шейха Тантавй и Лэна. Насколько он серьезно
подходил к своей задаче, видно по тому, что для предварительного
ознакомления с Кораном он дважды прочел его целиком, а затем приступил к
специальному изучению, руководствуясь комментарием ал-Байдавй (XIII в.)
и глоссами на него Шейх-заде (XVI в.). Интересно отметить, что таковы
были основные источники, которые в эти самые годы особенно
рекомендовал для занятий своим ученикам знаменитый Флейтер в Лейпциге,
издатель комментария ал-Байдавй (1846—1848). Ильминский не ограничился
пребыванием в центре мусульманской образованности в Каире, а через
Синай совершил путешествие в Палестину и Сирию, всюду входя в общение
с местными учеными и расширяя свои арабистические познания, главным
образом в сфере важной для него религиозно-богословской литературы.
Когда он вернулся в Казань в феврале 1854 г., в России не было другого
арабиста, который обладал бы такой подготовкой в данной области и в
такой мере был знаком с живым арабским Востоком.
С осени того же года он начал преподавать во вновь открытом
миссионерском отделении Академии, на котором надо было излагать «историю
Мухаммеда во всей подробности, Мухаммеданскую веру по ее источникам»
и обучать студентов арабскому и татарскому языкам, чтобы они «могли
не только объясняться, но и беседовать с татарами о христианских
истинах». На первых порах Ильминский занимался главным образом языками,
«ставя изучение языков выше изучения мусульманства и особенно
богословской против него полемики». Расхождения во взглядах с академическим
начальством были неизбежны, и уже в 1858 г., подозреваемый в увлечении
исламом и даже пропаганде его, Ильминский должен был оставить
Академию и переехал на службу в Оренбургскую пограничную комиссию, во
главе которой стоял тогда востоковед В. В. Григорьев.
Тюркологические труды уже к этому времени составили известность
Ильминскому, и, когда в Казанском университете в 1861 г. возобновилось
частично преподавание языков, он получил приглашение на Кафедру ту-

Арабистика в России
727
рецко-татарских наречий, а в 1863 г. вернулся и в Академию. Через десять
лет,© 1872 г., он был назначен директором Учительской семинарии, которой
и посвятил двадцать лет своей жизни, окончательно отойдя от науки.
Как тюрколог, в частности издатель классических памятников «Бабур-
наме» (1857) или «Кисас Рубгузй» (1859) и автор ряда лингвистических
исследований, он в эту пору не имел себе равных в России: еще в 1870 г. он
был избран членом-корреспондентом Академии наук, а в 1881 г. получил
по инициативе В. Р. Розена приглашение выставить свою кандидатуру
в академики. Однако он категорически от этого отказался, не желая
покидать той деятельности, которую считал своим призванием и долгом всей
своей жизни. Вместо себя он предложил кандидатом своего казанского
сослуживца, начинавшего приобретать известность В. В. Радлова, который
и был избран (1884).
Если в истории русской тюркологии имя Н. И. Ильминского навсегда
сохранит почетную известность, то его исключительная подготовка в
арабистике не нашла себе должного применения ни в кратковременном
преподавании, ни в немногочисленных научных работах из этой области. Только
в 50-х годах он поместил одну статью о сообщении историка Ибн ал-Асйра
(XIII в.) про монгольское нашествие на Русь (1854) и издал известный
катехизис на арабском языке турка ал-Биркавй (1855); в дальнейшем
к арабистическим сюжетам он возвращался только случайно по связи с
вопросами миссионерства и «просвещения» татар.
Когда в 1858 г. Ильминский покинул Академию, преподавание
арабского и татарского языков было поручено Г. С. Саблукову (1804—1880),
который уже с 1849 г. состоял в Академии бакалавром греческого языка.
Это — крупнейший арабист, имя которого связано с казанской школой,
хотя в Казань он пришел со стороны, а в области восточных языков был
самоучкой.
Уроженец Уфимской области и питомец Московской духовной
академии (1826—1830), где основательно познакомился с еврейским языком, он
ряд лет провел учителем в Саратовской семинарии, откуда вышел
Чернышевский, на всю жизнь сохранивший хорошую память о своем наставнике.
В Саратове Саблукову пришлось основательно заняться тремя
ближневосточными языками, особенно арабским и татарским. К этому располагал
состав местного населения, среди которого изредка встречались или
представители соответствующих народностей, или вообще лица, хотя бы
практически знавшие эти языки. Еще больше к этому побуждало историке*
археологическое изучение края, в которое Саблуков был вовлечен. Тут он
встретился со ссыльным историком Н. И. Костомаровым (1817—1885),
который умел поддерживать научные интересы, хотя власти не всегда
относились к этому сочувственно: местный губернатор воспретил печатать
подготовленный Саблуковым перевод всем известного теперь, классического
для нашей истории рассказа Ибн Фадлана «как уродливую и глупую
статью». По счастью, на работы Саблукова обратил внимание из Петер-

728
Очерки по истории русской арабистики
бурга Френ, который всячески поддерживал его и письмами, и присылкой
книг из Академии наук и даже из своей собственной библиотеки.
Постепенно Саблуков становился серьезным нумизматом и археологом, статьи
которого и теперь иногда сохраняют некоторое значение.
Развитие этой линии было прервано назначением его в 1849 г. в Казань,
где он оказался уже в другой среде и должен был выполнять очень
разнообразные задачи. Ему приходилось преподавать то греческий, то
еврейский язык, а в 1858 г. он с уходом Ильминского оказался единственным
преподавателем «миссионерских наук», арабского и татарского языков.
В преподавании, вопреки установкам Ильминского, начальство требовало
особого ударения на вопросах полемики с мусульманством, отодвигая языки
на задний план. Достаточно сказать, что некоторое время ему приходилось
уделять на арабский и татарский только по одному часу раз в две недели.
Все отзывы современников дают очень высокую оценку его педагогической
работы, но при таких условиях она не могла, конечно, иметь широкого
влияния, тем более, что и продолжалась не очень долго: в 1862 г. Саблуков
вышел в отставку и занялся завершением арабистических работ, которые
и заполнили последний 18-летний период его казанской жизни.
На первом месте в этой области надо поставить перевод Корана,
которому он посвятил много труда, несколько десятилетий изучая его главным
образом на основе поздней мусульманской традиции. Этот перевод,
вышедший в свет тогда (1878), когда Саблукову было уже 74 года, выдержал
несколько изданий (1894, 1907) и до сих пор остается единственным на
русском языке, в основе которого лежит !арабский оригинал. Современный
ему перевод Д. Н. Богуславского, как мы видели, известен только в
рукописи. За семьдесят лет перевод Саблукова, конечно, значительно устарел,
его основная установка на понимание текста согласно поздней
мусульманской традиции едва ли правильна, но он не заменен другим, и это одно
говорит, какой большой труд не только для своей эпохи Саблуков
выполнил.
Полезными остаются и другие его работы, выросшие в связи с изучением
Корана. «Приложения к переводу Корана» (1879, 1898) представляют
нечто вроде развернутого предметного или систематического указателя
к Корану с русским переводом и выдерживают сравнение к своей выгоде
с вышедшей в том же году французской работой Жюля Ля Бом.
Посмертным изданием, уже в 1884 г., была выпущена книга Саблукова «Сведения
о Коране, закон оположительной книге мохаммедан скоро вероучения».
Основное значение 'работы в том, что она дает полный и удобно
систематизированный свод представлений мусульман о Коране во всех отношениях
и характеристику его роли как в канонических науках, так и в быту.
Вторая часть посвящена «рассмотрению внутренних качеств Корана» и
построена по обычным полемическим приемам (казанской школы, но и здесь
приводится ряд ценных материалов из арабских и татарских источников,
не всегда легко доступных. Благодаря большому количеству текстов, публи-

Арабистика в России
129
куемых почти систематически в оригинале, книга остается при критическом
отношении полезной и в наши дни, что можно повторить про другие, более
мелкие работы Саблукова в этой области. Такой вывод говорит многое и
позволяет нам считать скромного саратовского учителя Н. Г.
Чернышевского крупнейшим арабистом, связанным с казанской школой.
Только Г. С. Саблукову удалось создать некую традицию арабистики и
исламоведения в Казанской академии. Известная преемственность
сохранялась здесь до Октябрьской революции, хотя лица, сменявшие его в
преподавании, не всегда стояли на высоте его фактических знаний и
добросовестного, в меру его понимания, подхода. Наиболее выдающимися
представителями были три последовательно сменивших его преемника.
Его ученик Е. А. Малов (1835—1918) кончил курс Академии в 1862 г.,
а с 1868 г. состоял профессором по Кафедре «противомусульманских
предметов» и преподавал еврейский язык. Основательный знаток татарского и
арабского языков, значительное количество своих основных работ он
посвятил полемике с исламом. Хотя, по выражению В. Р. Розена, в них иногда
встречаются «маленькие перлы, найденные автором», которые «доказывают,
что избранный им путь далеко не бесполезен и для науки», но в общем
все же научное исследование тонет в массе едва ли достигавших своей цели
полемических рассуждений. Одно время с 1870 г. на Кафедре
«противомусульманских предметов» состоял питомец Академии Н. П. Остроумов
(1846—1930), в 1877 г. перешедший в Туркестан, с которым связана вся
его жизнь и где мы с ним еще встретимся.
С 1878 г. доцентом, а затем и профессором по Кафедре арабского языка
и обличения мохаммеданства состоял уроженец Тобольской губернии
М. А. Машанов, кончивший курс в 1876 г. В 1885—1887 гг. он провел два
года на арабском Востоке, главным образом в Каире и Джедде. Это дало
ему хорошее знакомство не только с арабским языком, но и со всем
мусульманским миром, разнообразных представителей которого он мог
встречать в Хиджазе. Его отчет о поездке благодаря этому представляет
большой интерес; и в других его статьях, как например «Европейские христиане
на мусульманском Востоке» (1889), можно встретить иногда отражение
живых, непосредственных наблюдений на Востоке. Однако большинство
его работ и отзывов посвящено преимущественно «противомусульманским»
сюжетам.
Наименее крупной величиной оказался последний представитель этой
Кафедры М. Г. Иванов, которому М. А. Машанов за выслугой лет
освободил ее в 1911 г. В 1914 г. он защитил магистерскую диссертацию «О
почитании святых в исламе»; и в ней, и в некоторых других статьях,
связанных с арабистикой, он не показал себя основательным арабистом или
исламоведом даже в той мере, как это допускалось казанской школой.
Более достойным кандидатом был его неудачный соперник на конкурсе,
палестинский араб П. К. Жузе (1871—1942), также питомец казанской
высшей школы. Арабы, получавшие образование в Казани, до первой мировой
9 И. Ю. Крачковский, т. V

130
Очерки по истории русской арабистики
войны не представляли редкости; в большинстве случаев впоследствии они
возвращались на родину, «о П. К. Жузе всю свою жизнь связал с Россией.
В 1899 г. он выпустил диссертацию об учении му'тазилитов, которая
благодаря хорошему знанию языка несколько возвышается над обычным
уровнем произведений казанской школы. То же следует сказать о его статье
«Коран» (1914), которая была подготовлена для «Православной
богословской энциклопедии», но найдена не подходящей для нее; в статье заметно
стремление привлечь новейшие данные науки, чем вообще казанская школа
не отличалась. Жузе принадлежит и единственный до сих пор учебник
русского языка для арабов (1898—1899) и большой русско-арабский словарь,
изданный тоже в Казани (1903). Теперь он, конечно, совершенно устарел,
но в свое время не одному арабу послужил пособием при ознакомлении
с русским языком и, в частности, содействовал развитию переводной
литературы, в основу которой до первой мировой войны часто полагались
русские оригиналы. Для Духовной академии общее направление деятельности
П. К. Жузе оказывалось мало приемлемым, и с 1916 г. он вел занятия по
мусульманскому праву в Университете. Большой заслугой этого питомца
Казани явилось то, что он сумел самостоятельно преодолеть вредные
тенденции специфической школы и, став после Октябрьской революции
профессором нового университета в Баку, дал ряд ценных работ относительно
арабских источников для истории Кавказа. Нам еще придется встретиться
с ним в обзоре нашей арабистики после 1917 г.
Казанское исламоведение, группировавшееся около Академии, создало
даже свой специальный орган, получивший широкое распространение в
соответствующих кругах. С 1873 г. особой комиссией при Академии
издавался «Миссионерский противомусульманский сборник», который до
революции составил серию из нескольких десятков томов, иногда очень
больших по объему, включавших отдельные работы, выходившие из этой среды.
Интересы арабистики здесь ни в какой мере не играли роли: все было
направлено в сторону исламоведения, которое обыкновенно понималось
в специфически миссионерском смысле. К середине 80-х годов «Сборник»
стал приобретать влияние в некоторых кругах, и руководитель нашего
петербургского востоковедения В. Р. Розен, считавший выражаемые
«Сборником» тенденции очень опасными для науки, уже в первом выпуске первого
тома издаваемых им «Записок Восточного отделения
Археологического общества» (1886) счел нужным на разборе одной работы такого
характера обосновать свою точку зрения и повести в дальнейшем
систематическую борьбу со всем направлением, разъясняя несоответствие его
элементарным требованиям науки и научной критики.
Не считая себя компетентным в тех задачах, которые ставит казанская
школа, Розен тем не менее выражал предположение, что даже они могут
быть решены вернее и скорее распространением среди мусульман
образования или привлечением молодежи в школы, «чем полемикой о Коране и
мусульманской догматике с учеными муллами». Он указывал, что «для

Арабистика в России
131
борьбы с каким бы то ни было противником прежде (всего необходимо
основательное знакомство с его силами», что надо издавать не исключительно
полемические трактаты, а «стараться по возможности содействовать
ознакомлению с исламом путем научного исследования». В связи с этим, на
примере отдельных томов «Сборника» или связанных с ним по тенденции
изданий, В. Р. Розен на протяжении второй половины 80-х и начала 90-х
годов почти в каждом томе «Записок» в обстоятельных рецензиях повторно
показывал неудовлетворительность ведущейся работы с точки зрения
современной науки. Один из таких разборов (1888), посвященный
громадному, почти в 900 страниц труду М. Машанова «Очерк быта арабов в эпоху
Мухаммеда, как введение в изучение ислама» (1885), превратился в
своеобразный трактат по технике исторической работы в области востоковедения,
который и теперь продолжает сохранять всю свою поучительность не только
для истории нашей арабистики. Нельзя забывать, что эта борьба с
тенденциями казанской школы, находившейся под покровительством самого
Победоносцева, требовала в период ее расцвета немалой доли гражданского
мужества. В биографии Розена она должна занять подобающее место, так
как благодаря ему влияние этой школы в нашей серьезной арабистике было
парализовано.
Арабисты в Средней Азии
В провинции дореволюционной России воздействие казанской школы
все же продолжало сказываться до 1917 г. Это испытала на себе <в
особенности Средняя Азия. С начала 70-х годов в педагогической сфере здесь
действовало значительное количество воспитанников Казанской духовной
академии, и влияние их не могло ослабляться некоторыми питомцами
Факультета восточных языков, попадавшими обыкновенно на
административную службу, которая не всегда поощряла печатные выступления. В орбиту
воздействия «казанцев» иногда оказывались вовлеченными и военные, хотя
по востоковедному образованию они были связаны или с Петербургом и
тем же Учебным отделением при Министерстве иностранных дел, или
с различными специальными военными школами и курсами. Три основных
категории туркестанских деятелей, проявивших себя в области
востоковедения, налагали, конечно, соответствующий отпечаток на те явления,
которые, хотя бы косвенно, мы можем отнести к арабистике.
Совершенно естественно, что здесь, как и в Казани, не могла серьезно
идти речь об арабской филологии. Все ограничивалось вопросами исламове-
дения, связанного или с настоящим, или с прошлым, в общем или местном
разрезе, иногда с неизбежным для казанской школы оттенком
миссионерского налета. Местные условия вызывали часто повышенный интерес к
вопросам мусульманского права, в особенности к практическим потребностям
в таких областях, как распоряжение завещанным имуществом на
благотворительные цеди (так называемым вакуфам), или частностям
водопользования. Появлялось немалое количество переводных, иногда и оригинальных
9*

132
Очерки по истории русской арабистики
работ и статей, которые пытались ответить на эти вопросы, редко
обнаруживая достаточную подготовку авторов.
Внимательно следя за различными проявлениями востоковедения во
всей России, В. Р. Розен откликнулся и на ряд среднеазиатских изданий,
разбирая их обыкновенно не так резко, как казанские, но все же
систематически отмечая отрицательные стороны и всячески поддерживая здравые
стремления местных деятелей. С середины 90-х годов эта роль перешла
к В. В. Бартольду. Связанный с Туркестаном основной специальностью,
непосредственным знакомством и целым рядом личных отношений, он
делал это широко и систематически. Его пристальное внимание немало
способствовало тому, что уже ко второму десятилетию XX в. здравые
научные тенденции стали здесь одерживать верх, а после революции
окончательно воплотились в жизнь.
Крупных арабистов-филологов Средняя Азия не выдвинула, но с ней
в той или иной мере связан целый ряд разнообразных фигур, причастных
к арабистике в том смысле, как было указано. На первом месте в
дореволюционной эпохе здесь стоял Н. П. Остроумов (1846—1930), считавшийся
в центре иногда как бы представителем всего среднеазиатского
востоковедения. Питомец Казанской духовной академии, кончивший курс в 1870 г.,
ученик Ильминского и Саблукова, он начал свою деятельность в Казани,
но уже в 1877 г. перешел в Ташкент, где занимал различные педагогические
должности и провел более 50 лет своей жизни. Постепенно он стал
крупным знатоком местного края и большую часть своих работ посвятил ему.
Почти всю жизнь он стоял близко к руководству созданными в 1870 г.
«Туркестанскими ведомостями»., которым придал в известной степени
характер востоковедного органа не только местного значения: в нем
участвовали и столичные ориенталисты, начиная с Ольденбурга и особенно Бар-
толь да.
В связи с потребностями популяризации и преподавания Н. П.
Остроумов выпустил с конца 70-х до 1914 г. очень много статей и книг по
вопросам исламоведения, понимаемого им широко, но в освещении казанской
школы. Как бы итогом его работ явилась серия «Исламоведение» (1910—
1914), включившая четыре монографик: :сАравия — колыбель ислама»,
-«Коран—религиозно-законодателыный кодекс мусульман», «Шариат по
школе (мазхаб) Абу Ханифы», «Введение в курс исламоведения». На
анализе первой из них Бартольд показал, что, не воспроизводя крайностей
казанской школы, работа все же мало отвечает современному состоянию
науки.
Такой же отзыв он должен был дать о вышедшем почти одновременно
в Ашхабаде (1912—1913) громадном четырехтомном издании П. Цветкова
«Исламизм», распадающемся на четыре книги: «Мухаммед и Коран», «Вера
ислама», «Практические обязанности исламизма», «Ислам и его секты».
Несмотря на то, что автор являлся представителем военной среды, он
пользовался исключительно апологетическими и полемическими произведениями

Арабистика в России
133
и почти не считался с выводами научной литературы. История — самое
слабое место в труде П. Цветкова, и в этом отношении труд безнадежно
отстал от передовых сочинений о мусульманстве. Большого трудолюбия
автора В. В. Бартольд не отрицает, указывая, что сведения об учении
ислама и теориях мусульманских богословов впервые с такой полнотой
собраны на русском языке.
Оба эти примера двух крупнейших работ среднеазиатских деятелей
различного происхождения можно считать показательными для всей
возникавшей в Средней Азии до первой мировой войны арабистической
литературы. Иногда большие предприятия, в основе своей полезные,
осуществлялись в силу местных условий как бы «кружным» путем. Так, перевод
.известного юридического свода «ал-Хидайа» (XII в.) был выпущен под
редакцией Н. Гродекова в четырех томах в Ташкенте (1893) не на основе
арабского оригинала, а с английского перевода, сделанного в свою очередь
по персидскому переводу. Переводы европейской научной литературы
далеко не всегда выбирались удачно: если благодаря Бартольду именно
в «Туркестанских ведомостях» (1895) появился отрывок классического
труда Снука Хюргронье о мусульманской науке в Мекке, то почти
одновременно с этим вышла в Ташкенте (1893) в переводе П. И. Хомутова типично
миссионерская книга пастора И. Хаури, несколько устарелая со времени
выхода в свет оригинала (Лейден, 1882); автор не имел возможности
пользоваться арабскими источниками за незнанием языка. Его тенденции и
промахи основательно выяснены А. Крымским в рецензии на русский
перевод (1896). Смешанный характер носили и различные «Сборники
материалов по мусульманству», которые неоднократно появлялись в разные
годы, как, например, изданный под редакцией поручика В. И. Ярового-
Равского в 1899 г., где им помещена компилятивная статья о хаджжс
в Мекку.
Последняя тема, естественно, интересовала местных деятелей со времени
утверждения русской власти. Один из товарищей Н. П. Остроумова по
Казани — М. А. Миропиев, который с 1878 г. действовал как педагог
в Средней Азии, — выпустил еще в Казани большую работу о хаджже
(1877) и неоднократно возвращался к этой теме. По поводу одной
статьи его об этом предмете уже в 1896 г. В. Р. Розен выражал сожаление,
что она имеет слишком книжный характер и ограничивается перечислением
бесконечных обрядовых мелочей: было бы важнее, если бы автор сообщил
о впечатлениях, вынесенных хаджжиями из Мекки, об отношении к ним
местного населения и вообще о тех данных, которые только и доступны
местным исследователям.
Факультет восточных языков не дал Средней Азии крупных арабистов,
но все же среди его питомцев оказалось несколько достойных лиц, которые
отразили в своих трудах арабистику по связи с местными сюжетами. Мы
уже видели, чего можно было ожидать от одного из учеников Розана,
Е. Ф. Каля, умершего в молодых годах. У него были и предшествовавшие
по времени сотоварищи. Кончивший курс Факультета в 1865 г. с почетным

134
Очерки по истории русской арабистики
отзывом за сочинение о Коране, А. Л. Кун (1840—1888) служил сперва
в Оренбурге, а с 1868 г. работал в Туркестане; уже в первом номере
«Туркестанских ведомостей», начавших свое существование в 1870 г., он
поместил первое печатное известие о знаменитом «Османовеком» Коране,
переданном Кауфманом в Публичную библиотеку Петербурга. И
впоследствии он опубликовал там много статей о вакуфах, о мусульманской
схоластической образованности в Средней Азии, о разных вопросах местной
жизни. В 1882 г. в связи с перемещением по службе юн переехал в Вильну,
где и умер в 1888 г.
Несколькими годами позже Куна приехал на службу в Туркестанский
край другой питомец Факультета восточных языков — Н. Н. Пантусов,
который провел там всю свою жизнь в различных районах. Товарищ по
Университету известного впоследствии ираниста К. Г. Залемана (1849—
1916), Пантусов кончил курс в 1871 г. и был близким учеником историка
Востока В. В. Григорьева. За сочинение на тему, предложенную последним,
о географической литературе арабов «с обозначением, как далеко
простирались сведения арабских географов в глубь Средней Азии и какого
достоинства эти сведения» он был награжден золотой медалью и оставлен для
подготовки к профессорскому званию по Кафедре истории Востока. Однако
уже в следующем, 1872 году он перешел на службу в Туркестан;
извлечения из студенческой работы были им частично опубликованы
значительно позже, на склоне лет. Его интересовали в Туркестане и древности
края и своеобразные особенности жизни или быта современного населения.
К арабистике имели отношение его заметки за этот период по нумизматике
и памятникам материальной культуры с надписями, равно как его
сообщения о внутренней жизни разных дервишееких орденов Средней Азии или
их связи с движением в арабских странах.
Очень велики научные заслуги нашего долголетнего консула в Кашгаре,
военного по образованию, Н. Ф. Петровского (1837—1908), в особенности
как собирателя памятников древней письменности на различных языках
Китайского Туркестана: благодаря ему наши фонды обогатились рядом
памятников исключительного значения. В арабистике ему принадлежит
очень интересный и важный опыт обработки материалов, собранных
Шпренгером, — «Древние арабские дорожники по среднеазиатским
местностям, входящим в настоящее время в состав русских владений. Пособие для
разыскания древних путей и местностей» (1894). Подзаголовок ясно
указывает, как здраво автор понимал изучение исторической географии края
с учетом потребностей современности. Если это пособие быстро устарело,
то главным образом благодаря прогрессу наших знаний за истекшие
полвека. Переработка его с привлечением новых открытий и теперь была бы
полезна. К арабским источникам Петровскому приходилось обращаться
и при других работах о древностях Восточного Туркестана.
Крупнейшим ориенталистом, в известной степени и арабистом, из
военной среды, который прошел свою практическую школу в Средней Азии, мы

Арабистика в России
135
можем считать косвенного ученика Розена генерала А. Г. Туманского
(ум. в 1920 г.). Артиллерийский офицер по специальности,
опубликовавший статью «Военное искусство у древних арабов» (1898), востоковедную
подготовку он получил в Учебном отделении Министерства иностранных
дел. Оказавшись с 90-х годов в Ашхабаде, центре среднеазиатских бабидов,
он под влиянием Розена обратился к исследованию их истории и учения,
постепенно став крупнейшим специалистом в этой области наряду со своим
современником англичанином Э. Броуном (1862—1926). Его арабистиче-
ские познания дали ему возможность подготовить первое издание
«Священнейшей книги» бабидов на арабском языке (1899), их основного кодекса
вероучения и морали. Связи с бабидами помогли ему открыть выдающийся
памятник географической литературы X в. на персидском языке,
отражающий взгляды классической арабской цжолы географов. Как «Аноним
Туманского» это произведение увековечило его имя в науке благодаря
фототипическому изданию В. В. Бартольда (1930) и критическому переводу
с исчерпывающим исследованием В. Минорского (1937). С первых лет
XX в. А. Г. Туманский работал главным образом на Кавказе, уделяя
основное внимание Персии; его брошюра «Арабский язык и
кавказоведение», вышедшая в Тифлисе в 1911 г., говорит все же о неслабеющем
интересе к арабским сюжетам, которые в новой обстановке ставили перед
исследователем и практиком новые проблемы.
Арабисты на Кавказе
Самостоятельного центра научной арабистики Кавказ до революции не
создал, так же, как и Средняя Азия: представителями научных тенденций
обыкновенно оказывались приезжие из Петербурга, поселявшиеся здесь на
длительный или краткий срок. Своеобразная роль, которую играл арабский
язык во многих областях на севере, где он являлся основным средством
письменного и устного общения, вызывала к жизни с начала XIX в.
важную группу практиков-переводчиков, иногда достаточно многочисленную.
В большинстве они выходили из среды местного населения, схоластической
традицией связанного с арабским языком, частично — из специальных
школ, в которые попадали обыкновенно русские, чаще всего дети мелких
офицеров или чиновников, служивших на Кавказе. До самой революции
схоластическая наука имела здесь ревностных последователей, иногда и
основательных знатоков в местном населении, но на развитие арабистики
в нашем смысле они воздействия не оказывали.
Арабские эпиграфические материалы, связанные с Кавказом,
систематически в разное время штудировали и Френ, и Дорн, но особенное
значение имела деятельность Н. В. Ханыкова (1822—1878), одного из тех
русских востоковедов, которые ни по специальному образованию, ни по
роду службы не принадлежали к числу профессиональных ученых, но тем
не менее оставили в различных областях востоковедения очень видный

136
Очерки по истории русской арабистики
след. На Кавказе и в Персии он провел около 15 лет (1845—1859), частью
на административных, частью на дипломатических должностях. Хотя он
приехал на Кавказ совсем молодым человеком, но уже с очень серьезным
»именем в науке. Воспитанник Царскосельского лицея, он два года как
вольнослушатель Университета занимался восточными языками во времена Сеи-
ковского, а (В 19-летнем возрасте принял участие .в путешествии в Бухару.
Уже через два года он выпустил «Описание Бухарского ханства» (1843)г
которое, по характеристике В. В. Бартольда, еще в 1925 г. оставалось
лучшим описанием ханства в научной литературе.
На Кавказе его привлекали главным образом памятники арабской и
персидской эпиграфики, которым он посвящал ,и отдельные заметки и
сводные статьи, расчистив в известной мере дорогу специальным
исследованиям, согласно современным требованиям науки. Заслуга его особенно
велика потому, что ряд памятников с той поры погиб и сообщения Ханыкова
иногда оказываются единственными свидетельствами.
Переехав с 1866 г. окончательно в Париж, где его соединила тесная
дружба с И. С. Тургеневым, Ханыков долгие годы состоял
корреспондентом Министерства народного просвещения и, продолжая работы по
археологии и географии Ирана, следил и за новыми явлениями в арабских
странах, освещая даже такие темы, ка>к вопрос о только что возникших арабско-
французских школах Алжира. Благодаря его содействию Публичная
библиотека Петербурга обогатилась исключительным по ценности собранием
куфических фрагментов Корана, которое было составлено известным
французским арабистом Ж. Марселем ( 1776— 1854 ) еще во время экспедиции
Наполеона в Египет. Повторилась история коллекции Руссо в 20-х годах XIX в.г
которую отказалось приобрести французское правительство. В Публичную
библиотеку перешло и собственное собрание восточных рукописей
Ханыкова, в арабской части которого имеются такие перлы, как трактат о весах
ал-Хазинй (XII в.) или уникальный том истории халифата aç-Сулй (X в.).
В этом собрании впервые у нас оказались представленными и памятники
кавказской литературы на арабском языке эпохи мюридизма и Шамиля,
этой своеобразной отрасли местной письменности. Ханыков сделал очень
много для арабистики, но, вспоминая его, приходится повторить слова
Н. И. Веселовского: «Ханыков был один из замечательных русских
ориенталистов; к сожалению, в России не нашлось места, которое бы
соответствовало его способностям и громадной эрудиции».
И важность, и специфичность этой арабоязычной литературы не
удалось подметить через сорок лет после Ханыкова уже известному нам
А. Г. Туманскому, который за десятилетие до Октябрьской революции
действовал в Тифлисе. В своей брошюре «Арабский язык и
кавказоведение» (1911) он ограничился только упоминанием о том, что язык, которым
пользуются дагестанские кадии, «весьма не высокого достоинства».
Понадобилось еще тридцать лет, чтобы эта тема получила ясную
формулировку уже на основе всей полноты материалов в статье под тем же на-

Арабистика в России
737
званием А. Н. Генко (1941); в ней удельный вес арабоязычной кавказской
литературы нашел правильное определение.
Знакомство с ней и с ее языком настоятельно требовалось всей нашей
историей уже с начала XIX в., особенно же с эпохи войн Шамиля. Если
на первых порах понимание различных документов и писем было
необходимо для военных надобностей, то постепенно с утверждением русской
власти к этому присоединились потребности управления, так как долгое
время в административной практике арабский язык продолжал сохранять
свое значение. Основательного знакомства с ним в такой же мере
требовало и изучение местного края с различных сторон на основе подлинных
документов. Понадобилось достаточное количество переводчиков, которые
в большинстве случаев оставались анонимными. Только рост специальных
изданий, как «Сборник для описания местностей и племен Кавказа»,
«Сборник сведений о кавказских горцах», «Кавказский сборник», «Акты
Кавказской археографической комиссии» и многие другие, в которых
помещались связанные с арабским оригиналом материалы, помогают частично
составить представление, откуда происходили официальные переводчики
при центральных органах, особенно в Тифлисе, Ставрополе, Темир-Хан-
Шуре. Подавляющее большинство их по рождению являлись кавказцами,
по источнику своих арабистических познаний—воспитанниками местной
схоластической школы. Таков был, например, деятельный сотрудник
«Сборника» прапорщик милиции Абдулла Омаров, уроженец одного из
дагестанских аулов, переводчик кавказского горского управления. Помимо
целого ряда опубликованных им переводов местных материалов с арабского,
он составил чрезвычайно важные для нас «Воспоминания му'талима», где
подробно изложена дагестанская программа обучения арабскому языку.
Стремление создать переводчиков из русской среды вызвало открытие
Отделения восточных языков при Новочеркасской гимназии, с обращением
особого внимания на арабский язык; оно стало функционировать с 1852 г.,
и своего рода филиалом его оказалась Горская школа в Темир-Хан-Шуре,
возникшая в 1861 г. По общим отзывам современников переводчики,
вышедшие из этих школ, стояли во всех отношениях выше большей части
переводчиков из местного населения Кавказа, особенно в сфере арабского
языка. Мы можем судить об этом и по примеру питомца Новочеркасского
отделения, преподавателя Горской школы есаула Г. А. Подхалюзина,
известного в научной литературе переводами «Низама Шамиля» и
«Сказания очевидца о Шамиле» (Гаджи 'Алй). Основательное практическое
знание вынес и другой воспитанник Новочеркасской гимназии, офицер
Донского казачьего войска, сотник Онуфриев, бывший переводчиком при
Шамиле в Калуге и Киеве; по воспоминаниям Н. И. Веселовского, он
свободно владел арабской речью, конечно на литературном языке, как все
кавказцы.
Количество таких переводчиков было, несомненно, значительно, однако
характер их деятельности до сих пор освещен в самой слабой степени. Те-

138
Очерки по истории русской арабистики
перь, когда нам делаются доступными иногда арабские оригиналы их
переводов, мы видим обыкновенно, что их .работа мало соответствовала
требованиям, которые предъявляет научно обоснованная переводческая
техника современности. Однако было бы несправедливо применять критерии,
выработанные десятилетиями научной работы, к наследию этих скромных,
часто безыменных тружеников, которые вышли из среды, очень редко
в какой-либо степени связанной с наукой. Их деятельность в свое время
имела большое значение и вносит очень оригинальную черточку в историю
арабистики; в некоторых отношениях для нее трудно подыскать какую-
нибудь параллель.
Арабская колония в России
В дореволюционной России встречалась еще одна категория людей,
арабов по происхождению, которая иногда оказывала воздействие на
развитие русской арабистики. Это были представители арабской колонии,
поселявшиеся временно или на достаточно длительный срок в России, как
в Одессе, так и в других крупных городах, особенно в Петербурге и Москве.
Колония слагалась из различных элементов. В южных приморских городах
иногда обосновывались представители арабских торговых фирм из Египта
и особенно из Сирии; некоторые из них жили целыми поколениями,
иногда наполовину обрусевшими, но к научной арабистике, естественно,
они имели мало отношения. Довольно значительное количество
арабов получало в России высшее, а иногда и среднее
образование, притом не только в таких крупных центрах, как Киев,
Москва, Казань или Петербург, но и в более мелких городах Украины, как
Полтава или Глухов, где имелись учительские институты. В большинстве
случаев они по окончании образования возвращались на родину, где
являлись проводниками русской культуры, преимущественно в области
педагогики или медицины; они же иногда пополняли кадры
переводчиков русских литературных произведений непосредственно с оригинала.
Ближе связанными с русской наукой оказывались, как мы уже видели,
нередкие до Октябрьской революции арабы — преподаватели арабского
языка в высшей школе. Роль некоторых из них в нашей арабистике была
довольно значительна, как видно по примеру профессоров Шейха Тантавй
или Г. Муркоса. Известный след в области учебных пособий оставили и
лекторы, как упомянутые Ф. Кельзи и М. Аттая. Преемником первого
в Петербургском университете стал с 1882 г. дамаскинец Фадлаллах Сар-
руф (1826—1903), долголетний секретарь и сотрудник известного Порфи-
рия Успенского. Для нужд преподавания им было подготовлено несколько
пособий, не получивших, однако, печатного воплощения. Энергичнее в этой
области оказался его преемник с 1904 г., уроженец Триполи, А. Ф. Хащаб
(род. в 1874 г.), питомец Факультета восточных языков и последний
лектор-араб в нем до 1919 г. Им были выпущены фототипические образцы

Арабистика в России
739
современных арабских писем и документов (1908) и грамматика
литературного языка (1910), которая для ряда студенческих поколений служила
пособием.
Иногда в Россию попадали, обыкновенно на незначительный срок, и
арабские писатели, в частности покидавшие Турцию по политическим
соображениям. Крупной фигурой среди них был Ризкаллах Хассун (1825—
1880), земляк Кельзи, проживший ряд лет в Петербурге. Россия нашла
значительное отражение в его поэтическом творчестве, а каллиграфически
переписанные им копии наших рукописей иногда содействовали знакомству
науки с памятниками наших собраний. В конце первого десятилетия XX в.
в Петербурге действовал египтянин Мухаммед Тала'ат, редактор
недолговечной арабской газеты «ат-Талмйз» («Ученик»). Он выпустил небольшую
книжку с описанием своих впечатлений о России. В 1905—1911 гг. в
Полтаве учился совсем молодой ливанец Михаил Ну'айме (род. в 1889 г.),
в настоящее время один из крупнейших арабских критиков и писателей.
Нашей официальной науке того времени эти представители арабского мира
оставались обыкновенно так же мало известны, как и арабская литература
на Кавказе.
Арабская колония создала в Москве даже некоторый своеобразный центр
в виде Антиохийского подворья, основанного в 1848 г. и
просуществовавшего почти 70 лет. Инициатором его организации был долго живший
в Москве митрополит Неофит, — как мы видели, учитель Н. В. Берга
в арабском языке и информатор П. Савельева по вопросам арабской
современности. С именем одного из деятелей подворья в 50—60-х годах — Спи-
ридона 'Аббуда — связано появление в Москве рукописей описания
путешествия Макария Антиохийского, которые впоследствии легли в основу
перевода Г. Муркоса.
Все эти примеры показывают, что деятельность отдельных
представителей арабской колонии не прошла бесследно для нашей науки, но более
или «менее заметное влияние на развитие арабистики оказали только те из
них, которые были связаны с преподаванием в высшей школе. С немногими
из них мы еще встретимся в дальнейшем обзоре.
-*°§§°*-

^y^^^^
АРАБИСТИКА В СССР
1917—1937 годы
Состояние арабистики к 1917 г. Наличные пособия и издания
К эпохе Великой Октябрьской социалистической революции русская ара^
бистика едва заканчивала первое столетие своего существования, положив
основание собственной научной школе почти на два века позже Западной
Европы. Однако за это столетие она догнала Запад и твердо заняла
достойное место в первом ряду старших предшественников.
Историю нашей арабистики после 1917 г. мы знаем сравнительно
хорошо, и не только потому, что она еще жива в памяти немногих
здравствующих ее деятелей за последние тридцать лет. Относительно предыстории и
периода до XIX в. мы можем пользоваться только отдельными, случайно-
зафиксированными фактами. Для XIX—XX вв. в нашем распоряжении
имеются уже или исчерпывающие монографии, или краткие статьи об
отдельных крупнейших представителях ее, но только за время с 1917 г.
существует почти полная библиография арабистических работ, частью в
печатном виде, частью в картотеке Арабского кабинета Института
востоковедения Академии наук СССР, равно как несколько обзоров, в том числе обзор
за двадцать лет советской власти, составленный в связи со Второй сессией
Ассоциации арабистов в 1937 г.
Много перемен пережили три основных центра русского востоковедения
за XIX век, но показательно, что революция застала только три
деятельных школы арабистики в тех же городах — Казани, Москве, Петрограде, как
и в первой четверти XIX в. Однако единственным дореволюционным
центром, где научная арабистика в течение всего века не покидала стен
Университета, оказался Петербург. Обстоятельства сложились так, что
Петербург явился и главным центром, укрепив ту прочную базу необходимых
материалов, которой не удалось создать в других местах. Здесь
выросла и развилась та школа арабистики, которой может гордиться
наше востоковедение и культура вообще, школа, связанная с именем
Розена.
Ее старший к этому времени представитель Н. А. Медников кончил
свои дни уже в 1918 г., еще за несколько лет до этого оторванный тяжелой

Арабистика в СССР
141
болезнью от Университета. Число адептов арабистики, считавшееся до
революции буквально единицами, стало постепенно расти, но два первых
десятилетия, наряду со старым поколением, унесли и несколько
молодых ученых, выросших в советскую эпоху. В 1922 г. умер И. П.
Кузьмин (род. в 1893 г.), с успехом начавший специализацию в области истории
арабской философии, в 1925-м — один из последних по времени учеников
Розена Д. К. Петров (род. в 1872 г.), крупный испанист и арабист. В 1935 г.
ттосле долголетней болезни скончался ровесник И. П. Кузьмина Ю. Н. Марр
(род. в 1893 г.). Арабист по первоначальным интересам, иранист по
основной специальности, он и в арабистике проявил свое исключительное
чувство метрики и тонкое восприятие живой речи, как и современной
литературы. Его немногочисленные статьи в этой области богаты плодотворными
мыслями, которые заслуживают дальнейшего углубления. В 30-х годах
оборвалась жизнь еще двух университетских товарищей, начавших занятия в год
революции, — специалистки по арабской и античной сказке Р. Л. Эрлих
(ум. в 1930 г.) и тонкого исследователя арабской поэзии и миниатюры
В. А. Эбермана (1899—1937).
Вспомогательные средства, которыми наша арабистика располагала
к 1917 г., были более или менее достаточны для выполнения намеченных
тогда, задач. Учебными пособиями она была обеспечена лучше, чем
некоторые другие отрасли востоковедения. Если до 70-х годов приходилось
обходиться значительно устаревшей хрестоматией А. В. Болдырева (1824 и
1832), то в 70-х она была заменена совместным трудом В. Ф. Гиргаса и
13. Р. Розена (1875—1876), который с момента своего появления приобрел
почетную известность и популярность, вошел в употребление как одно из
лучших пособий в ряде западных университетов и даже теперь сохраняет
все свое значение авторитетного и критического подбора текстов при изучении
классического языка. Составленный В. Ф. Гиргасом около того же времени
(1881) словарь вполне удовлетворял своим задачам и для учебных целей
.служил надежным руководством. Хуже обстояло дело с грамматикой:
первый и единственный опыт систематического научного изложения свойств
арабского языка был дан М. Т. Навроцким еще в 1867 г. и сильно устарел,
тем более, что был изложен в очень расплывчатой системе, не всегда
стоявшей на уровне даже современной ему науки. Все появлявшиеся после него
грамматики составлялись практическими знатоками языка, которые не
считались с требованиями семитской филологии и ее научными достижениями.
В области истории литературы литографированный очерк В. Ф. Гиргаса
{1873) был заменен различными трудами А. Е. Крымского; они же
восполняли отсутствие общего курса истории арабов, если не считать перевода
под редакцией Н. А. Медникова «Истории ислама» А. Мюллера (1895—
1896), издание которого явилось одной из многочисленных культурных
заслуг Л. Ф. Пантелеева.
Печатные возможности арабистики были невелики, но с ростом науки
лостепенно расширялись, и 1917 год застал здесь значительный ряд восто-

142
Очерки по истории русской арабистики
коведных серий, в которых арабистика находила себе место. Руководящим"
органом в этой области и единственным периодическим изданием являлись
«Записки Восточного отделения Русского археологического общества»,
основанные (1886) В. Р. Розеном и сохранявшие свое значение некоторое
время после Октябрьской революции. Менее регулярно выходили
«Древности восточные» — аналогичный орган Восточной комиссии Московского
археологического общества, группировавший вокруг себя московских
востоковедов, а среди них и немногочисленных арабистов. В 1912 г. в
Петербурге возникли почти одновременно два периодических органа, в которых
находили место арабистические статьи, — «Мир ислама» и «Христианский
Восток»; первый просуществовал только год, второй прекратился уже после
революции на томе VI (1917—1922). Печатались арабистические статьи и
в других периодических органах Академии наук (как например «Известия»
и «Византийский временник»). Отдельные, обыкновенно крупные работы
появлялись в других сериях Академии наук и в «Изданиях Факультета
восточных языков». Параллельная последним серия «Трудов по
востоковедению», издаваемая Лазаревским институтом в Москве, приобрела очень
важное значение благодаря многочисленным работам А. Е. Крымского. Серия
Казанской духовной академии «Противомусульманский сборник» носила
слишком специфический характер, стояла в стороне от научного движения
в арабистике и не оказывала на него влияния. Изредка материалы и
хроника живого арабского Востока попадали в «Сообщения Палестинского
общества», обыкновенно в специальной обработке; иногда статьи, связанные
с арабистикой, появлялись в «Журнале Министерства народного
просвещения» и в среднеазиатском органе «Туркестанские ведомости».
Научно-исследовательских учреждений, в которых была бы
представлена арабистика, если не считать Академии наук, до революции не
существовало. Единственным востоковедным объединением являлось Восточное
отделение Археологического общества со своими ежемесячными заседаниями
и печатным органом; для всех петербургских востоковедов с конца 80-х
годов оно было основной научной школой. Аналогичную роль играла и
упомянутая Восточная комиссия Московского археологического общества,
основанная (1887) почти одновременно с реорганизацией Восточного
отделения В. Р. Розеном; арабистическая струя в ней почувствовалась более
сильно с начала XX в., когда секретарем комиссии стал А. Е. Крымский.
Академия наук в этом периоде в арабистике особой организующей роли не
играла, в противоположность первой половине XIX в. Преемник Френа
Б. А. Дорн (1805—1881), трудолюбивый и разносторонний востоковед, не
мог в этом отношении заменить его; Розен направил свою энергию на
Восточный факультет и Восточное отделение; после его смерти (1908) кафедра
в Академии оставалась незамещенной до первых лет революции (1921),
Азиатский музей ограничивался ролью книгохранилища и тоже только
после революции начал опять приобретать значение организующего
центра.

Арабистика в СССР
143
Новые формы и средства после 1917 г.
Сдвиги, происшедшие в нашей науке после революции, нашли свое
отражение, конечно, и в арабистике, вызвали в ней изменения и
количественные и качественные, затронули и организационные формы, и тематику, и
содержание. Искания продолжались долго и не могли считаться
законченными еще и в 30-х годах. Естественно, в них замечался подъем и упадок,
ошибки и увлечения, отражавшие и слишком оптимистическое
представление о возможностях науки на современной стадии разработки и переоценку
своих собственных сил.
Отчетливо эти искания сказались в новых соотношениях между
центрами преподавания арабистики. Период 20-х годов в целом можно считать
временем ослабления старых центров и возникновения новых, иногда в
значительном количестве. Первое нередко было связано со вторым: достаточно
сказать, что в 1920 г. на все учреждения Петрограда остался единственный
представитель арабистики. В противовес этому, она находила себе место
почти во всех университетах и институтах, возникавших в столицах новых
республик, особенно в областях, причастных раньше к мусульманской
культуре: так было в Ташкенте, Баку, Симферополе, Казани, Киеве. В
Петрограде, после некоторого перерыва в практическом преподавании, уже в 1920 г.
возник Институт живых восточных языков; то же происходило в целом
ряде других городов. Нигде, однако, арабистика надолго не упрочилась.
Там, где нашлись достаточно серьезные силы (в Ташкенте, Киеве, Баку),
она оказалась несколько долговечнее, но все же не утвердилась
окончательно; в последнее время к новым центрам присоединился Тбилиси, где
в университете создалась специальная кафедра семитологии, с должным
вниманием в первую очередь к арабистике.
Для Ленинграда 20-е годы оказались периодом некоторого затухания
в преподавании арабистики. Если практическое преподавание благодаря
Институту восточных языков продолжалось непрерывно, то с базой
научного преподавания обстояло хуже. Частые реформы Университета после
1917 г. и окончательное выделение арабистики, как и всего востоковедения,
за его пределы сильно ослабили ее; присоединилось к этому недоразумение,
сыгравшее значительную роль в национальных республиках и отразившееся
в Ленинграде. Переход ряда языков в эту эпоху на новый
латинизированный алфавит вызвал несколько подозрительное отношение не только к
арабскому письму, но и к арабской культуре и к арабскому языку вообще:
внимание и интерес к ним стали смешиваться с поддержкой арабского письма
и ислама. В результате даже в основном учреждении, где сосредоточилось
тогда научное преподавание востоковедения, — в Ленинградском институте
истории, философии и лингвистики — арабистика была в течение ряда лет
лишена самостоятельного значения и сведена к элементарному курсу
арабского языка, приноровленному исключительно для нужд иранистики и
тюркологии. Только в 1933 г., с восстановлением самостоятельной Кафедры

144
Очерки по истории русской арабистики
семитологии, арабистика вновь получила должное значение, причем в
некоторых областях в таком объеме, как никогда раньше: история арабской
литературы, например, рассчитана на четырехлетний курс, вместо
одногодичного, существовавшего в Университете до 1917 г.
В Москве, как и прежде, после ряда различных исканий преподавание
арабистики преимущественно с практическим уклоном создало свой центр,
естественно, в Институте восточных языков, а не в Университете, где
отдельные востоковедные кафедры стали появляться значительно позже.
В других городах преподавание носило случайный характер, обыкновенно
в зависимости от наличия отдельных специалистов. Таким образом,
показательно, что 20-летие Великой Октябрьской социалистической революции
застало преподавание арабистики сосредоточенным в двух тех же самых
центрах, Ленинграде и Москве, что и в 1917 г. Позже, как увидим,
создается самостоятельная школа в Тбилиси.
Совершенно переменилась за 20 лет роль в арабистике
научно-исследовательских учреждений и обществ. Если до Октябрьской революции
известное значение имели только Академия наук и Восточное отделение
Археологического общества, то теперь появляются в громадном
количестве другие: почти каждое учреждение, занятое вопросами истории
культуры, в той или иной мере дает у себя место арабистике. Институт истории
искусств, Академия истории материальной культуры, Государственный
Эрмитаж, «Всемирная литература», украинская Академия наук, ряд
учреждений в Москве и в союзных республиках отражают это внимание. Не
везде находятся силы, могущие дать ответ на сложные и разнообразные
запросы, и не везде арабистика упрочивается; после периода своеобразной
широкой экспансии наступает, как и в преподавании, известная
консолидация и укрепление немногих более стойких ячеек. Коренные изменения
происходят в обществах, связанных с востоковедением: Восточное отделение
Археологического общества, постепенно замирая после революции,
переходит в Коллегию востоковедов при Азиатском музее Академии наук,
которая заканчивает свою деятельность томом V «Записок», характеризующим
более других востоковедных дисциплин состояние арабистики к 1930 г.
Возникшие в 20-х годах «Ассоциации востоковедения» в Москве и на
Украине выдвигали на первый план изучение современного Востока, в
частности новой истории и экономики арабских стран.
К концу этого периода, к 30-м годам, замечается еще одно явление,
раньше не имевшее места и говорящее о естественном росте науки:
стремление отдельных областей востоковедения к дифференциации и объединению
в более узкие по специальности группы. В январе 1928 г. при Академии
наук возникает кружок ленинградских арабистов, впервые объединяющий
последних в самостоятельный центр. Он продолжает деятельность до
половины 1930 г., и его почти трехлетнее существование находит свое
отражение в томе V «Записок Коллегии востоковедов», составленном
преимущественно из арабистических статей, принадлежащих в основном участникам

Арабистика в СССР
145
кружка. С возникновением в Академии наук Института востоковедения и
Арабского кабинета в нем постепенно созревает мысль о более широком,
чем кружок, объединении арабистов. В начале 1934 г. организуется при
Институте Ассоциация ленинградских арабистов, начавшая свои научные
собрания в день смерти В. Р. Розена. Через полтора года Ассоциация
делает попытку расширить объединение на представителей арабистики в
других центрах: летом 1935 г. созывается первая Сессия арабистов, в которой
принимают участие в значительном числе представители арабистики в
Москве и отдельные арабисты из Киева и Тбилиси. Установить
организационную связь между всеми учреждениями и лицами еще не удается, и работа
идет в значительной мере обособленно. Можно полагать, что периодические
сессии помогут найти и здесь правильный путь к объединению. Следующая
сессия состоялась в октябре 1937 г. и была посвящена 20-летию советской
власти. В ряде докладов на ней была отмечена 900-летняя годовщина смерти
Авиценны. Несомненно, что основные вопросы придали сессии большую
организованность; желательность периодического созыва, по-видимому,
была признана всеми.
Двадцатилетняя история арабистики показала относительно
исследовательской работы то же, что и относительно учебной; основными
центрами ее становятся Ленинград и Москва, в первом с большим
уклоном в сторону арабской филологии, во второй — изучения иовой истории
и экономики арабских стран. Возможности непосредственного общения
с представителями их, в некотором количестве живущими в Москве,
в научном отношении используются еще недостаточно. В других центрах
Союза арабистика разрабатывается лишь по тем или иным линиям,
в зависимости или от местных интересов, или от наличия отдельных
специалистов.
За 20 лет, параллельно с учебной и научной работой, сильно менялась
картина издательских возможностей, которыми располагала наша
дисциплина. Основной орган старого востоковедения, где главным образом
находила себе место арабистика, — «Записки Восточного отделения
Археологического общества», — закончил свое существование в 1921 г.; на
пятилетие, с 1925 по 1930 г., его заменили «Записки Коллегии востоковедов»,
продолжавшие ту же традицию. Последний, пятый, том этих «Записок»
оказался любопытным опытом, проведенным едва ли не впервые и стоящим
до сих пор одиноко, — опытом объединения научных работ вокруг арабисти-
ческого стержня: участие 29 авторов, не всегда арабистов по основной
специальности, но почти всегда с темами, подходящими к вопросам арабского
языка и арабской культуры, говорит о том, что создание такого
специального органа может быть вполне оправдано и построено на прочном
основании. Других попыток в этом направлении у нас до сих пор сделано не
было; меньшим по объему опытом является издание трудов первой ц
второй сессий арабистов, в принципиальном отношении, быть может, более
важным.
10 И. Ю. Крачковский, т. V

146 Очерки по истории русской арабистики
Вообще же арабистам по-прежнему приходится пользоваться
общевостоковедными изданиями. С 1932 г. организуются три серии изданий
Института востоковедения («Записки», «Труды», «Библиография Востока»):
построенные по своей идее вполне рационально, по срокам выполнения они
значительно отстают от тех требований, которые может предъявлять, в
частности, и наша арабистика. Медленность печатания не всегда дает
возможность быстро вводить в научный обиход открытия и исследования в этой
области; арабистика нередко чувствует это особенно болезненно, несмотря
на свой удельный вес в нашем востоковедении. С 1922 г. появилась в
Ленинграде новая серия изданий Восточного института, которая посвящена
преимущественно учебным пособиям или работам, связанным с
научно-методическими вопросами; только один раз (1927) она включила сборник
научных статей. Во всей этой серии арабистика заняла должное место;
некоторые издания приобрели здесь далеко не преходящее значение, и о них
придется еще говорить. Такое же близкое участие приняла арабистика
в 1919—1925 гг. в послереволюционном издательстве «Всемирная
литература» — предприятии, не имевшем себе предшественников и показавшем,
между прочим, насколько после 1917 г. стали меняться самые формы
востоковедной работы, что еще придется отметить. Преемницей «Всемирной
литературы», хотя лишь частично, явилась «Academia», с которой
арабистика была связана вначале достаточно близко. Семь лет (1924—1931)
просуществовал новый орган Академии наук «Доклады — В». Возникший
в связи с затруднением печатания больших работ, он ставил задачей
знакомить науку в кратких статьях с новыми открытиями или с готовящимися
крупными трудами. В значительной мере «Доклады» стали востоковедным
органом, в котором арабистика принимала живое участие особенно в 20-х
годах. Какое значение этим статьям придает западноевропейская наука,
достаточно показали дополнительные тома к известной «Истории арабской
литературы» Брокельмана, где все они зарегистрированы с исчерпывающей
полнотой, несмотря на незначительный в большинстве случаев объем.
Картина востоковедных серий в Москве после 1917 г. тоже совершенно-
переменилась: «Древности восточные» прекратились, так же как и «Труды
по востоковедению» Лазаревского института; с переездом их основного
организатора А. Е. Крымского в Киев востоковедение нашло себе на
некоторое время значительное место в изданиях украинской Академии наук,
однако арабистика заняла там подчиненное положение сравнительно с
изучением Ирана и тюркологией. Вновь возникшие в Москве и на Украине
издания «Ассоциации востоковедения», равно как «Революционный
Восток» и ряд серий в союзных республиках, не прошли бесследно для
изучения новой истории и экономики арабских стран, которые они впервые
поставили в центр внимания, хотя, как все первые опыты, печатаемые работы
часто стояли на грани журналистики, не всегда руководствуясь арабскими
первоисточниками. Издания Московского восточного института,
заменившего Лазаревский, обыкновенно ограничивались учебными пособиями,

Арабистика в СССР
147
редко распространявшимися и мало доступными за пределами той среды,
для которой они непосредственно предназначались; несколько позже
Институт стал выпускать периодически сборники научных статей.
Переводческая работа. Рост учебной литературы
Характеристика издательских возможностей и вновь возникших
организаций дает отчетливое представление о том, насколько после 1917 г.
переменилась в области арабистики самая форма научной работы. В ней
совершенно особое значение приобретает не игравшая существенной роли
популяризация, направляясь в первую очередь на переводы литературных
произведений.
Очень слабый почин в этом направлении сделало незадолго до
революции издательство «Огни» благодаря действовавшему в нем писателю
С. Кондурушкину, который сам жил некоторое время в арабских странах.
Дело, однако, не успело развернуться и ограничилось изданием одной
книжки по новой арабской литературе и обсуждением вопроса о полном
переводе с подлинника «1001 ночи».
Исключительное значение, в противоположность этому, имела
деятельность возникшего по инициативе М. Горького издательства «Всемирная
литература». За свою шестилетнюю жизнь (1919—1925) оно выполнило
лишь незначительную часть намеченных планов, но и то, что сделано,
крайне важно и по результатам и в особенности по принципиальной
установке. В печатном плане издательства была намечена программа перевода
памятников арабской литературы как мирового, так и национального
значения, которая и теперь, почти через 30 лет, в случае осуществления едва
ли потребует серьезных изменений. Издательство выпустило суммарные
очерки ряда восточных литератур, куда вошла и арабская; отдельными
изданиями оно напечатало несколько томов переводов с арабского:
знаменитой автобиографии современника первого крестового похода эмира Усамы,
философского романа Ибн Туфайля, мелких произведений, игравших
большую роль в мировой литературе, — повести об Ахйкаре, басен Лукмана.
Далеко не все подготовленное удалось выпустить в свет: кое-что было издано
преемниками «Всемирной литературы»; кое-что еще ожидает своей очереди.
Наряду с переводами, очень важное значение приобрел созданный
«Всемирной литературой» периодический орган «Восток», давший пять
сборников преимущественно литературно-художественного содержания в
научно-популярной форме (1922—1925). Кроме переводов небольших
произведений или отрывков, «Восток» содержал и самостоятельные статьи,
посвященные литературным или историческим сюжетам. Почти через 100 лет,
в другой форме, он возобновил традицию «Азиатского вестника»,
выходившего в начале XIX в. (1825—1827), и целого ряда общих журналов той
эпохи («Московский телеграф», «Вестник Европы», «Северный архив» и
др.), когда так силен был интерес к Востоку среди рядовой читающей пуб-
Ю*

148
Очерки по истории русской арабистики
лики того времени. «Восток» за пятилетнее существование сделал немало
и для арабистики во всех своих отделах. Его пример вызвал аналогичную
попытку в Москве, где «Восточный сборник» (1924), наряду с другими
восточными литературами, уделил некоторое внимание и арабской.
Деятельность «Всемирной литературы» с конца 20-х годов стала отчасти
продолжать «Academia»; ее крупнейшей заслугой является издание первого
полного перевода «1001 ночи» с подлинника (1929—1939) М. А. Салье.
Законченная печатанием серия восьми томов в художественном оформлении
представляет крупное культурное дело, выходящее далеко за пределы
арабистики, но стоящее на уровне всего ее опыта. «Academia» выпустила
перевод и другого мирового памятника — «Калила и Димна» (1934),
подготовленный И. П. Кузьминым еще для «Всемирной литературы», выпустила
своеобразный памятник испанско-арабской литературы — изящное
«Ожерелье голубки» Ибн Хазма (1933). Издательство «Художественной
литературы» обратило некоторое внимание и на современную арабскую
литературу, дав переводы автобиографической повести слепого каирского
профессора Taxa Хусейна (1934) и романа молодого египетского писателя
Тауфйка ал-Хакйма (1935). Сравнительно со всем фондом арабской
литературы сделано, конечно, очень мало, и сделанное далеко не исчерпывает
возможностей наличных арабистических сил, но важно было то, что
серьезное начало положено, и еще важнее, что продуманно и основательно
намечены и принципы этой работы и ее главные линии.
Такое же значительное оживление сказалось в области подготовки
пособий для изучения арабского языка: за 20 лет после 1917 г. их появилось
значительно больше, чем за все предшествующее столетие. Существен не
только количественный прирост, но и те новые запросы, которым
стремились удовлетворить возникавшие издания. Быстрее всего почувствовалась
нужда в подборе текстов и в специальных хрестоматиях в новых центрах,
где не было традиции, а прежние пособия оказывались недоступными.
Иногда для быстроты приходилось прибегать к перепечатке старых
пособий: так, в Ташкенте в 1921 г. была перепечатана начальная хрестоматия
В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена (словарь к ней появился здесь же в 1924 г.);
интересы к вопросам исламоведения и новым течениям в арабских странах
вызвали здесь же перепечатку отрывков из традиционной биографии
Мухаммеда (1923), а вслед за тем (1927) описания путешествия в
Сицилию и Палермо крупного египетского деятеля XIX—XX вв. Мухаммеда
'Абдо — едва ли не первый появившийся у нас в оригинале образчик
современной арабской письменности. Научные круги Баку стремились
удовлетворить потребности своей зарождающейся арабистической школы двумя
хрестоматиями: первая (Л. А. Зимина, 1920), составленная спешно в связи
с неотложными задачами, исходила главным образом из старого материала;
вторая (П. К. Жузе, около 1923 г.) включила уже некоторые любопытные
отделы: если помещенные здесь отрывки из мировой повести о Варлааме и
Иоасафе впервые были представлены в «Арабском изборнике» М. О. Ат-

Арабистика в СССР
149
таи и А. Е. Крымского, вышедшим в Москве в 1916 г., то отрывки из
арабских произведений основателя бехаизма оказались новостью в учебной
литературе.
В области классической литературы Ленинград обходился по-прежнему
частью образцовой хрестоматией В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена, частью
средствами своих сравнительно богатых библиотек; новые потребности стали
постепенно вырабатывать новые, так сказать, дифференцированные или
специализированные пособия, которых, собственно говоря, не знал
предшествующий период. Уже в начальную хрестоматию К. В. Оде-Васильевой,
изданную Восточным институтом (1926), были включены отрывки из
произведений одного современного писателя; большая хрестоматия той же
составительницы, выпущенная тем же издательством (1928), посвящена
исключительно новой литературе и знакомит более чем с двумя десятками
авторов. Она была первым опытом в своей области не только у нас, но и вообще
в арабистическом мире. Этим объясняется ее успех во всех странах, где
изучают арабский Восток; в известной мере она создала эпоху в занятиях
новой арабской литературой (нов. изд. 1949 г.).
Дореволюционная Россия располагала пособиями для изучения только
литературного языка; теперь получает права гражданства и разговорный
язык. Хрестоматия образцов сирийского диалекта, составленная Д. В.
Семеновым (1929) как из произведений фольклора, так и тех писателей,
которые пользуются диалектом, тоже оказалась первым опытом в арабистике
вообще, суммирующим значительный материал. Интересную попытку
дать свод текстов, отвечающих на местные запросы, представляет
арабско-грузинская хрестоматия Г. В. Церетели (Тбилиси, 1935),
выбравшего историко-географические источники, относящиеся непосредственно
к Грузии и Кавказу; во втором издании (1950) она существенно
дополнена, между прочим, важными материалами, впервые опубликованными на
основе рукописей. Специальным уклонам удовлетворяет и хрестоматия по
политико-экономическим вопросам в отрывках из современной прессы,
составленная также Д. В. Семеновым (1935). X. К. Баранову принадлежит
литографированная в Москве хрестоматия современной письменности с
отрывками художественной и главным образом публицистической литературы
(1937); являясь полезным пособием, она в некоторых частях восполняет
соответствующие отделы упомянутых «Образцов», несколько устаревшие
со времени издания.
Рост учебной литературы нашел свое отражение и в грамматиках:
увеличивается не только их количество, но появляются работы, показывающие
значительное повышение лингвистического уровня. Прогресс здесь все же
не так заметен, как в хрестоматиях, вероятно потому, что иногда
по-прежнему для составления грамматики считается достаточным практическое
владение языком. Стоящим на высоте научного уровня, как увидим,
приходится признать только один опыт. На первых порах пробел восполняется
переработкой старого материала со старыми установками. Известный инте-

150
Очерки по истории русской арабистики
рее представляла дополненная Л. И. Жирковым обработка краткого очерка
немецкого ориенталиста Г. Штумме, вышедшая в Москве (1922) и
составленная внимательно, хотя в пределах элементарных требований. Нельзя
сказать того же про связанный с дореволюционной туркестанской
традицией учебник И. Д. Ягелло (Москва, 1926), отличающийся и чрезмерной
краткостью и мало пригодной системой. Вышедшая в 1928 г. в Киеве
грамматика Т. Г. Кезмы полезна своим популярным изложением,
приноровленным для начального практического изучения, но мало считается с
достижениями лингвистической науки вообще и семитологии в частности.
Таким образом, первым опытом в новом направлении оказалась
вышедшая вскоре после нее грамматика Н. В. Юшманова (1928)—первая после
очерка М. Навроцкого (1867) полная грамматика, стремившаяся строить
все изложение на научной основе. Везде она исходит из законов общего
языкознания, с привлечением историко-сравнительного метода, не упуская
связи арабского языка с другими семитическими и отношения
литературного языка к диалектам. Она — единственная на русском языке, которая
дает представление о выводах, добытых до последнего времени западной
наукой. В ряде пунктов она идет дальше нее, освещая некоторые моменты
самостоятельными изысканиями автора. В этом смысле мы имеем в ней труд
не только учебный, но и научный, показывающий воочию, что после
Октябрьской революции у нас появилась ранее не представленная
дисциплина — арабская лингвистика.
Наряду с систематическими обзорами грамматики, педагогические
требования за последний период вызывают известную и раньше форму —
учебники, распределяющие материал по урокам в комплексном объединении
теоретического изложения и практических упражнений. Уже в 1923 г.
М. О. Аттая выпустил интересное по замыслу «Руководство» для изучения
сирийского диалекта; к сожалению, выполнение его, с переносом в
упражнениях центра тяжести на искусственные фразы и не всегда отчетливое
разделение между литературным ич разговорным языком, едва ли можно
признать удовлетворительным. Учебник К. В. Оде-Васильевой, изданный
Ленинградским восточным институтом (1936), ставит едва ли осуществимую
задачу иллюстрировать отличия разговорного языка параллельно с
изучением литературного материала, но имеет ценное хрестоматийное
приложение— ряд документов, характеризующих современный административно-
дипломатический стиль, и отрывков из произведений современного
писателя, рисующих новые социальные отношения в Аравии. Московский
институт тоже перешел на линию составления учебников: по примеру
выпущенного под редакцией X. К. Баранова (1933) можно судить, что они
преследуют главным образом элементарные задачи; литографская система
воспроизведения делает их малодоступными для других центров.
Большинство вновь выходивших хрестоматий и учебников
сопровождалось специальными словарями. Это избавляло от нужды в полном словаре,
и, когда встречалась необходимость, по-прежнему обращались к старой ра-

Арабистика в СССР
757
боте В. Ф. Гиргаса (1881) или ма\о удовлетворительному опыту
М. О. Аттаи (1913), хотя они ставили себе задачи, слабо отвечавшие тем,
которые выдвигала революционная эпоха. На первый план теперь
выступает изучение современного литературного языка, современной
письменности, публицистики и литературы во всех ее разветвлениях, в живом
неустанном развитии. Словарей, которые полностью удовлетворяли бы этой
потребности, не было у нас, нет их и на Западе. Частичные словари,
приложенные к изданиям Ленинградского восточного института, »направлены
по определенной линии только тех материалов, которые помещены в
сборниках, и не могут исчерпать значительной доли лексического запаса всего
современного языкового богатства. Эту задачу ставит себе большой словарь
X. К. Баранова. Рационально ограничивая свою сферу современным
литературным языком и не стремясь исчерпать всего состава классической эпохи,
автор основал свою работу на долголетнем изучении современной печати,
главным образом газетно-журнального стиля, в значительной мере
господствующего во всем литературном развитии современности. Словарь с такой
установкой заполнит пробел не только в нашей литературе, но окажется
новым и для Западной Европы; подготовленный к печати еще в начале 30-х
годов, он долго не находил издателей, очевидно осторожно относившихся
к самому его объему. В дальнейшем увидим, что он появился в свет в
изданиях Академии наук (1940—1946).
Характеристика обоих обрисованных разделов — переводческой
деятельности и учебно-педагогической литературы — ставила главной целью
показать, насколько после 1917 г. изменялись самые формы арабистической
работы и средства ее выражения. Однако уже при этом на каждом шагу
легко было видеть, что дело не ограничивалось одной формой, а в такой же
мере захватывало и содержание — самую тематику этой работы. Еще яснее
это станет теперь, когда мы перейдем к характеристике научных
достижений нашей арабистики за 20 лет.
Научная работа
Лингвистика, история литературы. Не ставя себе при
характеристике научных достижений, как и в предшествующем разделе, задач
библиографического свода и библиографической полноты, мы попытаемся
осветить то новое в смысле фактов или приемов, что достигнуто нашей
наукой, в особенности показать те специальные задачи, к разрешению которых
она стремилась в нашей стране, исходя из специальных установок в ней
или связанного со страной материала. Мы увидим, что строгого
разграничения между двумя этими отделами, естественно, провести нельзя и работа
в обеих областях представляла обыкновенно органическое целое, доказывая
невозможность разрыва их механическим путем. Порядок нашего изложения
в первой части последовательно коснется лингвистики, истории литературы
в широком смысле, со включением письменности вообще, истории со
вспомогательными дисциплинами и историей науки. И здесь существо дела не

152
Очерки по истории русской арабистики
будет приноситься в жертву библиографической полноте или стройности
изложения.
Нам приходилось уже часто отмечать, что лингвистика была едва ли
не наиболее слабой стороной дореволюционной арабистики в России. Если
упомянуть значительно устаревший «Очерк грамматической системы
арабов» В. Ф. Гиргаса (1873) и ряд капитальных работ П. К. Коковцова
в области еврейско-арабских грамматических теорий, этим будет исчерпано
почти все, что можно отметить в данной области до 1917 г., кроме
случайных пробных лекций начинающих ученых и соответствующего отдела в
сводной работе А. Е. Крымского о семитских языках.
К 1937 г. в Советском Союзе насчитывается ряд арабистов с
определенной специализацией в области лингвистики, прошедших высшую школу уже
после революции, работы которых представляют интерес не только для
нашей страны, но в значительной мере оценены и за ее пределами. Можно
с удовлетворением отметить, что грамматика Н. В. Юшманова была
признана критиками имеющей самостоятельное научное значение; справедливо
была оценена творческая инициатива в освещении ряда вопросов,
выделение сторон, оставленных прежними исследователями в тени. Она могла
возникнуть только на базе ряда монографических исследований автора и
в свою очередь стимулировала дальнейшие работы. Эти монографии
затрагивали разнообразные темы, начиная от фонетики, кончая корневыми
разновидностями, классовыми показателями, первоячейками в арабском
и других семитических языках. Автор объединил в себе семитолога с хами-
тологом и был языковедом очень широкого диапазона. Работы его выходят
далеко за пределы арабистики, но всегда бывают для нее полезны. Только
с той подготовкой, которой он располагал, оказалось возможным
построение остроумного очерка грамматики иностранных слов в русском языке
(1933), первого у нас, где арабист или просто читатель, интересующийся
судьбами перехода арабского материала в наш язык, найдет много
поучительного, нигде до сих пор не суммированного. Не меньшее значение, как
увидим, имеет и выпущенная им в 1938 г. книжка «Строй арабского
языка». Теория в исследованиях Н. В. Юшманова (ум. 2 апреля 1946 г.)
все время соприкасалась с практикой, и твердая база арабиста-лингвиста
помогала ему принимать близкое участие в языковом строительстве СССР
не только на Кафедре, но и в широкой повседневной работе.
Если построение грамматики дало повод Н. В. Юшманову оформить
свои выводы в полной системе, то словарь явился основным стержнем
работы Я. С. Виленчика (ум. 1 июля 1939 г.). Задуманный давно, с первых
шагов научной деятельности в середине 20-х годов, он требует еще многих
лет для своего завершения, но непосредственные результаты работы
получили реальное воплощение уже с самого начала. Словарь этот ставит своей
задачей подвести итог всему лексическому запасу живого арабского языка
Сирии и Палестины, с привлечением языковых материалов и других
арабских стран Ближнего Востока. Исчерпывая все доступные в записях или

Арабистика в СССР
155
изданиях продукты языкового творчества, он не имеет предшественников
в своей области. Самая идея его сразу была признана очень удачной и
своевременной: рано погибший выдающийся семитолог Бергштрессер (1933)
просил Виленчика взять на себя обработку его дамасских материалов.
С первых шагов в ходе работы над словарем стали отлагаться отдельные
заметки и монографии по фонетике, исторической грамматике живых
языков, семантике. И здесь теория не могла остаться в стороне от практики:
вопросы словаря оказались близко связанными с вопросами о соотношении
литературного языка и диалектов, о реформах орфографии, о проблемах
латинизации на арабском Востоке. Отдельные статьи составили солидную
серию работ, внесших немало в арабистическую науку как раз по таким
темам, которые редко находят исследователей на Западе. На очереди стоит
опубликование двух больших монографий, тоже выросших при
классификации словарных материалов,—о происхождении арабского определенного
члена ал и об арабских названиях пород лошадей. Второе исследование
лишний раз показывает, насколько кажущиеся иногда отвлеченными
лингвистические изыскания близко связываются с изучением реальной жизни
и обстановки. Работа над словарем находится теперь в такой стадии, что
есть уже возможность подумать о составлении на основе его практического
подручного словаря живой арабской речи: осуществление этого издания
потребует небольшого сравнительно количества лет.
Советские арабисты-лингвисты до сих пор почти не имели возможности
вести лингвистические наблюдения в сплошной массе арабского населения,
не могли и производить записей народного творчества в сколько-нибудь
значительном количестве. Спорадически и случайно это иногда делалось,
например, в фольклорных и этнографических записях из Палестины, однако
представлявшиеся изредка возможности в Москве мало использованы;
отдельные записи, произведенные студентами в Йемене, оказались не вполне
удовлетворительными и для своей обработки требуют проверки на месте.
Более широкое поле деятельности предстоит с открытием языка
среднеазиатских арабов, в изучении которого приняли близкое участие и арабист-
лингвист и арабист-этнограф; об исследованиях их будет сказано в связи
со специальными задачами советской арабистики.
В противоположность лингвистике, история арабской литературы для
нашей страны — дисциплина старая и в некоторых областях со славным
прошлым. Продолжая свое участие и после революции в развитии науки, она
сумела внести в нее не только новый материал, но и выдвинуть новые
проблемы, создавшие новое течение. Нет нужды и здесь перечислять
отдельные памятники или новые рукописи, благодаря нашей арабистике
вошедшие в науку, равно как частичные монографии, освещавшие вопросы или
детальнее, или с новой точки зрения, — список получился бы слишком
громоздкий; однако некоторые моменты выделить нужно. В области изящной
литературы мы опубликовали остроумную сатиру на мусульманские
представления о загробном мире поэта и философа-вольнодума Абу-л-'Ала

.154
Очерки по истории русской арабистики
(1932); мы ввели в обиход науки неизвестную антологию современника
первого крестового похода, сирийского эмира Усамы, уцелевшую у нас в его
автографе (1925). «1001 ночь» нашла своего исследователя в известном
переводчике ее М. А. Салье; ряд монографий он посвятил отдельным
моментам ее литературной истории и текстуальной критики. В области поэзии
сделано тоже немало: появились общий очерк ее с точки зрения эволюции
стиля (1924), монография В. А. Эбермана о роли персов в раннем периоде
арабской поэзии (1930), значительно подвинулось изучение поэтики
благодаря изданию по единственной рукописи первого по времени трактата
в этой области (1935).
В других отделах письменности интересных моментов не меньше. В
исторической литературе достаточно отметить открытый В. И. Беляевым
(1930) аноним XI в., который еще ждет своей идентификации; в области
философии совершенно исключительные находки дал известный и раньше
арабско-еврейский фонд Фирковича в Публичной библиотеке Ленинграда.
Здесь обнаружена А. Я. Борисовым (ум. в 1942 г.) арабская версия
знаменитой «Теологии» псевдо-Аристотеля, которая послужила оригиналом
для латинского перевода, игравшего большую роль в развитии
средневековой мысли. Не меньшее значение для истории мусульманской
религиозной философии имеют открытые им же значительные фрагменты
произведений му'тазилитского направления; важность их для востоковедной
науки можно сравнить только с недавно обнаруженными сочинениями того
же течения в Йемене у господствующего там толка зейдитов.
Исламоведная литература различных эпох тоже нашла у нас своих
исследователей: этюды московской арабистки К. С. Кашталевой (ум. 15
июля 1939 г.) по терминологии Корана, хотя остались незаконченными,
тем не менее внесли много нового не только в смысле реальных
результатов, но и обоснования нового приема в изучении коранического языка и
стиля; это сразу почувствовал Н. Я. Марр, всегда вовлекавший арабские
материалы в круг своих построений, и быстро откликнулся на один из
этюдов Кашталевой своим анализом термина ханйф (1929). На Западе,
хотя независимо от Кашталевой, но позже ее, стал пользоваться тем же
приемом изучения Д. Кюнстлингер. Ряд новых памятников, рисующих
различные аспекты внутренних течений в мусульманском мире и их реакции
в окружающей среде, анализировал и опубликовал А. Э. Шмидт (ум. 9
августа 1939 г.). Любопытная, мало освещенная в науке попытка
примирения между суннитами и ши'итами при Надир-шахе в XVIII в. впервые
им выдвинута в ясном свете (1927); фигура, вероятно из той же эпохи,
шейха-полемиста Зийаде ибн Йахйи, с которым познакомил еще
А. Е. Крымский, охарактеризована А. Э. Шмидтом на целом ряде его
произведений, с детальным анализом их истоков и тенденций (1930).
Однако из всех областей истории литературы и письменности
наибольшее влияние на арабистическую науку оказали русские работы по новой
литературе, которые на Западе и даже в арабских странах вызвали большое

Арабистика в СССР
155
оживление и своего рода школу. Проследить этапы этих работ не
безынтересно. К революции они имели уже известную давность. Начавшись на
рубеже XX в. отдельными упоминаниями и статьями А. Е. Крымского, они
несколько оживились с 1910 г., хотя не выходили за пределы специальных
изданий и журналов. После революции, летом 1918 г., в Петроградском-
университете впервые был прочитан общий курс этой новой литературы,
подводивший итог тому, что сделано в этой области и что возможно
сделать в условиях отрыва от Востока и Запада, в котором тогда находилась
наша арабистика. С тех пор курс неоднократно повторялся в Университете
и Восточном институте; благодаря издательству «Всемирная литература»,
основанному М. Горьким в первой половине 20-х годов, знакомство с
новой арабской литературой вышло из узкого круга специалистов и стало
проникать в более широкие слои читателей. С другой стороны, большая
хрестоматия произведений современных писателей в оригиналах,
опубликованная К. В. Оде-Васильевой в 1928 г., подвела под изучение серьезную
базу, которой до тех пор недоставало, облегчив в то же время
первоначальное изучение новой области. Это очень хорошо почувствовали Восток
и Запад. Предисловие к ней было переведено на ряд языков;
хрестоматия принята в качестве учебного пособия в таких разнообразных
пунктах, как Упсала, Берлин, Гамбург, Лондон, Алжир, Нью-Йорк;
влияние ее перекинулось в Америку, где в разное время был напечатан перевод
ряда помещенных в ней произведений; в Бейруте по ее образцу была
составлена хрестоматия для старших классов средней арабской школы, в
Алжире готовился аналогичный опыт университетского пособия. Когда в
Дамаске реорганизовался Французский научный институт, в составе
предметов, подлежащих его специальному изучению, особенное внимание было
уделено новой арабской литературе. Хрестоматия дала толчок переводам
ряда русских статей из этой области на иностранные языки, включая и
арабский. По предложению Арабской академии в Дамаске в ее органе
мною была дана на арабском языке статья о методах и задачах изучения
новоарабской литературы (1930); по поручению международного издания
«Энциклопедия ислама» мною составлен общий очерк истории этой
литературы (1935) — первый на европейских языках. Почти во всех крупных
европейских странах появились теперь специалисты в этой области,
которые неоднократно заявляли об их связи с нашими работами, иногда
послужившими для них исходным пунктом. Их близость к современным
арабским странам и легкость сношений с ними дают им иногда преимущества
в широкой постановке изучения, но тем не менее и в Советском Союзе мы
можем указать ряд ценных монографий — Д. В. Семенова, К. В.
Оде-Васильевой, московского арабиста Л. С. Некоры и др. В последние годы
академик А. Е. Крымский начал готовить первую фундаментальную историю
новой арабской литературы в нескольких томах. Мировая наука не
забывает, что основной и первый толчок в этой области был дан нашей
страной.

156
Очерки по истории русской арабистики
История, вспомогательные исторические дисциплины^
история науки. В области истории арабов дореволюционная арабистика
обращала основное внимание на русско-арабские или византийско-араб-
ские отношения; ранние эпохи зарождения ислама и арабского
государства, вопросы мусульманской культуры в целом отступали на задний
план, хотя тоже дали несколько важных, обыкновенно необъемистых
трудов. С 1917 г. хронологические масштабы расширяются, иногда совершенно
неожиданно, в сторону глубокой древности. Какие запросы
предъявлялись здесь по временам к советскому арабисту, будет ясно по одному
небольшому примеру.
Благодаря нашему сотруднику Торгпредства в Йемене, в Ленинград
в 1930 г. попали две бронзовые таблички с так называемыми сабейскими
(южноарабскими) надписями, относящиеся ко времени около начала нашей
эры. Трудность их дешифровки обусловливалась не только полным
отсутствием до этого аналогичных памятников в Ленинграде, не только
редкостью их в других собраниях — достаточно сказать, что до 1930 г. в
европейских музеях было известно лишь четыре аналогичных экземпляра,
причем один с отломанной половиной, — трудно было решить вопрос о их
подлинности, так как подделка предметов древности в Йемене — сбычное
явление и производится, можно сказать, фабричным путем. Внутренний анализ
памятников убедил издателя в их подлинности; опубликование их вызвало
живой интерес почти всех современных немногочисленных сабеистов на
Западе; по поводу них даже возникла специальная литература;
скептические голоса быстро замолкли, и в вышедший в 1936 г. выпуск издаваемого
Парижской академией надписей «Репертуара семитской эпиграфики» они
включены уже без всяких оговорок и раз навсегда вошли в этот строгий и
авторитетный канон южноарабских надписей.
Первые годы после Октябрьской социалистической революции в
области истории арабов и Ближнего Востока ознаменовались не имевшим себе
раньше аналогий фактом — выходом в свет трех популярных брошюр
В. В. Бартольда (ум. в 1930 г.): «Ислам», «Культура мусульманства»,
«Мусульманский мир». Являясь популярными по установке, они много
давали и для специалиста, так как не только суммировали достигнутые
наукой выводы, но знакомили и с важными результатами, добытыми в
отдельных, не всегда опубликованных исследованиях самого автора.
Затрагивая и другие области, они ярко показали, что советская арабистика имеет
право своего суждения по истории арабов на всем ее протяжении. Это
доказал и сам В. В. Бартольд рядом монографий, отчасти возникших в ходе
подготовки упомянутых брошюр. Анализ личности и эпохи Мусайлимы,
соперника Мухаммеда, мог быть основан только на тех же источниках,
которыми располагали и западные исследователи, но тем не менее Бартольд
впервые открыл ряд не замеченных раньше деталей и дал в значительной
мере новое построение всего очень сложного в истории Аравии периода.
То же приходится сказать про небольшой этюд «Коран и море» (1925),

Арабистика в СССР
757
быстро переведенный на иностранные языки, и в особенности про ряд
монографий из эпохи династии Омейядов.
Насколько старый материал может осветиться новыми лучами под
анализом не применявшегося ранее метода, говорит монография И. Н. Вин-
никова, посвященная легенде о призвании Мухаммеда в свете этнографии
(1934); в противоположность этому неудачной приходится признать
попытку Н. А. Морозова приурочить эпоху возникновения ислама к другой
дате, равно как опыт некоторых московских ученых установить
коллективность в создании Корана. Известное значение для истории того же периода
имеют работы последних по вопросу о классовой сущности ислама и его
происхождении; полезна в некоторых частях составленная Е. А. Беляевым
хрестоматия по истории раннего ислама и библиография исламоведных
работ (1931).
История халифата нашла с середины 20-х годов нового исследователя
в лице ученика В. В. Бартольда — А. Ю. Якубовского. Постепенно
расширяя рамки своего преимущественного внимания к истории Средней Азии
и других стран, он близко подошел к существенным моментам в жизни
халифата вообще, с углубленным анализом социально-экономических
отношений в серии крупных монографий. По примеру В. В. Бартольда наша
арабистика не забывала популяризации в области истории: на испанские
события она откликнулась брошюрой об арабской культуре в Испании
(1937). Значительно возросло после революции количество работ,
посвященных новой истории арабских стран; обыкновенно они появлялись в виде
статей в журналах («Новый Восток», «Схидний свит», «Революционный
Восток» и др.). За последние годы в этой области замечается растущее
стремление обращаться к первоисточникам и вводить в оборот науки новые
материалы в переводах с арабского (работа X. И. Кильберг о восстании
'Урабй Паши, 1937).
Развитие истории после 1917 г. сильно сказалось на вспомогательных
исторических дисциплинах. Нумизматика, например, познакомила Запад
с колоссальным новым материалом, найденным в пределах нашего Союза,
и дала ряд монографий, в особенности по истории Закавказья в арабский
период, где нумизматические данные позволили уточнить, проверить и
дополнить показания повествовательных источников. Нельзя не отметить факта,
который говорит про высокую оценку этих нумизматических работ. Когда
был задуман международный подручный, энциклопедического типа, словарь
нумизматики (1930), то составление всего восточного отдела было поручено
сотруднику Государственного Эрмитажа Р. Р. Фасмеру (ум. в 1938 г.).
Сильно двинулась вперед эпиграфика: если раньше она ограничивалась
изданием и переводом отдельных надписей с их реальным или историческим
комментарием, то теперь значительно расширила филологический подход
привлечением искусствоведческого и палеографического метода. Издание
и исследование В. А. Крачковской арабских погребальных стел эпохи
первых веков ислама, хранящихся в собрании Академии (1929), признано

158
Очерки по истории русской арабистики
капитальной работой, с которой считаются все эпиграфические труды
современных специалистов. В области палеографии начато В. И. Беляевым
изучение арабских папирусов Ленинграда и Москвы, для которого в
дореволюционный период не находилось подготовленного исследователя; оно»
обещает богатые результаты не только для специальных проблем
палеографии, но также для административной и экономической истории раннего,
арабского Египта, к которому эти папирусы относятся.
В противоположность большинству исторических дисциплин, в области
истории науки прогресс с 1917 г. мало заметен. То оживление, которое-
сказывается за последние десятилетия в истории арабской медицины,
математики, вообще тачных и естественных наук, нашу страну до конца
30-х годов серьезно не затрагивало, если не считать одной статьи о
медицинской школе в Джундишапуре В. А. Эбермана (1925) и главы в общем
курсе истории химии Б. Меншуткина. Крупное значение имеют 'работы по
истории орошения в Средней Азии и добычи полезных ископаемых, с
привлечением арабских источников (А. Э. Шмидт, М. Е. Маосон).
Особо надо отметить издание ряда памятников, с привлечением наших
рукописей, иногда уникального характера: приобрел уже почетную
известность в науке знаменитый сборник трактатов по офтальмологии,
составленный одним арабским врачом в XII в. для своего употребления и
поступивший в Академию наук после 1917 г.; полностью опубликованы
алхимические сочинения Мухаммеда ибн 'Умайля, с использованием нашей
рукописи, и т. д. К истории науки у арабов, особенно к вопросам о ее
влиянии на европейское средневековье, неоднократно подходил в своих
статьях через греческие и латинские источники специалист по античным
литературам М. А. Шангин (ум. в 1942 г.); в последнее время в
исследованиях по истории военной техники, в частности о так называемом
греческом огне, обращено внимание на давно хранящуюся у нас рукопись по<
стратегии с очень ценными для иллюстрации этого дела миниатюрами;
в »связи с этим Я. С. Виленчиком подготовлен <к печати
комментированный перевод имеющегося здесь отдела о пиротехнике.
Открытия и приобретения последних лет, не говоря уже о прежних,
собраниях, показывают, что источники в этой области у нас разнообразны
и богаты; достаточно упомянуть недавно поступившую в Академию наук
из Уфы рукопись XII в. с минералогией псевдо-Аристотеля, значительно'
восполняющую единственный известный до сих пор парижский экземпляр,,
или присланную из Стерлитамака обработку Эвклида в старой, так
называемой «до-Тусиевской», редакции. Ждут своего исследователя трактаты
по оптике знаменитого в средние века ал-Хазена, которые предполагал
издать известный физик Э. Видеман (1852—1928), или морские маршруты
эпохи Васко да Гамы, связанные с той же традицией арабских пилотов,
которая помогла ему обогнуть Южную Африку. Работа здесь нужна
планомерная, и можно надеяться, что попытка Московского университета,,
подготовлявшего молодого специалиста по истории математики у арабов,.

Арабистика в СССР
759
найдет подражателей и в других дисциплинах. То, что у нас опубликовано
в этой области до сих пор, ограничивается передачей результатов
существующих исследований или, наоборот, обнаруживая некоторое знакомство
с арабской традицией, как изданная в Казани книжка по истории
арифметики на Ближнем Востоке Нури Юсупова (1933), совершенно не
считается с богатой научной литературой последних десятилетий.
Основная отрасль истории науки, в которой у нас сделано много за
двадцать лет после 1917 г., — это история арабской филологии, главным
образом в России. Раньше, когда перспектива была невелика и
исчерпывалась одним-двумя поколениями, эти вопросы особого интереса не
возбуждали даже среди специалистов: в необходимых случаях они
ограничивались обыкновенно заметками или статьями некрологического и
юбилейного характера. Переломным этапом явился и здесь период деятельности
Розена, которая сейчас же после его смерти потребовала подведения
известных итогов. С революцией необходимость итогов в истории нашей
науки сказалась еще шире: надо было не только произвести полный учет
сделанного, но и выяснить, что из него может быть использовано и теперь,
какие уроки для будущего могут быть извлечены из прошлого. Благодаря
большому интересу к этим вопросам история научной арабистики в
основном центре Петербурге—Ленинграде может считаться теперь освещенной
более или менее удовлетворительно. Помимо отдельных статей о недавно
отошедших деятелях ее, возможен теперь ретроспективный взгляд в
прошлое, где движение направляется вглубь от той же фигуры Розена. В
настоящее время учтены и описаны полностью все известные био-библиогра-
фические материалы о нем; для того, кто возьмет на себя труд посвятить
ему специальное исследование, почва в значительной мере расчищена.
В отдельных монографиях освещены фигуры двух наиболее характерных
его предшественников на протяжении XIX в., очень непохожих друг на
друга, — представителя схоластической учености египетского Шейха Тан-
тавй и первого европейского арабиста из русских — Гиргаса. Исследование
литературной деятельности Сенковского, данное В. А. Кавериным (1929),
бросает новый свет и на его арабистический облик; изучение одной из
первых публикаций Френа еще раз заставляет вспомнить трудный
ранний период его работы в Казани (1936). Вопрос о начале книгопечатания
арабским шрифтом в России, исследованный московским библиографом
В. Пятницким (1928), ведет нас к истокам арабистики, даже в XVIII в.
Туда же влекут исследования первых русских переводов Корана,
рукописных и печатных; один из этих переводов подводит нас в анализе
К. С. Кашталевой (1930) к источникам «Подражаний Корану» Пушкина.
Так, история арабистики, как и всегда, смыкается с историей культуры;
маленькая специальная область входит m большую картину и сама
придает ей полноту жизни.
Сравнительная разработанность этой истории позволила в последние
годы приступить к подготовке большого предприятия: био-библиографи-

160
Очерки по истории русской арабистики
ческого словаря русских арабистов за два века, над технической
обработкой которого трудился Г. Г. Гульбин. Задуман он по тому же образцу,
как известный словарь русских писателей С. А. Венгерова, но со
значительным расширением биографической части, и потребует для своего
окончания, конечно, .несколько лет упорной работы. Наличие его выдвинет
наряду с крупными, известными и теперь в науке фигурами, средних и
мелких деятелей, часто не известных или совершенно забытых, число
которых превышает 300. Когда все эти материалы станут доступными
для общего пользования, тогда явится возможность дать не только
внешнюю описательную историю нашей арабистики, но проследить и ее
внутреннюю эволюцию на фоне всей культуры и общественной жизни. Сделать
осталось много, но серьезное основание уже заложено, и надо только
поддержать ведущуюся работу.
По линии индивидуальных библиографий .нового времени за истекший
период был выпущен (1936) отдельной брошюрой список печатных работ
автора этой книжки; спешность его подготовки отразилась на не вполне
удовлетворительном учете необходимых технических деталей.
Участие в культурном строительстве СССР
Обработка рукописных и музейных собраний,
'изучение арабских источников для истории народов СССР.
Работы по истории нашей науки не в меньшей мере, чем другие
предшествующие разделы, показывают, насколько те проблемы, по линии которых
направилось ее развитие за двадцать лет (1917—1937), связаны с нашей
страной, с культурным строительством, с разработкой всех наших
культурных богатств. Оторвать одно от другого нельзя; плодотворное
развитие обеих сторон возможно только в их органической связи; повышение
уровня в одной области содействует прогрессу другой, и, наоборот,
невнимание или незнакомство с успехами одной линии сейчас же отзывается
и в другой. Если для большей наглядности суммировать те области нашей
арабистики, которые имеют особенное значение в аспекте культурных
задач Советского Союза, то здесь придется выделить главным образом
три линии: изучение наших рукописных и музейных собраний,
исследование арабских источников для истории народов СССР, равно как форм
арабской литературы среди .них, и, наконец, изучение языка
среднеазиатских арабов.
В предшествующем изложении нам приходилось говорить о роли
рукописных собраний нашего Союза почти на каждом шагу: благодаря
им арабисты далеко еще не исчерпали возможностей научных открытий
в нашей стране. Эти собрания, возникшие на два века позже, чем в
других государствах, теперь не беднее своих старших собратий; именно они
явились основной базой нашей арабистики, которая успешно развивалась
только в тех центрах, где такие собрания складывались. За время
революции они значительно выросли: в Академии наук в прежние коллекции

Арабистика в СССР
767
ввилось крупное собрание Учебного отделения Министерства иностранных
дел и небольшое по составу, но очень ценное по подбору собрание Зимнего
дворца. Экспедиции и отдельные приобретения сделали академическое
•собрание самым большим в Союзе, не уступающим по своему достоинству
крупнейшим библиотекам Европы, Америки и арабских стран.
Самостоятельные крупные собрания возникли в Казани, Ташкенте, Баку, Тбилиси
и других городах. Для изучения их за это время сделано много, но,
конечно, еще далеко не достаточно.
Ленинградские собрания получили печатные списки некоторых
отдельных коллекций с достаточно подробной характеристикой их состава.
Из других городов только Ташкент приступил к постепенному
опубликованию научного каталога рукописей, опередив в этом Ленинград, и
Харьков благодаря А. П. Ковалевскому получил всем доступное и
исчерпывающее описание своей, в общем незначительной, коллекции (1934). В
Тбилиси подготовлен уже к печати каталог сложившихся здесь за последнее
гаремя фондов. Одесская научная библиотека имени Горького в последнее
шремя (1947) приступила к разбору своего собрания рукописей на
ближневосточных языках. В самом начале работы выяснилась интересная деталь:
библиотека располагает, очевидно благодаря индивидуальному интересу
одного из прежних собирателей, целым рядом произведений по гиппологии
и ветеринарии, не представленных в других известных коллекциях.
Относительно прочих городов в большинстве случаев мы имеем только
отдельные статьи или заметки о каких-либо выдающихся экземплярах:
так обстоит дело с Казанью, Киевом, Бахчисараем, Ялтой, Евпаторией,
Баку. Между тем, даже случайная статья о казанском собрании (1924),
составленная на основе поверхностных выписок из инвентаря, показывает,
какое количество ценных, иногда уникальных, материалов там хранится.
Эта статья, переведенная в извлечениях на немецкий язык, обратила
внимание одного французского ученого, обнаружившего здесь давно его
интересовавшую биографию того поэта-философа, который многие годы
являлся предметом его специальных занятий. Благодаря вниманию Нар-
компроса Татарии он мог получить копию рукописи, и этот памятник
оказался одним из немногих в казанском собрании, который стал
доступным науке в издании (1936) парижского ученого, члена-корреспондента
Академии наук СССР Л. Массиньона. По этому примеру видно, как
много сокровищ хранится в наших коллекциях и как много еще предстоит
работы нашим ученым для их планомерного обследования и опубликования
каталогов.
Не менее важное значение представляют наши арабские эпиграфические
памятники, как собранные в музейных коллекциях, так и находящиеся
in situ, иногда оставаясь даже неучтенными. В одном из предшествующих
разделов было видно, что работа наша в этой области за 20 лет
значительно повысилась, появился ряд и капитальных трудов и отдельных
монографий; наши ученые приглашены к участию в международном изда-
П И. Ю. Крачковский, т. V

762
Очерки по истории русской арабистики
(Нии «Репертуар арабской эпиграфики», выходящем в Каире, благодаря,
-которому и наши материалы, иногда впервые, начинают делаться
известными в науке. Однако это еще не все: помимо частичных исследований,,
необходимо подумать о составлении у нас и репертуара и корпуса
арабских надписей в Союзе. Работа большая и сложная, ню уже настало время
за нее взяться во (всеоружии методов современной науки.
К изучению наших собраний одной стороной примыкает другая
основная тема советских арабистов — исследование арабских источников для
истории народов СССР, тема, занимавшая нашу (арабистику почти с
первых шагов ее существования, но только в последние годы обрисовавшаяся
во всей грандиозности. Достаточно сказать, что в хронологических
рамках памятников, подлежащих ее изучению, она захватывает период с VIII
по XX в. Только 30-е годы нашего столетия обнаружили это с большой
яркостью, в частности на одном примере, о самой возможности которого
никто раньше и не думал.
Осенью 1933 г. при раскопках в развалинах замка Муг-кал'а на
р. Зеравшане, одновременно с большим количеством согдийских
документов первостепенного значения, был найден один арабский документ на
коже, изъеденный червями. Наличие повествовательной исторической
традиции, с одной стороны, палеографический анализ, основанный на
последних достижениях арабистической науки, с другой, позволили
определить значение этого документа с полной уверенностью (1934). Он оказался
письмом местного согдийского владетеля к арабскому наместнику из
эпохи арабского завоевания Средней Азии. В нем мы получили редкий
пример того, как недатированный памятник благодаря тщательному
анализу удалось приурочить с точностью до одного года (к сотому году
хиджры или 717—718 гг. н. э.). Таким образом, он явился древнейшим
известным до сих пор арабским документом для истории народов СССР,
достойно открывающим длинную цепь повествовательных источников*
основательность которых за свою эпоху он в значительной мере
подтвердил.
Эта цепь не ограничивается, как думали раньше, показаниями
арабских историков и географов периода расцвета их литературы в IX—X вв.,
а доходит, в буквальном смысле, до наших дней. Если мы вспомним, что
на Северном Кавказе, в ряде областей, еще в начале XX в. арабский язык
был единственным литературным, если вспомним, что один из дагестанских
представителей арабоязычной традиции, крупный историк и поэт ^Сасан
ал-Алкадарй умер только в 1910 г., нам станет ясно, каким богатым
запасом этих материалов мы располагаем и как много труда надо потратить,
чтобы сделать их доступными для научного пользования. Работы в этом
направлении после революции продолжались в различных областях, на
первых порах в особенности применительно к Азербайджану. Уже в 1922 г.
появился здесь этюд про известное движение Бабека (П. К. Жузе),
в 1926 Гс — анализ сообщений про поход Русов на Берда (А. Ю. Якубов-

Арабистика в СССР
163
ского); одновременно с этим, в 1927 г., были даны П. К. Жузе переводы,
двух важных источников для -истории Азербайджана в эту эпоху —
ал-Йа'кубй и ал-Балазурй. В Киеве произведено было сопоставление ряда
арабских свидетельств IX—X вв. об украинских словах (1924), а позже
(1927) появилось исследование А. Е. Крымского и Т. Г. Кезма о
рассказе одного арабского историка по поводу -крещения Руси. Постепенно
выяснялась необходимость подумать о плане и принципах нового свода
этих арабских свидетельств про народы СССР, чтобы заменить устарелый,
имеющий почти вековую давность труд А. Я. Гаркави (1870).
Соответствующая записка с формулировкой методов, требуемых
современным состоянием науки, была доложена в Академии наук в 1930 г.
и опубликована в 1932 г. Наряду с письменными 'источниками решено было
привлечь нумизматические данные, составив новую топографию кладов
куфических монет, найденных на территории Союза; обоснования и
принципы такого свода были изложены Р. Р. Фасмером в особой, записке
(1933). Эта топография могла бы ярко иллюстрировать пути торговых
сношений и разъяснить многие исторические данные арабских источников.
Практика показала, что составление полного овода требует ряда лет
и сложной подготовки; темпы нашей исторической работы заставляют
ускорить это дело и перейти к системе публикации выпусков,
посвященных или отдельным авторам, или группе однородных источников. Крупным
толчком послужило здесь получение из Ирана во время Конгресса
иранского искусства (1935) фотографии с известной мешхедской рукописи
второй части географического сочинения X в. Ибн ал-Факйха, в
приложении к которой даны записки путешественников: в Среднюю Азию —
Абу Дулафа и к волжским булгарам, тоже через Среднюю Азию, — Ибн
Фадлана. Ввиду важного значения для нашей истории последней записки,
известной до сих пор только в извлечениях поздних авторов, было решено
подготовить ее перевод по рукописи, не дожидаясь выхода в свет
критического издания, обещанного открывшим ее ученым. Из сочинения Ибн ал-
Факйха предположено издать с переводом по частям те отделы, которые
имеют непосредственное отношение к странам Советского Союза.
Арабские источники для истории народов СССР за последние века
стали изучаться планомерно только в недавнее время. Основное внимание
уделено здесь Северному Кавказу, но и в других областях сделаны
ценные открытия. Обнаружено, например, любопытное, не известное раньше
путешествие египетского Шейха Тантавй в Россию, написанное около
1850 г., которое может занять оригинальное место среди «сказаний
иностранцев о государстве Российском». Наряду с бытовыми подробностями
особенно богат здесь материал для исторической топографии Петербурга.
Разнообразный и интересный отдел арабоязычной литературы на
Северном Кавказе вызвал систематическое внимание только в 30-х годах.
Отдельные произведения, особенно из эпохи мюридизма и Шамиля,
конечно, привлекались как исторические источники спорадически и раньше,
11*

T64 Очерки по истории русской арабистики
особенно в русских изданиях на Кавказе; однако ими пользовались
исключительно в переводах, и публиковались они без оригиналов, которые
давали бы возможность проверить авторитетность передачи и
основательность понимания. Только с 1933 г. начали публиковаться подлинники писем
Шамиля и описания относящихся к нему исторических сочинений на
арабском языке по материалам главным образом ленинградских собраний;
большое количество аналогичных памятников обнаружено в Тбилиси
Г. В. Церетели, быстро знакомящим с результатами своих находок в
тщательно подготовленных изданиях. Музеи таких центров, как города Дза-
уджикау (Орджоникидзе) и Ростова-на-Дону, тоже обогатили эту
литературу сведениями о хранящихся в них фондах.
В настоящее время мы имеем возможность подводить некоторые итоги
в этом направлении; нам известно по именам уже большинство «арабско-
кавказских» историков; для ряда крупнейших сочинений мы располагаем
некоторой рукописной базой с достаточно детальным анализом отдельных
списков, которые могут обеспечить критическое издание. Недалеко и то
время, когда можно будет дать общий очерк этой литературы в
дополнение к известному своду Брокелымана, в котором нет упоминания почти
ни об одном авторе из этой среды.
Вообще литературную сторону этих памятников нельзя забывать не
только применительно к Кавказу. Нашей арабистике надо помнить, что
целый ряд крупных деятелей культуры, писавших по-арабски, вырос в тех
странах, которые входят теперь в состав СССР. Довольно назвать
философов, уроженцев Средней Азии, ал-Фараби и Авиценну, выдающегося
математика, астронома и минералога хивинца ал-Бйрунй, кодификатора
арабской реторики ас-Саккакй. Изучение творчества таких выдающихся
фигур входит одной стороной в общую историю арабской литературы, и
мы получили (1930) ценную монографию В. А. Эбермана о сочинявшем
по-арабски поэте IX в. — уроженце Согда. Однако изучение обычной
ходовой литературы в этих странах позволяет решить другую важную
задачу. Анализ школьной традиции и состава распространенных
шаблонных произведений может осветить те пути и каналы, которыми
просачивалось и питалось влияние арабско-мусульманской культуры в неарабских
странах. Несомненно, что на всем протяжении территории, подвергшейся
влиянию ислама, общий тип культуры был одинаков, но также несомненно,
что каждая страна вносила свои специфические особенности. По каждой
из таких областей надо создать труд, который выполнен на Балканах
С. Башагичем для выяснения роли уроженцев Боснии и Герцеговины
в арабско-турецкой литературе. До сих пор мы имеем только один опыт
в этом направлении — характеристику традиционной арабоязычной
литературы в Бухаре, данную В. И. Беляевым (1932). Надо этот опыт
углубить и расширить на другие области Советского Союза — Татарию,
Башкирию, в особенности Северный Кавказ. При настоящем
историко-литературном анализе этих материалов мы не только осветим культурную исто-

Арабистика в СССР
165
рию этих стран, но и получим новую главу истории арабоязыч-
ной литературы — главу оригинальную и насыщенную содержанием, никем
не написанную и даже никем до сих пор не задуманную.
Исследование языка среднеазиатских арабов. В про«
тивоположность историкам и исследователям литературы,
арабисты-лингвисты нашего Союза, как мы уже говорили, до сих пор лишены были
возможности работать у себя над живым материалом в соответствующей
языковой среде. Количество представителей арабских стран, находящихся
в СССР, совершенно ничтожно и насчитывается единицами даже
в Москве; непосредственные официальные сношения за первые двадцать
лет после революции существовали только с Йеменом и Хиджазом, причем
с нашей стороны участвовали в них тоже только единицы. Начало 30-х
годов внесло здесь изменение чрезвычайной важности, которое дает нашим
лингвистам возможность принять непосредственное участие в наблюдениях
живых арабских говоров в обстановке сплошной языковой массы, притом
в такой области, которая до последнего времени оставалась никому не
известной, имеет исключительное научное значение и обещает произвести
некоторый переворот в арабской диалектологии вообще. Изменение это
связано с «открытием» языка среднеазиатских арабов. .
О существовании этих арабов было, конечно, известно;
производившиеся раньше переписи всегда отмечали наличие их в количестве от 20
до 40 тысяч главным образом в области бухарского района и около
Самарканда. Некоторые этнографические и антропологические наблюдения
над среднеазиатскими арабами были сделаны (М. С. Андреев, Л. В.
Ошанин), однако о языке их сведения оставались крайне сбивчивыми даже
у местных представителей власти: было неясно, уцелел ли у них в быту
родной арабский язык или они ассимилировались в языковом отношении
с окружающей средой — узбекской и таджикской. Во время
существования в Ташкенте Восточного института студентами делались попытки
записи отдельных слов, которые говорили о несомненном наличии арабских
языковых элементов, но вопроса в целом не решили, тем более что записи
остались неопубликованными.
В 1929 г. два этнографа (М. М. Измайлова и Н. Н. Бурыкина) имели
возможность пробыть очень краткий срок в двух арабских кишлаках
Бухарского района и произвести там некоторые наблюдения, записав ряд
слов, отдельных фраз и небольшое количество текстов. Результаты их
поездки были опубликованы в 1930 г. и произвели впечатление
выдающегося научного открытия, несмотря на мало удовлетворительный
характер записей, объяснявшийся кратковременностью пребывания, отсутствием
специальной лингвистической подготовки и невозможностью для авторов
лично просмотреть корректуру. Почти во всех семитологических центрах
Европы были сделаны сообщения об этом открытии; независимо друг от
друга два ученых — русский (Н. В. Юшманов) и шведский (Г. Ню-
берг)—подвергли анализу собранный материал, причем выводы их даже

166
Очерки по истории русской арабистики
в деталях совпали. С несомненностью было выяснено, что, несмотря на
известное насыщение узбекскими и таджикскими элементами, мы имеем
дело с живым арабским диалектом, находящимся ib прямой связи с
другими разговорными диалектами арабских стран, в ближайшую очередь,
по-видимому, с месопотамским. Появление этих арабов в Средней Азии
приходится относить не к эпохе завоевания, а, вероятно, к значительно
более позднему периоду, может быть ко времени Тимура.
Первым серьезным этапом в изучении их диалектов явилась поездка
доцента Тбилисского университета, семитолога-лингвиста Г. В. Церетели
в 1935 г. в тот же район. Ему удалось собрать уже значительное
количество фольклорных записей (главным образом сказок) и частично их
опубликовать; наблюдения выяснили наличие двух, довольно сильно
отличающихся один от другого, диалектов, их близость скорее к бедуинским,
чем »к оседлым диалектам других арабских стран. Летом 1936 г. в
Бухарский район была снаряжена Институтом востоковедения экспедиция,
которая благодаря И. Н. Винникову, помимо сбора лингвистического
материала, произвела ряд этнографических наблюдений. На очереди стоит
опубликование и обработка богатых научных результатов экспедиции,
о которых был сделан ряд докладов и печатание которых в интересах
науки необходимо возможно ускорить. С !этими результатами связан план
дальнейших работ и направление исследований как в глубину — в сторону
ставших теперь известными диалектов, так и в ширину — с охватом
диалектов других районов.
Дальнейшая работа выяснит пределы распространения арабского
языка в Средней Азии и количество населения, для которого он остается
живым. Ближайшее изучение этих диалектов и всего их окружения
позволит, наконец, установить, в какой мере арабисты могут содействовать
культурному подъему этих народностей. Так отвлеченная теория
связывается с практикой, и арабская диалектология оказывается необходимой
для культурного строительства в пределах нашей страны. Ясно одно, что
если бы наши молодые ученые в процессе своей подготовки не получили
отчетливого представления о современном положении арабской
диалектологии в науке, то и среднеазиатские диалекты не были бы «открыты»,
а о самом существовании их не подозревали бы и теперь, как не
подозревали многие десятки лет до 30-х годов XX в.
Вторая сессия Ассоциации арабистов, происходившая в Ленинграде
осенью 1937 г., подвела некоторый итог по основным направлениям араби-
стичеокой работы в нашей стране за двадцать лет. Результаты показали,
что, учитывая все положительные заветы своей вековой традиции и зорко
следя за движением науки на Западе и в арабских странах, наша
арабистика твердо наметила свою определенную линию и сохраняет свой
самостоятельный облик, отражающий новое лицо всей нашей страны.
Можно было надеяться, что дальнейшее развитие ее будет еще более
плодотворно и для нашей родины и для всей прогрессивной науки. К со-

Арабистика в СССР
167
жалению, линия наметившегося движения была (насильственно прервана
навязанной нам войной, которая унесла много жертв из среды арабистов.
Прямая линия временно преломилась, и восстановительный период
в области арабистической работы потребовал такого же напряжения
сохранившихся сил, как у всей нашей страны.
1938—1948 годы
Утраты науки
Когда в октябре 1937 г. на второй сессии Ассоциации арабистов был
дан обзор арабистической работы в СССР за 20 лет и когда, значительно
позже, в начале 1941 г., этот обзор печатался, невозможно было
предвидеть, что нормальная трудовая жизнь в следующей пятилетке будет
нарушена мировой войной. Только три с половиной года в этой пятилетке
работа продолжала развиваться планомерно по намеченным линиям;
последующие месяцы не только вызвали в ней большие сдвиги и
перемещения, как и в других областях нашей науки, твердо стремившейся
сохранить приобретения мировой культуры, но и вырвали много
работников из рядов наших специалистов.
В последнем отношении еще предшествовавшие войне годы оказались
тяжелыми для арабистики. В 1938 г. скончался наш крупнейший знаток
восточной, © особенности мусульманской нумизматики Р. Р. Фасмер (род.
в 1888 г.). Ученик П. К. Коковцова и В. В. Бартольда, непосредственный
преемник А. К. Маркова в Нумизматическом отделе Государственного
Эрмитажа, он с честью продолжал славные традиции Френа и Тизен-
гаузена, сохранив за Россией гегемонию в этой области. Хорошо
знакомый не только с нумизматическими материалами, но и с
повествовательными источниками, в своих образцовых по точности работах он
содействовал разъяснению ряда вопросов, связанных с историей халифата
и в особенности Средней Азии и Кавказа.
Лето 1939 г. унесло трех крупных ученых двух разных поколений.
Девятого августа скончался в Ташкенте наш крупнейший
исламовед-историк, член-корреспондент Академии наук СССР, А. Э. Шмидт, ученик
В. Р. Розена и И. Гольдциэра, более 20 лет преподававший в
Петербургском университете. С 1920 г. он перенес свою деятельность в Ташкент и
здесь немало потрудился над созданием местных очагов востоковедения
и нового университета, где был первым ректором. Его инициативе в
значительной мере обязана своим началом планомерная подготовка каталогов
большого собрания рукописей Ташкентской библиотеки (ныне Академии
наук Узбекской ССР); в этом отношении Узбекистан далеко опередил
другие республики нашего Союза. Последние годы А. Э. Шмидт по
инициативе Института востоковедения Академии наук СССР с увлечением
работал над критическим, комментированным переводом одного из важ-

168
Очерки по истории русской арабистики
нейших источников для социально-экономической истории халифата
в VIII—IX вв., известной «Книги о налоге» Абу Йусуфа, судьи в эпоху
Х.аруна ар-Рашйда. В рукописи перевод был закончен полностью, »и при
, соответствующих технических условиях, вероятно, будет возможно его
опубликовать.
С ислам «ведением в основном была связана и работа московской ара-
бистки К. С. Кашталевой, скончавшейся 15 июля того же 1939 г. (род.
в 1897 г.). Вышедшая из очень серьезной школы московской медиевистики
под руководством Д. Н. Егорова, приобретя большой преподавательский
стаж, она с легкостью могла овладеть необходимой языковой базой и
перешла к востоковедению уже с готовыми самостоятельными запросами.
Интересуясь Кораном как историческим источником, она применила
оригинальный терминологический метод к его изучению и на ряде этюдов
показала значение нового подхода для внутренней истории памятника и
фиксации хронологического порядка его частей. Ее широкий литературный
горизонт и тонкий анализ позволили ей впервые установить основной путь
ознакомления Пушкина с его источникам в «Подражаниях Корану»
(1930); ее выводы можно считать в настоящее время принятыми в нашем
востоковедении и пушкиноведении.
Третьим ученым, которого унесло лето 1939 г., был лингвист
Я. С. Виленчик, умерший 1 июля (род. в 1902 г.). Лишившись абсолютно
слуха еще в средних классах реального училища в результате контузии
в начале первой мировой войны, он тем не менее сумел в очень трудных
условиях не только получить специальное высшее образование, но и
выдвинуться в такой области, для которой отсутствие слуха ставило,
казалось бы, непреодолимое препятствие. Уделяя свое внимание семитологии
и общему языкознанию, в особенности фонетике под руководством
Л. В. Щербы, он очень рано, еще в студенческие годы, сосредоточился
на арабской диалектологии, поставив целью своей жизни подготовку
фундаментального словаря сиро-палестинского наречия живого арабского-
языка. Его статьи по частным вопросам, возникавшие в ходе работы,
показывают, насколько широко и основательно намечал он свою задачу.
Труд его в черновом виде был почти закончен, но обработать его для
печати мог бы только ученый, который при такой же подготовке
чувствовал бы не меньший интерес к вопросам арабской диалектологии.
Все три последних арабиста погибли в (результате тяжелых
неизлечимых болезней; все отошедшие в 1941 —1946 гг. явились прямо или
косвенно жертвами второй мировой войны. Она почти целиком уничтожила
старшее поколение, но не пощадила и следующих за ним.
В начале эвакуации, вызванной войной, скончался А. Е. Крымский
(род. в 1871 г.), долголетний профессор Лазаревского института в Москве,
первый непременный секретарь украинской Академии наук, человек
разносторонних дарований, ученый и поэт, востоковед и славист. Особенно
велика его роль в популяризации арабистики в первом десятилетии XX в.*

Арабистика в СССР 169
а некоторые его издания остаются незамененными пособиями и в наши
дни. В области изучения арабской литературы он неустанно трудился до
последних месяцев своей жизни.
В конце декабря 1941 г. умер К. А. Иностранцев (род. в 1876 г.),
ученик В. Р. Розена, большой знаток материальной культуры эпохи
халифата; ученый широкого охвата, он с особенным интересом занимался
вопросами арабско-иранских связей и с тонкой проницательностью
анализировал арабские источники для (истории сасанидекого Ирана. В этой
области он был едва ли не одним из первых специалистов. Тяжелая
нервно-психическая болезнь почти на четверть века оторвала его от
планомерного научного труда, и за последние годы он ограничивался
публикацией или переводом своих ранее подготовленных мелких статей.
Первого января 1942 г. умер наш крупнейший семитолог академик
П. К. Коковцов (род. в 1861 г.), специалист по арабско-еврейской
письменности и всесторонне осведомленный арабист вообще. В последние годы
он, между прочим, готовил к печати изложение взглядов Ф. Е. Корша на
вопросы арабской метрики, сопровождая их своим систематическим
комментарием.
Двадцатого января того же 1942 г. умер в Баку П. К. Жузе (род.
в 1871 г.), палестинский араб по происхождению, получивший высшее
образование в Казани, где он профессорствовал до 1920-х годов, когда
переехал в Баку. Его большой заслугой является то, что он сумел
самостоятельно освободиться от вредных влияний казанской миссионерской
школы и за бакинский период своей деятельности дал много полезных
статей и переводов в связи с разработкой арабских материалов по истории
Кавказа; в обобщающей статье — единственной до сих пор — он отчетливо
характеризовал значение такого выдающегося памятника, как знаменитый
словарь Махмуда Кашгарского. Ему же принадлежит единственный до
сих пор русско-арабский словарь, над подготовкой которого для нового
издания он продолжал трудиться до последних дней.
Май 1942 г. унес И. И. Гинцбурга (род. в 1871 г.), одного из
старших по возрасту учеников П. К. Коковцова, прошедшего очень тяжелую
жизненную школу. Не обладая ярким дарованием, он с большим
энтузиазмом и настойчивостью трудился главным образом в области еврейско-
арабекой средневековой философии; его последней крупной работой было
исследование «De consolatione philosophiae» Боэция в связи с мало
известными еврейскими версиями. И в осажденном Ленинграде он продолжал
готовить к печати большой каталог еврейских рукописей Института
востоковедения. Уже покинув Ленинград, не вынес последствий всего
пережитого в нем более молодой ученик П. К. Коковцова, А. Я. Борисов,
умерший 10 июля 1942 г. в Орехове-Зуеве (род. в 1903 г.). Он был
разносторонним семитологом и иранистом с очень основательной подготовкой
в области арабистики; открытие им арабского оригинала латинского
перевода «Теологии» псевдо-Аристотеля, которое он, к сожалению, не успел

170
Очерки по истории русской арабистики
завершить полным подготовлявшимся им изданием, представляет крупное
событие в науке.
Тяжелые годы не пощадили ии одного из пяти научных сотрудников
Арабского кабинета Института востоковедения, встретивших войну. В мае
1942 г. умерла О. А. Крауш, ученый секретарь Кабинета, человек с
большим организационным опытом и дарованием. В последние годы ей была
поручена подготовка указателей к исполненному А. Э. Шмидтом переводу
«Книги о налоге» Абу Йусуфа; в связи с этим возникла в Кабинете
мысль дать серию, посвященную переводу аналогичных источников по
социально-экономической истории халифата, и для своей кандидатской
диссертации она выбрала перевод и исследование близкой по времени
«Книги о налоге» Йахйи ибн Адама, но не успела полностью закончить
работу. Одновременно с нею, в мае, но уже в Ташкенте кончила жизнь
скромная труженица Кабинета С. М. Богданова-Березовская,
исключительный знаток арабской книги, недавно завершившая описание
небольшой коллекции собранных мною арабских рукописей. На фронте погиб
А. М. Барабанов, ушедший с начала войны добровольцем. Он только
в 1941 г. закончил аспирантуру и начал печатать кандидатскую
диссертацию, которая впервые давала критическое издание и перевод одного из
основных источников для истории Кавказа в эпоху Шамиля. Благодаря
планомерному изучению северокавказских рукописей ему удалось
разгадать затруднявший ученых специфический прием местной палеографии —
выработку оригинальной системы вспомогательных значков;
обстоятельный анализ этой системы, основанный на большом количестве примеров,
•опубликован в третьем томе «Советского востоковедения» (1945).
Двадцать пятого марта 1943 г. в Ташкенте умерла Е. А. Разумовская, так и
не оправившись после более чем полугодового пребывания здесь от всего,
перенесенного в Ленинграде. Обладая серьезным историческим
дарованием, она за последние годы много работала над отдельными частями
академической «Всемирной истории» и умерла, закончив подготовку очень
ценной диссертации о земельных отношениях в эпоху аббасидского
халифата — одной из первых наших (работ по социальной истории Ближнего
Востока в средние века, в которой источники привлечены с большой
полнотой.
За младшими сотрудниками Кабинета ушел и старший: 7 мая 1943 г.
скончался скоропостижно в Ленинграде Д. В. Семенов (род. в 1890 г.),
последний из моих учеников, который имел еще возможность по
окончании Университета провести два года в оплошной арабской языковой среде,
начав свою деятельность по окончании Университета преподавателем
в учительской семинарии Назарета. Ему принадлежит полезная
хрестоматия образцов арабского диалекта Сирии (1929); в последние годы он
сосредоточился на изучении новой литературы и языка. Кроме отдельных
статей, уже во время войны он закончил печатание большой работы по
синтаксису современного литературного языка (1941),

Арабистика в СССР
777
Болезненно коснулись арабистики утраты в некоторых сопредельных
областях. Особенно это надо сказать ю кавказоведе А. Н. Генко, умершем
в декабре 1941 г. За последние годы он уделял большое внимание
арабским источникам по навой истории Кавказа и дал ряд изданий с очень
основательным комментарием, равно как и вдумчивую (Программную
статью об этих источниках, которая может служить руководящей нитью
в дальнейших изысканиях. Серьезным арабистом был и пропавший без
вести в Ленинграде весной 1942 г. иранист А. А. Ромаскевич. Кроме ряда
арабистических работ, крупной его заслугой остается составление большой
коллекции рукописей для Ленинградского университета, собранной во
озремя многочисленных и долголетних путешествий в Персии.
С окончанием войны скорбный синодик не закончился: последствия
лишений, перенесенных за время блокады и эвакуации, продолжали
сказываться и уносить жертвы и в ближайшие годы. Второго февраля 1945 г.
умер А. П. Рифтин, много потрудившийся с 30-х годов над организацией
ленинградского востоковедения. Крупный лингвист и ассириолог, ученик
Н. Я. Марра и П. К. Коковцова, в своих (работах он со всей
основательностью привлекал арабские материалы и осветил ряд темных фактов
арабской грамматики. Катастрофичной для арабистики утратой явилась смерть
2 апреля 1946 г. Н. В. Юшманова (род. в 1896 г.), семитолога и
африканиста очень широкого охвата, работы которого по арабской лингвистике за
последние десятилетия занимают первое место. Почти одновременно с ним
12 марта 1946 г. в Ростове-на-Дону скончался русский историк Н. И.
Покровский (род. в 1897 г.), который уже зрелым ученым не побоялся
овладеть арабским языком, чтобы непосредственно изучать
соответствующие источники по истории Северного Кавказа. В области арабо-
язычной кавказской литературы он стал одним из немногих наших
специалистов и систематически вводил памятники ее в обиход исторической
науки.
Если в результате даже такая скромная по количеству представителей
область, как арабистика, утратила больше двадцати близких к ней
специалистов, то, конечно, понятно, что за последнее десятилетие она не всегда
могла действовать с полной силой. Утешительно все же то, что основные
линии развития, характеризованные в обзоре за 1917—1937 гг.,
продолжали сохраняться и во многом давали положительные результаты в самое
последнее время.
Организация работы
Те поиски новых форм и средств выражения, о которых говорилось
в 1937 г., конечно, продолжались и теперь в организации как
преподавания, так и научно-иеследовательскЬй или издательской работ. Захватывая
востоковедение в целом, они, естественно, отражались и на арабистике.
Деятельность Ассоциации арабистов с 1938 г. стала, к сожалению,
замирать, в известной мере в связи с усложнением структуры Института воето-

772
Очерки по истории русской арабистики
поведения Академии наук СССР, при котором она состояла. Помимо
общеинститутских научных заседаний регулярно созывались заседания трех
секторов и всех отдельных кабинетов; обязательное участие в этих трех
ступенях обыкновенно одних и тех же лиц затрудняло систематический
созыв Ассоциации, и заседания ее постепенно заменились расширенными
заседаниями Арабского кабинета, в последнее время — сектора.
Четырехлетнее существование Ассоциации все же показало жизненность самой
идеи: об этом говорит организация за сравнительно краткий промежуток
времени двух всесоюзных сессий (1935, 1937), в которых могли (принять
участие специалисты не только Ленинграда и Москвы, но и Киева, Казани,
Горького, Ташкента, Нальчика, Баку, Тбилиси. Это подтверждает и
издание двух выпусков трудов сессий, хотя и вышедших со значительным
опозданием (1937, 1941). Вероятно, со временем опыт Ассоциации надо-
будет возобновить.
В преподавании арабистики за истекшие годы продолжался процесс
некоторой консолидации в меньшем количестве центров. В Ленинграде,
с закрытием Восточного института, она сосредоточилась в Университете,
сперва на Филологическом факультете, в некоторой части на Историческом,
а с 1944 г. на возрожденном Восточном. Здесь преподавание продолжало
развиваться планомерно, поддерживаемое, с одной стороны, необходимыми
семитологическими дисциплинами, с другой — освещением
историко-культурных связей арабского Востока в его прошлом и настоящем.
В Москве основным центром долго оставался Московский институт
востоковедения, с некоторым уклоном в сторону практического изучения
нового Востока. Арабскому языку уделялось систематическое внимание и
в других востоковедных школах, обыкновенно ведомственного характера.
В Университете на Историческом факультете начала пробиваться новая
струя арабистического интереса на Кафедре истории средневекового
Востока; предполагается усиление ее и на Филологическом факультете, наряду
с иранистикой и тюркологией. Таким образом, в 40-х годах XX в. стала
воплощаться в жизнь та плодотворная идея, которую защищал в 90-х годах
XIX в. В. Р. Розен в статье «О восточном факультете и восточных
кафедрах».
В других центрах Союза арабистика или не имела места, или
по-прежнему отражалась мало и случайно: серьезное исключение с обещающим
будущим представляет университет в Тбилиси, где она развивается в
окружении других отраслей семитологии и выдвинула уже несколько молодых
специалистов в ^различных областях.
Печатные возможности арабистов ограничивались по-прежнему главным
образом изданиями Академии наук СССР. Из органов с характером
периодичности существовали «Советское востоковедение» с 1940 г. и
«Записки Московского института востоковедения»; первое было задержано
войной на третьем томе, отпечатанном, но только в 1945 г. выпущенном
в свет, со значительным количеством арабистических статей, как и в томе

Арабистика в1 СССР
173
четвертом, (выпущенном в 1947 г., отчасти и «- пятом, вышедшем в 1948 г.
Темпы издательства по-прежнему отставали от насущных потребностей
нашей арабистики.
Переводы. Учебная литература
Действуя в тех же организационных формах й с теми же печатными
возможностями, как и в предшествующие годы, арабистика продолжала
настойчиво развивать вое наметившиеся в прошлом направления, с
неизбежными, конечно, в отдельных случаях по тем или иным причинам
изменениями интенсивности. Так, в области переводов художественной
литературы за последнее время замечается некоторое ослабление, по крайней мере
печатной продукции. Только в 1947 г., наконец, удалось опубликовать
давний перевод арабской версии «Повести о Варлааме и Иоасафе»,
подготовленный В. Р. Розен ом с большим увлечением еще в 90-х годах. До сих пор
эта версия оставалась не переведенной ни ma. один из европейских языков.
С изданием работы Розена можно считать завершенной серию переводов
на русский язык с оригинала «мировых» памятников арабской литературы,
которая теперь целиком доступна русским читателям («1001 ночь»,
«Калила и Димна», «Варлаам и Иоасаф», «Повесть об Акире»).
В противоположность уменьшению за последнее десятилетие
количества переводов памятников художественного творчества, учебная
литература продолжала расти неуклонно, отвечая и на повышающиеся требования
и на возникающие вновь запросы. Как и раньше, целый ряд работ в этой
области с неменьшим правом может быть отнесен к научной литературе.
На первом месте за весь рассматриваемый период следует поставить
«Строй арабского языка» Н. В. Юшманова (1938). Вышедший в серии,
задуманной и в значительной степени осуществленной по одному общему
плану под редакцией А. П. Рифтина, связанный определенными рамками,
«Очерк», несмотря на доведенную до предела сжатость, является теперь
•единственной полной и всесторонней характеристикой арабского языка.
Основанный на большом историческом и сравнительном материале как из
области семитологии, так и разных стадий жизни арабского языка в
прошлом и настоящем, «Очерк» суммирует ряд еще не опубликованных
исследований автора и везде отличается оригинальным, самостоятельным подходом.
Как деталь можно отметить, что впервые в общей работе привлекаются здесь
систематически факты из диалектов среднеазиатских арабов.
Интерес новизны представляет и «Синтаксис современного арабского
языка» Д. В. Семенова (1941), законченный печатанием в Ленинграде уже
после начала мировой войны. Вопросы синтаксиса в арабском классическом
языке находили свое отражение и до этого в больших грамматиках и в
специальных солидных трудах, но литературный язык в современной стадии
развития до сих пор не привлекал внимания, если не считать
нескольких немецких статей и диссертаций, вызванных отчасти появлением

174
Очерки по истории русской арабистики
наших «Образцов новоэрабской литературы» (1928). Автором впервые
был (Привлечен большой материал из художественной литературы и прессы
последних десятилетий. Система его распределения, со значительным
количеством примеров в оригинале, транскрипции и переводе, позволяет
пользоваться книгой и 'как удобной хрестоматией при начальном изучении
современного литературного языка. Все факты его синтаксиса нашли здесь
наглядную классификацию, которая, не претендуя на особую
оригинальность, может послужить отправной точкой для дальнейших углубленных
исследований отдельных деталей. Потребность в этом чувствуется особенно
серьезно у нас в Союзе в связи с общими установками лингвистики и
интересом к современным языкам. Об этом говорит и статья X. К. Баранова
(1940) но специальному вопросу о выражении наречий в современном
литературном языке, появившаяся одновременно с книгой Д. В. Семенова и
основанная приблизительно на такой же системе. В эту же область
направляется и этюд Н. С. Каменского, посвященный вопросу об ударении в
современном литературном языке, с введением X. К. Баранова (1946).
Ряд учебных пособий, иногда тоже с большим научным значением,
почти полностью отпечатанных, не маг быть выпущен в свет в связи с
блокадою Ленинграда. В этой области надо выделить новую небольшую
грамматику арабского языка Н. В. Юшманова. Она не повторяет его
грамматики, опубликованной в 1928 г.; задуманная первоначально как приложение
к словарю X. К. Баранова, когда выпуск его предполагался Словарно-
энциклопедическим издательством, она изложена по схеме всей серии
с большой сжатостью и в значительной мере выражена в форме таблиц.
Задержка словаря печатанием и переход его в Издательство Академии
наук послужили ей на пользу; автор имел возможность, не торопясь,
придать ей самостоятельный характер для отдельного издания и в течение
ряда лет проверить на практике преподавания в Университете. В полной
мере, конечно, отразились на ней в ряде новых формулировок и
специальные изыскания автора по различным отделам грамматики за истекшие
годы. Можно быть уверенным, что она окажется полезной не только как
учебное пособие, но представит интерес самостоятельного лингвистического
труда, оживляющего мысль и влекущего к новым изысканиям.
Счастливее грамматики Н. В. Юшманова оказалась судьба большого
словаря современного арабского языка X. К. Баранова. После долголетней
подготовки и поисков издателя он в конце концов был принят к печати
Академией наук СССР, и первый выпуск его вышел в 1940 г.; в следующем
году, незадолго до войны, был отпечатан второй, доведший словарь почти
до половины. Начало войны и блокады не прервало 'работы; набор и
корректуры продолжались, хотя отъезд автора из Москвы лишил возможности
сношений с ним и наблюдение сосредоточилось в руках одного редактора.
В начале 1942 г. весь словарь был набран, прокорректирован в гранках и
подписан к верстке. Напечатать в чистовом виде, однако, удалось только
начало третьего выпуска; вся остальная часть сохранилась в гранках.

Арабистика в СССР
175
В 1945 г., после восстановления (ряда (погибших во время блокады
корректур, третий выпуск увидел свет; четвертый опубликован в 1946 г. с
большим предисловием редактора ко всему изданию. Длительная задержка
с печатанием вызывает, конечно, потребность уже в значительных
дополнениях сразу после выхода в свет. Мировая война ускорила темпы жизни
языка; в частности, развившаяся в арабских странах антифашистская
литература существенно расширила лексику, а восстановление наших связей
с арабскими странами обогащает словарь новым материалом из
непосредственных источников. Гибель части тиража во время блокады сделала
словарь библиографической редкостью с момента появления. Интересы нашей
арабистики настоятельно требуют второго издания уже теперь.
Научная работа
Лингвистика. Учебную литературу, как мы видели, иногда нет
оснований отделять от научной, особенно в области лингвистики; однако и
в более специальных отделах последней истекшие годы не прошли
бесследно. Если смерть не позволила Я. С. Виленчику закончить в полной
мере свой фундаментальный диалектологический словарь, то после него
все же осталась большая, теперь уже отпечатанная статья (1941), дающая
как бы ключ к нему, (который помогает объяснить принятую им систему,
с приложением образца анализа одного слова. Монография Н. В. Юшма-
нова о двухпадежных именах (1941) дает некоторое представление о
подготовлявшейся им исторической грамматике арабского языка, а посмертно
изданная статья «Семито-хамито-яфетические сжатогортанные» (1948) —
об исключительно тонком подходе к вопросам арабской фонетики.
В области диалектологии особенно значительные результаты
достигнуты в изучении языка среднеазиатских арабов. Если в предшествующем
периоде была речь о первых экспедициях, иногда носивших разведочный
характер, если тогда делались устные сообщения, обыкновенно
предварительного типа, то теперь материалы стали систематически обрабатываться,
а иногда и публиковаться с детальными уже исследованиями. Основная
заслуга здесь принадлежит главным образом тбилисскому лингвисту Г. В.
Церетели и ленинградскому этнографу И. Н. Винникову. Благодаря первому
мы располагаем теперь уже общей характеристикой языка среднеазиатских
арабов, которая дает достаточно отчетливое представление о его строе,
насколько можно выяснить при настоящей стадии изучения (1941). Им же
опубликовано в ленинградских и тбилисских изданиях несколько крупных
произведений фольклора среднеазиатских арабов в точной фонетической
транскрипции с переводом и детальным лингвистическим анализом.
И. Н. Винникову принадлежит общий очерк об арабах Средней Азии
на основе всего известного раньше материала и собственных исследований во
время неоднократных поездок к ним (1940). Крупным событием нашей
арабистики была защита им в Ленинградском университете докторской дис-

176
Очерки по истории русской арабистики
сертации, посвященной той же теме (1941). Его обширный труд дает очень
богатый собранный им фольклорный бытовой и опросный материал по
двум диалектам среднеазиатских арабов в фонетической транскрипции
■с переводом. Он сопровождается специальным словарем, в котором
рассмотрены и наиболее выдающиеся грамматические факты. Отдельного
грамматического очерка автор там не прилагал, сводя основные категорий явлений
в обширные разнообразные парадигмы. Свою работу он предварял
обстоятельным Этнографическим введением и исчерпывающим анализом
некоторых вопросов, детально им изученных во время экспедиций. Пребывание
в Средней Азии во время эвакуации позволило ему углубить исследование
и совершить несколько плодотворных поездок к местным арабам.
Неустанно продолжал за этот период разрабатывать обширные
собранные им материалы и Г. В. Церетели. В основу своего метода он полагал
детальное исследование фонетики наблюдаемых диалектов. Для проверки
и уточнения отдельных вопросов им (предпринимались повторные поездки
в Среднюю Азию; е той же целью была поставлена специальная работа
в лаборатории экспериментальной фонетики Тбилисского университета, где
производились наблюдения над представителями среднеазиатских арабов,
находившимися временно в столице Грузии.
Полная публикация богатых (результатов всех этих исследований
задержана войной; однако даже доступное в печатном виде показывает, что
открытие и исследование языка среднеазиатских арабов представляет
славную страницу в истории арабистики наших дней и внесет много нового
в мировую сокровищницу науки.
История литературы. Война замедлила подготовку и
опубликование (ряда крупных работ, производившихся по истории литературы. В план
истории всемирной литературы, которая была намечена различными
институтами Академии наук СССР и должна была охватить как СССР, так и
Запад, за истекшие годы стал вовлекаться постепенно Восток. В этом
направлении соответствующее место должна была занять и история арабской
литературы. Основные предварительно выдвинутые принципы ее
построения были изложены в особой, достаточно обстоятельной записке, где
намечался и общий план тома по крупнейшим отделам. Обсужденная в ряде
связанных с востоковедением учреждений, она должна была до напечата-
ния рассматриваться на академической сессии с участием литературоведов
различных специальностей, но это задержалось вспыхнувшей войной, и
только в 1944 г. записка увидела свет.
Почти законченным можно считать один отдел фундаментальной
истории новой арабской литературы, подготовленный академиком А. Е.
Крымским. Поставив свою тему очень широко и начав изложение с
характеристики тех условий, которые постепенно уже в XVII—XVIII вв.
подготовили возрождение арабской литературы, сказавшееся со второй четверти
1800-х годов, он довел первый том большого объема до 80-х годов XIX в.;
смерть автора в начале войны прервала его работу. Столь обширно заду-

Арабистика в СССР
177
манного опыта ни в нашей, «и в западной науке еще не было; значение его
приобретает совершенно исключительную важность в связи с
использованием личного архива и разнообразных материалов мемуарного характера
современников литературного движения, начиная с середины XIX в.
Неоконченной, в связи с отъездам из Ленинграда автора настоящего
обзора, осталась большая работа по истории географической литературы
на арабском языке. Задуманная не столько аз \плане истории географической
науки, сколько истории отдельных литературных жанров, связанных с
географическими сюжетами, она должна была обрисовать все их развитие,
начиная с первых намеков ib арабской поэзии VI в. до XIX в.
Необходимость осветить влияние арабской географической литературы, хотя бы в
самых общих чертах, на Запад и Восток заставила уделить несколько глав
персидской и турецкой географической литературе. Работа, выросшая до
40 печатных листов, была во время блокады доведена до XVII в.
включительно; в настоящее время обзор дошел до конца XVIII в. и в ближайшие
годы будет закончен.
Если ряд фундаментальных работ оказался приостановленным войной,
то несколько крупных монографий но различным областям истории
арабской литературы за характеризуемый период увидели свет. Некоторые из
них были связаны с откликами нашей научной среды на различные
события как вне, так и внутри нашей родины. Испания в середине 30-х годов
привлекла к себе взоры всего современного человечества; Академия наук
посвятила ей большой сборник «Культура Испании» (1940), где нашла
свое место и достаточно обширная статья «Арабская поэзия в Испании».
Статья стремилась суммировать впервые на русском языке выводы
современной, в частности испанской, науки по соответствующим вопросам, внести
в них некоторые уточнения путем пересмотра основных источников и
познакомить читателей с характерными образцами в прозаических переводах
с оригинала. Критически освещенная библиография помогает желающим
углубить изучение всех затронутых частностей. К сожалению, печатание
сборника вне наших крупных центров не позволило следить за техникой
издания, которая сильно пострадала от опечаток и более серьезных
недоразумений. Некоторой иллюстрацией и дополнением к этой монографии
может служить выросшая из нее статья об одном арабском поэте в Испании,
который заслужил за свою любовь к природе и ее описания прозвище
«садовника»; статья появилась в номере «Известий Географического
общества», посвященном нашему ботанику, президенту Академии наук СССР
В. Л. Комарову (1939). Она построена по той же системе, как первая, но
уделяет больше места переводам произведений и пользуется доступным
у нас рукописным материалом.
В юбилеях великих поэтов союзных республик Низами и Навои наша
арабистика также приняла участие. Интерес к романическим поэмам обоих
авторов дал мысль проследить зарождение и раннюю историю сюжета
одной из них—«Лейла и Маджнун» — в арабской литературе. Пересмотр
12 И. Ю. Крачковский, т. V

778
Очерки по истории русской арабистики
всего относящегося к этому материала дал не лишенные интереса выводы
в связи с развитием вообще ранней арабской литературы. Посвященная
этому статья была опубликована .сперва в предварительной форме без
научного аппарата (1941); полностью она появилась в сборнике в честь Навои
(1946), печатание которого было сильно задержано войной.
В таком же предварительном виде появилась и статья «Переводы
произведений Горького на арабский язык» (1940): она представляет часть
более обширной монографии «Горький и арабская литература», которая
входит в подготовленный Институтом востоковедения фундаментальный
сборник «Горький и Восток», отсроченный печатанием до окончания войны.
За истекшие годы Д. В. Семенов продолжал свои этюды по новой арабской
литературе; один из них, посвященный современному роману египетского
писателя Ибрахйма ал-Мазинй, опубликован во втором томе «Советского
востоковедения» (1941). Автором настоящего обзора была сделана
попытка осветить новейшие судьбы арабской литературы в брошюре
«Арабская литература в XX веке» (1946) и дан общий очерк арабоязычной
литературы на Северном Кавказе (1948).
Внимание к русско-арабским литературным отношениям и ранним
судьбам нашей арабистики позволило выяснить некоторые моменты в развитии
жанра литературных антологий на арабской почве и уловить источник
повести Сенковского (барона Брамбеуса) «Витязь буланого коня», которую
так высоко ценил Пушкин. С нею оказалось связанным определение
оригинала других повестей Сенковского из того же цикла. Посвященная этому
монография была опубликована по окончании войны (1946). Юбилеи
наших классиков — Крылова, Чехова и Горького — так же, как юбилей
Вольтера, дали повод осветить их значение в современной арабской литературе
в отдельных статьях.
Вне Ленинграда интерес к арабской литературе за истекший период
проявлялся слабо. Работа по описанию рукописей продолжалась
систематически в Ташкенте и частично нашла себе отражение в печатном виде;
ряд томов подготовленного к печати каталога ожидает выхода в свет и
составит событие не только в пределах нашей страны. Недавняя статья
В. И. Беляева (1947) об арабских рукописях из Йемена в собраниях
Ташкента в этом смысле очень показательна. Она обнаруживает на частном
примере, каким разнообразным материалом располагает столица
Узбекистана, захватывающим иногда самые отдаленные арабские страны, и какие
важные выводы для истории арабской культуры можно извлечь из него
при внимательном анализе.
Казанские университетские деятели в истории своей главной научной
библиотеки уделили некоторое внимание восточным фондам (1940);
данные о них основаны без должной критики на известных, частью уже
устарелых сведениях и вносят иногда новые недоразумения.
История. В области истории наша арабистика, как и в
предшествующем периоде, с одной стороны, принимала участие в больших коллективных

Арабистика в СССР
179
работах, а с другой — дала несколько самостоятельных более узких
монографий. В подготовке многотомного, осуществляемого Академией наук,
издания «Всемирной истории», равно как «Истории СССР», участие
арабистов сказывалось главным образом в отделе средних веков. Ряд глав
принадлежит здесь А. Ю. Якубовскому и его ученице Е. А. Разумовской;
отдельные части написаны другими учеными Ленинграда и Москвы. Дл#
истории мировой культуры, подготовленной Государственным Эрмитажем^
отдел об арабах составлен А. Я. Борисовым. Большинство этих изданий
было выпущено в виде предварительных макетов или только
подготовлено к печати. Арабисты принимали обыкновенно то или иное
участие в составлении различных учебников и книг для чтения по
истории средних веков, выходивших как в Ленинграде, так и в Москве.
Вопросы истории арабов и арабской культуры занимают основное место
в курсе Б. Н. Заходера «История восточного средневековья» (1944).
Особо следует отметить систематическое изучение сирийских
источников для истории арабов, которое производилось последовательно в ряде
книг и статей Н. В. Пигулевской, равно как монографическое исследование
А. Ю. Якубовским различных вопросов социально-экономической истории
халифата и сопредельных стран. Один из самаркандских историков,
ученик В. В. Бартольда, И. И. Умняков уделял пристальное внимание
арабским источникам, связанным с Средней Азией и Восточной Европой, не
только в своих общих трудах, но и в специальных монографиях: им был
напечатан ряд ценных статей о карте мира у Махмуда Кашгарского, о
хазарах и тюрках у географа Исхака ибн ал-Хусейна, о различных деталях
в знаменитом «Анониме Туманского» — географическом сочинении
«Худуд ал-'алам», и т. д. В капитальной работе В. А. Гордлевского о
Сельджуках, отпечатанной в осажденном Ленинграде (1941), как и в других
его исследованиях, детальному анализу, наряду с прочими источниками,
подвергаются арабские, в частности описание знаменитого путешествия
Ибн Баттуты. В этот период, как уже упомянуто, был закончен
А. Э. Шмидтом критический перевод «Книги о налоге» Абу Йусуфа.
Смерть переводчика помешала ему дать намеченное вводное исследование
памятника, но рукопись перевода оставлена в таком виде, что, при
возобновлении возможностей печатания, ее вероятно удастся подготовить
к изданию. То же надо сказать о выполненных им в значительном объеме
переводах арабских источников по истории Средней Азии.
Новая история и в это время продолжала привлекать исследователей.
По ней работал в Москве преимущественно Б. В. Луцкий, готовивший
докторскую диссертацию по новой истории арабских стран; статьи в связи
с этой темой публиковались им в «Записках Московского института
востоковедения» и отдельными брошюрами. В Ленинграде, а во время
эвакуации в Саратове, новая история была представлена М. В. Чураковым,
специально изучавшим историю Северной Африки в новое время, значение
которой выступило особенно рельефно в дни войны. Серьезный интерес был
12*

180
Очерки по истории русской арабистики
проявлен к арабским источникам для истории нового времени: под
редакцией X. К. Баранова, в переводе X. И. Кильберг, вышел один том
капитальной работы Амина Са'йда «История арабской революции» (1940).
В области вспомогательных исторических дисциплин за истекшие годы
систематически продолжалась работа по изучению арабских деловых
папирусов как в составе наших коллекций, так и применительно к общим
вопросам. Теперь мы располагаем обобщающей статьей В. И. Беляева (1941),
которая, с одной стороны, характеризует современное состояние разработки
всех вопросов, связанных с арабской папирологией и возникающими
проблемами, а с другой—дает предварительную суммарную характеристику
наших собраний, выделяя в них наиболее выдающиеся памятники. В эти
же годы закончена В. А. Крачковской большая работа по палеографии
папирусов двух первых веков хиджры. Она в известной мере решает вопрос
происхождения арабского документального шрифта и устанавливает
критерий для датировки папирусов, не имеющих определенных
хронологических указаний. Работа сопровождается большим количеством органически
связанных с нею, специально составленных таблиц, сложность
воспроизведения которых сильно затрудняет осуществление печатания.
Вопросы арабской эпиграфики и нумизматики продолжали привлекать
внимание исследователей как благодаря новым находкам, так и в связи
с углубленным изучением известных ранее памятников наших собраний.
Количество отдельных статей неуклонно росло главным образом при
участии сотрудников Государственного Эрмитажа и Института истории
материальной культуры. В последнее время возникла даже мысль о
создании особого органа, концентрирующего эпиграфические работы. Два
выпуска сборника «Эпиграфика Востока» (1947, 1948) показали, что ни
в материалах, ни в сотрудниках недостатка нет и желательно
закрепление издания в виде периодического органа. Арабская эпиграфика нашла
в нем значительное отражение как по линии материалов, связанных с
нашей страной, так и с зарубежными областями арабского мира. Вопросы
восточной, в частности арабской нумизматики, освещались в отдельных
работах учеником и преемником Р. Р. Фасмера А. А. Быковым. Они
нашли должное место и в специальном органе «Труды Отдела
нумизматики Государственного Эрмитажа» (1945). Ряд статей В. А.
Крачковской, посвященных за последние годы вопросам археологии и этнографии
Хадрамаута, выяснил, — как в области литературы статья В. И. Беляева
о Йемене, — насколько изучение сравнительно замкнутых до последнего
времени арабских стран полезно для истории развития арабской культуры.
Серьезных результатов достигла наша арабистика за
рассматриваемый период в изучении некоторых источников для истории народов
СССР. Внимание к ним направлялось, естественно, и со стороны
востоковедов и со стороны русских историков, которые сходятся в признании
важного значения за ними, как в последнее время неоднократно
подчеркивал в своих работах акад. Б. Д. Греков при анализе отдельных араб-

Арабистика в СССР
181
ских известий. Арабистами было дано несколько общих статей по этому
поводу; историк M. Н. Тихомиров уделил восточным источникам особый
отдел в своем «Источниковедении истории СССР» (1940).
Крупным событием было издание в 1939 г. нового перевода
известного описания путешествия Ибн Фадлана к волжским болгарам на основе
открытой в 20-х годах мешхедской рукописи. Перевод А. П.
Ковалевского и в своей системе, и в сопровождавшем его комментарии имел
в виду главным образом филологические цели: подготовить для
историков, незнакомых с арабским языком, достаточно надежную базу для
суждения об оригинале и возможных исторических выводах из него.
Некоторым читателям стремление к точному соответствию с арабским
текстом показалось чрезмерной буквальностью, затемняющей понимание.
Однако состояние арабского оригинала, переданного единственной
рукописью, настойчиво говорит о необходимости максимальной осторожности
при обращении с текстом, чтобы не внести в него заманчивых иногда
толкований, которые идут, однако, дальше, чем позволяет строгое
филологическое понимание. В настоящее время новые материалы, появившиеся за
восемь лет, требуют уже значительного пересмотра и дополнения
академического издания, работа над чем ведется А. П. Ковалевским. В частности,
интересные соображения как бы для перекрестной проверки дает
вышедший за это время немецкий перевод А. 3. Валиди-Тоган, ученого,
открывшего мешхедскую рукопись Ибн Фадлана, единственного исследователя,
который мог пользоваться непосредственно ею, а не только фотографиями.
К сожалению, в свои толкования наряду с большим количеством ценных
материалов он внес немало тенденциозных построений. Внимательного
отношения и пересмотра отдельных пунктов требует обширная литература
у нас и за границей, вызванная появлением нового перевода. За 125 лет,
протекших с тех пор, как у нас изучается Ибн Фадлан, он стал
действительно классическим источником нашей истории, и всякая деталь в нем
имеет право на самое пристальное внимание; только при таких условиях
мы достигнем в изучении его незыблемых окончательных результатов.
Не меньшим событием в исследовании ранних арабских и персидских
материалов явилось опубликование посмертной работы В. В. Бартольда
«Арабские известия о русах» (1940). Написанная уже давно, она сохраняет
все свое значение и теперь благодаря тонким и проницательным
соображениям нашего крупнейшего историка Востока. Ставшие доступными в
недавнее время сообщения географа ал-Марвазй о северных странах уже нашли
освещение в специальной статье Б. Н. Заходера (1943), положившей начало
ряду его работ в этой области.
Капитальное значение и с точки зрения арабистики представляет том
материалов по истории туркмен и Туркмении, изданный Академией наук
в 1939 г. Он дает критические переводы из произведений арабских
историков и географов в тех иногда очень обширных отрывках, которые имеют
какое-нибудь отношение к теме. Переводы снабжены пояснительными при-

182
Очерки по истории русской арабистики
мечаниями и небольшими историографическими введениями. В начале
помещена общая статья В. И. Беляева о развитии арабской историко-геогра-
фической литературы. Стремясь прежде всего дать руководящую нить при
пользовании материалами, заключенными в томе, она в то же время
освещает и общую линию развития этой литературы в продуманных и часто
оригинальных характеристиках. Весь том удовлетворяет не только своей
основной цели, но может служить хорошей хрестоматией для знакомства
с соответствующими отделами арабоязычной литературы. При всей
обширности иногда включенных отрывков, том все же не снимает вопроса о
необходимости составления полного свода арабских источников для истории как
Средней Азии, так и Восточной Европы и Кавказа в целом.
Интерес к среднеазиатским арабам, представляющий отличительную
черту нашей арабистики за последние десять лет, направил внимание и на
их историческое прошлое. В статье С. Л. Волина (1941) мы располагаем
теперь предварительной сводкой доступных данных о них с VIII в. до
нашего времени; при большой разбросанности материалов они, конечно, не
исчерпывают всех известий, но, во всяком случае, могут послужить
некоторым стержнем для дальнейших более детальных изысканий.
Отражению Кавказа в арабских источниках, как и Средней Азии, за
истекшие годы посвящено несколько работ частного и общего характера.
Такого свода, как относительно туркмен, ни одна народность еще не имеет,
однако изучение отдельных источников продолжалось: в Баку в 1940 г.
вышел перевод отрывков, относящихся к Кавказу, историка XIII в. Ибн
ал-Асйра. Перевод был подготовлен П. К. Жузе, которому принадлежит
целая серия аналогичных работ в предшествующем периоде; оформление
критического и справочного материала не всегда зависело от воли
переводчика и оказалось связанным с рядом недоразумений. В рукописи остался
подготовленный им по тому же плану перевод извлечений из
географического словаря Йакута, который намечен к изданию Институтом истории
азербайджанской Академии наук.
Наибольшее внимание исследователей Кавказа было направлено,
однако, не столько на средневековые арабские источники, сколько на более
новые, относящиеся к эпохе мюридизма и Шамиля. Помимо общих
исторических работ, где есть речь о таких материалах обыкновенно на основе
переводов, продолжалось издание оригиналов; к ученым Ленинграда и
Тбилиси начали присоединяться теперь и москвичи. Исторический музей
приступил к опубликованию своих материалов из эпохи Шамиля. Они
приводятся обыкновенно факсимиле, что представляет особую ценность;
переводы иногда носят предварительный характер, обусловленный сложностью
работы, для которой не существует еще никаких специальных
вспомогательных пособий.
Десятилетняя работа над этими источниками позволила подойти к
критическому изданию крупнейшего из них — известной истории Шамиля,
составленной одним из его секретарей — Мухаммедом Тахиром ал-К.арахй.

Арабистика в СССР
783
Работа была начата молодым арабистом А. М. Барабановым. Его поездка
в Дагестан открыла новые, не известные до сих пор рукописи произведения.
На основе сводного подготовленного им текста сперва был опубликован
перевод истории, вышедший накануне войны. Текст должен был составить
особый том, тоже полностью отпечатанный, но уже не выпущенный в связи
с блокадой Ленинграда, во время которой отдельные листы были утрачены.
Автор в начале войны погиб на Ленинградском фронте, и это не дало ему
возможности завершить подготовку третьего тома с исследованием, для
которого было написано только несколько глав. Текст был выпущен в 1946 г.
с восстановлением, насколько возможно, погибших во время блокады
частей. В работе принимал участие кавказовед А. Н. Генко, составивший
особый указатель с идентификацией всех географических и племенных
названий в их троякой передаче — арабской, местной кавказской на
различных языках и русской как официальной, так и ходовой. Смерть также не
позволила довести работу до печати, и рукопись этого крайне важного
пособия после блокады Ленинграда не была найдена.
Существенно важной для изучения связанных с Кавказом арабских
материалов вообще является опубликованная А. Н. Генко статья «Арабский
язык и кавказоведение» (1941). Исходя в начале из пересмотра устарелой
и мало удовлетворительной брошюры под тем же названием А. Г. Туман-
ского (1911), автор дает суммарную, но продуманную характеристику всех
основных категорий арабских источников, связанных в той или иной мере
с Кавказом. В некоторых случаях он подвергает углубленному анализу
отдельные свидетельства, в комментарии которых голос кавказоведа, близко
знакомого не только с книжной литературой, но и с современным
положением упоминаемых районов, приобретает исключительное значение. Статья
в целом представляет очень важное и богатое содержанием введение в
особую, достаточно сложную область арабистики, которая именно для нашего
Союза получила за последние десятилетия исключительное значение.
Некоторую параллель ей в соответствующей части представляет доклад
Г. В. Церетели «Семитические языки и их значение для изучения истории
грузинской культуры», опубликованный на грузинском языке в Тбилиси
(1946). Рассматривая последовательно значение для культурной истории
Грузии материалов на отдельных семитских языках, Г. В. Церетели особое
внимание уделяет арабскому как применительно к древнему, так и к
новому времени во всем охвате различных категорий. Работа представляет
интерес не только для своей непосредственной темы, но может служить
полезным в методическом отношении примером освещения арабских (и
вообще семитских) источников при региональном подходе, с точки зрения
различных стран нашего Союза.
История науки. История науки за последнее десятилетие не была
забыта нашими исследователями; внимание направлялось теперь и на
историю арабской культуры, и на арабистику. В сфере первой, кроме
упомянутого уже участия в различных отделах коллективных трудов по истории

784
Очерки по истории русской арабистики
мировой культуры, можно выделить ряд брошюр и статей, впервые в
должном свете показавших эпохальную роль выдающихся уроженцев Средней
Азии, которые писали главным образом по-арабски, в развитии так
называемой «арабской» культуры средневекового Востока. Специально с этой
точки зрения была отмечена, как уже говорилось, юбилейная дата (1937)
знаменитого бухарца Ибн Сйны (Авиценны); особенно плодотворным для
научной литературы оказалось 900-летие со дня смерти хорезмийца
ал-Бйрунй (1948), совпавшее с выдающимися археологическими
открытиями в древнем Хорезме. Много работ посвящено за последнее
десятилетие самаркандскому астроному Улугбеку как в связи с его
научно-организационной деятельностью, так и с раскопками выстроенной им
обсерватории. Содержательный итог всех связанных с этим научных данных
подводит брошюра M. Е. Массона «Обсерватория Улугбека» (1941) и ряд
позднейших статей среднеазиатских ученых; полезен общий очерк,
составленный Т. И. Раиновым, — «Великие ученые Узбекистана» (1943).
Значительное оживление в этой области за последние годы вызвал повысившийся
интерес к вопросам истории науки вообще. В «Трудах Института истории
естествознания», в «Научном наследстве», в «Известиях Географического-
общества» стали появляться работы, посвященные арабским материалам.
Алгебра 'Омара Хаййама послужила предметом исследования А. П.
Юшкевича (1948) с учетом новейшей литературы. Выходят в свет отдельные главы
из большого труда по арабской географической литературе автора
настоящего обзора (Первое арабское описание путешествия в Южную Америку,
1947; Математическая география у арабов, 1948, и др.)- Ряд статей, связэи-
ных с морской географией арабов и знаменитым пилотом Васко да Гамы
Ахмедом ибн Маджидом, публикуется Т. А. Шумовским (1948). Закончен
Т. И. Раиновым капитальный труд о социально-политических и
философских воззрениях ал-Фарабй.
По истории арабистики крупным этапом явилось окончание большого
био-библиографического словаря русских и советских арабистов, перед самой
войной принятого для печати одним из наших библиографических
издательств. Он содержит более 300 биографий как профессиональных ученых,
так и лиц, в той или иной мере причастных к арабистике; в области
востоковедения вообще такой словарь представляет первый опыт не
только у нас и постепенно подготовлялся в течение нескольких десятков
лет. Он требует, прежде всего, дополнения биографиями лиц, погибших
за годы войны, и учета вновь опубликованных за последние годы
материалов.
Впервые за период 1938—1948 гг. была сделана попытка наметить
в общем очерке основные линии истории нашей арабистики, начиная
с древнейших времен, от появления первых арабистических сведений до
второй мировой войны. Очерк вошел в серию Московского университета,
посвященную «Роли русской науки в развитии мировой науки и
культуры» (1946); дальнейшее развитие его представляет настоящая книга.

Арабистика в СССР
185
Война задержала выход в свет полностью подписанного к печати
сборника памяти В. Р. Розена в связи с 30-летием оо дня его кончины
в 1938 г. Основателю школы нового русского востоковедения, любимому
учителю Марра, Бартольда, Ольденбурга и всей плеяды этого славного
поколения, посвящено в сборнике несколько докладов и помещены его
неопубликованные работы, в том числе начатый очерк истории арабской
литературы, который и теперь представляет интерес, а также отдельные
автобиографические документы из времени его первого пребывания
в Академии наук. Сборник в равной мере был важен для истории нашей
арабистики и для истории Академии наук за 80-е годы XIX в. Набор его
погиб во время блокады, но благодаря сохранившемуся корректурному
оттиску сборник был набран вновь и выпущен в свет (1947).
Войной задержано появление большой аналитической библиографии
работ В. В. Бартольда, составленной И. И. Умняковым, — капитального
труда, единственного в нашей востоковедной науке после издания,
посвященного академику-кавказоведу М. И. Броссе. Арабским кабинетом
Института востоковедения Академии наук СССР, главным образом трудами
И. Н. Винникова, подготовлена полная библиография работ автора
настоящей книжки (1949). Библиография имеет в виду не только дополнить
и заменить не вполне удовлетворительное издание 1936 г.: помимо
печатных работ, она дает список прочитанных автором в разное время докладов,
публичных лекций и курсов в высших учебных заведениях, равно как
приводит основные хронологические даты его научной деятельности.
С успехом за истекшие годы продолжали изучаться связи нашей
арабистики с общекультурным и литературным развитием России, особенно за
XVIII—XIX вв. Как новую черту в этой области можно отметить, что
к арабистике теперь начинают обращаться не только арабисты, но и
русские литературоведы. На солидных основаниях, в широком охвате
освещает востоковедные источники Пушкина, в том числе и арабские,
В. Ф. Ржига; работа остается еще не напечатанной. К тому же периоду и
тоже косвенно относится к Пушкину уже упомянутая статья об источнике
«Витязя буланого коня» Сенковского (1946). Впервые в общей историко-
литературной монографии об отношении Лермонтова к культуре Востока
Л. Гроссман (1941) оттеняет заслуги московского профессора А. В.
Болдырева в насаждении «ориентализма» среди русского общества 20—30-х
годов XIX в. В небольшой статье о Г. С. Саблукове — саратовском учителе
Чернышевского (1941)—сделана попытка определить круг тех знаний,
которыми наш писатель мог быть обязан своему наставнику, и несколько
осветить фигуру этого единственного у нас автора печатного перевода
Корана. Некоторую параллель к этой статье представляет заметка о другом
переводчике Корана — Д. Н. Богуславском (1945).
Вне Ленинграда и Москвы интерес к истории арабистики и вообще
востоковедения отражался мало. В Баку вышла брошюра, посвященная
известному казанскому, а затем и петербургскому ориенталисту А. К. Казем-

186
Очерки по истории русской арабистики
беку (1940), полезная тем, что обращает внимание современного поколения
на достойного деятеля науки в прошлом; она не исчерпывает материала,
доступного даже в печатном виде. То же приходится сказать о некоторых
опубликованных в Казани статьях, затрагивающих историю местных
востоковедных фондов и изучения восточных языков (1940).
Важнейшим и плодотворным результатом в области истории
арабистики за это время приходится считать окончательное утверждение во вне-
арабистических кругах мысли об органической связи нашей специальной
дисциплины с ростом русской культуры вообще и некоторого воздействия
работы арабистов на развитие отдельных линий русской литературы.
Попытку обрисовать на отдельных примерах значение арабистики для
истории мировой культуры и познакомить неспециалистов с приемами
филологической работы в нашей области представляет книжка «Над
арабскими рукописями» (1945, 2-е изд. 1946, 3-е— 1948); для начинающих
арабистов она может послужить как бы предварительным «введением в науку».
Заключение
Мозаичный и несколько детальный обзор последнего периода был
необходим, чтобы составить полную и обоснованную картину развития всей
нашей области за десять лет, когда мирная работа была прервана войной,
после которой наступил еще не законченный восстановительный период.
Некоторое отражение по исторической линии работы это развитие нашло
в соответствующих частях сборника «Двадцать пять лет исторической
науки в СССР» (1942). Война и в арабистике наложила свой отпечаток на
все направление деятельности. Некоторые арабисты запечатлели верность
родине, кончив свою жизнь на фронте; многие, оставаясь на своем посту
работников культуры, пали жертвой тяжелых условий блокады
Ленинграда; другие погибли в недавние годы в результате всего перенесенного за
время войны. Уцелевшие в живых своими знаниями помогали обороне
страны и ее идеологическому укреплению. Когда-нибудь архивы таких
учреждений, как Наркоминдел, Совинформбюро, ТАСС, различных
штабов, таких издательств, как «Советская энциклопедия» или
«Интернациональная литература», расскажут, как в них трудились арабисты за годы
войны. И, несмотря ни на что, основные линии работы, намеченные
предшествующими пятилетиями, не прерывались. Можно с удовлетворением
отметить, что именно за последние годы появились в свет или закончены
крупные работы по тем областям, которые составляют как бы специфику
советской арабистики: исследование арабских источников для древнего
периода Руси, изучение среднеазиатских арабов, исследование арабских
материалов по новой истории Кавказа. По более широким линиям общей
арабистики итог неменьший: солидные работы можно указать и по
лингвистике («Словарь» Баранова, работы Юшманова, «Синтаксис»
Семенова), и по истории литературы («Новая литература» Крымского), и по
истории арабистики (биографический словарь). Все это позволяет на-

Арабистика в СССР
187
деяться, что основные линии нашей работы установлены за годы после
Октябрьской революции прочно и обдуманно; надо приложить усилия
к тому, чтобы внешние события не нарушали планомерного их развития.
С восстановительным периодом арабистам Советского Союза предстояла
нелегкая задача: надо было подумать не только о возмещении потерь
в сильно поредевших кадрах; надо было сохранить, завершить и
выпустить в свет работы законченные, частично и отпечатанные в эти
героические годы. Число их, как мы видели, значительно; многие являются
итогом долголетних трудов. При всех случайностях и осложнениях
блокады варварская рука не могла их полностью погубить; немалая часть
уже вышла в свет в послевоенные годы. Надо стремиться к тому, чтобы
при первой возможности все остальные в печатном виде были переданы
тем, для кого предназначались, и навсегда остались памятником стойкости
арабистов в эту эпоху.
Оглядываясь на историю нашей арабистики за все время от ее
возникновения, теперь, после второй Отечественной войны, во многом явившейся
суровым, но надежным испытанием, мы с удовлетворением можем видеть,
как уже с начала XIX в. она заняла достойное место в мировой науке и
сумела наметить те проблемы, которые имеют особенно существенное
значение для нашей страны. Процесс развития нашей арабистики не всегда
шел ровно и безболезненно, не всегда сразу выяснялись целесообразные
пути для решения намеченных задач. Иногда усилия отдельных лиц
парализовались отсутствием поддержки со стороны более широких кругов или
встречали противодействие тех, кто на востоковедение смотрел как на
экзотическую роскошь или признавал за ним только узко практическое
значение. Упорная и честная работа обыкновенно преодолевала все
препятствия; она дружно велась и нашими крупными учеными с мировыми
именами, и десятком скромных тружеников, иногда известных только своим
ученикам, и позабытыми любителями, облик которых часто лишь теперь
открывается архивными изысканиями.
Такое прошлое и настоящее ко многому обязывает в будущем. Потомки
должны быть достойны своих предков. Для успеха в дальнейшем
необходимо достаточное количество все еще малочисленных у нас серьезно
подготовленных работников; все они в одинаковой мере должны знать историю
арабистики в своей стране и владеть всем опытом передовой науки Запада
и Востока. Прошедшее никогда не должно заслонять настоящего и
будущего, но здоровый рост ввысь и вширь возможен только при здоровых и
глубоко идущих корнях.
■*о|Н«.

y^^y^^y^T^y^T^y^^y^T^y^T^WT^y^
Приложение
ОСНОВНАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ АРАБИСТИКИ
I. Общие работы
Бартольд В. В. Восток и русская наука. Русская мысль, 1915, кн. VIII, стр. 1—13.
Бартольд В. В. История изучения Востока в Европе и России. 2-е изд., Л., 1925.
Бартольд В. В. Материалы для истории Факультета восточных языков, т. IV, Обзор
деятельности Факультета 1855—1905. СПб., 1909.
Веселовский Н. И. Сведения об официальном преподавании восточных языков
в России. Труды Третьего международного съезда орьенталистов в С.-Петербурге
1876, т. I, 1879—1880, стр. 97—256. (Отд. отт., СПб., 1879, 162 стр.).
Крачковская В. А. Изучение арабской эпиграфики в России за первую половину
XIX в. Ученые записки ЛГУ, Серия востоковедческих наук, вып. 1, Л., 1949,
стр. 65—78.
Крачковская В. А. Эпиграфика на арабском языке в России до 1850-х гг. СВ,
VI, М.—Л., 1949, стр. 271—301.
Крачковский И. Ю. Над арабскими рукописями. Листки воспоминаний о книгах и
людях. 3-е изд., М.—Л., 1948. [ = Настоящее издание, т. I, стр. 15—148].
Крачковский И. Ю. Очерки по истории арабистики в России и СССР. Московский
государственный университет, Ученые записки, вып. 107, Роль русской науки в
развитии мировой науки и культуры, т. III, кн. 2, М., 1946, стр. 99—121.
Крачковский И. Ю. Предисловие к «Грамматике арабского языка» Н. Ю. Юшма-
нова. Л., 1928, стр. VII—XIX. [= Настоящее издание, т. I, стр. 301—309].
Крачковский И. Ю. и Г. Г. Г у л ь б и н. Био-библиографический словарь русских
и советских арабистов. (Машинописные копии сданы на хранение в
Библиографический отдел Гос. публичной библиотеки им. M. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде,
в Арабский кабинет Института востоковедения Академии наук СССР и в Архив
того же Института).
Савельев П. С. Восточные литературы и русские ориенталисты. Русский вестник, т. 2,
1856, март, кн. II, «Современная летопись», стр. 115—124; апрель, кн. II,
«Современная летопись», стр. 270—278; т. 3, май, кн. I, «Современная летопись»,
стр. 28—38.
II. Древний период
Беляев И. Д. О географических сведениях в древней России. Записки Русского
географического общества, кн. VI, СПб., 1852, стр. 1—264.
Б улич С. К. Очерк истории языкознания в России, т. I (XIII в.— 1825). СПб., 1904,
гл. II, V—VII, X и XIII (особенно стр. 463—467, посвященные XVIII веку).
Змеев Л. Ф. Русские врачебники. Исследование в области нашей древней врачебной
письменности. Памятники древней письменности, СХП, СПб., 1896.

Приложение
189
История русской литературы, тт. I—IV. Изд. Академии наук СССР. М.—Л.,
1941—1948.
Коковцов П. К. К взпросу о «логике Авиасафа». ЖМНП, 39, 1912, май,
стр. 114—133.
Крачковский И. Ю. Арабские рукописи в русских монастырях (Библиографическая
загадка). ЗВО, XXIII, 1915, стр. 123—131.
Крачковский И. Ю. Русский перевод Корана в рукописи XVIII в. Сборник статей
к сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова, Л., 1934, стр. 219—226.
Крымский А. Е. История арабов и арабской литературы, светской и духовной, ч. I.
М., 1911, стр. 127—132 (экскурс об «Аристотелевых вратах»); ч. II, М., 1912,
стр. 75—83 (славяно-русская библиография IX—XVII вв. о Мухаммеде).
Крымский А. Е. История Турции и ее литературы от расцвета до начала упадка. М.,
1910, стр. 151 —162 (о «туркофильстве» Европы и Московской Руси XVI в.).
Лебедев Д. М. География в России XVII века. М.—Л., 1949.
Райков Б. Е. Очерки по истории гелиоцентрического мировоззрения в России.
М._Л., 1937.
Рай нов Т. И. Наука в России XI—XVII вв. Очерки по истории донаучных и
естественно-научных воззрений на природу. М., 1940.
Савельев П. С. Предположения об учреждении Восточной академии в С.-Петербурге,
1733 и 1810 гг. ЖМНП, 89, 1856, февраль, отд. III, стр. 27—36.
Седельников А. Д. Арабская книга в царской казне. Сборник статей к
сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова. Л., 1*934, стр. 165—167.
Ш увалов М. Очерк жизни и деятельности ориенталиста Кера. Сборник Московского
главного архива Министерства иностранных дел, вып. 5, М., 1893, стр. 91—110.
Adelung Friedrich. Catherinens der Grossen Verdienste um die vergleichende Sprachenkunde.
St.-Petersburg, 1815.
III. XIX—начало XX в.
Азиатский музей Российской Академии наук, 1818—1918. Пгр., 1920 (особенно
стр. 8—19, Арабский отдел).
Беляев Е. А. М. О. Аттая (1852—1924). Новый Восток, 1924, № 6, стр. 530—532.
Веселовский Н. И. Василий Васильевич Григорьев по его письмам и трудам, 1816—
1881. СПб., 1887.
Г е н к о А. Н. Арабский язык и кавказоведение. Труды Второй сессии Ассоциации
арабистов, Л., 1941, стр. 81—110.
Гордлевский Вл. Тридцатипятилетие Восточной комиссии. Восток, кн. 4, М.—Л.,
1924, стр. 169.
Григорьев В. В. Жизнь и труды П. С. Савельева преимущественно по воспоминаниям
и переписке с ним. СПб., 1861.
Гроссман Л. Лермонтов и культуры Востока. Литературное наследство, т. 43—44,
М., 1941, стр. 675—715 (об «ориентализме» в русской литературе первой половины
XIX в.).
Каверин В. А. Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора
«Библиотеки для чтения». Л., 1929.
Катанов Н. Ф. Казанского университета почетный член, профессор и библиотекарь
И. Ф. Готвальд. Казань, 1900.
Кашталева К. С. «Подражания Корану» Пушкина и их первоисточник. ЗКВ, V,
Л., 1930, стр. 243—270.
Крачковский И. Ю. Академик Академии наук УССР А. Е. Крымский. (К
70-летию со дня рождения). ИАН, ОЛЯ, 1941, № 3, стр. 127—129.
Крачковский И. Ю. Арабская цитата в письме Грибоедова. Известия Отделения
русского языка и словесности Российской Академии наук, XXIII, 1918, стр. 1323—
1350. [= Настоящее издание, т. I, стр. 157—161].

190
Очерки по истории русской арабистики
Крачковский И. Ю. В. В. Бартольд в истории исламоведения. ИАН, ООН, 1934,
стр. 5—18. [= Настоящий том, стр. 348*—360].
Крачковский И. Ю. В. Ф. Гиргас. (К сорокалетию со дня его смерти). ЗКВ, III,
вып. I, 1928, стр. 63—90.
Крачковский И. Ю. Д. К. Петров — арабист. ЗКВ, II, 1926, стр. 163—170.
Крачковский И. Ю. Дополнения к библиографии работ В. Р. Розена и материалов
о нем. ЗКВ, III, вып. 2, 1929, стР# 267—278.
Крачковский И. Ю. Записка об ученых трудах А. Э. Шмидта. Приложение к
протоколу X заседания Общего собрания Академии наук СССР 5 декабря 1925 г.,
стр. 142—144.
Крачковский И. Ю. Из воспоминаний о Mappe. ИАН, ОЛЯ, 1941, № 3, стр. 3—7.
Крачковский И. Ю. Источник «Витязя буланого коня» и других восточных повестей
Сенковского. Труды Военного института иностранных языков. М., 1946, № 2,
стр. 5—32. [= Настоящее издание, т. I, стр. 225—261].
Крачковский И. Ю. Мелочи для характеристики И. Н. Березина. ЗКВ, I, 1925,.
стр. 177—191. [= Настоящий том, стр. 215—228].
Крачковский И. Ю. Н. Я. Марр и новая арабская литература. Язык и мышление,
VIII, 1937, стр. 183—188.
Крачковский И. Ю. Н. Я. Марр и памятники арабской литературы. БВ, вып. 10,
1936, стр. 7—15.
Крачковский И. Ю. Опись бумаг барона В. Р. Розена, поступивших в Азиатский
музей Российской Академии наук. ИАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1323—
1350.
Крачковский И. Ю. Памяти Н. А. Медникова. ЗВО, XXV, 1919, стр. 423—440.
[= Настоящий том, стр. 195—210].
Крачковский И. Ю. Перевод Корана Д. Н. Богуславского. СВ, III, 1945,
стр. 293—301.
Крачковский И. Ю. Первое издание арабских стихотворений в России.
(Библиографическая справка из казанского периода деятельности Френа). БВ, вып. 8—9, 1935,
стр. 5—14.
Крачковский И. Ю. Песнь арабского солдата. Известия Таврического общества
истории, археологии и этнографии, 1 (58), Симферополь, 1927, стр. 108—112,
205. [= Настоящее издание, т. II, стр. 317—323].
Крачковский И. Ю. Письма Шейха Тантави к И. Ф. Готвальду. ИАН, Отделение
гуманитарных наук, 1929, стр. 647—654.
Крачковский И. Ю. Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский
язык. Восточный сборник (изд. Гос. публичной библиотеки в Ленинграде), I, Л.,
1926, стр. 13—36. [= Настоящее издание, т. III, стр. 150—164].
Крачковский И. Ю. Русские письма академику В. Р. Розену в Азиатском музее
Академии наук СССР. ДАН, В, 1929, стр. 228—235.
Крачковский И. Ю. С. Ф. Ольденбург как историк востоковедения. ЗИВ, IV,
1935, стр. 13—22. [= Настоящий том, стр. 361—371].
Крачковский И. Ю. Чернышевский и ориенталист Г. С. Саблуков. Сборник
«Н. Г. Чернышевский», изд. ЛГУ, Л., 1941, стр. 34—45. |>= Настоящее издание,
т. I, стр. 213—224].
Крачковский И. Ю. Шейх Тантави, профессор С.-Петербургского университета
(1810—1861). Л., 1929. [= Настоящий том, стр. 229—299].
Крачковский И. Ю. Юбилей академика А. Е. Крымского. СВ, II, 1941,
стр. 312—313.
Крачковский И. Ю. и А. Н. Г е н к о. Арабские письма Шамиля в Северно-Осе-
тии. СВ, III, 1945, стр. 51—53 и 56—58.
Крымский А. Е. Некролог Г. А. Муркоса. Выпуск XXXVIII Трудов по
востоковедению Лазаревского института восточных языков, М., 1913, III, стр. 1—9.

Приложение
191
M а р р Н. Я. Доистория, предистория, история и мышление. Известия Гос. Академии
истории материальной культуры, 74, Л., 1933, стр. 21—25 (характеристика
В. Р. Розена).
Материалы для истории Факультета восточных языков, I, 1851—1864. СПб., 1905;
II, 1865—1901. СПб., 1906.
Остроумов Т. Исторический очерк Астраханской 1-й мужской гимназии за время
с 1806 по 1914 год. Астрахань (б. г.).
Памяти академика В. Р. Розена. Статьи и материалы к 40-летию со дня его смерти,
М._Л., 1947.
Приложение к XVIII тому ЗВО, СПб., 1909 (статьи памяти В. Р. Розена —
Н. А. Медникова, Н. Я. Марра, В. В. Бартольда и список работ).
Пятницкий Вл. К истории книгопечатания арабским шрифтом в Европейской России
и на Кавказе. Сборник [Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина], I, М.,
1928, стр. 132—154.
Розен В. Р. Некролог И. Ф. Готвальда. ИАН, серия V, т. VII, 1897,
стр. XXXV—XXXVI.
Розен В. Р. Памяти барона В. Г. Тизенгаузена. ЗВО, XVI, 1904—1905, стр. 231—
236; ИАН, серия V, т. XVI, 1902, стр. ОШ—0VI.
Розен В. Р. Речь перед защитой докторской диссертации в 1883 году. ЗКВ, I, 1925,
стр. 281—290.
Савельев П. С. О жизни и трудах О. И. Сенковского. Собрание сочинений Сенков-
ского (барона Брамбеуса), I, СПб., 1858, стр. XI—CXXXVIII.
Савельев П. С. О жизни и ученых трудах Френа. СПб., 1855.
1872 — 1902. Тридцатилетие специальных классов Лазаревского института
восточных языков. Памятная книжка, М., 1903.
К о t w i с z Wladyslaw. Jozef Kowalewski. Orientalista (1801 —1878). Wroclaw, 1948.
К о t w i с z Wl., M. Kotwiczowna. Orjentalista A. Muchlinski. Zycie i dziela.
Wilno, 1935.
Stenij E. Die Orientalischen Studien in Finnland 1828—1875. Studia Orientalia, 1,
Helsingforsiae, 1925, стр. 271—311.
IV. 1917—1948 годы
Алексеев В. M. Предисловие и посвящение. СВ, IV, 1947, стр. 7—12.
Беляев В. И. Академик И. Ю. Крачковский. Вестник Ленинградского университета,
1947, № 1, стр. 179—182.
Беляев Е. А. Памяти Н. В. Юшманова. Ученые записки Военного института
иностранных языков, т. 2, вып. 3, М., 1946, стр. 64—65. (Список основных печатных работ,
там же, стр. 65—66).
Виленчик Я. С. Библиография печатных работ академика Игнатия Юлиановича
Крачковского. (К 30-летию научной деятельности). М.—Л., 1936.
[Винников И. Н.]. Игнатий Юлианович Крачковский. Материалы к био-библиографии
ученых СССР. Изд. Академии наук СССР, М.—Л., 1949.
Востоковедение в Петрограде 1918—1922. Памятка Коллегии востоковедов при
Азиатском музее Российской Академии наук, Пгр., 1923.
Гордлевский В. А. И. Ю. Крачковский. (Общая характеристика). СВ, IV, 1947,
стр. 13—18.
Крачковский И. Ю. Арабистика в Советском Союзе за 15 лет. Газета «За
советскую науку», 7 ноября 1932 г.
Крачковский И. Ю. Арабистика в СССР за 20 лет. Труды Второй сессии
Ассоциации арабистов, М.—Л., 1941, стр. 5—30.
Крачковский И. Ю. Арабистика и история народов СССР. ВАН, 1938, № 5,
стр. 52—61.

192
Очерки по истории русской арабистики
Крачковский И. Ю. Востоковедный путь Н. В. Юшманова. Вестник
Ленинградского университета, 1947, № 3, стр. 158—160. [= Настоящий том, стр. 4481—452].
Крачковский И. Ю. Итоги изучения арабистики в СССР за двадцать лет. ИАН,
серия VII, ООН, 1937, стр. 1255—1279.
Крачковский И. Ю. История арабской литературы и ее задачи в СССР. Труды
I Сессии Ассоциации арабистов, Л., 1937, стр. 13—24.
Крачковский И. Ю. Некрологическая заметка о Я. С. Виленчике и список его
работ. СВ, II, 1941, стр. 228—229, 252—254. [= Настоящий том, стр. 397—400].
Крачковский И. Ю. Памяти И. П. Кузьмина. Восток, кн. 2, 1923, стр. 164; ЗКВ,
II, вып. 1, 1926, стр. 175—180.
Крачковский И. Ю. Памяти ученика [А. П. Рифтина]. Ученые записки ЛГУ. Серия
филологических наук, вып. 10, 1946, стр. 3—7. [= Настоящий том, стр. 435—439].
(Ольденбург С. Ф., Н. Я. M а р р и В. В. Б а р т о л ь д]. Записка об ученых
трудах профессора Петроградского университета Игнатия Юлиановича Крачковского.
ИРАН. XV, 1921, стр. 19—26. *
Якубовский А. Ю. Игнатий Юлианович Крачковский как историк. ИАН, Серия
истории и философии, II, 1945, № 1, стр. 40—48.
G a b г i е 1 i F. L'autobiografia scientifica di Ignazio Krackovskij. Oriente Moderno, anno
XXVI, № 1—6, Gennaio—Giugno, 1946, стр. 37—41,
G a b г i e 1 i F. Un maestro degli studi arabistici in Russia: I. Krackovskij. Annali del
R. Istituto Superiore Orientale di Napoli, vol. IX, 1937 (отд. отг., 4 стр.).
Ebermann W. Bericht über die arabischen Studien in Russland während der Jahre 1914—
1920. Islamica, III, 1927, стр. 229—264.
Ebermann W. Bericht über die arabischen Studien in Russland während der Jahre 1921—
1927. Islamica, IV, 1930, стр. 121—158, 201—248.
Kampffmeyer Georg. Ignaz Krackovskij. Ein Führer zum Studium der neueren arabischen
Literatur. Welt des Islam, IX, 1928, стр. 161—168.
Menzel Th. Über die Werke des russishen Arabisten Krackovskij. Archiv Orientâlni, Praha,
1930, стр. 54—86.
-*c^o*-

РУССКИЕ И ЗАРУБЕЖНЫЕ
ВОСТОКОВЕДЫ
СТАТЬИ И НЕКРОЛОГИ
13 И. Ю. Крачковский. т. V

Y^^y^^^I^W^^y^^y^^f^^^7^y^rÂ
ПАМЯТИ H. A. МЕДНИКОВА
(ум. 26 октября 1918 г.)
30 ноября 1908 г. ,на заседании Восточного отделения Археологического
общества, посвященном памяти В. Р. Розена, Н. А. Медников начинал
свою характеристику деятельности покойного ученого словами: «Полной и
всесторонней его оценки. . . можно южидать.. . лишь в будущем, когда
явится возможность сопоставить труды покойного не только с трудами его
предшественников и современников, но и с тем, что даст следующее
поколение арабистов».1 К сожалению, события последних лет слишком быстро
приближают эту возможность: востоковедам приходится подводить итоги
на наших глазах гораздо чаще, чем было бы желательно для остающихся
в живых, и значительно ранее, чем этого требует нормальное развитие
отдельной научной области. Уже в 1910 г. скончался старейший ученик
В. Р. Розена в области арабистики Д. Г. Гинцбург, в начале прошлого
года мы лишились его старейшего ученика по новоперсидской литературе
В. А. Жуковского, а 26 октября не стало и преемника В. Р. Розена по
Кафедре — Н. А. Медникова, единственного и, может быть, последнего
в России доктора арабской словесности. Известие об этом могло дойти до
Петрограда только 12 января: Н. А. скончался в Старом Крыму
Таврической губернии, где он жил с лета 1917 г. в надежде поправить свое
здоровье. Однако и южный климат этой поправки не принес: он продолжал
угасать и там, как угасал за последние годы на наших глазах в Петрограде.
Медникова трудно назвать представителем младшего поколения
сравнительно с В. Р. Розеном: он родился в С.-Петербурге 2 марта 1855 г. и
был только на шесть лет моложе своего учителя. Однако обстоятельства
его жизни сложились так, что он поступил в Университет сравнительно
поздно, когда через руки В. Р. Розена прошел уже не один курс арабистов.
С поступлением га Университет закончился первый период в жизни
Медникова,—очень мало похожий на его дальнейшую жизнь, обычную для
кабинетных работников России до последних лет, — период
разнообразный, даже временами бурный, на котором нет нужды останавливаться
подробнее. Достаточно отметить, что в большей части он прошел за
границей; среднее образование Медников получил преимущественно в Швей-
1 ЗВО, XVIII, 1908, приложение, стр. 1.
13*

196
Русские и зарубежные востоковеды
царии в Collège Cantonal Лозанны, много путешествовал по Западной
Европе, увлекался и живописью, и астрономией. Французский и
итальянский языки были для него родными: даже вернувшись в Россию,
Н. А. несколько лет не мог отучиться думать по-французски. В
Университет он поступил вольнослушателем по арабско-персидско-турецко-татар-
скому разряду Факультета восточных языко!в. Влияние личности и
специальности В. Р. Розена не замедлило сказаться: интерес Н. А.
направился в сторону арабского языка, и в 1887 г. он кончил курс с золотой
медалью за сочинение по арабской словесности.1 Направление его
дальнейшей деятельности определилось само собою: он был оставлен при
Университете В. Р. Розеном, который в это время за выходом в отставку
проф. Гиргаса был уже единственным представителем Кафедры.
Нормальным порядком проходил Н. А. обычные для русского университетского
преподавания этапы: в декабре 1889 г. он выдержал испытание на степень
магистра, 26 марта 1890 г. по прочтении пробных лекций2 был зачислен
в приват-доценты и с осени стал вести преподавание; 28 января 1901 г.
защитил диссертацию на степень магистра арабской словесности; 24
апреля назначен исполняющим] должность] экстраординарного профессора;
1 декабря 1902 г. защитил диссертацию на степень доктора; с 25 марта
1903 г. назначен ординарным профессором; 20 августа 1915 г. получил
звание заслуженного профессора.
Тридцатилетняя научно-учебная работа не покрывается, конечно, этими
внешними этапами: для нее характернее три периода, на которые
достаточно отчетливо распадается вся деятельность Н. А. В первом,
захватывающем почти 15 лет с 1887 по 1902 г., он, помимо университетской работы
в звании приват-доцента, стоит очень близко к Православному
Палестинскому обществу. Этот период является наиболее продуктивным в его
работе— к нему относится начало и окончание его главнейшего труда
[«Палестина от завоевания ее арабами до крестовых походов по арабским
источникам»], за это же время написаны наиболее крупные статьи.
С Палестинским обществом в этом периоде он связан не только своей
основной работой: избранный в марте 1893 г. пожизненным
действительным членом Общества, он принимает близкое участие и в других
предприятиях. Вместе с И. П. Помяловским он редактирует русскую обработку
карты Палестины, издаваемой Обществом, лучшей из всех существующих
до настоящего времени (№ 7); в 1892 г. участвует в Комиссии по
пересмотру программ и инструкций для учебных заведений Общества в
Палестине и Сирии, в 1902 г. — в заседаниях педагогического съезда, главным
1 См. ниже: Список работ Н. А. Медникова, стр. 208, № 2. В дальнейшем для
краткости его работы указываются в тексте под номерами в скобках.
2 На темах, по-видимому, не сказались еще специальные интересы Н. А.: первая
лекция по назначению Факультета носила заголовок: «Об арабском географическом словаре
Якута» и была прочитана 27 февраля 1890 г., вторая — по собственному выбору «О
восстании негров в Басре» 14 марта.

Памяти И. А. Медникова
197
образом при разработке программ арабского языка и литературы в Наза-
ретской учительской семинарии и школах Общества. Не отказывается
Н. А. и от черновой и кропотливой работы в Обществе: из письма его
к В. Н. Хитрово 8 октября 1901 г.1 видно, что он просматривает арабские
переводы учебников Ушинского и Евтушевского. Возникшие при
Палестинском обществе в 1900 г. «Собеседования по научным вопросам, касающимся
Палестины, Сирии и сопредельных с ними стран» тоже находят в нем
живой отклик, и он неоднократно выступает на них с сообщениями
(№№ 10, 15). Этот кружок является единственным научным обществом,
в котором Н. А. вообще принимает деятельное участие.
Членом-сотрудником Археологического общества он состоял, правда, с декабря 1890 г., но
выступал здесь, насколько мне известно, только с одним сообщением,
посвященным памяти своего учителя (№ 22); равным образом в
«Записках» им была помещена только одна небольшая заметка (№ 3) и две
рецензии (№№ 5, 6).
Связь Н. А. с Палестинским обществом ослабевает после 1902 г.—
с окончанием его капитального труда и назначением профессором; новый
период, продолжающийся до 1908 г., в противоположность первому
является наименее продуктивным. Университетская работа при наличии
трех представителей Кафедры идет в прежних рамках, в
научной—наступает известная реакция. Н. А. весь вылился ib труде лучшей поры своей
жизни и по окончании его не мог уже взяться за другую крупную работу.
За это время им напечатано только одно пособие (№ 17), отзыв о
студенческой работе на медаль (№ 18) и актовая речь (№ 19). Последний
период в жизни Н. А., с 1908 по 1917 г., является для него наиболее
страдным и связан, как и предшествующий, исключительно с
Университетом. Смерть В. Р. Розена переносит на него большую часть обязанностей
по Кафедре, число лекций значительно увеличивается, причем много труда
приходится тратить Н. А. на курс истории арабской литературы.
Особенно трудными являются годы 1908—1910, когда Кафедра обеспечивается
только двумя преподавателями. С облегчением работы «в этом направлении
на долю Н. А. выпадает другая обязанность: 15 сентября 1910 г. он
утверждается секретарем Факультета и несет эту должность по
переизбранию в 1914 г. до самого отъезда из Петрограда летом 1917 года.
Людям, знающим пунктуальность и аккуратность покойного, хорошо
памятно, какой труд возлагало на него это дело. В этом же периоде ему
приходится впервые давать отзывы о диссертациях на ученые степени
(№№ 23, 24), трижды выступать оппонентом на публичных диспутах.2
С 1909 по 1916 г. он является бессменным членом Государственной
испытательной комиссии восточных языков. Таким образом, не покажется
1 Хранится в архиве Общества.
2 К. А. Иностранцева на степень доктора истории Востока (16 марта 1908 г.),
А. Э. Шмидта — магистра арабской словесности (19 октября 1914 г.) и И. Ю. Крач-
ковского — то же (17 мая 1915 г.).

198
Русские и зарубежные востоковеды
преувеличением, если сказать, что именно третий период был наиболее
трудным в жизни Н. А.; не удивительно, что за последние годы,
удручаемый своими болестями, он часто мечтал об отдыхе в теплом климате.
Судьба не захотела послать ему этого отдыха на земле.
Научная деятельность Н. А. характеризуется воздействием одного лица
и еще ярче одной книгой, которой были посвящены лучшие годы его
жизни. Из всех университетских учителей, по-видимому, один В. Р. Розен
имел на него длительное влияние. И для Медникова, как и для многих
других, он явился Spiritus movens всей научной жизни; с исчезновением его
исчезал и основной духовной импульс в работе, как мы видели на
примере и более сильных, чем Н. А., натур. Благодаря указанию В. Р. Розена
был предпринят и тот труд, который определил направление научной
деятельности Медникова. Работа над ним началась еще в год окончания
Университета. Известной подготовкой к нему послужило медальное
сочинение о царствовании халифа ал-Махдй по летописи ат-Табарй, тема
которого была предложена тоже В. Р. Розеном. Эта объемистая
каллиграфически переписанная рукопись в 150 с лишним страниц in folio дает уже
возможность предугадать те качества, которыми отличаются позднейшие
труды Н. А. И здесь мы видим образцовый, почти безукоризненный
перевод арабских текстов,1 острый и детальный анализ отдельных авторов,
особенно в выяснении вопроса об их (взаимоотношении, сопоставление их
показаний в виде таблиц, немало помогающих наглядности выводов.
Наряду с таким тонким анализом мы находим и сознательный отказ от
каких бы то ни было обобщений или широких выводов, на которые автор
не считает себя уполномоченным самым состоянием материала и его
разработки. С этим студенческим сочинением связана первая печатная заметка
Н. А., посвященная одной монете эпохи халифа ал-Махдй (№ 3).
Сочинение было закончено в декабре 1886 г., а уже в «Отчете Палестинского
общества», прочитанном на заседании 18 апреля 1887 г., мы видим
следующие строки: «Мы благодаря содействию В. Р. Розена положили основание
историческим трудам -о св. Земле собиранием мусульманских сведений
о завоевании ее арабами и об отношениях их к местному православному
населению за первый период владычества их Палестиной».2 Тот же
«Отчет» в 1898 г. констатирует,3 что с осени заканчивается 11-летний труд
Н. А. Медникова. Печатанием работа была завершена только в 1902 г., и,
таким образом, покойный посвятил на нее не меньше пятнадцати лет
упорного и направленного к одной цели труда, сравнительно мало
отвлекаясь в сторону. В результате «Палестина от завоевания ее арабами до
крестовых походов» составляет предмет справедливой гордости как для
1 Ср. отзыв В. Р. Розена: Годичный акт импер. С.-Петербургского университета
8 февраля 1887 года. СПб., 1887, стр. 158.
2 Отчет Православного Палестинского общества за 1886—1887 год. СПб, 1888,
стр. 183—184.
3 СППО, апрель 1898 г., стр. 172.

Памяти //. А. Медникова
199
Палестинского общества, так и вообще для русской науки — Западная
Европа в этой области не может указать ничего равноценного. Едва ли
составитель отчета Палестинского общества за 1887 г. или инициатор
предприятия В. Н. Хитрово, говоря о собирании мусульманских сведений,
представляли себе ясно ту грандиозную форму, в которую выльется это
предприятие. Что могла дать западная наука этого времени, (показывала
появившаяся одновременно с началом работы Н. А. книга Ги лё Стрэнджа
о Палестине 1 — немудреная компиляция по арабским источникам,
объединяющая сведения без особой критики и без детального исследования
данных. Уже самый объем не позволяет их сравнивать: «Палестина»
Н. А. Медникова выросла в 4 больших тома до 2800 страниц даже при
том условии, что одна намеченная часть осталась неосуществленной. По
первоначальному плану работа должна была состоять из трех частей:
«Обзор и исследование источников, переводы из сочинений арабских
авторов (как приложение \к первой части) и связное изложение истории
Палестины за упомянутый период». Уже самый ход работы потребовал пере«
несения некоторых вопросов из предполагавшейся истории в исследование
источников; с другой стороны, рецензенты справедливо указывали, что
история потребует привлечения, помимо арабских источников, и других —
как восточных, так и европейских.2 Все это побудило Н. А., чувствовавшего
себя на твердой почве преимущественно в арабской части, отказаться от
первоначального плана. Не может быть, конечно, двух мнений о том, что
и в настоящем виде работа дает гораздо больше, чем можно было бы от
нее требовать. Она распадается на две части: вторая часть, или
«приложения» в трех томах, дает переводы известий о событиях в истории
Палестины и положении христиан в халифате из 54 авторов, преимущественно
историков и географов, отчасти юристов; первая — «исследование
источников» — дает сперва анализ отдельных писателей, выясняя их источники,
отношение друг к другу и степень достоверности, и затем «исследование
событии», то есть анализ сведений различных писателей относительно
одного и того же события для выяснения, в достаточной ли степени они
засвидетельствованы. Таким образом, истории в обычном смысле слова мы
здесь не имеем; работа носит несколько мозаичный характер, но зато дает
целый ряд отдельных монографий как исторических, так и
историко-литературных, из которых многие представляют вполне самостоятельные
исследования первостепенной важности. Работа Медникова не только дала
в руки исследователям в исчерпывающей полноте первостепенный сырой
материал; после ее появления невозможно заниматься вообще каким бы то
ни было вопросом палестинской истории за мусульманскую эпоху, в осо-
1 Palestine under the Moslems. A Description of Syria and the Holy Land from A. D.
650 to 1500. Translated from the works of the mediaeval Arab Geographers by Guy
Le Strange. London, 1890, 8°, XXII + 604 стр.
2 Ср.: В. Б[артольд]. Рец., ЗВО, XV, 1904, стр. 069.

200
Русские и зарубежные востоковеды
бенности раннего периода, не беря исходной точкой выводы этого труда.
Моя оценка, не принадлежащая ни историку, ни исследователю
Палестины, не претендует, конечно, на какое бы то ни было значение, но она
может быть подкреплена более авторитетными голосами. Кроме двух
отзывов официального рецензента — В. Р. Розена, мы располагаем еще двумя
обстоятельными разборами: русского историка Востока и
западноевропейского исследователя раннего периода в истории ислама. «Палестина» Мед-
никова доставила ему обе ученые степени — и магистра, и доктора арабской
словесности: магистерской диссертации послужили три тома переводов,
докторской — исследование.1 Отзыв В. Р. Розена о первой достаточно
краток и носит сдержанный характер.2 Подчеркивая полноту собранного
материала и достоинство переводов, Розен оттеняет большую тщательность
в составлении указателей, приобретающих значение важного справочного
пособия благодаря включенным в них библиографическим указаниям.
Вывод его при всем том официален и даже снабжен некоторой оговоркой:
«... я считаю его вполне достойным быть признанным за
удовлетворяющую всем требованиям магистерской диссертации (работу), хотя он и не
имеет обычного характера диссертации в тесном смысле слова».3 О
докторской диссертации отзыв уже более категоричен: труд Медникова не
вызывает возражений ни в одном из его выводов и навсегда сохранит
непреходящее научное значение.4 В конечном итоге с ним совпадает и мнение
рецензента «Записок» в его обстоятельном разборе:5 «Н. А. Медников
не только имеет право считать свою работу законченной, но дал нам, как
мы видели, значительно больше того, что предполагалось исполнить по
первоначальному плану предприятия. . . Исследование .источников было бы
выдающимся явлением в историко-критической литературе по
востоковедению, даже если бы оно заключало в себе только два этюда — этюд об
ат-Табарй и этюд о договоре 'Омара с христианами; между тем, автор,
путем тщательного критического анализа источников, выясняет еще целый
ряд других вопросов» (стр. 069). Рецензент производит детальный анализ
труда с точки зрения полноты собранного материала, его распределения,
1 Не лишенные интереса подробности о представлении диссертации в Факультет
восточных языков сообщает Н. А. в письме В. Н. Хитрово 2 декабря 1900 г. ( в архиве
Палестинского общества), но они не могут стать еще достоянием истории.
2 Рукопись в протоколах заседаний Факультета восточных языков 17 января 1901 г.
[Государственный исторический архив Ленинградской области].
3 Быть может, в связи с этим выводом стоит одно примечание в редактированных
Факультетом около этого времени «Правилах об испытаниях на ученые степени»
(Протоколы 6 октября 1900 г.): «Диссертацией по языкам и словесности признается не
только научное „исследование" в тесном смысле, но и всякая работа научного характера,
как-то: критическое издание текста, перевода с комментариями, описание рукописей
и т. п.».
4 Журнал заседаний Совета имп. С.-Петербургского университета за 1902 год,
стр. 124—127.
5 В. Б[артольд]. Рец., ЗВО, XV, 1904, стр. 056—069.

H. A. Медников (1855—1918).

Памяти H. А. Медникова
201
методов исследования и способов изложения результатов последнего
(стр. 057). По второму пункту справедливо отмечается
нецелесообразность разделения писателей на две категории — историков и географов
(стр. 059), равно как распределение материала согласно хронологическому
порядку сочинений, а не их первоисточников (стр. 060). Рецензент,
однако, признает, что для восстановления текста утраченных
первоисточников «требовалось бы новое исследование; автор дал нам так много, что
едва ли кто-нибудь будет оспаривать у него право отказаться от этой
новой работы, которая по сложности и обширности превосходила бы
исполненную им» (стр. 061). В общем же он находит, что «главные выводы
автора так подробно обоснованы, что спорить с ним для неспециалиста
представляется совершенно невозможным» (стр. 065). Как на деталь,
заслуживающую внимания, он указывает, между прочим, таблицы,
сопоставляющие известия различных писателей об одном и том же событии;
считая их «одним из лучших украшений книги», рецензент подчеркивает,
что это — (первый случай применения такого метода в исторических
трудах, и выражает надежду, что счастливой идеей воспользуются будущие
исследователи (стр. 067). Не безынтересно по этому поводу отметить, что
идея нашла себе выражение уже в упомянутой студенческой работе
Медникова о халифе ал-Махдй и, по-видимому, действительно принадлежит ему;
с другой стороны, оправдалась и надежда, что эта идея будет воспринята
позднейшими исследователями — систематичное применение ее мы находим
в капитальном труде итальянца Каэтани: «Annali dell' Islam»,1 причем
очень часто в основу кладутся изыскания Медникова.
Сопоставление отзывов двух ученых — арабиста в лице В. Р. Розен а
и историка — В. В. Бартольда, показывает, что русская специальная наука
высказалась единогласно об основном труде Медникова. Его место в
научном строительстве определено вполне точно и едва ли по этому вопросу
могут быть какие-либо разногласия. Нельзя, к сожалению, не отметить,
что вне сферы специалистов в России работа далеко не пользуется той
популярностью, которой заслуживает. Невольно при этом вспоминается
судьба труда В. Р. Розена о Василии Болгаробойце: 2 обе работы
составляют, несомненно, эпоху в своей области, каждая из них является
крупнейшим событием в изучении христианско-мусульманского мира в России
за два последних десятилетия прошлого столетия и при всем этом не
трудно встретить русских историков, которым они неизвестны даже по
имени. Возможен и такой курьез, что провинциальный ученый,
обнаруживающий близкое знакомство с работой Ги лё Стрэнджа о Палестине, не
знает про существование труда Н. А.
Некоторым утешением, хотя и грустного свойства, в этом
обстоятельстве может служить тот факт, что работа Медникова в противотюлож-
1 L. Caetani. Annali dell' Islam. I—VI. Milano, 1905—1913.
2 Ср.: H. Mapp, ЗВО, XVIII, 1908, приложение, стр. 24—25.

202
Русские и зарубежные востоковеды
ность труду его учителя вошла в обиход западноевропейской науки уже
через пять лет после своего появления и притом с такой оценкой, которая
не может не составить предмета гордости для всех русских ученых; если
сам Н. А. не придавал оценке особого значения, то это объясняется его
обычной, хорошо всем известной скромностью. Заслуга в ознакомлении
Европы с «Палестиной» Медникова принадлежит итальянскому ученому —
только что упомянутому Л. Каэтани (conte Leone Caetani principe di
Teano). Итальянский язык как бы захотел оправдать те симпатии,
которые питал к нему в юности Н. А. Один из выдающихся в настоящее время
исследователей раннего ислама граф Каэтани приобрел себе известность
в (противоположность большинству ученых сразу и достаточно неожиданно
с 1905 г., когда выпустил первый том своего монументального труда
«Annali dell* Islam», который должен дать свод всех материалов и всех
предшествующих исследований по мусульманской истории, начиная с 1 года
хиджры. Скептическое ютношение некоторых ученых к самой возможности
выполнения такого плана в условиях человеческой жизни встретило
появление этого труда; отчасти такой скепсис может, конечно, сохранять
свою силу и теперь. Однако семь фолиантов, появлявшихся непрерывной
чередой до 1913 г. и включивших уже полностью эпоху двух первых
халифов, делают этот труд и в настоящем виде одним из крупнейших
памятников истории и арабистики на начало XX в. Сам Каэтани, по-видимому,
не владел русским языком; однако систематически организованная им
коллективная работа, не останавливающаяся даже перед научными
экспедициями на собственные средства, дала ему возможность пользоваться
«Палестиной» совершенно свободно. Обширные выписки показывают, что
у него имеется в распоряжении едва ли не полный перевод. Конечно, пока
им привлечена только незначительная часть труда Медникова,
захватывающая 23 года хиджры; зато нельзя указать ни одного факта из эпохи
завоевания Палестины, где Каэтани не подвергал бы самому серьезному
анализу исследование Медникова, в большинстве случаев примыкая к его
выводам, иногда продолжая их и крайне редко расходясь с нашим ученым.
Нет нужды останавливаться на всех деталях, по поводу которых он
воздает должное работе.1 Я ограничусь только общей характеристикой труда
Медникова, данной Каэтани в одном из примечаний.
Говоря об эпохе первых арабских завоеваний, в частности о покорении
Сирии и Палестины, он таким образом характеризует состояние
европейской науки в данной области: «Если сделать должное исключение для
1 Ср. особенно: II, стр. 1163—1169 (полководцы при походе в Сирию),
стр. 1187—1192 (сведения Сайфа о первых сражениях в Сирии), III, стр. 17 ел. (битва
при Аджнадайн «. . . выводы, основанные на детальнейшем анализе, в высшей степени
правильны»), III, стр. 347 ел. (две осады Дамаска, особенно стр. 351—352).
стр. 426—430 (взятие Химса), стр. 923—926 (путешествие 'Омара в Иерусалим:
«Заключения ученого русского ориенталиста гениальны и убедительны») и мн. др.

Памяти H. А. Медникова
203
трудов де Гуе, Велльхаузена 1 и Медникова, то окажется, что все
европейские исследователи этого исторического периода с таким крупным
интересом не поняли хорошо ни истинной природы проблемы, ни границ, в
которых она заключена, ни настоящего приема при попытках ее решения.
Находя материал в самом хаотическом смешении, полном вопиющих
противоречий, которые невозможно примирить, всякий на свой лад без точных
критериев измышлял решение, более или менее счастливое, смешивая по
капризу истинное и ложное и добавляя таким образом новые ошибки к тем,
которые уже находились в источниках. В особенности, при объединении
материалов, чтобы извлечь из них изложение ясное и последовательное,
они выбирали те известия, которые лучше подходили к предполагаемому
решению, по-прост у отбрасывая как несуществующие все те, которые плохо
комбинировались с ним».2 Общая характеристика выделяемых трудов
дается им в этом же месте в следующих выражениях: «Впервые де Гуе,
а затем Велльхаузен установили с точностью относительную ценность
различных источников. В этом специальном пункте работа Велльхаузена, быть
может, еще более полезна, чем де Гуе; Медникова, во всяком случае,
важнее обеих предшествующих. В капитальном и объемистом труде. ..
Медников перевел на русский язык все отрывки арабских авторов, которые
относятся к Палестине от мусульманского завоевания до Крестовых походов,
предпослав им ученейшее введение, в котором с критикой детальной,
острой и часто поистине гениальной изучает все источники и исторические
проблемы, выдвигаемые ими. В этом исследовании, которое было для нас
в высшей степени полезно и которым мы широко пользуемся везде, он
суммирует и подвергает принципиальному и счастливому анализу все то,
что было написано по этому вопросу. Работа его представляет эпоху в
изучении арабско-мусульманской истории; так как она написана по-русски и
очень немногие могут ею пользоваться, мы сочли уместным во многих
местах изложить его доводы, стараясь по возможности распространить
результаты его исследований».3 После такого отзыва первоклассного
ученого мне — неспециалисту, конечно, ничего не остается прибавлять.
Можно толыко порадоваться за русскую науку, для признания которой за
рубежом труд покойного сыграл такую важную и не часто выпадающую
на долю роль.
Остановившись подробнее на «Палестине» — этом памятнике аеге
perennius и для Медникова, и для русской арабистики, я сравнительно
немного скажу о других его работах. Главнейшие из них связаны с этим же
трудом, другие — с деятельностью в Палестинском обществе или
обязанностями университетского преподавателя; сравнительно немного носит
1 [В виду имеются работы: M. de G о е j е. Memoire sur la conquête de la Syrie.
Leyde, 1864; J. Wellhausen. Das arabische Reich und sein Sturz. Berlin, 1902.—
Ред.].
2 L. Caetani. Annali dell' islam, II. Milano, 1907, стр. 562.
3 Там же, стр. 563, прим. 4 и 3.

204
Русские и зарубежные востоковеды
случайный характер. Среди первых наиболее важны две крупных статьи,
относящихся к 1897 и 1901 г. — «Об одном из источников ат-Табария»
(№ 11) и «О грамотах Омара I христианам Иерусалима» (№ 15). Обе
эти монографии надолго сохранят непреходящее значение; выводы их
вошли в общих чертах в «Палестину» и справедливо могут быть признаны
одним из важнейших достижений этой работы.1 Интересно еще раз
отметить, что грамота 'Омара I, подложность которой впервые в науке была
доказана Медниковым, не вызывала сомнений у де Гуе в его монографии
о завоевании Палестины: однако во втором издании своей работы,
вышедшем в 1900 г., он уже признает договор подложным.2 С занятиями
Палестиной связана статья Медникова о завоевании Иерусалима персами
в 614 г. (№ 10), дающая текст и перевод одного арабского трактата. Не
имея под руками самой рукописи, Медников должен был потратить немало
труда и остроумия на исправление малоудовлетворительного издания
французского арабиста. В более совершенном виде на основании самой
рукописи текст был впоследствии переиздан и исследован Н. Я. Марром в
приложении к его работе об Антиохе Стратиге.3 С деятельностью Н. А. в
Палестинском обществе связана его работа по редактированию карты
Палестины (№ 7), перевод одной куфической надписи, найденной в Иерусалиме
(№ 13), и разбор арабских приписок в греческой рукописи Евангелий
(№ 14). Обе напечатанные им рецензии (№№ 5, 6) посвящены работам,
затрагивающим те же вопросы, с которыми ему часто приходилось
сталкиваться в «Палестине».
Большая настойчивость и систематичность в достижении намеченной
цели позволили Медникову в течение 15 лет сосредоточить внимание почти
исключительно на одной работе и предохранили его от увлечений другими
темами; и склад научного характера, и внешние обстоятельства не
заставляли его разбрасываться, а поэтому число работ, не подходящих под
перечисленные категории, сравнительно не велико. Некоторый след оставил он
в учебной литературе. Еще на студенческой скамье им был составлен
применительно к курсу проф. В. Гиргаса «Конспект по истории арабской
литературы» (№ 1), который может служить образцом его терпения и в этом
периоде: не имея возможности сразу его литографировать, Медников
собственноручно переписал более 10 экземпляров конспекта и пожертвовал
их в библиотеку Университета. Впоследствии он был литографирован и
при бедности русской учебной литературы [по арабистике] много лет
служил пособием для студентов Факультета восточных языков. Таким же
пособием почти до второго десятилетия нашего века оставалась
литографированная студентами под его наблюдением краткая грамматика, переиз-
1 Ср.: В. Б[артольд]. Рец., ЗВО, XV, 1904, стр. 069.
2 Там же, стр. 065.
3 Н. Я. M а р р. Антиох Стратиг. Пленение Иерусалима персами в 614 году. Тексты
и разыскания по армяно-грузинской филологии, IX, СПб., 1909, стр. 26—39, 74—77 и
Г—I.

Памяти H. А. Медникова
205
дававшаяся несколько раз (№ 12). Принимал участие Н. А. и в
переизданиях «Арабской хрестоматии для 1-го курса» В. Ф. Гиргаса и В. Р. Ро-
зена (№ 4): им было переписано для литографии второе издание1 и
прокорректировано в печати третье. В 1904 г. он выпустил ценное пособие
«Парадигмы глагольных форм арабского классического языка»,
представившие полезную новинку в русской учебной литературе по арабистике
(№ 17). К категории работ характера учебных пособий можно отнести
редактированный Медниковым перевод труда Авг. Мюллера «История
ислама» в четырех томах (№ 8). Несмотря на некоторые недочеты и
промахи в самом переводе, быть может с чрезмерной настойчивостью
подчеркивавшиеся иногда в специальной печати, этот труд для русской науки
остается тем же, чем он был для немецкой в момент своего появления:
лучшим сводом общего характера по внешней истории мусульманского
мира.2 На нем, можно сказать, воспитывались поколения русских
востоковедов в течение 20 лет, и свое значение труд сохраняет до наших дней при
отсутствии других пособий на русском языке.
По обязанности представителя Кафедры Медниковым дан был отзыв
об одном студенческом сочинении, представленном на соискание медали
(№ 18), и двух диссертациях на степень магистра арабской словесности
(№№ 23, 24); по поручению Факультета он редактировал биографический
словарь бывших студентов Факультета восточных языков за 50 лет его
существования (№ 25), не законченный еще печатанием.3
Из работ случайного характера,4 помимо упоминавшейся уже заметки
нумизматического характера (№ 3), и разбора арабских магических
формул в одном коптском документе Казанского университета (№ 16),
остается только указать на актовую речь в 1907 г. «О причинах
распадения арабской империи» (№ 19) и характеристику научной деятельности
В. Р. Розена, прочитанную на заседании Восточного отделения 30 ноября
1908 г. (№ 22). Обе работы интересны как единственные, кажется,
попытки у Н. А. более широких построений в области его специальных
знаний; в характеристике учителя у него с большой яркостью отразилось,
конечно, и собственное научное credo. Большой мастер в анализе деталей
н точной формулировке добытых из них выводов, Н. А. едва ли обладал
дарованием для широких картин. У него не было симпатии к таким
построениям, и они плохо ему удавались. Рисунок и здесь получался
определенный и точный, но, если можно так выразиться, слишком элементарный.
Соблазнительная простота и четкость формулировки сама говорит, что
1 В него были включены, между прочим, не вошедшие в последующие издания
отрывки из Корана.
2 Ср.: В. Р. Розен. Август Мюллер. ЗВО, VII, 1893, стр. 331—332.
3 [Словарь в свет не вышел. — Ред.].
4 Я не касаюсь тех работ других ученых, в которых Н. А. принимал участие своими
советами, чтением корректур, просмотром переводов и т. д. (См., например: А. В а-
сильев. Византия и арабы. СПб., 1900, стр. VII; СПб., 1902, стр. VII).

206
Русские и зарубежные востоковеды
едва ли она соответствует сложности исторического явления или истори^
ческой личности. Причины распадения арабской империи едва ли
исчерпываются теми немногочисленными факторами, которые с обычной
определенностью 1 перечисляет Н. А. Та же определенность и бессознательное
упрощение чувствуются у него в характеристике научной деятельности
В. Р. Розена. Глубоко благоговея перед своим учителем и при его жизни и
после смерти, Медников считал его недосягаемым идеалом для всякого
ориенталиста; однако самый склад его научного характера, ограниченного
очень определенным горизонтом, органически не позволял ему охватить
©сю многогранную деятельность В. Р. Розена в полном объеме — она
частью оставалась вне (пределов его зрения и ему было трудно
представить, что за этой линией еще что-либо может быть видно. Нельзя с ним
не согласиться, когда, характеризуя сферу деятельности востоковеда, он
пишет, правда не совсем удачно начиная фразу: «Для возведения какой-
либо словесности на степень науки требуется собрать и привести в
известность наличный материал; сделать его общедоступным посредством
изданий и переводов; наконец, всесторонне обследовать его путем известных
научных приемов. Необходимы каталоги, издания, переводы и
исследования».2 Нельзя не согласиться и тогда, когда он дальше формулирует
методологические приемы работы по этим четырем категориям применительно
к трудам В. Р. Розена. И при всем том чувствуется, что чего-то в этой
характеристике не хватает, из нее вынут самый нерв, не уловлены те черты,
которые отличают работы В. Р. Розена от трудов других арабистов, быть
может не менее безукоризненных по методичности. Простой и
прямолинейный по самой природе научный склад Н. А. не позволял ему уловить, по
крайней мере в слове, очень сложной научной организации своего учителя.
Определенность и простота мировоззрения характеризуют научную
деятельность Медникова; едва ли не в большей мере эти черты определяют
и его преподавательскую работу. Она продолжалась 27 лет и основным
принципом Н. А. за это время было поддержание status quo ante —
стремление вести дело строго в тех рамках, которые были намечены В. Р. Ро~
зеном.3 Как и он, систематических курсов Медников никогда не читал;
единственное исключение представлял общий очерк истории литературы,
которому по смерти В. Р. Розена он посвящал по его традиции два часа,
1 «Это распадение произошло потому, что не оказалось в империи бесспорно
господствующего, единоверного, единоплеменного и вместе с тем достаточно
многочисленного и дисциплинированного элемента, на который можно было бы опереться. Не было
достаточно однородного и сплоченного ядра, которое могло бы задержать центробежные
стремления окраин» (Н. А. Медников. О причинах распадения арабской империи,
стр. 10).
2 Н. А. Мед ников. В. Р. Розен как арабист. ЗВО, XVIII, 1908, приложение,
стр. 2—3.
3 Это стремление иногда выливалось в оригинальную форму: единственный раз,
когда Н. А. пришлось дать тему по арабской словесности для студенческой работы на
медаль, им была предложена та же, на которую он сам писал сочинение у В. Р. Розена.

Памяти H. А. Медникова
207
руководствуясь его же планом и лишь несколько усиливая
библиографический характер. Свою задачу университетского преподавателя Н. А. видел
исключительно в изучении языка, притом не m лингвистическом смысле,
а лишь для понимания текстов и точной их передачи на русский язык. Его
лекции сводились в большинстве случаев к разбору тех или иных
памятников, с очень краткими обыкновенно введениями. Число лекций в
зависимости от количества представителей Кафедры колебалось между 5 и 9-ю; 1
тексты из года в год оставались те же, которые читались еще В. Р. Розе-
ном. Первые семь лет (1890—1897) Медникову приходилось вести
элементарный курс арабского языка; из текстов излюбленными оставались
всегда мелкие фаблио и новеллы, которые он разбирал со студентами по
хрестоматии В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена в течение 27 лет, и история
Абу Ханйфы ад-Дйнаварй (в изд. проф. Гиргаса), доставившая материал
для 15 студенческих поколений. После смерти В. Р. Розена к Медникову
перешло на несколько лет чтение Корана и поэтических произведений.
Кроме этих обычно повторявшихся текстов, Медников изредка читал со
студентами, специально интересовавшимися арабским языком, своего
любимого историка ат-Табарй и несколько раз «1001 ночь». В смысле перевода
текстов, на который Н. А. обращал главное внимание при своих лекциях,
он был, можно сказать, художником и любителем. Громадная практика,
приобретенная благодаря «Палестине», позволяла ему почти всегда
находить удачную форму; в этом отношении его школа была очень полезна и
поучительна для тех, кто умел оценить эту сторону дела. К нему можно
смело применить те самые слова, которые были им сказаны про В. Р.
Розена в его некрологе (№ 20): «Как преподаватель В. Р. обладал редким
умением в немногих словах делать ясными и совершенно понятными для
своих слушателей самые трудные и головоломные арабские тексты.
Руководителем он был незаменимым: заниматься под его руководством было
чистым наслаждением».
Я не останавливался на первом периоде жизни Н. А., который имеет
мало отношения к его научной деятельности; его личных черт я коснусь
лишь постольку, поскольку они рисуют весь его облик. Как для ученого,
для него была в высшей степени характерна скромность: он органически не
1 «Обозрение преподавания по Факультету восточных языков» позволяет
установить следующие 4 периода в преподавательской работе Н. А. С 1890 по 1897 г. (при
9 часах) им читались два курса: грамматика и чтение легких текстов (6 ч. на I курсе),
чтение исторических отрывков и анекдотов (3 ч. на II курсе). С 1897 г. до января
1908 г. (при 5 часах) первый курс был заменен «Чтением истории Абу Ханйфы»
(2 ч. на III курсе). С января 1908 г. до осени 1912 г. число лекций опять увеличилось
до 9, так как к курсам предшествующего периода прибавились лекции на IV курсе:
чтение поэтических отрывков (1 ч.), чтение Корана (1 ч.) и история литературы (2 ч.).
С осени 1912 г. до весны 1917 г. за Н. А. оставалось 6 часов: «Чтение рассказов и
анекдотов» (3 ч. на II курсе), «Чтение поэтических отрывков» (1 ч. на IV курсе) и
«История литературы» (2 ч. на IV курсе). Курсы, объявлявшиеся им за два последних
года, фактически не читались по болезни и были распределены между двумя другими
представителями Кафедры.

208
Русские и зарубежные востоковеды
любил говорить о своих работах, считая их обычным естественным
трудом— таким же нормальным явлением, как все другие стороны жизни.
Я помню его непритворное изумление и желание замять разговор, когда он
знакомился с хвалебным отзывом Каэтани о «Палестине». И в этом труде
он видел только взятый на себя долг, который надо выполнить как можно
тщательнее. Сознание долга вообще регулировало всю его жизнь:
Медников не любил «разбрасываться», не любил брать на себя обязанности,
которых заведомо не мог нести так, как ему казалось нужным, но все
возлагаемые поручения старался выполнять по мере сил и разумения,
отодвигая свои личные интересы на задний план. Даже в последние годы,
когда здоровье начинало ему все сильнее изменять, при первой физической
возможности, хотя бы с несомненным вредом для самого себя, он опять
брался и за лекции, и за секретарские обязанности. Скромность и
открытая натура вызывали у Н. А. редкую в наши дни незлобивость и
доброжелательность по отношению как к коллегам, так и ко всем окружающим.
Резкий отзыв о ком-нибудь с его стороны был почти немыслим; также
трудно было увидеть его раздраженным. Светлый взгляд на жизнь и
поразительная нетребовательность помогли ему стойко перенести и
последние месяцы, когда с иссякавшими средствами, больной, он был отрезан от
окружающего мира. Малейший просвет в виде случайно доставленного
письма или проскользнувшего известия из Петрограда опять приводили
его в уравновешенное состояние, опять обнаруживали мало известную
посторонним тонкость чувств и способность к поэтическому настроению,
особенно когда всплывала старая симпатия к астрономии. Одна фраза из
последнего письма за две недели до смерти могла бы, мне кажется,
послужить эпиграфом к работе всей его жизни: «Встаю при заре и
ежедневно любуюсь восходом солнца, а пока еще темновато — на южной
стороне неба голубым алмазом искрится великолепный Сириус, в сравнении
с которым находившаяся недавно недалеко от лунного серпа Венера
(?jä^J1 ^jbj*. ^Js.J\) казалась каплей расплавленного металла, спокойно
сияющая». Если на небе русской арабистики таким голубым великолепным
алмазом может представляться деятельность В. Р. Розена, то все же и
«Палестина» его ученика Н. А. Медникова еще долгие годы будет сиять
каплей расплавленного металла со своим спокойным ровным светом.
СПИСОК РАБОТ Н. А. МЕДНИКОВА
1. Конспект истории арабской литературы. Лит., б. г. (1886), 8°, стр. 13.
2. Табари. Царствование Мехдия (Студенческая работа на медаль; рукопись передана
автором И. Ю. Крачковскому). Отзыв В. Р. Розена: Годичный акт имп.
С.-Петербургского университета 8 февраля 1887 года. стр. 157—158.
3- По поводу монеты № 1 коллекции В. А. Комарова. ЗВО, III, 1889, стр. 276—277.
(В указателе ЗВО, X, стр. 262, по опечатке II вм. III). Ср.: В. Тизенгаузен, ЗВО,
III, 1889, стр. 374.
4. Арабская хрестоматия для 1-го курса. Составили В. Ф. Гиргас и В. Р. Розен. 2-е изд.
лит., СПб., 1890, 8°, стр. 112 (переписано Н. А. для литографии); 3-е изд. СПб.,

Памяти H. А. Медникова
209
1900, 8°, стр. 104 (= Изд. Факультета восточных языков, № 6.
Прокорректировано Н. А.).
5. «Е. Lacoine. Tables de concordance des dates des calendriers arabe, copte etc.
Paris, 1891». 3B0, VI, 1892, стр. 370—373.
6. «С. Brockelmann. Das Verhältniss von lbn-el-Atirs Kâmil fi-t-U'nh zu Tabaris Ahbâr
errusul wal-muluk, Strassburg. 1890». 3BO, VI, 1892, стр. 373—376.
7. Карта Палестины, обработанная И. Фишером и Г. Гуте. Изд. имп. Православного
Палестинского общества. СПб., 1893. (Дана транскрипция имен собственных. См.
приложение, стр. II, VII—IX).
8. А. Мюллер. История ислама от основания до новейших времен. Перевод с немецкого
под редакцией приват-доцента Н. А. Медникова. Изд. Л. Ф. Пантелеева, СПб.,
т. I, 1895, 8°, стр. VIII + 376; т. II, 1895, стр. 354; т. III, стр. 448, т. IV с 5-ю
географическими картами, 1896, стр. 275. Рец. К. Лосского: Исторический вестник,
1896, ноябрь, стр. 671 ел.
9. Палестина от завоевания ее арабами до крестовых походов по арабским источникам.
Исследование, I. СПб., 1903, 8°, стр. 935 (= Православный Палестинский сборник,
т. XVII, вып. И, 1). Приложения, II, 1, 2, 3. СПб., 1897, 8°, стр. 1857 (=
Православный Палестинский сборник, т. XVII, вып. II, 2, 3, 4). Рец.: W. В а г t h о 1 d,
MSOS, V, 1902, Westasiat. Stud., стр. 25—26; В. Розен, Журнал заседаний
Совета имп. С.-Петербургского университета за 1902 г., стр. 124—127; В. Б [ а р т о л ь д],
ЗВО, XV, 1904, стр. 056—069; Ign. Guidi. Oriens Christianus, II, 1902,
стр. 469; L. С a et an i, Annali dell' Islam, II, Milano, 1907, стр. 563.
10. Завоевание Иерусалима персами в 614 году (Сообщения Православного
Палестинского общества, 1897, октябрь, стр. 598—614). Ср.: H. M а р р. Антиох Стратиг.
Пленение Иерусалима персами в 614 году. Тексты и разыскания по
армяно-грузинской филологии, IX. СПб., 1909, стр 26—39, 74—77.
11. Об одном из источников ат-Табария. Ал-Музаффария. Сборник статей учеников
профессора В. Р. Розена, СПб., 1897, стр. 53—66.
12. Арабская грамматика по лекциям приват-доцента H. А Медникова, грамматикам
Caspari-Müller'a и Socin'a составили М. Гире и Н. Сайфи. Лит., СПб., 1897.
(Переиздана под тем же заглавием с дополнениями студ. Ф. А. Вальхом. СПб.,
1909, 8°, стр. 94).
13. Перевод куфической надписи, открытой в Иерусалиме. СППО, 1898, февраль,
стр. 41—42.
14. Описание принесенной в дар его императорскому высочеству великому князю
Сергею Александровичу блаженнейшим Мелетием Патриархом св. града Антиохии и
всего востока греческой рукописи конца X века с позднейшими к ней арабскими
приписками. СПб., б. г., 8°, стр. 20. (Совместно с А. А. Пападопуло-Керамевсом.
Н. А. Медникову принадлежит отдел «Арабские приписки, находящиеся в
рассматриваемой рукописи», стр. 17—20).
15. Сообщение о грамотах Омара I христианам Иерусалима и иерусалимскому
патриарху. СППО, 1901, т. XII, № 6, стр. 731—738.
16. Разбор арабских магических формул в коптском документе Казанского университета.
В статье Б. А. Тураева, ЗВО, XII, 1904, стр. 099.
17. Парадигмы глагольных форм арабского классического языка. СПб., 1904, 8°,
стр. II + 56. (= Изд. Факультета восточных языков, № 20).
18. И. Крачковский. Царствование халифа ал-Мехдия по арабским источникам. Отчет
о состоянии и деятельности имп. С.-Петербургского университета за 1905 год, СПб.,
1906, стр. 148—150.
19. О причинах распадения арабской империи. СПб., 1907, 8°, стр. 16. (Отд. отт. из
«Отчета С.-Петербургского университета» за 1906 г.).
20. В. Р. Розен. Некролог. Новое время, 1908, № 11435.
14 И. Ю. Крачковский, т. V

210
Русские и зарубежные востоковеды
21. Отчет о состоянии и деятельности имп. С.-Петербургского университета за 1908 г.
Под редакцией ординарного профессора Н. А. Медникова, СПб., 1908.
22а. В. Р. Розен как арабист. ЗВО, XVIII, приложение, 1908, стр. 1—7.
22б. Передача арабских названий в карте Палестины, во 2-м издании Большого атласа
Маркса. СПб., 1910, № 49 (см. предисл.).
23. А. Э. Шмидт. 'Абд-ал-Ваххаб аш-Ша*раний и его «Книга рассыпанных жемчужин».
СПб., 1914. (Рукописный отзыв в протоколе заседаний Факультета восточных
языков, 10 октября 1914 г., Государственный исторический архив Ленинградской
области).
24. И. Ю. Крачковский. Абу-л-Фарадж ал-Ва'ва дамасский. Материалы для
характеристики поэтического творчества. СПб., 1914. (Рукописный отзыв в протоколе
заседаний Факультета восточных языков 8 мая 1915 г.).
25. Биографический словарь окончивших курс Факультета восточных языков за
полвека его существования (Материалы для истории Факультета восточных языков, том
третий). Не закончен печатанием.
-*с$Н<-

у&^ФШ&а^^
ПАМЯТИ ИГН. ГОЛЬДЦИЭРА
(1850—1921 гг.)
С опозданием почти на полгода пришла к петроградским востоковедам
весть о кончине одного из крупнейших ориенталистов нашего времени,
профессора в Будапеште Игн. Гольдциэра, умершего 13 ноября 1921 г. Целый
ряд духовных нитей связывал его с Россией. Юные годы он провел в школе
великого лейпцигского «шейха» Флейшера, ученики которого в
предшествующем нам поколении занимали большинство кафедр в Европе. В этой
школе завязалась его дружба с будущим академиком В. Р. Розеном,
крупнейшим русским арабистом за вторую половину прошлого века. Тесная
дружба, ничем не омраченная и не прерывавшаяся до самой смерти Ро-
зена в 1908 г., оставила свой след не только в обширной переписке, но и
в той моральной поддержке со стороны петроградского ученого, о которой
Гольдциэр открыто говорил и в своих ученых трудах, и частных беседах,
особенно с учениками Розена; на них он как бы перенес свои симпатии и
дружбу с покойным. А в такой духовной поддержке Гольдциэр часто
нуждался: еврейское происхождение наложило тяжелый отпечаток навесь
жизненный путь этого ученого — венгерского уроженца. Достаточно
сказать, что, будучи уже всемирной известностью, он не мог получить
вакантной кафедры в родном Будапештском университете: только в 1895 г., когда
ему была предложена профессура в Кембридже, венгерское правительство
согласилось на его утверждение в Будапеште. Но и профессура не дала
ему материального обеспечения, и еще долгие годы он вынужден был нести
утомительный, поглощавший почти все его время труд секретаря еврейской
общины. Если, несмотря на это, он не только создал целую эпоху в науке
своими трудами, но и до конца дней продолжал трудиться так же
интенсивно, как в дни юности, то это можно объяснить, помимо колоссальной
трудоспособности и духовной энергии, только неугасимой любовью к науке,
увлекшей его с первых шагов. Истинное величие его характера сказалось
в том, что жизнь нисколько не озлобила его и не подрезала
оптимистического взгляда на мир: до последних лет в нем чувствовалась ничем не
поколебленная доброжелательность ко всем людям и особенно мягкая
душевная чуткость в обращении с молодыми начинающими учеными.
С именем Гольдциэра останется связанным целый период в истории
той науки, которую за последние годы принято называть исламоведением.
Давно уже признано, что в этой области наряду с голландским ученым
14*

212
Русские и зарубежные востоковеды
Снуком Хюргронье он является первым авторитетом. Труды последнего
чаще .носили специальный характер; написанные иногда на мало доступном
для большинства голландском языке, они редко выходили за круг
специалистов, и проводником новых теорий и взглядов в этой области явился
преимущественно Гольдциэр. Правда, и он часто писал на венгерском
языке, но все главнейшие труды и результаты самостоятельных венгерских
исследований обыкновенно излагались им по-немецки. Трудно было бы
дать общую характеристику работ Гольдциэра уже благодаря их
количеству: список, составленный его учениками к 60-летнему юбилею, заключал
около 1000 номеров, а с той поры его работа не прекращалась и дала
несколько крупных томов и десятки мелких статей. Так же трудно ее
характеризовать и благодаря разнообразию тем: будучи исламоведом по
преимуществу, он оставил, тем не менее, капитальные работы по самым
разнообразным отраслям арабской филологии в широком смысле слова, по
еврейской философии и литературе, по сравнительной этнографии и пр.
Его любимыми сферами были две первых области и, вероятно, в них
значение его трудов окажется наиболее длительным. Этапы развития его
теорий здесь отмечались крупными работами, быстро входившими в обиход
мировой науки.
Славу одного из первых исламоведов упрочил за Гольдциэром
двухтомный труд — «Muhammedanische Studien».1 Он показал, что
преимущественное внимание Гольдциэра направляется в область «идей ислама», а не его
внешней истории или отражения в быте и материальной жизни
последователей. В известном смысле это направление примыкало к работам
австрийского ученого Кремера, который, в сущности, и заложил первые
основания новой науки об исламе в 60—80-х годах. В распоряжении
Гольдциэра был не только более выработанный научный метод и крупный
талант, но и больший материал, переработанный с редкой начитанностью.
Первый том его этюдов был посвящен вопросу о самом зарождении этих
идей на почве языческой Аравии, о борьбе староарабской и мусульманской
идеологии, продолжавшейся и после распространения ислама за пределами
Аравии. Даже кажущаяся победа единого ислама не прекратила борьбы,
принимавшей теперь формы вражды различных национальностей — арабов
и персов или принципов национальности и единства в исламе. Второй том
толкует, казалось бы, о более специальном вопросе — истории
мусульманского предания в его житейской и литературной форме, однако подход
Гольдциэра настолько широк и важен в общекультурном отношении, что
и этот том стал скоро настольной книгой всякого ученого, приходящего
в соприкосновение с мусульманским миром. Эта книга, окончательно
упрочившая славу Гольдциэра, была первой, которая позволила заново
построить всю картину исторической эволюции ислама.
1 Ignaz G о 1 d z i h e r. Muhammedanische Studien. Halle, I, 1888; II, 1890.

Памяти Игн. Гольдциэра
273
Вторая крупная работа Гольдциэра «Abhandlungen zur arabischen
Philologie» 1 захватывала несколько иную область — арабскую поэзию.
Изучая древнейшую стадию, Гольдциэр установил тесную связь поэзии
с религиозно-культурными переживаниями и особенно ярко осветил вопрос
о происхождении и первоначальном развитии некоторых ее форм. Его
характеристика и анализ древнеарабских сатир навсегда остается
классическим образцом работ такого рода.
К. шестидесяти годам жизни Гольдциэр подвел итог своим специальным
исследованиям в «Лекциях по исла!му»,2 которые он собирался прочесть
по приглашению в Америке. По своей структуре они несколько примыкали
к одному общему очерку о религии ислама, помещенному им незадолго до
того в известной немецкой серии «Современная культура».3 Очерк
представляет мастерской образец сжатого стиля энциклопедии и служит до
наших дней едва ли не лучшей схемой общей 'истории развития
мусульманской идеологии. Предназначенные для несколько других целей «Лекции»
набрасывают ту же картину в значительно более широком масштабе, с
некоторыми деталями и литературными иллюстрациями, оживляющими
изложение. Перед читателем здесь проходит вся история ислама, начиная
с периода Мухаммеда, кончая религиозными движениями XIX в. бабидов
и Ахмедия, равно как модернистскими течениями в современной Индии и
Египте. Обе работы переведены на русский язык 4 и должны были бы стать
руководством для всякого приступающего к знакомству с мусульманским
миром. Можно отметить, что английский ;и французский переводы
«Лекций» были опубликованы непосредственно по окончании мировой войны.
Последнее десятилетие жизни Гольдциэра, несмотря на обычное
разнообразие тем, характерно особенно работами по истории коранического
экзегеза. Приглашенный в 1913 г. прочесть ряд лекций в Упсале, он
выбрал эту тему, над которой тогда работал. Переведенные с рукописи на
шведский язык лекции были опубликованы в 1915 г. Продолжая работу
над ними, Гольдциэр выпустил их в совершенно переработанном виде
обширным томом, под названием «Течения мусульманской экзегетики».5
Издавая работу в 1920-м году ко дню своего 70-летия, в обширном
предисловии Гольдциэр назвал книгу своей лебединой песнью. Грустью веет от
этого предисловия: в нем рассказано с эпической простотой и обычным
спокойствием, как нерадостны были последние годы великого ученого, так
же нерадостны, как и первые шаги на 'избранном поприще. Но его лебе-
1 Ignaz Goldziher. Abhandlungen zur arabischen Philologie. Leiden, 1896—1899.
2 Ignaz Goldziher. Vorlesungen über den Islam. Heidelberg, 1910.
3 Ignaz Goldziher. Die religion des Islams. Die orientalischen religionen, Berlin—
Leipzig, 1906, стр. 87—135.
4 И. Гольдцигер. Лекции об исламе. Приложена статья Г. Вамбери «Культурное
движение среди русских татар». Перевод с немецкого А. Н. Черновой, СПб., 1912;
И. Гольдциэр. Ислам. Перевод И. Крачковского, под редакцией и с предисловием
А. Э. Шмидта, СПб., 1911.
5 Ignaz Goldziher. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920.

214
Русские и зарубежные востоковеды
диная песня звучит так же мощно и бодро, как первые труды. 70-летие
Гольдциэра было торжественно отпраздновано Венгерской Академией
наук, членом которой он уже давно состоял, но « этом торжестве мудрый
старец видел лишь «приготовления к похороиам», как он писал в Лейден
своему другу Снуку Хюргронье.
Труды Игн. Гольдциэра навсегда сохранят его имя в истории науки.
Нынешнее поколение ученых может гордиться тем, что запечатлело в своей
памяти облик редкой духовной красоты и величия, мягкой обаятельности
и доброжелательства, который навсегда связывался с Гольдциэром у всех
тех, кто имел великое счастье знать его близко.
-Hl0*-

yßr^BfßSr^^^^£fßn^^V^Em^^fßar^=^r^£ffn
МЕЛОЧИ ДЛЯ ХАРАКТЕРИСТИКИ И. Н. БЕРЕЗИНА1
(I. Юношеские стихотворения. II. Встреча с Г. Валлином в Каире. III. Работы
по арабской диалектологии)
Арабистом Березин, конечно, не был, но о занятиях его арабистикой,
«особенно в первом периоде жизни, можно говорить с не меньшим правом,
чем о занятиях монголоведением. Однако не это обстоятельство вызывает
мое сообщение сегодня. Разносторонняя личность Березина оставила свое
отражение в столь же разностороннем материале, не всегда даже русского
происхождения. Частью этот материал не был известен, частью оставался
недоступным; некоторые мелочи, которые случайно попались мне в руки,
"могут внести новые черточки на фоне широкой характеристики,
обрисованной А. Н. Самойловичем. На них я и предполагаю остановиться.
I
0 литературных произведениях Березина как в прозе, так и в стихах
достаточно хорошо известно всем знакомым с его биографией. Начало его
поэтической деятельности отражают рукописи, которые мне удалось спасти,
вероятно только частично, в 1915 г. Приобретая по поручению бывш.
Факультета восточных языков в марте месяце для Семинария восточных
языков жалкие остатки печатных произведений Березина,2 я обратил
внимание на то, что дно корзины, где они были свалены родственницей его
жены, устлано какими-то рукописными листками. На мой вопрос дама
презрительно ответила, что это еще ученические тетрадки Березина и, если
они меня интересуют, их можно взять. Я, конечно, воспользовался этим
разрешением, и не раскаялся.
При разборе листков выяснилось, что ничего общего с ученическими
упражнениями они не имеют: здесь оказались ранние литературные опыты
Березина, преимущественно в стихах, реже в прозе, частью очень аккуратно
переписанные. Три тетрадки стихов, озаглавленные «Альбом», были
отмечены датой «Казань 1840 и 1841» и обозначены «Livraison I, II, IV»
1 Сообщение, прочитанное в заседании Восточного отделения Русского
археологического общества 7 мая 1919 г., посвященном памяти И. Н. Березина по случаю столетия
со дня его рождения.
2 По инвентарю Семинария восточных языков №№ 4257—4275.

216
Русские и зарубежные востоковеды
(III уже не оказалось). Одна тетрадка такого же формата под заглавием
«Книга драгоценных удовольствий души. Волюм I. 1840. В Казани»
заключает главным образом прозаические письма-пародии. Среди отдельных
листков, числом около 40, удалюсь подобрать 10 стихотворений,
приготовленных к печати уже, по-видимому, около 1853 г. под псевдонимом «Н.
Воронов», много набросков (между прочим начало большой поэмы без
заглавия с героем по фамилии Полянов), дававшихся кому-то на просмотр,
с ядовитыми замечаниями критика, беглый карандашный план какого-то
исторического романа XIII—XIV в., где действует Александр, Григорий,
Ксения, монгол Асан и турок Темрюк — действие происходит частью
в Новгородской земле, частью в ханской ставке, —и, наконец, целая серия
карандашных черновиков отдельных стихотворений, обыкновенно не
поддающихся разбору.
Наилучший материал для характеристики дают три упомянутых
тетрадочки Альбома. Они заключают 73 стихотворения за время с 1840 по
1843 г.,1 обыкновенно с указанием даты и места написания. Чаще всего
появляется Пермь (в 1840 г.) и Казань, в 1841 г. несколько раз
фигурирует Симбирск (II, стр. 81, 84, 88, 89), встречается Малмыж (I, стр. 53),
перед отъездом на Восток—село Майна (IV, стр. 54). Последние
двенадцать стихотворений написаны уже во время путешествия за период
с 10 ноября 1842 г. по 18 июня 1843 г. и помечены: Тебриз,2 Тегеран,3
Персидский залив,4 Евфрат5 и Басра.6 О них будет сказано несколько слов
отдельно.
Хронологический порядок стихотворений в значительной мере
облегчает обзор их содержания и помогает уловить известную эволюцию
творчества. На первых порах преобладает типичный романтизм, находивший
в это время адептов и среди более талантливых, чем Березин, поэтов.
Достаточно указать заглавия некоторых его пьес—баллады «Паж»
(I, стр. 3—18), «Минестрель» (II, стр. 19—31), «Ночная битва» (I,
стр. 23—28), драматические сцены «Божий суд» (I, стр. 87—92), «Хор
разбойников из неоконченной оперы Ринальдо» (I, стр. 42—45)—или
имена действующих лиц — Чостер, Эммелина, граф Гуго, Эльвира,
Исидора и т. д., — чтобы сразу представить себе их сюжет и характер. Все
это — типично романтическое средневековье Запада; изредка делается
попытка воспроизвести те же краски на фоне русской старины—в балладе
«Ночная битва», где речь идет, по-видимому, о Бородино не без влияния
(на форму) «Воздушного корабля» Зейдлица—Лермонтова, или в сказа-
1 В первой тетрадке 19 стихотворений (1840 г.), во второй—22 (1840—1841 гг.)
и в четвертой — 32 (1841—1843 гг.).
2 10 и 12 ноября (IV, стр. 58 и 60).
3 6 и 7 февраля (IV, стр. 62 и 65).
4 1 июня (IV, стр. 69).
5 2, 3 и 4 июня (IV, стр. 73, 75 и 77).
6 16, 17 и 18 июня (IV, стр. 80, 83, 87).

И. H. Березин (1818—1896).

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
217
нии «Святой Стефан» (I, стр. 61—70), навеянном пермяку Березину
воспоминаниями детства. Чисто лирические произведения этого периода тоже
не представляют особого интереса—воспевается любовь в обычных тонах,,
преимущественно несчастная; природа и теперь и позже почти не
появляется в произведениях Березина. Некоторое исключение составляет море,
но и в этом приходится видеть не столько личную симпатию, сколько
литературную моду времени (I, стр. 58—60; II, стр. 39—44). В отмеченном
смысле немного колоритнее написано стихотворение «Уснувшая страсть»
(IV, стр. 46—48), где параллельно рисуются три картины — отдыхающего
льва, потухшего вулкана и спокойного моря. Сам Березин, по-видимому,
ценил это стихотворение, если судить по тому, что он включил в число
десяти, предназначенных к печати в 50-х годах.
Интереснее для нас за это время цикл стихотворных посланий — формы,
столь излюбленной поэтами первой четверти XIX в. В поэтическом
отношении они иногда выше других произведений, а для нас особенно приятно
бывает встретить знакомые имена. В письме, адресованном в Кяхту, под
прозрачными согласными В—с—л—в мы легко узнаем знаменитого
синолога В. П. Васильева и невольно ощущаем не только шаблонный
литературный шрием, но и внутреннее чувство (I, стр. 71—74). Ироническим
отношением почему-то проникнуты всегда пьесы, адресованные Навроцкому
(I, стр. 37—41), младшему современнику Березина, впоследствии
первому адъюнкту по арабской словесности на вновь основанном Факультете
восточных языков.1 Даже тетрадка с прозаическими пародиями начинается
афишей от его имени, вся соль которой ускользает от нашего понимания
за давностью. Есть в альбомах и несколько обычного стиля эпиграмм,
вплоть до неизбежной на «Сына Отечества» (I, стр. 53), служившего
мишенью, кажется, для всех стихотворцев этого времени, и столичных, и
провинциальных.
Мало-помалу состав альбома несколько меняется: вместо баллад
появляются, так сказать, мировые сюжеты — «Жизнь» (IV, стр. 5—12),
«Сомнения» (IV, стр. 21—24), «Раздумье» (IV, стр. 33—34),
«Отчуждение» (IV, стр. 37—42), «Расчет с жизнью» (IV, стр. 67—69), и, нужно
сказать, в этих сюжетах Березин оказывается сильнее. Быть может,
большая практика сказывалась, но, по-видимому, и вообще ему лучше удавались
те пьесы, где играет роль не столько чувство, сколько мысль. В этом
отношении несомненно колоритны два стихотворения «Матери» (IV,
стр. 18—20, 25—27), где сильно выражено противоположение между
простодушием ребенка и разочарованным поэтом, который боится «заразить»
его своими сомнениями. Яркость вылитых здесь образов настолько отчет-
1 М. Т. Навроцкий (род. в Казани в 1823 г., ум. в Петербурге в 1871 г.) был
переведен вместе с Березиным и Васильевым в 1855 г. из Казани в Петербург. Профессором
арабской словесности состоял тогда Шейх Мухаммед .Тантавй, место которого после
выхода его в отставку в 1861 г. и занял Навроцкий.

218
Русские и зарубежные востоковеды
лива, что в «их соблазнительно видеть личное переживание. Вместе с
мировыми сюжетами выступает выгодно в позднейшей части альбомов и
второй элемент — именно переводный, однако не из той области, как мы
ожидали бы от Березина-востоковеда. Есть, конечно, переводы с восточных
языков — здесь мы встречаем ту турецкую пословицу (II, стр. 11),
которая много лет спустя была напечатана в статье «Народные пословицы
турецкого племени» (в «Отечественных записках»), встречаем два отрывка
из «Пенд-наме» 'Аттара (II, стр. 16—17) и «Шах-наме» Фирдоуси
*(П, стр. 32—37), переведенные размером подлинника, но очень тяжелым
слогом; гораздо характернее, что больше внимания Березин уделяет
романским литературам. Им переведен сонет Петрарки (II, стр. 45—46), два
отрывка из «Orlando Furioso» (II, стр. 37—38, 52—59) и переведены, судя
по итальянским эпиграфам к другим стихам (II, стр. 39), с /подлинника.
Быть может, толчком для возбуждения интереса к Ариосту послужил
перевод Раича, который появился именно в половине 30-х годов, тем
более, что имя Раича Березин поминает в одном послании, прозрачно
скрыв под буквой Р. (I, стр. 81). Интерес к этой области был, по-
видимому, довольно глубок — о нем ярко говорят переводы
стихотворений двух трубадуров Аземара ло Негреса (Azemar lo Nègres) и Гон-
сельма Файдита (Gonselm Faidit, II, стр. 47—57, 60—66), сделанные
непосредственно с провансальского, если верить приписке самого
Березина.
Одно обстоятельство эту приписку подтверждает. Березин ссылается на
книгу «Le Parnasse occitanien» (II, стр. 45—60): произведение под таким
названием действительно было издано в 1819 г. Анри де Рошгюдом (Henry
de Rochegude) и представляет одну из самых старых антологий
провансальских текстов.1 Факт знакомства в Казани 30-х годов с провансальской
литературой дает, конечно, интересную черту для характеристики не только
Березина, но и истории романской филологии в России в первой половине
XIX в. Имел ли Березин прямых учителей в этой области, сказать трудно.
Первым профессором истории всеобщей литературы в Казани (1834—1852)
-был К. К. Фойгт,2 оставивший по себе благодарную память у сотоварищей
Березина.3 Характерно, что Фойгт был долгое время (1826—1848)
преподавателем персидского языка в первой казанской гимназии.4 Возможно,
однако, что на Березина оказал влияние Г. И. Солнцев, профессор,
уволенный Магницким, но и после этого продолжавший играть видную роль
в казанских литературных кружках; он был известен своим знанием не
1 Этой справкой я обязан проф. Д. К. Петрову.
2 Н. П. Загоскин. За сто лет. Биографический словарь профессоров и
преподавателей имп. Казанского университета, I. Казань, 1904, стр. 186.
3 Ср. воспоминания К. О. Александрова-Дольник в «Русском архиве» за 1877 г.
(М. Ф. де Пуле. Николай Иванович Второе. Русский архив, II, 1877, стр. 153).
4Н. И. Веселовский. Сведения об официальном преподавании восточных
языков в России. СПб., 1879, стр. 154—155.

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
219
только трех главных западноевропейских языков, но, кроме них, владел
еще итальянским, испанским и португальским.1
В переводных сюжетах Березина, таким образом, преобладает Запад,
а не Восток, не столько, может быть, количественно, сколько качественно.
Если перейти к рассмотрению тех 12 стихотворений, которые написаны
уже на самом Востоке, то и здесь мы увидим, что путешествие не вызвало
новых красок на его палитре. Природа и раньше не воодушевляла его;
самый Восток, по-видимому, не вдохновил на новые мелодии. Березин изучал
его, но в противоположность некоторым ученым едва ли способен был
почувствовать живой Восток. Отсутствие местного колорита в произведениях
даже несколько поражает. Стихотворения, написанные в Тегеране, Басре
и на Евфрате, носят тот же характер, что казанские или пермские. Тот же
самый романтизм, вылитый в фигурах разбойника или казака, те же
мировые вопросы на фоне личных переживаний в форме письма или
воспоминаний. Прибавляется естественно новый мотив — тоски по родине, но и он
находит себе выражение в не имеющих непосредственной связи с Востоком
образе цветка, пересаженного на чужбину (IV, стр. 61—62), или пленника,
заключенного в темницу (IV, стр. 63—65). Только в одном
произведении «Грусть Эвфрата» (IV, стр. 81—83) Березин в поэтической
оболочке передает известное сказание о том, почему воды Евфрата
не сливаются с морем. В набросках позднейшего времени, сохранившихся
на отдельных листках, есть начало стихотворения — «Очаровательный
Каир, кто красоту твою опишет», есть заголовок «Ливанские горы» с
несколькими стихами, но ничего законченного из этой области не нашлось.
Органического родства с Востоком дух Березина здесь не обнаружил.
0 форме произведений распространяться нет оснований. В более
ранних стих дается Березину не без труда, размерами он всегда пользуется
обычными, рифмами часто шаблонными; в этом отношении к концу
тетрадок прогресс несомненен, чувствуется, что техникой он уже овладел и
выливает свои мысли в форму без особых затруднений. Манера у Березина
вообще книжная и только раза три он делает попытку применить
народное стихосложение (I, стр. 50—52; II, стр. 82; IV, стр. 28—31), но без
особого успеха. Это и понятно — ведь стихотворения Кольцова, влившие
новую струю в эту область, вышли только в 1835 г., а Никитина — через
15 лет после альбомов Березина.
Если теперь поставить вопрос, можно ли нашего тюрколога признать
поэтом, поскольку это основано на его юношеских произведениях, или
приходится видеть в них только грехи молодости, в которых мало кто из
русских интеллигентов не повинен в таком возрасте, то лучший ответ на это
дает сам Березин в одном из его стихотворений. Кто-то из его друзей, как
видно, жестоко раскритиковал опыты молодого ориенталиста,2 и он пишет
1 Русский архив, II, 1877, стр. 150.
2 Быть может, этому критику и принадлежат те ядовитые пометки, которые
встречаются на некоторых листках.

220
Русские и зарубежные востоковеды
в оправдание «стихотворный ответ, адресуя его «В—т—р—в—у Аристарху»
(I, стр. 79—82). Это произведение дает много интересных намеков.
Упоминание «1кайсаровского станка»—вероятно одной из типографий —
позволяет предполагать, что уже в эту пору Березин печатался, но еще инте-
ресиее самый адресат, скрытый под прозрачными буквами. В нем с
уверенностью можно видеть Н. И. Второва, известного впоследствии
воронежского деятеля, душу знаменитого второвского кружка, без поддержки
которого едва ли бы Россия узнала Никитина.1 Второв был ровесником
Березина и с 1837 г. состоял помощником библиотекаря в Казанском
университете. Человек с хорошим литературным образованием, широкими
философскими и историческими интересами, он и в этот период стоял
близко к литературному движению, как говорят воспоминания его
долголетнего друга Александрова-Дольника. Большая собственная библиотека,
перешедшая по наследству от отца, тоже известна в истории казанского
общества, и наше сопоставление подтверждается другим посланием
Березина, в котором он просит того же В—т—р—в—а прислать книжек на
время его болезни (II, стр. 12—14). Каков был отзыв Второва, мы,
конечно, не знаем, но он был прав. Будущее показало, что Второв обладал
поэтическим чутьем, угадав талант в воронежском семинаристе; то же
поэтическое чутье не обмануло его, заставив произнести отрицательный
отзыв об опытах своего товарища казанского магистра. Прав был и сам
Березин, когда эпиграфом к своему альбому скромно ставил свой стих:
«И не поэт я, сознаюся, но я могу стихи писать».
II
Стихи Березина перенесли нас из Казани и Перми на Евфрат и в Каир.
Дальше этот источник исчезает, но появляется другой, исходящий уже
извне. В Бейруте Березин встречается с ехавшим еще впервые в Палестину
знаменитым впоследствии «соглядатаем Востока» архим. Порфирием
Успенским. В «Книге бытия моего» у последнего под 6 декабря 1843 г.
занесено: «Встреча с русским путешественником Березиным, который был
в Персии и через Алеппо пробрался в Бейрут. Он дал слово ехать со мной
в Иерусалим».2 Это путешествие действительно было совершено совместно,
так как под 12 декабря упоминается3 около Сидона обломок колонны с
латинской надписью, которую архим. Порфирий разбирал вместе с «г. Б.».
Маршрут, приводимый Березиным в его «Обзоре трехлетнего путешествия
по Востоку»,4 совпадает с данными «Книги бытия моего», и, следовательно,
Березин был в Иерусалиме 20 декабря. К сожалению, на этот раз Порфи-
1 Литература о нем указана в статье А. Г. Фомина: Иван Саввич Никитин. Жизнь-
и деятельность. Полное собрание сочинений И. С. Никитина, I, Пгр., 1918, стр. 63.
прим. 1 и др.
2 П. Успенский. Книга бытия моего, I. СПб., 1894, стр. 328.
3 Там же, стр. 334.
4 ЖМНП, 1847, № 7, стр. 7.

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
221
рий оказался так же лаконичен, как и впоследствии при упоминании
ездившего вместе с иим по Палестине другого знаменитого тюрколога из Казани
Н. И. Ильминского.1
В Каире Березин встречается с доцентом Гельсингфорсского
университета Г. Валлином, тогда еще только начинавшим свои 7-летние скитания
по северной и центральной Аравии, которые составили эпоху в
исследовании этой части полуострова. Г. Авг. Валлин (1811—1852),
университетский товарищ знаменитого Кастрена, умерший в один год с ним, доныне
служит предметом справедливой гордости финляндского востоковедения,
хотя и прославил его в далекой от Финляндии области.2 Его личность
представляет, между прочим, интерес для нас, русских востоковедов, так
как он олицетворяет еще то направление гельсингфорсских ориентальных
штудий, которые в смысле научной школы не порывали связи с Россией
не только в угро-финской области. Оно окончательно пресеклось
в 70-х годах с В. Лагусом и товарищем В. Розена по занятиям у Флейшера
К. Энебергом, учеником Лагуса. С этих пор наше востоковедение для
финнов почти не существует и Петербург оказывается для Гельсингфорса
дальше, чем Лейпциг и Берлин. О Валлине же достаточно напомнить, что
он в 1841—1842 гг. усердно занимался в Институте министерства
иностранных дел и на Восточном отделении Университета, что он был
любимым учеником профессора араба Шейха М. Тантавй, мало известная
преподавательская деятельность которого благодаря этому получает некоторое
освещение. До сих пор в Гельсингфорсском университете хранится
обширная арабская переписка Валлина и Тантавй, хранится его тетрадь с
записями лекций арабской литературы, якобы Дорна, по сомнительному
указанию последнего биографа Валлина, нынешнего профессора Тальквиста,3
и мн. др. Историку русской арабистики когда-нибудь придется заняться
этими материалами.
В Египте Валлин был с конца января 1844 г., Березин приехал в Каир
в марте и под 19-м числом в шведском дневнике Валлина упоминается4
«недавно приехавший казанский кандидат (или нечто подобное), который
сказал, что собирается пробыть в Египте 4 месяца для исследования
диалектов, хотя он еще абсолютно ничего не понимает в языке, на котором
1 П. Успенский. Книга бытия моего, V. СПБ., 1899, стр. 44, 113, 119 (эта
встреча относится уже к 1853 г.).
2 Последней капитальной работой о нем является: Knut Tallqvist. Bref och Dag-
boks anteckningar af Georg August Wallih utgifna jämte en Letnadsteckning. Helsingfors,
1905. См. также: Kn. Tallqvist. Ein arabischer Reisebericht von G. A. Wallin. ZA,
XXVI, 1912, стр. 103—111.
3 Knut Tallqvist, ук. соч., стр. XXV, прим. 1. Указание сомнительно, так как
Б. Дорн никогда не преподавал арабской словесности ни в Университете, ни в Институте
МИД. Арабские рукописи и материалы Г. А. Валлина в Гельсингфорсе поминает Т. Дм-
бу ал-Ма'луф (RAAD, IV, 1924, стр. 269).
9 G. Е 1 m g г е п. Georg August Wallins Reseanteckningar frân Orienten, âren 1843—
1849, I, Helsingfors, 1864, стр. 297. [В дальнейшем: Elmgren].

222
Русские и зарубежные востоковеды
здесь говорят». В письме к своему гельсингфорсскому другу — профессору
ориенталисту Г. Гейтлину от 13 апреля Валлин (Повторяет приблизительно
то же самое: «На этих днях приехал сюда молодой русский из Казанского
университета, который долго путешествовал но Персии и теперь прибыл,
сюда, чтобы исследовать местный диалект, хотя он еще мало знает по-
арабски и почти не в состоянии выражаться понятно или самому понимать
язык Каира. Он снял свободное помещение в том же доме, где я живу».1
Первое впечатление было, по-видимому, неблагоприятное и таким оно
осталось до конца, хотя познакомиться близко с Березиным Валлин имел пол-
ную возможность. Уже 20 марта Березин переехал в тот же дом, где жил
Валлин; 2 под 22-м находим следующую запись: «Казанец зашел ко мне
вечером после этого и до бесконечности надоедал своими пустыми
рассуждениями об арабах и их языке, о чем он не имеет абсолютно никакого
понятия. Он мне кажется в высшей степени надоедливым, хотя и обладает
большой страстью спорить и хвастаться; по его словам, в Персии он нашел.
8 совершенно неизвестных и неисследованных диалектов персидского языка
и т. д.».3 После этого упоминания о Березине делаются более лаконичны:
9 апреля говорится о его болезни,4 29-го Валлин играет с ним в шахматы
и опять называет его «скучной компанией».5 Всего в Каире Березин пробыл
около 2V2 месяцев,6 и последний раз о нем говорится 16 и 20 мая.7
В письме Гейтлину 3 сентября он еще раз упоминается, как уже «давно
покинувший Каир».8
Что впечатление, произведенное Березиным на Валлина, было вызвано
не случайным настроением, а основным различием характеров, об этом
говорят его же отзывы о другом русском востоковеде из Казани, В. Диттеле,
которые отличаются несколько большей подробностью, так как он с ним
более сошелся. Диттель (1816—1848)—товарищ Березина по Казанскому
университету, путешествовал по Востоку одновременно с ним и
впоследствии был профессором в Петербургском университете (1845—1848).
В Каир он приехал позже Березина: 13 августа Валлин пишет в своем
дневнике: «Рано утром я пошел в Эзбекие, чтобы навестить приехавшего
сюда несколько тому назад казанца Диттеля, спутника Березина по
путешествию. Он живет в том же доме, где и я в первое время своего
пребывания. При входе он принял меня, как и другие европейцы здесь, за араба,
и наши взаимные приветствия были крайне натянуты, пока он не услыхал,
кто я. Тогда он стал очень предупредителен и любезен; мы сидели и бол-
1 Е 1 m g г е п, I, стр. 329.
2 Там же, стр. 299.
3 Там же, стр. 300.
4 Там же, стр. 315.
5 Там же, стр. 353.
6 И. Н. Березин. Обзор трехлетнего путешествия по Востоку. СПб., 1847, стр. 7.
7 Elmgren, I, стр. 373, 378.
8 Там же, II, стр. 148.

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
223
тали о разных вещах по-немецки, который собственно его родной язык,
хотя он (как и многие другие немцы в России), по-видимому, забыл и
забросил его ради русского или другого (языка. В противоположность этому,
от своего немецкого происхождения он сохранил широкую многословную
хвастливость и болтал много с quasi ученостью. В нем, однако, еще уцелело
немного юношеского пыла и, во всяком случае, он здесь один из тех,
с кем можно сойтись».1 Эта характеристика с указанием и плюсов и
минусов повторяется в ближайшие дни — 25 августа он пишет: «Общество
в конце концов разошлось, и я еще на некоторое время остался наедине
с Диттелем, который лучше их всех. Он все-таки не совсем мог избавиться
от своего германского происхождения, хотя для русского почти совсем
забыл свой родной язык».2 31-го повторяется: «...я пошел к Диттелю.
Он теперь совсем поправился после своей болезни и уже несколько раз
выходил. Я долго просидел у него и чувствовал себя довольно приятно».3
Валлин даже мечтает предпринять с ним совместное путешествие в
Верхний Египет, о котором сообщает в своем письме Гейтлину от 3 сентября.4
Путешествие это, однако, не состоялось по причине ускоренного отъезда
Диттеля из Египта.5 Те черты, которые антипатичны Валлину, отчетливо
им формулируются 17 и 21 сентября: «Диттель, хотя один из лучших
людей, которых можно здесь указать, все-таки имеет в себе слишком много
русского: обычное стремление разыгрывать seigneur'a и быть окруженным
большими толпами слуг, обычное восхищение и униженность /перед
высокопоставленными людьми или богатством и т. д. От его общества с большой
свитой слуг я не чувствую никакого удовольствия».6
Эти черточки в связи с общей характеристикой Березина, которую
только что дал А. Н. Самойлович, позволяют найти ключ к пониманию
принципиальных различий в индивидуальности и научном складе
Березина и Валлина. Мы видели, что Березин, а вероятно и Диттель,
подходили к Востоку с привычками европейцев; Восток не нашел себе никакого
почти отражения в стихах Березина, и органически едва ли он его
чувствовал и, конечно, не мог и не хотел с ним считаться. Прямую
противоположность в этом отношении представлял Валлин: только каким-нибудь ме-
тампсихозом можно объяснить, что уроженец Финляндии, род которого
столетиями жил там, был способен до такой степени «обарабиться». Поэт
пустыни в душе, он только среди бедуинов чувствовал себя человеком;
попадая даже в арабскую городскую обстановку, не говоря уже про
европейское общество, он опять сознавал себя как бы чужим всей этой жизни.
1 Там же, стр. 72.
2 Там же, стр. 91.
8 Там же, стр. 94.
4 Там же, стр. 148.
5 Там же, стр. 268.
G Там же, стр. 175, 185. Ср. еще отзыв о его египетском романе (Е 1 m g г е п, II.
стр. 183—184).

224
Русские и зарубежные востоковеды
Его дневники с этой точки зрения служат замечательным человеческим
документом, ярко рисуя все душевные переживания как в одной, так и
в другой среде. Судя по всем данным, неудача, постигшая Валлина в
лелеянном им плане нового путешествия на Восток, и вызвала его
преждевременную кончину. Березин и Валлин—«почти диаметрально
противоположные типы востоковедов и даже людей; понятно, что один должен
был казаться чуждым для другого по всему окладу.
Ill
В противоположность к общей оценке, с некоторой долей критики
можем мы отнестись к скептическому отзыву Валлина о познаниях Березина
в арабском языке. Он исходил исключительно из своей точки зрения, не
обладая, так сказать, исторической перспективой, которой располагаем
теперь мы благодаря материалам по арабской диалектологии, оставленным
Березиным в двух его работах. Что он не владел свободно современным
арабским языком, как подчеркивает Валлин, это вполне вероятно. Только
в июне 1843 г. в Басре он впервые с ним встречается, как можно видеть по
словам его «Обзора». Занятия по месяцу — здесь, в Багдаде и Мосуле —
являются наиболее длительными его остановками; Сирию он проехал
довольно бегло и только 27г месяца опять пробыл в Каире, посвящая время,
конечно, не одному только арабскому диалекту. И в смысле подготовки,
и поставленных задач, конечно, его нельзя сравнить с Валлином, у
которого и первая печатная работа была посвящена арабской диалектологии и
еще до поездки на Восток пройдена великолепная практическая школа
у Шейха Тантавй; не удивительно, что и кратковременное пребывание
в Египте сделало для него арабский язык почти родным. Наконец, в эту
эпоху Березин был преимущественно тюркологом или иранистом,
Валлин же готовил себя почти исключительно к ара биотической задаче и
притом специального характера.
Несмотря на это, нужно сказать, что материалы по диалектологии,
оставленные Березиным в печатном виде, представляют для истории
арабистики известный интерес.
Мы имеем, с одной стороны, общие замечания об арабских диалектах
в «Обзоре трехлетнего путешествия по Востоку», а с другой — арабские
диалоги, собранные в отдельном издании.1 Происхождение диалектов он
объясняет обычными до последнего времени представлениями о
«первообразе» их в виде «книжного арабского языка», «переход» которого в
«народный, уже измененный начался еще с первых пор ислама». «Причиной
явления» этих диалектов он считает «смешение аравитян с побежденными
народами и трудность арабского языка». Нам теперь хорошо известно, как
медленно в науке происходил отказ от этих теорий почти на наших глазах;
1 Е. Berésine. Guide du vayegeur en Orient. Dialogues arabes d'après trois
principaux dialectes: de Mésopotamie, de Syrie et d'Egypte. Moscou et St.-Pétersbourg, 1857.

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
225
известно, что и теперь еще не всеми признается существование в древней
Аравии наряду с единым «песенным» языком народных диалектов,
органическое развитие которых вызвало современное их разветвление. В этом
смысле взгляды Березина не были устарелыми даже и в конце XIX в.
То же надо сказать о его перечне современных диалектов, которых он
насчитывает восемь: сирийский, месопотамский, египетский, мавританский
(западноафриканский), нубийский, берберский, мадагаекарский и
мальтийский. Если отбросить сбивчивые и неудачные названия нубийский и
берберский, то окажется, что в грубых чертах эта классификация
применяется и теперь. Интересно, что в этом перечне Березин пропустил
аравийские наречия, быть может, считая их особо близкими к книжному
языку—взгляд, который тоже оставлен лишь в последнее время.
Мадагаскарский диалект современными лингвистами не выделяется в
самостоятельную группу, а относится вместе с занзибарским к южноарабской
ветви. Остается Березин прав, если несколько иначе редактировать его
фразу, когда он говорит, что собственно арабскому языку принадлежат три
наречия: сирийское, месопотамское и египетское, так как другие сильнее
уклонились от первообраза своего книжного арабского языка. Теория
«первообраза» теперь, как известно, оставлена; однако преимущественная
близость литературного языка именно к этим трем группам — особенно
сирийской и египетской — всеми признанный факт. Слабее у Березина
фактическая часть «о разнообразном произношении букв», как он
выражается, в каждом арабском диалекте. Его непосредственные наблюдения
иногда, очевидно, были сбивчивы при поспешности путешествия, сведения
о западноафриканском наречии шли из не всегда надежного источника.
Представление о том, на основании какого материала строил Березин
свои общие суждения и как он ими пользовался, дает нам его вторая
работа. Труд автора, по его словам, носит чисто практический характер.
Публикуя записанные им в 1842—1845 гг. образцы трех основных
диалектов оседлых арабов, он объединил фразы, наиболее необходимые для
путешествующего по Востоку с какой-нибудь целью. Применять к ним строго
научное мерило было бы несправедливо, но как материал для знакомства
с некоторыми наречиями они сохраняют известное значение и теперь,
а в эпоху появления были почти первой ласточкой в этой области. Нужно
иметь в виду, какова была степень знакомства с восточноа рабскими
наречиями в Европе в то время, когда путешествовал Березин. Если оставить
в стороне одиночные попытки за XVIII в., то окажется, что к 40-м годам
было сделано немного. Единственная основательная грамматика
египетского диалекта, составленная Марселем (Marcel), директором
наполеоновской типографии в Каире, осталась недопечатанной из-за эвакуации
французов из Египта в 1800 г.; приобревшая громадную популярность
уже с 20-х годов грамматика Коссэн де Персеваля (Caussin de Perceval)
была посвящена преимущественно западным африканским диалектам.
Только в 42-м году появились интересные фонетические наблюдения над
15 И. Ю. Крачковский, т. V

226
Русские и зарубежные востоковеды
языком Сирии миссионера Эли Смита,1 а в 44-м — замечательный
французско-арабский словарь с грамматическим очерком Я. Берггрена,2
основанный главным образом на алеппоком диалекте. Таким образом, никаких
записей текстов до Березина почти не существовало, да и с двумя
последними работами он не был, конечно, знаком во время своего путешествия.
Работа его распадается на четыре, точнее пять частей: вслед за
таблицей транскрипции идет французский текст диалогов в 11 отделах
обычного для практических руководств содержания; в дальнейшем эти диалоги
без всяких изменений переведены на три главнейших диалекта — месопо-
тамский (в Багдаде), сирийский (в Алеппо) и египетский (в Каире).
Первый предшествующий им отдел посвящен арабскому диалекту Басры:
единственно он снабжен кратким грамматическим очерком, вернее перечнем
форм, списком нескольких местных слов и выражений и еще
самостоятельными диалогами, не приноровленными, как в других отделах, к сочиненному
французскому тексту. Вся арабская часть работы приводится параллельно
во французской и арабской транскрипции.
Основным недостатком работы Березина, с современной точки зрения,
является искусственный подбор материала: диалоги записывались не
непосредственно, как они слышатся в обыденной речи, а подчинялись
заранее составленному шаблонному тексту. Этот недостаток, может быть,
важнее отсутствия критического этюда в начале, который, по словам
одного из немногих 'критиков этой работы Рено, «единственно мог сделать
работу полезной в той мере, как она была способна».3 Ее основным
достоинством служит строгое различение диалектов по местностям и
определенным пунктам, которое и до сих пор далеко не всегда проводится не.
только « практических руководствах, но даже и в специальных трудах.
Интересно и то, что Березин вполне отчетливо сознает разницу между
языком оседлого и кочевого населения.
Если посмотреть на отдельные части работы для оценки их значения
уже в наши дни, то придется удивиться не столько тому, как устарела она,
а тому, как мало сделано в некоторых областях за три четверти века. Она,
конечно, утратила свое значение для каирского диалекта, одного из
наиболее разработанных теперь. Здесь, помимо классической вообще для
современных диалектов грамматики Спитта 4 и более новой Вильмора,5 мы
1 Eli Smith. Kurze Übersicht der Aussprache des arabischen, hauptsächlich wie es in
Syrien gesprochen ist. (В кн.: Palästina und die südlich angrenzenden Länder. Tagebuch
einer Reise im Jahre 1838 von E. Robinson und E. Smith, III. Halle, 1842, стр. 832—858).
2 J. Berggren. Guide français arabe vulgaire des voyageurs et des Francs en Syrie et
en Egypte. Upsal, 1844. (Близкое участие в этой работе принимал, как известно,
О. И. Сенковский).
3 J. I. R e i n а и d. Recherches sur les dialectes musulmans par M. E. (sic!) Berezine.
JA, série 5, t. XIV, 1859, стр. 261—262.
4 W. S p i t t a. Grammatik des arabischen Vulgärdialektes von Aegypten. Leipzig, 1880.
5 J. S. W i 1 1 m о r e. The spoken arabic of Egypt. Grammar, exercises, vocabularies,
2-d ed. London, 1919.

Мелочи для характеристики И. Н. Березина
227
имеем ряд записей самых разнообразных текстов — и поэтических, и
повествовательных, и разговорных, исполненных согласно с современными
научными требованиями. Понятно, что теперь едва ли можно посоветовать
обращаться для изучения каирского диалекта к работе Березина. Однако
чем дальше мы будем передвигаться на Восток, тем сильнее будет меняться
картина. Когда в 1901 г. вышел небольшой этюд Пурьера о современном
языке Алеппо,1 то оказалось, что со времен Берггрена и Березина, если
не считать еще одной совершенно неудовлетворительной грамматики,2 им
никто не занимался, и автору пришлось считаться единственно с двумя
работами. Общий характер труда Березина Пурьером подмечен верно:
«Berésine.. . n'a que de très loin saisi le vrai langage vulgaire d'Alep. Très rares
sont chez lui les expressions alepines qui, quoique incorrectes en elles mêmes,
sont néanmoins d'un frequent usage dans notre conversation quotidienne et
reflètent par leur bisarrerie l'accent propre du dialecte».3 Нужно только
подчеркнуть, что если это и произошло, то помимо воли составителя: в своем
предисловии он вполне определенно пишет: «. . . j'ai choisi pour les textes
arabes le langage usité par le bas ipeuple en conservant même quelquefois les
expressions incorrectes, mais qui sont admises dans la conversation
quotidienne»,4 предвосхищая, таким образом, почти буквально то, что
требует Пурьер. Для багдадского диалекта работа Березина тоже сохраняет
почти все значение, так как отдельные записи и мелкие заметки начали
здесь появляться только в XX в.5 Этой частью приходится пользоваться
исследователям месопотамского диалекта вообще почти до наших дней, что
не мешает им не всегда справедливо относиться « своему
предшественнику. Мейснер в своей работе о месопотамских пословицах по поводу
одной характерной формы замечает,6 что «данными Березина нельзя
пользоваться без контроля», и тут же указывает, что как раз приводимая
им форма подтверждается слышанной и записанной им самим. Для
диалекта Басры, наконец, заметка Березина является единственным
известным мне европейским материалом до настоящего времени. Это тем
1 L. Pourrière. Étude sur le langage vulgair d'Alep. MSOS, т. IV, отд. 2, 1901,
стр. 202—227.
2 I. Hofstetter und G. H u d a j aus Aleppo. Handbuch der arabischen Volkssprache.
Wien, 1846. (Ср. отзыв Флейшера (Fleischer) в ZDMG, I, 1847, стр. 214).
8 L. Pourrière, ук. соч., стр. 219. [«Березин... только весьма отдаленно уловил
настоящую разговорную речь Алеппо. У него очень редко встречаются алеппские
выражения, которые, хоть сами по себе и неправильны, тем не менее часто употребляются
в нашем повседневном разговоре и своей странностью отражают произношение,
свойственное диалекту»].
4 Е. Berésine. Guide du voyageur, стр. 3 (предисловие). [«... дая арабских текстов
я избрал язык, употребляемый простонародьем, кое-где сохранив даже выражения
неправильные, но допускаемые в повседневном разговоре»].
5 Общий обзор их дан в статье: L. Massi gnon. Notes sur le dialecte arabe de
Bagdad. Bulletin de l'Institut Français d'Archéologie Orientale au Caire, XI, 1912, стр. 7—8.
6 Bruno Meissner. Neuarabische Sprichwörter und Räthsel aus dem Iraq. MSOS, IV,
1901, отд. 2, стр. 144.
15*

228
Русские и зарубежные востоковеды
более важно, что этот диалект был первым, с которым Березин столкнулся,
и его данные в этом отделе, как отмечено, отличаются большой
подробностью и меньшей искусственностью, а кроме того, сопровождены
отсутствующим iB других отделах грамматическим очерком.
Березин не был арабистом и тем более диалектологом; однако разбор
отмеченных работ показывает, что и в этой области его труды
представляют положительный факт в науке. В русской арабистике о« дает прочное
звено в ряду мало известных работ русских ученых по диалектологии,
которые, однако, представляют непрерывную цепь от записей и замечаний
первого русского арабиста в Петербургском университете Сенковокого до
грамматического очерка и собрания пословиц, записанных в Сирии Гир-
гасом в 60-х годах.1
Я начал свое сообщение со стихотворений Березина, достаточно
далеких от востоковедения, хотя, быть может, интересных для литературной
истории 40-х годов; кончаю работами по арабской диалектологии, далекими
от позднейшей специальности Березина, но интересными для арабистов.
Широко и богато одаренная натура Березина сказывалась во всех
областях; настоящее собрание показало, что историческая перспектива
помогает нам теперь яснее рассмотреть эту крупную талантливую фигуру,
которая так характерна для героического периода русского востоковедения.
1 Первый помещен в его «Отчете о путешествии по Востоку в 1861—1864 гг.» (руко-
«ись в делах бывш. Факультета восточных языков за 1864 г., вход. № 23); второе —
« собственноручной рукописи В. Ф. Гиргаса, подаренной мне В. Р. Розеном.
-Н§о*-

^H^^^^^^^W^^^^^WÂ
ШЕЙХ ТАНТАВИ, ПРОФЕССОР С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА
(1810—1861)
ВВЕДЕНИЕ
Источники и ход работы
На татарском кладбище в Волковой деревне у Ленинграда сохранился,
на одной могиле не совсем обычный надгробный памятник с надписью на
русском и арабском языках. Могила эта находится в старой части
кладбища, справа у тропинки, которая ведет туда от домика сторожа.
Большинство памятников в этой части уже разрушено, ню тот, который нас
интересует, находится в сравнительно лучшем состоянии, хотя тоже
пострадал от времени и людей. От него уцелел в первоначальном месте
гранитный постамент обычного европейского стиля и сброшенная с него плоская
плита из черного камня с отбитым верхом; на одной широкой стороне ее
вырезана русская надпись, на другой — арабская. Обе надписи
сохранились хорошо и читаются без труда. Русская надпись гласит:
«Ординарный профессор С.-Петербургского университета статский
советник Шейх Мухаммед Айяд Тантави. Скончался 27 октября1
1861 года на 50-м году жизни».
Арабский текст приблизительно таков же, лишь без упоминания чина
статского советника:
*-*-"> 2^№\ ^U^-^yiô ^s ^jS ^ £x^ä*J\ gj^uj^ko à^j.^\j.^^y\ bV^lJi
В более чем вековой уже истории Кафедры арабского языка и
словесности в С.-Петербургском, а затем Петроградском и Ленинградском
университете фигура этого «Шейха, статского советника» выделяется очень
1 По некоторым официальным данным, как увидим впоследствии, датой смерти
обыкновенно называется 29 октября.
2 Появление в мусульманской дате месяца второй джумады объясняется ошибкой
или резчика или составителя оригинала для него: 27 октября 1861 г. соответствует
22 рабй' второго 1278 г., месяц же джумада вторая начинается 4 декабря 1861 г.

230
Русские и зарубежные востоковеды
своеобразным пятном. Нужно вспомнить, что начало этой истории было
вообще довольно оригинально. Первым, очень недолговременным
представителем Кафедры оказывается француз Ж. Ф. Деманж (1819—1822),
который, по выражению одного из историков русского востоковедения/
«ие питал никакой любви не только к своей специальности, но и вообще
к научным занятиям»; за ним идет поляк О. И. Сенковский (1822—1847),
хорошо .известный и востоковедам, и историкам русской литературы как
Барон Брамбеус; его преемником (1847—1861) является араб — Тантави.2
В его лице мы имеем, по-видимому, единственный случай в истории русских
университетов, когда природный араб носил звание ординарного
профессора.3
За последние годы с пробуждением интереса к своей недавней старине
про Тантави вспомнили его соотечественники, и мы почти одновременно
получили несколько статей, посвященных его биографии. Известный
каирский библиофил и ученый Ахмед Теймур поместил о нем работу
в органе арабской Академии в Дамаске.4 Статья была вызвана
упоминанием (в неточном виде) имени Тантави в очерке русской арабистики,
напечатанном там же; 5 главным источником работы Теймура послужили
сообщения одного ученого в известном каирском медресе ал-Азхар, из рода
ас-Сакка, по своим связям близко стоявшего к Тантави в его египетский
период.6 В дополнение к статье А. Теймура мною были сообщены там же
некоторые данные о сочинениях Тантави и его петербургском периоде.7 На
основании всего этого материала и дополнительных сообщений
упомянутого азхарского ученого появилась новая биография Тантави в каирском
журнале «аз-Захра»; 8 статья без подписи, но по всей вероятности
принадлежит редактору журнала Мухибб ад-дйну ал-Хатйбу. В ней была
1 Н. И. Веселовский. Сведения об официальном преподавании восточных
языков в России. СПб., 1879, стр. 131. (В дальнейшем цитуется: Веселовский.
Сведения). Ср. еще мою заметку: Арабская цитата в письме Грибоедова, ИОРЯС, XXIII,
Î919, стр. 189, прим. 2. [= Настоящее издание, т. I, стр. 157, прим. 4].
2 Во всей статье я сохраняю эту «обруселую» форму имени, не прибегая к принятой
мной обычно транскрипции (ат-Тантавй); эта форма основана на том, как подписывался
по-русски обладатель фамилии и как она передается в современных ему официальных
документах.
3 Все другие числились лекторами; деятельность П. К. Жузе в Казанском и
Бакинском университетах относится уже к пореволюционному периоду. Г. А. Муркос был
профессором Лазаревского института.
4 Ахмед Теймур. Аш-Шейх Мухаммед *Аййад ат- Тантави, RAAD, IV, 1924,
стр. 387—391.
5 Там же, стр. 204—210: Та'рйх 'илм ал-машрикйиат ал-'арабййа. Ал-лугат
ал-'арабййа фй-л-мамлакат ар-русййа. Автор статьи Т/ма" Дйбу ал-Ма'л/ф, долго живший
в России; Тантави упомянут им на стр. 209, как ^^Их^кЛ (sic) ^Ц* чХ*.^^ £^£J\.
6 Там же, стр. 388—389.
7 Там же, стр. 562—564: Ain-Шейх Мухаммед 'Аййад ат-Тантавй.
8 Аш-Шейх Мухаммед 'Аййад ат-Тантавй. Аз-Захра, I, 1343, стр. 417-428.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
237
воспроизведена сообщенная мной фотография с портрета Тантави 1 и в
приложении напечатано мое письмо к А. Теймуру.2 В том же журнале,
наконец, помещено сообщение о моем втором письме А. Теймуру с точной
датой рождения Тантави.3
Источники для биографии Тантави <в связи с переменами в его жизни
оказались разбросанными по разным странам; собрать их одному человеку
едва ли возможно без специальных изысканий. Не удивительно, что
далеко не 'все эти материалы были использованы в упомянутых выше
арабских статьях. Их авторы лучше знакомы, как и следует ожидать, с
египетским периодом жизни Тантави, ио .им осталась неизвестной автобиография
его, которая является первоклассным источником для этого периода.4 Она
доведена, к сожалению, только до времени переселения его в Россию
(в 1840 г.) и предназначалась, по-видимому, в качестве curriculum vitae для
академика Френа, главного авторитета России в вопросах востоковедения.
Ее значение не только биографическое, но и (культурно-историческое
вообще, как это оценил Козегартен, издавший автобиографию с немецким
переводом.5 Она очень хорошо рисует среду и круг интересов арабских
ученых is первой половине XIX в. в пору господства традиционного
направления, но уже на заре новой арабской литературы. Египет, стоявший и
тогда во главе мусульманского мира, не представлял заметного исключения
среди других стран. Комментарии Готвальда к этой автобиографии 6
показали, что круг интересов русских мусульман был очень близок к
интересам каирских. Поэтому и понятно, что небольшой, незаконченный набросок
Тантави приобретает общее значение.
Не менее велика биографическая ценность другой неизвестной на его
родине работы Тантави, посвященной его путешествию и описанию
России; она сохранилась в двух рукописях-автографах в Стамбуле и Ленин-.
1 Там же, стр. 418.
2 Там же, стр. 429—430. Рисалат ал-устаз Крачковский ал-ахйра ила са'адат ал-
аллама Ахмед Теймур баша.
3 Там же, стр. 554: Та'рйх виладат аш-шейх 'Аййад.
4 Ввиду важного ее значения и опубликования в редком издании, представляющем
библиографическую редкость, текст перепечатан мною в «Приложении А». [См.:
И. Ю. Крачковский. Шейх Тантави профессор С.-Петербургского университета
Л., 1929, стр. 89—93].
5 Autobiographie des Scheich Ettantawi zu Petersburg. Mitgeteilt und übersetzt von
I. G. L. Kosegarten. Zeitschrift für die Kunde des Morgenlandes, VII, 1850, стр. 43—63,
197—200. Все ссылки даются мной с указанием страниц и строчек по этому изданию
под сокращением А (= Автобиография). В моем переиздании (Приложение А), кроме
текста Козегартена, использован черновой набросок сокращенной редакции,
сохранившийся в рукописи библиотеки Ленинградского государственного университета (см.:
И. Ю. Крачковский. Шейх Тантави, Приложение Б. Материалы для биографии
Тантави в библиотеке Ленинградского государственного университета, стр. 98, № 3,
л. 66 а. В дальнейшем цитуется: «Материалы», со ссылкой на порядковый номер
рукописи у меня).
6 ZDMG, IV, 1850, стр. 243—248.

232
Русские и зарубежные востоковеды
граде.1 Из нее мы получаем ясное представление о его маршруте от Каира
до С.-Петербурга со всеми деталями, несколько подробностей о его жизни
и интересах за первые десять лет (1840—1849) пребывания в Петербурге
и ряд упоминаний о его поездке на родину летом 1844 г. В литературном
и культурно-историческом отношении памятник настолько превосходит
автобиографию, насколько он больше ее по объему.
Существенную роль среди материалов для биографии и характеристики
Тантави играет принадлежавшее ему собрание восточных, почти
исключительно арабских рукописей, которые находятся теперь в библиотеке
Ленинградского университета. Оно поступило туда в 1871 г., через десять
лет после его смерти, двумя партиями в количестве около 150
экземпляров 2 и составляет наиболее ценную часть арабского рукописного фонда
Университета, если не считать отдельных номеров, перешедших из
старого казанского собрания. В этой коллекции мало древних рукописей, но
много уников, частью уже ставших известными в науке. В ней сохранился
целый ряд сочинений самого Тантави, в большинстве случаев в его
автографах, очень часто неизвестных на его родине; ib таких же автографах
имеется много его выписок, набросков и заметок как для лекций, так и для
намечавшихся работ. Однако собрание интересно не только личными
произведениями Тантави: в нем есть много копий, снятых его рукой, которые
показывают, в какие области преимущественно направлялся его интерес.
Все прочие рукописи обыкновенно сопровождаются его поправками
к. тексту или упоминаниями о времени приобретения и прочтения данного
памятника. Нередко благодаря этому удается установить точные
хронологические даты.3 Интересы Тантави оказались отраженными не только в его
собственном собрании рукописей. Попав в Петербург, он, по-видимому,
систематически штудировал рукописи других библиотек и, конечно,
ближайшим образом непосредственно связанную с первым местом его службы
библиотеку Учебного отделения Министерства иностранных дел. Многие
рукописи этого собрания, находящегося теперь в Азиатском музее
Академии наук, носят следы его занятий, заключают варианты и поправки
к тексту, заметки о его достоинстве и т. д.4 И здесь мы находим его авто-
1 Об этих рукописях см. мои статьи: Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантавй.
ДАН, В, 1927, стр. 181—186 [= настоящее издание, т. I, стр. 166—170]; Новая
рукопись описаьия России Шейха ат-Тантавй. ДАН, В, 1928, стр. 302—305 [=
настоящее изда* и°, т. I, стр. 171 —174]. Это сочинение цитуется у меня под условным
названием «Описание России» [полное название: Тухфат ал-азкийа би-ахбар билад Русийа —
Подарок смышленым с сообщениями про страну российскую], со ссылкой или на
страницы рукописи С (= стамбульской), или на листы рукописи Л (= ленинградской).
2 №№ 684—771 и 772—839. См.: Список персидским, турецко-татарским и
арабским рукописям библиотеки имп. СПб. Университета, СПб., 1888, стр. 5 (в дальнейшем
сокращенно цитуется: Indices).
3 Только бла!Одаря его припискам на рукописях можно было получить точные даты
его путешествия на родину в 1844 г.
4 См.: Материалы, стр. 110, 116, №№ 27, 44, 45.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
233
графы часто с интересными биографическими и психологическими
подробностями.1 Вообще читанные и проверенные им рукописи расходились
далеко еще тогда, когда он был в Каире: некоторые из них попали,
например, в Мюнхен от его ученика доктора Прунера (Primer).2
Третий, мало использованный источник для биографии Тантави
представляет его переписка — с друзьями и учениками, арабами и европейцами.
Человек из литературной и научной арабской среды, попавший на север
в чуждую по языку и духу обстановку, он -несомненно чувствовал себя
одиноким, особенно на первых порах, и должен был поддерживать
оживленные сношения с далекой родиной. Следы этой переписки сохранились
в его известной работе по египетскому диалекту,3 где в качестве образцов
стиля помещено несколько писем его самого и его египетских друзей.4
К сожалению, этим почти исчерпываются дошедшие до нас материалы.
Из переписки с западными учеными, которая шла, по-видимому, тоже
интенсивно, мы имеем следы только одной категории — переписки с
учениками. К концу египетского и началу петербургского периода относятся
письма его первого ученика из европейцев Френеля, о которых придется
неоднократно упоминать при рассказе об их знакомстве и отношениях.
Среди всех учеников за петербургский период его деятельности мировой
известности достиг только один финн Г. А. Валлин (1811—1852),
знаменитый путешественник по Аравии.5 Он занимался у Тантави вскоре
после его переезда в Россию; возраст ученика и учителя был почти
одинаков и, по-видимому, их быстро соединила близкая дружба. Следы этой
связи отразились в дневниках Валлина; 6 отпечаток ее уцелел и в довольно
многочисленных письмах обоих корреспондентов на арабском языке.7 Два
письма Валлина к Тантави в переводе на шведский язык изданы гельсинг-
форским ориенталистом Тальквистом;8 с двумя письмами Тантави,
хранящимися в библиотеке Гельсингфорского университета, я имел
возможность познакомиться благодаря проф. Тальгрену (О. J. Tallgren),
1 Например: Материалы, стр. 110, № 27.
2 Материалы, стр. 117, № 47.
3 Scheikh Mouhammad Ayyad el-Tantavy. Traité de la langue arabe vulgaire.
Leipsic, 1848 (в дальнейшем цитуется: Traité).
4 Там же, стр. 150—170.
5 О его роли в финском востоковедении см.: Е. S t е n i j. Die orientalischen Studien
in Finnland, 1828—1875. Studia Orientalia, I, Helsingfors, 1925, стр. 279—281.
6 S. G. E 1 m g r e n. G. A. Wallins reseanteckningar fr an Orienten âren 1843—
1849, I—IV. Helsingfors, 1864—1866 (в дальнейшем: Elmgren); Knut T a 1 1 q-
v i s t. Bref och dagboksanteckningar af Georg August Wallin. Helsingfors, 1905.
(= Skrifter utgifna af Svenska Litteratursällskapet i Finland, LXX. В дальнейшем:
Tallqvist).
7 Одно письмо Валлина к его другому египетскому учителю 'Алй ал-Барранй издано
Тальквистом: Ein arabischer Reisebericht von G. A. Wallin. ZA, XXVII, 1912,
стр. 103—111.
8 Tallqvist, стр. 33—35 (письмо от 31 декабря 1842 г.) и стр. 36 (от
10 апреля 1843 г.) Перевод дан по сохранившимся арабским черновикам.

234
Русские и зарубежные востоковеды
сообщившему мне из них выписки.1 Наконец, в Казани сохранилось около
десятка писем Тантави шроф. И. Ф. Готвальду и одно письмо, полученное
Тантави из Египта.2
Не использованными в полной мере остаются до сих пор и архивные
материалы, относящиеся к Тантави, главным образом различные
официальные документы, сохранившиеся в архиве Ленинградского университета. На
первом месте нужно поставить здесь его формулярный список, дающий
целый ряд важных сведений, и официальные бумаги со времени его
назначения в Университет в 1847 г., доходящие до 1886 г. и касающиеся уже
третьего поколения после него.3 Некоторые отдельные данные сохранились
в бумагах Факультета восточных языков, равно как в протоколах
заседаний за время с 1854 по 1861 г.4
Все эти материалы, в особенности же сочинения Тантави, его рукописи
и архивные бумаги, дают возможность в настоящее время представить
жизнь и деятельность Шейха несколько полнее, чем это было сделано до
сих пор. Его фигура имеет право занять свое место и в истории арабской
литературы XIX ib., и в истории Кафедры арабистики в С.-Петербургском
университете.
Для освещения его роли и в том, и в другом отношении до сих пор
было сделано очень мало. Данные европейской науки сводятся к
лаконичному упоминанию с повторяемой ino традиции неверной датой смерти
(1871 г.); 5 время его жизни даже у тех авторов, которые близки к Египту,
очень часто определяется фантастическими датами.6 К кратким упомина-
1 Одно датировано 17 июля, другое 29 сентября 1850 г. (вероятно, их имеет
в виду Тальквист: ZA, XXVII, 1912, стр. 106). Ответное арабское письмо Валлика
см.: Tallqvist, стр. CHI.
2 Упоминание об этом см.: Императорского Казанского унивгрситета почетный чл^н,
профессор и библиотекарь И. Ф. Готвальд. Казань, 1900, стр. 239, № 151-6 и 155.
Описание их будет дано мной в отдельной заметке в ИАН [см.: И. Ю. Крачков
с к и й. Письма шейха Тантави к И. Ф. Готвальду. ИАН, серия VII, 1929,
стр. 647—654].
3 См. «Дело № 12 Совета императорского С.-Петербургского университета о службе
профессора Шейх Мугаммеда Тантави. Началось 4 ноября 1847 г. Кончено 3 апреля
1862 г. Листов 91». (Документы на самом деле доходят до 1886 г.).
4 Отдельные сведения оттуда привлечены В. В. Бартольдом в изданных им
«Материалах для истории Факультета восточных языков, тома I, II и IV. СПб., 1905, 1909».
См. особенно том IV «Обзор деятельности факультета 1855—1905», стр. 52, 112,
113, 115, 119. (В дальнейшем это издание цитуется: Бартольд. Материалы, с
указанием тома).
5 См., например: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 479 (краткое издание, 1909,
стр. 247); Cl. H и а г t. Littérature arabe. Paris, 1912, стр. 420; L. С h e i k h о. La
littérature arabe au XIX siècle, II. Beyrouth, 1910, стр. 19 (во втором издании, 1926,
стр. 63, указан даже 1881 г.). Та же дата у Тальквиста (указатель, стр. 363).
6 В этом отношении крайне характерно то место в одной новой арабско-француз-
ской работе, где говорится о состоянии ал-Азхара при вступлении туда в 1866 г.
известного впоследствии Мухаммеда \Абдо: «Cet esprit nouveau ne changea rien aux
méthodes surannées en honneur à al-Azhar, la réforme de l'enseignement n eut lieu que bea-

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
235
киям сводится материал и в русской научной литературе: хотя она могла
располагать официальными данными, но цифры годов систематически
сообщаются неверно. Для примера можно указать на статыи в
«Энциклопедическом словаре» Брокгауза—Ефрона1 и «Русском биографическом
словаре»,2 где из четырех приводимых дат нет ни одной верной.3 С
другими сообщениями дело обстоит не лучше; никаких попыток осветить роль
Тантави в истории русской арабистики не делалось, если не считать
сочувственного, но, как увидим, не вполне верного замечания В. В.
Григорьева 4 о том, что «преподавание знаменитого шейха не оставило
никаких следов в России: из него могли извлекать пользу не такого рода
слушатели, каких встречал он у нас».
Едва ли после этого обзора потребуется какое-нибудь дальнейшее
обоснование моего интереса к своеобразной ф,игуре деятеля новой
арабской литературы и русской арабистики.
Более или менее систематически заниматься биографией Тантави я
начал еще в 1916—1917 гг., когда в связи с 'предполагавшимся
»празднованием столетия С.-Петербургского университета (в 1919 г.) возникла не
осуществившаяся впоследствии мысль об опубликовании историй
отдельных кафедр. Тогда же я начал обследование рукописей его фонда для
извлечения биографических данных. Намеченное издание не состоялось, и
работа приняла затяжной характер. Вторым внешним толчком к ней
явилось в 1924 г. предложение написать статью о Тантави для
международного издания «Enzyklopädie des Islam». Необходимость внести большую
ясность в противоречивые сообщения заставила обратиться к архивным
данным и уже систематически пересмотреть с этой целью рукописи. На
эту (работу ушел 1925 год. В связи с ней стоят заметки об отдельных
coup plus tard; il se manifesta d'abord par un retour vers le classique. Ainsi le cheikh
àl-Tantaoui, esprit aventureux qui déjà à cette époque sa décida à quitter la terre d'Islam
pour aller enseigner l'arabe à Saint-Pétersbourg, avait pris pour objet de son cours, vers
1867, les Maqamates al Hariri. . .» [«Этот новый дух ничего не изменил в устарелых
методах, процветавших в ал-Азхаре, реформа преподавания имела место много позже;
он выразился сначала в возвращении к классике. Так Шейх ал-Тантави, человек
предприимчивый, который уже в то время решил покинуть мусульманскую землю и
отправиться преподавать арабский язык в Санкт-Петербург, выбрал предметом своих занятий
в 1867 г. Макамы ал-Харйрй. . .»]. Cheikh Mohammed A b d о u. Rissalat al Tawhid.
Exposé de la religion musulmane, traduite de l'arabe avec une introduction sur la vie et
les idées du Cheikh Mohammed Abdou par B. Michel et le cheikh Moustapha Abdel
Razik. Paris, 1925, стр. XVIII—XIX.
1 H. В [e ce л о в с к и й]. Тантави. Энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона,
64, СПб., 1901, стр. 608.
2 «Тантави». Русский биографический словарь, том «Суворова—Ткачев», СПб.,
1912, стр. 287—288.
3 Родился Тантави в 1810 (а не 1806 г.), приехал в Россию в 1840 (а не 1839) г.,
начал лекции в Университете в 1847 (а не 1848) г. и умер в 1861 (а не 1858) г.
4 В. В. Григорьев. Императорский С.-Петербургский университет в течение
первых пятидесяти лет его существования. СПб., 1870, стр. 253. (В дальнейшем ци-
туется: Григорьев, Университет).

236
Русские и зарубежные востоковеды
сочинениях Тантави или рукописях его фонда * и арабские
вышеупомянутые статьи и письма. Для «Enzyklopädie des Islam» статья была закончена
в декабре 1925 г.2 и к этому времени у меня уже окончательно сложилось
намерение посвятить Тантави особую монографию. Биографическая часть
ее в виде отдельного доклада была мною прочитана на заседании Коллегии
востоковедов 25 февраля 1926 г.; дальнейшую работу над его сочинениями
я приостановил, надеясь во время (предположенной поездки на Восток
ознакомиться с некоторыми материалами о Тантави в Стамбуле и Каире.
Поездка не могла осуществиться, и я решил работу закончить, ограничив
ее тем материалом, который оказался мне доступным. Некоторые данные
были мной в промежутке включены в монографию о преемнике Тантави
В. Ф. Гиргасе, прочитанную как доклад в Коллегии востоковедов 31 марта
1927 г.3 Летом 1927 г. я получил копию со стамбульского автографа
Тантави описания его путешествия в Россию; этому источнику мною была
посвящена небольшая заметка4 и сообщение в Коллегии востоковедов
24 ноября 1927 г. Только летом 1928 г. я мог закончить просмотр
рукописного фонда Тантави и таким образом завершить давно начатую работу.5
В связи с этим мною было прочитано 27 сентября 1928 г. в Коллегии
востоковедов сообщение о сочинениях Тантави — вторая часть задуманной
монографии. Приятной неожиданностью явилось открытие в Ленинграде
осенью 1928 г. второго автографа Тантави с его описанием России, о чем
мною было сообщено в отдельной заметке.6 Некоторые детали для
характеристики его литературной деятельности были обнаружены в начале
1929 г. среди рукописей Азиатской комнаты в Детскосельском дворце.7
После более 'чем десятилетней работы мне хотелось бы думать, что
оставшиеся не доступными для меня источники не изменят сколько-нибудь
значительно общую картину моего изложения.
1 И. Ю. Крачковский. Арабские переводы Гулистана. ДАН, В, 1924, стр. 102—
103; Йусуф ал-Магрибй и его словарь, ИАН, серия VI, т. XX, 1926, стр. 277—300
[— настоящее издание, т. I, стр. 368—385]; Одна из арабских версий сказки про
женскую хитрость. ДАН, В, 1926, стр. 23—26.
2 Из печати статья вышла только в 1929 г. в соответствующем выпуске энцик\о-
педии (IV, стр. 709—710).
3 И. Ю. Крачковский. В. Ф. Гиргас (к сорокалетию со дня его смерти).
ЗКВ, III, 1928, стр. 63—90.
4 И. Ю. Крачковский. Неизвестное сочинение Шейха ат-Тантави. ДАН, В,
1927, стр. 181 —186 [= настоящее издание, т. I, стр. 166—170].
5 Результаты, добытые из просмотра рукописей, мною даны в виде сведений об
отдельных экземплярах в «Приложении Б» (Материалы, стр. 94—117). Сюда же
присоединены сведения о некоторых рукописях, находящихся в других собраниях.
6 И. Ю. Крачковский. Новая рукопись описания России Шейха ат-Тантавй.
ДАН, В, 1928, стр. 302—305 [— настоящее издание, т. I, стр. 171 —174].
7 И. Ю. Крачковский. Восточные рукописи Екатерининского дворца в Детском
Селе. ДАН, В, 1929, стр. 161—168.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
237
ГЛАВА I
ТАНТАВИ В ЕГИПТЕ И ПЕРЕЕЗД В РОССИЮ
Отец Тантави был родом из Махаллат Мархум,1 небольшого местечка
около Танты в западной части Нижнего Египта.2 От этого (происхождения
он получил свою нисбу ал-Мархумй, сохранившуюся и за сыном; нисба
вызвала у некоторых биографов ошибочное заключение, что сам Тантави
родился в этом местечке.3 Еще в половине XVIII в. Махаллат Мархум
играла во всей области более важное значение, чем Танта, которая
впоследствии стала центром округа; в это время Махаллат Мархум превосходила
Танту и в экономическом отношении и то числу жителей. Перелом
произошел тогда, когда известный паша Египта \Алй бей (1728—1773)4
построил в Танте большую мечеть в честь местного святого Ахмеда
ал-Бадавй5 и рядом с ней большую кайсарйю, т. е. крытый базар. Культ
ал-Бадавй с двумя годовыми праздниками в его честь, которые
сопровождались большими ярмарками,6 быстро поднял значение Танты, не
только экономическое, но и духовное, как местного центра мусульманской
науки. Махаллат Мархум с этого периода начала приходить в упадок, и
уже во времена Тантави там было много полуразрушенных домов, лавок
и бань.7 Покинул Махаллат Мархум и отец Тантави; однако он не
обосновался исключительно в Танте. Сын в автобиографии не без остроумия
замечает, что его отец все время проводил, по выражению ал-Харйрй, автора
знаменитых макам, «между остановкой и поездкой»8 — он был оптовым
комиссионером то закупке разных товаров, главным образом мануфактуры,
кофе и мыла, которые развозил по мелким торговцам своей округи. У него
были дома в трех пунктах: Танте, ас-Сафии и Ниджрйде.9 Мать
1 Такую форму названию дает Тантави в своей автобиографии (стр. 49, ю); Али
Мубарак (Ал-Хутат ал-джадйда, XV, Каир, 1305, стр. 34) приводит его в виде ДЛа^о
?^.j.*J\ с определенным членом.
2 Расстояние Махаллат Мархум от Танты определяется в полчаса: 'Алй Мубарак,
там же; аз-Захра, I, 1343, стр. 420.
3 Аз-Захра, там же.
4 См.: N. А. König. 'Ali Bey. EI. I, стр. 305—307. Интересные данные о его
действиях в Сирии на основании писем и донесений французских торговых агентов
опубликовал в последнее время Шарль-Ру (Fr. Charles-Roux. Les échelles de Syrie
et Palestine au XVIII siècle. Paris, 1928, стр. 92—105). У него же дано воспроизведение
портрета \Алй бея по эстампу XVIII в. (табл. XXIII).
5 О его культе см.: К. Völlers. Ahmed al-Badawî. EI, I, стр. 204—207.
6 О характере празднества в недавнее время (1911 г.) дает представление статья
Н. Мартиновича «Праздник в Танте» (МИ, I, 1912, стр. 517—522).
7 Обо всем этом говорит сам Тантави в А(втобиографии) стр. 49, ю—50, ю.
8 А, стр. 49, 4-5: à-Ъ^л ,i~*.**S errr? ?3* J* ^Sy-y^ JlS l^ ^*
9 А, стр. 49, 6_8.

238
Русские и зарубежные востоковеды
Тантави была родом из ас-Сафии,1 а сам он родился в Ниджриде2
в 1225/1810 г.3
Он не был единственным ребенком в семье, и Валлин во время своего
пребывания в Египте в 1844 г. встречался с его братом Мустафой,
который по примеру отца занимался торговлей и произвел на финского
путешественника очень симпатичное впечатление.4
Полное имя нашего Шейха — Мухаммед ибн Са'д ибн Сулейман
'Аййад ал-Мархумй ат-Тантавй аш~Шафи'й; 5 более краткая и обычная
форма в петербургский период — Мухаммед 'Аййад ат-Тантавй. В своей
биографии он разъяснил, что 'Аййад — фамильное имя его рода, присущее
всем членам его так же, как и соответствующие нисбы.6 В молодости под
известным влиянием книжной учености в своих сочинениях и рукописях-
обычную нисбу он очень часто изображал согласно классической форме
ат-Тандитай,7 но впоследствии она почти не встречается.8
1 А, стр. 49, 9.
2 Кроме Махал \ат Мархум, местом рождения Тантави часто по недоразумению
называлась Танта. Так думал даже Валлин (см.: Е 1 m g г е п, II, стр. 126).
3 А, стр. 49, 4 (ср. мою заметку в журнале «аз-Захра», I, 1343, стр. 554). Год 1225
по мусульманской эре начинался 6 февраля 1810 г. н. э. При столь определенном
указании самого Тантави должны отпасть другие даты (1806 и 1808 гг.), которые
часто указываются русскими источниками. См., например: Н. В. В е с е л о в с к и й.
Тантави. Энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, 64, 1901, стр. 608; он же.
Русский биографический словарь, том «Суворова—Ткачев», 1912, стр. 287; он же.
Список профессоров и приват-доцентов Факультета восточных языков б.
Петербургского, ныне Петроградского университета с 1819 г. Б. г., стр. 22. Также неосновательны
разноречивые определения ею возраста иногда в официальных даже источниках: в
формулярном списке 1855 г. ему дается 47 лет, в аттестате, выданном при отставке в 1861 г..
указывается 52 года, в свидетельстве муллы о его смерти в том же году называется
даже 60 лет! (Все документы в «Деле»). Неточные сведения сообщает и Григорьев,
когда пишет (Университет, стр. 253), что Тантави был приглашен экстраординарным
профессором «через семь лет по водворении его в России, когда шейху было 40 лет
от роду».
4 Elmgren, I, стр. 254, 319, 387.
° Ср.: А, стр. 49, 2« Полностью его подпись, например, в «Материалах» (стр. 97,
№ 2). Иногда им добавляются еще и другие нисбы, см., например: Материалы,
стр. 113, № 33, где ^uW^M ^a;nJ1.
6 А, стр. 197.
7 Такова установленная огласовка, см.: 'А ли Мубарак. Ал-^Сутат, XIII,
стр. 45; К. Völlers. Ahmed al-Badawï. EI, I. стр. 204. У Козегартена (WZKM,
VII, стр. 198) не точно: Tandata и Tandatai.
8 В раннем египетском периоде его обычная подпись появляется гораздо чаще
без всякой нисбы в виде ->^* v>-ä-*o eX^-st-o или •ЭЦ^ uW=fc^>. См., например:
Материалы, стр. 95, № I, V (тут же рядом VI ^L>\>^UaJl > l^s- а.^.^^), приписка № 2,
№ 4. В 30-х годах встречаем уже типичную для всего позднейшего периода подпись
^ftlk-ÜaJl >^s> yX*.Gcso (Материалы, стр. 99, № 5). Большое разнообразие находим
в переписанных или прочитанных им рукописях: ^^lk-üaJ\ >l**s> J^ä^c (№№ 19, 27,
29, 32, 34, 35, 36, 38, 39, 40, 42); >U* j,^.^ (№№ 13, 14, 15*, 16, 26, 30, 31, 32,
37, 41); >U* jou«> j^.** (№№ 17, 28); ^jA)»\ «^UxJl ^tSjOkJ\
(№ 18); ^ajNJI ^х**ЛИ ^lkJLkJl >U* js^ct^ (№ 33); ^lkJOJl *♦*>• "(№ 44).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
239
Когда ему было четыре года, родители его отправились в хаджж
в Хиджаз, и он оставался в ас-Сафии под надзором дядьев со стороны
матери.1 С шести лет он начал посещать мактаб в Танте, для чего отец
перевез его в свой дом в этом городе.2 Учение на первых порах
ограничивалось, конечно, усвоением Корана наизусть и его канонической рецитацией.
Танта к этому времени уже славилась как один из центров обучения
Корану в этом смысле. Уступая Каиру <в отношении богословских наук, в этой
области она даже претендовала на известное первенство: сложилась
поговорка «нет Корана, кроме Ахмедовского, нет науки кроме азхарской».3
Дважды прошел Тантави Коран «впервые и повторно»,4 а затем перешел
к такому же заучиванию наизусть различных матнов, т. е. текстов
наиболее употребительных сжатых руководств по основным наукам, главным
образом по грамматике и фикху— каноническому праву. Фигурировала
здесь и известная в Европе «ал-Алфййа» Ибн Малика, и «ал-Манхадж»
по юридическим наукам.5 На этом начальное обучение мусульманской
школы обыкновенно заканчивалось, но с десятилетнего !Возраста Тантави
мог уже приступить к тому, что называлось изучением «'науки», т. е.
к усвоению комментариев на заученные основные трактаты.6
Грамматические науки в Танте были представлены плохо, и поэтому изучались
преимущественно комментарии из области фикха. Среди своих учителей
Тантави упоминает мало известного нам Мухаммеда ал-Кумй7 и Мухаммеда
Абу-н-Наджа, которого называет славным ученым и писателем; 8 в
последнем можно было бы видеть отца очень известного впоследствии учеными и
литературными работами 'Абд ал-Хадй Наджа ал-Абйарй (1821 —1888).9
1 А, стр. 50, il—1-\ С этим паломничеством связан, очевидно, титул т-^> который
придает отцу Тантави автор статьи в «аз-Захра» (I, 1343, стр. 420).
2 А, СТр. 50, 13 14.
3 а, стр. 50,8_9: ^у^)\ ^l <д* ^ J^»-^ ^ о'У* ^-
4 А, стр. 50,15: 8J и* ^ iiijo.
5 А, стр. 50, 17—is. Почти все упоминаемые им в автобиографии работы идентифи-
цитированы Готвальдом ZDMG, IV, 1850, стр. 243—248), почему я не считаю нужным
перечислять их полностью. Большинства их мне приходилось касаться в статье
о В. Ф. Гиргасе, где использованы также показания автобиографии Тантави и
комментарии Готвальда (см.: ЗКВ, III, 1928, стр. 67—69).
ß А, стр. 50, 19—51, 1.
7 А, стр. 51, 1—2. Подпись Мухаммеда ал-Кумй имеется на одном документе,
сохраненном Тантави (Traité, стр. 176), но он относится к 1171 (1758) г., когда мог
действовать вероятнее однофамилец учителя Тантави.
8 А, стр. 51, з—4. С его именем связан один из многочисленных комментариев на
«ал-Аджуррумйю», который упоминает Бен Шенеб (М. Ben Chêne b. Ibn Adjurrüm.
EI, II, стр. 382).
9 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 487, № 3; ' А л й Мубарак. Ал-
^утат ал-джадйда, VIII, стр. 29—30; Дж. Зейдан. Тараджим машахйр аш-шарк, II3.
Каир, 1922, стр. 160—161; о н ж е. Та'рйх адаб ал-лугат ал-'арабййа, IV, Каир, 1914,
стр. 263.

240
Русские и зарубежные востоковеды
Можно предполагать, что в конце 30-х годов сын учителя во время
пребывания в ал-Азхаре сам учился у Тантави: в рукописи одного сочиненного
последним комментария рукой 'Абд ал-Хадй приписано пять стихов в честь
произведения.1 Из другого источника мы узнаем еще про одного учителя
Тантави,2 но занятия с ним относятся уже к более позднему времени, к его
вторичному пребыванию в Танте после смерти отца.
На тринадцатом году жизни в оконце 1238 (1823) г. Тантави со своим
дядей — братом отца — переселился в Каир; вскоре за ними последовал и
отец, покинувший Танту.3 Со своим родным городом мальчик, однако,
расстался не совсем. На ежегодные праздники в честь святого он
обыкновенно возвращался в Танту и город своей матери ас-Сафию, где
пользовался случаем продолжить занятия под руководством местных ученых,
а впоследствии и сам вел там преподавание, «отплатив тем свой долг», как
выражается в автобиографии.4 В Каире же Тантави пошел по обычному
пути .всех мусульман того времени, обнаруживавших какие-либо
способности к науке, и поступил в ал-Азхар, считая впоследствии пребывание
в Каире счастием для себя.5 Трехлетнее учение в Танте, хотя и проходило
пополам с игрой, все-таки принесло свою пользу, и в некоторых
отношениях он оказался лучше подготовленным, чем его сверстники.6 Учение и
здесь сводилось главным образом к усвоению различных шарфов —
комментариев; .кроме фикха, большое значение приобрела логика и на должное
место стала грамматика с риторикой н поэтикой.7 Новых течений и новых
методов здесь, конечно, не замечалось,8 но тем не менее нельзя забывать,
что ал-Азхар был в эту эпоху единственным культурным центром Египта,
при этом доказавшим свою способность к восприятию и новых идей.
Именно отсюда вышло немалое количество деятелей эпохи основателя
хедивской династии Мухаммеда 'Али, особенно в области переводческой и
редакторской работы; отсюда выходили иногда даже лидеры новой
арабской литературы, как один из столпов возрождения Рифа'а ат-Тахтавй,
старший друг Тантави, с которым нам еще придется встретиться. В этом
отношении среда, в которую попал Тантави, была довольно благоприятной,
и недаром пребывание в Каире он считал счастием для себя.
1 Рукопись относится к 1253 (1837) г. См.: Материалы, стр. 98, № 4, л. 1 а.
2 Мустафа ал-Кунавй: аз-Захра, I, стр. 420 (о нем будет речь ниже).
3 А, стр. 51, 9 11.
4 А, стр. 51, и—16.
5 А, стр. 51, le—п.
6 А, стр. 51, 81—52, 1.
7 Перечень основных изучавшихся здесь произведений дает сам Тантави: А
СТр. 52, 2 12.
8 Нужно было пройти еще целому веку, чтобы могли окончательно утвердиться
те реформы, о которых мы теперь узнаем по интересному, недавно законченному подбору
документов (см.: Achille S é k a 1 y. L'Université d'el-Azhar et ses transformations. Revue
des Etudes Islamiques, I, 1927, стр. 95—118, 465—529; II, 1928, стр. 47—165, 255-
337, 401—472).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
241
Главным учителем Тантави, по его собственным словам,1 как и всего
этого поколения, был «бесспорно ученейший представитель ал-Азхара
в это время» Ибрахйм ал-Баджурй (1783—1861 ),2 автор бесчисленных
шархов и хаший на сочинения по догматике, праву, грамматике, логике,3
впоследствии ректор ал-Азхара (1847—1861). Ему Тантави посвятил
хвалебную оду в обычном традиционном стиле4 и на одно из его
догматических сочинений написал комментарий, сохранившийся в Египте.5
Ал-Баджурй был (представителем скорее старой традиции и противником
сближения с европейцами: еще молодым студентом ал-Азхара он
предпочел выселиться из Каира во время французской экспедиции (1798—1801).6
Другой из наставников Тантави,7 известный не только как ученый, но и
поэт, Хасан ал-'Аттар (ок. 1766—1834) 8 счел возможным примкнуть
к французам, чтобы ознакомиться с преимуществами их культуры.9 Уже
стариком он не отказался взять редактуру основанной около этого времени
(1828) Мухаммедом 'Алй первой арабской газеты в Египте.10 Последние
годы жизни он тоже был ректором ал-Азхара.
Наряду с этими крупнейшими фигурами мы знаем и других менее
известных учителей Тантави. Таков, например, Ибрахйм ас-Сакка
(1797—1880),11 на один из комментариев которого Тантави впоследствии
написал супракомментарий.12 Связь его с этим учителем была, вероятно,
1 А, стр. 52, 12—13. Ср.: А. Т ей мур, RAAD, IV, 1924, стр. 388.
2 А. К г е m е г. Aegypten, II. Leipzig, 1863, стр. 322—323; С. Brockelmann.
GAL, II, стр. 487, № 2; Th. Juynboll, EI, I, стр. 580—581.
3 Характер его канонических работ обстоятельно анализирован Снуком Хюргронье
в рецензии на известную работу Захау о мусульманском праве (ZDMG, LUI, 1899,
стр. 144, 146—167, ср. стр. 703).
4 Она издана Готвальдом (ZDMG, IV, стр. 245—246).
5 Аз-Захра, I, 1343, стр. 424, № 2. См. ниже в главе III «Сочинения Тантави»,
стр. 281, № 2.
6 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 487.
7 В автобиографии Тантави его не упоминает, но говорит о нем, как Loe^o и
U^lyo в предисловии к одному из своих сочинений (см.: Материалы, стр. 98, № 4,
л. 1 а); это подтверждается и другими источниками, например: аз-Захра, I, 1343,
стр. 421.
8 С. Brockel mann. GAL, II, стр. 473, № 1; он же, 'Attär. EI, I, стр. 534;
Зейдан. Та'рйх адаб ал-лугат ал-'арабййа, IV, стр. 257, № 3; L. С h е i k h о.
La littérature arabe au XIX siècle, I2. Beyrouth, 1924, стр. 51—52. [В дальнейшем:
Cheikho].
9 Очень живо свои первые впечатления от знакомства с французами он изобразил
в одной макаме, которую перевел Решер (О. R е s с h е г. Orientalische Miszellen.
Konstantinopel, 1925, стр. 229—234).
10 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 473. Ср.: Ф. Т а р р а з й. Та'рйх аз-ахафат
ал-'арабййа, I. Бейрут, 1913, стр. 49—50.
11 'А л й M у б а р а к. Ал-хутат ал-джадйда, XII, стр. 118; С. Brockelmann.
GAL, II, стр. 490, № 3.
12 Аз-Захра, I, стр. 424, № 1. Ср.: А. Те й мур, RAAD, IV, стр. 388, прим. 2
16 И. Ю. Крачковский, т. V

242
Русские и зарубежные востоковеды
достаточно близкой, так как именно в семье его в Египте сохранились не
только рукописи Тантави, но и воспоминания о тем.1
Среди сотоварищей Тантави оказалось еще больше людей, оставивших
впоследствии известный след в культурной жизни своей родины: если
о некоторых из них мы располагаем чрезмерно скудными сведениями,2 то
другие имеют право на особо пристальное внимание. На первое место
придется выделить Ибрахйма ад-Дасукй (1811 —1883).3 Менее
предшествующих он был связан с ал-Азхаром: его деятельность сосредоточилась
главным образом в новых уже областях — преподавания в государственных
технических школах и.ученой корректуре в знаменитой булакской
типографии. Целая плеяда европейских ученых была с ним близко связана: он
оказался учителем и основным сотрудником Лэна по составлению его
капитального словаря 4 и в очень живой форме передал всю историю
знакомства и работы со знаменитым английским арабистом.5 У него учился во
время своего пребывания в Египте А. Кремер, признающий его
«величайшим из здравствующих теперь знатоков арабского языка» и удивляющийся
его знанию наизусть ряда произведений классической литературы.6 Его
же учениками были и Дитерици 7 и даже молодой русский дипломат
Тимофеев.8 И много лет позже, попав в Россию, Тантави продолжал
поддерживать сношения со своим старым товарищем: об этом говорят и письма,
которые в качестве образцов стиля Тантави поместил в свой учебник.9
Когда ученик Тантави Валлин ехал на Восток, то ему было дано письмо
к ад-Дасукй,10 преподававшему тогда в Политехнической школе; Валлин
его разыскал и часто с ним встречался в 1844 г., отзываясь с большой
похвалой о его характере.11
1 Основным источником статей Теймура и журнала «аз-Захра» являются сообщения
'Абд ал-Му'тй ас-Сакка, может быть, сына или внука учителя Тантави. См.: RAAD»
IV, 1924, стр. 387; аз-Захра, I, стр. 420—421.
2 Таков, например, Мухаммед ал-Ашмунй, которого упоминает журнал «аз-Захра»
(I, стр. 421).
3 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 478, № 4; I. G о 1 d z i h e r. Al-Dasukï. El,
I, стр. 966.
4 Stanley Lane Poole. Life of Edward William Lane. London, 1877,
стр. 117—118. Ср.: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 478, № 4; T а 1 1 q v i s t,
стр. XLIV; E 1 m g г e n, I, стр. 339.
5 Записка сохранена 'Алй Мубараком (Ал-^Сутат ал-джадйда, XI, стр. 10, 9—13, ю)
и представляет первостепенный материал для биографии Лэна. (Ср.: I. Goldziher.
Al-Dasûkî, EI, I, стр. 966).
ü Aegypten, II, 1863, стр. 325.
7 T а 1 1 q v i s t, стр. XLIV.
s Elmgren, I, стр. 346, 381.
9 Traité, стр. 156 (от ад-Дасукй 1 рамадана 1257 г. = 17 октября 1841 г.).
стр. 164 (от Тантави).
10 Е 1 m g г е п, I, стр. 200.
11 Е 1 m g г е п, I, стр. 292: «Шейх бесконечно симпатичный и прекрасный человек,
несколько вроде Тантави, не fanatique, как он сам говорит». Не лишне привести этот
отзыв вообще очень строгого и разборчивого Валлина, чтобы смягчить резкую харак-

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
243
В общественно-литературной жизни Египта ад-Дасукй, по-видимому, не
оставил крупного следа в противоположность другому близкому приятелю
Тантави, который по справедливости считается одним из столпов
возрождения,— Рифа'а ат-Тахтавй (1801 —1873).1 Разница в возрасте почти на
десять лет не мешала им близко сойтись. Рифа'а ат-Тахтавй, имам первой
египетской учебной экспедиции во Францию, пробыл там почти шесть лет
и составил впоследствии очень интересное описание своей жизни в «столице
мира». Его судьба особенно живо вспоминалась Тантави, когда и сам он
попал на север; может быть, не без влияния его примера он сочинил свое
«Описание России», так как в одном из петербургских писем вспоминает
про картины Парижа, рисоваиные его другом.2
Еще одного школьного товарища — Мухаммеда Кутта ал-'Адавй —
пришлось Тантави вспомнить, встретив его рукопись на далеком севере,
после переезда в С.-Петербург.3 По его настоянию он сочинил одну свою
работу о метрике; 4 и после переезда в Россию переписка между ними
продолжалась.5 С ним Валлин тоже встречался в Египте, как с
большинством друзей своего учителя;6 отзыв его уже не столь" положителен, как
об ад-Дасукй: в Кутта ему не нравилось «полу-европейское
легкомысленное обращение и условная вежливость».7
Закончить нормально свое учение в ал-Азхаре, начатое, как видим,
в хорошей среде, Тантави не пришлось: на пятый год его пребывания
в Каире (1243/1827) умер в Танте его отец, и материальное положение
семьи сильно пошатнулось. На два года ему пришлось оставить
регулярные занятия и думать о средствах существования: в этот период он
проводил время не столько в Каире, сколько в Танте, где частью учил, а
частью учился.8 Одним из его наставников за этот период является
теристику Стенли Лэн Пуля, который называет его «ill-tempered and avaricious»
[«человеком дурного нрава и скупым»] (Stanley Lane Poole. Life of E. W. Lane,
стр. 118).
1 А. К r e m e r. Aegypten, II, стр. 326—327; С. Brockelmann. GAL, II, стр. 481,
№ 6; С h e i k h о, II2, стр. 8—9; G i b b. Studies in Contemporary Arabic Literature.
Bulletin of the School of Oriental Studies, IV, стр. 748; 3 e й д а н. Тараджим машахйр
аш-шарк, II3, стр. 22—26; Тарразй. Тарйх aç-сахафат ал-'арабййа, I, стр. 92—96.
2 Traité, стр. 168—170.
3 Материалы, стр. 110, № 27.
4 Аз-Захра, I, стр. 426, № 14. См. ниже, гл. III, стр. 284, № 16.
5 Traité, стр. 154—156 (письмо Кутта от 4 мухаррама 1259 г. = 4 февраля 1843 г.).
Одно письмо Тантави (там же, стр. 164) адресовано одновременно и ад-Дасукй и
Кутта, мсжет быть потому, что и последний служил ученым корректором булакской
типографии (аз-Захра, I, стр. 421). В этом письме речь идет о том, что Нева не
замерзала до начала декабря и Николай I отдал приказ составить проект постоянного моста;
по словам Тантави в дру. ом месте (Описание России, С, стр. 63—64), это произошло
в 1841 г., и следовательно, письмо написано до 8 декабря, когда Нева стала.
6 В одном месте (Е 1 m g r e n, I, стр. 293) он называет Кутта учителем Тантави,
что, конечно, возможно.
7 Elm g r en, I, стр. 293—294; ср.: II, стр. 189; III, стр. 61.
8 А, стр. 52, и—п.

244
Русские и зарубежные востоковеды
Мустафа аЛ'Куяавй, учитель мечети ал-Бадавй в Танте. В это время (ок.
1828 г.) он был, вероятно, уже в почтенном возрасте, так как в том
документе, о котором будет дальше речь, одним из своих учителей он называет
Мухаммеда аз-Забйдй, автора знаменитого словаря «Тадж ал-'арус»,
умершего в 1791 г.1 С именем этого Мустафы ал-К.унави связан очень
интересный документ для биографии Тантави за этот период. Это —
иджаза, разрешение на преподавание, данное им Тантави 20 мухаррама
1244 г. (3 августа 1828 н. э.): 2 оно очень интересно, так как дает нам
возможность судить об объеме познаний 18-летнего Тантави, а кроме того,
о цикле произведений, которые в это время входили в маучно-учебный
обиход. На этот раз Тантави получает право передавать с соответствующими
иснадами — ссылками — перечисляемые отдельные хадйсы — изречения
Мухаммеда, все шесть канонических сборников этих преданий3 и свод
Малика.
К этому мрачному периоду первых лет после смерти отца относятся
первые произведения Тантави, поскольку мы можем судить о них по
сохранившимся рукописям: почти <в каждом из них в предисловии он говорит
о своем мрачном настроении и тяжелых обстоятельствах.4 К этому же
периоду относится и начало его преподавания в ал-Азхаре.5 Тантави был,
конечно, слишком молод, и, вероятно, на первых порах он действовал только
в роли ассистента или репетитора. Может быть, этим объясняется и то
обстоятельство, что его внимание направлялось на те области, которые были
сравнительно мало представлены, как например грамматика и метрика;
читались им, конечно, и более необходимые, по мнению ал-Азхара,
комментарии на Коран и логика. Одно, от чего он отказывался, это было
преподавание фикха, так что «большинство в ал-Азхаре, — говорит он в
автобиографии, — даже думали, что я его не знаю, и были правы, так как от
отсутствия практики я его позабыл».6 Конечно, в этом заявлении есть
известная доля скромного преувеличения: у Тантави имеются некоторые
сочинения, посвященные отдельным вопросам канонического права,
которые относятся к этому времени.7 Несомненно одно, что интерес его
направлялся не в сторону фикха, а именно словесных наук: это с полной
силой сказалось после переселения его в Россию, но 'Почувствовалось уже
с начала преподавания в ал-Азхаре.8 Тантави был едва ли не первым
1 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 287.
2 Сохранился этот документ в упоминавшейся уже семье ас-Сакка и опубликован:
аз-Захра, I, стр. 420, прим.
3 Там же, стр. 420 внизу: Aa.Lo ^^1 ' ^l^^o *>в|^^\ ' ^ßS.^o^i]\ 'L<!>Lu*..«J\ ' ^sldt^-M.
4 См.: Материалы, стр. 97—98, № 2, л. 1б (июль 1829^.); № 3, л. 66а (июнь
1830 г.).
5 А, стр. 52, 16.
6 А, СТр. 53, 12 14.
7 Материалы, стр. 96—97, № 2.
8 Однако и в России он иногда штудировал канонические произведения. См.,
например: Материалы, стр. 116—117, № 46.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
245
здесь, кто начал комментировать поэтические и литературные
произведения.1 До этого времени единственное исключение представляли обе «ал-
Бурды» — две поэмы в честь Мухаммеда (Ка'ба ибн Зухайра и ал-Бу-
сйрй); продолжая их изучение,2 он впервые начал толкование макам ал-
Харйрй и комментария на муаллаки аз-Заузанй.3 Как всегда, следы этих
занятий отразились в его рукописях.4
Нам не известно, шло ли преподавание Тантави в ал-Азхаре
непрерывно. Болезнь едва ли .вносила длительные промежутки, хотя сам он
упоминает, что в 1252 г. чуть было не сделался жертвой чумы,
свирепствовавшей в Каире: положение было настолько серьезным, что по городу
распространились вести о его смерти.5 Если считать, как вытекает из
автобиографии, что Тантави начал преподавание только 20 лет, то и тогда
окажется, что его деятельность в ал-Азхаре до отъезда в Россию
продолжалась не более десятилетия. Срок не очень значительный, но тем не менее
о некоторых его учениках за этот период у нас сохранились сведения, как
о лицах, оставивших след в арабской литературе и общественности. На
первом месте мы должны поставить уроженца Сирии Йусуфа ал-Асйра
(1815—1889),6 который семь лет провел в ал-Азхаре, занимаясь, между
прочим, и у Тантави. Что у них продолжала существовать тесная связь
и впоследствии, об этом говорит упоминание хвалебной оды в честь
бывшего ученика, сочиненной Тантави уже после его переезда в Петербург; 7
с дороги в Россию Шейх тоже посылал ему свои стихи.8 Впоследствии он был
преподавателем и судебным деятелем в Стамбуле и разных городах Сирии,
1 Он и сам говорит это в автобиографии по поводу макам и муаллак
(А, стр. 53, 6: А.^0 U-aLs ^*?* 1*>аЛ СХД* U ^).
2 А, стр. 53, 7.
3 А, стр. 53, 5—е.
4 Комментарий к му'аллакам, см.: Материалы, стр. 109, № 23, макамы — стр. 117,
№ 47.
5 Описание России, С, стр. 16. Тантави называет 1252 г., который начинался
18 апреля 1836 г.; вероятно речь идет о той жестокой эпидемии, которая началась
в 1835 г. Какое впечатление производила эта вспышка, видно по дневнику Лэна,
который из предосторожности на полгода уехал в Верхний Египет (Stanley Lane Poole,
ук. соч., стр. 75 ел., 82. Ср. упоминание об этой же эпидемии у А. Насули: Асбаб
ан-нахдат ал-'арабййа фй-л-карн ат-таси' 'ашар. Бейрут, 1926, стр. 23). Чума часто
посещала Египет в эту эпоху; о размерах бедствия можно судить по тому, что в
эпидемию 1830 г. в одном Каире умирало ежедневно около 2000 человек (журнал «ал-
Муктатаф», 1928, ноябрь, стр. 283).
6 Зейдан. Тараджим машахйр аш-шарк, II3, стр. 164—165; С h е i k h о, II2,
стр. 75—77; Тар рази, ук. соч., I, стр. 135—138; M. Hartmann. Das arabische
Strophengedicht, I, Das Muwassah. Weimar, 1897, стр. 64, № 87.
7 Зейдан, ук. соч., стр. 164. Возможно, что в ал-Асйре надо видеть того Йусуфа,
которым адресовано одно письмо (от 1257/1841 г.) Шейху, поместившему его в своем
«Traité», стр. 158; быть может, он — и тот Йусуф, переписчик одной рукописи, который
поднес ее своему учителю (см.: Материалы, стр. 116, № 43).
8 Описание России, С, стр. 7.

246
Русские и зарубежные востоковеды
главным образом в Бейруте, где принимал близкое участие в литературно-
общественных начинаниях Бутруса ал-Бустанй. В Бейруте же он был
учителем молодого тогда немецкого дипломата М. Хартмана,1 впоследствии
известного ориенталиста, знатока новоарабской литературы. Имя другого
учен.ика Тантави мы узнаем из письма Мухаммеда Кутта, который
посылает его поклоны Шейху в Петербург:2 это — Ибрахйм Марзук (1817—
1866),3 который упоминается в литературе как довольно известный поэт.
Он уже принадлежал к несколько иному направлению: Кремер говорит
о нем как о хорошем переводчике, обработавшем басни Лафонтена.4 Были
у Тантави, конечно, и другие ученики по ал-Азхару: Валлин в 1845 г.
встретил в городке Ма'ане имамом молодого факйха, занимавшегося
у него.5 Мы уже видели, что есть основания считать учеником и известного
впоследствии ученого 'Абд ал-Хадй ал-Абийарй; быть может, его
учеником был 'Абд ас-Салам ал-Халебй, письмо которого сохранено Тантави
с ответом на него.6
Однако преподавание в ал-Азхаре не давало полного обеспечения, и
Тантави, как и другим, приходилось искать побочного заработка.7
Наиболее подходящим занятием для человека ic литературным образованием
в эту эпоху была: деятельность редактора или корректора. В 30-х годах,
с укреплением типографского дела m Египте, в этом начиналась
чувствоваться /настоятельная потребность не только оз пределах одних типографий,
развивавших усиленную деятельность три поощрении и даже инициативе
правительства. В официальной газете «Египетские известия» и
редакторами и сотрудниками почти (всегда являлись лица с известным
литературным именем, как упомянутый учитель Тантави Хасан ал-'Аттар или его
друзья Рифа'а ат-Тахтавй и .поэт Шихаб аД-дйн (1786—1857).8 Кроме
того, в это время, тоже по инициативе правительства, особенно развилась
переводческая работа, главным образом направленная на «различные
учебники и научные руководства, ib первую очередь по медицине, затем по
1 Т а р р à з и, ук. соч., стр. 138.
2 Traité, стр. 158.
3 Cheikho, Р, стр. 87—88.
4 А. К rem er. Aegypten, II,, стр. 329.
5 Elmgren, III, стр. 145.
6 Traité, стр. 158—162 (письмо от 30 зу-л-хиджжа 1257 г. = 13 января 1842 г.)
и стр. 166—168 (ответ без даты).
7 Вспомним, что и в начале 60-х годов В. Ф. Гиргас писал о питомцах аз-Азхара,
что «вообще положение их не утешительно» (слова из его отчета, см.: ЗКВ, III, 1928,
стр. 70).
8 Даты его жизни в разных источниках расходятся, см.: К г е m е г. Aegypten, ÏI,
стр. 294—304; С. Brockelmann. GAL, II, стр. 474, № 4; Cheikho, II2,
стр. 84—86; Зейдан. Та'рих адаб ал-лугат ал-'арабййа, IV, стр. 234—235. О
близком знакомстве Тантави с ним говорит его рассказ о посещении им «первого поэта
Каира» вместе с Френелем (Traité, стр. VI). Встречался с ним Валлин,
характеризующий его как «истого поэта» любителем 'арака и мальчиков (Elmgren, II,
стр. 174, ср. стр. 185, 206).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
247
математике и естественным наукам. Не забывались и другие области, как
география, политическая экономия, .стратегия и т. д. При малой
распространенности иностранных языков в Египте этого времени система
переводов была довольно сложной. Первый, черновой, перевод давался лицом,
знакомым с иностранным языком, но редко владевшим
литературно-арабским, а затем он поступал в обработку к стилисту, который почти никогда
не знал иностранного языка.1 Переводчиком Тантави быть, конечно, не
мог, но для роли редактора и корректора — мухаррира или мусаххиха—
с такой точки зрения он подходил вполне. Однако эта работа, как и
всякая другая, носила характер государственной службы (служба паше, как
она называлась) и была несовместима с преподаванием в ал-Азхаре,
которое Тантави, по-видимому, ценил.2 Присоединялось к этому и другое
обстоятельство: Тантави справедливо замечает, что переводчики излагали
свою мысль часто в таких неуклюжих выражениях, что редактор мог ее
понять только после больших усилий; народ же это вообще был очень
гордый и заносчивый.3 Все эти обстоятельства заставили Тантави, несмотря
на неоднократные приглашения, отказываться от этой работы в
противоположность многим из его коллег. Педагогическая деятельность была ему
более близка,4 и поэтому он преподавал одно время в английской школе
в Каире.5 Скоро круг его учеников расширился в том направлении,
которое изменило всю его дальнейшую жизнь. Начинания Мухаммеда \Алй
привлекли в это время в Египет довольно много иностранцев на разные
специальные должности; наряду с дипломатами в европейской колонии
Каира появилось много врачей, инженеров, военных; многие из них
относились к новому месту своей деятельности с глубоким интересом и, не
всегда будучи ориенталистами по профессий, нередко оставляли в
востоковедении крупный след. Тантави, как известный уже к этому времени
знаток языка, оказался вовлеченным в эту среду, и его роль для целого
ряда европейцев явилась еще более важной, чем роль его товарища ад-
Дасукй, учителя Аэна, Кремера и Дитерици. В свою очередь и для него
это знакомство оказалось .решающим; оно наложило отпечаток на всю его
деятельность и направило ее, в конце концов, далеко на север. Самое
переселение в Россию было.только прямым следствием его знакомства с
молодыми европейскими учеными, работавшими в Египте.
Первым из них оказался французский ориенталист Ф. Френель
{1795—1855), впоследствии (с 1837 г.) консул в Джедде и Мосуле,
1 Ср.: 3 е й д ä н. Та'рйх адаб ал-лугат ал-'арабййа, IV, стр. 204—208.
2 А, стр. 54, 17—55, 1.
8 А, стр. 55, 1—4. В первой редакции автобиографии у него еще более резкие
выражения. См.: И. Ю. Крачковский. Шейх Тантави, стр. 89—93,
«Приложение А».
4 В первой редакции автобиографии он говорит вполне определенно: С1-0>1 L*.jla
t^i£ Цэ-^ ^?** L5^ £*° À^}^\ ^vXsL ^ls- g-Sj-Ä-Jl f-^b*.S (см.: Приложение А).
5 А, стр. 54, 1в—17.

248
Русские и зарубежные востоковеды
умерший от злоупотребления опиумом в Багдаде,1 известный главным
образом своими «Письмами по истории арабов до ислама», которые в
отдельных частях сохраняют свое значение и теперь.2 Влияние было взаимным, и
Тантави не скрывает © своей автобиографии, насколько он обязан
Френелю. Первое знакомство с европейской подготовкой, приемами занятий
и запросами, по-видимому, немало его поразили. «В самой природе его, —
говорит он о Френеле, — заложена любовь к арабскому языку; он
постоянно побуждал меня к работе, и благодаря ему я окреп в литературных
науках, так как много читал с ним, а он человек точный и тонкий; у него
хорошие наблюдения и прекрасные идеи».3 Френелю обязан Тантави своими
знаниями во французском языке: он был первым, кто внушил Шейху мысль
об этом, и сам явился его учителем. Ему приходится только жалеть, что
недостаток времени не позволил достичь желанных успехов. Еще до
переезда в Россию Тантави чувствовал, насколько важным для него окажется
это первое знакомство с европейской культурой, и свое воспоминание
о Френеле он заканчивает словами: «Вообще я сознаю, что я его
неоплатный должник».4 По-видимому, французский ученый, который был на
15 лет старше своего учителя, питал к египетскому Шейху такие же
благодарные чувства. Попав в Каир не совсем молодым человеком в 1831 г., он
быстро сделался видной фигурой среди европейцев, серьезно занимавшихся
арабским миром: даже у Лэна, вообще избегавшего европейцев,5 он
впоследствии бывал часто6 и порекомендовал ему сотрудником ад-Дасукй.
Последний сохранил с его слов один остроумный каламбур, где он
сопоставлял форму своей фамилии с именем одного известного арабского
поэта.7 И сам Френель имел счастие найти выдающегося учителя в лице
22-летнего Тантави — «un des hommes les plus savants de l'Egypte».8 Их
занятия, конечно, кроме практического изучения языка, сводились к
ознакомлению с памятниками литературы: Тантави упоминает в автобиографии,.
1 Некролог и характеристику этой талантливой, но не уравновешенной личности
см.: JA, série 5, t. VIII, 1856, стр. 12—22. Ср.: В. Б[артольд]. Френель.
Энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, 72, 1902, стр. 730.
2 Сколь это ни грустно для прогресса арабской диалектологии, но как раз
наблюдения Френеля над языком эхкйлй до сих пор имеют большую цену за отсутствием
других материалов. Это показано в одном, еще не опубликованном сообщении
Н. В. Юшманова. [Работа Н. В. Юшманова напечатана: ЗКВ, V, 1930, стр. 379—391.—
Ред.]. Ср. его же статью: La correspondance du D'âd arabe au 'Ayn araméen. ДАН, В,
1926, стр. 42—43 и замечания Ткача: J. Т k a t s с h. Mahra. (EI, III, стр. 152,
154).
3 А, стр. 53, 19—54, 4.
4 А, СТр. 54, 8 9.
5 Ср. отзыв Валлина: Е 1 m g г е п, I, стр. 339.
6 Stanley Lane Р о о 1 е, ук. соч., стр. 113, 115, 117, 119.
7 'А ли Мубарак. Ал-Хутат ал-джадйда, XI, стр. 10, Хд: у^****.* ^J>j*a«»JI ...
8 [«Одного из ученейших людей Египта»]. JA, série 5, t. VIII, 1856, стр. 13.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
249
что они читали знаменитую песню Шанфары и «дни арабов»—предания
о доисламской истории,1 именно те произведения, с которыми оказались
связанными первые научные выступления Френеля. Только после
десятилетней работы2 и двухлетних занятий с Тантави 3 над арабским языком
он решился выступить с первой печатной работой — новым переводом
Шанфары.4 И в этом переводе,5 и особенно в своих знаменитых письмах
о доисламской истории арабов — везде он говорит о том, чем обязан
Тантави,6 систематически подчеркивая, что в настоящее время — это
единственный египетский шейх, который с любовью и интересом занимается
родным языком и древними памятниками арабской литературы.7 Планы
у них возникали, по-видимому, широкие; по письмам Френеля в «Journal
Asiatique» можно судить о том, что (предполагалось даже издание
знаменитой «Книги песен» — «Китаб ал-аганй»,8 если, как добавляет он
систематически, «Аллах сохранит жизнь нашего Шейха Мухаммеда».9
Предприятию не 'суждено было осуществиться, но по другой причине, так как
сперва ученик, а затем >и учитель покинули Египет и разъехались в /разные
стороны земного шара. Дружеская переписка между ними продолжалась
и шла, по-видимому, на арабском языке: впоследствии одно из писем
Френеля от 7 июля 1839 г. было дано Тантави для помещения в переводе на
русский язык в русском журнале.10 Отрывки из их переписки, относящиеся
к петербургскому периоду и трактующие о живописи и музыке, включены
Тантави в его «Описание России».11 Вероятно, по совету Тантави Валлин
в начале 1845 г. воспользовался пребыванием Френеля в Египте по пути
из Джедды в Европу и много советовался с ним по поводу
предполагаемого путешествия в Аравию. Отдавая должное .хорошему знанию местных
1 А, стр. 54, б—е.
2 JA, série 5, t. VIII, 1856, стр. 14.
3 JA, série 2, t. XIV, 1834, стр. 250—251.
4 JA, série 2, t. XIV, 1834, стр. 250—261.
5 JA, série 2, t. XIV, 1834, стр. 251 (анонимно), стр. 253 (с упоминанием имени
Шейха).
6 См. особенно: Troisième lettre sur l'histoire des Arabes avant l'Islamisme (помечено:
Le Caire, août 1837). JA, série 3, t. V, 1838, стр. 60, 62, 63, 64.
7 Там же, стр. 63. Этот отзыв неоднократно повторялся впоследствии, см.,
например: В. В. Григорьев. Университет, стр. 252.
8 В связи с этими предположениями стоит, вероятно, та рукопись «Китаб ал-аганй»,
которая сохранилась в коллекции Тантави (Материалы, стр. 108, № 20). Сохранились
отдельные выписки, сделанные рукой Тантави, и в другом сборнике (Материалы,,
стр. 100, № 6, лл. 21 а—40 а).
9 JA, série 3, t. V, 1839, стр. 63.
10 Письмо Ф. Френеля к шейху Мухаммеду Аяду. С арабск. В. Перцов, «Маяк»,
9, 1843, стр. 113—117. Френелем интересовались в России еще до переезда туда
Тантави: «Отрывок из письма Г. Френеля из Джидды на Чермном море 1838 г.» был
опубликован в «Северной пчеле», 1839, № 40, 21 февраля. (Источник и имя
переводчика не указаны, но по примечанию в конце видно, что переводил человек, вообще
знакомый с работами Френеля).
11 Описание России, С, стр. 30—31 (о живописи), 176—177 (о музыке).

250
Русские и зарубежные востоковеды
условий, он не мог удержать своей скептической требовательности,
характеризуя его владение арабским языком: 1 «Он говорит по-арабски лучше
и чище, чем какой-нибудь ,из слышанных мной европейцев, но все-таки его
язьик не обладает тем совершенством, которого я ожидал бы от ученого,
живущего 12 лет в этих странах и занятого исключительно изучением
языка: есть что-то аффектированное как в произношении, так ив выборе
выражений. Звуки мне кажутся скорее заученными, чем
натуральными».2
В восторженном отзыве Френеля о Тантави, который создал ему славу
в Европе, не приходится видеть отражения только экспансивности и
преувеличения: он производил одинаковое впечатление на .всех знатоков дела,
входивших с ним в соприкосновение. Так же о нем писал около того же
времени более строгий и серьезный, чем Френель, ученый Лэн (Е. W. Lane,
1801—1876); при своем переводе «1001 ночи» он пользовался копией,
сверенной и снабженной примечаниями лицом, которое он смело называл
«первым филологом первой арабской «школы в наши дни».3
Преемником работ Френеля с Тантави после отъезда первого
консулом в Джедду, в частности подготовки издания «Китаб ал-аганй», явился
уже не дипломат-ориенталист, а доктор-ориенталист, знаменитый
впоследствии А. Перрон (ум. 11 января 1876 г.),4 который оставил в
востоковедной литературе не меньший след, чем его предшественник по занятиям
у Тантави. Он заведывал большим госпиталем ал-г£аср ал-'айнй,5 но
находил время уделять внимание и востоковедным занятиям. По
предположению Френеля, он должен был продолжить работу по подготовке к изданию
«Китаб ал-аганй», по автобиографии Тантави мы знаем, что он читал с ним
ее, равно как и другое литературное произведение «ал-'Икд. ал-фарйд».6
1 Е 1 m g г е п, III, стр. 20—21 (там же дана и общая характеристика Френеля);
ср. еще стр. 33—34, 38, 47—48.
2 Не следует при этой оценке забывать обычной строгости Валлина в отзывах
о познаниях европейцев. Ср. мою статью: Мелочи для характеристики И. Н. Березина,
ЗКВ, I, 1925, стр. 184—187 [= настоящий том, стр. 221—224].
3 Е. W. Lane. The thousand and one nights, I. London, 1839, стр. XVI (по
изданию 1859 г., I, стр. XII): «...by a person whom I think, I may safely pronounce the
first philologist of the first Arab college of the present day the sheykh Mohammed Eiyad
-Et-Tantawee or, more properly Et-Tanditaee» [«... лицом, которое, я думаю, можно
смело назвать первым филологом первой арабской школы в наши дни, шейхом
-Мухаммедом Аййадом ат-Тантави, или, вернее, ат-Тандитаи»]. Особенно Лэн отмечает
содействие Шейха в идентификации стихов: I, 1839, стр. 229, прим. 34 = 1, 1859,
стр. 206, прим. 34. (Этими ссылками я обязан М. А. Салье). Перевод выходил
выпусками между 1838—1840 г. (Stanley Lane Poole, ук. соч., стр. 94), и биограф
Лэна ошибается, когда относит его знакомство с Тантави к периоду 1842—1847 гг.
(там же, стр. 115) — в это время Шейха уже не было в Египте.
4 JA, série 7, t. VIII, 1876, стр. 28—29.
5 Е 1 m g г е n, III, стр. 36. В указателе Тальквиста (Т а 1 1 q v i s t, стр. 359) он
смешан со шведским доктором Пероном (Регоп).
6 А, СТр. 54, 14 15.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
251
Вероятно, на этих материалах в значительной мере была основана
большая книга Перрона об арабских женщинах; в рукописях Тантави мы
находим отражение интереса к обоим этим произведениям.1 Одна из работ
Перрона по арабской гиппологии была непосредственно основана на
материалах, собранных Тантави.2 Отношение его к своему учителю было
таково же, как и всех известных нам европейских ориенталистов: через три
года после его отъезда из Каира он (выделял его из всех оставшихся
местных ученых, как schaykh vraiment remarquable et instruit.3 После отъезда
Тантави Перрон продолжал усиленно заниматься арабским языком; его
учителем стал теперь известный шейх и путешественник Мухаммед ат-
Тунисй (1790—1857),4 с которым занимался и Кремер. Перрона в
обществе ат-Тунисй видел и Валлин в 1845 г. в Каире; 5 отзыв его уже более
похвален: «... Вообще же я едва ли слыхал какого-нибудь
европейца, который говорил по-арабски так хорошо, как Перрон: он
обладает большой легкостью и в подыскании выражений и в
произношении их».6
Французами не ограничивался состав учеников Тантави. Из его
автобиографии узнаем, что у него занимались и немцы.7 Он упоминает
F. Вейля (1808—1889), известного впоследствии историка халифата,
тогда еще молодого корреспондента «Augsburger Zeitung» и скромного
учителя языков в каирских школах.8 Он провел четыре года в Каире и учился
у Тантави одновременно с Френелем. Одновременно с ним он и покинул
Каир, получив в 1837 г. сперва место библиотекаря и затем н приват-
доцента в Гейдельбергском университете. Нет ничего удивительного, что
в его первой работе по арабской поэзии ä невольно приходится видеть
отражение занятий у Шейха, любителя этой литературы, как нам известно
по отзывам и Френеля и Перрона. Эта работа представляет пробную
лекцию на тему, назначенную факультетом; 10 в ней мы найдем опять перевод
песни Шанфары,11 которой так усиленно занимался Тантави, встретит нас
1 Выписки из последнего тоже имеются в его «Материалах» (стр. 100, № 6,
лл. 1 а—21 а).
2 См. ниже в главе о сочинениях Тантави, стр. 286, № 22.
3 [«Шейха действительно замечательного и образованного»]. Письмо к Молю
(J. МоЫ) от 22 октября 1842 г. (JA, série 4, t. II, 1843, стр. 9).
4 3 е й д ä н. Та'рих адаб ал-лугат ал-'арабййа, IV, стр. 206—207; А. К г е m е г.
Aegypten, II, стр. 324—325; С. Brockelmann. GAL, II, стр. 491, № 1.
5 Elmgren, III, стр. 36—38.
6 Там же, стр. 37.
7 А, стр. 54, п.
8 G. D и g a t. Histoire des Orientalistes de l'Europe, I. Paris, 1868, стр. 43.
9 G. Weil. Die poetische Literatur der Araber vor- und unmittelbar nach Muhammed.
Eine historisch-kritische Skizze von Dr. Gustav Weil, Privatdocenten der orientalischen
Sprachen an der Universität zu Heidelberg. Stuttgart und Tübingen, 1837.
10 Там же, стр. V.
11 Там же, стр. 9—13.

252
Русские и зарубежные востоковеды
ссылка на «Письма» Френеля,1 и даже в намерении автора передавать
гласные, «wie ich von meinem Lehrer in Kahira aussprechen hörte»,2 мы легко
почувствуем намек на Тантави.
Уехав в Аравию, Френель оттуда посылал через Тантави поклоны
«д-рам Перрону и Праонеру», как сказано в русском переводе его
арабского письма.3 В последнем надо видеть Ф. Прунера, второго немецкого
ученого, о занятиях с которым говорит Тантави в автобиографии.4 Он,,
правда, ограничивается на этот раз похвалой его внутренним качествам:
«Это человек с прекрасным характером и природными свойствами, он
исцеляет больного своим добродушием еще раньше, чем его лечить».
Подрулим источникам нам известно о Прунере больше. Как и Перрон, он был
врачом еще в Абу За'бале около Каира,5 а затем в Каср ал-'айнй; 6 он
участвовал с египетской армией в хиджазском походе против ваххабитов/
впоследствии .получил титул бея и был придворным врачом Мухаммеда
'Али паши.8 Валлин, встречающийся с ним в Каире, не преминул отнестись
с некоторым скептицизмом к его знанию арабского мира и языка: «Прунер,
кажется мне, более аффектирует, чем на самом деле усвоил восточные или
скорее турецкие манеры. . .9 Сегодня слышал, как Прунер говорит по-
арабски, и очень удивился, что после 10-летнего пребывания он не
говорит лучше».10 При Валлине он и вернулся в Европу.11 В противоположность
другим упомянутым ученикам Тантави из европейцев (Френель, Перрон,
Вейль) о его работах по востоковедению известно мало, но зато
приобретенное им в Египте собрание арабских, персидских и турецких рукописей,
в количестве 51 номера, впоследствии обогатило мюнхенскую библиотеку,
куда было пожертвовано самим собирателем.12 В этом собрании есть и
сочинения Тантави и просмотренные им рукописи,13 так что связь учителя
и ученика и здесь осталась навсегда запечатленной.
1 Там же, стр. 5.
2 [«В том же произношении, как я слышал от моего учителя в Каире»]. Там же,
стр. VIII.
3 «Маяк», 9, 1843, стр. 117.
4 А, стр. 54, и—is.
5 M. Meyerhof. A short history of Ophthalmology in Egypt during the XIX Century
(reprinted from Bulletin of the Ophthalmological Society of Egypt, vol. XX, 1927, April,
стр. 41).
6 А, стр. 54, 12. По-видимому, особое внимание он уделял глазным болезням Египта.
См.: Meyerhof, ук. соч., стр. 43.
7 Е 1 m g г е п, I, стр. 320.
8 J, A u m е г. Die arabischen Handschriften der К. Hof- und Staatsbibliothek in
München. München, 1866, стр. VII.
9 E 1 m g r e n, I, стр. 392.
10 Elmgren, II, стр. 191.
11 Elmgren, III, стр. 339.
12 A u m e г, ук. соч., стр. VII.
13 См. ниже: гл. III, стр. 283, № 13; Материалы, стр. 117, № 47.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
253
Популярность Шейха в европейской колонии Каира была велика, и
в числе его учеников, среди других молодых ориенталистов, оказались два
русских дипломата — Н. Мухин и Р. Френ.1
Оба они были почти ровесники и оба питомцы одной школы; по службе
в Каире один явился, по-видимому, преемником другого.2 Мухин,
ровесник Тантави,3 окончил Восточное отделение Историко-филологического
факультета С.-Петербургского университета со званием кандидата
в 1832 г.4 и был на два курса старше известных впоследствии
ориенталистов В. В. Григорьева и П. С. Савельева.5 После годового пребывания
в Учебном отделении Министерства иностранных дел он был
прикомандирован к константинопольскому посольству «для усовершенствования
в арабском и турецком языках», а затем m 1835 г. назначен драгоманом
русского генерального консульства >в Египте. Здесь он пробыл до 1837 г.,
когда был переведен опять в Константинополь четвертым драгоманом
миссии; за это время он близко познакомился с Тантави, у которого брал
уроки. Занимался он, как и большинство учеников Тантави, старой
поэзией; Тантави с большой похвалой отзывается о знании им различных
языков.6 Ему и было поручено сопровождать Шейха из Константинополя
в С.-Петербург в 1840 г.7 В науке Мухин следа, по-видимому, не оставил,
но он принадлежал к тому типу «просвещенных дипломатов», которые живо
интересовались странами, куда их забрасывала судьба, и не забывали
учреждений, где проходила их молодость. И Учебное отделение, и
Азиатский музей упоминают его в числе жертвователей, заботившихся о
пополнении их коллекций.8 Во время пребывания в Египте он сам собрал
коллекцию египетских древностей, которая в 1841 г. по рекомендации Френа
1 А, стр. 55, 5—е.
2 Основным источником моих сведений о первом является послужной список
(1847 г.), подаренный мне покойным Б. Л. Модзалевским и переданный мной в
Азиатский музей; материалы о втором извлечены главным образом из бумаг его отца,
академика X. Д. Френа, частью в Азиатском музее, частью в архиве Академии наук.
3 По послужному списку 1847 г. ему было 37 лет, значит он родился в 1810 г.
4 В. В. Григорьев. Университет, стр. LXXI.
5 В. В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева. СПб., 1861, стр. 60,
прим. 1.
6 Описание России, Л, л. 13 а: 3S.*o ^yo *илио ^s ^v.^.Lo ^£ ^ L*.£*.^Xj 1 \S*& &
^j^A^y^ dJy\.i d^+A^ à**fyX\\ j д„з^LmO *.-й-Ж OIäDI. В рукописи С, стр. 23, фраза
сокращена.
7 Подробности, о которых будет речь ниже, сообщает Тантави в «Описании
России» (С, стр. 23 и др.).
8 О первом см. упоминание М. Гамазова в предисловии к кн.: V. Rosen. Les
manuscrits arabes de l'Institut des Langues Orientales. St.-Petersbourg, 1877, стр. II.
О монетах, которые были им пожертвованы в Азиатский музей в 1841 и 1842 гг.,
подробно писал Френ (См. В. Dorn. Das Asiatische Museum. St.-Petersburg, 1846,
стр. 95, 647, 649 — о пожертвованиях 1841 г.; стр. 100, 663 — о пожертвованиях
1842 г.).

254
Русские и зарубежные востоковеды
/Зыла приобретена для Казанского университета; 1 в Эрзеруме им была
собрана коллекция монет.2 Из его переписки с Френом видно, что он
выполнял ряд научных поручений последнего.3 О его серьезном отношении
к своим обязанностям говорит одно обстоятельство из позднейшей
биографии.4 Назначенный генеральным консулом в Адрианополь, он счел
нужным заехать в Москву, чтобы товидаться с крупнейшим славистом того
времени О. М. Бодянским и получить от него различные указания с
рекомендательным письмом; память о Египте и Тантави тогда была у Н.
Мухина еще очень жива и отразилась в рассказе, переданном с его слов
Бодянским.5 Как и большинству дипломатов, Мухину пришлось вести
довольно подвижную жизнь. После Константинополя он был, как мы видели,
в Тегеране, затем в славянских странах. В 1859 г. он был генеральным
консулом в Бейруте,6 в 60-х годах мы застаем его в Палермо, и там он
находится еще в 1871 г.7
В Каире его преемником на посту драгомана явился Френ, тоже
питомец Учебного отделения восточных языков. Рудольф Френ — старший
сын основателя и долголетнего директора Азиатского музея, родившийся
в 1812 г., унаследовал от отца симпатию к востоковедению.8 Начиная
с 1837 г., он систематически жертвовал в Азиатский музей монеты,
предметы эпиграфического характера и рукописи.9 Среди последних имеется
целый ряд не утративших свое значение и до наших дней; 10 в выборе их
сказывается хорошее знакомство с литературой, а быть может, и прямое
руководство отца, одного из крупнейших ориенталистов Европы в это
время. В Каире Рудольф Френ пробыл до начала 40-х годов, когда был
1 Письмо Н. Мухина к Френу в архиве Азиатского музея из Перы от 1/13 ноября
1841 г. В описании египетских памятников Музея древностей при Казанском
университете Б. А. Тураева о происхождении коллекции не упоминается (ЗВО, XV, 1904,
стр. 081).
2 Письмо Френу из Тифлиса 3/15 апреля 1847 г.
3 В Азиатском музее сохранилось четыре его письма, относящихся ко времени
1839—1847 гг.
4 По его послужному списку видно, что в Константинополе он постепенно прошел
должности третьего драгомана миссии (1840 г.), второго (1843 г.) и в 1847 г. был
назначен старшим секретарем миссии в Тегеране.
5 И. Ф. Павловский. Осип Максимович Бодянский в его дневнике. Русская:
старина, 1888, № 11, стр. 415 (записки относятся ко времени 1849—1850 гг.).
6 В. В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева, стр. 60, прим.
7 Последние данные сообщены мне покойным Б. Л. Модзалевским на основании
списков чинов Министерства иностранных дел.
8 Второй сын Роберт, родившийся в 1818 г., был долголетним (1846—1882)
хранителем Азиатского музея. См.: Азиатский музей. Краткая памятка. Петроград, 1920,
стр. 114.
9 В. Dorn. Das Asiatische Museum, указатель, стр. 752.
10 Например, история ал-'Айнй (см.: V. Rosen. Notices sommaires des manuscrits,
arabes du Musée Asiatique, I, St.-Pétersbourg, 1881, стр. 120—123, № 177) или
«Муру дж аз-захаб» ал-Мас'уДЙ (там же, стр. 167, № 219. О ней идет речь в письме Н.
Мухина Френу от 12/24 августа 1839 г.).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
255
назначен >в Персию, откуда тоже продолжал снабжать Азиатский музей
ценными рукописями. Тантави называет его с Мухиным в числе своих
учеников, упоминая, что их просьба была первым толчком к переселению
в Россию.1 Подтверждение этому мы находим и в том рассказе, который
сообщает со слов Мухина Бодянский, хотя подробности его проверить
трудно. Такая роль молодых дипломатов .вполне по'нятна; их близкая связь
с учебным заведением, откуда они вышли сами и где преподавался
арабский язык, а с другой стороны — авторитет Френа, высшего в ту пору
арбитра по вопросам востоковедения в России, могли придать их
рекомендации решающее значение.2
Таковы были те внутренние нити, которые связали Тантави с Россией
еще до переезда; официальные сношения ino этому поводу шли, конечно,
другим путем и через другие инстанции. Арабский язык в Учебном
отделении преподавал до 1839 г. Ж. Ф. Деманж; 3 с освобождением кафедры
министр иностранных дел, один из инициаторов создания Учебного
отделения, и его начальник, известный канцлер Нессельроде поручил
отправлявшемуся в Египет генеральному консулу в Александрии графу
А. И. Медему подыскать соответствующего 'Преподавателя среди ученых
арабов. Так говорит сам Тантави в описании путешествия в Россию,4
добавляя, что с Медемом его познакомил во время пребывания в Каире
тот же Френель; некоторую роль во всех предварительных сношениях
играл агент 'русского консульства Бутрус Боктй, о котором сохранились-
упоминания в арабской литературе. Стариком, лет 70, но еще бодрым
застал его впоследствии в 1844 г. Валлин, у которого было к нему письмо от
Тантави; 5 он оказался очень предупредительным и все время пребывания
на Востоке Валлина вел его денежные дела.6 Сам он был левантинцем,
родился около Каира, в Гизе,7 и во время египетской экспедиции служил
у французов.8 В местном арабском обществе Боктй играл крупную роль:
ему посвящена хвалебная ода поэта Шихаб ад-дйна.9 Тантави продолжал
переписку с ним и после переезда в Россию.10
Официальные сношения заняли немало времени: потребовалось
разрешение египетского паши (Мухаммеда 'Али), о котором хлопотал Медем;
1 А, СТр. 55, С 7.
2 Об инициативе Френа говорит и П. Савельев в статье о Тантави
(С.-Петербургские ведомости, № 189 от 22 августа 1840 г.).
3 Веселовский. Сведения, стр. 136.
4 Описание России, С, стр. 8—9.
5 Е lmgren, I, стр. 253; Tallqvist, стр. 50.
6 Е 1 m g г е п, IV, стр. 9.
7 Е 1 m g г е п, I, стр. 319; ср. III, стр. 44.
8 Е 1 m g г е п, III, стр. 14.
9 L. С h е i k h о, I2, стр. 85; полностью в его дйванз (изд. Каир, 1277,
стр. 165—166).
10 Одно письмо приведено им в «Traité» (стр. 163—164). Так как в нем идет речь
о предстоящей серебряной свадьбе Николая I, то оно относится, очевидно, к 1842 г.

256
Русские и зарубежные востоковеды
Тантави получил у него аудиенцию, и паша усиленно внушал ему по
приезде (В Россию основательно замяться русским языком, обещая за это свое
благоволение.1 Наконец, все формальности были закончены и, говоря
официальным языком формулярного списка, Тантави >в 1840 г. «с
высочайшего соизволения был вызван из Египта для преподавания арабской
словесности в Учебном отделении Министерства иностранных дел».
На этом моменте обрывается его автобиография, которая дает такую
надежную руководящую нить для первого периода его жизни. На время
переезда ее заменяет «Описание России», позволяющее с точностью
восстановить весь маршрут от Каира до С.-Петербурга; но для дальнейшего
периода «Описание» сообщает только отдельные случайные детали из
первых лет жизни Тантави в России. Эти первостепенные источники —
«Автобиография» и «Описание России» — заменяются потом
официальными документами; они иногда многочисленны и точны, но не согреты
тем ярким индивидуальным чувством, которое позволяет иногда
проникать непосредственно в духовные переживания молодого египетского
Шейха.
Не удивительно, что переселение в Россию явилось для самого
Тантави целым событием. Привыкший к небольшим египетским расстояниям
и переездам из Каира в Танту с окрестностями, он должен был впервые
предпринять громадное путешествие морем и проехать всю Россию с юга
на север.
Передвижение шло в эту эпоху медленно. Из Каира выехал Тантави
в субботу 24 мухаррама 1256 г., или по новому стилю 28 (по старохму 16)
марта 1840 г.2 Путешествие совершалось по Нилу в барке3 и сильно
зависело от погоды. Плыли мимо Шубры, знаменитой своими садами, и
местечка Завийат Разин,4 где барка была задержана бурей,5 на что
Тантави сочинил стихи, приводимые в описании путешествия, которые отпра-
1 Описание России, С, стр. 9.
2 Приводя в описании путешествия (Описание России, С, стр. 6; Л, л. 3 б)
мусульманскую дату, сам Тантави сейчас же дает объяснение старого и нового стиля, указывая
как соответствующие цифры 26 и 14 марта, что не подтверждается известными таблицами
Вюстенфельда—Малера (Wüstenfeld—Mahler). Мелкие несоответствия, объясняемые
вероятно, тем, что многое Тантави восстанавливал по памяти, встречаются изредка и
дальше. Мусульманская дата здесь несомненна, так как подтверждается днем недели;
в приписке к одной рукописи называется, однако, 23 мухаррама (Материалы, стр. 107,
№ 18). Ввиду того, что в России принят старый стиль, Тантави говорит, что в
дальнейшем описании путешествия он приводит христианские даты по нему.
3 Тантави пользуется мало известным египетским термином сандал.
4 'А ли Мубарак. Ал-хутат ал-джадйда, XI, стр. 83. Оно упоминазтея как
«Zawiyet Razeem» в путешествии Лэна в 1833 г. (Stanley Lane Poole. The Life
of E. W. Lane, стр. 45).
5 Бури на Ниле не всегда проходили благополучно: Н. Мухин в письме к Френу
(от 12/24 августа 1839 г. из Перы) говорит, что у него пропала одна книга «dans le
naufrage que nous avons subi sur le Nil» [«во время кораблекрушения, которое мы
потерпели на Ниле»].

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
257
вил в письме к приятелю.1 В Александрию он приехал только вечером
в пятницу (22 марта),2 когда ворота были уже заперты, и ночевать
пришлось за стенами. Наутро Тантави отправился к российскому генеральному
консулу гр. Медему, у которого и провел несколько дней.3 В Александрии
он впервые в жизни сел на (австрийский) пароход 26 марта и несколько
дней страдал от морской болезни. Маршрут шел через остров Крит, где
на третий день (28 марта?) была небольшая остановка в Канее. У острова
Сира, куда прибыли на третий день после Крита (31 марта?), пароход
запасался каменным углем. Следующая остановка была в Смирне (3
апреля);4 осмотреть ее Тантави мог только во время следующего
путешествия на пути в Египет, а на обратном пути оттуда он здесь выдерживал
карантин в начале сентября 1844 г.5 После плавания по Мраморному морю
пароход прибыл к Стамбулу в ночь на субботу (6 апреля).6 Карантин ему
пришлось выдержать m Скутари; окончание его позволило переселиться
в Галату, где он провел еще пять дней. За это время Тантави явился
к русскому посланнику,7 который поручил сопровождать его в Россию
драгоману Мухину, известному уже нам ученику Тантави. При
вторичном посещении Стамбула в 1844 г. посланником был Титов, к
которому Тантави имел письмо от директора Азиатского департамента Сеня-
вина.8
Стамбул Тантави покинул 23 апреля9 на русском пароходе в
сопровождении Мухина, с которым тут же начал заниматься русским языком.
Плавание по Черному морю тогда продолжалось немногим дольше, чем
1 Приводится и ответное стихотворение последнего (Описание России, С, стр. 7.
Л, л. 4 а); корреспондент называется Йусуфас-Сайдавй, т. е. ученик Тантави, который
известен под именем Йусуф ал-Асйр и был родом из Сайда (Сидона) в Сирии.
2 В описании путешествия указывается только день, но не число (Описание России,
С, стр. 7, Л, л. 4 б). В 1833 г. Лэн ехал из Александрии в Каир с 14 по 26 декабря
(Stanley Lane Р о о 1 е, ук. соч., стр. 42—45).
3 Тантави говорит про неделю, но из дальнейшего видно, что он выехал уже
26 марта.
4 Даты в описании путешествия нет, но в приписке одной рукописи {Материалы,
стр. 107, № 18) Тантави говорит, что карантин в Стамбуле был им сокращен с 15 до
12 дней, так как были засчитаны дни отъезда из Смирны; в Стамбул Тантави
приехал 6 апреля, следовательно из Смирны он должен был уехать 3-го. Немного
расходится с этим упоминание в той же приписке, что после Александрии пароход пробыл
в море девять дней; по этому расчету он должен был прийти в Смирну 4 апреля.
5 О последнем обстоятельстве говорит приписка на одной рукописи (Материалы,
стр. 114, № 37).
6 В описании путешествия (Описание России, С, стр. 14) указывается только день
недели без числа; в приписке к одной рукописи (Материалы, стр. 108, № 18) говорится,
что суббота 13 апреля была восьмым днем пребывания в карантине. Таким образом,
прибытие устанавливается точно 6 апреля.
7 Фамилия его не называется.
8 Все эти данные сообщает сам Тантави в описании путешествия.
9 В рукописи «Описания» Тантави ошибся, назвав месяц J»l*io (февраль) вместо
^U^.0 (апрель). См.: Описание России, С, стр. 24; Л, л. 13 б.
17 И. Ю. Крачковский, т. V

258
Русские и зарубежные востоковеды
теперь: через 54 часа вечером »в четверг (25 апреля) х Тантави был
в Одессе. Во время его вторичного путешествия этот переход был сделан
даже в 39 часов, причем матросы говорили, что иногда этот срок
сокращался до 31 часа. В Одессе пришлось вторично выдержать карантин,
который Тантави описал подробно не без некоторых комических деталей.2
Невольный досуг позволил ему приняться усиленнее за русский язык, и
уже тут Тантави мог привести в своем переводе с русского два стиха.
Одесса произвела на него сильное впечатление, начиная со знаменитого
бульвара и памятников. Посетил он одесского генерал-губернатора
известного Воронцова, который показывал ему свою картинную галерею и
собрание фарфора.3 В следующий приезд Тантави генерал-губернатором был
уже генерал Федоров. Очень поразило Шейха в Одессе распространение
минеральных вод, которые пьют с врачебной целью; дважды он побывал
в итальянской опере. В первый раз был представлен султан Мухаммед;
«И никого не было в чалме, кроме актеров и меня», — добавляет Тантави;
во второй раз изображали «историю двух влюбленных». «Много других
курьезных мелочей приводит он в рассказе об Одессе: про встречу на
бульваре с одной девушкой, которая заговорила по-арабски, как оказалось,
дочерью купца, жившего в Египте,4 про общественную жизнь на улицах,
про реверансы и т. д.
Из Одессы выехал Тантави 22 мая в среду, почти через месяц после
того, как покинул Стамбул. Сильное впечатление в России с первых шагов
произвела на него роль подорожной, паспорта и гербовой бумаги,
значение которых он подробно характеризует в своем описании путешествия.5
Не обычен был для него южнорусский пейзаж, которым приходилось ехать;
по дороге надо было переправляться через ряд рек, начиная с Буга, на
пароме, знакомом по Египту. В Киев Тантави приехал в субботу
(25 мая) 6 и остановился в гостинице «Лондон»; несмотря на короткое
время, он успел хорошо осмотреть город, начиная от Лавры, Софийского и
Андреевского соборов, и побывал на воскресном параде войск. Выехав из
1 Описание России, С, стр. 25.
2 Срок карантина в Одессе продолжался, по-видимому, две недели: о «двухнедельной
обсервации» говорит Григорьев, возвращавшийся в августе 1839 г. из Стамбула
(Н. И. Весело в с кий. В. В. Григорьев по его письмам и трудам. СПб., 1887.
стр. 45—46).
3 О большой и интересной для востоковеда библиотеке Воронцова сообщает
Григорьев (Н. И. В е с е л о в с к и й. В. В. Григорьев, стр. 43). О ее современном
положении см. статью: Воронцовская коллекция Orientalia в одесской Центральной научной
библиотеке. Новый Восток, 1929, № 25, стр. 373—375.
4 Весьма возможно, что в Одессе Тантави встретил и своих земляков: в 1838 г.
Григорьев упоминает про одного «молодого аравитянина», жившего здесь по торговым
делам (Н. И. В е с е л о в с к и й. В. В. Григорьев, стр. 37).
5 Описание России, С, стр. 38—39.
6 Число не называется (Описание России, С, стр. 42). Григорьев сообщает
(Н. И. Be се лов с кий, ук. соч., стр. 52), что в феврале 1840 г. он «из Киева до
Одессы проехал 600 верст в двое суток с половиною. Очень скоро. . .»

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
259
Киева в понедельник 27 мая, они без остановки приехали в Могилев на
Днепре в четверг 30-го. Здесь Тантави задержался на двадцать три дняг
по-видимому потому, что у его спутника Мухина были в Могилеве какие-то
родственные связи. Этот перерыв дал возможность Тантави ближе
познакомиться с внутренней Россией. Они побывали в окрестных деревнях,
присмотрелись к жизни крестьян. В (женской гимназии Тантави (впервые
увидел магнит, в домах часто слушал игру ка рояле, присутствовал при
танцах. Немало его поразила выгонка овощей в оранжерее; бани же по
сравнению с египетскими и стамбульскими показались убогими, причем он не
забыл упомянуть про веники, которыми парятся.
Из Могилева они выехали в субботу 4 джумады первой, или 22 июня,1
проездом видели большой пожар Александрии. В Витебске, где Тантави
был поражен количеством евреев, как и вообще в Западном крае, они
пробыли два дня. Погода все время была хорошая, и только за Витебском
иногда перепадали дожди с грозами. Холод усилился в пятницу (28 июня),
когда они были уже недалеко от Петербурга. Двигаясь дальше без
больших остановок, в Царском Селе Тантави осматривал арсенал и зверинец.
Здесь же он познакомился с первой в России железной дорогой, но
Пулковскую обсерваторию он посетил не теперь, а впоследствии <с одним из
турецких посланников. В Петербург Тантави приехал 11 джумады первой,
или в субботу 29 июня2 1840 г. после путешествия, продолжавшегося три
с половиной месяца, из которых два с лишком ушло на карантины и
большую остановку в Могилеве.3
ГЛАВА II
ТАНТАВИ В РОССИИ
Переселение Тантави в Россию было большим событием не только для
него, но и для русского востоковедения; оно не прошло незамеченным даже
в широкой прессе. При более ограниченном круге интеллигенции Восток
привлекал к себе в 20—30-х годах прошлого столетия гораздо больше
внимания, чем иногда впоследствии; 4 интерес к нему поддерживался
отголосками романтического направления в литературе, и понятно, что
1 Тантави (Описание России, С, стр. 49, Л, л. 27 а) дает 23 июня, но суббота
4 джумады первой 1256 г. по таблице соответствует 4 июля нового стиля, т. е.
22 июня старого стиля.
2 В описании путешествия (Описание России, С, стр. 52, Л, л. 28 а) он говорит
о «последнем дне хазйрана», т. е. 30 июня, но 11 джумады первой 1256 г. соответствует
11 июля по новому стилю или 29 июня по старому.
3 Сопровождавший его Н. Мухин выехал обратно в Турцию из Петербурга около
14 августа. См. письмо П. С. Савельева В. В. Григорьеву от 16 августа 1840 г.
(В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева, стр. 60). Ср. списки уезжающих из
Петербурга в «Прибавлении» к «С.-Петербургским ведомостям» (№ 186 за 1840 г.).
4 Ср.: В. Э б е р м а н. Арабы и персы в русской поэзии. Восток, кн. 3, 1923,
стр. 111—113.
17*

260
Русские и зарубежные востоковеды
экзотическая фигура египетского Шейха должна была остановить взоры
людей, причастных к культурной жизни.
Если официальные переговоры о его переезде могли быть известны
только ограниченному кругу людей, то уже появление Шейха в пределах
России в Одессе не прошло незамеченным. В Петербург Тантави приехал
в конце июня, а еще 26 мая 1840 г. В. В. Григорьев, молодой одесский
профессор, ученик Сенковского, писал своему другу П. С. Савельеву,
впоследствии известному археологу и нумизмату, одному из основателей
Археологического общества: 1 «Альманах Одесский я просил отвезти
к отцу Мухина, который выехал отсюда на днях2 и через месяц явится
в Питер. Он будет 'непременно у тебя. Познакомься с его Арабом. Это
тот самый знаменитый Мухаммед Айяд Тантауи, которого превознес
господин Фульгенций Френель. Мухин, между прочим, везет с собой мумию,3
которая прослыла за мощи, и благочестивые одесситы так и лезли к
Мухину с (Просьбой позволить им приложиться к святыне». Письмо не
осталось без влияния на корреспондента, и уже 4 июня он отвечал: «Мухина
и Сиди Тантавви ждем с нетерпением».4 Однако познакомиться с ним
сразу по приезде Савельеву не удалось: «В исправление своей должности»,
говоря языком формуляра, Тантави «вступил 2 июля 1840 г.»,5 а Савельев
в эго время путешествовал по Финляндии и Эстляндии.6 В начале августа
Тантави была прочитана первая лекция в Институте; к этому времени
Савельев уже близко познакомился с ним и 16 августа писал Григорьеву:
«... Мы кой-как принялись за дело: начал свои выписки и посещаю лекции
Шейха, с которым вскоре заговорим по-арабски. . . Шейх прекрасный
человек, любезный, услужливый. Произношение его не то, что
Сенковского, а гораздо мягче, ближе к персидскому выговору. Я буду ходить
к нему на дом; вместе с воспитанниками Института нечего делать — едва
половина .из них читать умеет. . . Написал несколько строк о Тантави и
отдал Очкину7 для СПб. Ведомостей. Прекрасно написано, литературно,
1 Н. И. Be село в с кий. В. В. Григорьев, стр. 55.
2 Как мы уже знаем, это было 22 мая.
3 О египетской коллекции Мухина см. выше, стр. 253—254.
4 В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева, стр. 56.
5 По документам в его университетском «Деле» видно, что при возбуждении вопроса
о пенсии срок указан на месяц раньше — 2 июня. Это не соответствует действительности,
но, вероятно, было нужно по каким-либо формальным соображениям. В печатных
источниках годом переезда Тантави в Россию часто называется неточно 1839 год. См.:
В. Григорьев. Университет, стр. 252; Н. Веселовский. Сведения, стр. 133
(= Русский биографический словарь, том «Суворова—Ткачев», СПб., 1912, стр. 287;
Энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, 64, 1901, стр. 608); В. Бартольд.
Материалы, IV, стр. 52.
6 В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева, стр. 57.
7 Писатель и переводчик (1791—1865), долголетний редактор «С.-Петербургских
академических известий» и «С.-Петербургских ведомостей» (1837—1862). См.: Русский
биографический словарь, том «Обезьянинов — Очкин», СПб., 1905, стр. 480.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
267
не по-канцелярски и не по-немецки. Похвалить себя хоть самому, когда
другие ничего не говорят».1 Статья, которая так нравилась самому автору,
появилась через несколько дней в номере 189 «С.-Петербургских
ведомостей» от 22 августа с датой 17 августа.2 Статья очень характерна для
своего времени по 'всему стилю и реторическому пафосу, но она в то же
время показывает*, насколько факты такого рода могли интересовать в эту
эпоху и широкие круги читателей. Она рисует то впечатление, которое
произвело появление Тантави в России, и заслуживает приведения целиком.
«Вы меня спрашиваете, кто этот красивый мужчина в восточном
костюме, в белой чалме, с черной как смоль бородою, с живыми полными
огня глазами и умным выражением лица, загорелого — сейчас видно — не
на нашем бледном солнце севера. Вы уже <два раза встречали его,
выступающего гордой .поступью по плитам светлой стороны Невского
проспекта, и как непременный член Невского проспекта в хорошую погоду
тотчас его заметили и непременно хотите знать, кто он.
«Это новый гость наш, с берегов Нила, почтенный Шейх Мухаммед
Тантавви или Тантаууи (последний слог произносится как английское
удвоенное ww). Полное имя его — Шейх Мухаммед ибн Саад ибн Сулей-
ман Эйяд эль-Тантавви. Эль-Тантавви без члена эль есть его прозвище
„Тантайский" родом из Танта, в Египте.
«Имя Шейха Мухаммед Тантавви известно всем, кто только занимается
арабским языком, хотя он ничего не писал. Но слава его разнесена по
Европе путешественниками, которые с признательностью пользовались его
чтениями и ему обязаны частию своих успехов и открытий.
«В Каире в большой мечети эль-Эзхар существует училище, одно из
лучших, если не лучшее, в Египте. Там у колонн, поддерживающих
огромный зал, располагаются профессоры и перед ними полукружием их
слушатели. У одной из колонн кружок учеников был многочисленнее и
разнообразнее, чем у других; среди них виднелись и молодые европейцы,
желающие основательно узнать арабскую грамоту: тут была кафедра Шейха
Мухаммеда Эйяда эль-Тантавви, одного из ученейших туземцев, знатока
своей отечественной литературы и истории — того самого, которого мы
видим теперь у нас на берегах Невы, которого мы встретили на Невском
проспекте.
«Два ориенталиста в особенности прославили имя Шейха Тантавви
в Европе. Оба были учениками его у подножия колонн эль-Эзхарской
мечети, и потом сами прославились основательным знанием арабского языка,
книжного и живого. Это г. Фульгенций Френел, теперь французский
консул в Джидде, в Аравии, автор писем об истории аравитян до Магомета
(Lettres sur l'histoire des Arabes avant Г islamisme, 1836) и г. Густав Вейль,
1 В. Григорьев. Жизнь и труды П. С. Савельева, стр. 60—61.
2 Помещена она в отделе «Смесь», стр. 868—869, под заголовком «Шейх Мухаммед
Тантавви. Письмо к***».

262
Русские и зарубежные востоковеды
бывший гейдельбергский профессор, переводчик „Тысячи одной ночи" и
автор сочинения о поэзии арабов до Магомета. И то, и другое сочинение
о домусульманской Аравии обязаны своим происхождением ученому
Шейху. Без его помощи, по сознанию самих авторов, книги их не могли бы
явиться. „C'est peut-être seul homme de l'Orient qui se soit voué à la
restauration des anciens monuments de la littérature arabe" l говорит о нем
Френел.2
«Из этого видно, какое важное приобретение сделал здешний Институт
восточных языков, пригласив каирского шейха к занятию вакантной
кафедры арабского языка. Один из главных виновников призвания Шейха
Мухаммеда был наш академик Френ, которого знаменитое имя сопряжено
со всеми успехами России в восточной филологии: он первый возымел эту
мысль, и предложил ее г. вице-канцлеру графу Несельроде, главному
начальнику и основателю Института.
«Теперь вы можете выучиться прекрасно говорить по-арабски и не
выезжая из Петербурга.
«На прошлой неделе Шейх Мухаммед Эйяд эль-Тантавви давал
первый свой урок в зале Института. Как в Каирской мечети его лекция
привлекла сюда, кроме воспитанников училища, и некоторых посторонних
ориенталистов.
П. Савельев.
17 Августа 1840 г.».
Статья Савельева, написанная под первым впечатлением от
экзотической фигуры Шейха, не без влияния письма Григорьева, не обнаруживала,
однако, близкого знакомства ни с литературной деятельностью Тантави,
ни € условиями преподавания в ал-Азхаре, 'куда европейцы не допускались.
Шейх, ознакомившийся со статьей по ее переводу в «Journal de
St.-Pétersbourg», счел нужным написать по-арабски некоторое
«опровержение», каковое и вручил своим новым слушателям. Вероятно, при
содействии последних письмо в переводе Н. Ступина3 появилось на страницах
тех же «С.-Петербургских ведомостей».4 Биографический интерес
представляет здесь сообщение Тантави о своих произведениях: «...упомяну
некоторые из моих сочинений, как-то: собрание 'Стихотворений, пиитику,
о происхождении собственных имен людей и лошадей знаменитых пород;
1 [«Это, быть может, единственный человек на Востоке, посвятивший себя
возрождению древних памятников арабской литературы»].
2 Fulgence F г е s п е 1. Troisième lettre sur l'histoire des Arabes avant l'islamisme. JA,
série 3, t. V, 1838, стр. 63.
3 Установить эту личность мне не удалось. В моей библиотеке имеется
экземпляр «Traité» Тантави с его двойным автографом, по-французски: «A Madame Stou-
pine de son dévoué serviteur Fauteur» и по-арабски: lJ*.Xhä*J\ ^^ ^S^LaJ\ ^^ä^.J| 0*£\л->
АЛЛ ЦукАл. £y*£yï*** o>uX^£-"j\ Ü^o^-Jl CU-m»J\ ^\.
4 Еще несколько слов о Шейх Мухаммед Эль-Тантави. С.-Петербургские ведомости,
1840, № 207, 13 сентября, стр. 948.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
263
это последнее сочинение, разделенное на две части и составленное но
азбучному порядку, находится у меня. Сверх того, я написал грамматику,
реторику и много других сочинений, (находящихся в Каире у моих эль-
эзхарских учеников». На этом письме неожиданная полемика, по-видимому,
кончилась. Известия о ней быстро распространились, и уже в конце
сентября Григорьев писал своему другу Савельеву из Одессы, утешая его:
«Жаль мне тебя, Савка! Что ты такое теперь, после замечаний,
помещенных на тебя в Петербургских ведомостях? Да, брат, отделал тебя господин
Ступин так, что в добрые люди показаться нельзя, погубил, злодей,
навеки, поразил славу твою в самый хвост. Что, чувствуешь теперь, (каково
быть обруганным торжественно, публично, среди белого дня, обруганным
в шести тысячах экземпляров, во услышание целой России? . . Говоря без
шуток, замечания Ступина вкупе с Шейхом ни в каком случае не должны
быть тебе приятны. Что за радость тебе подвергаться глупым придиркам,
тогда как ты писал то, что писал из желания добра этому арабу, а он
вздумал этим обижаться?» *
Так вступил Тантави в новый петербургский период своей жизни.
С родиной он, конечно, не порывал, но поддерживать живую и личную
связь с ней было не так легко. Нам известно определенно лишь об одной
поездке в Египет летом 1844 г.; только о ней он упоминает в своем
«Описании России», относящемся к 1850 г. Деталей об этой поездке в нашем
распоряжении нет, но даты устанавливаются довольно точно. В июле он
был в Каире и Танте, разминувшись со своим учеником Валлином, который
как раз в это время находился в Верхнем Египте.2 Вероятно, и в этот раз
в Египте им собирались восточные рукописи: приписки одной из них3
говорят о приобретении ее в 1260/1844 г. Обратный карантин он
выдерживал в Смирне в начале сентября по новому стилю 4 и в Одессе, где был
в конце сентября.5 На этот раз он имел возможность осмотреть Смирну,6
по примеру первого путешествия побывал у представителей власти.
В Стамбуле посланником в это время был уже Титов,7 а наместником
в Одессе Федоров.8 Интересно отметить, что путешествие из Стамбула
в Одессу на этот раз заняло всего 39 часов.9
1 Н. И. В е с е л о в с к и й. В. В. Григорьев, стр. 48. Намеки этого письма остались
не понятны автору биографии, и поэтому он отнес его к 1839 г. Ясно, что оно
написано в 1840 г. и стоит в связи с письмами от 31 августа 1840 г. (стр. 57) и 19
сентября (стр. 58—59).
2 Е 1 m g г е п, II, стр. 68, 144; Т а 1 1 q v i s t, стр. XLIV.
3 Материалы, стр. 115, № 39.
4 Приписка на одной рукописи (Материалы, стр. 114, № 37) говорит о воскресении
17 ша'бана 1260 г., т. е. 1 сентября 1844 г. нов. ст.
5 Приписка (Материалы, стр. 114, № 38) упоминает 17 рамадана = 30 сентября.
6 Описание России, С, стр. 14.
7 Там же, стр. 23.
8 Там же, стр. 37.
9 Там же, стр. 25.

264
Русские и зарубежные востоковеды
Никаких сведений о других путешествиях Тантави в Египет не
сохранилось: по-видимому, больше на родине он не бывал. Трудно сказать, чем
это объяснялось, но возможно, что в этом виноваты учебные занятия.
Путешествие с неизбежными карантинами занимало такой большой срок,
что летних каникул не хватало, а удлинять отпуск не всегда было
возможно. Кроме того, приходится иметь в виду, что нормальная жизнь для
Тантави после этой поездки продолжалась только 10 лет. События
Крымской войны iHia некоторое время должны были отрезать его от родины;
присоединилась тяжелая болезнь, которая сама по себе очень затрудняла
передвижение.
Во время каникул он, по-видимому, не всегда оставался в Петербурге:
из одного письма Валлина к нему мы узнаем, что он все лето (1842 г.)
провел в деревне,1 вероятно где-нибудь на даче, быть может в связи с
перенесенной им тяжелой болезнью, о которой упоминается в том же письме.2
Летом 1843 г. он предпринял большое путешествие в прибалтийские страны
и Финляндию вместе с своим коллегой по Учебному отделению Демезоном.
Основным толчком послужило, вероятно, желание попрощаться со своим
учеником Валлином, отправлявшимся в долгое путешествие на Восток.
Морем Тантави проехал в Ревель, где пробыл около недели, осматривая
местные достопримечательности,3 значительный срок он провел в
Гельсингфорсе4 и 28 июля был последним провожающим, который с берега
пожелал Валлину счастливого «пути.5 После этого он предпринял
путешествие по Финляндии, обстоятельно осмотрев Борго, Выборг и Иматру.6
В окрестностях Петербурга он, конечно, бывал часто; по письмам
И. Ф. Готвальду, сохранившимся в библиотеке Казанского университета,
видно, что он жил около Петербурга летом 1845, 1851 и 1853 гг. (два
последние года в Лесном); по одному письму Валлину мы знаем, что лето
1850 г. он проводил на даче.7
Все это с определенностью показывает, что Тантави быстро вошел
в новую жизнь; его служебное и материальное положение упрочилось и не
подвергалось каким-либо колебаниям. В Учебном отделении восточных
языков он явился преемником профессора Ж. Ф. Деманжа (род. 1789 r.),s
ученика известного Сильвестра де Саси. Первый профессор арабского
языка в Педагогическом институте (с 1816 г.) и в Университете
1 Т а 1 1 q V i s t, стр. 34.
2 Там же, стр. 33. Об этой же болезни идет речь в письме Тантави Боктй (Traité,
стр. 163—164).
3 Описание России, С, стр. 108.
4 Там же, стр. 111.
5 Е 1 m g г е п, I, стр. XIX, 1—2; Т а 1 1 q v i s t, стр. XXX, XXXII.
6 Описание России, С, стр. 105.
7 Письмо от 29 сентября 1850 г. в библиотеке Гельсингфорского университета.
8 Русский биографический словарь, том «Дабелов—Дядьковский», СПб., 1905,
стр. 206.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
265
(с 1819 г.)»1 Деманж оставался там очень недолго и был уволен в июле
1822 г. в связи с известной руничевской историей.2 Еще до этого с 1820 г.
он состоял на службе в Министерстве иностранных дел по Азиатскому
департаменту и в Учебном отделении,3 где был профессором с его основания,
по-видимому, до своей смерти в 1839 г.4 В противоположность своему
товарищу, профессору персидского языка Ф. Ф. Шармуа (1793—1869),5
он не оставил 'никаких следов н.и в научной, ни в педагогической
деятельности 6 и вообще о нем отсутствуют какие бы то ни было сведения, если
не считать приписанной ему без особых оснований чести обучения
Грибоедова персидскому языку.7
О преподавании Тантави в Учебном отделении мне не удалось найти
данных; на первых порах он вел его, вероятно, на французском языке, на
котором научился изъясняться от своих европейских учеников в Египте.
Ко времени назначения профессором в Университет в 1847 г. он уже
несколько овладел русским языком, и все подписи на официальных
документах делаются им по-русски. Основным пособием при преподавании
литературного языка в Институте служила, по-видимому, повсеместно
распространенная в эту пору хрестоматия Сильвестра де Саси; об этом говорит
и большое количество ее экземпляров, находившихся в библиотеке
б. Учебного отделения. Специальный интерес Шейха к ней отмечен одной,
впоследствии напечатанной им статьей на французском языке с рядом
текстуальных поправок.8 Преподавание разговорного языка велось им на
основании собственных записок, следы которых сохранились в его
рукописях9 и которые положены в основу изданного им в 1848 г. «Traité de la
1 С. В. Рождественский. С.-Петербургский университет в первое столетие его
деятельности. Материалы, I, Пгр., 1919, стр. 729. В Россию он приехал, по-видимому,
одновременно со своим товарищем Шармуа, который был назначен [профессором
персидского языка в Главном педагогическом институте в Петербурге. — Ред.] с 1 сентября
1817 г. См.: П. Савельев. О жизни и трудах Ф. Ф. Шармуа. СПб., 1845, стр. 5;
В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 36.
2 С. В. Рождественский, ук. соч., I, стр. LXII, 729.
3 С. В. Рождественский, ук. соч. I, стр. 729.
4 Н. Веселовский. Сведения, стр. 136.
5 См.: В. Греков. Шармуа. Русский биографический словарь, том «Чаадаев—
Швитков», СПб., 1905, стр. 535—537, где указана главная литература.
ü По-видимому, его учеником был, однако, М. Г. Волков, ведший преподавание
арабского языка как помощник Сенковского с 1823 по 1846 г. О нем см.: В. Григорьев.
Университет, стр. 43, 53, 57, 66, 77, 98, 99, 129, 251, 252, *19, *25—26, *32; Н.
Веселовский. Сведения, стр. 132; В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 52;
Рождественский, ук. соч., стр. LXVI, 308, 324—325, 346, 348, 350—351.
7 См. мою заметку, упомянутую в начале, стр. 230, прим. 1. Еще о Деманже см.:
В. Григорьев. Университет, стр. 21, 37, 39, 41, 77, *15; В. Бартольд. Материалы,
IV, стр. 36—38, 40; Русский биографический словарь, том «Дабелов—Дядьковский»,
СПб., 1905, стр. 206.
8 Об этой статье будет речь при обзоре его сочинений, стр. 297, № 38.
51 См., например: Материалы, стр. 100, № 6, лл. 182 а—183 а и др.

266
Русские и зарубежные востоковеды
langue arabe vulgaire». Его (педагогическая деятельность в Институте уже
»в первые годы не прошла бесследно: с одним русским его учеником
Тимофеевым мы еще встретимся в Каире, другой ученик из Финляндии
Валлин оставил крупный след и в истории арабистики и в истории
географии.
Через семь лет после переезда в Россию преподавательская
деятельность Тантави расширилась и иа Университет, куда он был определен
экстраординарным профессором с 8 октября 1847 г.1 после выхода
в отставку известного Сенковского. Последние годы своего преподавания
Сенковский охладел к этой деятельности, и его уход прошел
незамеченным.2 По сообщению декана Н. Устрялова, Тантави начал преподавание
с 1 ноября по 6 часов «а четвертом курсе и 4 — на третьем, причем 2 часа
были общими.3 На младших курсах в этом году за смертью М. Г. Волкова
преподавал В. Диттель,4 казанский питомец, недавно вернувшийся из
трехлетнего путешествия по Востоку, где он был однобременно с Березиным.5
Однако уже 7 сентября 1848 г. за смертью Диттеля6 Тантави было
поручено преподавание и на двух младших курсах.7 По-видимому, он быстро
приобрел симпатии своих товарищей по факультету, и, когда весной 1849 г.
освободилась после Мирзы Топчибашева ординарная профессура
восточной словесности, 11 мая он был представлен первым отделением
Философского факультета в Совет для занятия ординатуры.8 Однако эта бумага
Факультета хода не получила: на Кафедру был переведен из Казани
начинавший входить в славу А. К. Казембек.9 Он и заменил Диттеля в
преподавании арабского языка на младших курсах, ведя его до 1855 г.,10 когда
с открытием Факультета восточных языков (27 августа 1855 г.) его заме-
1 Точная дата в его «Деле». При возбуждении вопроса о пенсии сроком называется
(там же) 8 августа. В печатных источниках обыкновенно указывается не совсем точно
1848 г. (см.: В. Григорьев. Университет, стр. 253; Н. В е с е л о в с к и й. Сведения,
стр. 133; он же. Энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, 64, 1901, стр. 608;
о н ж е. Русский биографический словарь, том «Суворова—Ткачев». СПб., 1912, стр. 287;
В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 52. Эта неточная дата была повторена мною, см.
El, IV, стр. 709). «Клятвенное обещание» (присяга) была им принята 14 ноября 1847 г.,
причем подпись Тантави сделана по-русски, а приписка муллы по-татарски с искажением
имени ^£^£>jJa.«o j^^äx) (*^**> и вторично ^^ôLXilkJl (sic!).
2 В. Григорьев. Университет, стр. 250—251. Ср. то, что говорит о деятельности
Сенковского в Университете 40-х годов А. Милюков. Литературные встречи и знакомства.
СПб., 1890, стр. 87—88.
3 Представление декана в «Деле».
4 В. Григорьев. Университет, стр. 252; Н. Веселовский. Сведения, стр. 134
5 Ср. мою статью: Мелочи для характеристики И. Н. Березина. ЗКВ, I, 1925.
стр. 185—186. [= Настоящий том, стр. 222—223].
6 У Григорьева (Университет, стр. 252) по ошибке указан 1849 г.
7 Документы в «Деле» архива.
8 Представление Факультета сохранилось в его «Деле».
9 В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 52.
10 В. Григорьев. Университет, стр. 252; Н. Веселовский. Сведения, стр. 134

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
267
нил тоже переведенный из Казани М. Т. Навроцкий (1823—1871),1
а Тантави получил звание ординарного профессора.2
Сведения о преподавании Тантави в Университете несколько
основательнее, хотя и идут, по-видимому, из одного источника, повторяясь во всех
последующих. Источник этот — записка Навроцкого по истории Кафедры,
составленная ib конце 60-х годов в связи с предстоявшим пятидесятилетием
университета.3 Из нее мы видим, что Тантави объединял впоследствии
несколько дифференцироваиную работу 1И профессора, и лектора. С одной
стороны, он преподавал грамматику, разбирал басни Лукмана, исторические
отрывки по хрестоматии Болдырева, читал макамы ал-Харйрй, с другой
стороны — «упражнял в переводах с русского на арабский», <в разговорах,
восточной каллиграфии и чтении рукописей.4 С 1855 г. к этим курсам
прибавилась история арабов; 5 если судить по сохранившимся в его
бумагах арабским конспектам,6 лекции представляли изложение фактической
истории халифата до нашествия монголов в традиционном освещении
арабских хроник и были основаны преимущественно на поздних
'компиляциях Ибн Халдуна и ас-Суйутй. Научного значения им, конечно, нельзя
придавать и едва ли прав Григорьев, предполагавший, что эта история
«представлялась бы, можно думать, весьма интересною и поучительною
даже для первостепенных специалистов по этому предмету. . .» 7
Нормально шла учебная деятельность Тантави в России в течение
пятнадцати лет; нормально получал он обычные тогда чины и ордена,
иногда удостаивался и особых наград. Формуляр его гласит, что в августе
1850 г. «за усердие к образованию студентов в С.-Петербургском
Университете из кавказских воспитанников» ему выражается «высочайшее
благоволение».8 В декабре 1852 г. он получает медаль от короля
1 Там же.
2 Утверждение министром состоялось 1 августа по представлению 26 апреля 1855 г.
(«Дело» в архиве. Ср.: ЖМНП, 87, 1855, отд. I, стр. 41. В El, IV, стр. 709, мною
указан не точно 1854 г.). Особенное значение возведению Тантави в звание ординарного
профессора придавал министр. См.: В. Бартольд. Материалы, I, стр. 191—192,
195—196.
3 Оригинал этой записки сохранился у меня; о ней мне уже приходилось упоминать
в печати в связи с данными о Деманже. См.: ИОРЯС, XXIII, 1918, стр. 189, прим. 2.
4 Эти данные повторяет в извлечении Григорьев: Университет, стр. 253. В 1855 —
1856 гг. в бумаге министру народного просвещения упоминается только последний раздел
(В. Бартольд. Материалы, I, стр. 254), однако в печатном объявлении о
преподавании (без года, 16 стр.) перечислены все разделы, кроме басен Лукмана.
5 В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 115; ср.: В. Бартольд. Материалы, I,
стр. 254 и Объявление о преподавании наук на 1855—1856 гг.
6 См., например: Материалы, стр. 100, № 6, лл. 115 а—158 а.
7 В. Григорьев. Университет, стр. 253. В дальнейшем, кроме того, увидим, что
преподавание Тантави с осени 1855 г. из-за болезни едва ли носило систематический
характер.
8 Имеются в виду стипендиаты Кавказского управления, которые проходили курс
университета на несколько особых правах, в связи с положением, изданным о них
в 1849 г. (см.: В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 57).

268
Русские и зарубежные востоковеды
вюртембергского за «сочинение на арабском языке»; 1 7 июня того же
1852 г. бриллиантовый перстень от наследника «за особые труды при
устройстве турецкой комнаты в Царскосельском дворце». Благодаря
последнему обстоятельству объясняется, почему на стеяе так называемого
турецкого кабинета александровских комнат детскосельского
Екатерининского дворца красуется автограф Тантави — ряд каллиграфически
переписанных им од на события придворной жизни, а в нише хранится несколько
принадлежащих ему рукописей и книг.2
Не сложны внешние этапы учебной деятельности Тантави в
С.-Петербурге, «о, конечно, не они для нас важны; нам важнее выяснить, имело ли
его пребывание в России какое-нибудь влияние на развитие арабистики.
Вывод Григорьева, историка Университета за 50 лет его существования,
отрицателен: «Преподавание знаменитого шейха не оставило никаких
следов в России: из него могли извлекать пользу не такого рода слушатели,
каких встречал он у нас».3 И в общем, этот вывод справедлив: как
в Египте, так и в России знаменитыми учениками Тантави оказались не
обычные средние студенты ал-Азхара или Учебного отделения и
Университета, уроженцы Египта или России, а те, которые приезжали к нему
учиться в Египет или Россию. Конечно, мы уже видели, что финский
путешественник Валлин в 1845 г. встретил в северноаравийском городе Ма'ане
молодого имама, ученика Тантави по ал-Азхару; мы увидим, что он же
в Египте встретил и своего товарища, секретаря генерального консульства
Тимофеева, ученика Тантави по Учебному отделению, но не на таких
элементах сказывалось его настоящее влияние, а на тех, которые оставили
немалый след в литературе и науке. Были у него такие ученики в Египте —
достаточно вспомнить хотя бы упомянутого уже Йусуфа ал-Асйра, нашлись
они и в России. Как большинство восточных ученых, Тантави не умел
направлять тех, кого надо было учить начиная с азбуки, но он был
незаменим для тех, кто подходил к нему с определенными запросами,
сложившимся человеком.4 Восторженные отзывы Френеля и Лэна были не
случайны; созданная ими репутация Шейха оправдалась и в России.
Мы видели, с каким интересом встречали его серьезные востоковеды
типа Григорьева и Савельева; 5 среди них он скоро занял достойное его
1 Речь идет, как мы узнаем из письма И. Ф. Готвальду, о его «Traité»;
благодарственная арабская ода, поднесенная королю 2 ноября 1852 г., сохранилась в
«Материалах» .(стр. 102, № 8, III).
2 Описание всех материалов, относящихся здесь к Тантави, дано мной в статье:
Восточные рукописи Екатерининского дворца в Детском Селе. ДАН, В, 1929, стр. 161 —
168.
3 В. Григорьев. Университет, стр. 253. Отзыв повторен в общих чертах Весе-
ловским: Сведения, стр. 133.
4 Григорьев прав, приводя в параллель (Университет, стр. 255) преподавание
персидского языка известным Мирзой Топчибашевым.
5 Кроме приведенной выше из «С.-Петербургских ведомостей» заметки, он посвятил
Тантави еще несколько строк в своей статье «Восточные литературы и русские
ориенталисты» (Русский вестник, 1856, апрель, современная летопись, стр. 277—278).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
269
место и уже в этой востоковедной среде оставил свой след. Френ, глава
русских ориенталистов этой эпохи, содействовавший его приглашению
в Россию, не раскаялся в своем выборе. В 1845 г. при переиздании его
библиографического сочинения «Некоторые указания, взятые большей
частью из историческо-географической литературы арабов, персов и тур-
ков, преимущественно для наших чиновников и путешественников в Азии»
он в предисловии 1 ссылается на важный авторитет Тантави, который
помогал ему в установлении произношения и орфографии арабских заглавий
книг и названий авторов. Даже в вопросах нумизматики, в которых Френ
был первым авторитетом своего времени, он не считал ниже своего
достоинства обращаться « Шейху и нередко принимал его чтения и
указания.2 Близок был Тантави и с преемником Френа по должности директора
Азиатского музея Б. А. Дорном, одно время преподававшим в Учебном
отделении.3 Дружеские отношения связали Тантави и с библиотекарем
Публичной библиотеки в это время И. Ф. Готвальдом (1813—1897),4
издателем историка Хамзы Исфаханского,5 а с 1849 г. профессором в
Казани6 и впоследствии (с 1870 г.) членом-корреспондентом Академии наук.
Уроженец Силезии и питомец Бреславльского университета, он приехал
в Россию незадолго до Тантави в 1838 г. и по рекомендации Френа был
определен в Публичную библиотеку.7 На почве общих арабистических
интересов он близко подружился с Шейхом и был осведомлен о его планах
и намерениях: в 1847 г. о« сообщает европейским ученым о научных
работах и начинаниях Тантави,8 в 1850 г. вносит ряд существенных поправок
в немецкий перевод его автобиографии.9 Переписка между ними
продолжалась и после переезда Готвальда в Казань. И четырьмя десятками лет
позже на конгрессе ориенталистов в Стокгольме в 1889 г., встретившись
случайно с одним земляком Тантави — депутатом Египта и бывшим
министром народного просвещения 'Абдаллахом ал-Фикрй (1834—1890),10 он
1 Стр. LIV.
2 См., например: В. Dorn. Das Asiatische Museum, стр. 649, прим., стр. 653, .
прим.; ср. стр. 651—652. Сам Тантави уже в 1841 г. пожертвовал несколько монет
в Азиатский музей (там же, стр. 94, 647).
3 Об их дружбе мы узнаем из писем Тантави И. Ф. Готвальду.
4 Его некролог составлен В. Р. Розеном (ИАН, VII, 1897, стр. XXXV—XXXVI.
Ср.: Новый энциклопедический словарь Брокгауза—Ефрона, XIV, б. г., стр. 573;
Н. Ф. Катанов. Императорского Казанского университета почетный член, профессор
и библиотекарь И. Ф. Готвальд. Казань, 1900).
5 Интересно отметить, что как раз это издание (Hamzae Ispahanensis Annalium
Libri, X. Edidit I M. E. Gottwaldt, I—II, Lipsiae, 1844—1848) было пожертвовано
в библиотеку Института самим Тантави, о чем говорит его автограф: «Pour l'Institut
Orientale de la part du Scheikh Tantavy». Книга находится теперь в Ленинской
библиотеке в Москве, и сообщением о ней я обязан внимательности H. М. Розановой.
6 В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 59—60.
7 Там же, стр. 60.
8 ZDMG, I, 1847, стр. 213, прим.
9 ZDMG, IV, 1850, стр. 243—248.
10 С Brockelmann. GAL, II, стр. 474—475.

270
Русские и зарубежные востоковеды
вспоминает уже покойного Шейха и передает некоторые подробности его
биографии за петербургский период, которые не были известны на его родине.1
Тантави, однако, нашел ib России не только внимание и уважение со
стороны ориенталистов, но и настоящих учеников, притом — что особенно
важно — уже с первого года своего пребывания здесь.
Свои лекции Тантави начал, как мы видели, в августе; еще весной
этого же 1840 г. в Петербург был откомандирован для занятий восточными
языками доцент Гельсингфорского университета2 Валлин, уже тогда
замышлявший большое путешествие на Восток.3 Весна у него прошла,
по-видимому, в выработке общего плана занятий и в ознакомлении с научными
центрами столицы. Осенью он начал заниматься с Тантави, и это
окончательно решило его судьбу и закрепило намерение отправиться на арабский
Восток. Помимо настойчивого стремления и твердой воли, Валлин обладал
основательной подготовкой к намеченным им занятиям: уже его магистерская
диссертация была посвящена различиям между литературным и
разговорным арабским языком.4 В Тантави он встретил нужного ему руководителя,
и тот в свою очередь был рад такому ученику. Ученик был моложе учителя
только на один год,5 и понятно, что «в этом человеке Валлин, — говоря
словами его последнего биографа,6 — нашел не только искусного и
заинтересованного учителя, но также доброго и (Преданного друга, который
стоял к нему очень близко во всю позднейшую жизнь». Осенью 1841 г.
он пишет своему гельсингфорскому патрону профессору-востоковеду Гей-
тлину,7 что бывает у Тантави три раза в неделю, перевел с ним половину
какого-то «переводчика» и почти кончил перевод Шиллера «Der Neffe als
Onkel». «Теперь мы начали вести по вечерам разговоры: один вечер мы
говорим только по-нехмецки, в чем он помаленьку начинает обнаруживать
успехи.8 Следующий вечер говорим только по-арабски, пользуясь взаимно
нашим знанием литературы». Здесь же дается им и характеристика Шейха:
«Его добродушный и почти детский характер вместе с его остроумием и
1 Упоминание об этом сохранилось в описании путешествия на конгресс,
составленном сыном 'Абдаллаха ал-Фикрй Амином: Иршад ал-алибба ила махасин аурубба. Каир,
1892, стр. 609—610 (цитуется у А. Теймура, RAAD, IV, 1924, стр. 391).
2 Традиция отправки молодых финских ориенталистов для усовершенствования
в восточных языках в Учебное отделение существовала и до Валлина; в 1834 г. здесь
занимался его будущий патрон Гейтлин (G. Geitlin, 1804—1871). См.: S t е n i j. Die
orienalischen Studien, стр. 273—274; о его роли в финском востоковедении: там же,
стр. 277—279.
3 Т а 1 1 q V i s t, стр. XXI—XXIV.
4 G. A. W a 1 1 i n. De praecipua inter hodiernam Arabum linguam et antiquam
differentia. Helsingfors, 1839, 16°, стр. 47.
5 Валлин родился 24 октября 1811 г. (Т а 1 1 q v i s t, стр. II).
6 T a 1 1 q v i s t, стр. XXV.
7 Извлечения из письма (Т а 1 1 q v i s t, стр. XXVII) и более обстоятельные см.:
Elmgren, I, стр. XVI—XVIII.
8 Вероятно, в память этих немецких штудий при письме от 31 декабря 1842 г.
Валлин посылает своему учителю в подарок немецкую книгу (Т а 1 1 q v i s t, стр. 35).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
27/
прямотой все больше вызывает мое уважение; мы теперь уже не находимся
в официальных отношениях учителя и ученика, а стоим совершенно на
дружеской почве. Сперва мы пьем вместе чай и валяемся на его громадном
диване; его бесконечные рассказы о его возлюбленном Египте, его
сказочниках, певицах, танцовщицах и всяких других радостях еще больше — если
это только возможно—подогрели мое стремление отправиться туда.
Тантави — человек, который в главной части победил мухаммеданскую
нетерпимость и больше не делает тайн из своих талантов, а отвечает на все,
даже и тогда, когда для •строгого мусульманина это было бы наверное
щекотливо. .. Это время я занимался также разбором писем, которые
приходят к Тантави от его друзей в Египте, и как результат этого хотел даже
написать это письмо по-арабски, но для этого потребовалось бы больше
времени и более спокойное настроение, чем у меня теперь». Результаты
занятий были, по-видимому, блестящи: когда в декабре 1841 г. Валлин
участвовал в университетском конкурсе на научную командировку,1
Тантави в своем отзыве писал, что он «приобрел необычайную способность
с легкостью читать, писать и говорить по-арабски». Не известно, этот ли
отзыв сыграл решающую 1роль, но, во всяком случае, Валлин получил 6
голосов, тогда как Кастрен 4, а другие кандидаты еще меньше.
Переписка между учителем и учеником продолжалась регулярно.2 Когда
Валлин начал готовиться к поездке на Восток весной 1843 г., он усиленно
приглашал с собой в Египет Тантави.3 Шейх не мог, очевидно,
предпринять эту поездку и ограничился только тем, что приехал летом 1843 г.
в Финляндию для прощания, как мы видели, со своим учеником. В
дневнике Валлина находим по этому поводу следующие строки: «Он был весел
и добр как всегда и поэтому у нас, как и в других местах, его все
полюбили. Ему самому нравится наш город, наш народ и наш климат, в
котором он находит сходство со своей страной. Он обещал, что не последний
раз нас посещает».4 Внимание Тантави сопровождало Валлина и в его
путешествии: по его совету он выбрал себе мусульманское имя, под
которым путешествовал (Вали),5 познакомился с рядом лиц, к которым
Тантави дал ему письма.6 Драгоман русского консульства левантинец Боктй,
1 Конкурс был очень серьезен: кроме Валлина, в нем участвовало пять молодых
ученых и в том числе университетский товарищ Валлина знаменитый Кастрен (см.: Т а 1-
1 q V i s t, стр. XXIX).
2 Тальквист дает по арабскому конспекту шведский перевод двух писем Валлина
к Шейху: от 31 декабря 1842 г. (Т а 1 1 q v i s t, стр. 33—35) и от 10 апреля 1843 г.
(стр. 36). В первом письме он, между прочим, благодарит его за полученное послание
(стр. 33), во втором — жалуется, что долго не получает ответов на свое предшествующее
письмо (стр. 36).
3 Т а 1 1 q v i s t. стр. XXX, 35, 36.
4 E 1 m g r e n, I, стр. 1.
5 Там же, стр. 180; T а 1 1 q v i s t, стр. XXXVIII.
6 В числе их был, между прочим, драгоман английского консульства (Е 1 m g г е п,
I, стр. 254).

272
Русские и зарубежные востоковеды
который принимал участие в /переселении Танта1ви в Россию, стал его
банкиром; побывал он у брата Тантави, Мустафы, который показался ему
очень симпатичным, познакомился с учителями и товарищами Тантави —
ад-Дасукй и Мухаммедом Кутта.1 Везде Валлин находил радушный прием
благодаря рекомендации своего учителя « знакомился с интересными для
него людьми, но, постоянно приба!вляет он, «подобного Тантави еще не
встречал».2 И возвращаясь на родину после долгого отсутствия летом
1850 г., Валлин едет в Гельсингфорс через Петербург, чтобы повидаться
с Тантави.3 Переписка между ними продолжается оживленно: Валлин
просит разъяснений в связи с издаваемым им комментарием на одно
стихотворение Ибн ал-Фарида.4 Тантави отвечает обстоятельным письмом от
17 июля 1850 г., разъясняя ряд недоумений и предлагая проект арабского
заглавия работы.5 Проект принят целиком, диссертация защищается
19 октября6 и выходит в литографированном издании со внесением тех
поправок, что предложил Тантави в своем письме.7 Почти непосредственно
Валлин начинает обдумывать план нового, еще более длительного
путешествия на Восток, но эти планы разрушает смерть, уносящая его 23 октября
1852 г.,8 на девять лет раньше его учителя Шейха Тантави, в один год
с великим земляком Кастреном.9
Преемником Валлина в Гельсингфорском университете намечается
доцент санскритского языка Чельгрен (А. Н. A. Kellgren, 1822—1856) ; 10
он слушал лекции Валлина по арабской грамматике, изучая под его
руководством изданный им в 1851 г. литографски стихотворный трактат
«Ламййат ал-аф'ал»,11 а после смерти учителя сейчас же едет заниматься
к Тантави. Ученый другого типа, чем Валлин, более склонный к
кабинетным занятиям, он штудирует под руководством Тантави арабских
грамматиков, подготовляя свою диссертацию о местоименных суффиксах, в
приложении к которой дает перевод грамматического трактата Ибн Малика.12
Тантави принял близкое участие в этой работе: им была специально разы-
1 Обо всех этих лицах выше говорилось подробно.
2 Его слова по поводу ад-Дасукй (Е 1 m g г е п, I, стр. 292).
3 Tallqvist, стр. С.
4 Е 1 m g г е п, IV, стр. 378'; Tallqvist, стр. СП.
5 Письмо сохранилось в библиотеке Гельсингфорского университета.
6 Tallqvist, стр. CIII.
7 Арабское заглавие: Ал-касйда ал-ха'ййа мин ал-аш'ар ал-фаридййа, латинское:
Carmen elegiacum Ibnu-l-Faridi cum commentario Abdu-1-Ghanyi e duobus Londinensi et
Petropolitano in lucem editum. Helsingfors, 1850.
8 Tallqvist, стр. CXXV. Смерть Валлина была отмечена в «Северной пчеле»
уже 18 октября (ст. ст.) в № 233 за 1852 г.
9 Умер 7 мая 1852 г. См.: В. Г. Б ого раз. Кастрен — человек и ученый. Сборник
памяти М. А. Кастрена к 75-летию со дня смерти. Л., 1927, стр. 3 и 11.
10 Tallqvist, стр. 355; S t e n i j, ук. соч., стр. 282—284.
11 Tallqvist, стр. CIV, CVII; S t e n i j, ук. соч., стр. 280—281.
12 H. Kellgren. Om Affix Pronomen i Arabiskan, Persiskan och Tyrkiskan; samt
Ibn-Mâliks allâmîja med textkritik och anmärkningar. Helsingfors, 1854.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
273
скана в Египте хорошая магрибинская рукопись,1 которая помогла Чель-
грену внести ряд поправок в (изданный литографски Валлином текст. Он
подготовил и немецкий перевод трактата, но смерть его 25 сентября
1856 г., еще более молодым, чем Валлин, — он умер 34 лет — помешала ему
видеть эту работу напечатанной. Впоследствии она была издана
Петербургской Академией наук под наблюдением дерптского профессора Фолька,2
который через два года еще раз издал в исправленном виде ;и арабский
текст Валлина.3 Занятия с Чельгреном нашли себе отражение в формуляре
Тантаеи: в июне 1854 г. «за усердное преподавание арабского языка
доценту Чельгрену» ему было .выражено «благоволение» от канцлера Гель-
■сингфорского университета, которым состоял тогда наследник Александр
Николаевич. Может быть, это стояло в связи с блестящей защитой
диссертации, которая имела место 1 марта 1854 г.
Выдающиеся результаты занятий с Тантави двух его финских учеников
создали в Финляндии на некоторое время известную традицию, и ряд
молодых ученых систематически направлялся в Петербург для
усовершенствования в восточных языках, обыкновенно в Учебном отделении
Министерства иностранных дел. Одним из первых по времени был Страндман
(Е. A. Strandman, 1832—1900),4 который много работал над рукописями
Азиатского музея; на материалах, собранных здесь, основаны три его
диссертации.5 Судя по тому, что они датируются уже концом 60-х годов,
Страндман занимался не у Тантави, а у его преемников. Традиция
продолжала некоторое время поддерживаться и дальше, и мы знаем о
занятиях в Петербурге еще финского востоковеда Энеберга (К. F. Eneberg,
1841—1876),6 впоследствии товарища В. Р. Розена по занятиям у Флей-
шера,7 семитолога богослова Тетермана (К. A. R. Tötterman, 1835—1907).8
0 русских учениках Тантави определенных сведений у нас мало.
Несомненно они были, главным образом но Учебному отделению, и о характере
1 Там же, Förord. [Предисловие]. После смерти Чельгрена она перешла к Флейшеру
(см. его собственные слова: ZDMG, XIX, 1865, стр. 673).
2 Ibn Mâliks Lâmiyat al-af'âl mit Badraddin's Commentai-. Ein Lehrgedicht über
die Formen der arabischer Verba und der davon abgeleiteten Nomina, übersetzt und mit
kritischen Anmerkungen versehen von Prof. Dr. Kellgren. Auf Grund des
handschriftlichen Nachlasses Kellgren's bearbeitet, mit Zusätzen vermehrt und untei Beigabe des
arabischen Textes herausgegeben von Dr. W. Volck. St.-Petersburg, 1864. Ср. рецензию
Ф^ейшера на эту работу (ZDMG, XIX, 1865, стр. 673—678).
3 Ibn Malik's Lâmîyat al-af'âl mit Badraddin's Commentar. Revidierte Textausgabe
von D-r W. Volck. Leipzig, 1866.
4 Stenij, ук. соч., стр. 302—308.
5 О значении двух из них ср. сказанное мною в работе Абу-л-Фарадж ал-Ва'ва
дамасский. Пгр., 1914, стр. 24.
6 Stenij, ук. соч., стр. 310—311.
7 См. мою статью: Мелочи для характеристики И. Н. Березина. ЗКВ, I, 1925,
стр. 183. [= Стр. 221 этого тома]. В переписке В. Р. РоЗена, хранящейся в архиве
Академии наук, имеется несколько его писем, .относящихся к 70-м годам.
8 Stenij, ук. соч., стр. 308—310.
18 И. Ю. Крачковский, т. V

274
Русские и зарубежные востоковеды
их можно судить по примерам его каирских учеников — дипломатов Н.
Мухина и Р. Френа. Одним из первых по времени был Тимофеев, состоявший
в Учебном отделении, когда там занимался Валлин.1 Через несколько лет
оба они оказались в Египте и здесь дружба их опять возобновилась.2
Тимофеев был, вероятно, моложе Валлина, и в отзывах последнего, несмотря
«а обычную замкнутость и сдержанность, чувствуется (известная нежность,
когда он говорит, что Тимофеев по-прежнему так же ребячлив и
мальчишески настроен, ,как и был в Институте.3 Это не мешало ему серьезно
интересоваться арабской литературой, и Валлин упоминает про
существовавшие у него различные планы переводов и работ в этой области.4 Во время
пребывания Валлина в Египте Тимофеев был назначен секретарем у но-х
вого генерального консула Фока и уехал в Александрию.5 Как и
большинство питомцев Учебного отделения, он не порывал связи со своей Alma
Mater: им была пожертвована в библиотеку трехтомная рукопись
известной истории Египта ал-Джабартй.6
0 ближайших учениках Тантави по Университету сведений еще меньше:
предположение, высказанное Григорьевым,7 о том, что под его влиянием
находился В. Ф. Гиргас, не имеет оснований.8
Только пятнадцать лет продолжалась нормальная учебная и ученая
работа Тантави в России; расцвет ее падает на первую половину 50-х
годов, к которой относится и апогей его известности. Концом 1853 г. помечен
его прекрасный литографированный портрет, рисованный Мартыновым;9
он дает нам возможность представить себе то впечатление, которое
производила экзотическая фигура Шейха в Петербурге, как оно отразилось
в статье Савельева в «С.-Петербургских ведомостях».10 Последняя печатная
французская статья Шейха помечена датой 28 марта 1855 г.; к тому же
1 Е 1 m g г е п, I, стр. 322; Tallqvist, стр. XLIV.
2 Elmgren, II, стр. 269.
3 Elmgren, I, стр. 284; II, стр. 263.
4 Elmgren, III, стр. 5.
5 Elmgren, II, стр. 88, 261. Через посредство Тимофеева в Александрии
пересылалось Тантави арабское письмо, сохранившееся в бумагах И. Ф. Готвальда.
6 V. Rosen. Les manuscrits arabes de l'Institut des Langues Orientales. St.-Péters-
bourg, 1877, стр. 32, № 60. Четвертый том той же самой рукописи находится в
университетской библиотеке, куда он поступил от В. Ф. Гиргаса. См. мою статью:
Восточные рукописи из собрания В. Ф. Гиргаса в библиотеке Ленинградского университета.
ДАН, В, 1927, стр. 162—163.
7 И. Ю. Крачковский. В. Ф. Гиргас. ЗКВ, III, 1928, стр. 82.
8 Там же, стр. 64.
9 Он выполнен на отдельном листе в литографии Минстера вместе с рядом других
профессоров С.-Петербургского университета (Казембеком, Мухлинским и др.); цензурное
разрешение датировано 21 декабря 1853 г. (снимок с этого портрета дан на
стр. 288--289).
10 На портрете Тантави изображен с орденом Анны на шее, над чем он сам острил
с точки зрения мусульманина в одном двустишии (Описание России, С, стр. 154, Л, л. 83 а) :

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
275
времени относится и его хронограмма на смерть Николая I.1 Не встречаем
мы позже этих дат и приписок «а рукописях.2 Все это находит свое
объяснение в том, что вскоре после торжественного открытия Факультета
восточных языков в 1855 г. его постигла катастрофа со здоровьем, превратившая
шесть лет жизни в постепенное угасание. Подробности и предшествующие
обстоятельства нам не известны, но предположительные даты можно
определить довольно точно.
В «Деле» Университета <мы находим прошение от апреля 1856 г. с
просьбой отпуска на «28 дней сверх вакаций для отправки на Теплицкие воды
в Богемии».3 Из приложенного медицинского свидетельства «лейб-медика
Карелля» выясняется, что с сентября 1855 г. Тантави «страдает параличом
нижних конечностей». Еще точнее определяется дата по «Журналу
собрания Факультета восточных языков»: Тантави присутствовал на заседании
5 и 10 сентября 1855 г., но уже не был 12 сентября; с этого времени его
подписи в протоколах не встречается, а в списке присутствующих фамилия не
значится даже в тех случаях, когда на Факультете производятся испытания
на степень магистра по арабскому языку.4 Не известно, удалось ли ему
совершить поездку за границу и помогло ли ему лечение; в марте 1857 г.
прошение повторяется, причем русская подпись приобретает
сравнительно с предшествующими ужасный характер: видно, что и рука перестает
повиноваться ее владельцу. С этого времени преподавание, очевидно,
становится Тантави не под силу: в делах Факультета и Университета чередуются
постановления Факультета о распределении его лекций, ввиду болезни,,
между коллегами (23 сентября 1857 г.,5 26 мая 1858 г.,6 12 октября 1858 г./
1 Материалы, стр. 103, № 8, VIII.
2 Последняя по времени, известная мне приписка относится к 1269 (= 1852—
1853) г. См.: Материалы, стр. 116, № 42.
3 В письме И. Ф. Готвальду от 5 апреля 1856 г. он тоже пишет: «Je suis toujours
malade» [«Я все время болен»].
4 Подпись его в делах Факультета иногда встречается: она имеется, например, под
отзывом его и М. Т. Навроцкого о «Guide de voyageurs en Orient» И. H. Березина
(Moscou et St.-Pétersbourg, 1857) для представления в цензурный комитет. Отзыв датирован
17 ноября 1856 г. (об этой книге см. в моей статье: Мелочи для характеристики
И. Н. Березина. ЗКВ, I, 1925, стр. 188—191). [= Настоящий том, стр. 224—228].
5 Распределение лекций в делах факультета, № 24 (Государственный
исторический архив Ленинградской области).
6 Поручение чтения лекций по истории арабов М. Навроцкому, «как адъюнкту по
Кафедре арабской словесности, профессор которой болен». В представлении декана
определенно говорится о безнадежном состоянии Тантави (см.: В. В. Б а р то л ь д.
Материалы, I, стр. 335—338).
' Такова дата постановления Факультета, в котором говорится определенно о
«поручении по примеру прошлого года». Подробности об осложнениях в Факультете и
совете Университета, в связи с этим распределением, изложены у Бартольда (см.:
Материалы, IV, стр. 112—114). В «Записках и дневнике А. В. Никитенко» (ред.
М. К. Лемке, I, СПб., 1905, стр. 532), где упоминается об одной из стадий этого
инцидента, неправильно прочитана редактором фамилия: Таитова вместо Тантави. В
искаженной форме она попала и в указатель (там же, II, стр. 607).
18*

276
Русские и зарубежные востоковеды
3 февраля 1859 г.) 1 и сообщения декана о его выздоровлении; последние
падают на такие сроки, которые заставляют думать, что это делается
только для проформы, чтобы не лишить Тантави прав службы (18 декабря
1857 г., май 1859 г.). В Учебном отделении Министерства
иностранных дел, где Тантави был единственным преподавателем арабского
языка, он вынужден оставить службу; его преемником является
уроженец Триполи Сирийского Селим Нофаль.2 Университет, однако,
отклоняет предложения заменить его преподавателями со стороны, заявления
от которых поступают, очевидно, в связи с известиями о неизлечимой
болезни Тантави. В 1859 г. отклоняется кандидатура сирийского иеромонаха
Агапия,3 в 1860 г. — упомянутого Селима Нофаля.4 Вероятно, в связи
с последним случаем деканом Факультета 28 октября 1860 г. делается
представление об утверждении Навроцкого экстраординарным профессором;
хода этому представлению не было дано, и вторично ходатайство
возбуждено уже после выхода Тантави в отставку, в заседании 17 февраля
1861 г.5
Приближение 20-летнего срока службы в России дает Университету
возможность возбудить ходатайство о пенсии по болезни. Дело (Начинается
в 1859 г. и движется медленно: в сентябре 1860 г. ему предлагается
явиться для освидетельствования; Тантави отвечает о невозможности для
него передвигаться,6 и освидетельствование происходит, вероятно, на дому.
Наконец, 31 января 1861 г. он увольняется от службы по болезни,7 и
в июле того же года ему назначается полная пенсия в размере 1429 руб.8
Недолго Тантави пришлось пользоваться этой пенсией: он умер через три
месяца, 29 октября9 1861 г., как говорится в свидетельстве
С.-Петербургского муллы от «Онтонова огня», т. е. гангрены.
1 В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 119, прим. 3.
2 Произошло это, вероятно, около 1860 г.: в отношении попечителя от 3 августа
1860 г. с предложением Нофаля кандидатом на Кафедру говорится, что при
Министерстве иностранных дел он уже заменил Тантави. Неверную дату его переезда в Россию
дает Тарразй: Та'рйх aj-сахафат ал-'арабййа, II. Бейрут, 1913, стр. 173.
Биографические данные о нем см. в моей статье: Новая рукопись описания России Шейха
Тантави. ДАН, В, 1928, стр. 302 [= настоящее издание, т. I, стр. 171].
3 Бумага ректора о нем в делах Факультета помечена 11 августа 1859 г. Ср.:
В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 120.
4 Подробности у Бартольда (там же).
5 Бумага от 25 февраля (Государственный исторический архив Ленинградской
области).
6 Подпись его на этом документе представляет ужасные каракули.
7 Ср.: В. Бартольд. Материалы, IV, стр. 119, прим. 4. Вероятно, в связи
с этим декан от имени Тантави передает для библиотеки Университета 27 февраля
1861 г. 18 экземпляров его «Traité».
8 Расчет произведен, вероятно, по университетскому окладу; как видно из
формуляра, по Министерству иностранных дел он получал 1714 рублей и квартиру.
9 Такова дата в официальных документах Факультета и Университета, на основании
которых она приводится в ряде русских и арабских источников (В. Бартольд.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
277
Тантави не был одинок: из формуляра мы узнаем, что его жена
называлась Умм Хасан; со слов Готвальда передается, что она была родом из
Египта.1 С ней связана одна легенда, проверить которую мие не удалось.
Когда дипломат Н. Мухин, ученик Тантави по Каиру, в конце 40-х годов
получил назначение генеральным консулом в Адрианополе, то он приезжал
в Москву посоветоваться с известным славистом О. Бодянским; в беседе он,
между прочим, рассказал ему одну историю, 'настолько сильно поразившую
московского профессора, что тот счел нужным занести ее в свой дневник.2
Мухин рассказал, что во время своего «путешествия» в Египте он встретил
одного ученого шейха и предложил ему переселиться преподавателем
в Россию. Тот согласился, (переселение произошло, и теперь он состоит
профессором арабского языка в С.-Петербурге. Переезд совершился не
сразу, и шейх мог к нему подготовиться: он купил «в своем племени»
невольницу, послал ее для образования в Париж и потом на «ей женился.
Хотя имя этого шейха в рассказе Мухина нигде не называется, но ясно,
что речь идет о Тантави. Подтверждения рассказа ib каких бы то ни было
источниках мне найти не удалось, но, по-видимому, его приходится отнести
на долю фантазии Мухина в такой же мере, как сообщение Савельева
о европейцах, слушавших лекции Тантави в ал-Азхаре. Жена умерла
раньше Шейха, оставив после себя сына Ахмеда, родившегося 19 мая
1850 г.3 В 1860 г. (17 октября) Тантави хлопочет о принятии его на
казенное содержание в одну из гимназий; доводом выставляется болезнь
отца и отсутствие матери.4 По распоряжению попечителя (19 ноября)
Ахмед Тантави зачисляется кандидатом в Ларинскую гимназию; после
смерти отца декан Факультета (19 декабря 1861 г.) возбуждает
ходатайство о сохранении за Ахмедом Тантави пенсии. Он находится под
официальной опекой профессора К. А. Коссовича, который в 1870 г. от его имени
предлагает библиотеке С.-Петербургского университета приобрести
собрание рукописей Тантави; отзыв о коллекции был дан В. Ф. Гиргасом,0
и рукописи, как известно, были приобретены в том же 1871 г.6 Молодой
Тантави навсегда остается в России; в «Деле» Университета мы находим
прошение от 30 сентября 1872 г. в правление «турецкого подданного
Материалы, IV, стр. 119; Н. Веселовский. Список, стр. 23; И. К р а ч к о в с к и и,
RAAD, IV, 1924, стр. 563; аз-3ахра\ I, 1343, стр. 428; И. Ю. Крачковский, El,
IV, стр. 709). На могиле указано 27 октября, как было отмечено в начале.
1 Готвальд (цитата у А. Теймура, RAAD, IV, 1924, стр. 391) называет ее еще
à^^is» (== ши'итка или из рода 'Алй).
2 И. Ф. Павловский. Осип Максимович Бодянский в его дневнике 1849—
1850 гг. Русская старина, 1888, № 11, стр. 415.
3 Дата в формуляре Тантави.
4 Последнее обстоятельство опровергает сообщение Готвальда о том, что жена
Тантави умерла после него (А. Т е й м у р, RAAD, IV, 1924, стр. 391).
5 Сохранился в бумагах Факультета восточных языков и помечен 18 января 1871 г.,
входящ. № 4. Ср. мою статью: В. Ф. Гиргас, ЗКВ, III, 1928, стр. 81.
6 См.: Indices, стр. 5.

278
Русские и зарубежные востоковеды
Ахмеда Аядовича Тантави» о выдаче ему формулярного списка отца для
(представления .в С.-Петербургскую управу благочиния при принятии
присяги на подданство России. В 80-х годах его уже нет в живых: ]
23 апреля 1886 г. «опекун надворный советник Николай Петрович
Соловьев» подает в правление Университета прошение о выдаче ему
свидетельства о присяге профессора Тантави для представления в
Правительствующий Сенат при утверждении в дворянском звании внучки его Елены,
определяемой в дворянский приют.2 Таким образом, внучка Шейха
Тантави уже христианка; с этим лаконичным документом теряются в России
следы рода, уходящего своими корнями в страну пирамид.
В науке имя Шейха Тантави не должно затеряться: если теперь мы
не можем принять без оговорок даже вывод Григорьева о том, что его
преподавание не оставило следов в России, вспоминая про роль Тантави
в финском востоковедении, то неоценимой его заслугой перед второй
родиной является тщательно и с любовью составленное собрание восточных
рукописей, которое перешло в библиотеку С.-Петербургского университета.
Это собрание дает нам возможность осветить другую сторону его
биографии— его научно-литературную деятельность. Когда Савельев в 1840 г.
. говорил, что «имя его известно всем, кто только занимается арабским
языком, хотя он ничего не писал», то он не подозревал, что уже в это
время у Шейха насчитывалось не меньше пятнадцати работ,
распространявшихся по традиции того времени в рукописях.3 За время пребывания
в России к ним прибавилось еще столько же и ряд напечатанных трудов
преимущественно на французском языке.
Для полной характеристики его научно-литературного наследия
необходим, конечно, не только полный разбор его собрания рукописей, но и
ряд изысканий на родине Шейха и в Гельсингфорсе. Сомневаясь в
возможности для меня когда-либо предпринять эти изыскания, я
ограничиваюсь лишь тем материалом, который оказался доступным мне в
Ленинграде.
ГЛАВА III
СОЧИНЕНИЯ ТАНТАВИ
Тантави, родившийся в 1810 г., был сверстником большинства главных
деятелей возрождения арабской литературы XIX в.4 Его работа пошла,
однако, по другой линии, чем его знаменитых современников; он остался
1 Готвальд говорит, что в его времена могила молодого Тантави и его матери были
известны на мусульманском кладбище (А. Т е й м у р, RAAD, IV, 1924, стр. 391);
теперь сохранились следы только могилы самого Тантави.
2 Прошение в «Деле» Тантави.
3 В письме, опубликованном Ступиным, Тантави, как мы видели, счел нужным
назвать определенно только пять крупнейших [см. выше, стр. 262—263].
4 Н. ал-Йазиджй родился в 1800 г., Р. ат-Тахтавй— в 1801 г., А. Ф. aai-
Шидйак — в 1804 г., Б. ал-Бустанй— в 1819 г.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
279
в стороне от общего движения, не приняв в нем участия и не оказав
влияния на его развитие. Известная нам теперь его биография без труда
объясняет это обстоятельство.
В противоположность большинству деятелей, происходивших из Сирии,
Тантави был питомцем ал-Азхара, где наиболее прочно и устойчиво
сохранялась схоластическая традиция, в которой исключительно он и
воспитывался. Из ал-Азхара вышел, правда, и Рифа'а ат-Тахтавй, один из
основных участников нового движения в Египте, но он прожил много лет
во Франции, откуда и вынес новые идеи. От круга газетных деятелей той
эпохи, группировавшихся с 1828 г. около первой газеты, к которым
примкнул Рифа'а по возвращении из Франции, Тантави стоял тоже далеко.
Неизвестно, конечно, как сложилась бы его дальнейшая жизнь, но уже
30 лет он оказался в России и скоро был оторван от непосредственного
духовного общения со своей родиной. Между тем новые течения в
литературе стали сказываться сколько-нибудь ощутительно только в 50—60-х
годах, почти одновременно с болезнью Тантави; только тогда окончательно
сформировалась литературно-публицистическая деятельность и ал-Бустанй,
и аш-Шидйака, и египетской школы. Тантави тогда был уже настолько
отрезан от живых связей с родиной, что даже египетские ученые,
делегированные на конгресс ориенталистов в Стокгольме в 1889 г., не знали о его
смерти, последовавшей за 28 лет до этого.1 Между тем как раз к первым
10—15 годам пребывания в России относится расцвет его деятельности и
составление лучшего литературного произведения — «Описания России».
Уцелевшее в двух рукописях-автографах, оно, по-видимому, не проникло на
Восток дальше Стамбула и не было известно его землякам. По новизне
сюжета и живости изложения, хотя и написанное в строго классическом
стиле, оно могло бы занять не последнее место в новой арабской
литературе.
Считать Тантави целиком представителем традиционной школы
было бы несправедливо еще в связи с другой чертой его работ. Эта черта,
выгодно отличающая его от новых деятелей, окончательно оформилась тоже
после переезда в Россию, хотя основания для нее были заложены в Египте.
Это — некоторый научный интерес и соответственный подход к родному
языку и его памятникам. В противоположность другим деятелям
литературы, проходившим преимущественно через школу миссионеров,
американских или французско-итальянских, Тантави рано столкнулся с
европейскими ориенталистами, что не могло пройти бесследно для его, несомненно,
живого и восприимчивого ума. Известно, какое впечатление производил
своими приемами и методом Лэн (Е. W. Lane) на его сотрудника
И. ад-Дасукй.2 Тантави был товарищем и приятелем ад-Дасукй, принимал
близкое участие в работе Лэна над переводом «1001 ночи»,3 но ближе
1 См. выше, стр. 269—270.
2 См. выше, стр. 242—243.
3 См. выше, стр. 250.

280
Русские и зарубежные востоковеды
всего сошелся с французскими учеными и характерно, что уже первый из
его учеников Френель писал, что это «быть может, единственный
представитель Востока, серьезно преданный восстановлению памятников древней
литературы».1 Этому общению Тантави, вероятно, и обязан своим складом
и некоторым представлением о методах европейской филологии. В
петербургском периоде его интересы окончательно закрепляются: здесь мы
видим совершенно недоступное его современникам внимание к текстуальной
критике и столь же редкое для арабского ученого стремление к анализу не
только литературного языка, но и диалекта. В эту сторону направляют его
интерес и педагогические занятия, для которых необходимы
соответствующие пособия. Подготовке их Тантави посвящает немало труда, пытаясь их
продолжить даже тогда, когда болезнь почти лишает его владения руками.
Переезд в Петербург является не только внешним этапом в жизни
Тантави; он дает возможность разбить известные нам его произведения на две
группы — каирскую и петербургскую. Установить сколько-нибудь ближе
хронологический порядок внутри этих групп крайне затруднительно»
Едва ли не большинство сочинений нам известно только по названию;
далеко не во всех известных непосредственно имеются какие-нибудь даты.
Писать начал Тантави рано, как и большинство арабов, проходивших
школу. Провести здесь границу между учебными работами и попытками
самостоятельного «сочинительства» почти невозможно. Также невозможно
установить интерес к какой-нибудь определенной области. Школьная
подражательность делает свое дело: и переписываются и сочиняются трактаты
по самым разнообразным областям. Шестнадцатилетний Тантави в ал-
Азхаре копирует ряд астрономических трактатов.2 Восемнадцати лет, еще
в школе, он уже «сочиняет» в традиционном стиле заключение к
грамматическому трактату Ибн Хишама.3 Проводя после смерти отца два трудных
года в Танте, он составляет комментарий к своему собственному
дидактическому стихотворению по наследственному праву,4 хотя в автобиографии
и пишет, что к вопросам права никогда не имел склонности.5 В том же
возрасте 19—20 лет он составляет супракомментарий на трактат по метрике.6
Установить какую-нибудь связующую нить в этих разнообразных темах,
по существу, конечно, невозможно. Молодая подражательность здесь
играет главную роль, всякую самостоятельность заменяет школьная
традиция. Все те дисциплины, которые изучаются, находят свое отражение как
в переписанных рукописях, так и в попытках самостоятельного
«творчества». На первом плане стоят, конечно, принятые в школе как учебные
руководства трактаты, в особенности если они принадлежат непосредствен-
1 См. выше, стр. 249.
2 Материалы, стр. 95, № 1, VI—VIL
3 Материалы, стр. 95, № 1, V.
4 Материалы, стр. 96—97, № 2.
5 См. выше, стр. 244.
6 Материалы, стр. 97—98, № 3.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
287
ным учителям. В смысле формы не всегда преобладают самостоятельные
сочинения; гораздо чаще работа получает вид комментария — шарх, супра-
комментария — хашийа, дополнений — талик или такййд, заключения —
хатм, переложения в стихи — назм, и т. д.
В произведениях Тантави за первый период мы встречаем
представленными почти в одинаковой мере и догматику, и науки словесные, которые
со временем вытесняют все остальное. Здесь еще соблюдается школьная
пропорция. По догматике нам известен один самостоятельный трактат и
четыре обработки чужих произведений.
1. j^Ä.ycj\ ^Ь ^à jo^Jl Ä^* «Удовлетворенность ученика в науке
единобожия». Сведения об этом сочинении в стихах имеются в Египте
в семье ас-Сакка.1
2. oMääJI ^s ^j^pt^i XJUo) ^l* ^LJoIa. «Супракомментарий на трактат
ал-Баджурй о догматах». Рукопись этого сочинения имеется в Каире
в библиотеке Мухаммеда ал-Анбабй; переписанное рукой Тантави
послание ал-Баджурй хранится в семье ас-Сакка с его двустишием в похвалу
этого произведения.2 Это сочинение упоминает А. Теймур;3 в основе
его лежит трактат учителя Тантави.4
3. ^2-*~-И wxM£aJ\ 2 A.^-XJi ^àaXJI ^ift à>^U» «Супракомментарий к
высокому подарку и суннитским догматам». Рукопись сохранилась в
библиотеке сАбд ал-Мустй ас-Сакка.5 В основе лежит комментарий Ибра-
хйма ас-Сакка, одного из учителей Тантави,6 на дидактическое
стихотворение Мухаммеда Булайха. Сочинение упоминает А. Теймур.7
4. j^UäJI ^k ^J^XccJl ^^xJ\ Х^кЛио jà «Комментарий на
стихотворение шейха ас-Салмунй о догматах». Сочинение, написанное в
рифмованной прозе, упоминают А. Теймур8 и «аз-Захра»;9 других сведений о нем
мне не удалось найти.
5. ^iUüJ w\3UäJI ^s oj*y*)\ ^Xx) ^l* ^X^- «Заключение на текст
„Жемчужины о догматах" ал-Лаканй». Сочинение, как неоконченное, упомрг-
нает «аз-Захра»10 на основании сведений в семье ас-Сакка. Основной
трактат ал-Лаканй (ум. в 1041/1631 г.) представляет собой очень
популярное дидактическое сочинение в стихах, чаще известное под
названием «Жемчужины единобожия» ^x^a^-XJl ьу*^. На него существуют
1 Аз-Захра, I, 1343, стр. 426, № 15.
2 Там же, стр. 424, № 2.
3 RAAD, IV, 1924, стр. 388.
4 Ср.: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 487, № 2. Об авторе была речь вьпле.
стр. 241.
5 Аз-Захра, I, 1343, стр. 424, № 1
6 О нем см. выше, стр. 241—242.
7 RAAD, IV, 1924, стр. 388.
8 Там же.
9 Аз-Захра, I, 1343, стр. 424, № 3
10 Там же, стр. 426, № 17.

282
Русские и зарубежные востоковеды
глоссы И. ал-Баджурй,1 чем и объясняется, вероятно, интерес Тантави
к этому произведению.
Приблизительно таково же количество сочинений Тантави за каирский
период, относящихся к грамматике. Среди них были, вероятно, и
самостоятельные трактаты; по крайней мере в письме, перевод которого был
опубликован Н. Ступиным,2 Тантави говорит о своей
6. Грамматике, оставленной им в Каире у ал-азхарских учеников. Ни
одно из сочинений, сведения о которых у нас имеются, не может быть
с нею отождествлено, так как все они представляют обработку чужих
произведений. Обработки эти относятся одинаково и к более старым и
более новым трактатам.
7. ^iUJjJi ^Jo^i* ^ki «Стихотворное переложение трактата по
флексии аз-Занджанй».3 Оно сохранилось в рукописи-автографе библиотеки
Ленинградского университета, датированной 1255/1839 г.4 Едва ли эту
дату надо считать годом сочинения: по всей вероятности, оно было
составлено раньше. Этот самый трактат был обработан Тантави еще
в другом виде:
8. ^iUJjJl 3L^iôL^ «Супракомментарий на аз-Занджанй». Помимо
автобиографии,5 он по другим источникам упоминается А. Теймуром° и «аз-
Захра».7 Одним из самых ранних произведений Тантави в этой области,
которое до нас дошло, является
9. eLuXA ^У „k£J\ - *.ib ^lft ^.XrL «Заключительная часть
комментария к грамматическому трактату Ибн-Хишама».8 Сохранившееся
в рукописи-автографе университетской библиотеки произведение
датируется 2 шасбана 1243 г. (= 18 февраля 1828 г.),9 когда Тантави было
18 лет, и, вероятно, относится еще ко времени его обучения в ал-Азхаре
до смерти отца, заставившей его переехать в Танту. Известна еще и
вторая рукопись этого сочинения в Мюнхене,10 скопированная в 1255/1839 г.
неким ^lkstkJl ^Л-^о, переписчиком другого сочинения Тантави ^ibU.
£^Jà>U ^J.*, сохранившегося там же.11 В Мюнхен рукописи попали, вероятно,
1 С. Brockelmann. GAL, II, стр. 316—317.
2 См. выше, стр. 263.
3 Ум. 655/1257 г. (С. Brockelmann. GAL, I, стр. 283, № 16).
4 См.: Материалы, стр. 99, № 5. Эту рукопись упоминают (Indices» (стр. 29);
И. Крачковский (RAAD, IV, 1924, стр. 563); аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 6.
5 А, СТр. 53, 8 9.
6 RAAD, IV, 1924, стр. 388.
7 Аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 5.
8 Об авторе основного труда (ум. в 761/1360 г.) см.: С. Brockelmann. GAL,
II, стр. 23.
9 См.: Материалы, стр. 95, № 1, V. Ср.: «Indices», стр. 31.
10 J. А и m е г. Die arabischen Handschriften der К. Hof- und Staatsbibliothek in
München. München, 1866, стр. 332, № 743.
11 Там же, стр. 313, № 687. О сочинении см. ниже, № 13.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
283
от доктора Прунера, занимавшегося с Тантави в Египте.1 Известно это
сочинение и на родине Тантави: его упоминает «аз-Захра»2 со слов ас-
Сакка. Обработке сочинения более позднего периода посвящена работа:
10. iT^AjMl ~yà ^i, OIj^IlS «Добавления к комментарию ал-Азхарййи».
Университетский экземпляр-автограф, датированный 1253/1837 г.,3
временем преподавания Тантави в ал-Азхаре. В основе лежит популярный
в ал-Азхаре грамматический трактат Халида ал-Азхарй4 с комментарием
к нему Хасана ал-сАттара, который был учителем Тантави.5 Вероятно
то же самое сочинение имеет в виду А. Теймур6 под названием X^l^
io vaj\J\ - ^ <J.*. Другой экземпляр принадлежит в Египте фамилии ас-
Сакка.7
В области реторики мы находимся в таком же положении, как и
грамматики. В названном письме Тантави упоминается
11. Реторика, оставленная им у ал-азхарских учеников. Между тем
все четыре известных нам произведения Тантави в этой области
посвящены обработке одного трактата другого автора. Сочинение это —
известное 3ojJLsL«.,uJl dL^k^Jl «Самаркандское стихотворение»,8 популярное
до последнего времени в мусульманских школах. С именем Тантави
связаны следующие обработки его:
12. ^олЛэ-^^wJ ^ki «Стихотворная обработка», известна по упоминанию
у восточных биографов Тантави.9
13. ÄjjJLd\..«..uJ £jio «Комментарий на Самаркандйю». В таком виде
заглавие приводит А. Теймур10 и «аз-Захра»,11 где указывается на
существование рукописи в семье ас-Са;<ка. Вероятно, то же самое сочинение
сохранилось в Мюнхене в рукописи 1255/1839 г., переписанной ^£и^*>
^Lkstkll, где оно называется ьл^лХ* ^* i^iôL*..12 Не исключена, однако,
возможность, что в ней приходится видеть одну из двух остающихся
обработок. Обе они не носят, впрочем, самостоятельного характера и
в единственном упоминающем их источнике объединяются названием
<5^а-> — ,5-JLäS приписки.
1 См. выше, стр. 252.
2 Аз-Захра, I, 1343, стр. 426, № 16.
3 Материалы, стр. 98'—99, № 4. Эту рукопись упоминают «Indices» (стр. 26) и
И. Ю. Крачковский (RAAD, IV, 1924, стр. 563).
4 Ум. в 905/1499 г. (С. В roc k el mann. GAL, II, стр. 27, № 16).
5 См. выше, стр. 241.
6 RAAD, IV, 1924, стр. 388.
7 Аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 4.
8 Составлено около 888/1483 г. Ср.: С. Brockelmann. GAL, И, стр. 194, № 7.
9 А. Теймур, RAAD, IV, стр. 388; аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 7.
10 Там же, стр. 388.
11 Там же, стр. 425, № 8.
12 А и m е г, ук. соч., стр. 313, № 687. Ср.: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 194.
№ 7, в конце.

284
Русские и зарубежные востоковеды
14. Xj^ü>j*-mJ\ ^s. ^^ä^JI ло-iôU. <5^bô' «Приписка к супракоммента-
рию ал-Баджурй на ас-Самаркандйю». Это произведение известно только
по упоминанию в «аз-Захра»,1 где оно перечисляется в ряду других
заметок Тантави к учебникам, употребляемым в ал-Азхаре. Ал-Баджурй
был его учителем, и внимание Тантави к его произведениям понятно:
нам уже известно, что Тантави подверг такой же обработке и сочинение
ал-Баджурй по догматике.2 Характер простых дополнений носила, вероятно,
и следующая обработка Тантави:
15. о{^\
g i^^by^vwJl ^s. ^j^L^Jl ry*à ^* yï^^ ä^üU*. jj>Jl*S
«Добавления к супракомментарию ал-Амйра на комментарий ал-Малавй на ас-
Самаркандйю по реторике».3 Эта обработка упоминается тоже только
«аз-Захра»4 со слов ас-Сакка.
По метрике у Тантави известны два сочинения: одно
самостоятельное, другое характера обычного комментария. Первое носит название:
16. lj-äJI ^yo fJii J, ч-л-^ J^,JJ «Приятное волнение в нанизывании
арабских метров». Начало его сохранилось в Египте;5 из него видно,
что сочинено оно было по просьбе друга Тантави — Мухаммеда Кутта,
с которым приходится неоднократно сталкиваться в его биографии.6
По своему назначению оно должно было служить учебником по образцу
многочисленных трактатов о метрике в предшествующих поколениях.
По всей вероятности, в нем нужно видеть ту «пиитику», которую
упоминает среди своих сочинений Тантави в письме, опубликованном Сту-
пиным. Поэтикой скорее, конечно, можно было бы назвать çj.x.J\ ^.Is,
но сочинений Тантави в этой области мы не знаем, и возможно, что при
слабом владении русским языком в самом начале его пребывания в
России он еще не разбирался в точном значении этого термина, почему он
и появился в переводе его письма.
17. ^ljjJl^ J^r*"^ С5-**^ С5* е5^1 A^iôU* «Супракомментарий на
стихотворный трактат по наукам просодии и рифм». Сохранился он в универси-т
тетской рукописи, скопированной в 1255/1839 г. по оригиналу,
законченному в зу-л-хиджже 1245 г. (май—июнь 1830 г.).7 Рукопись очень важна
рядом приписок Тантави, дающих ценный материал для биографии.
Выясняется, что составление комментария относится к периоду жизни Тантави
1 Аз-Захра, I, 1343, стр. 426, № 20.
2 См. выше, № 2.
3 Оба упоминаемых автора относятся к XVIII в.: ал-Малавй ум. в 1181/1767 г.,
Мухаммед ал-Амйр кончил свой супракомментарий около 1185/1771 г. (С.
Brockelmann. GAL, II, стр. 194, № 7, 1,4 и5Ь
4 Аз-Захра, I, стр. 426, № 19.
5 Там же, 1343, стр. 426, № 14.
6 См. выше, стр. 243.
7 Материалы, стр. 97—98, № 3. Автор основного сочинения Ахмед ибн 'Аббад
ал-Каннай, ум. в 858/1454 г.; рукописи его и других комментариев на него в Европе
известны. См.: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 27, № 15.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
285
после смерти отца, в Танте, периоду особенно тяжелому, как известно по
его автобиографии, что подтверждается словами в конце сочинения. Оно
было закончено в зу-л-хиджже 1245 г., т. е. почти через два года после
того, как Тантави получил иджазу от своего шейха в Танте ал-Кунавй,
которая относится к 20 мухаррама 1244 г. (3 августа 1828 г.).1 Вторая
важная дата — окончание переписки основного текста: она устанавливает
время пребывания Тантави в карантине в Стамбуле во время его
путешествия в Россию 28 апреля 1840 г. Эта дата подтверждается и описанием
его путешествия, по которому он покинул Стамбул 23 апреля старого
стиля.2 Известно это сочинение Тантави в Египте,3 очевидно независимо
от нашей рукописи.4 Из него мы узнаем, между прочим, о существовании
другой работы Тантави, посвященной тому же произведению:
18. ^slyUl^ J?5y*^\ С5«^* ^J* ^^ ijfr^*-* «Добавление к трактату по
наукам просодии и рифм». В предисловии к предшествующей работе5
Тантави говорит, что еще до нее он сделал выборки из того же
трактата, объединив их в тпа*лик, который был затем заброшен и забыт. Так
как предшествующее сочинение относится к 1245/1830 г., то весьма
возможно, что та*лйк был составлен еще во время учения Тантави в ал-
Азхаре.
К каирскому периоду относятся сочинения Тантави и по таким
областям, к которым он, по собственному заявлению, впоследствии не
чувствовал никакого влечения. На них приходится смотреть, конечно, главным
образом как на ученические упражнения, тем более, что они являются
едва ли не самыми ранними из известных нам произведений.
19. v_->L~i.\ О) vJjL^JI ^ ^i.1 ^s> <^\^\ ^^t'JLXso «Предел желаний об
алгебре, наследстве и счислении». Это — дидактическое стихотворение
размером раджазу посвященное преимущественно вопросам наследственного
права, близко связанного в практике со сложными математическими
расчетами. В предисловии к комментарию самого Тантави, в котором оно
до нас дошло,6 сочинение названо просто ^_jU*!.\ ^ *JL>^\ е^1* ^ô i^kJU
j.^4-1 у Оно сохранилось как основа в другом его произведении:
20. v-jI^I^j^-X-L* ,J* l-jUJ^JI ^^L&a «Стремление умов к пределу
желаний». Рукопись этого комментария сохранилась в университетской
библиотеке.7 Из нее выясняется, что сочинение и рукопись-автограф
относятся к тому же мрачному периоду жизни в Танте; о мрачном
настроении говорят фразы в предисловии. Сочинение было написано по просьбе
1 См. выше, стр. 244.
2 См. выше, стр. 257.
3 А. Т е й м у р, RAAD, IV, стр. 389.
4 Ее упоминают: Indices, стр. 39; И. Крачковский, RAAD, IV, стр. 563;
аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 9.
5 Текст см.: Материалы, стр. 97—98, № 3.
6 Материалы, стр. 96—97, № 2.
7 Материалы, № 2.

286
Русские и зарубежные востоковеды
одного из друзей, и «я взялся за это, — говорит Тантави, — несмотря
на замутнение состояния и ясность страданий и столкновение с
превратностями, точно я мяч, кидаемый толчками времени...» Сочинение
закончено начерно 10 мухаррама 1245 г. (12 июля 1829 г.), переписано 7 рабй? I
(6 сентября).1
К числу произведений Тантави за этот период, известных нам только
по заглавию, относится:
21. jlksUJ O^JL^Jl i^iôL*. <5-Jlsö «Добавления к супракомментарию ал-
сАттара на трактаты». Упоминает его только «аз-Захра»2 со слов ас-Сак;<а
среди различных тпс£ликов Тантави на принятые в ал-Азхаре учебники*
Ал-сАттар был учителем Тантави, и понятно, что он работал над его
«курсами» так же, как и над курсами ал-Баджурй, с которыми
приходилось встречаться выше. О каком именно произведении ал-сАттара идет
речь, данных нет.
Два остающихся произведения Тантави из каирского периода
представляют уже как бы переход к его работам петербургского периода. Первое
из них:
22. «О происхождении собственных имен людей и лошадей знаменитых
пород». Под таким названием упоминает его Тантави в письме,
опубликованном Ступиным, говоря при этом, что «это последнее сочинение,
разделенное на две части и составленное по азбучному порядку, находится»
у него. Никаких следов его в материалах, сохранившихся в
университетской библиотеке, не имеется, но существование работы не подлежит
сомнению. По всей вероятности, оно, или по крайней мере вторая часть его,
было внушено Тантави его учеником доктором Перроном, который и
опубликовал «Nobiliaire des chevaux arabes d'après le Cheikh Mohammed
Ayâd Tantah».3 Это сочинение вошло в соответствующую область
европейской науки благодаря работе Перрона и упоминается в исследованиях
Хаммера4 и Мерсье.5 Где сохранилась рукопись этого произведения
Тантави, неизвестно; возможно, что она была передана Перрону уже после
переселения Тантави в Россию.
В том же неоднократно упоминавшемся письме Тантави, которое
опубликовано Ступиным, он среди самостоятельных произведений называет:
23. «Собрание стихотворений». Неизвестно, были ли
стихотворения Тантави объединены в один диван; во всяком случае,
1 Рукопись упоминают: Indices, стр. 42; И. Ю. Крачковский, RAAD, IV, стр. 563;
аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 10.
2 Аз-Захра, I, 1343, стр. 426, № 18.
3 К сожалению, оно известно мне только по ссылке в работе: L. Mercier. La
chasse et les sports chez les arabes. Paris, 1927, стр. 238. Нет упоминаний о нем и
в предисловии к новой работе Леви делла Вида (G. Levi délia Vida. Les «livres
des chevaux» de Hisâm ibn al-Kalbî et Muhammad ibn al A'râbï. Leyde, 1928).
4 Hammer. Das Pferd bei den Arabern. Wien, 1856, стр. 14, № 85.
5 См. еще его: L. Mercier. La parure des cavaliers et l'insigne des preux. Paris,
1924, стр. 427.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
287
никаких следов этого до сих пор не обнаружено, но
отдельные его произведения нам известны хорошо и в довольно большом
количестве. Конечно, к ним не следует относить его многочисленных
переложений в стихи школьных руководств — прием вообще излюбленный
арабскими учеными всех времен. По форме его произведения распадаются на
традиционные большие ложноклассические оды или элегии и мелкие
стихотворения. Первые Тантави сочинял усиленно и на своей родине, как
можно видеть из его оды в честь своего учителя ал-Баджурй,1 и особенно
интенсивно после переезда ib Россию по случаю различных событий
придворной жизни. О них можно судить как по одной изданной оде,2 так и по
многочисленным образцам, сохранившимся в университетских материалах3
или Турецком кабинете Екатерининского дворца в Детском Селе. Как и
другие литераторы, Тантави прибегает в стихах ко всяким ухищрениям
с целью проявить свое искусство во владении языком и стихом.
Хронограммы встречаются почти во всех этих произведениях; образцом особого
искусства может служить ода в честь султана 'Абд ал-Меджйда с
двойным акростихом.4 Мелкие стихотворения Тантави рассыпаны в особенно
большом количестве в его «Описании России»; они носят уже более легкий
и непринужденный характер, очень часто бывают не лишены остроумия.
Наряду со строго классическими образцами Тантави не чуждался новых
форм: в его руководстве им помещено больше 40 мелких стихотворений,
подражающих полународной форме маувалей.5 Довольно часто он прибегал
и к другим видам строфической поэзии.
По примеру стихов к обоим периодам деятельности Тантави мы должны
отнести его
24. Письма.6 От первого периода у нас не имеется образцов, но,
вероятно, и потребность в переписке у Тантави тогда не так сильно
ощущалась. В начале петербургской жизни Тантави, несомненно, часто прибегал
к этому средству общения со своей родиной, главным образом с
товарищами. Образцы высокого эпистолярного стиля этого рода он сам сохранил
нам в своем руководстве. Среди корреспондентов мы встречаем ряд его
близких друзей: и Тэхтавй, и Кутта, и ад-Дасукй. Известен нам и другой
ряд его писем, не столько уже литературных с целью блеснуть своим сти-
1 См. выше, стр. 241.
2 Traité, в начале (страницы без нумерации). Рукопись сохранилась в
университетской библиотеке (см.: Материалы, стр. 100, № 6, XVIII).
3 См. особенно: Материалы, стр. 101 —103, № 8.
4 Описание России, С, стр. 3; Л, л. 3 а. Первые буквы первых полустиший дают
слова ^1^*- j^a^Jl vA-^s ^lkLc^Jl Ь\.иаа-; первые буквы вторых полустиший — <aXä.
5 Traité, стр. 176—198. Оригинал сохранился в библиотеке Университета (см.:
Материалы, стр. 100, № 6, XIX).
а Свод и общая характеристика всего известного мне в этой области материала
даны в обзоре источников для биографии Тантави; сведения, доставляемые им,
использованы в соответствующих отделах.

288
Русские и зарубежные востоковеды
лем, сколько деловых и дружеских. Образцом их могут служить два письма
к Валлину, хранящихся ib гельсингфорской университетской библиотеке, и
одно письмо И. Ф. Готвальду в библиотеке Казанского университета.1 Не
приходится, конечно, добавлять, насколько ценный биографический
материал дают и те, и другие. Но и в литературном отношении первые
представляют интересный образчик высокого арабского стиля в средине
прошлого века. К концу его жизни, вероятно в связи с болезнью, этот
источник иачинает иссякать.
Как бы преддверием к петербургскому периоду жизни служит его
25. Автобиография. Происхождение ее нам ясно; она была написана
для Френа, вероятно, чтобы служить ему в качестве curriculum vitae при
каком-нибудь отзыве о египетском Шейхе. По заключительной фразе
нетрудно видеть, что о«а была составлена вскоре после появления в России.
Где находился ее оригинал — не известно: среди университетских
материалов сохранился только один листок с незначительным черновым наброском,
по-видимому первоначальной краткой редакции.2 Главное отличие ее от
последующей ib отсутствии определенных указаний на те сочинения,
которые изучались или толковались Тантави; не исключена возможность,
что это было дополнено по совету Френа. На основании обеих редакций
автобиография приведена мной в .приложении.
Доступной науке автобиография Тантави стала благодаря изданию
Козегартена; 3 она была получена им от Френа, вероятно, в связи с тем
повышением интереса к личности Тантави в Европе, который стал
чувствоваться с выходом около этого времени в свет его «Traité de la langue arabe
vulgaire» (1848). Козегартен дал и перевод автобиографии; некоторые
неясные ему обороты по его просьбе были расшифрованы самим Тантави.
Еще важнее оказались поправки Готвальда; 4 будучи в это время уже в
Казани, он мог идентифицировать почти все сочинения, .которые Тантави
указывал как руководства, принятые в ал-Азхаре. Автобиография, таким
образом, вызвала несомненный интерес в науке: Григорьев имел основание
назвать ее «самым любопытным произведением ученого Шейха».5 Она
привлекалась в качестве источника неоднократно, когда шла речь о
культурной жизни мусульман в средине XIX в., в частности о преподавании
в ал-Азхаре.6 Для биографии Тантави она сохраняет всю силу основного
документа и теперь,7 как можно было видеть при характеристике египет-
1 О них было упомянуто мной в RAAD (IV, стр. 563) и с моих слов в «аз-Захра»
(I, 1343, стр. 426, № 21).
2 Материалы, стр. 98, № 3, л. 66 а.
3 WZKM, VII, 1850, стр. 43—63, 197—200.
4 ZDMG, IV, 1850, стр. 243—248.
5 В. В. Григорьев. Университет, стр. 253.
6 См. например, у меня в статье: В. Ф. Гиргас. ЗКВ, III, 1928, стр. 67—68.
7 Арабским биографам (Теймуру и автору статьи в «аз-Захра») она осталась
неизвестной; в арабской печати о ней было упомянуто мной в RAAD (IV, стр. 562) и с моих
слов в «Аз-Захра» (I, 1343, стр. 426—427, № 22).

Шейх Тантави (1810—1861).

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
289
ского периода его жизни.1 С литературной точки зрения эта работа
Тантави представляет тоже известный интерес как своеобразный и редкий
в арабской письменности образчик автобиографии.2 Можно пожалеть, что
юна столь лаконична и доводит изложение только до 1840 г. Полное пред-*
ставление о переезде Тантави в Россию и впечатлении, произведенном на
него новой страной, мы получаем благодаря другому его произведению:
26. 1^*л>^ >)Ь jUiLb Ц^1 ii.sti* «Подарок смышленым с сообщениями
про страну российскую».3 Оно является несомненно самым крупным
литературным произведением Тантави. Сочиненное незадолго до 1266/1850 г.,
оно было посвящено турецкому султану 'Абд ал-Маджйду (1839—1861)
и сохранилось ib двух рукописях. Первая, признанная за автограф
открывшим ее немецким ученым Решером,4 находится в одной из стамбульских
мечетей. Весьма возможно, что эта рукопись — тот самый экземпляр,
который был поднесен султану и затем уже попал в мечеть. Летом 1927 г.
я имел возможность получить копию с этой рукописи и дать о ней
предварительное сообщение.5 Уже после этого осенью 1928 г. была обнаружена
вторая рукопись в Ленинграде. Буквы I. N., вытесненные на ее переплете,
дают повод предполагать, что она принадлежала Селиму (=Иринею) Но-
фалю, преемнику Тантави по преподаванию в Учебном отделении
Министерства иностранных дел. Рукопись представляет автограф —
по-видимому, черновой экземпляр самого Тантави.6
Уже из сухого перечня глав7 мы получаем ясное представление о всей
важности этого памятника в биографическом, литературном и культурно-
историческом отношениях. Отсюда мы узнаем полный и подробный
маршрут Тантави из Каира в С.-Петербург с описанием всего им виденного, но,
помимо этого, так как работа закончена уже после 10-летнего пребывания
в России, узнаем и некоторые дальнейшие подробности о его жизни за этот
период. Большая наблюдательность и любознательность помогают ему
•сообщить немало интересных и теперь подробностей из бытовой жизни
России в 50-х годах и топографии Петербурга в то время. С литературной
точки зрения это сочинение Тантави говорит о расцвете его таланта и
открывает заложенные в нем возможности. Написанное строго классическим
языком, оно, тем не менее, не лишено известной легкости и изящества;
1 Биографическое значение памятника вкратце обрисовано мной в отделе об
источниках настоящей работы.
2 И классической арабской литературе эта форма мало свойственна. Ср. то, что мною
сказано по поводу автобиографии Усамы (Усама ибн Мункыз. Книга назидания. Пгр.,
1922, стр. 18—19).
3 О биографическом значении памятника речь была в вводной главе.
4 Zeitschrift für Semitistik, III, 1924, стр. 252.
5 И. Ю. Крачковский. Неизвестное сочинение Шейха ^Тантави. ДАН, В, 1927,
.стр. 181—186 [= настоящее издание, т. I, стр. 166—170].
6 Подробности в моей статье: Новая рукопись описания России Шешса ат-Тантавй,
ДАН, В, 1928, стр. 302—305 [= настоящее издание, т. I, стр. 171 —174].
Заключительные строки рукописи воспроизведены факсимиле в настоящей работе.
7 ДАН, В, 1927, стр. 182—186 [= настоящее издание, т. I, стр. 167—170].
19 И. Ю. Крачковский, т. V

290
Русские и зарубежные востоковеды
пересыпанное стихами, особенно во ©ведении и последней части, оно
читается с интересом, тем более, что автор, помимо наблюдательности, одарен
и юмором. Теряют для нас свое значение страницы, посвященные истории
Петра и старого Петербурга, но для арабов о>ни сохраняют интерес
новизны и теперь. Это — одно из немногих, быть может
единственное сочинение Тантави, которое заслуживает специального иссле-
Конец «Описания России» в Ленинградской рукописи-автографе Шейха Тантави.
Библиотека И. Ю. Крачковского
дования; только такое исследование даст возможность вполне оценить его
значение.
Все прочие произведения Тантави относятся уже исключительно к
петербургскому периоду его жизни, не только по времени составления, но и
по самому духу. Если он по обязанности продолжает сочинять
торжественные оды, то вообще видно, что взгляды на свою деятельность и работу
у него кардинально меняются и он начинает получать все более
определенное представление о европейских методах работы. Его произведения за это
время вызываются различными факторами: в возникновении некоторых
играет интерес к новой стране, у других—знакомство с требованиями и
задачами современной науки, большинство стоит в связи с педагогическими
занятиями. К первым мы можем отнести:
27. «Перевод краткой истории России Устрялова». О существовании
этого перевода мы узнаем только по одной цитате в упоминавшемся выше
«Описании России». Заканчивая первую главу о древнем периоде истории
России, он добавляет: «Того, что мы упомянули здесь, достаточно для озна-

Шейх Тантави, профессор СПб. университета 291
комления с происхождением России, а кто желает окончания истории, тот
пусть возьмет мой перевод краткой истории России Устрялова».1 Каким
образом Тантави исполнил свой перевод, сказать трудно. По-видимому,
к 50-му году он несколько овладел русским языком; об этом говорит
верная передача русских слов и назваиий в «Описании России» и перевод
некоторых стихов там же. Было ли это владение серьезным, сомнительно: как
видно по его работе «ад пословицами, о которой будет речь .ниже,2 и в
последние годы жизни самостоятельно писать по-русски грамотно он не мог.
Это не исключает, конечно, возможности самостоятельного перевода с
русского, (но вероятнее, что Тантави пользовался в работе содействием своих
учеников и ученых друзей, безразлично переводил он Устрялова с русского или
какого-нибудь из западноевропейских языков. Устрялов был деканом
Факультета, когда Тантави поступил »в Университет, и он мог познакомиться
с вышедшими незадолго перед тем его учебниками; 3 один из них, вероятно,
и был им переведен. Существуют ли какие-нибудь следы этого перевода
в настоящее время, мне не удалось установить.
Несколько произведений Тантави за петербургский .период вызвано
возникшим у «его, вероятно под влиянием европейских работ «ли ученых,
интересом к фольклору и памятникам народной словесности.
28. у*** ^s ^l^JI J >[**s.y\ JIä. «Описание праздников и торжеств
в Египте». Это—небольшая статья, сохранившаяся в рукописи
университетской библиотеки.4 В ней Тантави в связи с переписанным им отделом
из ал-Макрйзй о том же сюжете дает частью дополнения к нему, а частью
описание современных ему праздников в Египте. Статья представляет
несомненный этнографический интерес.
29. Ob^i.1 l_jU£ «Сказки и анекдоты». Небольшой сборник 23-х не
одинаковых по величине сказок, записанных рукой Тантави, который
сохранился в университетской библиотеке.5 Сказки частью известны по
литературным источникам, частью записаны Тантави на основании своих
египетских воспоминаний; в связи с этим и язык нередко сбивается на
литературную форму. О характере находящихся в сборнике произведений
может дать представление одна сказка (по рукописи № 5), изданная мною
по этому оригиналу.6
1 Описание России, С, стр. 59; Л, л. 32 а: J^o\ Äi^Aj aj>U£ Ua 0l>y> U-^з ^
^J^JLXh-oa^Jj-^ähäJI L^uîoJI £j>slXJ ^^.Jo à<^Xsd £t£tlXJl à^S^ >\s\ £yo a L^OftJl,
2 Материалы, стр. 104, № 10.
3H. Устрялов. Начертание русской истории. СПб., 1839; он же. Руководство
к первоначальному изучению русской истории. СПб., 1840. См.: Григорьев.
Университет, стр. 223.
4 Материалы, стр. 100, № 6, IV, лл. 50 а—60 б.
3 Материалы, стр. 101, № 7. Рукопись упоминают: Indices, стр. 40; И. К р а ч к о е-
ский, RAAD, IV, стр. 563; аз-Захра, I, 1343, стр. 425, № 11.
6 И. Ю. Крачковский. Одна из арабских версий сказки про женскую хитрость.
ДАН, В, 1926, стр. 23—26. Я предполагаю дать отдельную статью о других арабских
версиях той же сказки.
19*

292
Русские и зарубежные востоковеды
Учебные занятия вызывали у Тантави целый ряд работ, частью
представляющих только черновые материалы. Сюда можно отнести:
30. Заметки по истории халифата и мусульманского Востока,
разбросанные в некоторых рукописях университетской библиотеки.1 Учебные планы
Университета говорят «ам, что Тантави одно время поручалось чтение
«истории арабов»; 2 по всей вероятности, эти заметки представляют
материалы для подготовлявшегося курса. Серьезного научного значения они
не имеют.
31. Арабская грамматика (на русском языке), сохранившаяся в
рукописи университетской библиотеки,3 в значительной части переписанная
набело. Окончательное редактирование грамматики относится к середине
50-х годов.4 Грамматика посвящена исключительно литературному языку,
(И в ней нельзя видеть той «грамматики вульгарно-арабского языка», о
которой как готовой два года к печати говорит в 1847 г. Готвальд.5 Нельзя
видеть и той, о которой как о находящейся у друзей в Каире говорит сам
Тантави в письме, опубликованном Ступиным.
Изложение разбито на две крупные части, иногда с детальными
подзаголовками, и на мелкие перенумерованные цифрами параграфы-фразы,
которые делаются большими к концу. Общий заголовок грамматики дан
по-арабски: ^täJ1 ^cXJl. Без специального заглавия и без разделения на
параграфы за ним следует введение исторического характера о
происхождении грамматики (известные легенды про Абу-л-Асвада, Сибавейха,
ал-Киса'йи др.). Впервой пачке начинается «Часть первая. Буквы и все
относящееся к ним», которая занимает параграфы 1—193. За ней в седьмой
пачке с параграфа 194 идет «Вторая часть о речи и частях ее», которая не
закончена. В конце заглавия отделов даются иногда по-арабски (например,
Ob^^Ljl); изложение обрывается на параграфе 388 отделом Г«Л vJ^ô*.
Грамматика, изложенная очень обстоятельно по положенному в основу
арабскому методу, в отдельных деталях представляет несомненный
'научный интерес и при более внимательном изучении могла бы доставить
ценный материал по отдельным вопросам. Автором часто приводятся примеры
из стихотворений, заслуживают внимания систематические и основательные
поправки к грамматике Сильвестра де Саси такого типа, как известные
нам по французским статьям Тантави. Некоторые отделы, иногда
выходящие даже за пределы собственно грамматики, ценны своими примерам« и
всем материалом, не всегда ограниченным литературным языком. Таков,
например, § 259, посвященный уменьшительным именам, 275 — формам
типа U'*■*■*, 310 — собственным именам, 327 — кличкам и междометиям,
1 См.: Материалы, стр. 99, № 5, III, лл. 32 а—34 б; стр. 100, № 6, XVII,
лл. 115 а—158 а. Упомянуто с моих слов в «аз-Захра» (I, 1343, стр. 425, № 12).
2 См. выше, стр. 267.
3 Материалы, стр. 103—104, № 9.
4 См. описание рукописи [И. Ю. Крачковский. Шейх Тантави, стр. 103—104].
5 ZDMG, I, 1847, стр. 213, прим.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
293
обращаемым к животным (СМ^о\М ^Ц^»!), 370 (И особенно 373 —
различным профессиям и т. д.
Не менее интересна грамматика для истории русской арабистики: она
входит как составное звено между работами Болдырева и Навроцкого.
Естественно возникающий вопрос об отношении к ней грамматики
Навроцкого, принимавшего близкое участие в переписке рукописи,1 требует
специального исследования. При беглом сопоставлении отдельных частей
особенного сходства, однако, не обнаруживается. По времени грамматика Тантави
является первой, написанной на русском языке арабом, преподававшим
в высших учебных заведениях России. Как известно, такие грамматики
составляют почти половину всех, появившихся на русском языке за сто лет.2
32. Приветствия, принятые в арабской разговорной речи. Материалы
сохранились в черновом наброске в одной из университетских рукописей3
и вошли в обработанном виде в соответствующий отдел его руководства.4
Разница между печатным текстом и рукописью сравнительно не велика;
материал существенного значения не представляет.
33. Собрание арабских пословиц. Оно сохранилось в университетской
рукописи вместе с русским переводом самого Тантави.5 Составлялось
собрание, вероятно, в последние годы жизни и по почерку производит
жуткое впечатление. Работа, по-видимому, не закончена: в конце следует
переход к названиям месяцев и дней. Установить наличие какого-либо порядка
в распределении пословиц не удается. Пословицы часто народного
происхождения, но всегда передаются в литературной форме. Сколько-нибудь
систематическое совпадение с теми, которые напечатаны в «Traité»,6
отсутствует. Перевод русский принадлежит, по-видимому, самому Тантави и
не подвергался редактированию как текст грамматики. Ряд случаев
производит комическое впечатление; для примера беру несколько пословиц.
227. uilsci J^i.1 0х> àu~L\ &.x*oj£ ^ «Кто кусать змея от канат бояться».
228. oj*Jl gl-"ö oV-o J£ U «Не весь однажды освободить кружка».
234. _у Ч-^* су0 С5^-М «Больше умедлить от снурокъ (?) Ной».
Материал мог бы представить несомненный научный интерес, если бы
его дешифровка не требовала слишком больших усилий.
34. ^vXä-^JI о^^^ о-'0 JS^ v4^ &-*=î-j3 «Перевод первой главы из
Гулистана Са'дй». Начало этой работы сохранилось в черновом наброске
в одной из университетских рукописей 7 и принято мною во внимание при
1 См. в описании рукописи [И. Ю. Крачковский. Шейх Тантави, стр 103—104].
2 Подробности о других арабских грамматиках, написанных по-русски, за этот период
даны мною в предисловии к «Грамматике литературного арабского языка» Н. В. Юшма-
нова (Л., 1928, стр. VII—XV) [= настоящее издание, т. I, стр. 301—305].
8 Материалы, стр. 100, № 6, XX, лл. 182 а—183 а.
4 Traité, стр. 101—109: Souhaits et félicitations.
5 Материалы, стр. 104, № 10.
6 Стр. 110—133.
7 Материалы, стр. 100, № 6, XVI, л. 109—111.

294
Русские и зарубежные востоковеды
составлении статьи об арабских переводах «Гулистана»; 1 там же дана
характеристика перевода и освещено его значение. Когда ознакомился
Тантави с персидским языком, сказать трудно. Знал ли он его до выезда
из Каира, сомнительно, но к 50-м годам, во всяком случае, он уже имел
достаточно ясное представление: об этом говорит то обстоятельство, что
в «Описание России» им включено одно персидское стихотворение его
коллеги по преподаванию в Учебном отделении Мирзы Топчибашева.2 Быть
может, знакомству с последним он и обязан своим знанием персидского
языка.
35. Татарско-арабский словарь. Несколько листов с набросками для
него сохранилось в одной университетской рукописи.3 Серьезного значения
эти материалы не имеют. Возникновение их стоит, вероятно, © связи со
знакомствами Тантави среди татарского населения Петербурга или
влиянием другого товарища его по преподаванию в Учебном отделении —
Демезона, которого он неоднократно поминает и который вел там занятия
по турецкому и татарскому языкам.
Этими данными исчерпываются имеющиеся у нас сведения
относительно всех арабских или русских произведений Тантави. Остается еще
небольшая, но чрезвычайно характерная для него группа арабско-француз-
ских работ, которые выражают его научные устремления. Владел ли он
сам французским языком в совершенстве, прямых данных об этом нет.
Во всяком случае, научившись ему от своих французских учеников, ко
времени переезда в Россию он уже мог пользоваться им в преподавании.
По критическим его статьям видно, что он мог разбираться во
французской научной литературе по арабистике и даже улавливать тонкие детали
переводов. Вероятно, он мог и писать, «о для печатания работы его
проходили через редактуру. Легенда, сообщенная учеником Тантави Мухиным
профессору-слависту Бодянскому о жене Тантави, получившей образование
во Франции, не может быть проверена.4 Вероятнее, что редактура
исходила от его ученых друзей. В предисловии к «Traité» 5 он благодарит за
1 ДАН, В, 1924, стр. 102—103.
2 Описание России, С, стр. 149; Л, л. 79 б—80 а. Это — то самое произведение,
которое было напечатано отдельной брошюрой: «На памятник императору Александру I. Два
стихотворения на персидском и турецком языках. Сочинение Мирзы Джафара
Топчибашева. СПб., 1835». Русский перевод стихотворений, напечатанный в брошюре, принадлежит
В. В. Григорьеву и П. С. Савельеву (см.: Н. В е с е л о в с к и й. В. В. Григорьев, стр. 18.
В предисловии Топчибашева говорится глухо только о переводе «двух молодых
ориенталистов, пользующихся лекциями в здешнем Институте восточных языков»). Это издание
упомянуто в ЖМНП (1835, № 10, стр. 177—178) и Шармуа (Fr. Char mo у. Analyse
critique des principaux ouvrages orientaux publiés en Russie depuis l'année 1830 jusqu'en
1835 inclusivement. JA, série 3, t. IV, 1837, стр. 358). Интересно отметить, что турецкая
ода Топчибашева (13 стихов) имеется только в ленинградской рукописи «Описания
России» (л. 80 а—80 б).
3 Материалы, стр. 104, № 11.
4 См. выше, стр. 277.
5 Traité, стр. XXV.

Шейх Танта&и, профессор СПб. университета
295
эту работу Демезона; кто-нибудь из его коллег, вероятно, выполнял
аналогичный труд и в других случаях.
Вообще, быть может, нелишне здесь попутно отметить, что интерес
Тантави к языкам был значительно шире, чем у многих его современников.
Как мы видели, он пользовался достаточно свободно из европейских
французским и русским; сообщения Валлина говорят о его занятиях
немецким. Каковы были результаты, достигнутые в последнем, сказать трудно.
Из восточных языков, по-видимому, близко знакомы Тантави были
персидский и турецкий, на которых он нередко приводит цитаты; пребывание
в России дало ему толчок к изучению татарского языка и упомянутый
набросок татарско-арабского словаря говорит об интересах и в этой
области. Таким образом, не считая своего родного арабского языка, Тантави
имел более или менее отчетливое представление еще о шести других: для его
соотечественников того времени — диапазон, совершенно недостижимый.
Французские работы Тантави представлены одной книгой и тремя
статьями различного объема, но одинакового характера.
36. Traité de la langue arabe vulgaire par le Scheikh Mouhammad Ay-
yad el-Tantavy. Leipsic, 1848/1264 (8°, стр. XXV -+- 231); арабское заглавие
<_^äJ1 ^LaJ ik-Аио ^ô K^àJd\ ^^sj. Это — основной печатный труд,
доставивший Тантави почетную известность в научных кругах Западной
Европы. И до этого его имя не было совсем чуждо европейским
ориенталистам: неоднократно упоминавшийся отзыв Френеля обратил на него
внимание еще в 30-х годах; знала его и Германия благодаря Вейлю.
Не удивительно поэтому, что о «Traité» было известно еще до выхода
в свет и книга ожидалась с большим интересом. Уже в I т. ZDMG была
помещена небольшая заметка о нем; 1 по выходе в свет он был встречен
рецензией самого Флейшера.2 Глава германских арабистов отнесся к книге
сочувственно, указывая, что для своего времени она была большим шагом
вперед. В ту эпоху еще только начиналось изучение арабской
диалектологии и столь большое приращение материала, вышедшего из
авторитетного источника, было крупным событием. Несомненно, что в книге
литературный язык и материал часто перевешивал над «vulgaire» и многое,
по существу, не могло идти под последним названием. Быть может,
точнее было бы его назвать «Traité de la langue arabe contemporaine», понимая
под последним обе формы—и литературную, и разговорную. Все же и
в .последней области пища была богатая. Принципиальное значение книги
повышалось от того, что она была составлена арабским ученым: впервые
человек, прошедший традиционно-литературную школу, признал, что
следует обращать внимание не только на литературный, но и на родной
разговорный язык. На своем примере он показал, какой материал имеет здесь
непосредственное значение. В здравом понимании задач диалектологии
1 ZDMG, I, 1847, стр. 212—213.
2 ZDMG, III, 1849, стр. 474—475.

296
Русские и зарубежные востоковеды
он был одинок среди своих современников — крупных деятелей арабского
возрождения; он оставался одиноким и много десятков лет позже.
Преемников и продолжателей его «Traité» приходится видеть даже не
в тех, довольно многочисленных учебниках арабского языка для
европейцев, которые время от времени сочинялись арабами, сколько уже в тех
безукоризненных с лингвистической стороны работах, которые на наших.
глазах стали выходить благодаря трудам сирийского араба Фегалй
(M. Feghali).1 Отзыв Флейшера о труде Тантави был справедливым:
об этом говорит вся дальнейшая история развития арабской
диалектологии. Почти до наших дней все исследователи египетского диалекта очень
часто обращались к этой работе Тантави.
Говорить о ее недостатках теперь через 80 лет после ее появления легког
но на фоне своего времени книга была крупным явлением. Представитель
русской арабистики 60-х годов М. Т. Навроцкий в своем (ненапечатанном)
отзыве2 следующим образом характеризовал произведение: «Это есть-
почти исключительно практический учебник египетско-арабского
разговорного языка, содержащий в себе: а) примеры на грамматические формы
имен и глаголов и на значения частиц; б) религиозные формулы,
пожелания, поздравления и пр.; пословицы, письма, стихотворения, басни и т. д..
Важнейшие части этого учебника составляют: примеры на значения частиц,,
из которых наречия и союзы представлены в нем в весьма большом числе,
и собрание пословиц, служащее богатым прибавлением к сборникам
подобного же рода, изданным Фрейтагом и Буркгардтом. Но сколько нового ни
заключает в себе эта книга, она, однако ж, не достигает своей цели, почти
по повсеместному отсутствию в ней гласных и других ортоэпических
знаков». Последнее обстоятельство, на которое указывает Навроцкий, было
вызвано, вероятно, техническими причинами, но, по существу, едва ли
и постановка обычной арабской огласовки могла бы дать представление
о действительном произношении слов в разговорном языке. Для этого
нужна была бы фонетическая транскрипция, но о ней в 40-х годах не
думал серьезно еще никто и из европейских арабистов.3
Эта книга Тантави является, кажется, единственным произведением:
за его петербургский период, которое известно и на Востоке.4 «Traité»,»
однако, не было первым произведением Тантави, с которым он выступил
в печати. Еще за год до того он опубликовал статью:
37. Observations sur l'Extrait du voyage d'Ebn-Djobeir par M. Amari.5
Статья была вызвана помещенным в «Journal Asiatique» отрывком из
1 Имею в виду преимущественно его труды: Le parler arabe de Kfar 'Abîda. Paris,
1919; Etude sur les emprunts syriaques dans les parlers arabes du Liban. Paris, 1918; Syntaxe
des parlers arabes actuels du Liban. Paris, 1928.
2 Находится в той его рукописи, которая упомянута мной в ИОРЯС (XXIII, 1919,
стр. 189, прим. 2).
3 Ср. слова Флейшера в ZDMG (III, 1849, стр. 475).
4 А. Теймур, RAAD, IV, стр. 389; аз-Захра, I, 1343, стр. 427, № 23.
5 JA, série 4, t. IX, 1847, стр. 351—354.

Могила Шейха Тантави на Волновом кладбище в Ленинграде.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
297
путешествия Ибн Джубайра в обработке Амари.1 Некоторые чтения,
принятые в издании, оказались сомнительными, я Тантави предложил ряд
основательных текстуальных поправок. Полное издание Райта и де Гуе
приняло их в расчет.2 Работа, судя по дате в конце, завершена 11 ноября
1846 г.3
Аналогичный характер носят две другие французские статьи Тантави:
38. Observations sur la traduction de quelques vers arabes. Статья была
«прочитана» ib историко-филологическом отделении Академии наук
10 октября 1851 г. и напечатана первоначально в «Bulletin historico-philo-
logique»,4 откуда перешла в «Mélanges Asiatiques».5 Нося тот же характер
текстуальных поправок, она предлагает ряд соображений по поводу
стихотворных цитат в издании Абу-л-Фида Рено, Гарсэн де Тасси и особенно
грамматики Сильвестра де Саси. Основное внимание посвящено
последней;6 поправки, данные как к тексту, так и к переводу, почти без
исключения заслуживают внимания.7
Последняя печатная статья Тантави на французском языке,
опубликована также в изданиях Академии наук:
39. Observations sur la Rhétorique des nations musulmanes de M. Garcin
de Tassy. Прочитанная 6/18 апреля 1855 г., она была помещена
первоначально в «Bulletin historico-philologique»,8 а затем перепечатана в
«Mélanges Asiatiques».9 Работа была вызвана статьями Гарсэн де Тасси, которые
помещались в «Journal Asiatique» 10 и послужили основой для его большой
книги о реторике и просодии мусульманских народов.11 На этот раз
Тантави не ограничивается только текстуальными поправками; он поясняет
ряд не вполне понятых Гарсэн де Тасси положений и, кроме того, делает
1 JA, série 4, t. VI, 1845, стр. 507—545; т. VII, 1846, стр. 73—92, 201—243.
2 The travels of Ibn Jubair ed. by W. Wright. Leiden, 1852; Second ed. rev. by M. J. de
Goeje, Leyden—London, 1907. (См. предисловие Райта, перепечатанное во 2-м издании,
стр. 20).
3 Она упомянута в работе: Brockelmann. GAL, I, стр. 478, № 7; Навроцким в
приведенной заметке статья не называется.
4 Tome IX, стр. 133—144, 145—150.
5 I, стр. 474—495. Упоминается она Межовым: Библиография Азии, II, 1892,
№ 6748.
6 Mélanges Asiatiques, I, стр. 481—495.
7 Навроцкий в упомянутой заметке пишет о ней следующее: «Это суть поправки
вкравшихся в предисловие Рено, к его изданию географии Абуль-феды, и в грамматику
Сильвестра де Саси, неверных или же неточных переводов некоторых из арабских стихов,
либо — исправления и самых текстов этих стихов. Как заметки ученого араба, хорошо
изучившего арабскую поэзию и с точностью понимавшего дух и склад ее, статья эта
имеет полную цену по отношению к тем изданиям, по поводу которых она написана».
8 Tome XII, 1855, стр. 241—256.
9 II, 1856, стр. 466—486. Статья упоминается Межовым: Библиография Азии, I,
1891, стр. 52, № 1102—1103.
10 JA, série 4, t. IV, VI, VIII—XI (за 1844—1848 гг.).
11 Rhétorique et prosodie des langues de l'orient musulman par M. Garcin de Tassy.
Seconde édition. Paris. 1873.

298
Русские и зарубежные востоковеды
некоторые дополнения.1 Сюжет ему был хорошо знаком еще по школьной
традиции, и замечания его заслуживают внимания.2
Статья является, вероятно, одним из последних произведений Тантави
до болезни, увидевших свет. На ней имеется дата «28 mars 1855» — тот
самый год, когда осенью произошла катастрофа с его здоровьем.
Печатными работами не ограничиваются те труды Тантави на
французском языке, про существование которых у нас «имеются сведения. К
сожалению, кроме простого упоминания, из этих данных ничего нельзя извлечь.
Сообщая о предстоящем выходе в свет «Traité», Готвальд в 1847 г.
добавлял,3 что этим не исчерпываются готовые и намеченные к
выполнению работы Тантави. Уже тогда у него была
40. Грамматика вульгарно-арабского языка, «два года готовая к
печати», и
41. Арабско-французский словарь египетского .наречия, который он
в то время кончал. Сомневаться в верности этих сообщений у нас нет
основания. В то время Готвальд жил еще в Петербурге (до переезда
в Казань в 1849 г.); к Тантави он был близок и мог быть хорошо
осведомленным о его планах.
Несмотря на это, никаких следов обоих произведений до нас не дошло.
Грамматику, как мы видели, нельзя сопоставлять ни с той, о которой
говорит сам Тантави в письме, опубликованном Ступиным, ни с той,
незаконченная рукопись которой сохранилась в университетской библиотеке.
Интерес Тантави к грамматическим вопросам в области родного языка
сказывается и в предисловии к его «Traité». Нужды преподавания, в
котором, по крайней мере в институте, он уделял внимание и разговорному
язьжу, заставляли его думать о создании пособий. Вероятно, служить
таким пособием и была первоначальная цель задуманной грамматики.
Пример «Traité», ставившего в основе ту же задачу, показывает, что и
в грамматике верно удалось бы найти немало интересного материала даже
при чисто научном подходе.
Еще меньше данных для каких бы то ни было предположений мы
имеем относительно арабско-французского словаря египетского наречия.
Что Тантави должен был интересоваться вопросами лексикографии, это
уже ясно из его педагогических занятий. В том же самом «Traité» мы
1 В предисловии ко второму изданию своей работы Гарсэн де Тасси говорит
(стр. VI, прим. 1): «Dans cette seconde édition, j'ai suivi plusieurs bienveillantes indications
du savant musulman Tantawi de Saint-Pétersbourg». [«В этом втором издании я последовал
многим любезным указаниям мусульманского ученого Тантави из Санкт-Петербурга»].
Вероятно, эти «indications» и находятся в связи с рассматриваемой работой.
2 Таково же мнение Навроцкого, который пишет [в своей записке по истории
кафедры, см. выше, стр. 267, прим. 3]: «Эта статья равным образом заключает в себе
поправки, а также — пояснения и прибавления к названному в заглавии ее сочинению
Гарсэна де Тасси. Обильная и теми и другими из этих улучшений, она сообщает много
нового света столь мало знакомому европейцам предмету, какова реторика мусульманских
народов».
3 ZDMG, I, 1847, стр. 213, прим.

Шейх Тантави, профессор СПб. университета
299
находим целый ряд материалов такого типа, которые могли
непосредственно перейти в словарь. И в его посмертных бумагах на отдельных
листах, уцелевших в университетской библиотеке, часто мы находим списки
слов различных категорий, но обыкновенно с переводом на русский язык.
Самый почерк их говорит, что они относятся к последним годам жизни
"Тантави и их нельзя считать подготовительными материалами для того
словаря, окончание которого наблюдал около 1847 г. Готвальд. Словарь же,
по-видимому, был не только закончен, но даже готовился к печати еще
в 1842 г.; вероятно, iK нему надо отнести слова Валлина в письме от
31 декабря 1842 г.: «Если арабско-французский словарь отпечатан, я
надеюсь, что вы пошлете его мне.. .».* Сохранились ли какие-нибудь остатки
этого словаря, мне не известно.
На этом приходится закончить обзор произведений Тантави, печатных
и рукописных, которые знакомы нам или непосредственно или по каким
бы то ни было упоминаниям в различных источниках, восточных и
западных. Весьма вероятно, что обзор неполон, но те изыскания на родине
Тантави и в других местах, где он бывал, которые были мной намечены,
оказалось невозможным осуществить. Я надеюсь, что пропуски,
зависящие от меня, в вину мне поставлены не будут.
В первых частях этой работы пред нами прошла вся жизнь Тантави —
от маленькой деревушки Ниджрйд, через центры арабской учености
Танту и Каир, через столицу России С.-Петербург до могилы на Волко-
вом кладбище.2 Жизнь — роман: для этого в легенде, переданной
Мухиным Бодянскому, готова и фабула; жизнь — трагедия: ее легко
представляет себе тот, кто видел, каким почерком исписывал Тантави сотни листов,
судорожно цепляясь за возможность умственной работы, от которой его
отрывала болезнь последних лет догоравшего существования,
вспыхнувшая под занавес зловещим «антоновым огнем».
В последней части в обзоре сочинений Тантави перед нами прошли
все этапы его умственной работы от школьных упражнений в писании
комментариев и переложений в стихи одних и тех же, уже веками и раньше
читанных трактатов, до работ, вошедших как полноценный материал
в науку. И здесь диапазон оказался не уже, чем в личной жизни, и здесь
фигура Шейха Тантави заставляет нас отнестись к нему иначе, чем наши
предшественники. И в истории русской арабистики, и в новой арабской
литературе Тантави обрисовывается как единственное в своем роде, не
повторявшееся до сих пор явление.
1 Т а 11 q vi s t, стр. 35.
2 Воспроизводимая здесь фотография любезно снята А. Ю. Якубовским.

>^5=^^
ПОЛВЕКА ИСПАНСКОЙ АРАБИСТИКИ
За последние годы наряду с обычными сборниками ученых статей,-
выходящими в связи с юбилейными датами в жизни крупных
специалистов, по такому же поводу было выпущено несколько сборников с
переизданием более мелких работ самих юбиляров. Этот обычай можно только
приветствовать; он является, быть может, более рациональным способом
почтить ученого, чем сборник статей, в большинстве случаев не
объединенных никаким внутренним принципом. Сборники статей одного автора дают
возможность специалистам иметь под рукой произведения, разбросанные
в различных редких и малодоступных изданиях, не всегда представленных
даже ,в больших библиотеках; они помогают получить ясное
представление в одной картине о всем ходе научной эволюции юбиляра.1
В области арабистики и исламоведения за последние годы появились-
два таких сборника,2 имеющих выдающееся значение и отмечающих
приблизительно одну дату — 70-летие жизни. В 1927 г. закончено
шеститомное издание «Verspreide Geschriften» знаменитого голландского исламоведа
Снука Хюргронье,3 в 1928 г. вышло двухтомное издание «Disertaciones
у opusculos» испанского арабиста Хулиана Рибера и Тарраго по случаю
сорокалетия его профессорства.4 Несмотря на одновременное почти
появление обоих сборников, разница между ними очень велика. Конечно,
в сборнике Снука, как в сборнике Риберы, перепечатан ряд статей из
мало известных изданий на не всем доступном голландском или испанском
языке, но, тем не менее, если не все работы, то большинство их и, во вся-
1 Приходится пожалеть, что из посмертных сборников не удалось до сих пор осу.-
ществить предположенное переиздание «Kleinere Schriften» Гольдциэра, которое намечалось
фирмой «Heinz Lafaire». Теперь, при наличии прекрасной библиографии, составленной
Б. Геллером (В. Heller. Bibliographie des oeuvres de Ignace Goldziher avec une
introduction biographique de M. Louis Massignon. Paris, 1927), оно было бы особенно полезно.
2 Я не говорю о неоконченном (двухтомном) сборнике работ К. Г. Беккера
(С. Н. Becker. Vom Werden und Wesen der islamischen Welt. Islamstudien), первый том:
которого вышел в Лейпциге в 1924 г.
3 С. Snouck Hurgronje. Verspreide Geschriften (Gesammelte Schriften), I—VI.-
Bonn—Leipzig—Leiden, 1923—1927.
4 Julian Ribera y Tarrago. Disertaciones y opusculos. Edicion colectiva que en su
jubi lacion del profesorado ofrecen sus discipulos y amigos (1887—1927) con una introduc
cion de Miguel Asin Palacios, I—II. Madrid, 1928, стр. CXVI + 640 + 808. [В
дальнейшем: Disertaciones].

Полвека испанской арабистики
301
ком случае, общий характер деятельности Снука были и до этого хорошо
известны широким кругам специалистов, справедливо признавших его
после Гольдциэра главой современного исламоведения. Имя Риберы, по
заслугам популярное и известное в Испании,1 мало кому знакомо за ее
пределами, и едва ли даже среди арабистов найдется хотя бы десяток
таких, которые имеют представление о главнейших трудах этого
выдающегося ученого.2
Сборники имеют и другие существенные отличия. В издание,
посвященное Рибере, так же как посвященное Снуку, естественно не вошли
большие труды, напечатанные отдельными книгами, но в то время как
в сборнике Снука представлено четыре языка, на которых появлялись его
произведения, работы Риберы — и крупные и мелкие — написаны
исключительно по-испански; только <в последнее время заходит речь о переводе
некоторых из них на другие языки Европы и Востока. В его сборнике
перепечатаны не только работы, связанные непосредственно с арабистикой
или исламоведением, но и другие, входившие в круг его интересов и, по
существу, возникавшие из его научных исканий на такие темы, как
философия истории, марокканская проблема, педагогические вопросы,
общественная жизнь Сарагоссы и вообще Испании. Благодаря такому составу
личность испанского ученого обрисовывается во всех ее проявлениях.
Этому содействует и другое важное преимущество последнего сборника:
он начинается с большого (116 страниц) введения крупнейшего ученика
Риберы Мигеля Асина Паласиоса, которое посвящено всесторонней
характеристике деятельности юбиляра и представляет громадное значение для
истории испанской арабистики и востоковедения вообще.3
В связи со всем этим сборник приобретает особо знаменательное
значение: он дает возможность ясно представить себе характер испанской
арабистики и всю планомерность, методичность и большие результаты
ее работы за последние пятьдесят лет. Сборник настойчиво говорит нам,
что отношение европейских специалистов к испанской науке должно
перемениться, что отсутствие знакомства с испанскими работами вредно
отражается на поступательном движении арабистики вообще.4 Есть все
основания предполагать, что такое отношение теперь уже отошло в прошлое,
1 О популярности его теорий в Испании можно судить по новейшей книжке: Angel
Gonzalez Palencia. Historia de la literatura arâbigo-espanola. Barcelona—Buenos-
Aires, 1928, passim. (Более кратко его основные теории формулированы в ранней книжке
того же ученого: Historia de la Espana musulmana. Barcelona—Buenos-Aires, 1925,
.стр. 99—175, passim).
2 Несколько слов о его работах см. у Д. К. Петрова в рецензии на издание хроники
ал-Хушанй (Восток, кн. 3, 1923, Библиография, стр. 201).
3 Это введение, помещенное в первом томе «Disertaciones» с римской пагинацией,
в дальнейшем цитуется по имени автора (Asin) со ссылкой на страницы, но без
упоминания каждый раз о томе.
4 Слова Д. Б. Макдональда в «The American Historical Review», цитуемые Асином
<Asin, стр. СХ).

302
Русские и зарубежные востоковеды
но с наследием его приходится считаться еще и теперь. Нельзя отрицать,,
что над испанской арабистикой долгое время светила несчастная звезда: 1
суровый приговор Дози (Dozy) над некоторыми ее представителями ока-
зался роковым образом распространенным на все труды на испанском
языке. Потребовалась работа почти двух поколений ученых, чтобы
отменить этот приговор.2 Только произведения Асина, ученика Риберы, вы-
звали, на наших глазах, редко с такой силой вспыхивавший интерес
к арабистическим работам и в Европе, и в Америке, и на Востоке; 3 строго
говоря, лишь теперь, с выходом сборника статей Риберы, можно оценить,
как упорно и методически интересно шла работа испанской арабистики
за несколько десятилетий до появления работ Асина, шла почти без всякой
поддержки внутри и почти в полной изолированности от ученых других:
стран. Если первым родоначальником новой школы испанских арабистов
является Кодера и Сайдин (Codera у Zaidin),4 то ее основателем и
наиболее энергичным деятелем выступает его ученик Рибера.
Дать полную характеристику его разносторонней деятельности в
пределах статьи невозможно: самым лучшим приемом для этого был бы
перевод «введения» Асина и той речи, в которой сам Рибера окинул взором
(«Examen retrospective)») разные этапы своей работы в 1925 г. при
избрании директором honoris causa Общества культуры Валенсии.5 Однако
всякому арабисту необходимо ознакомиться и с основными этапами его
научного развития и с существенными выводами его работ. Я попытаюсь
сделать это в общих чертах, руководствуясь как сборником, так и не
вошедшими в него работами Риберы, а в равной мере упомянутой статьей
Асина и трудами некоторых других испанских ученых.
1 Чувствуется, что современные испанские ученые испытывают на себе это особенно-
болезненно, как можно видеть по частым замечаниям Асина (A s ï п, стр. XXXV, XL, CI).
2 Суждения Дози теперь вообще рассматриваются иначе, чем в предшествующие
полвека. См.: В. В. Бартольд. Памяти Р. Дози, 1820—1920. ИАН, серия VI, т. XVr
1921, стр. 229—244.
3 Ближайшим образом это надо сказать о его работе «La escatologia musulmana en la
Divina Comedia» (Madrid, 1919), история полемики по поводу которой и разбор более
чем 80 рецензий занимает 102 страницы в изложении самого автора: M. A sin
Р а 1 а с i о s. La escatologia musulmana en «La Divina Comedia». Historia y critica de una
polemica. Madrid, 1924. Несколько сокращенное изложение см.: Revue de Littérature
comparée, IV, 1924, стр. 169—198, 389—407, 537—556. Эта работа переведена на
английский и французский языки и вышла в популярном изложении автора: M. A s i п
Р а 1 а с i о s. Dante у el Islam (Collection Hispania). Madrid, 1927. Основные выводы
повторяет Гонзалес Паленсия (A. Gonzalez Palencia. Historia de la literatura
arâbigo-espanola, стр. 298—305).
4 Общую оценку научной деятельности Кодеры дал Е. де Сааведра (Е. de Saavedra)
в сборнике: Homenaje a D. Francisco Codera en su jubilaciôn del profesorado. Zaragozar
1904, стр. IX—XXVII; список его работ до 1903 г. там же, стр. XXIX—XXXVIIL
Несколько слов, характеризующих начало нового периода испанской арабистики, у Асина-
(A s in, стр. XVII).
5 Disertaciones, II, стр. 336—362.

Полвека испанской арабистики
303
Еще при первом беглом ознакомлении с работами Риберы в
хронологическом шорядке останавливает внимание самый ход развития тем,
далеко не всегда с такой ясностью вырисовывающийся у ученых: ход от
частного к общему, от детального анализа к широкому синтезу и
соответствующим выводам. Останавливает внимание и то, что специальный
интерес постепенно заставляет затрагивать основные проблемы связанных
с ним областей, расширяя круг внимания: исторические частичные
изыскания влекут в область философии истории, исследование системы
образования в исламе вызывает пересмотр ряда педагогических теорий нового
времени и современности. Тесно и органически в работе Риберы прошлое
оказывается связанным с вопросами современности: не только проблемы
Марокко в их настоящем, но даже ,и жизнь Испании теперь совершенно
естественно входит в круг горизонта его анализирующего ума. Поэтому,
несмотря на большое по внешности разнообразие затрагиваемых им тем,
они генетически между собой связаны и естественно вытекают одна из
другой. Это разнообразие имеет такой же внешний характер, как
различные наименования кафедр, занимавшихся им. С 1887 г. он был в Сара-
госсе профессором арабского языка, с 1905 г. в Мадриде профессором
по Кафедре истории культуры евреев и мусульман, с 1913 по 1927 г. там
же профессором по Кафедре арабско-испанской литературы.1 Эти разные
кафедры связаны между собой так же тесно и органически, как личностью
Риберы объединяется не только его чисто научная, но и руководящая
деятельность, распространившаяся плодотворно и на создание ряда
периодических серий, и на усовершенствование арабской типографии и на
руководство школой своих учеников. Во всех этих областях успех его неизменно
сопровождал; в создании школы, быть может, немалую роль сыграло то
обстоятельство, что ему выпало счастье иметь хорошего учителя и с
первых же шагов преподавания найти хороших учеников.
И редкий случай в жизни ученого: он мог вести совместную научную
работу со своим учителем более тридцати лет, а теперь тоже более
тридцати лет ведет такую же совместную работу со своими старшими
учениками. Теплое чувство всегда сквозило в словах Риберы, когда ему
приходилось говорить о своем учителе. В 1904 г. его стараниями был издан
сборник ученых статей, посвященных Кодере по случаю его юбилея;2
число испанских участников говорило о силе уже созданной школы,
а самое издание сделало бы честь любому востоковедному центру, не
только провинциальному городу Испании. На склоне лет в 1915 г. Кодере
было поручено приветствовать Риберу при его вступлении в королевскую
Академию истории: в торжественной для обоих обстановке они могли
в своих речах высказать, насколько в научной работе они обязаны друг
1 A s i п, стр. XXIII, прим.
2 Homenaje a D. Francisco Codera en su jubilacion del profesorado. Estudios de erudi-
ciön oriental con una introduccion de Eduardo Saavedra. Zaragoza, 1904, 8°,
стр. XXXVIII 4-656.

304 Русские и зарубежные востоковеды
другу.1 В 1919 г. Рибера помянул уже покойного шефа школы, общего
учителя, в блестящей характеристике их талантливого ученика Асина,
приветствуя его при вступлении в королевскую Испанскую академию.2
С таким же теплым чувством, оглядываясь на свою прошлую научную
работу в 1925 г., Рибера помянул и своего старшего ученика, рано
умершего Пане и Бойгеса (Pons у Boigues).3
Основные темы работ Риберы производят, с первого взгляда,
впечатление большого разнообразия. Двигаясь ib хронологической
последовательности, их можно разбить на следующие группы: история образования
у мусульман, история библиотек, история юридических установлений,
история философии, история романского языка среди арабов Андалусии,
происхождение средневековой лирики и эпоса, история арабской музыки
и ее влияния на европейскую. Большинство этих тем у него всегда
рассматриваются в аспекте связи Востока и Запада, представляя одинаковый
интерес и для арабистов и для медиевистов в широком смысле. История
мусульманского образования выясняет вопрос о начале высших школ
в Европе и системе экзаменов, история судебных учреждений проливает
свет на своеобразные юридические установления Арагона и выдвигает
интересную теорию подражания в истории, которая уже наш\а
дальнейшее применение в трудах испанской школы арабистов. Изучение Ибн ал-
'Арабй освещает неясные до тех пор источники философии Р. Люллия;
происхождение средневековой лирики, эпоса и музыки теперь
представляется в совершенно другом виде, чем до работ Риберы. Если добавить
про те отвлеченные от арабистики вопросы, как сущность педагогики,
научность истории, то Риберу придется назвать не только арабистом, не
только исследователем-историком мусульманской культуры в широком
смысле, но и оригинальным мыслителем.
Его внимание ж педагогическим вопросам и к постановке высшего
образования, быть может, отчасти объясняется тем, что он не сразу нашел
свою специальность. Уже после получения степени доктора юридических
1 Слова Риберы в его перепечатанной в сборнике речи (Disertaciones, I, стр. 94—95);
соответствующее место у Кодеры см.: F. Codera. Discursos leidos ante la Real Academia
4e la Historia en la recepcion publica del Sr. D. Julian Ribera y Tarragô el dïa 6 de junio de
1915. Madrid, 1915, стр. 71—75.
2 Disertaciones, I, стр. 470. Обе речи, произнесенные Риберой при аналогичных
случаях в 1919 и 1924 гг. (Disertaciones I, стр. 457—476 и 477—488) дают ценнейший
материал не только для характеристики Асина, но вообще для истории и «философии»
всей испанской школы арабистов. Не в меньшей степени то же можно сказать об
упомянутом уже «Examen retrospectivo» самого Риберы.
3 Disertaciones, II, стр. 338—339. Кроме ряда мелких работ и перевода произведения
Ибн Туфайля, о котором будет речь ниже, ему принадлежит капитальная, хорошо
известная арабистам работа: Ensayo bio-bibliogrâfico de los historiadores y geografos
arâbigo-espaîïoles. Madrid, 1898; неизданным остался его аналогичный труд о медиках и
натуралистах.

Полвека испанской арабистики
305
наук 1 он подпал под влияние 'профессора Кодеры и, начав у него
занятия арабистикой 24 лет в 1882 г.,2 уже через пять лет, в 1887 г., мог
занять кафедру.3 Первые годы занятий у Кодеры сразу ввели молодого
юриста iß научную арабистическую работу: он принял живое участие в
подготовке первых трех томов предпринятого Кодерой издания «Bibliotheca
Arabico-Hispana», известного собрания капитальных источников для
истории арабского владычества в Испании — серии в десять томов, которая
делает такую же честь испанской науке, как «Bibliotheca Geographorum
Arabicorum» голландской. Эта работа дала ему не только основательную
филологическую подготовку и большую палеографическую опытность, но
и ближайшее знакомство с типографской техникой: в последней области
он достиг немалого совершенства. Дело в том, что, не располагая в
Испании ни одной подходящей типографией с арабским шрифтом, Кодера
рискнул начать набор «Bibliotheca» в своей собственной квартире,
небольшим запасом приобретенного им на собственные средства шрифта.
Первыми наборщиками были студенты — ученики Кодеры;4 благодаря энергии
Риберы дело удалось поставить более прочно, и последние тома
«Bibliotheca» могли выйти при помощи все той же оригинальной типографии
в 1893—1895 гг.5 Любовь к типографским занятиям у Риберы осталась
навсегда: благодаря его остроумному проекту касса арабского набора была
сведена до 24 пунсонов. Проект, являющийся известной революцией
в арабском типографском деле, был введен в жизнь с 1909 г., и с этого
времени все арабские тексты в Испании печатаются шрифтом, связанным
с именем Риберы.6
Работа над «Bibliotheca Arabico-Hispana» дала ему не только
методическую подготовку во всех отношениях: она доставила ему материал для
первых научных исследований. С 1886 ,по 1890 г. появляется
систематически ряд его мелких статей по истории, культуре и исторической
географии родной ему провинции Валенсии за арабский период; 7 в большинстве
случаев данные извлекались из подготовляемых к печати томов «Bibliotheca
Arabico-Hispana». И впоследствии, занятый более широкими темами и
работая уже в Мадриде, а не Сарагоссе, он периодически возвращается
1 J. Ribera. La Ensenanza entre los Musulmanes Espaîïoles, Ed. 3. Cordoba, 1925,
стр. 6 предисловия.
2 Выбор специальности, как он говорил впоследствии, был для него неожиданностью:
Disertaciones, I, стр. 94.
3 As in, стр. XXIII, прим.
4 См. благодарность Кодеры в предисловии к первым двум томам «Bibliotheca
Arabico-Hispana» (I, 1883, стр. 20).
5 As i п, стр. XXVIII—XXIX.
6 A s i n, стр. CXI 11—CXIV. Система была усовершенствована по указаниям Риберы
испанским нумизматом и инженером Приетой Вивесом (Prietoy Vives), см.: Disertaciones,
II, стр. 334.
7 Статьи объединены в сборнике под общим названием: «Historia arabe valenciana»,
см.: Disertaciones, II, стр. 177—362.
20 И. Ю. Крачковскии, т. V

306
Русские и зарубежные востоковеды
к вопросам местной истории в различных провинциальных изданиях.1
В 1925 г. избранный директором honoris causa в обществе «Centro de Cul-
tura Valenciana», он произнес обширную речь ретроспективного
характера, в которой не только выяснил связующую нить в собственных
работах по местной истории, но и дал интересную характеристику постепенной
эволюции своей научной деятельности вообще.2 Можно, наконец, отметить,
что в одной из статей, рецензируя испанскую книгу, он на ее примере
показал достаточно сурово, как не следует писать местную историю.
Статья относится к 1906 г. /и в сборнике, очевидно в параллель к оценке
научной деятельности Асина (El arabista espanol), названа «El pseudo
arabista».3
Не все работы его за ранний «сарагосский» период увидели свет.
Поездка в королевский архив в Барселоне открыла богатый фонд
арабских дипломатических документов по сношениям Арагонского королевства
с мусульманскими владениями на Востоке, в Северной Африке и в Гренаде.
Систематический каталог был составлен, но не опубликован: в настоящее
время его учениками подготовляется полное издание и перевод всего
фонда.4 Кроме Барселоны, еще одно местное собрание доставило ему
материал для отдельного труда. Незадолго до этого времени, в 1884 г.
в небольшом арагонском местечке было обнаружено ценное собрание
арабских и альхамиадских рукописей: Рибера занялся исследованием их вместе
с владельцем — своим коллегой по профессуре в Сарагоссе и еще одним
местным ученым. В результате в 1888 г. им была собственноручно
отлитографирована «Collection de textos aljamiados», которая почти в течение
30 лет служила «начальным катехизисом» всех испанских арабистов при
ознакомлении с красочной и оригинальной литературой морисков.0
В 1898 г. им, на основании материалов этого собрания, был прочитан ряд
лекций о «предрассудках морисков»,6 и в 1912 г., после перехода собрания
в библиотеку «Junta para ampliaciôn de estudios», совместно со своим
учеником Асином, дан полный каталог7 с обстоятельным, написанным им
введением.8
Отсутствие в испанских \и вообще в европейских собраниях целого ряда
источников по истории Испании, несомненно существующих на Востоке,
1 Статьи на эти темы появляются в 1906—1909, 1911, 1913 гг. (Disertaciones, II,
стр. 300—330).
2 Disertaciones, II, стр. 336—362. И после этого темы из родной истории
продолжают его привлекать, как видно по статьям 1926 и 1927 гг.— (там же, II, стр. 244
и 326).
3 Disertaciones, I, стр. 489—492.
4 A sin, стр. XXV—XXVI.
5 As in, стр. XXVI—XXVII.
6 Disertaciones, I, стр. 493—528.
7 Manuscritos arabes y aljamiados de la Bibliotheca de la Junta. Noticia y extractos рог
los alumnos de la Secciôn arabe bajo la direccion de J. Ribera y M. Asïn. Madrid, 19! 2.
8 С некоторыми сокращениями введение перепечатано в сборнике: Disertaciones, I,
стр. 417—433.

Полвека испанской арабистики
307
подали Рибере адею, аналогичную с той, которую осуществил в 40-х годах
Френ: составить для распространения на Востоке и среди
путешественников по Востоку список тех сочинений, открытие и приобретение которых
представляло бы интерес для науки.1 Так как в данном случае список
предназначался главным образом для распространения среди антикваров
и библиофилов в Фесе, которые отнеслись бы отрицательно ко всякому
произведению, исходившему из Европы, то его нужно было издать лито*
графски, по возможности замаскировав происхождение.2 С этой целью
список, составленный по указаниям Кодеры, был переписан для
литографии Риберой с соблюдением всех тонкостей магрибинской палеографии.^
О мастерстве и больших знаниях переписчика говорит неожиданный по*
бочный результат. Из Марокко один экземпляр этого описка попал
случайно в руки известного немецкого знатока Марокко Кампфмейера,
который принял его за воспроизведение старой рукописи и опубликовал под
соответствующим заглавием «Eine alte Liste arabischer Werke zur Geschichte
Spaniens und Nord-West-Afrikas» 4 с детальным палеографическим анализом
«архаического» письма и обстоятельными историко-литературными
комментариями, не подозревая, что переписчик списка — мало кому известный
современный испанский арабист.
Издание «Bibliotheca Arabico-Hispana» было закончено в 1895 г.; оно
закрепило за школой Риберы арабскую типографию, которая позволяла
теперь печатать научные работы с арабским шрифтом. Параллельно с этим
у Риберы возникает идея о необходимости создания популярной серии
научного характера, в которой можно было бы опубликовывать серьезные
труды, имеющие широкое значение. Такая серия постепенно могла
вызвать в испанском обществе интерес к востоковедению, в частности ара*
бистике, и тем самым придать ему более прочное положение. Идея была
осуществлена, причем, как и типография, путем исключительно частной
инициативы. В новой серии «Collection de estudios arabes» томиками
небольшого формата между 1897 и 1909 гг. вышло семь работ самого
Риберы, его учителя Кодеры и трех ближайших учеников.5 Уже после смерти
1 Chr. F г ä h п. Institutions bibliographiques relatives pour la plupart à la littérature
historico-géographique des arabes, des persans et des turcs, spécialement destinées à nos
employés et vogageurs en Asie. St.-Pétersbourg, 1845. (С русским текстом en regard).
Френом же еще в 1834 г. был составлен список ста восточных рукописей для той же
цели.
2 Арабский титул: v-J^àU* ^^JjJ^Jl ç^të ^ e^-XSÜl CXko^ä. Экземпляры
с обложкой имеют французское заглавие: Catalogue de quelques livres d'Histoire
d'Espagne dont on désire l'acquisition ou au moins la connaissance de leur existence
pour en tirer copie. Madrid, 1888. Брошюра содержит перечень 153 произведений^
относящихся ко времени до эпохи Ибн Халдуна.
3 A s i п, стр. XXVII—XXVIII.
4G. Kampffmeyer. Eine alte Liste arabischer Werke zur Geschichte Spaniens
und Nord-West-Afrikas. MSOS, IX, 1906, Westasiatische Studien, стр. 74—110.
5 О работе Риберы в той серии будет речь впереди; из трудов его учеников здесь;
особенно ценно капитальное исследование Асина об ал-Газалй (M. Asin Palasios.
20*

308
Русские и зарубежные востоковеды
Кодеры в 1917 г. серия была дополнена двумя томиками посмертных
работ патриарха испанской школы.1
«Colleccion» была предназначена для помещения отдельных крупных
работ. Более мелкие статьи научно-популярного характера по-прежнему
не находили себе приюта. В связи с этим Рибера задумал еще одно
периодическое издание. Осуществить периодический орган специально по
востоковедению для Испании этой эпохи было «©мыслимо; поэтому
Рибера, в компании с профессором истории в Сарагоссе, основал журиал
общенаучного характера «Revista de Aragon», в котором солидное место
уделялось работам его школы. Издание просуществовало с 1910 г. шесть
лет и постепенно замерло с переходом Риберы в Мадрид;2 в нем было
помещено большинство общих работ и самого основателя за этот период —
его статьи по педагогическим вопросам (1899—1903), о марокканской
проблеме (1901—1905), по философии истории, по общественной жизни
Испании и Сарагоссы (1900—1905).3
Трудно себе представить, как при наличии трех серий, организация и
ведение которых требовали систематического наблюдения и большой
затраты как энергии, так и времени, Рибера находит возможность заниматься
и чисто научными трудами, кроме непосредственного участия в
руководимых им изданиях. Между тем и оарагосский период ими так же богат,
как мадридский. Особенное значение имеют здесь два ряда его
исследований.
Началом первого из них служит его первая работа по истории
культуры, которая вышла в 1893 г. в Сарагоссе под названием «Образование
у испанских мусульман».4 Без всяких предшественников в арабской и
арабистической литературе, основанная на систематическом просмотре
первоисточников, изданных и рукописных, она и до сих пор является
единственной в своем роде. Как исходный пункт Рибера ставит вопрос
Algazel. Dogmâtica, moral ascética. Colleccion de estudios arabes, VI. Zaragoza, 1901)
и перевод произведения Ибн Туфайля, данный Понс и Бойгесом (F. Pons у Boigues.
El Filosofo autodidacto de Abentofail, Collection de estudios arabes, V. Zaragoza, 1900).
О последней см.: Д. К. Петров. Одна из испано-арабских проблем. ЗКВ, II, 1927,
стр. 75—76. О дальнейшем развитии проблемы Ибн ,Туфайл— Graciân см.: И. Ю. К р а
Чуковский. Рец.: Emilio Garcia Gomez. Un Cuento arabe, fuente comun de Abentofâil
y de Graciân. Litteris, IV, 1927, № 1, стр. 28—33 [= настоящее издание, т. II,
стр. 324—328]; A. Gonzalez Palencia. Historia de la literatura arâbigo-espanola,
стр. 321—323.
1 A s i n, стр. XXX, прим. 1.
2 As in, стр. XXX—XXXII.
8 Последняя серия статей помещалась им под псевдонимом D-r Brayer,
представляющим своеобразную анаграмму к фамилии Ribera (Disertaciones, II, стр. 639—796).
В дальнейшем к этой серии я не возвращаюсь.
4 J. Ribera. La enseîïanza entre Musulmanes espanoles. Zaragoza, 1893. В основе
лежит вступительная лекция в курс 1893—1894 г. Второе издание опубликовано
королевской Академией в Кордове в 1925 г. Работа перепечатана в сборнике: Disertaciones,
I, стр. 229—359. Краткую формулировку ее см.: А. Gonzalez Palencia. Historia
de la Espana musulmana, стр. 118—119.

Полвека испанской арабистики
309
о вмешательстве государства в образование и решает его положительно
для восточного ислама, отрицательно для мусульманской Испании. В
последней государственное воздействие чувствуется только в эпоху упадка,
или под прямым восточным влиянием или из подражания христианам.
В индивидуальной или социальной инициативе частных лиц ори полной
свободе Рибера находит объяснение организации всего образования и
расцвета культуры в Испании. Он подвергает последовательному анализу
начальную школу, различные дисциплины высшего образования, дает
характеристику учителей, школьной жизни и учеников, разбирает вопросы
о месте, языке и длительности обучения, об ученых степенях и переходе
их в христианскую Испанию, о библиотеках и образовании женщин.
Эта работа в научной деятельности Риберы оказалась особенно
плодотворной но своим результатам. С одной стороны, вопрос о вмешательстве
государства в образование и его система, привлек его внимание к
педагогическим теориям вообще. Их анализ вызвал ряд статей по вопросу о
современном высшем образовании в Испании, об экзаменах, горячим
противником которых Рибера является,1 и как завершение их — большой
двухтомный труд «Педагогический предрассудок».2 Он посвящен анализу
приемов современного обучения педагогами и их результатам; вторая не
опубликованная, но готовая часть анализирует приемы изучения.3 С
другой стороны, работа об образовании в мусульманской Испании явилась
только одной частью большого целого: «История учебных установлений
в мусульманских государствах Востока». Работа полностью не закончена,
хотя материал для нее — гораздо более обширный и разбросанный, чем
для первой темы, — собран годами. О плане работы можно судить по
первой. Особенное внимание в ней посвящено вопросу о происхождении
школ, причем вывод, к которому приходит Рибера, таков: организация
учебных учреждений в восточном исламе не является местным продуктом.
Она — подражание или копия двух сходных организаций, существовавших
в древних государствах Дальнего Востока, ближайшим образом Китая.
Осуществлено это подражание через связь с промежуточными
цивилизациями, особенно персидской. Последняя главным образом содействовала
прогрессу мусульманской культуры, но она же внесла в политическую
и административную организацию ту систему государственного
вмешательства, которое характерно для монархий Дальнего Востока.4 Из этой
большой работы до сих пор опубликована только одна глава — о
происхождении Медресе Низамййа в Багдаде.5 Начало этого медресе он ставит
1 Disertaciones, II, стр. 483—635.
2 J. Ribera. La supersticion pedagogica. Madrid, I—II, 1910, 236 + 262 стр.
3 A s i n, стр. LXXIII, прим.
4 As in, стр. XXXV—XXXVII.
5 J. Ribera. Origen del colegio Nidami de Bagdad. Первоначально в сборнике
в честь Ф. Кодеры в 1904 г. (Homenaje â D. Francisco Codera en su jubilacion del
profesorado, стр. 4—17), перепечатано: Disertaciones, I, стр. 361—383. Работа, по-ви-

310
Русские и зарубежные востоковеды
в связь с медресе >в Нишапуре, которое в свою очередь возникло под
влиянием различных медресе толка каррамитов, имевших прототип в
буддийских ученых монастырях.1 Помимо этого основного источника в
организации можно уловить некоторые следы христианско^византийоких влияний.
Развитием одной из глав исследования об образовании в
мусульманской Испании явилась через два года интересная работа «Библиофилы
и библиотеки мусульманской Испании». Монография захватывает вопрос
широко: анализирует причины распространенности книги среди арабов,
дает обзор главных библиотек, как халифских, так и частных в Кордове
и других городах, рисует тип библиофила и выдвигавшие его социальные
классы, указывает на любовь к книге среди женщин и мозарабов,
перечисляет наиболее известных каллиграфов, выясняет организацию
библиотек и в заключение производит приблизительный подсчет книжных
богатств мусульманской Испании. Работа представляет образчик изящной
научно-популярной монографии и явилась одной из наиболее известных
в Испании работ Риберы. Она выдержала четыре издания,2 причем для
перепечатки в настоящем сборнике автором дополнен научный аппарат
в виде извлечений и цитат из источников, отсутствовавший в
первоначальном издании.3
Наряду с вопросами образования в мусульманских странах Рибера
в сарагосский период усиленно занимался историей мусульманских
юридических установлений. Толчок исходил из условий местной среды. В
Арагоне существовала должность верховного судьи (Justicia Mayor) со
специфическими полномочиями, которая не находила себе параллелей в
организациях древности и средневековья, и поэтому считалась оригинальным
продуктом местного самостоятельного происхождения.4 Ближайшее
ознакомление с мусульманским миром показало Рибере, что истоки этого
учреждения находятся в известном институте назар ал~мазалим,
председатель которого сахиб ал-мазалим является прототипом Justicia Mayor.
Сопоставление уже само говорило за себя, но приходилось для
установления факта бороться с вековым предубеждением испанских ученых против
димому, не известна автору новейшей статьи об этом медресе (Reuben Levy. The
Nizamiya Madrasa at Baghdad. JRAS, 1928, стр. 265—270).
1 Ср. аналогичный, сделанный независимо от Риберы вывод В. В. Бартольда:
О погребении Тимура. ЗВО, XXIII, 1915, стр. 8; Ислам, Пгр., 1918, стр. 52.
2 J. Ribera. Bibliofilos у Bibliothecas en la Espana musulmana. Первоначально
в сарагосском журнале «La Derecha» (1895) и отдельным оттиском оттуда, второе
издание вышло уже в 1896 г. там же, в 1925 г. перепечатана в Кордове королевской
Академией вместе с исследованием «La Ensenanza. ..» (см.: Disertaciones, I, стр. 181—
228). Краткое изложение работы см.: A. Gonzalez Palencia. Historia de la
Espana musulmana, стр. 139—142.
3 В сборнике опущено, однако, предисловие к кордовскому изданию, в котором
автор излагает (стр. 99—101) историю возникновения работы и свои дальнейшие планы
в этом направлении.
4 Ср.: Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, III, СПб., б. г.,
стр. 312.

Полвека испанской арабистики
311
всего мусульманского, которое особенно болезненно сказывалось в вопросах
заимствования. Поэтому работа Риберы под скромным заглавием
«Происхождение арагонской хустисии»1 приняла характер диалектического
произведения с принципиальным обоснованием теории подражательности
в истории. Большая часть книги посвящена не столько конкретному факту,
сколько развитию этой теории.2 Работа в этом аспекте приобретает уже
не специальное, а общее значение; плодотворность основной идеи была
доказана последующими трудами и самого Риберы и его школы.3 Одной
из иллюстраций этой теории явилась его статья 1899 г. «Происхождение
философии Р. Люллия»,4 в которой ему удалось установить
непосредственную связь этого «христианского суфия» с произведениями известного
мусульманского мистика Ибн ал-'Арабй.5 По инициативе Риберы6 эта
тема была обстоятельнее, разработана Асином,7 было найдено заявление
самого Люллия, что книгу «El Amigo у el Amado» он написал в
подражание мусульманским мистикам, но и через много лет, с горечью видя
медленное проникновение идей своей школы в среду специалистов, Рибера
говорил, что «люллисты отрицают то, что заявлял открыто сам
Люллий».8
Формулировка теории подражания увлекла Риберу еще глубже в
вопросах об историческом исследовании: в своей работе «Научное в истории»
он проводит анализ самой сущности истории, которую нет возможности без
оговорок вводить в общепринятое понятие науки.9 Ближайшим толчком
к этой работе послужило создание в 1900 г. во Франции журнала «Revue
de Synthèse Historique», в котором, между прочим, был помещен ряд работ
по вопросу о том, что такое история. Особенно близкое участие в
обсуждении приняли румынский профессор Ксенополь (Xenopol, автор «Les
principes fondamentaux de l'histoire»), француз Лякомб (Lacombe, автор «De
l'histoire considérée comme science»); швейцарец Рикер (Ricker) и
итальянец Паскуаль Виллари (Pascual Villari).10 Полагая в основу анализ главным
1 J. Ribera. Origenes del Justicia de Aragon. Collecciön de Estudios Arabes, II.
Zaragoza, 1897. Ср.: A. Gonzalez Palencia. Historia de la Espana musulmana,
CTp. 105—107, 169.
2 Изложение ее см.: A s i n, стр. XLVI—LH.
3 Капитальное значение в этом смысле имеет упоминавшаяся уже работа «La escato-
logia musulmana» Асина.
4 J. Ribera. Origenes de la filosofia de Raimundo Lullio. Homenaje a Menéndez
y Pelayo en el afïo vigésimo de su profesorado, Madrid, 1899; Disertaciones, I,
CTp. 151—179.
6 Disertaciones, I, стр. 176.
6 Disertaciones, I, стр. 179.
7 Disertaciones, I, стр. 473.
8 Disertaciones, II, стр. 40. Основные выводы работ Риберы и Асина о Люллий
см. также: A. Gonzalez Palencia. Historia de la literatura arâbigo-espafïola.
стр. 293—297.
9 Disertaciones, I, стр. 529—637.
10 Disertaciones, I, стр. 529—530.

312
Русские и зарубежные востоковеды
образом двух первых работ, Рибера проводит ту мысль,1 что история
ни по своему объекту или материи, ни по своей специальной точке зрения,
ни по методам и логическим приемам не может составить специальной
науки, отличной от других наук; она представляет собой только поле
наблюдения, необходимое для сбора тех колоссальных материалов, которые
питают и оживляют все науки. Эта мысль основана на том, что, по его
мнению, всякое прошлое, как всякое настоящее, необъятно и
индивидуально; и то, и другое представляет одинаковый объем изучения;
исследование прошлого требует тех же методов и логических построений, как и
настоящего; и то, и другое представляет область, общую и для
художников и для ученых. Таким образом, по определению Риберы,2 история,
изучаемая с научными целями, единственно состоит в знаниях, которые
сами по себе не представляют науки, расположенных и
систематизированных в форме, наиболее пригодной для того, чтобы человеческий ум мог
находить сходство и соотношения, которые или обогащают фонд уже
существующих, или вызывают из лона истории другие, еще не родившиеся
науки. В техническом отношении история может быть определена как
искусство наблюдать прошлые события не непосредственным образом и на
соответствующем расстоянии, с целью открыть не установленные еще
принципы или подтвердить уже принятые истины. Таковы принципиальные
выводы этого исследования «о научном в истории», которое в своей основе
вытекло из работы Риберы над арагонским судом.
Только один раз Рибере удалось побывать в арабских странах: зиму
1893 г. он провел в Марокко, будучи прикомандированным к специальной
дипломатической миссии,3 и работал над изучением местного населения и
библиографическими изысканиями. И, много еще лет спустя, чувство
благодарности к правительству, которое дало возможность осуществить эту
поездку, было живо у Риберы.4 Ближайшее ознакомление с испанской
политикой и действиями дипломатии на севере Африки вызвало у него
в 1901—1905 гг. ряд статей по марокканскому вопросу5 и идею создания
особой школы арабистов как ученых, так и практиков «Centro de Estudios
arabes».6 Эта идея, подробно и обстоятельно развитая, не нашла своего
осуществления, в связи с постоянными колебаниями политики испанского
правительства. Значительно позже, уже в 1910 г., она отразилась в
создании «El Centro de Estudios Historicos»,7 где арабистическая секция,
руководимая Риберой, оказалась наиболее жизненной и энергичной благодаря
1 Disertaciones, I, стр. 567—568.
2 Disertaciones, I, стр. 588—589.
3 См.: F. Codera. Discursos leidos. . . el dia 6 de junio de 1915. Madrid, 1915,
стр. 70.
4 Disertaciones II, стр. 400.
5 Disertaciones, II, стр. 365—480.
6 A sin, стр. LVII—LIX.
7 A sin, стр. LXV—LXVIII.

Полвека испанской арабистики
313
трудам его самого и его учеников, выпустивших двенадцать капитальных
изданий и исследований за пять лет существования секции.1
Ко времени неудавшейся попытки создания школы арабистов относится
переход Рнберы на кафедру в Мадрид. И здесь ему пришлось прежде всего
думать о создании широкого органа для распространения идей своих и
своей школы. «Revista de Aragon» приобретала характер преимущественно
местного органа; теперь Рибера задумал центральный орган для работ,
относящихся к различным отраслям отечественной культуры. С участием
других ученых он начал в 1906 г. издавать журнал «Cultura Espariola»;
в шестнадцати вышедших томах ее (1906—1909) немало арабистического
материала, обязанного и самому Рибере и его ученикам.2
К 1912 г. заканчивается тот почти 25-летн!ИЙ этап ib научной
деятельности Риберы, который преимущественно характерен различными
исследованиями по вопросам образования и образованности на Востоке и
Западе. Занявший около этого времени Кафедру арабоко-испанской
литературы и выбранный членом Испанской Академии, он посвящает теперь
преимущественное внимание вопросам языка и литературы. Появляется
серия исследований, часто носящих характер открытий; освещается
доистория романского языка в Испании, происхождение провансальской лирики,
происхождение европейского эпоса, природа арабской музыки и ее влияние
на средневековую европейскую. Эта серия еще больше, чем в первом
периоде, представляет органическое целое; все звенья тесно связаны между
собой и каждое, с логической последовательностью, влечет следующее. Для
общих выводов науки работы этого периода, быть может, имеют
наибольшее значение, и поэтому на них полезно остановиться несколько
обстоятельнее.
Исходным пунктом всей серии можно считать вопрос о языке или даже
о национальности мусульманской Испании.3 В 1919 г. в одной
торжественной речи Рибера сказал: «Я повторяю (и буду повторять досыта, так как
этого требует справедливость), что испанцами были мусульмане
полуострова: испанцами по расе, испанцами по языку, испанцами по своему
характеру, вкусам, тенденциям и гению».4 Еще за семь лет до этого в
начале своей речи об Ибн Кузмане в шести сжатых положениях он высказал
свой взгляд на нацию, язык и поэзию мусульманской Испании.5
1. Семитизм входил как составной элемент в расу испанских мусульман
в минимальной дозе; это не позволяет называть их ни семитами, ни
восточными людьми уже с третьего или четвертого поколения после
завоевания.
2. Даже мусульманские фамилии, которые гордились своим арабским
происхождением, в семейном обиходе пользовались обычно европейским
1 Перечень их см.: A s i п, стр. LXVI—LXVII.
2 A s i n, стр. LX—LXI.
3 Disertaciones, I, стр. 13.
4 Disertaciones, I, стр. 468; ср.: там же, стр. 26.
5 Disertaciones, I, стр. 10—11.

314
Русские и зарубежные востоковеды
языком — испанской ветвью романского, во (всяком случае до половины
XII в.
3. В арабской Испании существовало два народных языка — арабский
и романский, на котором говорили одни и те же лица: романский в
семейной жизни, арабский язык как официальный в школах, в общественных
учреждениях и т. д.
4. Благодаря такому сосуществованию могла возникнуть и
действительно возникла смешанная поэтическая система, в которой ясно
проявились влияния европейские и восточные.
5. Эта поэзия, презираемая теми, кто следовал за классической
традицией, была понятна не только андалуоскому народу, но и тем европейцам,
которые проводили некоторое время в Андалусии, хотя и не так понятна
теперь, через восемь веков, нам. Интимная и культивировавшаяся сперва
в семье и низших социальных слоях, она постепенно открыла себе путь
в верхние классы общества и стала литературной.
6. Эта поэзия, не пользующаяся образами пустыни, а основанная на тех
популярных темах, которые в позднейшие века повторяются в европейских
литературах, облекается в поэтические формы, отличные от классически-
восточных. В ней появляются целые стихи и рифмованные строфы на
романском диалекте, очень похожем на галлегский и португальский язык,
свойственный наиболее архаичной испанской лирике.
Таким образом, исследованиями Риберы выясняется, что уже с третьего
или четвертого поколения после завоевания мусульмане в Испании, как
арабского происхождения, которые составляли меньшинство, так и из
местных христиан, были билингвами: кроме арабского, который был
официальным языком, они пользовались романским в домашней жизни и даже
в общественных сношениях. Сожительство победителей и покоренных
вызывало сохранение романского языка у последних (которых было
большинство) и усвоение его первыми (которых было меньшинство). Языковая
картина получается достаточно сложной, и Рибера обрисовывает ее в той же
речи в следующих тезисах: 1
1. В мусульманской Испании существовали параллельно два
литературных языка — классический арабский и классический латинский и два
народных: арабский народный и вульгарная латынь, или зарождавшийся
романский.
2. Классическая латынь сохранялась как язык религии (а в
некоторые периоды и в некоторых областях и литературы) христианами,
которые оставались в Андалусии во время мусульманского
владычества, в особенности клиром, в руках которого было сосредоточено
обучение.
3. Арабский классический язык как литературный, не являлся
исключительным достоянием мусульман; им пользовались и андалусские хри-
1 Disertaciones, I, стр. 28—29. Ср.: A. Gonzalez Palencia. Historia de la
Espana musulmana, стр. 116-118.

Полвека испанской арабистики
315
стиане. На это горько жаловался Альваро Кордовский, говоря что его
единоверцы бросают чтение латинских книг, увлекаясь арабскими, и, забывая
свой язык, на арабском сочиняют даже стихи.
4. Арабский народный язык и вульгарная латынь были языками,
которыми одинаково пользовались одни и те же лица — не только христиане
мусульманской Испании, но и мусульмане Андалусии.
Обоснования этих тезисов более чем достаточны. В изданной Риберой
хронике ал-Хушанй 1 нашелся ряд подтверждений того, что романский язык
появлялся ©о всех слоях населения Кордовы, даже в трибуналах и
халифском дворце. Известный нам по унику Азиатского музея Ибн Кузман2
ввел этот романский язык в литературу, сочиняя свои строфы на арабском
разговорном диалекте и пользуясь романским. Это открытие очень важно
для доистории кастильского языка. Романисты в своих изысканиях дошли
до второй .половины X в. и обнаружили там лишь жалкие образцы
зарождающегося романского языка, так как латинский, © более или менее
классической форме, был тогда единственным письменным языком. В
письменных документах могли только спорадически попадаться образцы
кастильского разговорного языка; испано-арабская литература открывала здесь
новый и неожиданный источник, указав романистам на большой запас
романских слов, которые были в ходу и у мусульман, и у христиан
Андалусии. Они одинаково интересны с точки зрения и фонетики и семантики,
устанавливая первые этапы эволюции романского языка в этот еще
бесписьменный период. Романисты оценили это открытие, и Менендес Пидаль
(Menéndez Pidal) в работе «Origenes del Espanol» пошел по пути,
указанному Риберой; для систематического и полного исследования здесь
предстоит еще много работы романистам.3
Строфы дивана Ибн Кузмана под внимательным анализом Риберы
повлекли и к другому неожиданному открытию: разъяснению вопроса
о происхождении провансальской лирики. «В диване Ибн Кузмана, •—
заявил Рибера в речи в 1912 г., — я вижу целую поэтическую систему,
которая озаряет очень живым светом темную эпоху средневековой европейской
лирики: эта лирическая система связана теснейшими нитями с
европейскими системами, которые зародились несколькими веками позже».4
Выяснилось, что его стихотворения гибриды не только по языку: Рибера открыл
другие неарабские элементы и в метрике и в сюжетах. Как известно,
арабская поэзия — и доисламская, и более поздняя —однорифмна, подчиняется
1 Historia de los jueces de Cordoba рог Aljoxani. Texto arabe y traduccion espaîïola
por Julian Ribera, Madrid, 1914. Введение к ней перепечатано в сборнике: Disertaciones,
I, стр. 385—416. О капитальном значении этого труда см. замечания Д. К. Петрова
(Восток, кн. 3, 1923, стр. 201—202).
2 См. о нем суммирующую статью: С. F. S е у b о 1 d. Ibn Kozmân. EI, II, 1918,
стр. 423—424.
3 A sin, стр. LXXVIII—LXXIX.
4 J. R i b e r a. El cancionero de Abencuzman, discurso leido ante la Real Academia
Espanola. Madrid, 1912; Disertaciones, I, стр. 5.

316
Русские и зарубежные востоковеды
законам квантитативной метрики и в каждом стихе заключает одинаковое
количество стоп. Наоборот, стихотворения Ибн Кузмана, хотя иногда и
подчиняются законам той же метрики, не состоят обязательно из стихов
одинаковой длины. Другим нововведением является распределение рифм по
строфам. Каждая строфа состоит из одинакового числа стихов — от 4 до
15, которые рифмуют между собой, подчиняясь богатой системе
комбинаций, восходящей к основному типу четверостиший аааб. Аналогичная
гибридизация видна и в сюжетах стихотворений: 1 темы доисламской поэзии
отсутствуют совершенно, редко попадаются специфически мусульманские
образы, с другой стороны — очень часто встречаются такие, которые своим
откровенным сенсуализмом могли нравиться населению космополитического
города. Встречаются, наконец, формы, которые впоследствии стали
типичными для европейских лирик, как albada (aubade).2 Все стихотворения
носят чисто народный характер не только по стилю своих эротических
сюжетов, но и по языку — смеси арабского и романского; все они снабжены
припевом для пения хором слушателей.
Таким образом, диван Ибн Кузмана дает нам возможность установить,
что в .первой половине XII в. в Кордове существовала метрическая система
с разнообразными ритмическими комбинациями, каденциям« и паузами,
примера для которой не существует в классической традиции арабов.
Однако совершенство рифм таково, что в нем легко чувствовать влияние
лиц ученых и привыкших к арабской традиционной технике. Арабским
является язык, арабским является тип созвучий, может быть арабским
является требование общей рифмы в завершении строф, арабским является
двойственность сюжета (тагазул и мадйх). По всей вероятности,
неарабского происхождения внутренняя рифма всех строф, богатая комбинация
рифм. Не от арабов идет силлабический прием и ритмическая система,
давняя для Европы; неарабского происхождения строфическая система с
припевом, равно как некоторые сюжеты этих песен.3
При такой гибридности, естественно, встает вопрос, как могла
возникнуть эта лирическая система на арабском языке и в мусульманской области?
Как гипотезу в ответ на это Рибера высказывает,4 что неарабские
элементы этой поэзии могут быть объяснены влиянием галлего-португальской
лирики, древнейшей из европейских, которая, в свою очередь войдя в
соприкосновение с арабской поэзией в Андалусии, заимствовала, из
подражания, элемент рифмы, отсутствовавший в греко-римской классической
поэзии.
Оставляя это хотя бы только гипотезой, важно подчеркнуть другое
обстоятельство: что эта лирика существует уже в начале X в., т. е. за
двести лет до появления древнейшего провансальского трубадура. Это
1 Disertaciones, I, стр. 45—46.
2 Ср.: Hugo Riemann. Musik-Lexikon. 2-te Ausg., Leipzig, 1907, стр. 62.
3 Disertaciones, I, стр. 48—49.
4 Disertaciones, I, стр. 51—54.

Полвека испанской арабистики
317
обстоятельство позволяет Рибере объяснить происхождение поэзии
трубадуров, иначе говоря всех придворных школ в Европе до XVI в.;
объяснение дается в форме, диаметрально противоположной той, которая принята
у романистов. У них аксиомой является оригинальность провансальской
лирики, так как техника ее стихотворений, в особенности сложные и
богатые комбинации рифмованных строф не находят себе прецедентов, могущих
дать объяснение, в греко-латинских классиках. Эта лирика трубадуров
возникает неожиданно во Франции в XII в. и оттуда распространяется,
согласно теории романистов, но остальной Европе, включая Кастилию. Ри-
бера как бы переворачивает этот тезис, применяя к новым, установленным
им фактам теорию подражания, которая управляет всеми феноменами при
передаче культуры. Детальный анализ древнейших провансальских
стихотворений обнаруживает, что комбинации с рифмами в их строфах по
существу совпадают с типом заджал у арабов в Андалусии. Случайные
отступления объясняются необходимостью приспособить хоровую и народную
систему Испании к одноголосной и придворной лирике.1 Типичное и
близкое сходство между обеими лириками — андалусской и провансальской,
большая древность первой при наличии несомненной связи между обеими
заставляют сделать вывод о том, что андалусская является моделью для
провансальской, а значит и всех европейских более поздней даты. Так как
андалусская, с другой стороны, распространилась по всему
мусульманскому миру — через Северную Африку на восток, то диван Ибн Кузмана,
отражающий эту андалусскую лирику, является тем ключом, который
объясняет механизм всех лирических систем культурного
Средиземноморья.2
Эта теория, формулированная Риберой в его речи об Ибн Кузмане при
вступлении в Испанскую академию в 1912 г., не сразу нашла себе отклик
в среде специалистов; разразившаяся вскоре война с перерывом сношений
помешала ознакомиться с нею другим странам. Только в 20-х годах она
проникает, например, в Германию;3 если ее и нельзя считать принятой
окончательно, то, во всяком случае, специалисты согласны в необходимости
пересмотреть весь вопрос с точки зрения, выдвинутой Риберой.4
В этой работе Рибера высказал гипотезу о существовании чисто
романской поэзии в мусульманской Испании, которая явилась предшественницей
смешанной романско-арабской поэзии, отраженной диваном Ибн Кузмана.
Через три года, в своей речи при вступлении в королевскую Академию
истории, он мог подтвердить эту гипотезу уже фактическими данными. Эта
1 Disertaciones, I, стр. 62 ел.
2 Disertaciones, I, стр. 71.
3 Ср. замечания о ней: Werner M и 1 е г 11. Julian Ribera y Tarrago. El cancionere
de Abencuzman. Der Islam, XIII, 1923, стр. 170—175.
4 A s ï n, стр. LXXXII. В испанской науке теорию Риберы можно считать
принятой окончательно, см.: A. Gonzalez Palencia. Historia de la literatura arâbigo-
espanola, стр. 105—112, 329—336.

318
Русские и зарубежные востоковеды
речь имела своим сюжетом «сохранившиеся у ранних мусульманских
историков полуострова источники из области эпической романской поэзии,
которая должна была процветать в Андалусии в IX—X вв.».1 Исходным
пунктом исследования послужил один отрывок из истории поэзии Ибн
Бассама (XII в.), который говорил с определенностью о том, что в конце
IX в. н. э. действительно существовала в мусульманской Испании
народная, чисто романская литература, создателем которой считался слепец
Мукаддим ал-г\абрй.2 У испано-арабских историков никаких
непосредственных образцов этой поэзии нет: ее народный и неарабский характер вызвал
с их стороны презрительное отношение. Для выяснения ее облика Рибера
прибег к логическому построению: если существование народной арабской
лирики дает возможность заключить о существовании народной лирики
романской, почему нельзя предполагать существование народного
романского эпоса, исходя из современного ему арабского эпоса, составленного
народными размерами с сюжетами характерно испанскими? Научные
основания для такого логического вывода налицо: арабы доисламской эпохи
эпоса не знали, эта поэзия процветала только в персидском и испанском
исламе; первыми произведениями испанских арабов являются две поэмы
ал-Газаля и Тамама ибн 'Алкамы (IX в.) — эпические по своему сюжету
(завоевание Испании), народные по своему метру (раджаз), наиболее
прозаического характера и испанские даже по происхождению авторов.3 Для
своих поэм они пользовались преданиями, распространенными в народе,
а так как народным языком в Андалусии был зарождающийся испанский,
то несомненно, что народные предания и легенды прибегали к нему, а не
к арабскому. Действительно, арабские историки Испании определенно
говорят, что они пользовались местными латинскими хрониками и народными
сказаниями ал~ аджамййа, что в эту эпоху обозначало романский язык.4
Таким образом, в первые века после завоевания устанавливается тройной
цикл легенд: арабский восточного происхождения, латинский ученого типа
и романский национально-народного характера.
От этого последнего сохранились следы или, говоря языком Риберы,
источники, которые им собраны для выяснения основного типа этой
примитивной андалусской эпики, впоследствии погибшей. Он исследует три
главных легенды, которые сохранились в прозаической передаче историка
Ибн ал-Кутййи, переведенного им: 5 щедрость Артобаса, первый граф
Андалусии и история Израка из Вадй. В основе всех лежит идеализация исто-
: Disertaciones, I, стр. 98. Общие замечания об этой речи см.: Werner M u 1 е г t tr
ук. соч., стр. 175—177. Формулировка теории Риберы см.: A. Gonzalez Palencia,
ук. соч., стр. 323—329.
2 Disertaciones, I, стр. 99 ел.
3 A sin, стр. LXXXIII.
4 Disertaciones, I, стр. 113—114.
5 Historia de la conquista de Espana de Abenalcotia el Cordobés. Traduccion de
D. Julian Ribera, Madrid, 1926. Предисловие перепечатано в сборнике: Disertaciones, I,
стр. 435—456.

Полвека испанской арабистики
319
рического факта, переработанного фантазией народа со всякими
гиперболами. Некоторые из них общим тоном очень напоминают позднейшие
«chansons de geste» или испанские романсы с неизбежными разговорами и
диалогами, вкрапленными в рассказ, и с параллелями в образах и
выражениях. Эти легенды, как и многие другие, которые Рибера усматривает
в основе различных хроник, говорят о том, что в первых веках после
завоевания существовал народный романский эпос, сохранившийся до арабиза-
ции населения.1 Но и тогда, теряя своих слушателей в мусульманских
слоях, он продолжал сохраняться в многочисленной колонии рабов,
состоявшей из европейских христиан разного происхождения, которые часто
играли очень важную роль в войске и администрации. Эти рабы из всех
стран Европы, знакомые с зарождавшимся романским языком своей
родины, были живой связью между андалусским романским эпосом и
романскими литературами христианской Европы.2 Через несколько веков после
первого появляется неожиданно эпос французский и кастильский.
Большинство исследователей — Г. Пари, Л. Готье и Ж. Бедье (G. Paris, L.
Gauthier и J. Bédier) — признают французский за оригинальный, из
подражания которому возник весь европейский эпос, включая и кастильский.
Новые данные заставляют, по мнению Риберы, несколько перевернуть
построение. Французский эпос зародился на севере Франции в XII в. и,
несмотря на далекое расстояние от Испании, воспевает борьбу с испанскими
мусульманами. Не является ли он поздним отражением андалусского эпоса?
Сравнение их говорит о глубоком и типичном сходстве как в общем
характере, так и в мельчайших деталях, которые Рибера внимательно
анализирует.3 Хронологические даты—IX и XII вв. — ясно говорят о
заимствовании при возможности постоянной и близкой связи между элементом чисто
андалусским и испанским вообще. Как скоро доказано существование
популярной романской литературы в Андалусии IX в., становится
затруднительным утверждать полную оригинальность французского эпоса.4 Еще до
Риберы Менендес Пидаль отстаивал, в противоположность французской
теории, местное происхождение кастильского эпоса, считая его в основе
вестготским (германским). Соглашаясь с ним в признании местного
происхождения, Рибера указывает на большую сложность состава испанского
общества. Наряду с элементом германским, далеким и почти вымершим
потомком вестготов, не следует забывать более живой и близкой модели
в культурном элементе андалусского ислама, эпос которого представляет
такие сходные черты с кастильским. Не будучи потомком французского,
так же мало он может происходить исключительно из германской
традиции. Он — сложный продукт различных тенденций испанской расы,
1 A s i п, стр. LXXXIV.
2 Disertaciones, I, стр. 138.
3 A s i п, стр. LXXXV.
4 Disertaciones, I, стр. 141.

320
Русские и зарубежные востоковеды
в психологии и культуре которой слились элементы мусульманские и
христианские, романские и германские, еврейские и арабские.1
Эту сложность составных элементов испанского общества в первые века
Рибера еще раз подчеркнул в предисловии к своему переводу хроники
Ибн ал-Кутййи, сопоставляя автора с анонимными компиляторами хроники
«Ахбар Маджму'а». Последние, происходя из благородного арабского
племени корейшитов, с презрением относятся к местной исламизованной
расе.2 Иб« ал-Кутййа, потомок Витицы, «сын готянки», на страницах своей
хроники помещает народные легенды — зерно примитивного эпоса,
отражение тех чувств, которые оставили в душе этой покоренной расы
печальные картины завоевания Испании. Но, с другой стороны, этот историк,
родом гот, сердцем испанец, в то же время убежденный мусульманин,
традиционалист — факйх, ученый арабский филолог и апологет Омейядов,
клиентом которых является.3 Эта сложная картина позволяет нам легче
воспринять и ту сложность происхождения европейского эпоса из Испании,
как то выдвигает Рибера.
Диван Иб« Кузмана решил для Риберы вопрос о происхождении
европейской лирики и натолкнул на мысль о происхождении европейского
эпоса. Он же послужил исходным пунктом для не менее важных
исследований о природе и происхождении средневековой музыки, как
христианской церковной, так и народной, распространенной в Испании и у
большинства европейских народов. Двенадцать лет работал Рибера до того
времени, пока решил выступить с формулировкой своей теории; на это
время он приостановил даже печатание других своих работ, «с
бенедиктинским терпением и с германской настойчивостью», по выражению Асина,
трудясь над одной задачей.4
Задача эта была еще сложнее предшествующих. Нужно было обладать
не только даром историка, не только знакомством со сравнительной
историей литературы, но владеть всем материалом различных гипотез и теорий
по средневековой музыке, быть знакомым с палеографией сложных
средневековых нотных записей, быть хорошо подготовленным по теории музыки
и не лишенным дара исполнителя. Нужно было в одно и то же время быть
и серьезным музыкантом, и основательным историком. По счастью всеми
этими данными Рибера обладал еще до того, как стать перед новой
задачей; двенадцатилетние специальные занятия еще более его к этому
подготовили. Количество карточек на музыкальные произведения, собранных
и сличенных им, колоссально: едва ли найдется какое-нибудь собрание
народных песен испанских и европейских, которое не было бы им
систематически обследовано для этой цели.5
1 A s i п, стр. LXXXVI.
2 Disertaciones, I, стр. 439—445.
3 Disertaciones, I, стр. 445—452.
4 As in, стр. LXXXVIII.
5 A sin, стр. LXXXIX.

Полвека испанской арабистики
321
В основе его изысканий лежит та мысль, что всякая мелодия имеет
право на такое же систематическое изучение как любой факт живописи,
скульптуры или архитектуры. Историк изобразительного искусства
никогда не станет сопоставлять особенностей стиля, школу и эпоху
памятников по одному внешнему, сходству, повинуясь простому инстинкту. Для
этого требуется систематическое изучение собранного и
зарегистрированного материала. В истории музыки должен быть применен тот же прием
и лишь тогда можно будет избавиться от национальных и местных
предрассудков, под влиянием которых многие всегда склонны отстаивать
местное и оригинальное происхождение своих народных песен.
Предварительно нужно произвести разыскания двойного порядка: с одной стороны,
за пределами данной территории, а с другой — в более или менее
отдаленном прошлом протекших веков. Музыкальный архив, который составил
себе Рибера, и преследует эту двойную задачу, первоначально поскольку
это касалось народной испанской музыки, ближайшим образом галлегской,
андалусской и арагонской. На каждую мелодию заведена особая карточка,
куда заносится тема мелодии и технические особенности, которые ей
присущи. Распределенные по своим типичным аналогиям, эти карточки, уже
сами по себе, бросают неожиданный свет. Выясняется часто, что песня,
которая считается местной в какой-нибудь области или стране, совпадает
в существенных чертах мелодии, тональности и каденций с другими
народными песнями, популярными или в других областях полуострова или даже
вне его. Такой сравнительный метод, систематически применяемый в
истории литературы, в истории музыки до Риберы не проводился в сколько-
нибудь значительном объеме.1
С самого начала, однако, возникает вопрос, как можно проследить
какую-нибудь мелодию глубже XVI в., с (Которого только и начинает
приобретать свой характер современная музыкальная нотация? Как
сравнивать народную песню наших дней или мелодии в сборнике «Cancionero
de Palacio» (XVI в.) 2 с песнями трубадуров, труверов и миннезингеров
(XIII—XIV в.) или «Cantigas» Альфонса Мудрого (XIII в.), если
музыкальная нотация в последних настолько бедна, что регистрирует только
одни ноты мелодии без всяких указаний на ритм, гармонию, тон и
экспрессию? Если же пойти дальше XIII в., в котором появляется квадратная
музыкальная нотация, и еще дальше до невматической нотации, там
отсутствуют уже и такие документы. И в данном случае Рибера должен был
прибегнуть уже не впервые к некоторому логическому построению.3
1 A s Ï п, стр. LXXXIX—ХС.
2 Общие сведения об этом сборнике см.: Hugo Riemann. Barbieri. Musik-Lexicon.
7Ле Ausg., Leipzig, 1909, стр. 218. Характерно, что Риман, подчеркивая выдающееся
значение этого изданного Барбьери в 1890 г. памятника, отмечает, что он
«unbegreiflicherweise» [«непостижимым образом»] остался совершенно незамеченным в
музыкальном мире.
3 A s i п, стр. XCI.
21 И. Ю. Крачковский, т. V

322
Русские и зарубежные востоковеды
Исходным пунктом для его длительных и сложных изысканий
послужил, с одной стороны, диван Ибн Кузмана, а с другой — «Cancionero de
Palacio». Строфы первого, хотя и предназначенные для пения, лишены
как вся арабская лирика музыкальной нотации; несмотря на это, их
метрическая форма, вероятно с соответствующими мелодиями, распространилась
по всему арабскому миру и вызвала подражание у христианских лириков
как на полуострове, так и в Европе. Мелодии последнего сборника,
несомненно предназначенные для пения, сохраняют текст и музыку, естественно
тесно между собой связанными. Построение строфы, иначе говоря,
приспособлено по возможности к музыкальной мелодии. Отсюда и был сделан
первый, оказавшийся плодотворным, вывод о том, что архитектоника
музыки этих испанских песен XV ib. по существу идентична с
архитектоникой текста в испанско-арабских строфах Ибн Кузмана, что и
подтвердилось в большинстве случаев (85 на 100): мелодические части как
бы рифмуют между собой, подчиняясь строфической схеме испанского
заджаля аааб или персидского четверостишия ааба. Одна из
популярнейших песен этого сборника — о трех мавританках—оказалась чисто
арабским заджалем, историю которого можно проследить очень глубоко по
письменным источникам, так как он восходит к песне, сочиненной для
Харуна ар-Рашйда (нач. IX в.).1 Отсюда естественно было перейти к
гипотезе о том, что музыка этого сборника в такой же мере, как его метрика и
содержание, арабского происхождения. Для дальнейшего продвижения по
наметившемуся пути Рибера перешел к анализу «Cantigas del Rey Sabio»
(XIII в.); в тексте их строф обнаружилась та же метрическая комбинация
андалусского заджаля. Это еще более усиливало вероятность того, что и
музыка сборника более архаичная, чем в «Cancionero», тоже арабского
происхождения.2
Проблема вырисовывалась все яснее и заставила Риберу направить
внимание на изучение истории и природы арабской музыки — прототипа,
как ему казалось, средневековой. Подойти к этому вопросу в полной
широте никто не решился раньше еще и потому, что в арабской, как и в
греческой музыке, отсутствует всякая нотация. Рибера попытался
воспользоваться современной музыкальной техникой для анализа арабских
литературных источников, которые говорят о музыке или описывают ее.
В таких источниках недостатка нет; во главе их стоит монументальная
антология «Китаб ал-аганй». Она не только дает материал для внешней
истории музыки и музыкантов, которая и раньше отчасти привлекала
внимание исследователей, но, пользуясь специальной технической
терминологией, сообщает много данных о различных школах, стилях, тенденциях,
описывает форму песен, их структуру и распространение. Из этих данных
благодаря исследованиям Риберы выясняется, что арабская музыка и во-
1 A s în, стр. ХСН.
2 A sin, стр. ХСП.

Полвека испанской арабистики
323
кальная, и инструментальная, так же как и наша, пользовалась
диатонической гаммой, обладала гармонией, а не была одноголосна, отличалась
ритмом и экспрессией. Этот вывод Риберы, имеющий капитальное
значение для всех его дальнейших исследований, шел вразрез с теорией
большинства историков музыки, утверждавших, что средневековая музыка до
XVII в., церковная и светская, так же как греческая, была лишена
гармонии. Противоположный вывод Риберы был получен из детального
анализа упоминаний о шести музыкальных арабских ритмах — единственных,
которые называются в источниках, — из изучения природы главного
аккомпанирующего инструмента ал-'уд и, наконец, некоторых описаний
концертов в исполнении оркестров. Если, таким образом, восточная
арабская музыка, не обладающая нотацией, имела технические особенности
современной музыки, то нельзя отрицать этих особенностей за
средневековой только на том основании, что в ее нотации нет о них упоминания.
Это становится само собой ясным, коль скоро документально доказывается,
что средневековая происходит от арабской. Как последний этап
исследования арабской восточной музыки Рибера дает историю ее перехода в
мусульманскую Испанию, который произошел в эпоху Омейядов благодаря
Зирйабу, знаменитому певцу времен Харуна ар-Рашйда. Им была в
Испании создана школа, которая на Западе сохранила с большей чистотой
художественные особенности этой музыки, пришедшей в упадок на
Востоке.1
Теперь с полной ясностью определяются этапы дальнейшего
исследования. Музыканты и певцы Андалусии, историю которых Рибера доводит
в деталях до XIV в., не были, конечно, простым эхом восточной музыки.
Сохраняя ее технические принципы и особенности, они ее
популяризировали — сделали народной, превратили из одноголосной в хоровую и
приспособили структуру мелодии к строфической форме заджаля,
сохраненной диваном Ибн Кузмана. С этими особенностями арабско-андалусская
музыка проникла в христианскую Испанию, причем, даже при исполнении
религиозных обрядов, пользовались иногда услугами мавританских певцов
и музыкантов. Христианские поэты сочиняли стихи в строфах для пения
по тому же типу четверостишия заджаля, который оставался популярным
во всей Испании до средины XVII в. Инструменты, принятые в
мавританской музыке, почти все перешли в Европу обыкновенно с теми же
названиями, ряд технических музыкальных или связанных с музыкой терминов
оказался заимствованным из арабского языка.
Все эти данные более чем достаточны, чтобы признать арабскими
многие народные песни, включенные в «Cancionero de Palacio» (XV—XVI в.);
текст их сохраняет строфический тип заджаля, а мелодия, уже в
современной нотации, сохраняет все особенности тех арабских мелодий, которые
были анализированы Риберой в его исследованиях на основании арабских
1 A s in, стр. ХСШ—XCIV.
21*

324
Русские и зарубежные востоковеды
источников. И действительно, дальнейшее детальное изучение пьес в
сборнике показало, что музыка в них арабская: об этом говорит метрическая
линия мелодии {заджал ааба), преимущественно вокальный характер,
тональность, ритмические и экспрессивные особенности и система гармонии.
Конечно, эта музыка «Cancionero» не является народной в том смысле,
что она сочинена народом; против этого говорит ее большое техническое
совершенство. Но ее арабская основа после произведенного анализа не
может подлежать сомнению.1
В следующей стадии возникал вопрос, каким образом заполнить пробел
между XVI в., к которому относится «Cancionero», и XIII в.,
знаменующим апогей арабской музыки Испании, историю которой можно проследить
еще на востоке халифата. Связующим звеном в исследованиях Риберы
явились, с одной стороны, «Cantigas del Rey Sabio», с другой — песни
трубадуров, труверов и миннезингеров, которые дошли в нотной записи
в немногих рукописях уникального значения. Уже было сказано, что эта
запись отмечает только ноты мелодической линии без обозначения
тональности, ритма и гармонии, которыми обладала арабская музыка в такой
же мере, как и «Cancionero del Palacio». Большинство теоретиков,
пытавшихся до тех пор дешифрировать эти записи, держались того мнения,
что их музыка была сходна с церковной. Упускалось из виду, что наряду
с последней существовала в средневековой христианской Европе другая,
носившая характерное наименование «musica ficta», особенности которой,
судя по описанию современных ей авторов, совпадают с арабской. После
изобретения церковной нотации последнюю стали применять и к этой
«musica ficta»; усваиваемая на память музыка могла вспоминаться со
всеми деталями, хотя бы они и не обозначались на письме полностью.
Нотная запись являлась своего рода конспектом или мнемонической
схемой. Поэтому транскрибировать ее только на основании
палеографических данных так же не основательно, как транскрибировать какой-
нибудь текст на семитическом языке без восстановления опускаемых
в шрифте гласных значков или диакритических точек. Чем более скудна
графика, тем сложнее интерпретация. Здесь приходилось восполнять те
аксессуары мелодии, которые на письме не обозначались. Рибера не сразу
нашел правильный путь. После целого ряда безуспешных попыток ему
все же удалось открыть ключ, верность которого была доказана
возможностью его применить во всех нужных случаях.2
Рибера исходил из факта, признанного теоретиками, что эти
музыкальные рукописи средневековья содержат «musica ficta». Им установлено, что
она такого же порядка, как предшествующая арабско-андалусская или
позднейшая народная испанская — и записанная на современный лад
з «Cancionero de Palacio», и существующая еще теперь в различных обла-
1 As in, стр. XCV—XCVI.
2 As in, стр. XCVI—XCVI I

Полвека испанской арабистики
325
стях полуострова. Указания тональности, ритма и гармонии,
существующие в последних мелодиях, должны существовать и в средневековых,
хотя бы обозначения их не было на письме. Ритм, »наиболее жизненный
элемент музыки, оказался первым, что удалось Рибере установить. Быстро
затем выяснилось, что эти средневековые песни сходны с народными
XVI в. и современными; сходство обнаруживается, конечно, не во всей
сумме художественных элементов, что противоречило бы закону эволюции,
а в основных линиях, характерных для жанра, во вкусе единой школы,
в тех же мелодических фразах и, что особенно важно, в одинаковых
ритмических типах; последние типы авторы средневековых трактатов считали
присущими «musica ficta», и они оказались совпадающими с арабской
музыкой. Первый успех облегчил путь для других открытий: постепенно
были установлены тональность, гармония и мелодические приемы.
Подтверждением метода Риберы явились результаты его применения.
Средневековая нотация, если ее читать так, как она написана, не дает
настоящей музыки; если ее читать, восстанавливая то, что не написано,
получаются художественные произведения определенного жанра и
органически входящие в известную музыкальную систему.1
Единственное возражение, которое может быть сделано и которое
Рибера предвидит, касается закона эволюции: средневековые мелодии,
как более ранние, должны быть менее художественными, чем пьесы XVI в.
и современная народная музыка. В таком случае можно ли последними
пользоваться для интерпретации первых? Отвечая на это возражение,
Рибера указывает, что он не толкует прошлого непосредственно через
настоящее, механически накладывая одно на другое. Ключ дешифровки
основывается на средневековой графике, объясняемой историческими
данными, совпадающими с данными современными. Систематическая и
постоянная однородность средневековых песен и современных народных служит
хорошей гарантией верности гипотезы, которая восстанавливает связь
музыкальной традиции, не прибегая к кельтскому миру, как иногда
делается, или к теории спонтанного зарождения. Историки музыки
обыкновенно предполагают, что до XVII в. человечество не могло осуществить
в музыке того идеала красоты, который в других искусствах был найден
Грецией. Рибера, реконструируя средневековую музыку с художественным
совершенством ее тональности, гармонии, выразительности,
восстанавливает тем самым и историческую связь культуры; он показывает, что и
в музыке, как в других изящных искусствах, как в философии и точных
науках, арабы — в особенности испанские — были наследниками
классической культуры, которую и передали средневековой Европе. Историческая
линия в этом построении не 'обнаруживает никаких прорывов: Греции
наследовали Византия и Персия, культуру обеих унаследовал ислам, влив
в нее многое из культуры Индии и Дальнего Востока. Несколько
1 As in, стр. XCVIII.

326
Русские и зарубежные востоковеды
обогатив ее в постепенном развитии, он передал это достояние в Испанию.
Оттуда, оплодотворенная местными элементами, эта культура перешла
в средневековую Европу, которой наша музыкальная жизнь обязана
гораздо больше, чем обыкновенно думают.1 Дешифровка записей этой
средневековой музыки в рукописях «Las Cantigas», у трубадуров, труверов и
миннезингеров объясняет исторические факты с естественностью и
ясностью, которая до тех пор была не достижима.2
Музыкальные теории Риберы еще не нашли доступа в широкие круги
историков музыки: большую роль здесь 'играет известная рутина,
национальные предрассудки и малое знакомство с испанским языком. Быстрее
всего они проникли в среду французских и испанских ученых, где их
можно считать принятыми.3 Ожидаемые переводы некоторых его
произведений на английский и немецкий языки,4 вероятно, немало будет
содействовать распространению этих теорий.
Результаты исследований Риберы по истории арабской и средневековой
европейской музыки, изложенные здесь на нескольких страничках, были
им опубликованы в целом ряде крупных и мелких, общих и специальных
работ. Первым внешним толчком к сообщению о них послужил
праздновавшийся торжественно в Испании в 1921 г. семисотлетний юбилей со дня
рождения короля Альфонса Мудрого (Alfonso el Sabio). В своей речи
в объединенном заседании испанских академий «Значение музыки Las
Cantigas»,5 Рибера впервые формулировал результаты своих изысканий;
речь сопровождалась музыкальными иллюстрациями. Через год вышел и
основной его труд «La musica de las Cantigas»6 — большой том in folio
в полтораста страниц с приложением 350 страниц музыкальных
приложений (и девяти миниатюр с воспроизведением музыкальных сцен. С 1923
по 1925 г. тремя выпусками было издано продолжение этой работы
«La musica andaluza medieval en las canciones de Trovadores, Troveros y
Minnesinger», тоже заключающее текст и музыкальные приложения.7 Общие
идеи последней работы формулированы были в речи «Музыка
миннезингеров и ее связь с народной испанской», произнесенной в
Немецко-Испанском обществе в Мадриде в 1925 г.8 тоже с музыкальными иллюстрациями.
Попутно выходили и отдельные статьи: «О галлегской музыке и метрике»
1 A s i п, стр. XCIX—С.
2 Disertaciones, II, стр. 72.
3 A s ï п, стр. CI.
4 A si п, стр. СИ.
5 Disertaciones, II, стр. 3—16.
G J. Ribera. La musica de las Cantigas. Madrid, 1922.
7 J. Ribera. La musica andaluza medieval en las canciones de Trovadores, Troveros
y Minnesinger, 1—3, Madrid, 1923—1925. Отдельные части предисловий ко всем трем
выпускам перепечатаны в сборнике (Disertaciones, II, стр. 17—74) под общим
названием «La musica andaluza medieval en Europa».
8 J. Ribera. La musica de los minnesinger y sus relaciones con la popular espaîïoîa.
Disertaciones, II, стр. 75—88.

Полвека испанской арабистики
327
(1925),1 «Арабское происхождение романских слов, связанных с музыкой»
(1928),2 «Об испанских песнях в Калифорнии» (1927).3 В 1927 г. в
популярной серии «Colleccion Hispania» Рибера изложил результаты своих
специальных исследований отдельным томиком в 355 страниц под
заглавием «La musica âraba у su influencia en la espanola»; эта работа с
наибольшим интересом читается и неспециалистом и наиболее пригодна как
введение в его сложные и широко захватывающие разные области теории.4
Недавно вышло в свет его исследование об арагонской хоте, особой форме
испанского народного танца, который и в нашей музыке нашел отражение
еще у Глинки.
Таковы в основных чертах главнейшие этапы научной деятельности
Риберы. Одним из характернейших свойств его как ученого является то,
что ни один из них он не считает для себя законченным и продолжает
свою работу по всем линиям. Можно надеяться, что ему удастся
завершить свои планы и (выпустить то, что подготовлено к печати. Мы уже
видели, что к таким трудам принадлежит задуманная в самом начале
ученой деятельности «История образовательных учреждений в
мусульманских государствах Востока».6 Кроме нее, ожидают окончания и
опубликования работы о восточном происхождении средневековых европейских
университетов,7 вторая часть труда «Педагогический предрассудок»,8
«Арабско-испанское происхождение народной музыки»,9 равно как и ряд
более специальных трудов, как описание арабского архива Арагонии.10
Несмотря на все, что можно ожидать в будущем, труд жизни Риберы
и теперь представляет органически законченное целое в таком стройном
виде, который редко удается создать ученому. Ознакомиться с этим
трудом в полном объеме наука получает возможность только благодаря
изданию юбилейного сборника его статей. Понятно, насколько надо быть
благодарным ученикам и друзьям испанского арабиста, осуществившим
это издание, и в особенности Асину, своей вступительной статьей давшему
прекрасную руководящую нить для обзора многочисленных работ своего
учителя, как вошедших в сборник, так и напечатанных отдельными
книгами.
1 J. Ribera. De musica у métrica gallegas. Homenaje a D. Ramon Menéndez Pidal,
III, б. м., 1925; Disertaciones, II, стр. 89—132.
2 J. Ribera. Origen arabe de voces românicas relacionades con la musica.
Disertaciones, II, стр. 133—149.
3 J. Ribera. Para la historia de la musica popular. Boletin de la Real Academia
de la Historia, 1927; Disertaciones, II, стр. 151 — 174.
4 Ср. краткую формулировку: A. Gonzalez Palencia. Historia de la Espaîïa
musulmana, стр. 152—155.
5 J. Ribera. La musica de la jota aragonesa. Ensayo historico. Madrid, 1928.
6 A s i n, стр. XXXVI.
7 Asïn, стр. XXXVII, XL.
8 Asîn, стр. LXXIII, прим.
9 A sin, стр. XVI.
10 Asîn, стр. XXV.

328
Русские и зарубежные востоковеды
Кто много дает, от того обыкновенно хочется получить еще больше.
Так и в данном случае некоторые пожелания остаются
неудовлетворенными. В статье, посвященной научной деятельности и занимающей более
ста страниц, хотелось бы видеть больше биографических подробностей,
чем одно лаконическое примечание; 1 если внешние данные нежелательны
для юбиляра, как можно заключить по одному намеку,2 то следовало бы
осветить больше роль Кодеоы в начале занятия арабистикой с более
конкретными подробностями.3 Совершенно необходим полный список
работ юбиляра в хронологическом порядке, как помещенных в сборнике,
так и изданных отдельными книгами. В статье Асина они, конечно, все
упоминаются, но в систематическом порядке в разбивку. В
систематическом порядке по темам статьи распределены и в сборнике. Список в
хронологическом порядке дал бы возможность охватить деятельность Риберы
в каждый данный период, ;и картина с этой точки зрения получилась бы
не менее поучительная. Наконец, есть еще одно пожелание внешнего
порядка, которое удовлетворено в сборнике статей Снука Хюргронье: при
переиздании статей крайне желательно указывать (на полях или в тексте)
соответственно страницы первого оригинального издания. Это сильно
упрощает всякую работу при отыскивании цитат по первоначальному
изданию, которое не всегда может быть под руками.
Все эти мелкие пожелания можно высказывать, повторяю, только из
стремления получить больше от того, кто дает и без того много. А дано
действительно много. Впервые фигура скромного испанского арабиста
встает в настоящем свете перед глазами западных коллег и едва ли какое-
нибудь другое издание последних лет рисует столь яркую картину работы
испанской арабистики за истекшие полвека.4
1 A s ï п, стр. XXIII.
- A s ï п, стр. XXIII.
3 Биографические данные с большей подробностью приводятся даже в речи Пидали
Мон (Pidaly Mon) при вступлении Риберы в королевскую Испанскую академию (Dis-
cursos leidos. . . el dia 26 de mayo de 1912, стр. 74—84) и в предисловии к 3-му изд.
«La Enseîïanza. . .», стр. 6—10. [См. выше, стр. 305, прим. 1].
4 До настоящего времени (февраль 1929 г.) мне известны только две заметки
об этом сборнике: арабская (H. L a m m е n s, al-Machriq, XXVI, 1928, стр. 903—907)
и итальянская (С. А. N а 1 1 i п о, Oriente Moderno, IX, 1929, стр. 54—55). Еще:
F. Nau, Revue de l'Orient Chretien, série 3, t. VI (XXVI), 1927—1928, стр. 444—445;
К. V. Zetterstéen, Le Monde Oriental, XXII, 1928, стр. 515; T. W. A(rnold).
Bulletin of the School of Oriental Studies, V, 1929, стр. 384—385; D. Mackdonald,
American Historical Review, 1929, January, стр. 304—307.
-*°§§°*-

)У7^«^^
ПАМЯТИ ТЕОДОРА НЕЛЬДЕКЕ
Редко в биографии ученого даты его рождения и смерти имеют
одинаковую цифру десятков, как случилось с почетным членом Академии наук
Т. Нельдеке (Theodor Nöldeke), который родился 2 марта 1836 г., а умер
25 декабря 1930 г. Еще реже бывает, что ученый, заняв в науке почетное
место своим первым печатным трудом в возрасте 20 лет, этим первым
трудом определяет все дальнейшее движение в данной области не меньше,
чем на три четверти века. Можно, наконец, с уверенностью сказать, что
в истории востоковедения не будет больше ученых, которые могли
объединить в себе одинаковый авторитет и в области семитологии по ©сем ее
многочисленным разветвлениям, и арабистики с исламоведением, и
иранской филологии, притом везде одинаково в трех основных направлениях —
лингвистики, литературы, истории. В этих областях была его основная
сила, но ученый диапазон распространялся значительно шире: еще до
В. В. Бартольда он обратил взимание на знаменитое турецкое сказание
о Коркуде; { будучи непосредственным учеником известного Бенфея, в своем
университетском преподавании в ранние годы уделял он немалое внимание
санскриту.2
Такая широта в значительной мере объясняется тем, что Нельдеке
застал еще героический период европейского востоковедения, когда наука
была менее дифференцирована, а некоторые области только '
намечались.
Наука росла вместе с ним, и он мог наблюдать ее развитие день за
днем в течение почти 80 лет, не только в аспекте прошлого, но и в
настоящем. Он сам естественно рос вместе с этой наукой, но важно то, что она
росла благодаря ему: каждая из интересовавших его областей своим
продвижением вперед не в малой мере обязана его трудам.
1 Об этом писал сам В. В. Бартольд В. Р. Розену из Страсбурга (письмо
без даты — около 26 апреля 1892 г. — в Архиве Академии наук, см.: ДАН,
В, 1929, стр. 232, № 9). Ср. еще ЗВО, VIII, 1894, стр. 203 и письмо Нельдеке
к В. Р. Розену 18 мая 1900 г. (в Архиве Академии наук. См.: Дополнения
к библиографии работ В. Р. Розена и материалов о нем, ЗКВ, III, 1928, стр. 277,
№ 117).
2 Сообщение проф. Т. Менцеля, одного из преемников Нельдеке по Кафедре
восточных языков в Киле.

330
Русские и зарубежные востоковеды
Многое в своем развитии Нельдеке склонен был по скромности
объяснять случайностью.1 Еще юношей 15—16 лет он на долгие месяцы
оказался прикованным к постели затяжной болезнью. Невольный досуг он
коротал за изучением одного из старых изданий еврейской грамматики
Гезениуса; она настолько расширила его познания, что по возвращении
в гимназию он был освобожден от уроков еврейского языка, так как
учитель констатировал, что ученик мало ему уступает по своей подготовке.
Это обстоятельство направило его внимание в сторону библеистики и
ветхозаветного экзегеза, с которого начинает большинство немецких
ориенталистов. Второй случайностью было знакомство его отца — директора
местной гимназии — еще с университетских лет со знаменитым Эвальдом
(1803—1875); благодаря этому он мог заняться с ним privatissime арабским
языком, что окончательно направило его интересы в сторону семитологии.
О случайностях говорит Нельдеке и в дальнейшие периоды своей жизни.
Приглашенный профессором восточных языков © Киль в 1864 г. и
предоставленный средствам исключительно университетской библиотеки, он
обнаружил в ней плачевное положение с Orientalia, если не считать сирийского
отдела, обязанного своим богатством вошедшей в него библиотеке
Адлера; 2 этим отделом Нельдеке и занялся специально, создав ряд работ
классического значения. Нетрудно, конечно, в этих случайностях
усмотреть большую устремленность воли у молодого ученого, рано
осознавшего свое призвание.
Внешние обстоятельства в общем были для него благоприятны: в
противоположность большинству немецких ученых он даже сравнительно мало
менял кафедры. Проведя три года приват-доцентом в Геттингене (1861 —
1864), он был первым профессором восточных языков в Киле (1864—1872)
и затем тоже первым профессором в Страсбурге (1872—1906), где и
продолжал жить после выхода в отставку до занятия города французами во
время мировой войны. Последние годы он провел в Карлсруэ. На Востоке
Нельдеке никогда не бывал и всю жизнь оставался типичным кабинетным
ученым, принимая, впрочем, охотно участие как в общей прессе, так и в
популярных изданиях или энциклопедиях.
О полной характеристике его деятельности теперь речи быть не может:
для этого нужна соединенная работа ряда ученых. Уже составленная
1 Ряд приводимых далее подробностей заимствован мною из письма его ко мне от
8 декабря 1929 г.
2 Я. Г. X. Адлер (1756—1834) как арабист известен главным образом изданием
подготовленного Рейске текста и перевода хроники Абу-л-Фиды (J. G. Chr. Ad 1 е г-
Abulfeda. Annales muslemici, arabice et latine. Hafniae, 1789—1794) и одной из первых
в Европе работ относительно куфических коранов (Descriptio Codicum quorundam cufi-
■coriim partes Corani... Altonae, 1780). О характере его библиотеки можно судить
по одному частичному каталогу: Catalogue librorum aliquot rarissimorum et pretiosorum
■cum manuscriptorum, tum impressorum e bibliotheca beati I. C. G. Adleri, Abulfedae
éditons clarissimi. Kiliae Holsatorum, 1835.

Памяти Теодора Нельдеке
337
к 1906 г. библиография его трудов насчитывает 564 номера; 1 за истекшую
четверть века к ним прибавилось еще более сотни. При таком положении
сейчас можно наметить только некоторые основные вехи среди его
составивших эпоху трудов.
Нельдеке прежде всего был филологом; всегда он исходил из текста
первоисточника, и текст определял направление его изысканий, безразлично
в какую бы сторону они ни шли — лингвистики, литературы или истории.
Уже в обоих юношеских его произведениях «Geschichte des Korans» (1860) 2
и «Beiträge zur Kenntniss der Poesie der alten Araber» (1864) —юношеских,
но остающихся классическими до наших дней, — ярко выступает эта черта
всестороннего анализа текста. Попытки установить хронологическую
последовательность отдельных сур Корана делались и делаются неоднократно,
но наиболее принятым является тот порядок, который был предложен
Нельдеке на основании углубленного изучения исторических деталей и
стилистических приемов. «История Корана» как особая область исламове-
дения, строго говоря, создана им;3 какой могучий толчок она получила от
его работы — ясно видно по тому, что второе издание, начавшее выходить
в 1909 г., разрослось до трех томов и до сих пор еще не закончено.4 Нужна
была большая смелость, чтобы взяться за такую работу в 20-летнем
возрасте: характерно, что от редактирования второго издания Нельдеке
уклонился, предоставив его своим ученикам, так как не рассчитывал дать
работу, которая могла бы теперь сколько-нибудь удовлетворить его
самого: многое, что казалось ясным 50 лет тому назад, теперь
представлялось далеко не так просто решаемым.5
Строгая филологическая критика текста, выработанная на лучших
трудах классической школы, была им применена в первых работах
1 Е. Kuhn. Versuch einer Übersicht der Schriften Theodor Nöldeke's Orientalische
Studien. Th. Nöldeke zum siebzigsten Geburtstag gewidmet, I. Gieszen, 1906, стр. XIII—
LH. Наличие этой библиографии позволяет мне ограничиваться сокращенными ссылками
на работы Нельдеке до 1906 г.
2 Первая редакция этой работы является первой печатной работой Нельдеке и вышла
еще в 1856 г. на латинском языке. (De origine et compositione Surarum qoranicarum
ipsiusque Qorani, Commentatio praenio regio ornata. Göttingen, 1856).
3 Из двух работ, одновременно с Нельдеке получивших премию парижской Académie
des Inscriptions et Belles Lettres, работа M. Амари осталась ненапечатанной (если не
считать отрывка, опубликованного Деранбуром (H. Derenbourg) в сборнике: Centenario
délia nascita di Michèle Amari, I, Palermo, 1910, стр. 1—22); труд A. Шпренгера вошел
в переработанном виде в третий том его известной биографии Мухаммеда (А.
Sprenger. Das Leben und die Lehre des Mohammad, Bd. 1—3. Berlin, 1861—1865; 2-е изд.,
1869).
4 Первый том вышел под редакцией Ф. Швалли, второй том — под редакцией его же,
но уже в посмертном издании (Th. Nöldeke. Geschichte des Qorans, I—II. Zweite
Auflage bearbeitet von F. Schwally, Leipzig, 1909; 1919), третий том редактируется
Бергштрессером, которым до сих пор изданы два выпуска (Th. Nöldeke. Geschichte
«des Qorans. Zweite Auflage. Dritter Teil. Die Geschichte des Qorantextes von G. Berg-
.strässer. Leipzig, вып. 1, 1926; вып. 2, 1929).
5 См. его предисловие ко 2-му изданию, стр. I, V.

332 Русские и зарубежные востоковеды
по арабской поэзии, упомянутых «Beiträge», и издании стихотворений
одного доисламского поэта, 'Урвы ибн ал-Вард (1863); эту критику текста
клал он во главу угла 1 и оставался верен ей в своих изданиях до конца
жизни. Через 40 лет после работы он выпустил образцовый в
филологическом и реальном смысле комментарий к пяти знаменитым доисламским
стихотворениям — му'аллакам (1899, 1900, 1902), который и теперь, через
30 лет после выхода в свет, остается непревзойденным.
Конец 60-х годов выдвинул Нельдеке, помимо двух областей, исламо-
ведения и арабистики, еще в первые ряды лингвистов-семитологов.2 В
течение десяти лет с небольшим вышли в свет три научных грамматики:
«Grammatik der neu-syrischen Sprache am Uirmia-See und in Kurdistan» (1868),
«Mandäische Grammatik» (1875)3 и «Kurzgefasste Syrische Grammatik»
(1880, 2-е изд. 1898, англ. обработка 1904). Основаны они были
исключительно на письменных памятниках и записях текстов, даже тогда, когда
речь шла о новосирийском языке: Нельдеке был всю жизнь лишен
возможности слышать живую речь на тех языках, которые изучал.4
Достоинству его работ это ие вредило, и в этом смысле особенно поучителен
пример мандейской грамматики. Посвященная памятникам незначительной по
объему литературы маленькой секты арамейцев в Нижней Месопотамии,
никогда не игравшей существенной роли в многочисленной и разнообразной
сегъе сирийцев, грамматика стала тем не менее настольной книгой каждого
семитолога; всякий начинающий ученый в этой области должен был пройти
через школу мандейского языка, определенно чувствуя, что не всегда
-важно, что исследовать, а как исследовать.
Когда во второй половине 70-х годов возникла в Европе идея издания
монументальной летописи ат-Табарй, Нельдеке, как всегда, с живостью
примкнул к этому предприятию. Погружаясь в доставшуюся ему долю
хроники,5 он и тут не мог ограничиться критическим изданием текста.
Постепенно выросла капитальная работа «Geschichte der Perser und Araber zur
Zeit der Sasaniden» (1879), «e только с научным переводом, но и с
обстоятельным комментарием, рядом экскурсов исторического и литературного
характера, с привлечением всех доступных источников на различных язы-
1 Ср.: Th. N ö 1 d е k е. Beiträge zur Kenntniss der Poesie der alten Araber. Hannover,
1864, Vorrede III: «Bei beiden Fällen kann ich der klassischen Philologie für mich anführen,
deren strenges Verfahren mir bei der Bearbeitung orientalischer Texte überall zum Muster
dient» «В обоих случаях я могу брать пример с классической филологии, чьи строгие
требования всегда служат мне примером при обработке восточных текстов»].
2 Я не касаюсь его работ по библеистике и экзегезу, начало которых тоже
датируется 60-ми годами, так как он сам придавал им меньше значения и в науке они
оставили меньше следа.
3 Первый набросок этой работы относится еще к 1862 г. (Ueber die Mundart der
Mandäer).
4 См. его сожаления об этом в «Grammatik der neu-syrischen Sprache» (Leipzig,
1868, стр. VI) и «Mandäische Grammatik» (Halle, 1875, стр. VII).
5 Его часть была издана в 1881—1882 гг.

Т. Нельдеке (1836—1930).

Памяти Теодора Нелъдеке
333
ках. И до этого времени Нельдеке далеко не был чужд иранского мира как
в историческом, так и в литературно-лингвистическом отношении; эта
работа показала, что и здесь он является первостепенным специалистом.
Особенное внимание уделил он в своем труде персидскому эпосу с его
знаменитой поэмой «Шах-наме». Продолжая работать над темой, он выпустил
со временем другой классический труд в этой сфере — «Das iranische
Nationalepos» (1896). Развитие этой области шло гораздо медленнее, чем
изучение Корана, и когда в 1920 г. вышло второе издание этой работы,
изменения оказались сравнительно незначительными, причем был учтен
вклад в разработку темы, внесенный русскими учеными.1
Так, входя в новую для себя область, Нельдеке оставался хозяином
в ней уж*е до конца жизни, неустанно прорабатывая старые материалы и
неослабно следя за всей новой литературой по всем направлениям.
Истекшая четверть века характерна для него особым вниманием к мировым
литературным сюжетам: к прежним монографиям о «Калйле и Димне»
(1879), о романе об Александре (1890) прибавились новые — тоже
о «Калйле и Димне»,2 об Ахйкаре,3 о «1001 ночи».4 Как всегда, в основе
этих исследований обыкновенно лежал какой-нибудь текст или вновь
открытая версия, на которой нарастали экскурсы и общие построения.
Интереса к новым явлениям у Нельдеке годы не ослабили: даже пять лет тому
назад, девяностолетним стариком, он любил откликаться своим веским
печатным словом на интересовавшие его новые книги.5
Большим облегчением для научной деятельности Нельдеке было то,
что интерес к его работам позволял ему выпускать отдельными изданиями
и сборниками статьи, помещенные сперва в энциклопедиях или
периодических сериях. Некоторые из таких изданий сыграли тоже немалую роль
в науке: достаточно вспомнить его «Die semitischen Sprachen» (1887; 2-е изд.,
1899), которые до появления книг Брокельмана служили неизбежным
введением для всякого семитолога и вызвали русскую переработку.6 Выходили
1 Главным образом В. Р. Розеном в его монографии «К вопросу об арабских
переводах Худай Наме» (СПб., 1895). (Об отношении этой работы к предшествующему
труду Нельдеке ср. замечания Н. Я. Марра в ЗВО, XVIII, 1908, прил., стр. 13—14).
Работа В. В. Бартольда «К истории персидского эпоса» (ЗВО, XXII, 1915, стр. 257—
282), тоже связанная с трудами Нельдеке, осталась последнему по обстоятельствам
военного времени неизвестной.
2 Burzöes Einleitung zu dem Buche Kaiila wa Dimna. Strassburg, 1912.
3 Untersuchungen zum Achiqar Roman. Strassburg, 1913.
4 Ali Baba und die vierzig Räuber. ZA, XXVIII, 1914, стр. 242—252; Zu O.
Reseller's Studien über den Inhalt von 1001 Nacht. Der Islam, XII, 1922, стр. 111—114.
5 См., например, обстоятельную и детальную рецензию на монографию А. Лямменса
о Таифе: Th. N ö 1 d е к е. H. Lammens. La cité arabe de Taif a la veille de l'hégire.
Mélanges de l'Université Saint-Josef, VIII, f. 4, Beyruth, 1922, стр. 115—327. Der Islam,
XIV, 1925, стр. 127—136.
6 Первая часть этой обработки («Семитские языки и народы») вышла под
редакцией А. Крымского в Москве в 1903 г., последняя (в литографированном виде) —•
там же в 1912 г.

334
Русские и зарубежные востоковеды
в таких сборниках и более популярные статьи, как широко известные
«Orientalische Skizzen» (1892), и более специальные, как собранные в двух
выпусках «Beiträge» и «Neue Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft»
(1904, 1910). Удавалось Нельдеке опубликовать и накоплявшийся
годами материал при изучении разнообразных текстов, систематически
распределенный по интересовавшим его вопросам. Так сложились два
выпуска его «Persische Studien» (1888, 1892) или «Zur Grammatik des clas-
sischen Arabisch» (1897), одна из лучших до сих пор работ по исторической
грамматике арабского языка.
Широких построений и схем, особенно связанных с популярным во
второй половине его деятельности панвавилонизмом или исканием прасемит-
ского языка, он не любил и сознательно избегал.1 То, что он сам написал
в предисловии к одной своей работе уже после полувекового труда, может
быть поставлено эпиграфом ко всей его деятельности: «Но кто ожидает
новых ослепительных результатов, тот пусть не читает моей книги. Я
стараюсь и здесь ступать уверенно, основываться на фактах и не слишком
поддаваться фантазии, но и не втискивать пеструю действительность^
в твердые схемы. О вещах, которых нельзя знать хорошо, я в крайнем
случае решаюсь высказать скромные предположения».2 «Красивые системы
языковой доистории, конечно, можно построить, но всегда остается вопрос,
не происходило ли это в действительности совсем иначе».3 Отказываясь от
чуждых ему линий, Нельдеке не писал своих работ исключительно для
узких специалистов; все они изложены вполне доступно и вводят;не только
в детали вопроса, но дают рисунок и всей связанной с ним картины в
общем масштабе. Особенно в этом отношении поучительны его рецензии,
которые не ограничиваются частичными и детальными поправками, на
всегда вводят в самый сюжет, определяя его место в общенаучном
построении. Популяризаторской деятельности Нельдеке никогда не чуждался;
оставил он и прекрасную учебную хрестоматию древнеарабской поэзии
(1890).
Связь Нельдеке с русской наукой и учеными началась еще задолго до
официального закрепления ее избранием его в члены-корреспонденты
Академии наук (1885), а затем и в почетные члены (1927). Еще в 70-х годах,
работая над подготовкой к печати хроники ат-Табарй, он получил от
В. Р. Розен а список с истории ад-Дйнаварй, тогда известный единственно
в петербургской рукописи. Таким образом, он мог ввести в научный обиход
соответствующие части еще до издания этого историка.4 Когда Нельдеке
1 О малом знакомстве с вавилонским языком он, однако, сожалел; см.: Beiträge
zur semitischen Sprachwissenschaft. Strassburg, 1904, стр. V; Neue Beiträge zur semitischen
Sprachwissenschaft, Strassburg, 1910, стр. V.
2 Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft, стр. V.
3 Neue Beiträge zur semitischen Sprachwissenschaft, стр. V.
4 Копия Розена была ему возвращена в ноябре 1876 г., как видно по открытому
письму Нельдеке в Архиве Академии наук.

Памяти Теодора Нелъдеке
335:
вплотную подошел к изучению персидского эпоса, и здесь Розен снабдил
его своими выписками из петербургской рукописи «Шах-наме».1 И
характерно для всего уклада немецкого ученого — первым вопросом его,
обращенным сюда после восстановления сношений, прерванных войной и
революцией, был вопрос о судьбе этой рукописи. Заниматься ею в 90-летнем
возрасте он, конечно, не собирался, но хотел успокоить себя вестью о
памятнике, знакомством с которым был обязан русскому арабисту. Дружба
с В. Р. Розеном не прерывалась у Нельдеке до самой смерти первого;
о ней красноречиво говорят письма его, сохранившиеся в архиве Розена
в Азиатском музее, которые захватывают период с 1876 по 1906 г.2 Из
этой переписки мы узнаем о том интересе и участии, которое принимал
Нельдеке в составлении персидской грамматики Залемана и Жуковского,
мечтая даже о ее новом издании (1890).3 В следующем поколении русских
ученых два будущих действительных члена Академии наук прошли его>
непосредственную школу: В. В. Бартольд (1892) и Н. Я. Марр (1894),
слушавшие его лекции в Страсбурге. Различие специальностей не мешало'
здесь живому интересу к работам начинающих ученых: Нельдеке усиленно
поддерживал Бартольда в намерении заняться старым турецким сказанием
о Коркуде.4 В начале XX в. связь была оживлена русской обработкой
«Семитских языков», предпринятой А. Крымским при участии акад.
П. В. Коковцова. Когда на сцене стало появляться уже третье после
Розена поколение русских ученых, и с «им Нельдеке не чувствовал себя
чужим: он внимательно следил за их первыми шагами и печатными
выступлениями. Не зная русского языка, тем не менее он умел
ориентироваться в работах, хотя и сожалел иногда, что в изданиях Академии все
реже появляются статьи на иностранных языках. В сношениях с ним и
этого третьего поколения, как это ни странно, очень мало чувствовалась
разница возраста: еще в прошлом году он собственноручно исписывал
целые почтовые страницы в письмах, делясь впечатлениями от новых полу-
1 Список был возвращен в начале февраля 1894 г. (письмо Нельдеке от 10 февраля
1894 г.). Частично материалы сохранились в Архиве Академии наук. См.: И. Ю. К р а ч-
к о в с к и й. Опись бумаг В. Р. Розена, поступивших в Азиатский музей Российской.
Академии наук. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1335, № 43.
2 Нельдеке была помещена рецензия на составленный Розеном каталог арабских
рукописей б. Учебного отделения (Literarisches Zentralblatt, 1878, стр. 704) и коллекции.
Марсильи (Marsigli) в Болонье (там же, 1886, стр. 197—198). В письмах его
сохранились подробные замечания как об этих каталогах (от 19 января 1878 г. и 22 октября,
1885 г.), так и о «Notices sommaires» (20 октября 1881 г.), каталоге персидских
рукописей б. Учебного отделения (без даты, штемпель 29 мая 1886 г.) и бабидских
рукописей там же (7 декабря 1891 г.). Так же систематично он сообщал Розену свои,
замечания о вновь выходящих выпусках «Записок Восточного отделения». [Ныне архив^
В. Р. Розена передан в Архив Академии наук, — Ред.].
3 Письмо от 15 октября 1887 г. и 12 октября 1893 г.
4 Об одном эпизоде занятий мандейским языком вспоминает Н. Я. Марр в ЗВО„
XVIII, 1909, стр. 27, приложение.

336
Русские и зарубежные востоковеды
ченных произведений или увлекаясь воспоминаниями о своей ученой работе
в прошлом. Живость ума он пронес до конца жизни; в этом было великое
счастье для него самого и для тех, кто мог его знать. Принадлежа к
героическому периоду нашей науки, он сам со всей скромностью и простотой
вошел героической фигурой в историю востоковедения.
-кой«*-

>У7^^^
ГЕОРГ ГОФМАН
(1845 — 1933)
Некролог
18 января текущего года скончался в Киле долголетний
член-корреспондент нашей Академии семитолог Иоганн Георг Гофман (Johann Georg
Ernst Hoffmann); скончался он в почтенном возрасте, приближаясь к
завершению 88 лет жизни (род. 25 апреля 1845 г. в Берлине). В прошлом году
Кильский университет чествовал 60-летие его пребывания ординарным
профессором (с 17 июня 1872 г.),1 в этом году можно было бы вспомнить
про 40-летие со дня избрания его членом-корреспондентом нашей Академии
(29 декабря 1893 г.).2 В его лице сошел в могилу преемник по кафедре
в Кильском университете нашего почетного члена Т. Нельдеке, который
скончался около двух лет тому назад,3 представитель того поколения и
отчасти той же школы, к которой принадлежал наш академик В. Р. Розен
(1849—1908).4
Как и большинство немецких ориенталистов старшего поколения,
Гофман пришел к востоковедению через школу гебраистики и экзегеза.
Важным преимуществом для него явилось то, что он наметил свою дорогу
еще на школьной скамье и не сходил с нее всю жизнь. Уже в гимназии
в Берлине он испытал на себе сильное влияние П. де Лагарда (1827—
1891), одного из наиболее своеобразных и талантливых немецких
1 См. статью Менцеля (Th. Menzel. Georg Hoffmann zum 60-jährigen Professoren-
Jubiläum. Kieler Nachrichten, 18 Juni 1932, № 141) и составленный Менцелем некролог
(Forschungen und Fortschritte, IX, I März, 1933, № 7, стр. 102—103), которые были
полезны рядом биографических данных.
2 Следов записки о его ученых трудах в Архиве Академии наук не обнаружено;
лаконичное представление о его избрании в члены-корреспонденты в протоколе Отделения
исторических наук и филологии 17 ноября 1893 г. подписали В. Радлов, К. Залеман
и В. Розен. (Как всегда, рядом архивных разысканий я обязан неизменной
внимательности Б. Л. Модзалевского).
3 См.: И. Ю. Крачковский. Памяти Теодора Нельдеке. ИАН, серия VII, 193 I,
стр. 377—385. [= Настоящий том, стр. 329—336].
4 По-видимому, он был инициатором избрания Г. Гофмана в члены-корреспонденты
нашей Академии: так можно заключить по письму последнего В. Р. Розену от 3 января
1894 г. (хранится в бумагах В. Р. Розена в Архиве Академии наук. См.: ЗКВ, III, 1928,
стр. 275, № 67).
22 И. Ю. Крачковский, т. V

338
Русские и зарубежные востоковеды
ориенталистов второй половины XIX в.,1 который тогда был простым пре*
подавателем средней школы. Это влияние направило преимущественный
интерес Гофмана в сторону сирийских материалов, которые со временем
стали его основной специальностью; оно же подкрепило его желание
основательно изучить древнееврейский язык. С этой целью еще гимназистом он
начал посещать еврейскую академию в Берлине, так называемый «Бет хам-
мидраш», где его учителями явились известные гебраисты и семитологи
М. Штейншнейдер (1816—1907) и Т. Хаарбрюккер (ум. в 1880 г.).
Таким образом, с первых шагов Гофман имел счастье пользоваться
руководством крупных ученых, и не удивительно, что в университет он пришел
с вполне сложившимися запросами и с определенными планами. Его
университетские годы (1864—1868) протекали в Берлине и Лейпциге. В своих
занятиях он не ограничивался семитологией и даже востоковедением вообще,
но уделял не меньшее внимание античному миру. Как его старший друг
Нельдеке, он мог располагать всей полнотой классических материалов, и
в его работах филолог-классик всегда идет рука об руку с востоковедом
широкого кругозора. В Берлине его главным университетским учителем
явился семитолог и эпиграфист Э. Редигер (1801—1874),2
член-корреспондент нашей Академии.3 В университетской педагогической литературе
большой известностью пользовалась его сирийская хрестоматия,4 и
занятиями у него Гофман мог подкрепить свой интерес к этой области. Около
1868 г. он по указанию Редигера записывал вместе с Социнюм сирийские
тексты от одного сирийца в Берлине.5 В Лейпциге звездой первой
величины блистал тогда X. Флейшер (1801—1888),6 выбранный адъюнктом
нашей Академии в 1835 г.7 и собиравшийся ехать в Россию, если бы как
раз в это время ему не была предложена кафедра в Лейпциге. С именем
Флейшера связана целая эпоха в истории не только немецкой, но и
мировой арабистики, так как большинство крупных арабистов северо-западной
Европы были его учениками, как и у нас В. Р. Розен.8 В истории науки
1 Из обширной литературы о нем особенно ценна за последнее время работа: Paul
de Lagardes wissenschaftliches Lebenswerk im Rahmen einer Geschichte seines Lebens
dargestellt von A. Rahlin. Berlin, 1928.
2 См. о нем статью Зигфрида: S. Siegfried. Rödiger. Allgemeine Deutsche
Biographie, 29, Leipzig, 1889, стр. 26—30.
3 С 29 декабря 1867 г. См.: Список членов императорской Академии наук 1725—
1907 гг. Составил Б. Л. Модзалевский. СПб., 1908, стр. 231.
4 Она выдержала три издания (1838, 1868, 1892 гг.) и высоко ценилась Т.
Нельдеке (см.: Th. N ö 1 d е k е. Kurzgefasste Syrische Grammatik, 2. Ausg. Leipzig, 1898,
стр. XI).
5 См.: A. S о с i п. Die neu-aramäischen Dialekte von Urmia bis Mosul. Tübingen,
1882, стр. VII, IX—XI.
ö Из новой литературы о нем см. особенно статью Фишера: А. Fischer, Sächsische
Lebensbilder, I. Dresden, 1930, стр. 39—61.
7 Список членов имп. Академии наук 1725—1907 гг., стр. 41.
8 Фишер (ук. соч., стр. 29) называет около 35 известных в науке имен, список
которых может быть еще продолжен и захватить еще более стран (например, Финляндию,
где учеником Флейшера был Энеберг, 1841 —1876 гг., о котором см.: Edv. S t е n i j\

Георг Гофман (1845—1933)
339
она оставила большой след, несмотря на некоторую односторонность
«в смысле преимущественного внимания к грамматической, формальной
стороне языка. Для Гофмана характерно, что он не подпал под
исключительное влияние Флейшера и ;из него не вышел преимущественно арабист,
как из большинства учеников последнего. Привлекая впоследствии в своих
работах арабские материалы во всей их широте и чувствуя к ним
несомненное влечение,1 к специально арабистическим темам он, однако, не
обращался. Занимаясь у Флейшера усердно арабским и персидским языками,
он столь же усердно работал у его коллеги, /полузабытого и не вполне
оцененного востоковеда Л. Креля (1825—1901),2 у которого встретил
особенную поддержку своих сирологических влечений. В методическом
отношении очень полезна была для него работа у экзегета и эпиграфиста
Э. Туха (1806—1867),3 исследования которого по исторической географии
и топографии нашли отклик в интересах Гофмана. С живым Востоком, на
котором Гофману так же, как и Нельдеке, никогда «е удалось побывать,
познакомил его в Берлине профессор Ю. Вецштейн (1815—1905), хороший
знаток арабской диалектологии и этнографии, долго живший в Дамаске.
Круг востоковедных дисциплин того времени был бы неполон без
санскрита, который Гофман изучал у А. Вебера (1825—1902); о широте его
горизонта говорят занятия турецким языком у В. Шотта (1802—1889),
ориенталиста старой школы, занимавшего Кафедру синологии.
Владение столь разнообразными областями нашло свое отражение в
позднейших работах Гофмана в полной мере; как университетский
преподаватель он ограничивал свои курсы семитологией и экзегезом и не
включал даже санскрита, что приходилось еще делать его предшественнику
Нельдеке.4
Годы учения — «Lehrjahre» Гофмана закончились защитой докторской
диссертации у Редигера в Берлине (20 апреля 1868 г.); годы скитаний —
«Wanderjahre» (1859—1870) привели его в Англию, где он усиленно
Die orientalischen Studien in Finland. Studia Orientalia, I. Helsingforsiae, 1925,
стр. 310—311).
1 Среди кильских ориенталистов особенной известностью пользовался гофманский
экземпляр арабского словаря Фрейтага с многочисленными рукописными дополнениями,
доставлявшими ценные данные для специальных исследований. Ср.: G. Jacob. Schanfara-
Studien, I Teil. München, 1914, стр. 4.
2 См. его характеристику у А. Фишера (А. Fischer. Berichte über die
Verhandlungen der Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaften zu Leipzig, Phil.-hist. Klasse,
Bd. 53, H. 2, 1901, crp. 63—74). Он был избран адъюнктом нашей Академии 2 июня
1855 г., но не утвержден министром народного просвещения. См.: Список членов
императорской Академии наук 1725—1907 гг., стр. 53 (здесь, как и в указателе, стр. 387,
вследствие опечатки он назван Адольф вм. Лудольф).
3 О нем статья Зигфрида: S. Siegfried. Tuch. Allgemeine Deutsche Biographie,
38, Leipzig, 1894, стр. 754—756.
4 См.: Briefe an Ewald aus seinem Nachlass. Herausgegeben von R. Fick und G. von
Seile. Göttingen, 1932, стр. 187, прим. 3. Первым санскритистом в Киле был Р. Пишель
(R. Pischel, 1849—1908), приглашенный туда в 1875 г., через три года после Гофмана.
22*

34Ù
Русские и зарубежные востоковеды
изучал сирийские рукописи в Лондоне и персидские в Оксфорде. За это
Ъремя им были собраны материалы почти для всех его работ по сирийским
источникам; вторая поездка в 1878 г. расширила эти материалы и
закрепила связь с рядом английских сирологов, в первую очередь В. Райтом
(1830—1889).
К университетской деятельности Гофман на первых порах
самостоятельной жизни не чувствовал склонности; он мечтал о скромной работе
библиотекаря, но здесь влияние де Лагарда вторично оказалось решающим.
Последний около этого времени (1869) получил, наконец, университетскую
кафедру в Геттингене и убедил Гофмана стать там же доцентом (1870).
В Геттингене, однако, он пробыл только два года, но связь между ними
сохранилась на всю жизнь. Де Лагарду было посвящено одно из первых
крупных изданий Гофмана;1 m дальнейшем он всегда старался обращать
внимание ученого мира сне только на работы самого де Лагарда,2 но и
-его учеников.3 После его смерти он взял на себя организацию сбора в фонд
его имени, который и был передан в распоряжение Геттингенского
научного общества.4 В 1872 г. он получил приглашение занять кафедру в Киле
как преемник Нельдеке, с которым его соединяла близкая дружба до
самой смерти. Оба они очень живо >и почти систематически откликались на
работы друг друга в рецензиях; 5 постоянный обмен мнений был одинаково
плодотворен для обоих ученых, несмотря на частое расхождение по
отдельным вопросам: Яркое выражение эта долголетняя научная связь
нашла в тех словах, в которых Нельдеке посвятил Гофману 2-е издание
своей работы о семитских языках в 1899 г.6 Кильскому университету
Гофман остался верен на всю жизнь, отклонив обращенные к нему в разное
время предложения занять кафедру в Тюбингене, Марбурге, Лейпциге
и Бреславле. В 1911 г. он вышел по своему желанию в отставку, в 1922 г.,
1 G. Hoffmann. Syrisch-arabische Glossen. Erster Band. Kiel, 1874.
2 См., например, его рецензию на издание де Лагарда: Psalterium, lob, Proverbia
(1876). LZ, 1876, Art. 539, стр. 1—11.
3 Ср.: ZDMG, XXXII, 1878, стр. 738—763 (сирологические диссертации Шварца
и Кламрота (R. Schwartz и М. Klamroth)).
4 Из девяти писем В. Р. Розену пять (8 II 1893, 4 I 1894, 2 I 1895, 15 I 1895,
9 I 1896) посвящены различным сообщениям по этому вопросу.
5 Ср., например: G. Hoffmann. Th. Nöldeke. Kurzgefasste Syrische Grammatik.
Leipzig, 1880. LZ, 1882, стр. 318—322. Об этой рецензии Т. Нельдеке специально
упоминает во 2-м изд. (Leipzig, 1898, стр. XIV); или добавления к статье Нельдеке о паль-
ткирских надписях (ZA, IX, 1894, стр. 329—338).
6 Th. Nöldeke. Die semitischen Sprachen. Eine Skizze. Leipzig, 1899 («Georg
.Hoffmann in Kiel für die viele Belehrung und Anregung. .., die ich Ihren Schriften und
«dem leider, so seltenen Gespräch mit Ihnen verdanke». [«Георгу Гофману в Киле в
благодарность за те многие поучения и поощрения.. ., которыми я обязан Вашим работам и очень,
вс сожалению, редким разговорам с Вами»]. Характерным для себя и своего друга он
считает «rücksichtlosen Trachten nach Erkenntnis der Wahrheit bei voller Einsicht in unsere
Unzulänglichkeit, dies Ideal zu erreichen» [«беззаветное стремление к познанию истины
лри полном сознании невозможности достичь этого идеала»]).

Георг Гофман (1845—1933)
341
в связи с 50-летием его профессуры, получил степень доктора honoris causa
от богословского факультета Кильского университета.
Научная деятельность Гофмана началась в 1868 г. с диссертации
«De Hermeneuticis apud Syros Aristoteleis».1 Вся книга была напечатана
в 1869 г.2 и вышла вторым изданием в 1873 г. Уже в этой работе с
одинаковой яркостью обнаружилась и востоковедная и классическая
подготовка Гофмана. Как известно, первым, кто указал на важное значение
темы о литературных памятниках аристотелизма у сирийцев, был Э. Ренан.
В маленькой книжке «De philosophia peripatetica apud Syros» (Parisiis,
1852), как всегда с большой художественностью и талантом, он наметил
основные линии этой темы, скорее интуитивно, чем с прочным
обоснованием. Тексты им не были опубликованы, и глубокого анализа
сохранившихся \итературных фрагментов не произведено. Первым серьезным
шагом вперед явилась работа Гофмана. Не ставя задачей исчерпать сюжет,
она во всех своих частях представила образцовую специальную работу.
Им были собраны и изданы сирийские переводы Герменевтики,
опубликован сохранившийся арабский отрывок и приведены доступные части
наиболее известного комментария Проба.3 Исключительное
терминологическое значение приобрел данный Гофманом глоссарий (стр. 154—216);
составленный параллельно, с учетом греческих, сирийских и арабских
материалов, о« и теперь дает прочную базу для историко-философских
разысканий в соответствующих областях. На долю этого исследования
Гофмана, равно как и дальнейших, выпал успех в том смысле, что
разработка выдвинутой им темы нашла своих продолжателей. Но и через 30 лет,
когда за нее «а основании впервые привлеченных материалов взялся
А. Баумштарк, он мог констатировать, что вновь открытые данные только
подтверждают результаты, добытые в этом остающемся образцовым
исследовании.4
Переезд в Киль дал возможность Гофману усиленно развить свою
печатную деятельность: 70-е и 80-е годы явились в этом отношении для
него наиболее продуктивным периодом. Специализация на сирийских
источниках отчасти поддерживалась, вероятно, наличием в Киле библиотеки
1G. Hoffmann. De Hermeneuticis apud Syros Aristoteleis. Dissertatio inauguralis
quam. . . ad summos in philosophia honores rite capessendos die XX. M. Aprilis A.
MDCCCLXVIII. .. publice defendet scriptor Georgius Hoffmann Berolinensis. BerolinL
1868, стр. 11 + 32.
2 G. Hoffmann. De Hermeneuticis apud Syros Aristoteleis Jo. Georgius Ern.
Hoffmann scripsit adjectis textibus et glossario. Lipsiae, 1869, стр. VII + 218. (Работа
посвящена родителям). Рецензия Нельдеке (Th. N ö 1 d е k е. Literarisches Zentralblatt, 1869,
стр. 673—675).
3 О нем см.: В. Райт. Краткий очерк сирийской литературы. Под редакцией и
с дополнениями П. К. Коковцова. СПб., 1902, стр. 46 и прим.; А. Baumstark.
Geschichte der syrischen Literatur, I. Bonn, 1922, стр. 102c. [В дальнейшем: A.
Baumstark. GSL].
4 См.: A. Baumstark. Aristoteles bei den Syrern vom V—VII Jahrhundert, Erster
Band. Leipzig, 1900, стр. VII, IX, 142.

342
Русские и зарубежные востоковеды
Я. Г. X. Адлера, в которой была богато представлена старая
литература в этой области. Предшественник Гофмана Нельдеке, как известно,
был в своих сирийских штудиях немало обязан этому обстоятельству.1
Уже в 1873 г. Гофман выпускает свою работу об актах так называемого
«разбойничьего» собора в Эфесе в 449 г.2 Отрывки этих актов сохранились
в одной сирийской рукописи Британского музея, менее чем на век
отстоящей от описываемых событий. Издание текста, подготовленное одним
английским ученым, сгорело в 1870 г. при пожаре типографии (стр. I);
перевод в рукописи был подготовлен Гофманом во время пребывания
в Англии в 1869 г. (стр. I—II) и опубликован с примечаниями (стр. 83—
101) и указателем собственных имен (стр. 101 —107). Эта работа крайне
типична для приемов Гофмана: центр тяжести у него переносится в
примечания, которые часто разрастаются в целые экскурсы, особенно важные
для истории и топографии Ближнего Востока в V в. нашей эры. О
значении источника ясно говорит то обстоятельство, что вскоре после выхода
работы Гофмана появились переводы сирийского текста на французский и
английский языки.3 Когда в 1917 г. было дано издание самого текста, то
издатель вместо нового перевода предпочел приложить к нему прежний
перевод Гофмана с его примечаниями.4 Протекшие несколько десятков лет
почти не потребовали поправок к этой работе.
Следующие его издания переносят нас в область сирийской
лексикографии и грамматики. В 1874 г., на основании хранившихся в Берлине
материалов сиролога Г. X. Бернштейна (1787—1860) и одной рукописи
в Готе, он издал первую часть сиро-арабского словаря 'Ишо бар 'Али
(ум. в 1001 г.).5 Отсутствие в типографии сирийского шрифта заставило
издать текст литографским способом, переписав его от руки. Работа была
посвящена де Лагарду; во втором томе должны были появиться
дополнения и сиро-арабский индекс (стр. VII); однако этот том не вышел, и
издание было закончено уже в 1900-х годах с привлечением других рукописей
американским ученым Р. Готтхейлем в изданиях римской Accademia dei
Lincei.6 Интересные страницы из истории сирийских школ открыл издан-
1 См.: И. Ю. Крачковский. Памяти Теодора Нельдеке, стр. 378 [= настоящий
том, стр. 330].
2 Verhandlungen der Kirchenversammlung zu Ephesus am 22. August 449. Aus einer
syrischen Handschrift vom Jahre 535 übersetzt von Prof. Dr. G. Hoff mann. 1873, 4°,
стр. IV+107. (Работа выпущена Кильским университетом как «Festschrift» к
50-летнему юбилею доктората известного гебраиста Ольсхаузена (J. Olshausen, 1800—1882).
3 См.: В. Райт, ук. соч., стр. 35, прим. 7; А. Baumstark. GSL, стр. 140а.
4 Akten der Ephesinischen Synode vom Jahre 449. Syrisch mit G. Hoffmann deutscher
Übersetzung u. seinen Anmerkungen hrsg. von J. Flemming, I, Berlin, 1917.
5 Syrisch-arabische Glossen. Erster Band, Autographie einer gothanischen Handschrift
enthaltend Bar Alis Lexicon von Alaf bis Mim. Hrsg. von Georg Hoff mann. Kiel, 1874,
8°, стр. VIII+ 284 (в 1886 г. вышло «Neue Billige Ausgabe», по-видимому только
с переменой обложки).
6 А. Baumstark. GSL, стр. 241—242.

Георг Гофман (1845—1933)
343
ный им через несколько лет сборник «Opuscula Nestoriana»; 1 в нем было
помещено несколько грамматических трактатов разных периодов и схолий,
рисующих как развитие соответствующих дисциплин, так ;и педагогической
системы с ее постепенными градациями. Для понимания традиции несто-
риан в изучении языка и Библии сборник дает надежную нить.2 В этом же
1880 г. Гофман опубликовал один из интереснейших памятников
сирийской прозаической литературы, так называемый роман об Юлиане
Отступнике, в двух версиях.3 Основой издания послужили рукописи Британского
музея, списки с которых перешли к Гофману от Нельдеке и Райта (стр. V).
Памятник этот, возникший, вероятно, около первой половины VI в., был
введен в науку исследованием Нельдеке; 4 он представляет лучший образец
сирийской реторической речи5 и, что особенно важно, является
памятником не переводным, а оригинальным, так что по чистоте речи немногие
могут с ним сравниться. Текст этого памятника послужил одним из
источников грамматики сирийского языка Нельдеке,6 а со времени издания
в отрывках появляется почти во всех сирийских хрестоматиях.7 Значение
его выходит за пределы сирийской литературы, так как влияние памятника
сказалось и на арабской историографии.
1880 год был вообще наиболее плодотворным по печатным
произведениям Гофмана: в этом году выходит его основной труд «Извлечения из
сирийских актов персидских мучеников»,8 который в известных
отношениях остается классическим и до наших дней. Основанный на обработке
одной сирийской рукописи Британского музея, исследованной во время
поездки в 1878 г. (стр. 3), он содержит перевод основных частей (стр. 9—
115 ), с соответствующими филологическими примечаниями, и ряд экскурсов
1 Opuscula nestoriana syriace tradidit Georgius Hoffmann, Professor Kilensis. Kiliae,
1880, 8°, стр. XXIII+163 (рецензия: Th. Nöldeke, ZDMG, XXXV, 1881,
стр. 491—501). «Neue billige Ausgabe» вышло в 1886 г.
2 Ср.: Th. Nöldeke, ZDMG, XXXV, 1881, стр. 491; В. Райт, ук. соч.,
стр. 16, 80, 123, 149, 186, 212.
8 Julianos der Abtrünnige. Syrische Erzählungen hrsg. von Johann Georg Ernst
Hoffmann in Kiel. Leiden, 1880, 8°, стр. XVIII+ 250; Neue billige Ausgabe, Kiel, 1886.
4 Th. Nöldeke. Über den syrischen Roman von Kaiser Julian, ZDMG, XXVIII,
1874, стр. 263—292; он же. Ein zweiter syrischer Julianusroman, ZDMG, XXVIII,
1874, стр. 660—674. (Нельдеке пользовался копией Гофмана, см. ZDMG XXVIII,
1874, стр. 263, прим. 1).
5 Ср.: В. Райт, ук. соч., стр. 69.
6 Th. Nöldeke. Kurzgefasste Syrische Grammatik. Leipzig, 1898, стр. X.
7 Специальные выборки из него дал Р. Готтхейль, см.: R. G о 11 h e i 1, Semitic Study
Series, 7. Leiden, 1906, стр. XII + 100; об отрывках в хрестоматиях см.: А. В a u
instar к. GSL, стр. 183d.
8 Georg Hoffmann. Auszüge aus syrischen Akten persischer Märtyrer übersetzt und
durch Untersuchungen zur historischen Topographie erläutert von... Leipzig, 1880, 8°,
стр. 325. (^Abhandlungen für die Kunde des Morgenlandes, Bd. VII, № 3). Работа
посвящена английскому сирологу Роберту Гуину (Robert Gwynne); рецензия Нельдеке
(Th. Nöldeke, GGA, 1880, стр. 867—888).

344
Русские и зарубежные востоковеды
(стр. 117—293) историко-топографического характера, касающихся
главным образом Персии и Месопотамии IV—VII вв. Эта книга наиболее
характерна для всего научного облика Гофмана. В экскурсах, изложенных
всегда сжато и схематично, привлечен колоссальный материал как восточ-
«ого, так и классического происхождения; строго аналитическая система
его обработки содействует отчетливости выводов, и можно смело сказать,,
что для всякого, занимающегося историей соответствующего периода или
местности, он так же необходим, как классический труд Нельдеке о Caca-
нидах. И в методе, и в материале между ними чувствуется известная связь
и некоторое внутреннее сродство; оба автора подчеркивают, что они
многим обязаны друг другу.1
Конечно, отдельными книгами не исчерпывалась деятельность Гофмана
в 80-х годах; за это же время им опубликован в различных изданиях ряд
статей как связанных с сирийскими материалами,2 так и с другими
близкими вопросами семитологии.3
В 90-х годах интерес Гофмана несколько переходит от чисто сирийских
источников в другие родственные области. Вероятно, в связи с его
обязательными для университетского востоковеда занятиями экзегезом стоит
его работа о книге Иова.4 Для того, кто привык к обычной манере
Гофмана переносить центр тяжести в экскурсы .и примечания, она выглядит
несколько оригинально: в ней очень мало «критического аппарата», почти
совсем отсутствуют ссылки на литературу предмета, но она со всей
ясностью показывает, что строго аналитические приемы работы не
заглушили в нем синтеза и дара обобщения. Новому переводу книги Иова
(стр. 36—106), конечно снабженному некоторой долей филологических
примечаний, которые обосновывают его понимание, он предпослал введение
(стр. 7—35), в котором дал попытку нового распределения отдельных
частей этой книги. Основана она скорее на соображениях литературного
и психологического порядка, чем на филологическом анализе, но
показывает всю оригинальность подхода, которую умел сохранить этот ученый
даже тогда, когда обращался к темам, считающимся разработанными.
Книга Иова продолжала его живо интересовать до конца дней, и еще
в 1931 г., т. е. через 40 лет после выхода в свет своей работы, он
напечатал два дополнения к ней.5
1 См.: G. Hoffmann, ук. соч., стр. 7; Th. N ö 1 d е k е. Geschichte der Perser und
Araber zur Zeit der Sasaniden. Leiden, 1879, стр. X.
2 Например: G. Hoffmann. Zur Geschichte der syrischen Bibeltextes. ZAW, Ir
1881, стр. 159—160.
3 Например: G. Hoffmann. Lexikalisches, ZAW, I, 1881, стр. 334—338; IIr
1882, стр. 53—72; Kleinigkeiten, ZAW, II, 1882, стр. 175; Versuche zu Amos, ZAW,
III, 1883, стр. 87—126; Die Sterne, ZAW, III, 1883, стр. 279—280.
4 Hiob nach Georg Hoff mann, Professor in Kiel, 1891, 8°, стр. 106. (Работа
посвящена Э. Приму и А. Социну).
5G. Hoffmann. Ergänzungen und Berichtigungen zu Hiob. ZAW, Neue Folge,
VIII, 1931, стр. 141—145, 270—273. Редактор, помещая эту статью, отметил, что

Георг Гофман (1845—1933)
345
В 90-х годах семитическая эпиграфика обогатилась рядом открытий
первостепенной важности. К числу их относятся так называемые Нйрабские
надписи, которые осветили одну стадию в развитии западноарамейских
наречий и истории Переднего Востока в VII в. до н. э. Надписи были
открыты еще в начале 90-х годов, но сделались доступны ученым впервые
в 1896 г., и то лишь в очень 'неудовлетворительном воспроизведении.
Значение их для семитской эпиграфики и истории, однако, настолько было
ясно, что Гофман на этот раз нарушил свою обычную сдержанность и
медлительность в работе и в том же 1896 г. опубликовал первую
серьезную работу по их дешифровке.1 Как всегда, он не ограничился одним
лингвистическим анализом памятника (стр. 207—236), но воспользовался
поводом для систематического изучения семитского пантеона (стр. 237—
292). Литература о Нйрабских надписях быстро разрослась, появились
более совершенные воспроизведения, которые дали последующим
исследователям возможность пойти дальше Гофмана, работавшего почти
пионером над неудовлетворительными списками. Перечислять эту литературу
нет необходимости, но следует упомянуть, что выдающееся место в
изучении Нйрабских мадписей заняла русская наука. В 1899 г. П. К.
Коковцовым было опубликовано исчерпывающее исследование с хорошими
таблицами2 и вскоре затем несколько статей;3 разбирая труды своих
предшественников, он воздал должное заслугам Гофма«а,4 объяснения которого
часто оставались для него «наиболее правдоподобными».5
Единственный раз, насколько мне известно, семитолог-эпиграфист
выступил устно и печатно с темой из жизни современного Востока. Было
это 27 января 1899 г. в речи о махдизме, произнесенной в торжественном
заседании Кильского университета.6 Интерес к теме понятен: недавнее
путешествие Вильгельма на Восток, с одной стороны, победа Китченера
над махдистами в Судане — с другой (стр. 3), невольно влекли взоры
в эту область. Берясь за чуждую для него, казалось, тему, Гофман и здесь
автор—единственный оставшийся в живых сотрудник первого тома издания, который
вышел в 1881 г. (там же, стр. 141, прим.).
1 Aramäische Inschriften aus Nerab bei Aleppo. Neue und alte Götter. ZA, XI, 1896,
стр. 207—292. В том же томе Гофман поместил еще две эпиграфических заметки (Zur
Bauinschrift der Barrekab, там же, стр. 317—322) и об одном слове в связи с 1-й книгой
Самуила, 13«, там же, стр. 322—324.
2 П. К. Коковцов. Древнеарамейские надписи из Нйраба (близ Алеппо). ЗВО,
XII, 1900, стр. 145—178.
3 П. К. Коковцов. Имена жрецов в Нйрабских надписях. ЗВО, XIII, 1901,
стр. 093—097; P. Kokowzoff. Nouvel essai d'interprétation de la seconde inscription
de Nïrab. JA, série 11, t. XIV, 1899, стр. 432—445.
4 Ср.: ЗВО, XII, стр. 147.
5 Там же, стр. 155.
ü Mahditum Rede... gehalten an der Christian-Albrechts Universität an 27 Januar 1899
von Professor Georg Hoff mann. Kiel, 1899, 8°, стр. 23. (Упоминание об этой работе
пропущено в соответствующем отделе аккуратной книги Пфанмюллера: G.
Pfannmüller. Handbuch der Islam-Literatur. Berlin und Leipzig, 1923, стр. 316—317).

346
Русские и зарубежные востоковеды
сумел сохранить свой собственный взгляд и самостоятельно подойти к
анализу источников. В вопросе о возникновении идеи махдизма (мессианства)
он не побоялся подчеркнуть свое расхождение с крупным авторитетом
в этом вопросе Снуком Хюргронье (стр. 23); он считает, что это движение
своими корнями уходит в толщу бедных классов. Гнет налогов и поборов,
с одной стороны, пробуждение национального чувства — с другой, его
основные двигатели (стр. 8).
Интерес к сирийской литературе, однако, не остывал у Гофмана и
в XX в.: как раз в 'начале его он занялся изучением двух любопытнейших
гимнов, включенных в апокриф-роман о деяниях Фомы1 и связываемых
обыкновенно с гностической школой Бардайсана. Даже и в таком случае
они относятся ко времени не позже III в. н. э. и являются вообще
одними из древнейших памятников сирийской поэтической литературы.
Вопрос о них, однако, еще сложнее: возможно, что они представляют
уцелевшие остатки не периода христианского гностицизма, а даже языческой
эпохи. Литература об этих памятниках очень велика, но окончательного
ответа не получено;2 основательной базой для дальнейшего изучения
является работа Гофмана, которая, как всегда, дает продуманный текст,
перевод и ряд конъектурных соображений.
Слабость зрения в последние годы мешала Гофману интенсивно вести
письменные занятия, и некоторые его работы были подготовлены к печати
его учениками, уже давно ставшими выдающимися учеными, как Гресман
(H. Gressmann).3 Это обстоятельство не препятствовало, однако, ему вести
регулярную педагогическую работу: и будучи заслуженным профессором,
он охотно продолжал занятия с желающими студентами не только по
семитским языкам (главным образом еврейскому, сирийскому и
арабскому), но и по классическим, в которых чувствовал себя таким же
хозяином. Об отношениях его к своим ученикам специально говорить нет
необходимости: для примера достаточно вспомнить про его хлопоты о
бывшем iß то время доцентом в Киле известном эпиграфисте М. Лидзбарском
(1868—1928), когда у последнего встретились затруднения с выходом из
русского подданства.4
1 Zwei Himnen der Thomasakten, herausgegeben, übersetzt und erklärt. Ein Versuch
in gegebener Veranlassung von Georg Hoffmann. Zeitschrift für die Neutestamentische
Wissenschaft, IV, 1903, стр. 273—309. Извлечения из этого перевода см.: С.
Brockelmann. Die syrische und die christlich-arabische Literatur. Leipzig, 1907, стр. 12—15.
2 Ср.: A. Baumstark. GSL, стр. 14—15.
3G. Hoffmann und H. Gressmann. Teraphim. Masken und Winkorakel in
Aegypten und Vorderasien. ZAW, XL, 1922, стр. 75—131. (Работа была вчерне
закончена Гофманом еще около 1904 г. — стр. 75). В его рукописях осталось почти
подготовленное к печати издание персидского памятника «Гершасп-наме», большая работа о книге
Исайи и ряд материалов для свода набатейских надписей, над которым он работал по
поручению Академии наук.
4 В письме В. Розену от 16 декабря 1897 г. Гофман просит о справках по этому
вопросу, а 6 января 1898 г. уже благодарит его и С. Ф. Ольденбурга за оказанное
содействие.

Георг Гофман (1845—1933)
347
Живого интереса к знанию возраст у него не ослабил: до последних
лет можно было видеть характерную фигуру этого Senior'a Кильского
университета * в аудиториях, наряду с юными студентами систематически
посещавшего намеченные с начала года лекции, главным образом по
философии и естественным наукам. Для характеристики его идеологии можно
упомянуть про отношение к титулам и внешним отличиям: как и Нельдеке,
он отказался в давнее время от звания Geheimrat'a.2 И в этом отношении,
и в области научного творчества он сумел сохранить свой индивидуальный
облик среди большинства крупных немецких ученых.
1 Снимок с портрета, исполненного его дочерью Гизелой Клингмюллер (Gisela
Klingmüller), помещен в статье Т. Менцеля, упомянутой в начале некролога.
2 [Тайного советника].
■*°*-

В. В. БАРТОЛЬД В ИСТОРИИ ИСЛАМОВЕДЕНИЯ »
Осенью 1891 г., только что кончив университет, 22 лет от роду.
В. В. Бартольд писал В. Р. Розену: «Мое здоровье до сих пор вполне
удовлетворительно; но я все еще имею очень болезненный вид и, кажется,
не могу надеяться на продолжительную жизнь; ввиду этого я не могу
тратить слишком много времени на приготовление к научной деятельности,,
но должен стараться сделать как можно больше в оставшееся время,
хотя бы мои труды, вроде моих студенческих работ, имели только
значение «овых материалов и не требовали серьезной научной подготовки».2
К счастью для науки основное предположение В. В. Бартольда не
оправдалось: после этого письма ему суждено было прожить еще 39 лет, и
в его трудах мы получили не только новые материалы, но и образцовые
в методическом отношении (исследования. Он вернее угадал будущее, когда
через несколько месяцев после этого писал: «Едва ли кто-нибудь сделал
попытку рассмотреть хоть часть истории Средней Азии при помощи
сравнительного метода, с приложением тех заколов исторического развития,
которые были выработаны для истории Европы. Строго научный курс
истории Средней Азии, подобный тому курсу истории Рима, который
я слушал в Галле у проф. Мейера, теперь еще не мыслим. Само собой
разумеется, что та наука, (которую я имею в виду, не будет создана мною;
•но я надеюсь своими трудами (если я останусь жив и здоров) хоть не-
сколько подготовить ее возникновение».3 Это намерение оказалось
осуществленным более чем полностью. Не возникновение было подготовлено,,
а сама история Средней Азии создана Бартольдом. Но не только она
одна вошла в науку: во всех многочисленных областях, с которыми ему
приходилось входить в соприкосновение, он давал труды, иногда
оставлявшие позади то, что было здесь сделано специалистами.
Две черты характерны на всем протяжении и во всех линиях научного
творчества В. В. Бартольда: пристальное внимание к деталям и связанным
1 Сообщение на заседании Академии наук СССР 13 декабря 1930 г. в память
академика В. В. Бартольда.
2 Письмо из Галле 6 ноября—25 октября 1891 г. (вместе с другими находится
в бумагах акад. Розена в Архиве Академии наук. См. мою статью: Русские письма
академику В. Р. Розену в Азиатском музее Академии наук СССР. ДАН, В, 1929, 231
и 232, № 9).
3 Письмо из Гарцбурга от 28(16) марта 1892 г. [находится там же].

В. В. Бартольд в истории исламоведения
349
с ними детальным исследованиям, с одной стороны, а с другой — широта
охвата в постановке основанных на деталях общих проблем и привлечение
для них материала во всей полноте.
Чувствуя себя «преимущественно историком Средней Азии»,1 он тем
не менее с неустанным вниманием относился к мусульманскому миру во
всем масштабе его географических и хронологических пределов. Не
случайно уже в 1894 г., через два года после его первой печатной работы,
наряду со статьей «Туркестанский край в XIII веке» появляется статья
«Современный ислам и его задачи»;2 в следующем, 1895-м, мы видим
юпять ту же картину — печатается рецензия на «Развалины старого Мерва»
к «Мусульманская наука в Мекке» — перевод соответствующей главы из
классического труда Снука Хюргронье.3
Конечно, все это были популярные статьи, хотя и печатавшиеся в
авторитетных в свое время органах среднеазиатского востоковедения. В чисто
научной сфере В. В. Бартольд был строг и к другим и к себе: он не
позволил бы себе выступить, не осознав себя внутренне специалистом
в данной области. Только в 1902 г., через десять лет после напечатания
первой работы, он подошел к широкой теме по исламоведению:
«Теократическая идея и светская власть в мусульманском государстве».4 По форме
это была актовая речь, по существу — глубокое исследование, выводившее
автора на мировую уже арену исламоведения, далеко за пределы круга
читателей того провинциального издания, в котором он напечатал первые
статьи из этой области. Идея верховной власти в исламе была здесь
освещена во всем объеме от зарождения ее при первых халифах до заката
Османской империи. Не со всем здесь согласилась европейская наука;
спорным казался, например, теократический характер халифата, как его
1 Слова в автобиографии (Автобиография проф. В. Бартольда. Огонек, № 40,
2 октября 1927 г.), к которой придется обращаться и в дальнейшем.
2 Окраина, 1894, № 30 и 32. Статья вызвана двумя очерками под тем же названием
известною путешественника А. В. Елисеева в «Русском обозрении» (1893, июль,
стр. 112—137, и август, стр. 603—624). Об интересе В. В. Бартольда к общим вопросам
ислама в публицистике еще на студенческой скамье говорит одно замечание в письме
к В. Р. Розену из Гарцбурга от 28 (16) марта: «Мне жаль, что никто из наших ученых
не потрудился опровергнуть те статьи против ислама, которые проф. Смирнов в прошлом
году напечатал в „Новом времени" (правда, без своего имени). Едва ли культура и
ислам — вещи абсолютно несовместимые, как полагает проф. Смирнов. В каждой из
существующих христианских церквей есть догматы, абсолютно несогласные с результатами
науки; эти догматы и результаты науки, по-видимому, исключают друг друга, а между тем
спокойно продолжают существовать рядом; то же самое, вероятно, произошло бы среди
мусульман. Зажигательные статьи проф. Смирнова, по-моему, так же неуместны, как то
официальное покровительство исламу, которого прежде держалось наше правительство и
которое теперь осуждается всеми».
3 Туркестанские ведомости, 1895, № 40 и ел. (отд. отт., 158 стр.). К той же
области исламоведения за этот период относится рецензия на книгу И. Гаури: Ислам
в его влиянии на жизнь его последователей. Перевод П. И. Хомутова, Ташкент, 1893
«(Туркестанские ведомости, 1895, № 3).
4 Отчет С.-Петербургского университета за 1902 год (отд. отт., 25 стр.).

350
Русские и зарубежные востоковеды
формулировал В. В. Бартольд; 1 и сам он со временем отказался от
некоторых положений своей речи. Во всяком случае, она ясно показала, что
в группу европейских исламоведов вошла новая сила.
Десять лет тема продолжала разрабатываться в том же направлении,2
а в 1912-м появился «Халиф и султан», уже не речь, а большое
исследование, хотя и напечатанное в журнале, посвященном популяризации науки.5
Долгий срок не прошел даром: были привлечены новые материалы, а
развитие исторического таланта позволило по-новому их проработать. С
большой отчетливостью был формулирован основной тезис о том, что теория
передачи халифата при завоевании Египта турецким султаном
представляет легенду второй половины XVIII в. и не имеет под собой
исторических оснований. Впечатление, произведенное этой работой на ученый
мир, было очень велико. Выводы ее, особенно в последней части, признаны
равносильными крупнейшим открытиям в науке; справедливо было
отмечено, что они «е могут пройти бесследно для современного положения
мусульманских стран.4 Вспыхнувшая вскоре после этого мировая война
подтвердила высказанное предположение на практике, и недаром вскоре
после начала ее в 1915 г. исследование В. В. Бартольда было переведена
на немецкий язык.5 Оно стало классической работой в своей области: ему
было суждено изменить тот суровый отзыв, который дал в начале 1912 г,
сам Бартольд в своих словах: «Об исламе, как религии, на русском языке
нет и до сих пор сколько-нибудь обширного труда, который в свое время
представлял бы шаг вперед в науке».6
«Халиф и султан» появился в 1912 г. — том самом, когда автор
редактировал журнал «Мир ислама». Это был период расцвета его таланта, *t
немногим здравствующим сотрудникам журнала хорошо памятен тот
энтузиазм в работе, с которым он взялся за попытку популяризации исламо-
ведения в широких кругах. Почти на весь год он целиком ушел в работу
по журналу и не жалел для него ни времени, ни сил. Можно ли считать
В. В. Бартольда популяризатором в обычном смысле, — вопрос, требую-
1 Ср. замечания М. Хартмана: WI, I, 1913, стр. 147.
2 За этот период к области исламоведения могут быть еще отнесены рефераты
о некоторых русских работах в издании MSOS за 1898—1903 гг. и рецензия на книгу
Н. П. Остроумова: Исламоведение, I, Аравия, колыбель ислама. Ташкент, 1910 (ЗВ0г
XX, 1910, стр. 073—082). Известное отношение к исламоведению имеют и
соответствующие отделы «Истории изучения Востока в Европе и в России» (СПб.. 1911; нем,
пер., 1913; 2-е изд., 1925).
3 Халиф и султан. МИ, I, 1912, стр. 203—226, 345—400.
4 M. Hartmann. Мир ислама — Издание императорского общества востоковедения^
Под редакцией проф. В. Бартольда. WI, I, 1913, стр. 148.
5 С. Н. Becker. Bartold's Studien über Kalif und Sultan. Der Islam, VI, 1915r
стр. 350—412.
6 От редакции, МИ, I, 1912, стр. 2. Ср. мое замечание к рец.: А. Э. Шмидт. 'Абд~
ал-Ваххаб-аш-Ша'раний (+973/1565) и его «Книга рассыпанных жемчужин». СПб.,
1914. ЖМНП, нов. сер., 56, 1915, апрель, стр. 400.

В. В. Бартолъд в истории исламоведения
357
щий особого освещения, но что журнал оставил крупный след в науке,
это не подлежит сомнению. К сожалению, уже через год попытка была
насильственно прекращена, и не вина В. В. Бартольда, что влияние ее
не приобрело длительного характера.1
Журнал держался на редакторе не только в организационном
отношении: именно его работы составляли основной стержень издания даже
<в количественном отношении и придали ему определенный характер.
В передовой статье2 им была набросана схема истории мусульманской
культуры, как всегда в сжатых, но продуманных чертах, в таком
освещении, которое до тех пор не находило себе выражения ib оригинальных
русских работах.3 Под видом скромной рецензии на очередной немецкий
труд4 был помещен им анализ основных течений в истории одного из
новейших движений в исламе — бабизма-бехаизма. Казалось, до того
времени он не занимался этими вопросами, но пристальный взор историка
позволил ему и здесь уловить все данные, сообщаемые источниками, и
внести ряд поправок в труды даже таких специалистов по бабизму и
исламу, как Браун или Гольдциэр. Отчетливо был им формулирован и
новый для исламоведов тезис о том, что «представление о бабизме, как
историческом явлении, останется неполным, пока не будет рассмотрен
вопрос, насколько успеху движения содействовали условия жизни, особенно
экономические, в Персии XIX века».5
«Мир ислама» обращался к более широкому кругу читателей, чем
«Туркестанские ведомости», в которых В. В. .Бартольд начал свою работу
исламоведа.6 Еще более широкую известность приобрели его популярные
книги по исламу, которые начали выходить после 1917 г.7 Невозможность
1 О том отклике, который журнал встретил в западном ученом мире, достаточно ярко
говорят обширные статьи: M. Hartmann. Мир ислама — Издание императорского
Общества востоковедения. Под редакцией проф. В. Бартольда. WI, I, 1913, стр. 132—
153; F. F. Schmidt. Eine russische Islamzeitschrift. Der Islam, III, 1912, стр. 307—312;
F. F. Schmidt. Mir Islama (Мир ислама), Bd. I, Heft 2. Der Islam, IV, 1913,
стр. 172—176.
2 От редакции. МИ, I, 1912, стр. 1—15. Перевод M. Хартмана: WI, I, 1913,
стр. 132—142.
3 Такой же принципиальный характер носит и рецензия на первый выпуск
«Христианского Востока» (МИ, I, стр. 412—425).
4 В. Бартольд. Рец.: D-r H. Roemer. Die Babi-Behai. Potsdam, 1912. МИ, I,
стр. 425—441.
5 МИ, I, стр. 441.
0 В связи с одной работой, помещенной в «Мире ислама», стоит его статья 1915 г.
«К вопросу о мусульманской секте мерванитов» (ИАН, серия VI, т. IX, 1915,
стр. 643—648, французский перевод в «Revue des études islamiques», 1933, II,
стр. 295—300). Упоминание о ней случайно отсутствует в обзоре Эбермана. W.
Ebermann. Bericht über die arabischen Studien in Russland während der Jahre 1914—1920.
Islamica, III, 1927, стр. 229—264. [В дальнейшем: W. Ebermann, Islamica, III, 19271
7 Из популярных статей по исламоведению до этого времени можно еще упомянуть
рецензию на «Исламизм» П. Цветкова: ЖМНП, 50, 1914, № 3, отд. 2, стр. 176—188.

352
Русские и зарубежные востоковеды
на некоторое время печатать специальные исследования в связи с
типографским кризисом снова побудила его выступить в роли популяризатора,
на которую в те года был большой спрос.1 С малым сравнительно
перерывом в одном и том же (1918) году вышли в свет две книжки «Ислам»
и «Культура мусульманства»,2 за которыми в 1922 г. последовал
«Мусульманский мир».3 Такая быстрота была возможна только в результате более
чем 25-летней неустанной работы мысли над всеми вопросами, которые
были связаны с выдвинутыми темами. И в этом постепенном расширении
масштаба печатных выступлений опять можно видеть методический прием,
который отстаивал В. В. Бартольд не только в теории, но и на практике:
только после детальных изысканий он подходил к широким проблемам,
только в результате специальных исследований создавал популярные
обзоры.
Для оценки этих работ надо вспомнить то положение, в котором
находилось западное исламоведение к 900-м годам, к тому времени, когда
в этой области В. В. Бартольд начинал занимать почетное место. Сделать
это тем более легко, что сам В. В. Бартольд неоднократно возвращался
к вопросам истории исламоведения на Западе и в специальных работах,
и в соответствующей главе «Мусульманского мира»,4 и особенно в
интересных этюдах о Дози5 и Гольдциэре.6 Первый мало входит в общую
линию развития европейского исламоведения: ему, правда, принадлежит
«блестяще написанный, хотя несколько поверхностный очерк ислама, как
религии»;7 но он, однако, «не считается с историческими фактами»,
иногда подчиняясь «одностороннему антиклерикализму».8 Вообще «цели
художника получают у него перевес над целями ученого»; он был
историком французской школы,9 допуская «одностороннее освещение материала
и широкое пользование анекдотами».10 Основателем научного исламоведения
Наряду с отмеченной выше рецензией на работу Н. П. Остроумова в
методическом отношении она столь же поучительна, как известная рецензия Розена на работу
М. Машакова «Очерк быта арабов в эпоху Мухаммеда» (ЗВО, II, 1887,
стр. 283—301).
1 Ср. его автобиографию (Автобиография проф. В. Бартольда. Огонек, № 40,
2 октября 1927 г.).
2 Изд. «Огни», Пгр., 1918, 8°, 98 и 112 стр.
3 Изд. «Наука и школа», Пб., 1922, 8°, 93 стр.
4 Стр. 66—81, гл. 4, Труды европейских ученых по истории ислама и его
культуры (особенно стр. 72—79).
* В. Бартольд. Памяти Р. Дози, 1820—1920. ИРАН, серия VI, т. XV, 1921,
стр. 229—244.
ü В. Бартольд. Игнац Гольдциэр, 1850—1921. ИРАН, серия VI, т. XVI, 1922,
стр. 147—168.
7 В. Бартольд. Памяти Р. Дози. ИРАН, серия VI, т. XV, 1921, стр. 240.
8 Там же, стр. 232.
9 Там же, стр. 237.
10 Там же, стр. 238.

В. В. Бартольд (1869—1930).

В. В. Бартольд в истории исламоведения
353
в Европе надо считать Кремера с его построением «истории
господствующих идей ислама».1 Созданное им направление достигло блестящих
результатов в трудах Гольдциэра и Снука Хюргронье, с именами которых
неразрывно связана эпоха 90-х и 900-х годов. Однако «предметом этих
исследований оставался до конца мир идей; эволюция рассматривалась
без связи с явлениями хозяйственной и политической жизни».2 Они никогда
не считались «с вопросом, насколько теоретическим построениям
соответствовала действительная жизнь народных масс в разные периоды истории
мусульманского мира».3 «Вопрос о воплощении идей в жизнь, о
зависимости этого процесса не столько от эволюции самих идей, сколько от
фактов жизни народных масс, оставался невыясненным».4 Новое направление
возникло на -наших глазах в трудах Вельхаузена, Каэтани, Беккера, Лям-
менса. Оно направлено уже «в сторону действительной жизни и
действительных условий культуры, материальной и духовной»,5 хотя тоже не
всегда свободно от недостатков. Не говоря уже об известной
тенденциозности отдельных представителей, как Лямменс,6 опасны «мнимо
научные выводы, в основу которых положены такие неопределенные
понятия, как в области жизни природы — процесс изменения климата,
в области человеческой жизни — факты расовой психологии».7 Во
всяком случае, при несомненных положительных сторонах нового
направления ему «остается сделать несравненно больше, чем сделано до сих
пор».8
Войдя хронологически в ряды ученых нового направления, В. В.
Бартольд ясно оформил свое отношение к нему и наметил единственно
правильные, по его мнению, линии работы в области исламоведения.
Устанавливая, что «религии вынуждены применяться к обстоятельствам
действительной жизни, а не наоборот»,9 он считает необходимым принимать во
внимание «все .культурные, политические, экономические и другие влияния,
которыми, помимо религиозных основ мусульманской культуры,
определялись и определяются как действительное содержание жизни, так и
стремление и идеалы их наиболее выдающихся представителей».10
Иллюстрацией этого принципа и являются три популярных книжки по
1 В. В. Бартольд. Мусульманский мир. Пб., 1922, стр. 74—75; A. F. К г е m е г.
Geschichte der herrsehenden Ideen des Islam. Wien, 1868.
2 В. Бартольд. Игнац Гольдциэр, 1850—1921, стр. 163.
3 В. Бартольд. Рец.: D-г H. Roemer. Die Babi-Behai, стр. 429.
4 В. В. Бартольд. Мусульманский мир, стр. 77—78.
5 Там же, стр. 78.
6 В. Бартольд. История изучения Востока в Европе и в России. Л., 1925,
стр. 155; Мусульманский мир, стр. 78.
7 В. Бартольд. Игнац Гольдциэр, 1850—1921, стр. 165.
8 В. Бартольд. Рец.: D-r H. Roemer. Die Babi-Behai, стр. 430.
9 МИ, I, стр. 4, «От редакции».
10 Там же, стр. 1.
23 И. Ю. Крачковский, т. V

354
Русские и зарубежные востоковеды
исламоведению, занимающие в научном наследии В. В. Бартольда такое
видное место.
«Ислам» В. В. Бартольда 1 стремится обрисовать картину во всей
широте за все периоды и осветить развитие религиозной жизни ислама на
фоне исторической эволюции мусульманских народов, не отвлекая
искусственно «идей» от их воплощения. Этого в Европе до сих пор не сделано;
таким образом, мы имеем редкий случай, когда популярный обзор, идеалом
для которого может служить точная формулировка выводов современной
науки, не только удовлетворяет этому требованию, но в то же время
вносит новое построение во все современное научное развитие. Отчетливая
картина исторического фона могла быть нарисована только при том
глубоком знании первоисточников, особенно исторических, которым
располагал В. В. Бартольд; эти исторические источники у него не отступали на
задний план перед теоретически-богословскими, как иногда случается
с Гольдциэром. Живости исторического фона немало способствовал один
излюбленный В. В. Бартольдом прием: высказывая какой-нибудь новый
взгляд или теорию, он подтверждает ее не отвлеченным рассуждением,
а конкретным фактом, добытым из первоисточника. Вырванный из его
изложения этот факт с первого взгляда мог бы показаться мелким и
случайным, но в контексте для иллюстрации его вывода он колоритнее, чем
несколько страниц теоретических доводов. Не надо подчеркивать, что
такие факты всегда берутся В. В. Бартольдом из первоисточников и часто
впервые делаются достоянием науки. В этом — несчастие книжки, как и
всякого популярного обзора, написанного специалистом: оценить ее может
только специалист, который видит, где излагается общепризнанный вывод
науки и где приводится новый, явившийся в результате самостоятельных
изысканий автора. Эта новизна проникает не только страницы,
посвященные России или Туркестану, которые явились откровением для
западных коллег, но захватывает и те эпохи раннего ислама, над которыми
в науке работает уже не одно поколение. Строгий историзм В. В. Бартольда
заставляет его ни на минуту не забывать про единство развития Европы
и мусульманского Востока. Не только параллель из духовной жизни
Европы и ее религии у него такой же излюбленный прием, как
иллюстрация мелким историческим фактом. Он убедительно доказывает, что
сношения между Европой и мусульманским миром никогда не прерывались. Для
многих прозвучало неожиданностью, что на развитие европейской высшей
школы оказало влияние мусульманское медресе, что между христианским
и мусульманским мистицизмом существовало взаимодействие в средние
века, что протестантизм воздействовал на мусульманский мир уже
в XVII—XVIII вв. Вообще верность и отчетливость исторического фона
самая сильная сторона (книжки «Ислам».
1 Немецкое резюме Эбермана: W. Ebermann, Islamica, III, 1927, стр. 229—230.

В. В. Бартольд в истории исламоведения
355
Другую сторону ее можно было бы считать недостатком, если
предъявлять идеальные требования. Стремление выдержать исторический фон
действительности иногда оттесняет на задний план самую религию; иногда
кажется, что в книге есть история, но не чувствуется ислама. Для того
чтобы понимать его внутреннюю сущность, проникавшую жизнь его
некоторых последователей, полезно обращаться к Гольдциэру или Макдо-
нальду, которые с В. В. Бартольдом хорошо дополняют друг друга.
На манере изложения «Ислама» мы видим очень отчетливый отпечаток
индивидуальности автора; едва ли его стиль покажется легким
обыкновенному читателю. Книжка В. В. Бартольда производит впечатление
старательно сокращенного оригинала: в ней не только «ет лишней фразы,
но, кажется, и лишнего слова. Всякий личный элемент, всякий «лиризм»
затушеван, но зато каждое предложение насыщено содержанием и на
каждое можно смотреть, как на надежный научный вывод. Это, конечно,
не книга для легкого чтения; она требует серьезного напряжения мысли,
но вполне за него вознаграждает, позволяя выработать такую картину,
которой нельзя составить из целого ряда других книг.
Таков же будет вывод и относительно «Культуры мусульманства»,1
хотя задача, стоявшая здесь перед автором, была гораздо более сложна,
Единственный опыт общего обзора истории мусульманской культуры —
двухтомный, прекрасный по своему времени труд Кремера,2 относится
к 70-м годам, к тому периоду в науке, когда недостаток материала и слабая
его разработанность искупались большой смелостью в широких
обобщениях и построениях. С развитием данной области это становилось все
менее возможным, и характерно, что до сих пор не нашлось ни одного
ученого, который решился бы повторить опыт Кремера во всем масштабе:
его подражатель А. Мец ограничил свою задачу и территориально, и
хронологически.3 Монографии появились далеко не по всем областям;
общие своды существуют только в виде исключений—их можно указать
лишь для литературы и искусства. На немецком языке больше 20 лет тому
назад вышла единственная книжка И. Хелля,4 но она основана почти
исключительно на работе Кремера и лишь несколько новее излагает
вопросы истории архитектуры. В других пунктах нередко не приняты во
внимание даже общественные выводы современной науки. Таким образом,
говоря о второй книжке В. В. Бартольда, ее сравнивать не с чем, в
противоположность «Исламу». Если его первая работа об «Исламе» внесла,
как мы видели, новую постановку вопроса, то «Культура мусульманства»
1 Татарский перевод Дж. Валидова. Казань, 1922; немецкое резюме: W.
Ebermann, Islamica, III, 1927, стр. 237—238.
2 Ср.: В. В. Бартольд. Мусульманский мир, стр. 75—76.
3 А. Metz. Die Renaissance des Islam. Heidelberg, 1922. Дополнения к 12-й главе
даны в посмертной статье В. В. Бартольда «Ученые мусульманского ренессанса» (ЗКВ,
V, 1930, стр. 1—14).
4 J. Hell. Die Kultur der Araber. Leipzig, 1909; 2-е изд., 1916.
23*

356
Русские и зарубежные востоковеды
вообще впервые ставит вопрос на надежную почву. Сделать это мог
специалист, одинаково хорошо знакомый со всеми периодам« жизни
мусульманского мира — и арабским, и персидским, и монголо-турецким,
одинаково близко присмотревшийся к прошлой жизни и мусульманского, и
христианского Востока в их взаимоотношениях, глубоко знающий и
европейский, и азиатский мир. Такого специалиста на Западе не было;
в оценке мусульманской культуры им часто вредило, что они были по
преимуществу или исключительно арабистами. С распадением халифата для
них начинался упадок культуры и ее застой; впервые В. В. Бартольдом
выясняется полная преемственность в развитии этой культуры и
непрерывность ее развития во все периоды. Мы видим, что прогресс продолжался
и после XI в., мы видим, как мусульманская культура из преимущественно
арабской превращается в преимущественно персидскую, как она пережила
новый расцвет именно после монгольского нашествия, которое и до сих пор
многие специалисты продолжают считать гранью окончательной гибели
всякой культурной деятельности. В. В. Бартольд отчетливо показывает,
что как раз в этом периоде Персия достигла апогея развития и
продолжала сохранять культурное первенство в современном ей цивилизованном
мире, включая и Европу. Обычное представление о «глубоком сне» Востока
падает, когда мы узнаем, что и после XV в. некоторое движение
продолжалось, хотя первенство переходит на Запад.
Впервые в «Культуре мусульманства» мы находим формулировку
преемственности культурной жизни и по отношению к выработанным
предшествующими эпохами ценностям: к миру античной древности и
христианской культуры Востока. Мы видим, что обрывов в духовной жизни не
было, одно мировоззрение претворялось в другое скрытыми на первый
взгляд путями, но единство материи сохранялось, и жизненные соки
давали ростки в другой -оболочке. Страницы, посвященные выяснению этой
преемственности, можно смело назвать блестящими, если не по изложению,
которое у В. В. Бартольда всегда одинаково академично, то по содержанию
и широте горизонта.
То же надо сказать и о теории международного общения как крупном
факторе культурного развития, которая проходит руководящей нитью во
всей работе и иллюстрируется с обычной яркостью конкретными
примерами. Как в «Исламе», так и в «Культуре мусульманства», в
противоположность большинству историков Востока и платящих им тем же историков
Запада, В. В. Бартольд ни на минуту не упускает из виду их
взаимоотношения.
Пытаясь подойти с критикой, можно сказать, что от книжки, в
которой много дано, хотелось бы получить еще больше. И в ней мы имеем
не столько очерк мусульманской культуры, сколько историю ее; конечных
итогов автор не подводит и не формулирует, в чем же именно, в каких
окончательных достижениях вылилась эта культура, что она дала
человечеству? Вопрос о влиянии арабской культуры на Европу, так часто решае-

В. В. Бартолъд в истории исламоведения
357
мый наспех, слишком сложен, и ответ на него при нынешнем состоянии
науки оказался бы или слишком общим, или слишком субъективным
Вероятно поэтому В. В. Бартольд предпочел его не ставить в полном
объеме на своих ста и без того насыщенных страничках. Большей
подробности и определенности мог бы читатель ожидать в характеристике
художественного идеала арабов; вероятно, В. В. Бартольд сознательно
удержался от этого, так как именно по искусству существуют
авторитетные работы. С другой стороны, мы видим в «Культуре мусульманства»
ряд деталей по истории архитектуры, которые будут новостью и для
специалистов по искусству.
Не все страницы «Культуры мусульманства» имеют непосредственное
отношение к исламоведению, но В. В. Бартольд не отделял истории
религии от истории жизни и культуры, так что познакомиться с этой
книжкой исламоведу так же необходимо, как и историку Востока. В не меньшей
степени это можно оказать о третьей книжке «Мусульманский мир»,1
которая по идее автора предназначена служить введением в историю
мусульманского мира, притом не столько для ориенталистов, сколько
историков.2 Несмотря на это, и здесь большинство глав, если не все,
могут явиться настольным пособием для всякого исламоведа.
Относительно этой книжки, как и двух предшествующих, стоит вопрос, в какой
мере можно их считать популярными. Ответить на этот вопрос не легко,
но ясен один вывод, одинаково применимый ко всем указанным работам.
Редко популярный очерк может вызвать столько мыслей и так настойчиво
заставляет передумать о многом, что казалось решенным. И, конечно,
популярность— только одна его сторона. Это труд научный в самом
благородном смысле слова, с продуманным построением, строго отделанный в
деталях, одинаково авторитетный во всех частях и открывающий новые
горизонты во всех затрагиваемых вопросах. Трудно решить, какая глава
даете нем больше для специалиста. Для начавшего изучать мусульманский
мир, для подошедшего к нему с твердым намерением проникнуть в
средневековый Восток, не боясь первых трудностей, он окажется незаменимым
пособием в такой же мере, как и для специалиста. Но может ли он увлечь
начинающего новичка, подчинить не только разум, но и чувство,
нарисовать вдали картину, которая будет манить и поможет преодолеть тяжесть
первых шагов,—на это надо ответить, кажется, отрицательно. В таком
смысле В. В. Бартольда едва ли можно назвать популяризатором.
Книги для широкого круга читателей, которым он посвятил полностью
не меньше пяти лет этого периода, не могли целиком поглотить его
интересы в области исламоведения или исчерпать всю его рабочую энергию.
За эти годы особенное внимание направляется у него к истокам ислама,
1 Резюме Эбермана: W. Ebermann. Bericht über die arabischen Studien in Russland
während der Jahre 1921—1927. Islamica, IV, 1930, стр. 135—140.
8 В. В. Бартольд. Мусульманский мир, стр. 92.

358
Русские и зарубежные востоковеды
к эпохе его зарождения. Так, расширяя свою работу вглубь, исходя из
более новых периодов в своих первоначальных штудиях, он подходил
к древности, верный методическому принципу движения от более
известного к менее известному.1
Еще в 1917 г. в «Мусульманском мире» — второй попытке создать
специальный орган по исламоведению, тоже прервавшейся на первом
выпуске помимо воли редактора, — В. В. Бартольд обратился «К вопросу
о сабиях»,2 той, до сих не вполне выясненной в науке секте, с которой
связано зарождение ислама.3 Вообще деятельность Мухаммеда и Коран
упорнее привлекают его внимание за последние десять лет; возникают
статьи «Ориентировка первых мусульманских мечетей»,4 «Коран и море».5
Везде, в давно изучаемом материале, в известных другим источниках,
он умел находить новые черты.6 Это преимущество особенно ярко сказалось
в этюде о сопернике Мухаммеда — Мусайлиме.7 В работе над ним
у В. В. Бартольда был целый ряд очень серьезных предшественников,
начиная со Шпренгера и кончая Каэтани, труд которого «Annali delllslam»
не без основания считался в этой области последним словом науки. Этот
пример особенно ярок: итальянский исследователь обладает громадными
возможностями, целым штатом ученых, работающих по его заданиям,
фототекой почти всех известных исторических рукописей. Казалось бы,
при такой организации и большом научном даровании можно рассчитывать
на самые лучшие результаты, которые надолго останутся незыблемыми.
Между тем под острым анализом В. В. Бартольда, работавшего
сравнительно с Каэтани, можно сказать в примитивных условиях, оказалось,
что итальянским ученым «использованы далеко не все свидетельства источ-
1 Уже сейчас по окончании университета еще 22-летним молодым ученым он писал
В. Р. Розену 30(18) декабря 1891 г. из Галле по поводу исследования истории
среднеазиатских кочевников: «Мне кажется, что. .. мы по необходимости должны.. . восходить
от настоящего к прошедшему и от позднейших событий к предшествующим...».
. 2 Мусульманский мир, I, 1917, стр. 35—52. Изложение: W. Ebermann, Islamica,
III, 1927, стр. 230—231.
3 Ср. еще: Сабии и ханифы, ДАН, В, 1924, стр. 1. Изложение: W. Ebermann,
Islamica, IV, 1930, стр. 126—127.
4 Ежегодник Российского института истории искусства, I, 1922, стр. 113—117
(В Islamica, IV, 1930, стр. 126—127, указание пропущено). Тому же сюжету был
посвящен его доклад на съезде историков в Брюсселе в 1922 г.
5 ЗКВ, I, 1925, стр. 106—110. Немецкий перевод в ZDMG, IX, 1929, стр. 37—43;
резюме см.: Islamica, IV, 1930, стр. 121—122.
6 К области исламоведения за этот период относится еще его статья «К истории
религиозных движений X века» (ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 785—798; резюме
см.; Islamica, III, 1927, стр. 221) и рецензия на две немецких работы в ЗВО, XXV,
1921, стр. 449—452.
7 В. Бартольд. Мусейлима. ИАН, серия VI, т. XIX, 1925, стр. 483—512. Это
одна из немногих работ, в которых В. В. Бартольд должен был прибегнуть к более
точной транскрипции собственных имен, которой обыкновенно он избегал. Обстоятельное
изложение статьи дал Эберман (W. Ebermann, Islamica, IV, 1930, стр. 122—126).

В. В. Бартолъд в истории исламоведения
359
ников» и в результате почти «все вопросы нуждаются в новом
рассмотрении».1 Особенно показательно то, что даже такой общеизвестный
источник, как географический словарь Йакута, привлечен не полностью2 и при
внимательном обследовании В. В. Бартольдом дал гораздо больше, чем
было из него извлечено до сих пор.
В области ислама ранняя эпоха в последние годы особенно привлекала
В. В. Бартольда; не случайно, что его последняя при жизни появившаяся
статья из этой области озаглавлена «Zur Frage über die Berufung
Mohammeds».3 В этой статье, напечатанной по-немецки в английском сборнике,
посвященном ученому парсу >в Индии, он подошел к вопросу об одном
факте, сопровождавшем начало проповеди Мухаммеда, в связи с известной
теорией де Гуе. Здесь же он с большей отчетливостью формулировал свой
взгляд на личность Мухаммеда,4 несколько уточнив то, что было им
сказано в «Исламе».5
Таким образом, от «Современного ислама и его задач», о котором
В. В. Бартольд писал в 1894 г., он дошел до личности Мухаммеда
в 1930-м. Взгляд и анализ историка объединил в отчетливой перспективе
весь 13-вековой процесс истории ислама: постепенно он все-таки обратился
к «изучению основ культуры», к которому относился довольно сдержанно
в 1892 г. и даже в 1927-м в своей автобиографии. Найдя в своей работе
место ряду специальностей, он постепенно оказался специалистом и по
исламоведению. Сам себя исламоведом он никогда не называл, но он им
был. Признав за собой уже в детстве «некоторый талант историка»,6
он упорно называл себя только историком, хотя требования,
предъявляемые им к историку, были очень велики; совсем молодым человеком он
писал: «Каждый занимающийся историей Средней Азии должен быть до
известной степени филологом. . .».7 Называя себя историком, он и давал
этим самым ключ к пониманию его исламоведных работ. Большинство
его предшественников и современников в Европе были филологами и
1В. Бартольд. Мусейлима. ИАН, серия VI, т. XIX, 1925, стр. 486, ср.
стр. 493, 495.
2 Там же, стр. 486.
3 Dr. Modi Memorial Volume. Bombay, 1930, стр. 706—708. Посмертной оказалась
его статья «Der iranische Buddhismus und sein Verhältniss zum Islam» (Oriental Studies
in honour of Cursetji Erachji Payry. London, 1933, стр. 29—32).
4 См.: W. В a r t о 1 d. Zur Frage über..., стр. 706 (Wie die übrigen Weltreligionen
ist der Islam nicht von einem Betrüger, auch nicht von einem Epileptiker oder Hysteriker
verkündigt worden) и 707 (Selbstverständlich wird durch solche mit der wissenschaftlichen
Forschung untrennbar verbundene natürliche Erklärungen die tiefe Bedeutung religiöser
Erscheinungen im keiner Weise geschmälert. Mohammed ist nicht durch das auf dem Hira gesehene
Nebelbild, sondern durch seine tiefe religiöse Begeisterung zum Profeten geworden).
5 В. В. Бартольд. Ислам, стр. 17.
6 Слова в автобиографии (Огонек, № 40, 2 октября 1927 г.).
7 Письмо В. Р. Розену из Галле 6 ноября (25 октября) 1891 г. С этим замечанием
интересно сопоставить, что П. М. Мелиоранский считал В. В. Бартольда лучшим
тюркологом, чем был он сам.

360
Русские и зарубежные востоковеды
в начале своей работы подходили к исламу с этой стороны (Гольдциэр,
Беккер); другие были богословами и экзегетами, исходившими главным
образом из истории евреев и «Нового завета» (Вельхаузен). Историками
ислама можно назвать только Лямменса, Каэтани, но в произведениях
первого, при всех их достоинствах, нельзя не признать определенных
тенденций. В. В. Бартольд с гораздо меньшими средствами, чем его коллеги,
благодаря таланту историка достигал большего эффекта. В анализе
источников он был мастером в полном смысле слова: недаром в своей
автобиографии он писал, что «... вполне в своей сфере... чувствовал... себя
только во время кабинетной работы над письменными источниками».1 Его
мастерство сказывалось не только в том, что он умел открывать и
привлекать новые источники: в этой области достаточно вспомнить Тюбинген-
ский аноним, впервые использованный им в статье «Халиф и султан».2
Все данные об авторе, высказанные им предположительно в 1912 г.,
блестяще подтвердились, когда он был идентифицирован в 1926 г.3 Однако
он не только умел находить новые источники; даже в известных и
использованных он умел открывать новые черты. Образчиком служит
упомянутая работа о Мусайлиме, в которой у него был такой непосредственный
предшественник, как Каэтани.
Основные преимущества сравнительно с другими исламоведами дала
ему работа над историей самых разнообразных стран и народов.
Исламоведа с таким кругозором и такой суммой работ широкого охвата еще не
было в истории исламоведения. Труды его вышли из той школы, которую
он сам сумел себе дать, переработав в намеченном им с юности направлении
уроки Розена в родном университете, Мюллера, Линднера, Мейера, Нель-
деке — за границей. Его работы сами послужат школой для ряда
поколений.
1 Что это не было написано под влиянием минуты, ясно из отношения В. В. Бар-
тольда к производившимся им в разное время раскопкам. Оно определенно сказалось
в автобиографии, но еще в 1904 г. он писал В. Р. Розену из Самарканда: «Я все больше
и больше убеждаюсь в своей органической неспособности к археологии. . .» (письмо
31 мая 1904 г.).
2 МИ, I, 1912, стр. 373, прим. 2.
3 См.: R. Hartmann. Das tübinger Fragment der Chronik des Ibn Tülün. Berlin,
1926.
-*o|H<-

^^x^^^
С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГ КАК ИСТОРИК ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
История востоковедения — только одна линия интересов С. Ф. к
истории науки и истории Академии, тесно между собою связанных. В эту
сторону С. Ф. влекли не только внешние обстоятельства, но и
индивидуальная склонность. В одной из своих статей он писал, что «подобного
рода работы характерны для ученого, и действительно, мы никогда или
в весьма малой мере находим их у ученых-эгоцентристов: для них важна
и интересна прежде и главнее всего собственная мысль, собственная
работа, они редко принадлежат к организаторам, так как элемент личный
слишком преобладает; этот тип одинаково существует и среди
первоклассных ученых и среди ученых совершенно посредственных, ибо это
только свойство известного типа личностей, независимо от результатов их
творчества».1 Все мы хорошо знаем, что С. Ф. ни в какой мере не был
эгоцентристом и © высокой мере был организатором; он был, говоря опять
его словами, из числа тех, «кому приходилось задумываться над вопросами
истории науки и подробно и тщательно разбирать значительное число
работ ученых с целью выяснить л^я себя ход мысли и методы работы
специалистов».2 В конце фразы он сознательно подчеркивал то, что его
особенно влекло в истории науки — анализ индивидуального творчества
ученых. Это была не случайная мысль, и в характеристике «Азиатского
архива» он говорил: «В последнее время все яснее становится, какое
значение имеет для планомерности научной работы тщательное изучение
истории и методов каждой дисциплины, изучать которые надлежащим
образом можно лишь знакомясь с самою интимною стороною работы
ученых так, как нам вполне обнаруживают ее и неизданные материалы и
переписка ученого, где он высказывается гораздо свободнее, а часто и
определеннее, чем в печатных трудах».3 Углубленное внимание к этой стороне
в истории науки никогда не заслоняло у него общей картины, общих
выводов, которые он с ясностью и простотой формулировал в каждом
отдельном случае. Прошлое у него служило к разъяснению и пониманию
настоящего; изучение настоящего влекло ко всегда кипевшим у него мыслям об
1С. Ф. Ольденбург. Гендрик Керн. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1766.
2 Там же, стр. 1762.
8 Азиатский музей Российской Академии наук. 1818—1918. Краткая памятка, Пгр.,
1920, стр. 6.

362
Русские и зарубежные востоковеды
организации будущего. И когда совсем молодым человеком он писал свои
«Очерки преподавания восточных языков во Франции, Англии и
Германии», он не мог не вспомнить основания Collège de France оз XVI в. и
оригинальную фигуру первого в Европе профессора восточных языков
Постэля; 1 когда позже он давал отчет о «Французской школе крайнего
Востока в Сайгоне»,2 у него возникал план создания аналогичного
учреждения в Ташкенте. Мысль подхватывалась, и в газетах начиналось
оживленное обсуждение проекта.3 Так прошлое у него сливалось с настоящим
и в его организационных стремлениях претворялось в будущее. История
науки была для него не отвлеченностью, а жизнью, в которой
действовали живые фигуры.
Востоковедное развитие С. Ф. проходило под счастливой звездой.
В своей автобиографии среди университетских учителей он выделил
только ираниста К. Г. Залемана, как того, «которому считает себя
особенно обязанным в научном отношении».4 Однако этот круг был
значительно шире, как говорят его свидетельства в других местах. Состоял он
из ряда крупных фигур, выдвинутых второй половиной XIX в. В
индианистике во всем ее объеме основным руководителем у него явился
И. П. Минаев, которому С. Ф. посвятил ряд статей;5 все же главную
роль в расширении его востоковедного горизонта сыграл, по-видимому,
В. Р. Розен. Специально о нем С. Ф. ничего не печатал, но слова
академического отчета за 1908 г. полностью отражают оценку, данную им этому,
как он выразился, «замечательному человеку».6 Мы знаем, что этой оценки
1 С. Ф. Ольденбург. Очерки преподавания восточных языков во Франции,
Англии и Германии. ЖМНП, 293, 1894, № 6, отд. 2, стр. 256—258.
2 С. Ф. Ольденбург. Французская школа крайнего Востока в Сайгоне. ЖМНП,
340, 1902, № 3, отд. 4, стр. 47—51. В «Материалах для библиографии трудов
С. Ф. О л ь д е н б у р г а» П. Е. Скачкова (Л., 1934) и в «Сборнике статей, посвященных
С. Ф. Ольденбургу к пятидесятилетию научно-общественной деятельности» (Л., 1934,
стр. 630, № 106) — опечатка в цифрах страниц.
3 Ср. статьи В. В. Бартольда: «По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга».
Туркестанские ведомости, 1902, № 33 (отд. отт., 9 стр.); «К проекту восточного института».
Туркестанские ведомости, 1906, № 165 (отд. отт., 10 стр.).
4 С. Ф. Ольденбург. Материалы для биографического словаря действительных
членов императорской Академии наук, т. III, ч. II. Пгр., 1917, стр. 54 (указание на эту
автобиографию пропущено в «Материалах для библиографии трудов С. Ф.
Ольденбурга» П. Е. Скачкова, стр. 632).
5 С. Ф. Ольденбург. Памяти И. П. Минаева. Живая старина, I, 1890,
стр. LUI—LXII (есть и во французском переводе — введение к переводу книги
И. П. Минаева «Буддизм»); Иван Павлович Минаев. Отчет Географического общества
за 1890 г. СПб., 1891, стр. 8—11; Памяти Ивана Павловича Минаева. ЗВО, X, 1897,
стр. 67—77.
6 Отчет Академии наук за 1908 г., стр. 5: «Для тех, кто, как произносящий эти
слова, имел счастье стоять близко к покойному в течение долгих лет, сперва как ученик,
а потом как ученик и товарищ, никогда не забудется то, чем они обязаны этому
замечательному человеку».

С. Ф. Олъденбург как историк востоковедения
363
он не изменил до конца своих дней.1 Изучение буддизма привлекло С. Ф.
еще в студенческие годы 2 к знатоку Китая В. П. Васильеву, в жизни
которого он усмотрел трагедию ученого. Снова и снова он возвращался к этой
трагедии 3 и в ней видел отражение судеб русского востоковедения вообще.
По счастью, iß Минаеве и Розене это востоковедение вышло за пределы
отечества в европейское. И когда С. Ф. после университета попал на
Запад, он среди ориенталистов чувствовал себя уже не представителем
провинциальной школы, а равноправным членом этого международного
объединения. Все востоковеды попали в поле его зрения, и со всеми он
сумел сблизиться. Широкий востоковедный кругозор, вынесенный из
России, давал ему возможность оценить не только индианистов или историков
буддизма, но и знатоков Дальнего, равно как и Ближнего Востока. И до
последних дней ему живо представлялась фигура Ренана, на склоне лет
с молодым энтузиазмом толковавшего в Société Asiatique вновь найденную
финикийскую надпись.4
Широта востоковедных взглядов сложилась у С. Ф. уже к тому
времени, когда он выступил с первыми статьями по истории и хронике
востоковедения. Ему и тогда были ясны те понятия Востока и востоковедения,
которые он отстаивал всю жизнь. Говоря о Востоке, он всегда
подчеркивал, что «здесь тот же общечеловеческий мир, с теми же явлениями, теми же
законами развития».5 Он настаивал, что Восток «плохо понимает западный
человек, увлеченный достижениями своей цивилизации, и потому слепой
к великой и удивительной культуре Востока».6 Это не заставляло его,
однако, переживать то почти фантастическое увлечение «Востоком,
1 Ср. начало его статьи «Востоковедение» в сборнике «Общественные науки СССР,
1917—1927», М., 1928, стр. 309.
2 ИАН, серия VII, 1928, стр. 536.
3 См. его статьи: Извлечения из протоколов заседаний Академии. ИАН, серия V,
т. XIII, 1900, стр. VI—VIII; Памяти Василия Павловича Васильева. ЗВО, XIII, 1900,
стр. 047—049; В. П. Васильев как исследователь буддизма. ЖМНП, 330, 1900, отд. 4,
стр. 65—70; Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах по буддизму. ИАН,
серия VI, т. XII, 1918, стр. 531—548; Памяти Василия Павловича Васильева. «Речь»,
1910, 27 апреля; Василий Павлович Васильев. Наш век, 1918, 5 марта (20 февраля),
№ 40; Статья «О рукописном наследии В. П. Васильева» в ИАН (серия VI, т. XX,
1926, стр. 1815—1818) составлена М. И. Тубянским и должна быть исключена из
списка трудов С. Ф. См.: «Материалы», стр. 635, № 247; Характеристика в «Отчете
о деятельности имп. Академии наук за 1900 г. по Физико-математическому и
Историко-филологическому отделениям», стр. 1—4, составленном Н. Ф. Дубровиным, судя
по стилю, принадлежит С. Ф. Ольденбургу.
4 С. Ф. Ольденбург. Эрнест Ренан. Анналы, III, 1923, стр. 3—4 (пропущено
в «Материалах для библиографии»); ср. его статью: Ренан как поборник свободы
мысли. Проблемы идеализма, М., 1902, стр. 491—503.
5 С. Ф. Ольденбург. Предисловие к журналу «Восток». Восток, кн. 1, 1922,
стр. 4.
6 С. Ф. Ольденбург. Предисловие к каталогу издательства «Всемирная
литература». Литература Востока, II, 1919, стр. 6 (упоминание об этой работе пропущено
в «Материалах для библиографии», стр. 633).

364
Русские и зарубежные востоковеды
когда восторгались каждым, даже самым ничтожным произведением,
когда в нем искали неизменно необыкновенных глубин».1 С. Ф. был
убежден, что «востоковедение только тогда станет на прочную почву, когда
оно близко примкнет к изучению и западного мира, когда оно из этого
изучения воспримет и методы, во многом уже проверенные и испытанные,
когда оно войдет в общее русло гуманитарных дисциплин».2 Он неустанно
повторял, что «при ©сех несомненных отличиях Востока от Запада, Восток
свою духовную жизнь строил и строит на тех же общечеловеческих
началах, как и Запад, живет по тем же общечеловеческим законам
исторического развития».3 Он разделял всех востоковедов «с самого начала
научного европейского востоковедения, примерно с XVIII века» на два типа.
«Одни считали и считают, что при всем интересе, который представляют
культуры Востока, они глубоко отличны от западных тем, что в них нет
точной науки, научного миросозерцания, отличающего культуры Запада.
Эти востоковеды поэтому всегда придавали мало значения восточному
научному преданию, его пониманию памятников восточного творчества,
противопоставляя ему, как единственно верное, западное понимание,
основанное на единственно, по их мнению, верных, западных методах
исследования. Другие считали и считают, что у каждого культурного народа,
независимо от того, западный ли он или восточный, есть свое понимание
своей культуры, считаться с которым и во многих случаях даже
руководствоваться которым обязан всякий, кто задается целью научно
исследовать данную культуру».4 Сам он принадлежал ко второму типу, и это
помогало ему с ранних лет правильно уловить и оценить самые
разнообразные научные течения и взгляды, существовавшие в востоковедении.
До 1900 г. С. Ф. вое же сравнительно редко обращался специально
к вопросам истории востоковедения, хотя часто касался их попутно,
главным образом в рецензиях и заметках по хронике научной жизни. Войдя
в состав Академии и вскоре сделавшись летописцем ее в качестве
непременного секретаря, он находит почву, отвечающую его внутренним
стремлениям. С этого времени до 30-х годов из-под пера его выходит масса
биографических очерков, отзывов, вводных статей. Можно было бы считать
эту форму случайной, вызванной его официальным положением, но нельзя
забывать, что именно она отвечала его внутренним склонностям и
взглядам на историю науки, где он всегда выдвигал роль личности, указывал,
1С. Ф. Ольденбург. Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI,
т. XII, 1918, стр. 2049.
2 Записка об ученых трудах профессора Петроградского университета Игнатия
Юлиановича Крачковского. ИРАН, серия VI, т. XV, 1921, стр. 23 (в этом отзыве
С. Ф. Ольденбургу принадлежат стр. 23—27, сообразно с чем должна быть исправлена
ссылка в «Материалах для библиографии», стр. 633, № 192).
3 Там же.
4 Записка об ученых трудах действительных членов Академии наук СССР по
Отделению гуманитарных наук, избранных 12 января и 13 февраля 1929 г. Л. (1930),
стр. 1 (Записка об ученых трудах профессора В. М. Алексеева).

С. Ф. Ольденбург как историк востоковедения 365
как и в других случаях, на важность изучения человека. Если добавить,
что работ такого рода за этот период, притом (концентрирующихся
главным образом около его основной специальности, индианистики и буддизма,
им написано не менее 60, то легко представить, какой громадный материал
по истории востоковедения они дают. Можно сказать смело, история
изучения обеих этих областей им освещена полиостью.1 То же надо
добавить относительно синологии, m которой ему была близка фигура
В. П. Васильева; к ней он в печатных и устных выступлениях
возвращался не меньше десяти раз, неизменно добавляя новые черты в свою
характеристику.2 С неменьшим интересом обращался С. Ф. и к близкой
1 В этой области ему принадлежат характеристики следующих ученых (в
алфавитном порядке): О. Барта (рукопись в Архиве АН, ф. 2, оп. № 14, 1902 г., стр. 13—14;
Памяти Огюста Барта. Русская мысль, 1916, август, отд. XVI, стр. 11—13; Опост Барт.
ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 61—63); О. Бетлингка (Извлечения из Протоколов
заседаний Академии. ИАН, серия V, т. XX, 1904, стр. V—VI; Памяти О. Н.
Бетлингка. ЖМНП, 353, 1904, № 5, отд. 6, стр. 41—47; О. Н. Бетлингк. Материалы для
биографического словаря, т. III, ч. I. Пгр., 1915, стр. 53; О. Н. Бетлингк. Критико-
биографический словарь С. Венгерова, III. С.-Пб., 1892, стр. 217—220. Две последних
статьи отсутствуют в «Материалах для библиографии». Ср. еще: Böhtlingks
Druckschriften. Bull, de l'Académie, XXXV, 1892, стр. 97—106; Mélanges Asiatiques, X,
стр. 247—256); Г. Бюлера (Памяти профессора Георга Бюлера. ЗВО, XI, 1897—1898,
стр. 313—319); А. Вебера (Извлечения из Протоколов заседаний Академии. ИАН,
серия V, т. XV, 1901, стр. XCVI); Л. Де-ла-Валлэ Пуссена (Записка об ученых труда <
профессора Л. Де-ла-Валлэ Пуссена. Протоколы Историко-филологического семинара,
XIV, 1916, приложение II, стр. 230—231); Г. Керна (Гендрик Керн. ИРАН, серия VI,
т. XII, 1918, стр. 1761—1766); К. Коссовича (К. А. Коссович. Биографический словарь
профессоров... С.-Петербургского университета, I, 1896, стр. 346—354. Пропущено
в «Материалах для библиографии»); С. Леви (Записка об ученых трудах профессора
Сильвена Леви. Протоколы Историко-филологического семинара, XIV, 1918, 20 (7)
ноября, приложение III, стр. 265—266); Ч. Лэнмана (Протоколы
Историко-филологического семинара, И, 1907, 28 ноября, приложение VI); Г. Людерса (Записка об ученых
трудах Генриха Людерса. ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. j)61—564); Д. Овся-
кико-Куликовского (Д. Н. Овсянико-Куликовский санскритист и лингвист. «Начала»,
1922, № 2, стр. 7—11); Р. Пишеля (Рихард Пишель. ИАН, серия VI, т. III, 1909,
№ 2, стр. 129—132); Ф. Томаса (Записка об ученых трудах Ф. У. Томаса. ИРАН,
серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 569—570); Г. К. Уаррена (Памяти Г. К. Уаррена. ЗВО,
XII, 1899, стр. 021); Л. Фино (Записка об ученых трудах Л. Фино. ИРАН, серия VI,
т. XVIII, 1924, стр. 566—567); А. Фуше (Записка об ученых трудах Альфреда
Фуше. ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 564—566); сэра А. Штейна (Записка
об ученых трудах сэра А. Штейна. ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 568—569);
Ф. Щербатского (Записка об ученых трудах профессора Федора Ипполитовича Щер-
батского. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1713—1722); Г. Якоби (рукопись
в Архиве, ф. 2, оп. № 14, 1902 г., стр. 15—16). Кроме этих характеристик,
существует ряд других, относительно которых авторство С. Ф. еще не установлено;
некоторые из перечисленных не вошли в «Материалы для библиографии».
2 К области синологии относятся его статьи и отзывы о В. М. Алексееве (Записка
о трудах Василия Михайловича Алексеева, младшего ученого хранителя Азиатского
Музея. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1748—1751; Записка об ученых трудах
В. М. Алексеева. ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 373—374; Записка об ученых
трудах действительных членов Академии наук СССР по Отд. гуманит. наук, ИАН,

366
Русские и зарубежные востоковеды
ему как по научным, так и личным связям области иранистики: здесь
им дана продуманная и обстоятельная характеристика В. А. Жуковского.1
Намерение посвятить такую же работу другому иранисту — его
непосредственному учителю К. Г. Залеману — осталось неосуществленным.2 Но
и в других областях, иногда, казалось, далеких от его специальности,
он оставил галерею живых портретов: здесь мы найдем и арабиста,3
и тюркологов,4 и монголиста,5 и кавказоведа,6 и исследователя
палеоазиатских языков,7 и историка восточного искусства,8 и историка Вос-
серия VII, 1930, стр. 1—4); А. О. Ивановском (А. О. Ивановский. ЖМНП, 346,
1903, № 4, отд. 4, стр. 127—132); П. Пельо (Записка об ученых трудах Поля Пел-
лио. ИРАН, серия VI, т. XVI, 1922, стр. 56—57); Э. Шаванне (Протоколы Историко-
филологического семинара, XV, 1913, 20 ноября, § 505, приложение; Эдуард Шаванн.
ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1777—1782).
1 Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 2039—
2068.
2 Карл Германович Залеман. ИРАН, серия VI, т. XI, 1917, стр. 281—286 (см.
стр. 286). Кроме этого, ему принадлежат характеристики следующих иранистов:
М. С. Андреева (Записка об ученых трудах М. С. Андреева. Записка об ученых трудах
членов-корреспондентов Академии наук СССР по Отделению гуманитарных наук,
избранных 31 января 1929 г. Л., 1930, стр. 1—2); И. Н. Березина (И. Н. Березин как
путешественник и исследователь иранских наречий. ЗКВ, I, 1925, стр. 173—176);
Ф. А. Розенберга (Записка об ученых трудах Ф. А. Розенберга. ИРАН, серия VI,
т. XVII, 1923, стр. 369—370); А. А. Фреймана (Записка об ученых трудах
А. А. Фреймана. ИАН, серия VII, 1928, стр. 483—485).
3 Отзыв о И. Ю. Крачковском (Записка об ученых трудах профессора
Петроградского Университета Игнатия Юлиановича Крачковского. ИРАН, серия VI, т. XV,
1921, стр. 23—27).
4 Статьи о Ф. В. Мюллере (Записка об ученых трудах Ф. В. Мюллера. ИАН,
серия VII, 1928, стр. 470—471; Памяти Ф. В. Мюллера. ИАН, серия VII, 1930,
стр. 377—382); В. В. Радлове (Василий Васильевич Радлов, ИРАН, серия VI, т. XII,
1918, стр. 1233—1236); В. Томсене (Сборник Памяти В. Томсена, Л., 1928,
предисловие III). «Записка об ученых трудах профессора Н. И. Ашмарина» и «Записка об
ученых трудах профессора В. А. Гордлевского» составлены В. В. Бартольдом и должны
быть исключены из «Материалов для библиографии», стр. 637, № 288—289.
5 Отзыв и статья о Б. Я. Владимирцове (Записка об ученых трудах Б. Я.
Владимирова. ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 380—382; Борис Яковлевич Владимир-
цов. ИАН, серия VII, 1932, стр. 667—676). Отзыв о В. Л. Котвиче. (Записка об
ученых трудах В. Л. Котвича. ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 369—371)
составлен В. В. Бартольдом и должен быть исключен из списка работ С. Ф. в
«Материалах для библиографии», стр. 634, № 214.
6 Памяти М. И. Броссе. Извлечения из протоколов заседаний Академии. ИАН,
серия V, т. XVI, 1902, стр. OVII—OIX (пропущено в «Материалах для
библиографии»).
7 Характеристика А. Шифнера (Сборник памяти М. А. Кастрена. Л., 1917,
предисловие, стр. 1—2); Л. Я. Штернберга (Записка об ученых трудах Льва Яковлевича
Штернберга. ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 570—572; Лев Яковлевич
Штернберг— ученый и человек. В сборнике «Памяти Л. Я. Штернберга», Л., 1930,
стр. 21—28).
8 Характеристика Я. И. Смирнова (Отчет о деятельности Академии наук за
1918 год. Отчет по отделениям Физико-математических наук и Исторических наук и
филологии, стр. 3).

С. Ф. Олъденбург как историк востоковедения
367
тока.1 Галерея богатая и содержательная; в ней, конечно, нужно было бы
объединить все эти портреты, но здесь вспоминаются грустные слова са*
мого С. Ф. по поводу восьмитомного собрания сочинений голландского
индианиста Керна: «Когда-то творцы нашего востоковедения дождутся
таких изданий!».2 Верный своему принципу восходить к первоисточникам,
он и в этих характеристиках старался не ограничиваться печатными
изданиями, а обращался в меру возможностей, предоставляемых ему урывками
времени, к архивным материалам, переписке и рукописям ненапечатанных
трудов.3 В сущности, вся история русского востоковедения нашла здесь
свое отражение. Мы встретим упоминание об изучении Дальнего Востока
и Индии в Академии наук XVIII в.,4 найдем оценку старой казанской
школы востоковедения в первой половине XIX в.,5 освещение роли
Петербургского факультета восточных языков «аряду с Академией наук во
второй половине XIX в.6 Он мог объективно относиться к старому поколению
востоковедов, которое «умело привлекать к востоковедению интересы
гораздо более широких кругов»; 7 он высоко их ставил за то, что по своим
методам они иногда «были, несомненно, „западнее" своих преемников
последнего времени».8 Их охват часто представлялся ему преимуществом:
«Сузив поле наших работ, мы, конечно, достигнем в частностях большего,
чем наши предшественники, но мы в значительной степени утратили зато
ту ширину кругозора, которая составляла обаятельность их работ».9
И Радлова, и Керна он называл последними учеными «того поколения,
которое умело соединять широту кругозора с углубленностью специальных
знаний».10 Для своего поколения он считал это уже невозможным: «Наше
1 В. В. Бартольд (С. Ф. Ольденбург. Василий Владимирович Бартольд. ИАН,
серия VII, 1931, стр. 4—6).
2 С. Ф. Ольденбург. Гендрик Керн. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1762,
прим. 2.
3 См., например, в статье о Коссовиче (Биографический словарь профессоров и
преподавателей С.-Петербургского университета, I, 1896, стр. 348, 350—354), в статье
о В. П. Васильеве (С. Ф. Ольденбург. Памяти Василия Павловича Васильева и
о его трудах по буддизму. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 533) или о Н. Ф.
Петровском (С. Ф. Ольденбург. Памяти Николая Федоровича Петровского. ЗВО, XX,
1910, стр. 02).
4 С. Ф. Ольденбург. Записка об ученых трудах профессора Федора
Ипполитовича Щербатского. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1719.
5 С. Ф. Ольденбург. Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах но
буддизму. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 532.
6 Там же, стр. 535.
7 С. Ф. Ольденбург. И. Н. Березин как путешественник и исследователь
иранских наречий. ЗКВ, I, 1925, стр. 176.
8 С. Ф. Ольденбург. Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI, т. XII,
1918, стр. 2060.
9 С. Ф. Ольденбург. И. Н. Березин как путешественник... ЗКВ, I, 1925,
стр. 176.
10 С. Ф. Ольденбург. Василий Васильевич Радлов. ИРАН, серия VI, т. XII,
1918, стр. 1236; он же. Гендрик Керн, стр. 1761.

368
Русские и зарубежные востоковеды
время узкой специализации, когда развитие науки требует сосредоточения
на небольшом круге вопросов для того, кто желает быть хозяином
в избранной им области знания».1
В своих работах этого типа по истории востоковедения С. Ф. считал
основным не сообщение новых деталей, не полноту фактических сведений,
а ту сторону, которая всегда привлекала его больше всего — анализ
индивидуального научного творчества, стремление найти key-note научной
жизни данного лица.2 Недаром в одной из своих лучших статей
о В. А. Жуковском он подчеркнул это многозначительным подзаголовком:
«Попытка характеристики деятельности ученого». Поэтому везде мы здесь
встретим принципиальные соображения о роли научной критики,3 о ее
категориях,4 о понятии самостоятельного исследования,5 об изучении
деталей и углубленном анализе.6 Нетрудно из этих замечаний было бы
составить стройную систему научной методики, как ее представлял себе
С. Ф. И здесь он сумел остаться объективным: немало потрудившись над
изучением Китайского Туркестана, он тем не менее оценил голос,
предостерегающий против увлечения археологией в ущерб филологии. Он
сознался, что «мы набросились на изучение сцены, обстановки, где перед
нами бродят пока только тени, а не живые существа, мысли и чувства
которых мы могли бы понять».7 Он сознавал, что нельзя требовать от
ученого, занимающегося изучением персидского поэта, предварительного
изучения общественной и умственной жизни эпохи при полной
неразработанности этих областей; в противном случае до изучения поэта он так
и не успеет дойти.8
Общие выводы С. Ф. по истории русского востоковедения крайне
мрачны. Достаточно вспомнить те слова, которыми он начинает свою
статью о В. П. Васильеве: «Жуткое чувство испытывает тот, кому
приходится заниматься историею науки в России: смелые начинания, глубокие
мысли, редкие таланты, блестящие умы, даже кропотливый и упорный
1 С. Ф. Ольденбург. Памяти профессора Георга Бюлера. ЗВО, XI, 1897—
1898, стр. 313.
2 Его собственное выражение по поводу своей статьи об И. П. Минаеве в письме
В. Р. Розену из Грефенберга 2 июля 1896 г. (хранится среди других его писем В. Ро-
зену в Архиве Академии наук. См.: И. Ю. Крачковский. Русские письма академику
В. Р. Розену в Азиатском музее Академии наук СССР. ДАН, В, 1929, стр. 234, № 117).
3 С. Ф. Ольденбург. Огюст Барт. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 67.
4 С. Ф. Ольденбург. Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI, т. XII,
1918, стр. 2063.
5 С. Ф. Ольденбург. Огюст Барт, стр. 62.
6 С. Ф. Ольденбург. Записка об ученых трудах Поля Пеллио. ИРАН,
серия VI, т. XVI, 1922, стр. 57.
7 С. Ф. Ольденбург. Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI,
т. XII, 1918, стр. 2054.
8 Там же, стр. 2053.

С. Ф. Ольденбург (1863—1934).

С. Ф. Ольденбург как историк востоковедения
369
труд, все это встречаешь с избытком; и тут же приходится отмечать, как
все обрывается: длинные ряды „первых" томов, „первых" выпусков,
которые никогда не имели преемников; широкие замыслы, застывшие как бы
на полуслове, груды ненапечатанных, полузаконченных рукописей.
Громадное кладбище неосуществленных начинаний, несбывшихся мечтаний.
Всего два в сущности с небольшим века этой молодой русской науке, а как
длинен ее мартиролог.. .»-1 Везде мы видим неуменье пользоваться людьми
знания,2 часто у нас бессмысленно гибнет работа долгих лет. Изучение
Востока является делом только небольшого кружка людей:3 сознание
«важности и необходимости науки, как основы всякой культуры, ясно
в России, увы, весьма еще немногим».4 Общая «бессистемность,
отсутствие планомерности» сказывается, конечно, и на отдельных случаях:
«. .. русские ученые действительно страдают от чересчур широкой
постановки своих работ».5 В них «поражает та легкость, с какою пытаются
делать широкие обобщения, не имея в своем распоряжении достаточного
фактического материала, который, однако, нетрудно было бы найти».6
Если в 1894 г., изучая французское востоковедение, С. Ф. убеждался, что
сравнение всегда не в пользу России,7 то в 1923 г. он констатировал
другое печальное обстоятельство: «Наших ориенталистов больше знают и
ценят на Западе, чем у нас, во всяком случае лучше читают, даже когда
они пишут, как большинство русских востоковедов, почти исключительно
по-русски».8 При таких мрачных выводах нетрудно было впасть в
пессимизм, но он ни в какой мере не находил себе отражения в деятельности
С. Ф. Он констатировал, что время летит и наука движется своим путем.9
Общий прогресс несомненен, и частичные выводы печальны только
относительно отдельных творцов этого прогресса.
Для него было несомненно, что «каждая страна и каждое время имеют,
в зависимости от общих условий жизни, свои уклоны научной работы.
Это сказывается, конечно, и на востоковедении».10 «Вместе с революцией
1 С. Ф. Ольденбург. Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах по
буддизму. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 531.
2 Там же, стр. 534—535.
3 С. Ф. Ольденбург. Памяти Василия Павловича Васильева. «Речь», 1910,
27 апреля.
4 С. Ф. Ольденбург. Валентин Алексеевич Жуковский. ИРАН, серия VI,
т. XII, 1918, стр. 2043.
5 Там же, стр. 2060.
6 ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 539 (в статье о В. П. Васильеве).
7 С. Ф. Ольденбург. Очерки преподавания восточных языков во Франции,
Англии и Германии. ЖМНП, 293, 1894, № 6, отд. 2, стр. 255.
8 С. Ф. Ольденбург. Рецензия: Новый Восток, журнал Всероссийской
научной ассоциации востоковедения при НКН. Восток, кн. 2, 1923, стр. 150.
0 ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 538 (в указанной статье о В. П. Васильеве).
10 С. Ф. Ольденбург. Востоковедение. Академия наук СССР за десять лет, Л.,
1927, стр. 143.
24 И. Ю. Крачковский, т. V

370
Русские и зарубежные востоковеды
должен был естественно появиться и новый востоковед».1 Эти слова С. Ф.
можно продолжить и сказать, что появился и (новый историк
востоковедения в его же лице. Не переставая интересоваться этими сюжетами,
С. Ф. в значительной мере меняет и подход, и даже форму своих работ.
Относительно старого востоковедения он иногда высказывает теперь
несколько иную оценку, чем раньше, для современного настаивает на новых
путях. Он устанавливает, что на Западе идет главным образом изучение
прошлого Востока, у нас — изучение современного Востока в целом.-
На первый план должно быть выдвинуто изучение политики и экономики,
на которые раньше не обращалось внимания.3 За этот период меняется
и форма его работ по истории востоковедения. Конечно, среди них по-
прежнему попадаются отзывы об ученых и их характеристики; особый
налет придает им то обстоятельство, что в эти годы С. Ф. приходилось
провожать поминальным словом не только своих младших товарищей
(как В. В. Бартольд), но и ученых следующего за ним поколения, которые
часто могли считаться его учениками (Б. Я. Владимирцов). Однако теперь
характерны уже не эти статьи, а обобщения и обзоры состояния
востоковедения за известный период. Особенно показательны те, которые возникли
в связи с десятилетием Октябрьской революции и вызвали статьи в
сборнике, посвященном работе Академии наук,4 затем вскоре после этого
в большой книге «Общественные науки СССР» 5 и во французском органе
востоковедения «Journal Asiatique».6 Здесь уже нет речи о работах
индивидуальных ученых. После общей характеристики старого и нового
востоковедения С. Ф. старается охватить всю печатную продукцию на всем
протяжении Союза и на ней показать новые установки. Это уже не столько
история, сколько хроника, не столько прошлое, сколько современность. Эту
работу следует освещать не столько темой «С. Ф. Ольденбург и история
востоковедения», сколько «С. Ф. Ольденбург и советское востоковедение».
Обстоятельства сложились так, что история русского востоковедения
обыкновенно являлась монополией историков Востока. В XIX в. в этом
направлении работали В. В. Григорьев и Н. И. Веселовский: первый
с большой долей литературного дарования—нельзя забывать, что он
был учеником Сенковского, и это отразилось в таких имеющих отношение
к востоковедению статьях, как известные воспоминания о Грановском,
1 С. Ф. Ольденбург. Востоковедение. Общественные науки СССР, 1917—1927,
М., 1928, стр. 310.
2 С. Ф. Ольденбург. Восток и Запад в советских условиях. М.—Л., 1931.
стр. 14—15.
3 С. Ф. Ольденбург. Востоковедение. Общественные науки СССР, 1917—1927,
М., 1928, стр. 310.
4 С. Ф. Ольденбург. Востоковедение. Академия наук СССР за десять лет,
1917—1927, Л., 1927, стр. 140—154.
3 М., 1928, стр. 309—340.
ß S. Oldenbourg. Les études orientales dans l'Union des Républiques Soviétiques.
JA, t. 215, 1929, juillet—septembre, стр. 117—139.

С. Ф. Олъденбург как историк востоковедения 371
второй—с преимущественным вниманием к библиографическим и
фактическим деталям. Серьезным историком востоковедения в широком смысле
явился В. В. Бартольд: он опубликовал и большое количество материалов
и оставил два больших обзора, охватывающих все периоды. С. Ф. в своем
сообщении в Академии наук 13 декабря 1930 г. отнесся с некоторой
строгостью к его работам; это объяснялось не только тем, что для С. Ф.
наступил последний период его деятельности, когда он суровее оценивал
старое востоковедение. Объяснялось это и совершенно различной манерой
трактовки ими одних и тех же вопросов. С. Ф. не боялся личного и
индивидуального подхода в своих статьях по истории востоковедения и с
особенной любовью останавливался на анализе личного научного творчества;
В. В. Бартольд старался оставаться строго объективным историком,
затушевывая всякий личный элемент, и иногда переходил в крайность, когда
summum jus стоит на опасной границе с несправедливостью. Очень
поучительно читать те статьи об одних и тех же лицах, которые иногда
приходилось писать одновременно и Бартольду и С. Ф., как например
о В. П. Васильеве или В. А. Жуковском, или те статьи, которые они
писали совместно, как например об Э. Шаванне. Индивидуальность обоих
авторов и различный подход к материалу сказывались здесь в полной
мере. Несомненно, что именно работы В. В. Бартольда заложили
серьезную базу для истории востоковедения, но этюды С. Ф. составят богатую
галерею изящных портретов и мягкими лучами осветят лабораторию
научной мысли.
-*񧧰*.
24*

г^^^
Ф. А. РОЗЕНБЕРГ
(1 HI 1867 — 5 VI 1934)
Некролог
I
Со смертью члена-корреспондента Академии <наук Федора
Александровича Розенберга сошел в могилу не только крупный ученый, иранист по
своей основной специальности, но и выдающийся деятель одного из старых
академических учреждений, Азиатского музея. При нем с честью
закончилась вековая жизнь этой основной у «ас востоковедной библиотеки, при
нем она передала свое наследие уже новой организации — Институту
востоковедения, в жизни которого Ф. А. мог принять участие только на
первых порах.
Конец XIX—начало XX в. были тем периодом в жизни Академии,
когда почти во всех ее учреждениях закладывалась широкая база, как бы
в предвидении новых масштабов, в которых придется развернуться новой
научной работе через два десятилетия. Если учреждения могли быстро
ответить на предъявленные запросы и не растеряться перед
изменившимися формами работы, в первую очередь они были в этом обязаны
скромным и незаметным труженикам, .положившим за них свою жизнь
в предшествующем периоде. Иногда в учреждении их роль оказывалась
важнее роли директора-академика; директора, занятые организационной
работой, редко могли посвящать свое внимание полностью одному
учреждению и часто бывали в нем только гостями. Эти лица, наоборот, почти
никогда не были в те времена «совместителями», не знали другой жизни,
кроме жизни своего учреждения; ему они не колеблясь приносили в жертву
свою научную работу, с ним они сживались навсегда, а с его смертью
часто умирали и сами. Положение их редко бывало блестящим и даже
просто удовлетворительным; в лучшем случае они носили почетное, но
мало обеспечивающее звание хранителей, зато часто в целом учреждении
они представляли единственную научную силу, на которой лежала вся
работа, ответы на все запросы. Самые формы их официального закрепления
в Академии наук подыскивались точно с трудом, иногда целыми
десятилетиями. Пример Ф. А. в этом отношении показателен.

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
373
Кончив университет в 1889 г.,1 он появился в Азиатском музее в
феврале 1902 г., почти одновременно с переходом его в «новое» помещение
по Таможенному переулку, напротив нынешнего здания Института
антропологии, археологии и этнографии. Появляется о« в скромной роли
«работающего по найму», так как в Музее полагалась единственная штатная
должность хранителя, которую долгие годы занимал такой же скромный
труженик, известный египтолог и гсоптовед О. Э. Лемм. К концу
столетнего существования Музея делалось ясным, что один человек не в
состоянии охватить все востоковедение, и Академия начинает допускать
помощников, для чего, однако, нет другой формы, кроме «работы по найму»,
не дающей никакого юридического положения. Через два года Академия
по инициативе директора музея академика К. Г. Залемана добивается
утверждения Ф. А. «причисленным к Министерству народного
просвещения с откомандированием для занятий в Азиатском музее» 30 января
1904 г. Однако только 12 сентября 1912 г., с утверждением новых штатов
Академии, Ф. А. получает свое первое и последнее штатное место в Музее
«старшего ученого хранителя». Теми же темпами и в тех же масштабах
происходили изменения в материальном положении работавших: только
с января 1906 г. жалованье Ф. А. было повышено с 60 до 80 руб.,
а с 1 февраля 1908 г. до 100 руб.
В противоположность этому, круг обязанностей, лежавших на
работниках Музея, был почти безграничен и никак не дифференцировался. Им
приходилось заниматься и самой элементарной инвентаризацией новых
поступлений и старых неописанных фондов; они должны были вести все
карточные каталоги на каких бы то ни было языках; они же составляли и
предварительные научные описи по самым разнообразным сюжетам. Только
каталоги и архив б. Азиатского музея могут дать представление о
количестве и разнообразии труда, потраченного в этой области Ф. А.; в печать
попадала, как исключение,ничтожная часть его2 и так же редко время и
обстоятельства позволяли завершить научную обработку отдельных
экземпляров какой-либо коллекции. Обыкновенно это выпадало на долю более
счастливым ученым, не служившим в Азиатском музее. Никакой черновой
работы в Музее Ф. А. не боялся; при необходимости регистрации
1 Даты в официальных документах расходятся: в формулярном списке указан
1890 г., но в нескольких университетских бумагах—1889. Все данные о прохождении
службы Ф. А. взяты мною из его личного дела, сохранившегося в Архиве Академии
наук (фонд 4, опись 4, № 1736), «Дело № 95 Канцелярии Правления имп. Акад. наук.
Об определении Фр. Александр. Розенберга на службу по Мин. народного
просвещения причисленным к оному с откомандированием для занятий в Азиатском музее.
Началось 4 числа (sic) 1903 года, кончилось 15 VII 1931».
2 В печатном виде мне известна только одна опись «мусульманских» рукописей,
поступивших в Музей в первом полугодии 1919 г. [№ 8], и три статьи по истории фондов
Музея [№ 9]. Здесь и в дальнейшем все цифры в квадратных скобках при
упоминании работ Ф. А. Розенберга означают их порядковый номер в приложенном к статье
списке работ (см. ниже, стр. 384—385, приложение).

374
Русские и зарубежные востоковеды
разнообразных материалов он не останавливался перед изучением новых
шрифтов и новых языков. Ни о какой нормировке времени в случае
необходимости не было и речи; естественным порядком музейная работа
продолжалась по вечерам в Музее, а нередко и по ночам на дому.
Между тем, научно-технической работой далеко не исчерпывалась
деятельность в Музее. Каждый служащий считал совершенно естественным для
себя быть на уровне всей мировой науки во всех областях, к которым
может быть предъявлен запрос. А в Азиатский музей эти запросы с начала
XX в. шли в геометрической прогрессии не только из Петербурга; для всей
заграницы Азиатский музей был основным центром информации обо всем,
связанном с нашим востоковедением и нашими коллекциями. Постепенно
Ф. А. становился энциклопедистом востоковедения не только по материалам
Музея, но и по всей области науки. Если подсчитать число наших и
заграничных изданий, где высказывается признательность Ф. А. за содействие
и научную помощь, только тогда станет ясен диапазон и его знаний и его
отзывчивости. Когда в 1910 г. начал, наконец, расширяться состав Музея
и впервые оформлялся дальневосточный отдел, и здесь Ф. А. оказался
опытным советником и помощником, с одинаковой благожелательностью
поддерживая и развитие его отдела и начинания его работника. Вскоре
с большою определенностью стали вырисовываться те свойства Ф. А.,
которые в очень малой мере были присущи его предшественнику
О. Э. Лемму, — умение мягкого руководства и незаметной выработки
школы, которая могла бы продолжать традиции музейной работы, как он
ее понимал. Особенно это сделалось ощутительным с 1916 г., когда число
работников Азиатского музея стало заметно увеличиваться, втягивая
специалистов по непредставленным ранее областям, вызывая формирование
новых отделов. В 1918 г., со смертью О. Э. Лемма, Ф. А. оказался
фактически руководителем всей внутренней жизни Музея, и на последующий
период падает подготовка им той школы новых работников, которая вместе
с ним вынесла на своих плечах и переезд Музея в новое помещение и
переход его к иным формам работы в новом уже учреждении. Незаметно и
мягко, без всякого менторства сумел Ф. А. подготовить и библиотечных
работников, и лиц, хорошо осведомленных в богатейших архивных
материалах Музея, и знатоков его рукописных коллекций в различных отделах,
не говоря уже про научных работников, притом не только наиболее
близких ему областей иранистики и мусульманского искусства, но и других,
часто казавшихся далекими от его специальности. Никогда не занимая
кафедры в высшем учебном заведении, Ф. А. сумел создать свою, совершенно
своеобразную кафедру в Азиатском музее, и число тех, кто с радостью
назвал бы себя его учеником, наверное гораздо больше узкого круга, который
могла бы выпустить ограниченная специальностью аудитория
Университета. Влияние этого своеобразного руководительства распространилось и
на «младших служащих» по старой терминологии. Заботам Ф. А. немало
обязан Институт востоковедения, получивший в наследие от Азиатского

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
375
музея замечательного фотографа восточных рукописей (Д. А. Брядов) и
знатока книжных фондов (Е. Д. Зюзин). Незаметно влияние его выходило
за пределы Азиатского музея. Когда начала слабеть, а затем и заглохла
деятельность Восточного отделения Археологического общества, со времен
В. Р. Розена бывшего основным научным объединением петербургских
ориенталистов, эта роль перешла к Коллегии востоковедов при Азиатском
музее, закрепив тем самым значение последнего, где в промежутках между
официальными заседаниями главным связующим звеном являлся Ф. А.
В 1923 г. Академия наук почтила Ф. А. избранием в свои
члены-корреспонденты.1
В 1931 г. Ф. А. оставил службу в Институте востоковедения. В
последние годы жизни к его старым болезням (ноги и сердца) присоединился
туберкулез, который на полтора года приковал его к постели и свел в
могилу.2
II
Хранитель музея часто заслонял в Ф. А. ученого; даже не все клиенты
Музея подозревали, что в этом всегда обязательном, несколько хмуром и
иногда ворчливом служащем за неизменной конторкой они имеют дело
с крупным специалистом, притом в таких областях, где большие фигуры и
на Западе считаются единицами. Основные интересы его направлялись
в сторону Ирана, преимущественно средневекового; если в этом смысле
его можно считать продолжателем традиций своего учителя К. Г. Зале-
мана, то в других отношениях он значительно превзошел его, расширив
диапазон своих изысканий далеко за пределы лингвистики — и в сторону
литературы и в совершенно чуждую Залеману область искусства. Вообще
своим научным развитием Ф. А. больше всего обязан самому себе, и сам
он, кроме Залемана, кажется, никого не считал своим учителем. Правда,
сн кончил Факультет восточных языков по арабско-персидско-турецко-та-
тарскому разряду, но в то время, когда фигура В. Р. Розена только что
начинала там доминировать. Славная плеяда его старших учеников
(Коковцов, Ольденбург, Марр) была немногим старше Ф. А.; другие (Бартольд)
даже несколько моложе и, конечно, еще не начинали своей
университетской деятельности. Иранист В. А. Жуковский только что возвратился из
трехлетней командировки в Персию (1883—1886) и едва приступил к
преподаванию. Личные связи с ними в эту пору у сдержанного и медленно
сходившегося Ф. А. не укрепились; обстоятельства сложились так, что почти
1 Отзыв был составлен С. Ф. Ольденбургом. См.: С. Ф. Ольденбург.
Записка об ученых трудах Ф. А. Розенберга. ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923,
стр. 369—370; помещенный там список работ надо значительно дополнить и
исправить (см. ниже, стр. 384—385, приложение).
2 Кроме «In Memoriam» M. Л. Лозинского в их совместном труде, о котором
будет речь ниже, мне известен только один некролог Ф. А. в академической газете «За
социалистическую науку», № 16 (60), 12 июня 1934 г.

376
Русские и зарубежные востоковеды
десять лет по окончании Университета он провел за границей, где в
области востоковедения тоже не нашлось фигуры, которая подчинила бы
себе научную индивидуальность Ф. А.
Почти одновременно с появлением в качестве «работающего по найму»
в Азиатском музее Ф. А. появляется в начале 1902 г. и на заседаниях
Восточного отделения Археологического общества * — этой высшей школы
большинства наших востоковедов того времени. Его нелюбовью к докладам
и выступлениям объясняется, вероятно, то, что здесь он не принимал
сколько-нибудь активного участия и, по-видимому, не испытывал сильных
воздействий. Не удивительно, что на выборе тем в раннем периоде его
деятельности сказывается некоторое влияние только К. Г. Залемана. Ряду
этих тем он остался верен на всю свою жизнь; они как бы сопровождали
его с первых шагов до последних дней.
Таким спутником прежде всего оказалось знаменитое «Шах-наме»
Фирдоуси. Почти на студенческой скамье Ф. А. задумал окончание не
завершенного Вуллерсом и Ландауэром критического издания, которое остановилось
на трех томах. Не увлекаясь быстротой, работая методически из года в год,
постепенно совершенствуя свой текст, он в конце концов отделал критически
10200 двустиший2 (т. е. не меньше шестой части всего «Шах-наме»),
которые должны были составить четвертый том полного издания и завершить
критическую обработку текста поэмы. К сожалению, окончание работы,
когда требовательный к себе Ф. А. убедился, что настала пора выпустить
ее в свет, совпало со временем типографских и издательских осложнений, и
труд остался ненапечатанным. Последние годы это особенно мучило Ф. А.;
он неоднократно пытался сделать свою работу достоянием всех ученых, но
безуспешно. Юбилей Фирдоуси представлялся для этого подходящим
случаем, но и тут Академия наук оказалась не в состоянии обеспечить издание
такого большого текста. В настоящее время место нахождения
оригинала требует еще выяснения; нет данных о том, сохранился ли он
полностью.
Работая над подготовкой издания, Ф. А. постепенно становился
серьезным специалистом по всем вопросам, связанным с «Шах-наме», не только
лингвистического или текстологического характера. Как слагались его
интересы в этой области, каков был их масштаб, — лучше всего говорит его
монография «О вине и пирах в персидской национальной эпопее» [№ 6].
Это остроумно задуманное и изящно выполненное исследование
обнаруживает, с какой легкостью распоряжался Ф. А. громадным материалом «Шах-
наме», в какой мере он чувстовал себя хозяином в нем. В результате
получалась не сухая терминологическая номенклатура, а живая картина,
одинаково красочная и в литературном и в бытовом отношении. Когда в 20-х
1 Первый раз в описке присутствующих на заседании он упомянут под 24 января
1902 г., см.: ЗВО, XV, 1904, стр. I.
2 См. упоминание об этом: ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 371, № 19.

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
377
годах по инициативе С. Ф. Ольденбурга возник кружок крупных иранистов
для изучения «Шах-наме», руководителем его, по существу, явился Ф. А.
В основе занятий лежал проработанный им критически текст, которого
никто не знал так, как он; Ф. А. был основным арбитром во всех
затруднительных случаях, предпринимал для разъяснения их целые исследования,
которые, к сожалению, так и оставались в его материалах.
Последние дни Ф. А. скрашивались и поглощались тем же «Шах-
наме». В связи с юбилеем Фирдоуси, в издательстве «Academia» возникла
мысль выпустить в свет небольшую антологию из «Шах-наме» в
поэтическом переводе [№ 28]. Если естественным кандидатом для русской
стихотворной обработки явился М. Л. Лозинский, то для научного руководства
лучшим, если не единственным, был, конечно, Ф. А. В эту работу он
вложил весь свой долголетний опыт по изучению памятника, всю любовь
к нему и последние вспышки угасающей жизни. Лежа в постели, но не на
минуту не ослабляя своей всегдашней тщательности, он подготовлял
черновой перевод, предлагая иногда различные варианты; внимательно он
вырабатывал план антологии, писал связующие части и примечания. Вводная
статья была им закончена буквально за несколько дней до смерти,1 когда
месяцами не снижавшаяся температура только под натиском воли позволяла
мыслям ложиться на бумагу хоть в карандашных набросках, но в
привычной строгости научных выводов. Эта работа была его последним утешением,
но она была и его мучением, когда в горячечном бреду в бессонные ночи
мысль болезненно искала своего словесного выражения, все тем же
напряжением воли прогоняя кошмарные видения.
Были и другие памятники, которые явились спутниками Ф. А. почти
на всю жизнь. Его первая крупная работа была посвящена «Книге Зоро-
астра» [№ 1], произведению одного парса — последователя Зороастра,
написанному в 1278 г. на персидском языке. Издание текста основано на
анализе пяти рукописей и сопровождается французским переводом. Во
введении дана характеристика как этого памятника, так и основной литературы
парсов на персидском языке, которая с этого времени является предметом
особого внимания Ф. А. За этой книгой следует небольшая заметка [№ 2]
об имени мудреца, по легенде обращенного Зороастром, в котором Ф. А.
окончательно устанавливает Пифагора, а за ней опять большая работа
«Заметки по литературе парсов» [№ 3], где дан систематический анализ
произведений двух авторов из той же среды. И здесь Ф. А. подходил к
изучаемым памятникам не с узко лингвистической точки зрения, а с учетом
всей сложности литературных явлений. Насколько глубоко он исследовал
материал, заключенный в издаваемых или анализируемых им памятниках,
видно по монографии «Хосрой I Ануширван и Карл Великий в легенде»
1 См.: М. Лозинский. Абу-л-Касим ал-Туси, называемый Фирдоуси. Книга
царей Шахнаме. Избранные места. Под редакцией, с комментариями и статьей
Ф. А. Розенберга. М.—Л., 1934, стр. 26.

378
Русские и зарубежные востоковеды
[№ 5], в основу которой лег разбор одного рассказа из опубликованного
им в «Заметках по литературе парсов» сборника.1 Этот пример показывает,
какой широтой материала Ф. А. располагал не только в области своей
прямой специальности, но и западной литературы, причем в вопросах не только
общих, но и очень узких. Как в «Шах-наме», так и в литературе парсов
Ф. А. быстро стал специалистом и в 1911 г. на примере одного западного
ученого со всем достоинством мог показать промахи в изучении этой
литературы [№ 4]. Не преувеличивая ее абсолютного значения, сравнительно
с другими памятниками Ирана, он, тем не менее, время от времени любил
возвращаться и в этой области к некоторым сюжетам, интересовавшим его
в молодости. К началу 20-х годов он подготовил для издательства
«Всемирная литература» новый русский перевод «Книги о Зороастре», с новой
статьей,2 предназначенной уже для широких кругов читающей публики.
В ней использовал он результат своих пятнадцатилетних занятий после
опубликования текста над всей новой литературой, всеми новыми
открытиями. Работа, хотя и популярного характера, представила, в сущности,
новый труд, но ликвидация «Всемирной литературы» помешала его
опубликованию. Вторично книга была переработана для издательства «Academia»
уже к началу 30-х годов, но и здесь она до сих пор не увидела света:
издательство, относясь упрощенно к задачам популяризации, не решается
предложить читающей публике произведение, оценка которого требует уровня
выше среднего. Область зороастризма продолжала оставаться близкой
Ф. А. и тогда, когда он в общем перешел уже к другим темам; он
продолжал за ней следить во всем объеме, как об этом говорит обстоятельный
разбор вышедшей в 1924 г. книги X. Бартоломе о Зороастре [№ 16].
Если в обеих областях — «Шах-наме» и парсийской литературы —
первоначальные интересы Ф. А. можно объяснять университетским влиянием
К. Г. Залемана, то в других он сам находил свои пути. Интересы его были
широки и живы — он смело шел навстречу новому материалу, новым
открытиям и новым научным запросам. Это обнаружилось на его углубленном и
пристальном внимании к согдийцам, иранской народности Средней Азии,
которые властно вошли в круг интересов иранистов, благодаря новым
открытиям главным образом в Китайском Туркестане, с начала XX в.
Дешифровка, начавшаяся тогда же, не поспевала за находками материалов;
только в 1907 г. установилось в науке окончательно название народа и
языка. Между тем экспедиции С. Ф. Ольденбурга, сборы Н. Н. Кроткова
принесли новые коллекции и в наши собрания. Наука настоятельно
требовала их разбора, и Ф. А. бесстрашно погрузился в новую область, не
побоявшись всех трудностей на пути, где предшественники считались
единицами, а К. Г. Залеман в последние годы свой жизни не успел уже подойти
ближе к основному материалу. С самого начала он направил работу по двум
1 Notices de littérature parsie, стр. 14, 39 ел.
2 Упоминание об этом имеется в ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 370, № 18.

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
379
линиям. Устремляя главное внимание на дешифровку новых материалов
аналитическим путем, он создавал, однако, важность на первых же порах
синтеза, подводящего итог всему, ранее сделанному, который позволяет
вставить новый материал в должное окружение. Уже в 1919 г. он прочел
общий, напечатаный значительно позже и только частично, доклад о сог-
дийцах [№ 4], обрисовав историю изучения этого, игравшего важную роль
в культурном развитии Средней Азии, народа и объединив все известные
о нем данные, которые к этому времени могли быть извлечены из
разнообразных источников, начиная от китайских до классических и
византийских. В результате получился суммирующий вводный очерк, который и
теперь будет полезен каждому, кто захочет приступить к изучению этой
области. В связи с ним стоит небольшой этюд «Sogdica I—II» [№ 10],
анализирующий два упоминания о согдийском языке у мусульманских
авторов, и лингвистическая монография «о показателях множественности в
языках согдийской группы» [№ 12]. К вопросам общего порядка в связи
с согдийцами Ф. А. возвращался охотно, и в 1926 г. он быстро
откликнулся обстоятельным разбором на книгу Г. Халуна о начале знакомства
китайцев с тохарцами и вообще индо-германцами [№ 17].
Однако и здесь, как и в других областях, на первом плане он ставил
монографическое изучение отдельных памятников, вернее их фрагментов,
так как вся согдийская письменность дошла только в обрывках. Задача
была трудная: при дешифровке приходилось буквально отвоевывать не
только каждую строчку, но каждое слово впервые открываемого языка,
с учетом отсутствия всяких пособий, не говоря уже про грамматики и
словари. Детальный мозаичный анализ требовал большой выдержки и
настойчивости в течение ряда месяцев, иногда и лет. Несмотря на это, Ф. А.
успел оставить пять монографий такого типа, которые в своей сфере могут
быть признаны в полной мере классическими. Работая здесь в такой
области, где, благодаря новому материалу dies diem docet, Ф. А. часто
должен был строить провизуарные выводы, многое оставлять нерешенным,
многое сам впоследствии освещать иначе. Однако он работал как пионер
и именно он по некоторым линиям прокладывал дорогу. С развитием этой
области науки, если оно пойдет быстро, как можно ожидать по притоку
свежих данных, отдельные детали его исследований также быстро
разъяснятся или изменятся под влиянием новых открытий, но самой быстроте
немало будут содействовать именно его работы, которые можно считать
прочно вошедшими в науку в определенном периоде ее развития. Три его
монографии связаны непосредственно с материалами наших собраний.
Известная экспедиция С. Ф. Ольденбурга в 1914—1915 гг. в Китайский
Туркестан вывезла, между прочим, несколько согдийско-буддийских
фрагментов из Дунь-Хуана. Уже в 1918 г. Ф. А. мог опубликовать
результаты дешифровки одной сказки с детальным углубленным анализом
каждого отдельного слова [№ 7, I]. Через два года в двух больших
статьях таким же приемом была им дана дешифровка одной буддий-

380
Русские и зарубежные востоковеды
ской сутры [7, II]. Тем временем Азиатский музей обогатился
аналогичным материалом в коллекции Кроткова, и одному согдийско-буд-
дийскому фрагменту в ней Ф. А. посвятил специальное исследование
[№ 21].
Почти одновременно с его работой появилось на Западе данное X. Рей-
хельтом описание согдийских фрагментов Британского музея. Едва ли не
наибольшим авторитетом, кто к этому времени в Европе мог оценить по
достоинству такое издание, явился Ф. А. В двух статьях [№ 23, 26] по
просьбе международного органа о« дал разбор нового издания в
размерах, значительно превосходящих рамки обычной для этого серьезного
журнала рецензии. В его разборе был предложен ряд конъектур и новых
толкований, повлекших оживленный обмен мнений с не всегда согласным
автором описания. Этот обмен, шедший в серьезных академических тонах,
несомненно содействовал прогрессу науки. Еще более плодотворным
результатом оказалось то, что работа над каталогом X. Рейхельта вызвала у
Ф. А. новую монографию о согдийских старых письмах [№ 27]. Это
исследование, написанное осенью 1931 г. и посвященное памяти младшего друга
Ф. А., безвременно умершего акад. Б. Я. Владимирцова, явилось его
последней крупной работой и едва ли не лучшим его исследованием в
области изучения согдийцев. Оно объединило оба применявшихся им метода —
и аналитический и синтетический, оно опять широко затронуло вопросы
культуры и истории согдийцев с выводами значительно углубленными
в связи с новыми открытиями, между прочим намечавшими новые пути
в изучении согдийской палеографии. Оно оказалось его научным
завещанием в той области, которой он отдал большую часть второй половины
научной деятельности, и достойно ее завершило.
Работы Ф. А. о согдийцах не исчерпываются перечисленными крупными
монографиями. К этой области относятся еще его «Notes sogdiennes»
[№ 25] — тоже один из последних его этюдов, где собраны некоторые
лингвистические наблюдения, как бы отложившиеся в ходе работ над
разнообразным согдийским материалом. Отчасти на согдийском, но главным
образом на других иранских наречиях основана его статья «Материалы по
двадцатному счету» [№ 18], один из его многочисленных докладов в
Яфетическом институте, прочитанный в марте 1926 г. В жизни этого нового
учреждения Академии наук Ф. А. вообще принимал близкое участие.
Избранный членом Совета 20 октября 1921 г. почти с самого основания
Института, он неоднократно заменял здесь директора и был освобожден от
своих обязанностей только в 1929 г., когда здоровье начинало все сильней
и сильней ему изменять. За этот срок им был прочитан целый ряд
сообщений, из которых далеко не все потом увидели свет.1 Здесь он часто делился
и своими согдийскими наблюдениями.
1 См. упоминания о них: ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 371, № 20, 22;
Отчеты Академии наук за 1924 г., стр. 146; за 1925 г., стр. 184.

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
381
До торжества науки о согдийцах в нашей стране — открытия
согдийских рукописей впервые в центре согдийского государства в долине Зерав-
шана — Ф. А. дожил, но принять непосредственное участие в их
разработке уже не мог. Прикованный к постели смертельной болезнью, он
сдерживал себя и лихорадочно ловил последние дни сознательной работы
мысли, чтобы успеть закончить труд над «Шах-наме».
Ф. А. умел быть пионером не только в новом материале, но и старом.
Это наглядно обнаружилось тогда, когда в 1919 г. он был избран ученым
сотрудником вновь созданной Академии истории материальной культуры и
неожиданно для многих оказалось, что в его лице мы имеем не только
лингвиста и филолога, но такого же крупного специалиста по истории
иранского искусства, в частности живописи. Если в первых областях его хотя
бы до известной степени можно было считать продолжателем традиций
К. Г. Залемана, то здесь он всецело был обязан самому себе, своей
собственной глубокой культуре. Он вообще медленно входил в науку, никогда
не стремясь к количественному умножению своих печатных работ. Он точно
с усилием и какой-то неохотой проявлял себя в новой области науки, но
когда это случалось, то уже в первых его статьях автором выступал не
начинающий работник, только подходящий к новой для него сфере, а зрелый
ученый, излагающий выводы на давно ему знакомом материале во
всеоружии достижений современной науки. Так было и с историей персидской
миниатюры, наблюдения над которой он стал высказывать печатно только
с 1920 г. В нашей стране у него не было предшественников; ему же
удалось создать если не школу, то, во всяком случае, подготовить несколько
специалистов и возбудить интерес в более широких кругах ученых.
Как и при изучении согдийцев, Ф. А. здесь вел свои работы по двум
направлениям — монографического исследования отдельных памятников и
освещения общих линий развития. Начав скромно в 1920 г. с
исследования одной миниатюры Риза-и 'Аббасй собственного собрания [№ 11], он
через два года дал общий очерк индо-персидской и ново-индийской
живописи [№ 13], с тщательно подобранными иллюстрациями, в сжатом,
насыщенном конкретным содержанием изложении, которое могло бы почти без
изменения составить главу в истории ближневосточного искусства. Эта
область позднеперсидской и индийской живописи особенно влекла его и
в дальнейшем; наиболее удобной формой выражения своих взглядов
оказался для него разбор западноевропейских трудов, которые в большом
количестве стали выходить как раз в 20-х годах. По такой системе, сжато и
сдержанно, с большим количеством предложенных им новых построений
были проанализированы известный труд Л. Биньона и Т. Арнольда о
придворной живописи великих моголов [№ 15] и работа П. Брауна об
индийской живописи за период 1550—1750 гг. [№ 22]. Однако он не замыкался
узко ни в один период, ни в одну область искусства: на разборе общей
книги Э. Кюнеля о восточной миниатюре [№ 19] он мог показать, с какой
легкостью он распоряжался всем материалом и в особенности насколько

382
Русские и зарубежные востоковеды
этот материал у него жил и слагался в определенные построения, а не
лежал сырой грудой хронологически нанизанных фактов. Все же,
высказываясь печатно преимущественно по истории миниатюры, он только изредка,
как бы одним краем, приоткрывал и свои материалы, и свои наблюдения
и выводы по другим областям искусства: всегда обнаруживалось нечто
новое и оригинальное, опять поражавшее неожиданностью даже тех, кто,
казалось, был хорошо знаком с его ученой физиономией. Его соображения
по истории восточных ковров остались, к сожалению, неопубликованными.1
В остроумном этюде «Аристофан о персидских тканях» [№ 20] он мог
использовать широту и глубину своих интересов в области классицизма,
на анализе сасанидского блюда с пехлевийской надписью [№ 24] наглядно
демонстрировать исключительную важность совместной работы лингвиста,
филолога и искусствоведа, объединенных в одном лице. Быть может, в
истории искусства еще более, чем в других областях, результаты,
достигнутые Ф. А., были возможны не только благодаря первоклассной учености,
но и высокой культуре, с одинаковой легкостью проникавшей во все формы
художественного творчества, и в слове и в материальных памятниках.
Одна большая работа сводного характера по ближневосточному
искусству, намеченная Ф. А., осталась незаконченной — научное описание всех
мусульманских миниатюр ленинградских собраний.2 Работа велась долгие
годы молодым ученым, специально подготовленным для этого Ф. А.,
который составил план и программу описания, принимая в нем непосредственное
участие не только по академическим собраниям. Работа была начерно
завершена, но прервалась с отъездом ученого из Ленинграда. Ф. А.,
лишенный квалифицированной помощи, необходимой ему и по возрасту и по
болезням, не мог единолично довести работы до конца и даже выяснить,
полностью ли сохранились черновые материалы.
Не пришлось Ф. А. дожить и до второго торжества иранистов в нашей
стране — Международного конгресса по иранскому искусству (в сентябре
1935 г.), несомненным украшением которого он мог быть. Только посмертно
принял он в нем участие — маленькой антологией из «Шах-наме».
III
Музейный деятель часто заслонял для посторонних в Ф. А. ученого, но
ученый часто заслонял в нем даже для коллег по специальности человека
высокой культуры, в полном смысле гуманистической. В его личной
характеристике эта сторона неотделима от научной; она не может быть забыта тем
более, что представляет явление среди ученых нашей специальности очень
1 Они были изложены в виде разбора работы Гроте-Хазенбальга (W. Grote-Hasen-
balg. Der Orientteppich. Berlin, 1922) и предназначались к напечатанию в изданиях
Академии истории материальной культуры, см.: ИРАН, серия VI, т. XVII. 1923,
стр. 370, № 17.
2 См. упоминание об этом: ИРАН, серия VI, т. XVII, 1923, стр. 371, № 25.

Ф. А. Розенберг (1867—1934)
383
редкое, в той мере, в какой располагал ею Ф. А., — может быть и единичное.
Конечно, обстоятельства помогли ему воспитать в себе эту культуру, но еще
больше содействовала этому неустанная работа над самим собою, работа
каждодневная и упорная, проникавшая все стороны жизни, неотделимая от
нее, работа не для показных целей и внешности, а для удовлетворения
внутренних потребностей своей личности, жившей интенсивно и глубоко.
Обстоятельства сложились так, что по окончании Университета тяжелая болезнь
заставила Ф. А. провести почти десять лет за границей, и вот, этот немец,
уроженец «остзейских провинций», воспитанник старого Восточного
факультета, отбывавший обязательную воинскую повинность
вольноопределяющимся в Измайловском полку, постепенно становится человеком тонкой
европейской культуры, в ее французском аспекте, истым ее рыцарем. Дело
было, конечно, не в прекрасном, исключительном владении тремя
западноевропейскими языками и хорошем знании всех прочих; дело было даже не
в том, что Ф. А. любил писать свои работы преимущественно на
французском языке и избегал пользоваться в них немецким языком. Дело было
в проникновении этой культурой во всем ее комплексе, органическом
вживании в нее, а не в техническом усвоении. В молодые годы Ф. А.
познакомился со своим ровесником, начинающим тогда писателем Андрэ Жидом,
и их на всю жизнь соединила близкая дружба. Совместные путешествия по
югу Европы и северу Африки, совместное переживание одних и тех же
явлений природы, литературы и искусства одинаково плодотворно было
для обоих. Одно из ранних произведений А. Жида посвящено Ф. А.,1
в предисловии к первой ученой книге Ф. А. выражается благодарность
Жиду.2 Понятно, что Ф. А. знал французскую литературу, как редко знают
ее специалисты; до последних дней он мог за ней следить не хуже, чем люди,
все время вращающиеся в литературной среде. Словесным искусством его
интересы не ограничивались; он был серьезным музыкантом, оценка
которого распространялась на очень богатый регистр — от Баха и Генделя до
Вагнера и Дебюсси, Рихарда Штрауса и Стравинского. Он был не только
теоретиком, но и тонким исполнителем как классической музыки, так и
романтиков, чутким и изящным импровизатором. К изобразительным
искусствам он подходил не только со стороны — и они для него жили: в
молодости он сам пробовал свои силы в живописи. Без органического
вживания в них он не был бы в состоянии так тонко и полно анализировать
иранское искусство, как сделал это в своих по обычаю не многословных, но
насыщенных содержанием работах.
Натура разносторонняя и богато одаренная — в этих областях еще
больше, чем в науке, Ф. А. с каким-то трудом раскрывал свое богатство.
Человек сдержанный и деликатный, он с какой-то иногда трогательной
застенчивостью даже в старости, точно стесняясь, обнаруживал свои
1 A. Gide. El Hadj ou Le Traité du Faux Prophète. Paris, 1899.
2 Le livre de Zoroastre, стр. XXXIV [№ 1].

384
Русские и зарубежные востоковеды
дарования перед немногими, в которых чувствовал своих друзей. Другом
он умел быть — а это великое и редкое искусство, — и для тех, кто не
обманывал его дружбы, он оставался верным другом до конца.
Так этот скромный и сдержанный хранитель музея вошел в историю
науки, так он вошел в нашу жизнь. Но он занял достойное место и в
общечеловеческой культуре; это удел не многих ученых, и для всех он должен
быть примером и уроком.
Приложены г
СПИСОК ПЕЧАТНЫХ РАБОТ Ф. А. РОЗЕНБЕРГА
В основу настоящего списка положены главным образом материалы библиотеки
Института востоковедения, где работы А. Ф. представлены достаточно полно. Список,
опубликованный в связи с избранием в члены-корреспонденты (ИРАН, 1923,
стр. 370—371), доведен только до 1923 г. и не всегда точен. Из шести работ,
упомянутых в этом списке в качестве приготовленных или готовящихся к печати,
опубликована с тех пор только одна (№ 24 = № 21 по настоящему списку); сведения,
имеющиеся у меня о других, сообщены в статье.
Работы распределены в хронологическом порядке по годам, указанным на титульных
листах соответствующих томов или выпусков изданий; в квадратных скобках приведены
даты написания, если они отмечены автором в конце статей или известны по другим
данным.
1. Le livre de Zoroastre (Zarâtusht Nâma) de Zaratusht-i Bahrâm ben Paidû publié et
traduit par F. Rosenberg. Б. м., 1904, стр. IV + XXXIV + 82+ l»r + I [St!-Peters-
bourg, Novembre 1903].
2. ^x^Lo *c£j.iU!>^4 ч^ЦЛ Spiegel Memorial Volume, Bombay, 1908, стр. 146—149.
[Статья напечатана по-немецки. Ср. стр. XLIX, где дано английское изложение,
и стр. 303—305 с английским переводом].
3. Notices de littérature parsie, I, II. St.-Petersbourg, 1909, стр. I + 74 (I, Deux masnavîs
d'Anôshêrwân ben Marzbân de Kermân, стр. 3—36; II, Analyse de II-e volume du
Recueil des Riwâyats de Dârâb Hormazdyâr, стр. 39—70).
4. Бурдж-намэ (По поводу издания L. N. Gray). ЗВО, XX, 1912, стр. 055—064. [Отд.
отт., 1911].
5. Хосрой I Ануширван и Карл Великий в легенде. Живая старина, 21, СПб., 1912,
стр. 1—26. [Напечатано в 1914 г.].
6. О вине и пирах в персидской национальной эпопее. Сборник Музея антропологии
и этнографии при Российской Академии наук, V, 1918, стр. 375—394. [Август—
сентябрь 1916. Отд. отт. 1918 г. Английский перевод: On wine and feasts in the
iranian national epic. From the russian of F. Rosenberg translated by L. Bogdanov.
Journal of the K. R. Cama Oriental Institute, № 19, August, 1931, стр. 13—44].
7. Deux fragments sogdien-bouddhiques du Ts'ien-fo-tong de Той en-houang (Mission
S. d'Oldenbourg 1914—1915). I. Fragment d'un conte. ИРАН, серия VI, т. XII,
1918, стр. 817—842; И. Fragment d'un sutra. Там же, XIV, 1920, стр. 399—420,
455—474.
8. Список мусульманских рукописей, поступивших в Азиатский музей за первое
полугодие 1919 года. ИРАН, серия VI, т. XIII, 1919, стр. 485—488. [Представлено
21 мая 1919 г., напечатано фактически в 1921 г.].
9. Азиатский музей Российской Академии наук 1818—1918. Краткая памятка, Пгр.,
1920. [Написано в 1918 г. Ф. А. Розенбергу, кроме общей редактуры, принадлежат

CD. А. Розенберг (1867—1934)
385
статьи: Отделение книг на европейских языках, стр. 1—5; Персидские рукописи
и печатные книги, стр. 20—23, и Иран, стр. 28—32].
10. Sogdica, I—II. Prace lingwistyczne ofiarowane Janowi Baudouinowi de Caurtenay dla
uczczenia jedo dzialalnosci naukowej 1868—1921. Krakow, 1921, стр. 94—96.
[St.-Petersbourg, Octobre, 1920, написано по-французски].
11. Персидская миниатюра конца XVI века, работа Али-Риза-и Аббаси. Известия
Российской академии истории материальной культуры, II, 1922, стр. 177—189.
[Петербург, 5 ноября 1920 г.].
12. О показателях множественности в языках согдийской группы. Яфетический сборник,
II, Пгр., 1923, стр. 1—17. [9 мая 1922 г.].
13. Об индо-персидской и ново-индийской живописи. Восток, кн. 2, 1923, стр. 83—91.
14. О согдийцах. ЗКВ, I, 1925, стр. 81—90. [Из доклада 24 декабря 1919 г.].
15. Рец.: The Court Painters of the Grand Moguls by Lauren ce Binyon with historical
introduction and notes by T. W. Arnold. Oxford, 1921. 3KB, I, 1925, стр. 536—542.
16. Рец.: Chr. Bartholomae Zarathustra's Leben und Lehre. Heidelberg, 1924. Восток,
кн. 5, 1925, стр. 266—268.
17. Рец.: Gustav Haloun. Seit wann kannten die Chinesen die Tocharer oder Indogermanen
überhaupt, von—.Erster Teil. Leipzig, MCMXXVI. 3KB, II, 1926, стр. 200—206
[Март, 1926].
18. Материалы по двадцатному счету. Языковедные проблемы по числительным, I.
А, 1927, стр. 165—170. [Март, 1926].
19. Рец.: Е. Kühnel. La miniature en Orient. Traduction de Paul Baudry. Paris, s. a. Иран
I, 1927, стр. 231—239. [Март, 1926].
20. Аристофан о персидских тканях. Восточные записки, I, Л., 1927, стр. 37—45.
21. Un fragment sogdien bouddhique du Musée Asiatique (Kr. IV, Soghd., 4). ИАН,
серия VI, 1927, № 15—17, стр. 1375—1398. [Mars, 1928].
22. Рец.: Percy Brown. Indian Painting under the Mughals. A. D. 1550 to A. D. 1750.
Oxford, 1924. Иран, II, 1928, стр. 185—200. [Май, 1928].
23. Рец.: Reichelt Hans. Die soghdischen Handschriftenreste des Britischen Museums,
I Teil. Heidelberg, 1928. OLZ, 32, 1929, стр. 194—201.
24. Неизданное сасанидское блюдо с пехлевийским граффито. ЗКВ, V, 1930, стр. 137—
144. [3 февраля 1930 г.].
25. Notes sogdiennes. ИАН, серия VII, 1931, стр. 627—635. [24 сентября 1930;
стр. 635 — русское резюме].
26. Zu Reichelts Ausgabe der soghdischen Handschriftenreste des Britischen Museums, II.
OLZ, 1932, № 12, стр. 758—763.
27. Согдийские старые письма. К ранней истории согдийских колоний в Центральной
Азии. ИАН, серия VII, 1932, № 5, стр. 445—469. [Октябрь—ноябрь 1931 г.].
28. Абу-л-Касим ал-Туси, называемый Фирдоуси. Книга царей Шахнаме. Избранные
места. Перевод М. Лозинского, под редакцией, с комментариями и статьей
Ф. А. Розенберга, «Academia», M.—Л., 1934, 16°, стр. 155. Ф. А. Розенбергу
принадлежит введение, стр. 7—25, связующие части, стр. 29, 42—43, 48—49,
57—58, 62—65, 72—73, 80—81, 90—91, 96—98 и примечания, стр. 141—154.
-*°§§°*-
25 И. Ю. Крачковский, т. V

*s^^
ПАМЯТИ XP. СНУКА ХЮРГРОНЬЕ
почетного члена Академии наук СССР
(8 II 1857 — 26 VI 1936)
К концу XIX в. в области востоковедения окончательно оформилась и
приобрела самостоятельное существование новая научная дисциплина —
исламоведение, постепенно выделившись из тесно связанной с ней арабской
филологии. Господствующее положение заняли в нем к этому времени два
ученых, трудам которых оно в первую очередь обязано своим развитием
в эту эпоху, — венгерец Игнац Гольдциэр и голландец Христиан СнукХюр-
гронье. До самой смерти они оставались общепризнанными лидерами не
только исламоведения, но в значительной степени всего западного
востоковедения. Гольдциэр сошел в могилу в 1921 г.; младший друг пережил его
на 15 лет, оставаясь в последние годы единственным представителем того
поколения, которым было создано исламоведение как самостоятельная
дисциплина. Тесная дружба соединила их с молодых лет на всю жизнь.
Сходство интересов и единство областей науки, которыми они часто
занимались одновременно, могло при иных обстоятельствах вызвать вопрос
о приоритете одного из них в построении какой-нибудь научной теории.
Решение вопроса в таком случае могло бы оказаться затруднительным.
Если обычно взгляды их проникали в науку благодаря их работам на
основных европейских языках, то очень часто первые мысли ими
высказывались ,в статьях на мало доступных — венгерском и голландском, оставаясь
не известными широкому кругу ученых. Вопрос о приоритете, однако, не
возникал: оба ученых работали в тесном единении по научным вопросам
и оба, как бывает с крупными людьми, открыто заявляли, что многим
обязаны друг другу.1
Этой дружбе не помешало ни различие биографий, ни научных
темпераментов. Если Гольдциэр, побывав смолоду на Востоке, остался все же
на всю жизнь кабинетным ученым, то Снук Хюргронье, являясь формально
продолжателем знаменитой голландской школы ориенталистов, в
противоположность большинству ее представителей был не только выдающимся
путешественником, но и крупным практиком-администратором. Характерно,
1 Ср.: В. В. Барт оль д. Игнац Гольдциэр. 1850—1921. Некролог. ИРАН,
серия VI, т. XVI, 1922, стр. 160—161.

Памяти Хр. Снука Хюргронъе
387
что из всех его предшественников по Лейденскому университету, начиная
с XVII в., только один Я. Голиус (1596—1667) пробыл довольно
значительный срок в различных странах Востока: Марокко (1622—1624), Сирии.
(1625—1626) и Турции (1626—1629).
Учебная подготовка Снука проходила в обычных для голландского
ориенталиста рамках. Родившись 8 февраля 1857 г., он 17 лет поступил
в Лейденский университет студентом теологии; уже в эту пору его влекли
некоторые области востоковедения, впоследствии довольно далекие от его
специальности, как ассириология.1 Довольно быстро он перешел от
теологии к филологии, считая в первой дисциплине своим основным учителем
известного историка религий Куэнена (Abr. Kuenen, 1828—1891), во
второй— знаменитого арабиста М. де Гуе (1836—1909).2 Быть может, это
обстоятельство — сочетание двух специальностей и двух крупных ученых —
направили его внимание тогда же в сторону и ел а мо ведения, где для
работы требовалось одинаковое владение обеими областями. Его первое
большое исследование — докторская диссертация 1880 г. «Het Mekkaansche
Feest» («Мекканский праздник») была посвящена вопросу хаджжа и сразу
обнаружила в молодом ученом крупный научный талант с глубокой
творческой инициативой. Наряду с анализом обрядов доисламского хаджжа,.
Снук Хюргронье впервые проследил возникновение легенды об Аврааме
как основателе Ка'бы, — легенды, сознательно развитой Мухаммедом и
выдвинутой им против корейшитов Мекки, когда надежды на компромисс
с ними пришлось окончательно оставить. В этой книге был нанесен мягкий,
но решающий удар теории одного из знаменитых голландских
предшественников Снука Хюргронье — Р. Дози (1820—1883) о роли евреев в Мекке до
ислама; первая работа Снука до настоящего времени осталась классической
в своей области.
По-видимому, она окончательно определила «исламоведное»
направление его научной работы, но тем не менее он считает нужным расширить
свою филологическую подготовку до возможных пределов и с этой целью,
не довольствуясь лейденской школой, он едет в Страсбург к знаменитому
Т. Нельдеке (1836—1930) на семестр 1880—1881 г. для занятий
семитическими языками. Уже в это время по своим знаниям арабистики Снук
значительно превосходил своих товарищей по занятиям, впоследствии тоже
крупных ученых.3
С 1881 г. он начинает педагогическую работу скромным
преподавателем исламоведения в школе для будущих ост-индских чиновников. Такое
начало было обычным для многих голландских ориенталистов
предшествующих поколений; однако именно в эти годы у него созревает мысль,
1 Frantz M. Th. В ö h I. Christiaan Snouck Hurgronje. Archiv für Orientforschung, XI,
1936, стр. 185.
2 A. Wens ine k, Acta Orientalia, XV, 1936, стр. 81.
3 E. Littmann. Christian Snouck Hurgronje. 1857—1936. Ehrenmitglied der DMG
seit 1928. ZDMG, 90, 1936, стр. 445.
25*

388
Русские и зарубежные востоковеды
окончательно определяющая его дальнейшую жизнь, — мысль, по своей
(смелости многим казавшаяся авантюрой. Вероятно, под влиянием своей
первой работы, он решает познакомиться с обрядами хаджжа на месте,
изучить жизнь современного мусульманского мира е его сердце, в Мекке,
куда в это время стекались представители всех стран и народов. Совершить
это путешествие можно было только под видом мусульманина в условиях
полной тайны. Открытие иноверца в Мекке, куда таковые не допускаются
и до настоящих дней, грозило бы смельчаку смертью на месте. Понятно,
что такая идея едва ли могла прийти в голову ординарному кабинетному
ученому; выполнение же ее сразу выделило Снука из ряда всех
современников — и арабистов, и исламоведов, окружив его фигуру навсегда
своеобразным ореолом.
С августа 1884 г. ino февраль 1885 г. он провел в Джедде, готовясь
к своему путешествию как в научном, так особенно в практическом
отношении, в смысле усвоения языка и всех обычаев мусульманского населения,
чтобы не выдать в Мекке европейского происхождения. Голландскому
представителю в Джедде было, конечно, известно про намерение Снука; знали
о нем также некоторые члены турецкого правительства в Стамбуле.1
Однако ему удалось пробыть в Мекке под видом мусульманина 'Абд ал-Гаф-
фара значительно меньше, чем он рассчитывал, — только с февраля по
август 1885 г.: интриги одного из европейских дипломатов в Джедде могли
открыть его пребывание. Предупрежденный о грозившей смертельной
опасности, Снук сумел во время покинуть город и спасти значительную часть
собранных материалов. Произвести личные наблюдения во время хаджжа
ему не удалось, но и то, что было сделано за полугодовое пребывание,
позволило составить классический труд, изданный через три года в двух
томах с отдельным атласом иллюстраций.2
Помимо истории Мекки и Хиджаза, наиболее полной из всех
существующих на европейских языках, в этом труде дана всесторонняя картина
современной жизни города с его пестрым населением, отражающим в себе
почти весь мусульманский мир. Несомненно, что и до наших дней эта
книга дает лучшую характеристику внутренней жизни ислама во второй
половине XIX в. Одна глава, посвященная мусульманской науке в Мекке,
была переведена и на русский язык В. В. Бартольдом; 3 вся
этнографическая часть еще в 1931 г. появилась в английском переводе.4 С пребыванием
'Снука в Хиджазе была связана и другая крупная работа «Мекканские
пословицы»5 — единственный большой его труд по арабской диалектоло-
1 А. Wen s in с k, Acta Orientalia, XV, 1936, стр. 82.
2 Мекка. Mit Bilderatlas, I—II. Gravenhage, 1888—1889.
3 В. В. Б а р т о л ь д. Мусульманская наука в Мекке. Туркестанские ведомости,
189г5 г. (Отд. отт., 158 стр.).
4 Ch. Snouck Hurgronje. Mekka in the latter part of the 19th century.
Translated by J. H. Monahan, London, 1931.
5 Ch. Snouck Hurgronje. Mekkanische Sprichwörter und Redensarten. Haag,
1886.

Памяти Хр. Снука Хюргронье
389
гии, до сих пор остающийся и единственной научной записью значительного
количества текстов на разговорном языке из Хиджаза. Обстоятельный
комментарий, составленный из материалов, собранных на месте, сделал
книгу ценным пособием не только для диалектологов или лингвистов
вообще, но и для этнографов.
По возвращении в Голландию в 1885 г. Снук снова вернулся к
преподавательской работе в Лейдене и Дельфте в школе для будущих
ост-индских чиновников; в 1887 г. он был приглашен в Лейденский университет
лектором по истории мусульманской культуры. Эти годы ушли главным
образом на подготовку упомянутых книг; кроме них, он за это же время
•опубликовал ряд статей, отчасти связанных с его путешествием, отчасти
с общими вопросами исследования, вставшими перед ним в ходе
преподавания и углубленного знакомства с жизнью ислама в разных странах,
главиым образом, конечно, в Ост-Индии.
В 1889 г. наступает новый поворотный момент в его жизни,
направляющий ее вдаль от родины и от обычной для кабинетного ученого
работы больше чем на полтора десятка лет. Он получает от Министерства
колоний двухлетнюю командировку в Ост-Индию для изучения местных
особенностей ислама и роли его в жизни населения. После благополучного
завершения этой командировки в 1891 г. пред ним встает необходимость
выбора между двумя предложениями, ясно говорящими о быстром росте
его научного авторитета в различных областях: Кафедры малайского языка
в родном университете или постоянной должности в Батавии «Советника
по восточным языкам и мусульманскому праву» при тамошней
администрации. Стремление к работе практического характера перевешивает, и Снук
остается в Ост-Индии еще на 15 лет. В работе своей он пользуется
свободой, и существо ее строится по намеченному им самим плану; меняется
незначительно только номенклатура его должности — в 1898 г. он
получает звание «советника по местным и арабским вопросам».
Первые годы своей новой деятельности он посвящает изучению мало
известного до тех пор народа ачинцев на севере Суматры и публикует о них
двухтомную работу1—первую и лучшую в этой области; в 1906 г. она
выходит в переводе на английский язык.2 Через десять лет за ней следует
такой же капитальный труд об области Гайо.3 Везде в этих книгах
обстоятельное и разностороннее исследование современного быта чередуется
с экскурсами по общим вопросам культурной истории мусульманского мира
в целом, не исключая и ее древнейших периодов. Независимо от книг
появляется ряд крупных и мелких статей по различным вопросам истории и
современного положения ислама, особенно в Ост-Индии, в области которого
Снук быстро делается первым специалистом; оторванность от Европы
1 De Atjehers, I—II. Batavia—Leiden, 1893—1894.
2 The Achenese, I—II. Leyden, 1906.
8 Het Gajoland en zyne bewoners. Batavia, 1903.

390
Русские и зарубежные востоковеды
и крупных книжных собраний не мешает ему выступать и по общим
вопросам исламоведения, заняв и здесь в 90-х годах одно из первых
мест.
Когда Гольдциэр совместно с Розеном обсуждал вопрос об
организации издания новой исламоведной серии, началом которой послужили
«Muhammedanische Studien» первого, то к участию в ней они предполагали
привлечь и Снука Хюргронье.1 Предложение занять кафедру малайского
языка в Лейденском университете повторяется неоднократно; к нему
присоединяется лестное приглашение на кафедру семитологии в Кэмбридже
после знаменитого историка семитических религий Робертсона Смита
(1846—1894). Снук по-прежнему не покидает Батавии; только выход в
отставку его учителя М. де Гуе в 1906 г. и предложение заменить его на
кафедре уже арабского языка в Лейденском университете склоняет его
вернуться на родину, с сохранением звания советника по ост-индским делам.
С этого года начался последний период в жизни Снука Хюргронье,
наиболее длительный, снова вернувший его в Европу и поставивший во
главе одной из самых значительных кафедр востоковедения. Тему
вступительной лекции, 23 января 1907 г., как бы подчеркивая свои двухсторонние
интересы, он формулировал «Аравия и Ост-Индия».2 С этого времени его
работа делится между университетским преподаванием и консультацией
по ост-индским вопросам, в которых он признается главным авторитетом
не только в Голландии, но и в других странах. Быть его слушателем в
университете считают долгом своей чести не только студенты-семитологи, но
и те, которые готовят себя к практической работе в Ост-Индии. В
противоположность своему предшественнику и учителю де Гуе, он является и
на кафедре, конечно, больше исламоведом, чем филологом; однако
личные склонности не наносят ущерба преподаванию, и наряду с исламове-
дением он всегда находит возможность знакомить слушателей с
широким кругом арабистических проблем, включая и вопросы
лингвистики.
Из восточных стран за этот период он совершает поездку в 1908 г.
в Турцию, желая, с одной стороны, познакомиться с характером первой
турецкой революции, а с другой стороны — расширить свой горизонт
исламоведа в сторону той страны мусульманского Востока, которая ближе всего
к Европе. В 1914 г. он получает приглашение от одной научной
организации в Америке прочесть цикл популярных лекций об истории и
современном положении ислама, которые через два года выходят отдельной
книжкой.3 Они представляют очень интересную параллель к известным лекциям
об исламе Гольдциэра, хорошо рисуя различие в подходе обоих ученых,
1 См.: В. В. Барт оль д, ИАН, серия VII, 1932, стр. 150.
2 Французский перевод лекции напечатан в «Revue de l'histoire des religions» (t. 57,
1908, стр. 60—80) и перепечатан в «Verspreide Geschritten» (IV, 2, Bonn, 1924,
CTp. 97—114).
3 Mohammedanism. New York and London, 1916.

Памяти Хр. Снука Хюргронъе
391
иногда к одним и тем же вопросам, и хорошо дополняя изложение того
и другого.1
В 1927 г., согласно общему западному обычаю, Снук Хюргронье
выходит по предельному возрасту в отставку. По инициативе голландских
ученых в качестве юбилейного подарка собирается ему в международном
масштабе денежный фонд, в котором принимает участие и Академия наук
СССР с рядом советских ученых. Размеры этого фонда дают возможность
Снуку Хюргронье обеспечить существование небольшого самостоятельного
учреждения (Oostersch Instituut), посвященного изучению вопросов
исламовед ения, арабской филологии и ост-индских проблем.
Научной и организационной деятельности Снук, конечно, не прекратил
и по выходе в отставку. Большим триумфом для него явился
Международный съезд ориенталистов в Лейдене 1931 г., на котором Снук был
президентом и единственным из членов, участвовавших в предшествующем
съезде в Лейдене почти за 50 лет до того, в 1883 г. В самой Голландии он
достиг высшего научного почета и состоял президентом Амстердамской
Академии наук.2 К Академии наук относится и его последнее публичное
выступление, когда 9 марта 1936 г. он читал некролог иностранного члена
Академии, известного итальянского историка ислама Л. Каэтани (1869—
1935). Вернувшись домой в Лейден, он в тот же день заболел и не мог уже
оправиться от тяжелого недуга, прервавшего дни его 26 июня 1936 г.
Своеобразие его внутреннего облика отразилось на последнем
распоряжении относительно похорон: он просил опубликовать о его смерти после
погребения, похороны же совершить только в присутствии (своей семьи
и лечившего его доктора. Таким образом, в отношении самого себя он сумел
^избавиться от официальной торжественности последнего прощания.
Его научное наследие далеко не исчерпывается теми крупными
работами, которые были перечислены выше. Хороший голландский обычай
сделал доступными широкому кругу ученых всего мира его отдельные
брошюры и мелкие статьи, несмотря на большую их разбросанность, еще при
его жизни. По инициативе его долголетнего сотрудника по Лейденскому
университету проф. А. Венсинка (1882—1939) они вышли отдельным
изданием в семи больших томах.3 Они дают возможность характеризовать
его заслуги и в изучении Ост-Индии, и исламоведения. Занимая
официальное положение, Снук умел сохранять самостоятельность взглядов и по
вопросам, непосредственно затрагивавшим интересы Голландии: он был
сторонником укрепления местной интеллигенции — яванской и малайской —
1 На лекции Снука Хюргронье существует на русском языке рецензия В. В. Бар-
гольда: В. Б[а р т о л ь д]. С. Snouck Hurgronje. Mohammedanism. Lectures on its origin,
its religious and political growth, and its present state. Мусульманский мир, I, 1917,
стр. 54—55.
2 См.: A. J. Wens i nek, Acta Orientalia, XV, 1936, стр. 84.
3 Verspreide Geschriften. Bonn—Leyden, 1923—1927.

392
Русские и зарубежные востоковеды
«а национальных началах и немало потрудился для распространения
высшего образования среди нее.1
В исламоведении ему — не меньше, чем Гольдциэру, — принадлежит
заслуга выяснения истории хадйсов — рассказов про Мухаммеда, которые
представляют не столько передачу современной действительности, сколько
отражение разных течений ,и группировок в исламе в первые века его
существования. Главным образом Снук выдвинул на должное место значение
четвертого основания мусульманской догматики и права, так называемого
иджма (consensus) «согласия» общины, игравшего не меньшее значение,,
чем три первых — Коран, сунна и метод аналогии.2 Интерес к живым
практическим вопросам современного ислама позволял Снуку откликаться со
свойственным ему жаром и остротой на животрепещущие явления
действительности: многим еще памятна его вызвавшая полемику статья о джихаде
под названием «Священная война made in Germany», где он осуждал
попытку германских политиков, считавших возможным в своих интересах
«извлечь фетиш халифата из музея древностей, куда он совершенно был
сдан» и стремление оживить такой обломок мусульманского средневековья,,
как идея «священной войны».3
С нашей страной через ее ученых Снук имел возможность
познакомиться еще в молодые годы. На первом месте среди этих ученых стоял,
естественно, ровесник и близкий друг Гольдциэра, В. Р. Розен (1849—
1908). В материалах последнего сохранилось тринадцать писем Снука; 4
из них видно, что знакомство их состоялось еще до докторской
диссертации Снука, по-видимому в Лондоне, где они оба работали над рукописями
летом 1879 г. (письма Снука от 16 и 26 июля 1879 г.); он близко входит в
интересы Розена, направлявшиеся тогда на изучение ал-Джахиза, и сам
делится мыслями о своей диссертации (письмо уже из Лейдена, как и
большинство последующих, от 7 апреля 1880 г.). С Гольдциэром он знакомится
1 Его работы в этом направлении (преимущественно до возвращения в Голландию)
достаточно полно обрисованы в статьях: L. B[ouvat]. Christiaan Snouck Hurgronje.
Revue du Monde musulman, XII, 1910, № 12, стр. 539—543; Ant. С a b a t о n.
L'enseignement supérieur aux Indes Néederlandaises et le professeur Dr. C. Snouck Hurgronje.
Там же, стр. 544—548. Ср.: Е. Litt mann. Christian Snouck Hurgronje. ZDMG, 90,
1936, стр. 456.
2 Ср.: В. Бартольд. Мусульманский мир. Пгр., 1922, стр. 77; В. В. Бартольд,
И. Ю. Крачковский и С. Ф. Ольденбург. Записка об ученых трудах
Христиана Снук-Хюргронье (Christian Snouck-Hurgronje). ИРАН, серия VI, т. XVIIU
1924, стр. 557.
3 Подробное изложение этой статьи, появившейся первоначально на голландском
языке, дано А. Э. Шмидтом: А. Э. Ш [м и д т]. С. Snouck Hurgronje. Heilige Oorlog.
made in Germany. De Gids, 1915, № 1. Мусульманский мир, I, 1917, стр. 55—61. Ср.:
В. Бартольд, И. Ю. Крачковский и С. Ф. Ольденбург. Записка об ученых
трудах Христиана Снук-Хюргронье, стр. 557.
4 Хранятся в Архиве Академии наук. См.: И. Ю. Крачковский. Дополнение
к библиографии работ барона В. Р. Розена и материалов о нем. ЗКВ, III, 1926,
стр. 277, № 150.

X. Снук Хюргронье (1857—1936).

Памяти Хр. Снука Хюргронье
393
позже, чем с Розеном, только на Лейденском конгрессе ориенталистов
в 1883 г.; в письме последнему он сообщает свое первое впечатление,
которое оказалось закрепленным на всю жизнь (письмо 28 декабря 1883 г.):
«Vorzüglich freute es mich Goldziher, mit dem ich bisher nur brieflich verkehrte,
persönlich kennen zu lernen. Welch ein geistvoller Mann ist er und welch ein
tiefer Verständnis hat er für die wichtigsten Probleme der Geschichte des Islam.
Von seinem Ihnen dedicierten Zahiritenbuche habe ich die Aushängebogen
gelesen und viel daraus gelernt».1
За 80-е годы их переписка наиболее оживленна: в ней имеются и
сообщения о поездке в Мекку (13 XI 1885) и вопросы о казанских изданиях
по мусульманскому праву (8 VI 1886). Мелькают нередко фамилии
русских или действовавших в России ученых: со свойственной Снуку
язвительностью, но вполне заслуженно характеризует он работы И. Нофаля
(1828—1902) (16 X 1886 и 3 VI 1887), интересуется биографическими
данными об И. Н. Березине (1819—1896), статью о котором для какого-то
издания должен написать (8 VI 1886), с уважением отзывается об
И. Ф. Готвальде (1813—1897), казанские издания которого высоко ценил
(5 VI 1888). Наряду с этим встречаем мы в письмах оценку
присылавшихся Розеном работ (например, описания болонской коллекции рукописей,
13 XI 1885) и сообщения о своих собственных занятиях (8 VI 1886,
2 V 1887). С переездом Снука в Ост-Индию, о котором он ставит ib
известность Розена заранее (1 III 1889), переписка слабеет: от всего
последующего периода сохранилось только два письма. Одно (16 V 1892) дает
подробные сведения о ходе занятий в Батавии, второе (5 II 1898) вызвано
получением X тома «Записок Восточного отделения» и 25-летним юбилеем
преподавательской деятельности В. Р. Розена. Кроме интересной оценки
новейших ваххабитских агитационных произведений и последних работ
Э. Захау, это письмо очень любопытно своеобразно выраженным
опасением роста многоязычия в научной литературе. Высказанное, как всегда,
в остроумной форме, не без некоторого сарказма, оно заслуживает
приведения полностью, тем более, что в известной мере не потеряло своей
актуальности и теперь.
«Zu meiner Freude erfuhr ich von Goldziher, dass ein Schüler von Ihnen
Grosses verspricht auf islamitischem Gebiete.2 Mit Hinblick auf die Erfüllung
jener Prophezeiung und auf manches Andere habe ich mich in den letzten
Monaten in einzelnen dem Schlafe entstohlenen Stunden mit den Elementen des
Russischen befasst, denn Ihr Schüler wird zweifelsohne die jetzt mehr und mehr
1 [«Особенно приятно мне было лично познакомиться с Гольдциэром, с которым
я до сих пор только состоял в переписке. Какой это умный человек, как он глубоко
понимает важнейшие проблемы истории ислама. Я прочел в корректуре его книгу о захири-
тах, посвященную Вам, и извлек оттуда многое»].
2 Имеется в виду член-корреспондент Академии наук проф. А. Э. Шмидт (1871—
1939), который в эти годы, по окончании курса в С.-Петербургском университете, был
командирован к Гольдциэру в Будапешт для занятий исламоведением.

394
Русские и зарубежные востоковеды
überhandnehmende Sitte vefolgen, seine wissenschaftlichen Ergebnisse dem
begierigen Publikum in einer nicht allgemein verstandenen Sprache vorzulegen. Wir
befinden uns in der Beziehung in Batavia im Rückschritte, denn ich habe eben
vor Kurzem meine Collegen in der „Bataviaansch Genootschap" mit vieler Mühe
überredet, fernerhin die meisten Publikationen unserer Gesellschaft französ. engl,
oder deutsch erscheinen zu lassen. Die Zeit wird aber, wie ich fürchte, dennoch
kommen, dass wir dem Zeitgeiste gemäss, in holländ. javan. malai. sundanesisch,
atjehscher Sprache publicieren und dass der Studiosus in irgend einer
Wissenschaft bevor er sich mit technischen Dingen abgibt, zuerst seine 24 Sprachen
lernen muss».1
Русским языком в полной мере Снук не овладел, однако знание шрифта
и умение пользоваться словарем в нужных случаях позволяло ему
знакомиться с интересовавшими его русскими работами; после переезда в
Лейден он обыкновенно прибегал к помощи своих коллег, университетских
славистов. С русскими учеными связь его \пе прекращалась и после смерти
Розена. Ученик последнего—романист Д. К. Петров (1872—1925),
долгие годы подготовлявший издание известного трактата арабско-испанского
писателя Ибн Хазма «Ожерелье голубки» по единственной лейденской
рукописи, пользовался его постоянным содействием и во время частых
поездок в Лейден и во время печатания книги, которое происходило там же
в знаменитой у арабистов типографии Брилля (Е. J. Brill).2 В 1913 г.
Снук имел возможность непосредственно познакомиться с Россией, когда
как представитель Амстердамской Академии наук принимал участие в
Международном съезде академий, происходившем в Петербурге; главным
гидом его при ознакомлении с городом и окрестностями был тот же
Д. К. Петров.
Моя переписка3 со Снуком Хюргронье началась с 1912 г., когда мной
была опубликована статья об одной арабской антологии в связи с нахо-
1 [«К моей радости узнал я от Гольдциэра, что один из Ваших учеников много
обещает в области исламоведения. В ожидании исполнения этого пророчества, оглядываясь
также на многие другие факты, я занялся в последние месяцы основами русского языка,
похищая ради этого отдельные часы у сна—потому что Ваш ученик, несомненно, будет
следовать обычаю, который теперь все больше и больше завоевывает себе место,
а именно — преподносить жаждущей публике свои научные достижения на не
общепонятном языке. Мы в Батавии отстаем в этом отношении, ибо я совсем недавно с великим
трудом уговорил моих коллег из „Bataviaansch Genootschap" печатать впредь большую
часть публикаций нашего общества по-французски, по-английски или по-немецки. Но я
боюсь, что все же настанет момент, когда мы, в соответствии с духом времени, начнем
печататься на голландском, яванском, малайском, индонезийском и ачинском языках, и что
студент, прежде чем заняться специальными вопросами какой-нибудь науки, должен
будет выучить сначала 24 языка»].
2 Издание вышло в свет в 1914 г.: Abu Muhammed Ali ibn Hazm al-Andalusi. Tauk
aJ-hamama publié d'après l'unique manuscrit de la bibliothèque de l'université de Leide par
D. K. Pétrof. St.-Pétersbourg—Leide, 1914. В предисловии упомянуто содействие,
оказанное Снуком Хюргронье.
3 У меня сохранились 17 писем Снука Хюргронье.

Памяти Хр. Снука Хюргронье
395
дящейся в Лейдене рукописью. Летом 1914 г. во время пребывания в
Голландии я мог познакомиться непосредственно с ним и с находившимся
тогда на отдыхе в маленьком приморском местечке Катвейк аан Зее
(Katwijk aan Zee) Гольдциэром. Встречи и беседы с этими двумя
корифеями европейского исламоведения, находившимися во ©сем блеске своего
сверкающего таланта, остались в моей памяти одним из самых ярких
впечатлений научной жизни. Переписка моя со Снуком с тех пор не
прекращалась ни во время войны, ни после революции; до последних дней он
продолжал интересоваться и нашей научной работой и деятельностью
Академии, за которой внимательно следил. Еще в письме от 10 августа
1933 г., излагая свои впечатления от вышедшего тогда русского перевода
«Ожерелья голубки» Ибн Хазма, он в то же время просил пополнить
лакуну в виде одного не полученного им номера академических
«Известий».
Во время войны Снук сумел остаться на высоте истинной науки, не
признающей политических границ. Когда с началом войны в России оказался
интернированным в очень тяжелых условиях один немецкий востоковед,
Снук не жалел усилий, чтоб доставить ему научную литературу, о чем
впоследствии тот вспоминал с благодарностью.1 Когда в то же время
русскому исламоведу нужна была для работы одна тюбингенокая рукопись,
Снук благодаря своему влиянию добился получения фотографий с нее,2
что по обстоятельствам военного времени казалось почти невозможным.
В члены-корреспонденты нашей Академии Снук был избран в 1924 г.3
на место покойного И. Гольдциэра; в почетные члены — в связи с его
семидесятилетием, в чествовании которого приняла участие и Академия, —
в 1927 г.4
Один из современных ученых, близко знавший Снука Хюргронье в
течение нескольких десятков лет, справедливо отметил, что в его характере
чувствовалась известная властность и сдержанность, скорее природная,
чем выработанная сложными обстоятельствами его жизни.5 В личном
общении больше всего действовал его сильный, яркий ум, иногда
смягчавшийся легкой иронией, иногда обострявшийся тонким сарказмом. И в
разговоре, и в рецензиях Снук Хюргронье часто давал простор этим
свойствам своего ума, часто казалось, что он весь во власти холодного
рассудка, что в нем нет места движению сердца, нет места какому бы то ни
1 См.: Th. Menzel. Über die Werke des russischen Arabisten Krackovskij. Archiv
Orientalni, II, 1930, стр. 54.
2 3KB, V, 1930, стр. 775, прим. 1.
3 Отзыв был составлен В. В. Бартольдом (см.: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924,
стр. 557), представление подписано, кроме него, С. Ф. Ольденбургом и мной. В Архиве
Академии наук сохранилось его письмо с благодарностью за избрание от 30 марта
1925 г. (см. Протоколы Общего собрания, V, 13 мая 1925 г., § 69).
4 В Архиве АН СССР хранится его благодарственное письмо от 26 февраля 1928 г.
5 Е. Littmann. Christian Snouck Hurgronje. ZDMG, 90, 1936, стр. 455—456.

396
Русские и зарубежные востоковеды
было чувству. Однако его письма, его устные и печатные воспоминания
об отошедших друзьях-ученых говорили об ином. В них часто звучали
мягкие тона и было видно, как под суровой внешностью таилась сильно и
глубоко переживающая душа, которая внутренним светом озаряла
рыцарски-благородную фигуру. Человек в нем был «а высоте ученого; он был
украшением и всей мировой науки и нашей Академии.

>w^^^^
НЕКРОЛОГИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА О Я. С. ВИЛЕНЧИКЕ
И СПИСОК ЕГО РАБОТ
Настоящая статья * является, к сожалению, посмертным уже изданием
работы молодого ученого Якова Соломоновича Виленчика, скончавшегося
1 июля 1939 г. Выросшая из объяснительной записки к подготовленному
им словарю народных арабских диалектов Сирии и Палестины, она дает
хорошее представление об основном труде всей его недолгой жизни, звучит
как бы завещанием тем, более молодым, поколениям ученых, среди которых
рано или поздно найдутся продолжатели его широко задуманного
начинания.
Этот труд вчерне завершен, но в окончательный вид приведены только
отдельные части. Так как все основные материалы поступят, вероятно,
в Институт востоковедения Академии наз^к СССР, то статья может
послужить своего рода ключом к ним и при пользовании для отдельных
справок, и для завершения работы по намеченному плану.
План этот созревал постепенно, но в своих основных линиях зародился
у Я. С. Виленчика почти с самого начала его самостоятельной работы.
Он принадлежал к тому редкому и счастливому типу ученых, которые уже
с первых шагов находят самих себя, определяют свою задачу в науке и
остаются верны намеченному пути на всю жизнь.
В других отношениях эта жизнь была далеко не счастливой. Еще
в младшем классе средней школы в результате тяжелой контузии в начале
мировой войны Я. С. Виленчик абсолютно лишился слуха и навсегда
остался без этого средства общения. Лишь исключительная сила воли,
рано выработанная самостоятельность в труде позволили ему не только
закончить среднюю школуг но и получить специальное лингвистическое
образование в Ленинградском университете. Энтузиазм научных исканий,
который пылал у него ярким огнем с .первых шагов университетской
работы, преодолевал все стоящие на пути препятствия.
Их было немало. Нужна была долгая и упорная борьба за право
работать в избранной области. Выдающиеся технические навыки, умение
самостоятельно ориентироваться в каждой области позволяли ему быстро стать
1 [Имеется в виду статья Я. С. Виленчика «О работе по словарю народно-арабских
.диалектов Переднего Востока», в виде предисловия к которой была напечатана данная
заметка. См.: СВ, II, 1941, стр. 228—254. — Ред.].

398
Русские и зарубежные востоковеды
ценимым работником и в переплетном мастерстве, и в машинописи, и.
в преподавании иностранных языков, и в библиотечном деле и в хранении
архивных материалов. Труднее было преодолевать скептицизм ученой
среды, представители которой становились в тупик перед необычным
явлением и считали иногда фантастичной самую идею абсолютно глухого
заниматься лингвистикой, особенно фонетикой, которая так увлекала Я. С. Ви-
ленчика с первого курса. Бороться с этим скептицизмом было нелегко:
только результаты работ постепенно разрушали его, завоевывая право тру«
диться в любимой области.
Лишь в первой половине 30-х годовое поступлением в Институт
востоковедения Академии наук СССР, Я. С. Виленчик получил возможность
в -основном сосредоточиться на исследовательской работе и главное
внимание посвятить своему словарю. К сожалению, здоровье его к этому
времени было уже серьезно подорвано: туберкулез легких, а затем и почек
с 1936 г. был признан неизлечимым. Поездка в Крым дала только
временную отсрочку, и последние годы были упорной, но бесплодной борьбой
с болезнью, от которой не удалось уже отстоять права на работу.
Человек очень живой, жизнерадостный и общительный, Я. С. Виленчик:
всегда чувствовал особую потребность в научном обмене мнений.
Обширная переписка с »крупными семитологами, которые рано признали в нем
достойного собрата, позволяла ему в этой области1 не чувствовать лишения
слуха; корреспонденты и не подозревали, что они имеют дело с абсолютно
глухим лингвистом. С такой же охотой он стремился знакомить со своими
изысканиями и работами как в устных докладах, так особенно в печатном
виде, подготовляя оригиналы в безукоризненной форме с исключительным
техническим мастерством.
Печатать он начал рано, и достаточно обширный список его работ (см.
ниже, стр. 399) говорит о том, что он был широким лингвистом, который
владел в полной мере материалом семитских и иранских языков,
оставаясь все время на высоте последних достижений общей лингвистики.
Вопросы фонетики, исторической грамматики, лексики влекли его особенно
живо, и мысль его работала главным образом в этом направлении. С
одинаковым умением он, однако, быстро ориентировался и в других областях
арабистики, если ему приходилось с этим сталкиваться: ярко сказалось
это мастерство в разборе одного арабского рукописного трактата о
пиротехнике, подготовленного им «к изданию по специальному поручению.
Все же словарь был его основной идеей, той работой, над которой он
трудился, специально усовершенствовав пишущую машинку, трудился,
не покладая рук, и днем, и вечером, и поздней ночью. Для него словарь
давно уже представлял не груду сырых материалов, а живой источник
самостоятельных, оригинальных, с легкостью возникавших монографий.
В связи со словарем появился у него ряд опубликованных статей и
заметок по исторической грамматике и фонетике; с ним же связаны и большие,
совершенно подготовленные работы. Одна из них — «О происхождении

Hекрологическая заметка о Я. С. Виленчике
399
арабского члена ал» — носит более специальный характер, вторая трактует
о названиях пород арабских лошадей и показывает всю широту его
лингвистически-культурного подхода. Помимо специального значения, обе они
в такой же мере, как печатаемая статья, дают очень важную иллюстрацию
работы над словарем и помогают ориентироваться в системе собранного
материала. Издание их, можно надеяться, явится особенно важным
пособием для будущих продолжателей этой работы и достойно увековечит
основной труд жизни нашего рано отошедшего ученого.
СПИСОК НАУЧНЫХ ТРУДОВ Я. С. ВИЛЕНЧИКА
1925
1. Как мы говорим. Вестник знания, Л., 1925, № 16, стр. 1090—1091.
1927
2. Древнеарабские контекстные формы в народном языке сирийского диалекта. ЗКВ,
II, 2, 1927, стр. 249—256.
3. Этюды по исторической фонетике вульгарно-арабских диалектов. ДАН, В, 1927,
стр. 1—6.
4. Дифтонги aw и aj без главного ударения. ДАН, В, 1927, стр. 157—161.
1928
5. Die sekundären Vokale. ДАН, В, 1928, стр. 260—264.
1929
6. Die Verbindungspartikel. ДАН, В, 1929, стр. 219—222.
7. Eine neue Arbeit zur Dialektologie des Libanon. Der Islam, XVIII, H. 3/4, 1920,
стр. 275—282.
8. Studien zur historischen Phonetik der vulgärarabischen Dialekte. Die Kasusendungen.
ДАН, В, 1929, стр. 328—329.
1930
9. Welchen Lautwert hatte ^ im Ursemitischen? OLZ, 33/2, 1930, стр. 89—98.
10. Рец.: Topf Erich. Die Staatenbildungen in den arabischen Teilen der Türkei seit dem
Weltkriege nach Entstehung, Bedeutung und Lebensfähigkeit. Mit 4 Kartenskizzen,
Hamburgische Universität. Abhandlungen aus dem Gebiete der Auslandskunde, Bd. 31,
Reihe A, Rechts- und Staatswissenschaften, Bd. 3, Hamburg, 1929, стр. 260. Новый
Восток, 28, 1930, стр. 257—259.
11: Syro-arabische Studien. ДАН, В, 1930, стр. 105—108.
12. Рец.: Семенов Д. В. Хрестоматия разговорного арабского языка (сирийское
наречие). Под редакцией и с предисловием И. Ю. Крачковского, XVIII, 158 стр. Изд.
Ленингр. восточн. инст., Л., 1929. —Der Islam, Bd. XIX, H. 1/2, 1930,
стр. 41—42.
13. Ueber ein persisches Lehnwort bei Ezra. ДАН, В, 1930, стр. 199—200.
14. Арабские гортанные. ЗКВ, V, 1930, стр. 99—107.
1931
15. Zum ursemitischen Konsonantensystem. OLZ, 34, 1931, стр. 505—506.
16. Библиографические сообщения о 18 работах по арабистике. БВ, вып. 1, 1932,
стр. 109—110.

400
Русские и зарубежные востоковеды
1933
17. Рец.: al-Machriq, т. 29, 1931, № 12; т. 30, 1932, № 1; т. 30, 1932, № 3. БВ,
вып. 1, 1932, стр. 114—115; вып. 2—4, 1933, стр. 198—199.
18. Рец.: Actes du XVIII-me congrès international des orientalistes. Leide, 7—12
Septembre 1931. Leiden, Brill, 1932. БВ, вып. 2—4, 1933, стр. 177-184.
1934
19. Рец.: Palestine Government. Opening of Haifa Harbour, 31st October 1933. Jerusalem^
1933. БВ, вып. 7, 1934, стр. 124—125.
20. Библиографический отчет о 24 работах по арабистике. БВ, вып. 7, 1934,
стр. 148—150.
1935
21. Проблема орфографии на современном арабском Востоке. ЗИВ. III, 1935,
стр. 125—158.
22. Заметки по хронике арабистики. ЗИВ, III, 1935, стр. 211—214.
23. Zur Genesis der arabischen Zweisprachigkeit. OLZ, 38, 1935, стр. 721—727.
24. Заметки по хронике арабистики. ЗИВ, V, 1935, стр. 211.
1936
25. Рец.: Lecerf Jean. Littérature dialectale et renaissance arabe moderne. Bull. d'Etudes
orientales de l'Inst. Français de Damas, т. 2, 1932, стр. 179—258; т. 3, 1933
(отдельное издание: Damas, 1933). БВ, вып. 8—9, 1936, стр. 121—123.
26. Библиографический отчет о 26 работах по арабистике. БВ, вып. 8—9, 1936,
стр. 149—151.
27. Библиография печатных работ акад. И. Ю. Крачковского. Труды ИВАН, XIX,
М.—Л., 1936, 62 стр.
28. Система гласных в народно-арабском языке горожан Сирии и Палестины. ЗИВ,
VI, 1936, стр. 133—140.
29. Заметки по хронике арабистики. ЗИВ, VI, 1936, стр. 174.
30. Рец.: Mazallat mazma £ al-lu-ya al-£ arabîja al-maliki. Al-zu' al-awwalt Misr, 1932.
ЗИВ, VI, 1936, стр. 175.
1937
31. Рец.: Sarton George. Remarks on the study and the teaching of Arabic. The Macdonald
Presentation Volume. London, 1933, стр. 333—347. БВ, вып. 10, 1937, стр. 162—164.
32. Рец.: Kratchkovsky Ignatius. Kitäb al-Badi' of 'Abd Allah Ibn al-Mu'tazz. Edited
from the unique Ms in the Escorial, with introduction, notes and indices. E. J. W. Gibb
Memorial Series, New Series, X, London, 1935. БВ, вып. 10, 1937, стр. 164.
33. Библиографические сообщения и рецензии о 15 работах по арабистике. БВ, вып. 10,
1937, стр. 193—198.
Подготовлены к печати
34. О работе по словарю народно-арабских диалектов Переднего Востока (ок. 2 печ. л.).
[Напечатана; см.: СВ, II, 1941, стр. 228—254].
35. Происхождение арабского определенного члена (ок. 6 печ. л.).
36. Название пород арабской лошади (ок. 10 печ. л.)
37. Арабский трактат по пиротехнике (ок. 2 печ. л.).
38. Рец.: Barthélémy. Dictionnaire Arabe-Français. I.
39. Рец.: Montgomery-Zelling. Ras Shamra.
40. Библиографические сообщения о 17 работах по арабистике.

>^^^^
ИВАН ПАВЛОВИЧ МИНАЕВ
Его жизнь и работа в Географическом обществе1
Сегодня Географическое общество поминает своего давнего сочлена
профессора Ивана Павловича Минаева, известного индианиста,
исследователя исторической географии ;и крупного путешественника. Два основания
вспомнить его именно в настоящем году: он родился сто лет тому назад
9 (21) октября 1840 г., умер пятьдесят лет тому назад 1 (13) июня 1890 г.
Страна должна знать своих ученых, а тем более Географическое общество
должно помнить своих выдающихся деятелей особенно теперь, когда
приближается 100-летний юбилей Общества. В галерее таких крупных
деятелей видное место занимает и Минаев. Каково было его значение в
Географическом обществе, может показать один факт.
Также пятьдесят лет тому назад осенью 1890 г. вышел первый выпуск
известного впоследствии органа Этнографического отделения
Географического общества «Живая старина». Больше четверти века журнал играл
выдающуюся роль не толыко в нашей этнографии, но и во всей научно-
общественной жизни. Ему удалось широко привлечь к участию местные
силы и материалы и в то же ©ремя сказать свое слово относительно
крупнейших явлений западной науки. На общей почве в нем работали и
этнографы, и литературоведы, и слависты, и востоковеды — факт не частый
в научно-популярной литературе. Крупным событием была и программная
статья председателя Отделения — известного слависта-историка В. И. Ла-
манского в первом выпуске «Живой старины», которая даже по своему
объему (35 страниц) значительно выходила за пределы обычной передовой
статьи.2 Насколько разнообразные вопросы она затрагивала, видно хотя
бы по многочисленным откликам на нее в печати. Достаточно вспомнить,
что именно эта статья вызвала не утратившую в известной мере своего
значения и теперь статью В. Р. Розена «О восточном факультете и
восточных кафедрах».3
1 Сообщение на заседании Отделения истории географических знаний 19 октября
1940 г., посвященном памяти И. П. Минаева.
2 От редакции. Живая старина, I, 1890, стр. XI—XVI.
8 ЖМНП, 273, январь 1891 г., отд. II, стр. 159—165. Ему же принадлежит
рецензия на весь том, см.: В. Р. Розен. «Живая старина» под ред. В. Ламакского
вып. I—IV, 1890—1891 гг. ЗВО, VI, 1891, стр. 354—357.
26 И. Ю. Крачковский, т. V

402
Русские и зарубежные востоковеды
И вот эта принципиальная статья В. И. Ламанского была посвящена
«памяти дорогого товарища И. П. Минаева».1 Посвящение не являлось
простым долгом вежливости перед (недавно скончавшимся сочленом. Надо
напомнить, что инициативная записка о создании специального органа
Этнографического отделения «Живой старины» была подана в заседании
19 декабря 1889 г. за подписью четырех членов Общества: акад. А. Н. Ве-
селовского, проф. И. П. Минаева, Л. Н. Майкова и А. Н. Пыпина.2
Невольно при перечислении этих лиц хочется воскликнуть: «Какие
имена!».
Теперь, полвека спустя, они звучат, конечно, по-разному. Если без
имени Александра Веселовского едва ли обойдется какой-нибудь историк
всеобщей литературы, если без имени Пыпина невозможно себе
представить историю русской этнографии или общественной мысли XIX в., то
Минаев, когда истекло первое десятилетие после его смерти, принесшее
опубликование ряда его посмертных работ и материалов, был основательно
забыт, забыт и в востоковедных кругах и в Географическом обществе.^
Показательно, что еще в 1938 г., когда зашла речь об И. П. Минаеве
в одном из академических изданий, посвященных А. Н. Веселовскому,
была повторена фраза из некрологов Минаева о том, что подготовленный
им перевод путешествия Марко Поло остается неизданным.4 Между тем,
как известно, он был опубликован еще в 1902 г. в изданиях
Географического общества под редакцией В. В. Бартольда, отметившего
исключительное мастерство переводчика.
Сегодня в Географическом обществе мы можем остановиться только
на тех сторонах широкой и многообразной деятельности И. П. Минаева,
которые связаны с Географическим обществом, — его географических
работах, его путешествиях, его деятельности ib Обществе. Но он многими
забыт, и нам нельзя обойтись без легкого напоминания о его роли в
научной общественности в целом. Надо показать хотя бы некоторые штрихи
его жизни, осветив, таким образом, своеобразие несомненно оригинальной
фигуры.
Вспоминая свое прошлое, Минаев часто возвращался к мысли о том,
почему у него в глуши Тамбовской губернии в ранней юности зародилось
непреодолимое стремление изучать Восток, его народы, их религию и
философию, и никогда не мог дать удовлетворительного ответа.5 Нам,.
1 Живая старина, I, 1890, стр. XI.
2 Там же, стр. III.
3 Предложение С. Ф. Ольденбурга, внесенное на заседании Отделения
общественных наук АН СССР 3 апреля 1930 г., об устройстве заседания в память И. П. Минаева,
по случаю 40-летия со дня его смерти, не было осуществлено (см. протокол заседания
№ 5, стр. 36, в Архиве АН СССР).
4 А. Н. Веселовский, Собр. соч., т. XVI, М.—А, 1938, стр. 308.
5 Большинство данных из личной биографии И. П. Минаева взято из семейных
воспоминаний его племянниц В. П. и А. П. Шнейдер, рукопись которых в двух редакция :
хранится в Архиве Географического общества и в Архиве АН СССР.

И. 77. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 403
конечно, еще труднее представать себе, почему выдающимся знатоком
Индии стал именно этот тамбовский гимназист, выросший в нечиновной,
многодетной семье среднего достатка, где отец умер рано, в 1848 г. Семья,
правда, была культурной, и уже из нее И. П. Минаев вынес хорошее
знание французского и немецкого языков, но в то время это не представляло
редкости.
Его общую настроенность помогает нам объяснить ряд других
обстоятельств и раннего и более позднего периодов. Уже в гимназические годы
он бывал в Москве благодаря связям с семьей своего двоюродного брата
Н. П. Николаева, известного врача и профессора Московского
университета; с одним из братьев Николаевых он учился в одном классе в
Тамбове, у Николаева же в Москве жила впоследствии мать Минаева до
своей смерти в 1882 г. Уже будучи профессором, Минаев три раза в году,
на пасхальные, рождественские и летние каникулы, наезжал в Москву.
Здесь у него сложились близкие связи с рядом крупных представителей
науки и литературы прогрессивного направления. Здесь же он
познакомился с известным знатоком западноевропейских литератур профессором
Н. И. Стороженко (1836—1906), с его младшим товарищем Алексеем
Николаевичем Веселовским (1843—1918), впоследствии знаменитым
профессором русской литературы в Лазаревском институте, глубоко
интересовавшимся вопросом о литературных связях Востока и Запада.1 Вероятно,
от московского времени идет его долголетняя дружба с Алекса«д-ром
Николаевичем Веселовским, оказавшая громадное влияние на обоих: едва
ли не самая близкая связь Минаева в петербургских научных кругах
впоследствии. В дружеских отношениях он был в эту пору с поэтом-^фило-
логом Мстиславом Праховым, братом известного историка искусств,
кажется, единственным из университетских товарищей, с которым он
оставался на «ты». Не лишне отметить, что Прахов, рано кончивший жизнь
самоубийством, был переводчиком не только Гейне, но и Хафиза.2 В
противоположность этой дружбе Минаев не чувствовал симпатии к своему
однофамильцу поэту-сатирику Д. Минаеву. Московские знакомства его
были связаны с литературными кругами Москвы не меньше, чем с
научными. У Николаевых часто, иногда ежедневно бывал Писемский, сам
Минаев был близко знаком с семьей Аксаковых. После путешествия в Индию
он встречался и с Толстым.
Конечно, закрепление и углубление всех этих связей относится уже
к тому времени, когда Минаев стал взрослым человеком; они
поддерживались до начала 80-х годов благодаря его частым наездам в Москву, но
1 См.: В. А. Гордлевский. Памяти Алексея Н. Веселовского (1843—1918).
ЗКВ, II, 1926, стр. 172—173.
2 Отзыв о его переводах 70-х годов см.: А. Кримський. Хафиз та його тень
Кшв, 1924, стр. 40, 102, 115; самые переводы частично перепечатаны там же, стр. 67,
70, 95, 102—115. Известен его портрет работы Репина (1878 г.). См.: Репин, II,
Художественное наследство, АН СССР, Институт истории искусства, М.—Л., 1949, стр. 15.
26*

404
Русские и зарубежные востоковеды
зарождение их падает еще на юношеские, гимназические годы. Быть может,
они дали Минаеву и общее направление при выборе специальности.
Во всяком случае, уже при окончании гимназии в 1858 г. у Минаева
не было колебаний относительно интереса к Востоку. Он поступил на
Китайско-маньчжурский разряд Факультета восточных языков в
Петербурге. Факультет существовал только третий год и еще не имел
определенной физиономии, однако отдельные крупные ,или оригинальные фигуры
в нем были. Основным учителем, с которым у Минаева остались близкие
отношения на всю жизнь, оказался синолог В. П. Васильев (1818—1900),
в то время живой человек, быстро откликавшийся на разнообразные
запросы научной и общественной жизни, не дошедший еще под влиянием
неудач в научных начинаниях и личной жизни до глубины скептицизма
и апатии, которые владели им в последние годы.1 Надо все-таки отметить,
что впоследствии Минаев считал В. П. Васильева очень крупным ученым,
но плохим профессором и руководителем. Тем не менее он всегда
подчеркивал, что именно ему обязан он не только знанием китайского языка,
но и двумя основными линиями, типичными для »всей его научной
деятельности впоследствии — интересом к историко-географическим изысканиям
и буддизму. Васильевым была предложена тема для конкурсного
медального сочинения студентов на 1860—1861 г. «Географические исследования
о Монголии».2 В основном она должна была опираться на китайские и
маньчжурские источники. Минаев получил за него золотую медаль в
феврале 1861 г. одновременно с Писаревым, подавшим работу об Аполлонии
Тианском по Историко-филологическому факультету. Одно имя этого
современника ярче 'всяких фраз напоминает нам, в какую эпоху проходила
юность Минаева. Сочинение его, по отзыву рецензента, представляло
«огромный труд, который превосходит все ожидания и требования
факультета».3 Не опубликованное впоследствии, оно, тем не менее, послужило
началом обширной серии историко-географических работ, о которых мы
еще услышим сегодня.
Интерес Васильева к буддизму нашел живой отклик у Минаева. Для
знакомства с основными источниками он счел необходимым обратиться
к санскриту и таким образом от Дальнего Востока подошел постепенно
к Индии, на которой впоследствии все больше и больше
сосредоточивалось его внимание.
В области санскрита его первым учителем явился К. А. Коссович
(1815—1883), оригинальный самородок и автодидакт, как раз тогда,
1 См.: С. Ф. Ольденбург. Памяти Василия Павловича Васильева и о его трудах
по буддизму. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 535—538.
2 Намеченный им план работы см.: В. В. Григорьев. Императорский
С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования. СПб., 1870,
стр. VIII—IX.
3 Отчет о состоянии и ученой деятельности императорского С.-Петербургского
университета в продолжение 1860 г. СПб., 1861, стр. 69—71, 87. О Писареве см.: там же,
стр. 82—84.

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 405
в 1856 г., уже пожилым человеком начавший свою деятельность в
университете как первый преподаватель санскрита. Оторванный от западной
науки, не прошедший специальной школы, он, тем не менее, проявлял
большую инициативу и разносторонность, оставив ряд переводов и очень
популярных пособий в достаточно разнообразных областях, помимо
санскрита, начиная от древнеперсидских надписей до древнееврейского языка.1
Трудно сказать, многим ли ему обязан Минаев. К вопросам индианистики
Коссович все же подходил довольно широко, если судить по его программе
преподавания, относящейся к 1859 г., как раз к тому времени, когда у него
начинал заниматься Минаев.2
Большие способности помогали ему при изучении языков действовать
и самостоятельно. Со слов Л. Н. Майкова, семейное предание говорит,
что когда Минаеву понадобилось познакомиться с одним источником на
японском языке, которого он тогда не знал, то, исходя из знакомого ему
китайского, он за несколько недель занятий овладел им настолько, что
уже мог прочесть нужный памятник.
Разносторонние дарования Минаева были рано замечены на
Факультете, и еще студентом его предназначали для подготовки к профессуре.
Широта его знаний уже тогда была известна, а взгляды на будущую
специальность у представителей Факультета не отличались определенностью:
его имели в виду то для Кафедры истории Восточной Азии (со
специализацией по истории арийских народов), то для основанной впоследствии
Кафедры сравнительного языкознания.3
По окончании Университета в 1862 г. начались у Минаева
плодотворные Wanderjahre — годы скитаний. Они продолжались долго — до 1868 г.
и все более и более направляли его внимание в сторону Индии. К этому
времени он успел познакомиться с основными центрами своей
специальности и войти полноправным членом в плеяду крупных индианистов.
В Германии он еще имел возможность слушать престарелого Боппа (1791 —
1867), находившегося в расцвете своей славы Бенфея (1809—1881) и
молодого тогда Вебера (1825—1901). И опять невольно хочется
воскликнуть: «Какие имена!». В лице этих ученых Минаев застал еще
действующими основоположников и всеобщей истории литературы и сравнительной
грамматики индоевропейских язьпков и целого ряда только зарождавшихся
тогда областей индианистики. В Англии и Франции он провел немало
времени над изучением санскритских и палийских рукописей, собрав именно
в эти годы большие материалы для целого ряда опубликованных
впоследствии работ. Его личные симпатии склонялись в сторону преимущественно
1 Характеристику его научной деятельности, составленную С. Ф. Ольденбургом, со
списком работ см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей имп.
С.-Петербургского университета, I. СПб., 1896, стр. 346—354.
2 Там же, стр. 348—349.
3 В. Бартольд. Материалы для истории Факультета восточных языков, IV, СПб.,
1909, стр. 129, 143—144.

406
Русские и зарубежные востоковеды
двух последних стран, где у него составился большой круг друзей.
Германию он любил меньше, а над немцами изредка подтрунивал, как всегда,
и с легкой иронией, и с жестоким сарказмом.
Пребывание за границей дало ему несравненно больше, чем
Петербургский университет, и помогло окончательно установить основные
направления научной деятельности в будущем. Неуверенность в своих силах и
настроение, окрашенное известным пессимизмом, не покидали, однако, его
до конца дней.
В Россию он вернулся в 1868 г. вполне зрелым ученым, с прочно
установившейся репутацией в западной науке, где он чувствовал себя своим
человеком. Уже в 1864 г. он был избран членом Немецкого восточного
общества (Deutsche Morgenländische Gesellschaft), а вскоре и других
аналогичных объединений. Университетская деятельность сразу показала всю
разносторонность его подготовки: в 1869 г. он был утвержден доцентом
Факультета восточных языков по Кафедре санскритской словесности,
а в 1871 г. перешел на только что основанную Кафедру сравнительной
грамматики индоевропейских языков Историко-филологического
факультета, где был первым 'преподавателем. С этого времени его жизнь,
проходившая по обычным этапам профессорской дороги, делилась между
университетской работой и поездками в Индию, о которых подробнее мы
услышим в следующем сообщении.
Уже в 1873 г. он был избран экстраординарным, а в 1880 г.
ординарным профессором. После смерти К. Коссовича в 1883 г. Минаев вернулся
и к преподаванию на Факультете восточных языков. В Индии Минаев
провел в общей сложности не меньше трех лет и ездил туда трижды:
в 1874—1875 гг., с декабря 1879 г. по июль 1880 г. и с ноября 1885 г. помай
1886 г. Его поездки обогатили ценными коллекциями нашу Публичную
библиотеку, куда поступили вывезенные им рукописи, описанные впоследствии
его учеником Н. Д. Мироновым, Этнографический музей, где даже
предполагалось создать особый отдел его имени, и Азиатский музей
(впоследствии Институт востоковедения), получивший его архив. Библиотека
перешла главным образом в родной университет.
В Западной Европе Минаев бывал еще чаще, чем в Индии. Заняв
видное положение в университетской среде, он нередко являлся
представителем Университета на разных международных торжествах и съездах.
В 1884 г. он был, между прочим, делегатом Университета вместе
с Д. И. Менделеевым на 300-летии Эдинбургского университета.
Почти одновременно с Университетом Минаев начал свою работу и
в Географическом обществе. Общество только что — в 1870 г. — отметило
свой 25-летний юбилей и жило полной жизнью всех своих отделений. Как
всегда бывало в его истории, в те или иные периоды то или другое
отделение выдвигалось на первый план, и в ту пору вступало в период своего
расцвета этнографическое. К нему примкнул и Минаев. Оно наиболее
отвечало его интересам, так как, помимо этнографии, в нем сосредоточива-

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 407
лась тогда историческая география; в «ем же начинали выдвигаться на
руководящие роли и некоторые близкие его друзья.
Несомненно, Минаев бывал на заседаниях Общества еще до своего
избрания в действительные члены в 1871 г.: имя его фигурирует ,в списке
так называемых гостей на некоторых собраниях.1 Предложение об его
избрании было внесено в Отделение этнографии в заседании 30 октября
1871 г. А. Ф. Гильфердингом, который состоял тогда председателем
Отделения, П. И. Савваитовым, большим знатоком археографии и
русских древностей, и известным нам уже Л. Н. Майковым (1839—1900),
близким другом Минаева, впоследствии председателем Отделения.2
Инициатива, вероятно, от него и исходила, но другие фамилии говорят
о том, что уже в это время имя Минаева было известно далеко не одному
узкому кругу востоковедов или языковедов. Пройдя через обычную стадию
доклада на общем собрании 3 ноября,3 Минаев был избран 1 декабря.4
С этого времени его имя постоянно фигурирует в списках
присутствовавших на заседаниях Отделения этнографии5 или общего собрания, за
исключением, конечно, периодов поездок в Индию или в Западную
Европу.
Общество принимает близкое участие в его первом путешествии
в Индию. Председательствующий в Отделении этнографии Л. Н. Майков
17 января 1874 г. докладывает представление об этом В. П. Васильева,
учителя Минаева, которому и поручается составить подробную записку.6
Она оглашается в следующем заседании 20 февраля,7 и 5 апреля Совет
Общества адресует ряд писем в Британскую Индию к властям и местным
деятелям с просьбой о содействии молодому путешественнику.8 Успешные
результаты этой поездки известны.
После возвращения, со средины 70-х годов, Минаев развивает в
Обществе особенно усиленную деятельность, не прекращавшуюся до последнего
года жизни. Он принимает близкое участие как в научных предприятиях,
так и в организационной работе.
1 См., например: ИГО, VII, № 9 от 31 декабря 1872 г., стр. 422 '(Отделение
этнографии, 15 октября 1871 г.). [В дальнейшем при ссылках на ИГО без указания названия
статьи в виду имеется отдел хроники ИГО — Журнал заседаний Отделения этнографии,
Журнал заседаний Совета Общества и т. п.].
2 ИГО, VII, 1871, № 8, 20 декабря, стр. 332.
3 Там же, стр. 337.
4 ИГО, VII, 1872, № 9, 31 декабря, стр. 397.
5 Например: ИГО, IX, 1873, № 2, стр. 50; № 4, стр. 111, 115; XII, 1876, № 2,
•стр. 81; № 5, стр. 153; № 6, стр. 223; XIII, 1877, № 1, стр. 29; № 2, стр. 66; № 4,
стр. 98; XIV, 1878, № 1, стр. 15; № 5, стр. 86, 104, 110; XV, 1879, № 2, стр. 67:
№ 6, стр. 130; XVI, 1880, № 1, стр. 37; XVII, 1881, № 5, стр. 102; XVIII, 1882,
№ 4, стр. 78, 79; XXI, 1885, № 1, стр. 160.
6 ИГО, X, 1874, № 4, 1 мая, стр. 91, § 6.
7 Там же, стр. 92—95, § 3.
8 ИГО, X, 1874, № 5, 1 июня, стр. 219, § 11.

408
Русские и зарубежные востоковеды
Около этого времени в Обществе возникает одно начинание, в котором
Минаев оказывается основным действующим лицом и выполняет его,
в сущности, единолично. Географ и путешественник М. И. Венюков
(1832—1901), бывший одно время (.в 1873 г.) секретарем Общества,
вносит записку об изучении арийских племен на верховьях Окса, в Гин-
дукуше и Западном Гималае. Для рассмотрения ее Отделением
этнографии 13 апреля 1876 г. создается особая комиссия в составе автора,
известного организатора Общества любителей древней письменности П. П.
Вяземского и ориенталистов В. П. Васильева, П. И. Лерха и А. А. Куна.
Отзьш о записке после заседаний 16 и 23 апреля поручается составить
И. П. Минаеву.1 Вопрос, связанный с рядом политических обстоятельствг
требует сношений с туркестанским генерал-губернатором К. П. фон
Кауфманом, после чего отзыв Минаева докладывается на заседании Отделения
12 февраля 1877 г.2 В результате Совет Общества 1 марта поручает
работу самому И. П. Минаеву.3 Через полгода, 26 ноября 1877 г., о«
сообщает в Отделение о составлении им «Сборника сведений о странах по
верхней Аму-Дарье».4 Книга, как известно, вышла отдельным изданием
Географического общества в 1879 г. почти под тем же названием:
«Сведения о странах по »верховьям Аму-Дарьи».
К аналогичным сюжетам Минаеву приходилось возвращаться в
Обществе неоднократно. В 1878 г. он участвует в Комиссии о проекте учено-
торговой экспедиции в Афганистан,5 в 1879 г. в Комиссии о старом русле
Аму-Дарьи.6 Возможно, что в связи с этим стоит его сообщение в
Отделении этнографии 13 октября 1878 г. о русских в Афганистане в XVII в.,7
которое должно было появиться в «Записках», но почему-то осталось
ненапечатанным, равно как и доклад о древнеисторичееком значении Аму-
Дарьинской долины, прочитанный в общем собрании 4 мая 1883 г.8
Минаев, конечно, систематически знакомил членов Географического
общества и со своими собственными путешествиями. В Отделении
этнографии 7 апреля 1878 г. он читает статью о северной и северо-западной
границе Индии,9 связанную с его вторым путешествием; 8 октября 1886 гг
делает в общем собрании доклад о посещении Бирмы, из которой вернулся
в мае того же года.10
Широкая подготовка Минаева позволяла Обществу привлекать его
к участию по ©опросам, не всегда стоявшим близко к предмету его спе-
1 ИГО, XII, 1876, № 3, стр. 118—121 и 131, § 5.
2 ИГО, XIII, 1877, № 1, стр. 34—35, § 2.
3 Там же, № 2, стр. 53—54, § 10.
4 ИГО, XIV, 1878, № 1, стр. 16—20.
5 ИГО, XV, 1879, № 2, стр. 52, заседание Совета 6 ноября 1878 г.
6 Там же, № 6, стр. 105, заседание Совета 13 февраля 1879 г.
7 Там же, № 1, стр. 47, § 3.
8 ИГО, XIX, 1883, № 5, стр. 52.
9 ИГО, XIV, 1878, № 5, стр. 106, § 4.
10 ИГО, XXII, 1886, № 4, стр. 485.

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 40?
циальности. В 1877 г., в связи с присуждением ученых наград, он вместе
со своим учителем В. П. Васильевым давал отзыв о «Полном макьчжуро-
русском словаре И. И. Захарова»,1 в том же году разбирал
якутско-русский словарь П. Ф. Порядина; 2 в заседании Отделения 7 декабря 1881 г.
сообщал замечания на доклад Г. Н. Трусмана о финских древностях;3
в 1882 г. обсуждал результаты путешествия H. Н. Миклухо-Маклая.4
Его близкое знакомство с международным научным положением делало
его авторитетным членом таких комиссий, как о Международном
географическом конгрессе в Венеции в августе 1881 г.,5 в связи с чем Обществом
была разработана обстоятельная программа нашего участия.6 В 1888 г.
он работал в комиссии для составления и издания этнографических
программ,7 которые впоследствии сыграли такую важную роль в
деятельности Общества. Со средины 70-х годов он систематически привлекался
к участию в медальной комиссии,8 значение которой в стимулировании
географических исследований за весь этот период в жизни Общества было
очень велико.
Немало труда и времени поглощали у Минаева и чисто
организационные вопросы по Географическому обществу. Уже 11 января 1878 г. он
был избран на общем собрании членом Совета Общества 9 и пробыл в этой
должности, так как общее собрание продлевало его полномочия,10 вместо
обычных четырех лет, до 25 ноября 1882 г., когда его сменил В. П.
Васильев.11 За все это время, как видно по протоколам, он являлся столь же
систематическим участником заседаний Совета,12 как общего собрания и
Отделения этнографии. В этот период, как ои позже, ему неоднократно по
поручению Совета приходилось производить очередную ревизию кассы 1а
1 Отчет Географического общества за 1877 г. Приложение I, 1. Об ученых
наградах.
2 ИГО, XIII, 1877, № 4, стр. 102, § 6, заседание Отделения этнографии 22 апреля
1877 г.
3 ИГО, XXI, 1885, № 2, стр. 160.
4 П. П. Семенов. История полувековой деятельности императорского Русского
географического общества, ч. II. СПб., 1896, стр. 941.
5 ИГО, XVII, 1881, № 5, стр. 103, 108. Заседание Отделения этнографии
15 октября 1880 г.
6 Там же, стр. 131—139. Журнал заседания Комиссии 10 декабря 1880 г.
7 ИГО, XXIV, 1888, № 5, стр. 535. Заседание Отделения этнографии 2 мая 1888г.
8 См., например: ИГО, XIV, 1878, № 1, стр. 16; XV, 1879, № 2, стр. 68; XXI,
1885, № 1, стр. 156; XXIII, 1887, № 4, стр. 770.
9 ИГО, XIV, 1878, № 1, стр. 51.
10 ИГО, XVIII, 1882, № 5, стр. 95, заседание Совета 18 ноября 1881 г.
11 Там же, № 5, стр. 100.
12 См., например: ИГО, XIV, 1878, № 5, стр. 70, 114; XV, 1879, № 1, стр. 1; № 2.
стр. 49; № 3, стр. 71, 87; № 6, стр. 105. 119, 131, 147; XVI, 1880, № 1, стр. 1; XVII,
1881, № 5, стр. 40, 105, 116; XVIII, 1882, № 1, стр. 1, 10; № 2, стр. 17; № 5,
стр. 84,90,96, 115.
13 См., например: ИГО, XV, 1879, № 1, стр. 2; XVIII, 1882, № 3, стр. 57; № 5,
стр. 82, 125; XIX, 1883, № 5, стр. 31; XX, 1884, № 3, стр. 335.

410
Русские и зарубежные востоковеды
и часто выступать делегатом Общества, между прочим <в депутации на
50-летнем юбилее президента Московского общества любителей
естествознания Г. Е. Щуровского в 1878 г.1 Неоднократно он представлял к
избранию в члены Общества тех или 'иных лиц из иностранцев, например
Р. Каррингтона (в 1878 г.),2 из русских — Н. И. Веселовского (в 1879 г.)3
и многих других.4
В 1883 г. 30 ноября И. П. Минаев был утвержден в Совете
пожизненным членом (он сделал единовременный взнос 100 рублей),5 а 11 января
1889 г. вторично избран членом Совета.6 Опять в течение пода его имя
фигурирует почти на всех заседаниях Совета,7 хотя это был последний
год его жизни, когда болезнь часто затрудняла не только передвижение
ученого, но и дыхание. Он был даже на заседании 11 декабря, а через
пять дней после того совсем больным уехал за границу.
Его последним докладом ib Отделении этнографии оказалось сообщение
3 марта 1889 г. «О новосочиненной общелингвистической азбуке»8 —
известном академическом проекте унификаций транскрипции, который был
составлен академиками В. П. Васильевым, К. Г. Залеманом и В. В. Рад-
ловым. В этом сообщении Минаев дал волю острой иронии, не пощадив
и своего учителя В. П. Васильева, хотя он, по-видимому, не принимал
непосредственного участия в составлении; не пощадил он в вводной части
и своего младшего друга В. Р. Розена, который был тогда председателем
Восточного отделения Археологического общества, где Минаев делал
доклад на ту же тему, оставшийся ненапечатанным. Последнее начинание
Отделения, в обсуждении которого Минаев мог принять по обычаю живое участие
в конце 1889 г., было связано с вопросом об издании «Живой старины».9
Роль его в этом деле нашла отражение в посвященной ему программной
статье В. И. Ламанского, о чем я говорил вначале.10 16 декабря того же
1 ИГО, XV, 1879, № 1, стр. 6, заседание Совета общества 7 октября 1878 г.
2 Там же, № 3, стр. 75, заседание Совета 8 декабря 1878 г.
3 Там же, № 6, стр. 122, заседание Совета 7 марта 1879 г.
4 См., например: ИГО, XV, 1879, № 6, стр. 135; XVIII, 1882, № 2, стр. 23;
XIX, 1883, № 5, стр. 34.
5 ИГО, XX, 1884, № 1, стр. 94.
6 ИГО, XXV, 1889, № 3, стр. 10 (предложение Совета 28 ноября 1888 г. и
доклад на Общем собрании 7 декабря 1888 г. см.: ИГО, XXIV, 1888, № 5, стр. 576
и 582).
7 См., например: ИГО, XXV, 1889, № 3, стр. 17, 36; № 4, стр. 58, 94; № 7,
стр. 122, 145.
8 ИГО, XXV, 1889, № 3, стр. 46. Сообщение напечатано: там же, № 4,
стр. 333—338.
9 ИГО, XXV, 1889, № 7, стр. 152—154 (об издании записки в заседании
Отделения этнографии 19 декабря 1889 г.); XXVI, 1890, № 5, стр. 12 (о том же в Совете
22 января 1890 г.).
10 Программа докладывалась в заседании Отделения этнографии 8 мая 1890 г.
(ИГО, XXVI, 1890, № 5, стр. 79), причем был специально упомянут Минаев
(стр. 81).

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 411
года он уехал лечиться во Францию и вернулся в Россию толыко, чтобы
умереть. В общем собрании 3 октября его помянул вице-председатель
П. П. Семенов.1 Преемником его как члена Совета Общества в заседании
19 ноября 1890 г. был утвержден Н. И. Веселовский.2
Вся разносторонняя и энергичная деятельность И. П. Минаева в очень
разнообразных областях уже со средины 80-х годов стала подрываться
упорно развивавшейся болезнью — туберкулезом. Корни его были
заложены, вероятно, в некоторой наследственности: совсем молодой умерла от
туберкулеза в 1869 г. его любимая, старшая на год сестра. От той же
болезни умер один из двоюродных братьев, товарищ Минаева по гимназии
С. П. Николаев. Неоднократно предпринимавшиеся поездки на юг
Франции, лечение у знаменитого С. П. Боткина и его ассистента Е. А. Головина
только временно приостанавливали развитие болезни. С осени 1886 г.
положение становилось угрожающим. С большим трудом Минаев дотянул
до 1889 г., когда исполнялось 25-летие его службы. Предполагая выйти
окончательно в отставку и поселиться в более теплом климате, на юге, он
успел даже ликвидировать свою квартиру в Петербурге, но последняя
поездка для лечения во Францию оказалась неудачной: к концу мая он,
по настоянию врачей, вернулся в Петербург в сопровождении своего
младшего ученика Ф. И. Щербатского, с которым провел два последних месяца.
По настоянию доктора Головина И. П. Минаев был помещен в
Александровскую больницу на Васильевском Острове, где и умер 1 (13) июня
1890 г.; похоронен он был на Новодевичьем кладбище.
Женат И. П. Минаев никогда не был. В семейных традициях
сохранился рассказ о его единственном увлечении, которое наложило отпечаток
на всю жизнь. В 1858 г., только что поступившим в университет
студентом, он с матерью и сестрой впервые приехал в Петербург, и здесь в семье
мужа своей сестры П. А. Шнейдер он встретил девушку, к которой у него
возникла глубокая привязанность. О браке с начинающим студентом
в те времена нельзя было и думать. Девушка вскоре вышла замуж, но
Минаев навсегда остался верен своей первой привязанности. На страницах
его дневников, которые он вел, хотя и не всегда регулярно, начиная
с 1861 г., ее образ появляется часто — и тогда, когда Минаев любовался
Рейнским водопадом и когда он странствовал по берегам Ганга. Может
быть, эта привязанность была немимолетной с обеих сторон. Об этом
приходится думать потому, что особа, о которой идет речь, была одной из
последних, навестивших его в больнице накануне кончины.
С 1879 г. с ним жили племянницы А. П. и В. П. Шнейдер, рано
осиротевшие дочери его любимой сестры. Им наука обязана бережным
сохранением его рукописного наследия и большими материалами для его
биографии, которые находятся в архиве Института востоковедения АН
СССР и в архиве Географического общества. Эти десять лет Минаев жил
1 ИГО, XXVI, 1890, № 5, стр. 86.
2 Там же, стр. 105.

412
Русские и зарубежные востоковеды
на 4-м этаже дома № 56 по Галерной (ныне Красной) улице с окнами,
выходившими в сад дома графа Бобринского, где впоследствии помещался1
Географический музей.
Его обычное окружение за эти годы составляла все та же среда
прогрессивных университетских деятелей, к которой он примкнул еще во
время московских поездок. Старшим в этом тесном кружке был В. П.
Васильев, оказывающий свою поддержку в первых шагах И. П. Минаева и
в Университете, и в Географическом обществе. Близкая дружба связывала
его с Александром Николаевичем Веселовским (1838—1906) ; о ней
говорят й полные разнообразного содержания письма Минаева, сохранившиеся
в архиве Института литературы, -и трогательные обращения «Минаша» или
или «мой милый Будда», с которыми адресовался к своему другу Весе-
лов'ский, и очень ценная статья, которой отозвался он на появление «Ка-
маонских сказок» Минаева.1 С семьей Л. Н. Майкова, впоследствии вице-
президента Академии наук, исследователя русской литературы, он был
близок еще и потому, что на его попечение И. П. Минаев оставлял во время
частых отъездов своих племянниц. Майков присутствовал и при его
смерти. Высоко ставил Минаев слависта В. И. Ламанского (1833—1914),
председателя Этнографического отделения, считая его выдающимся и
оригинальным ученым. Быть может, под его влиянием Минаев с 7 января
1873 г. стал членом Славянского комитета, впоследствии
преобразованного в Славянское общество. Из университетских товарищей-сверстников
он был очень дружен с историком средних веков — византинистом
В. Г. Васильевским (1838—1889), еще с тех пор, когда они одновременно
слушали лекции в Берлинском университете. Младшим в этом кружке был
арабист В. Р. Розен (1849—1908); в средине 80-х годов он стал
председателем Восточного отделения Археологического общества и создал его
орган — «Записки». Он сумел привлечь к участию в том и другом
Минаева, который был избран действительным членом Общества еще 29
октября 1882 г. в одном заседании с арабистом В. Ф. Гиргасом.2 С первого
же тома «Записок» стали появляться статьи и рецензии Минаева.3 В
переписке его с Розеном4 часто речь идет о различных темах, связанных
с печатанием. По его инициативе в Отделении 29 сентября 1888 г. был
возбужден вопрос об издании путешествий и расспросных сведений о Сред-
1 А. Веселовский. Индейские сказки и легенды, собранные в Камаоне в 1875 г..
И. П. Минаевым. Вестник Европы, 1877, № 2, стр. 222—295. Статья перепечатана
в «Собр. соч.» А. Н. Веселовского (XVI, М.—Л., 1938, стр. 137—148) с комментариями:
Б. А. Ларина, стр. 304—308.
2 Н. И. Веселовский. История императорского Русского археологического
общества. СПб., 1900, стр. 434, 437.
3 Перечень их см. в указателе к первым десяти томам: ЗВО, X, 1897, особенно-
стр. 238—243.
4 Частично сохранилась в архиве Института востоковедения. [В настоящее время
в Архиве АН .СССР. — Ред.]. См.: ДАН, В, 1929, стр. 233; отдельные письма Розена
имеются в фонде Минаева, см. там же.

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 413
ней и Восточной Азии .и Китае, для чего выбрана Комиссия, в которую
вошли, кроме инициатора, еще Д. Ф. Кобеко, Н. И. Веселовский и В. Г. Ти-
зенгаузен.1 По-видимому, в связи с болезнью Минаева его предложение
не было осуществлено. Одно время он был членом Совета Общества от
Восточного отделения.2 И здесь, как и в Географическом обществе, его
сменил Н. И. Веселовский.3 Конечно, по своему обыкновению в письмах,
а иногда и в печати И. П. Минаев не мог удержаться, чтобы не подтрунить
над немецким происхождением Розена4 и его стремлением сглаживать
слишком резкие выступления Минаева против некоторых академических
кругов,5 но всецело признавал его организаторские дарования, и ирония
не нарушала дружеского характера переписки, продолжавшейся до
последних лет жизни Минаева. По-видимому, на их отношения не повлиял даже
некоторый инцидент с рефератом Минаева в заседании Восточного
отделения 11 ноября 1888 г.: «Недоумения по поводу составленной гг.
академиками В. П. Васильевым, В. В. Радловым и К. Г. Залеманом
общелингвистической азбуки на основании русских букв».6 Он не был напечатан Ро-
зеном в «Записках», над чем Минаев иронизировал в своем упомянутом
уже последнем сообщении в Географическом обществе. Вскоре после этого
Розен совместно с Васильевским посвятил Минаеву некролог,
отражавший их неизменные теплые чувства к рано отошедшему товарищу.7
Ближайшие ученики Минаева вербовались не столько из лингвистов,
которым он читал курс общего языкознания и сравнительной грамматики
индоевропейских языков, сколько из филологов и востоковедов, которых
привлекали различные области индианистики; но ним он вел углубленные
занятия, не ограничивая их обязательным курсом санскрита. Помимо
курсов, повторяющихся ежегодно, время от времени он посвящал отдельные
циклы разнообразным темам, среди которых фигурировали
древнеиндийская литература, арийская мифология, религия древней Индии, шаманизм
и т. д. Специалисты-лингвисты впоследствии не всегда признавали его
языковедом в узком смысле слова, даже в его чисто лингвистических,
казалось бы, работах. Таков был отзыв его преемника по Кафедре
сравнительного языкознания на Филологическом факультете С. К. Булича.8
1 ЗВО, III, 1889, стр. VIII, Протоколы Восточного отделения.
2 ЗВО, I, 1886, стр. II, Протоколы Восточного отделения (об избрании 8 апреля
1885 г.).
3 ЗВО, 1890, стр. VI, Протоколы Восточного отделения (об избрании 21 декабря
1889 г.).
4 Письмо от 20 июня 1886 г. он начинает так: «Немцы — нация не просвещенная,
но аккуратная и изобретательная, обыкновенно очень не снисходительная к людям не
-аккуратным, а потому я пишу Вам, любезный Барон».
5 См., например, начало его упомянутой статьи в ИГО, XXV, 1889, № 4, стр. 333.
6 ЗВО, III, 1889, стр. IX; ср. стр. VII, Протоколы Восточного отделения.
7 Новое время, 1890, № 5122, 4 (16) июня; перепечатано: ЖМНП, 270, июль
1890 г., отд. IV, стр. 36—40.
8 Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского
Санкт-Петербургского университета, II, СПб., 1888, стр. 54.

414
Русские и зарубежные востоковеды
Может быть, в нем несколько отразилось раздражение от иронии, с которой
по семейным воспоминаниям Минаев отнесся к словам Булича при первой
встрече с мим в 1885 г. о принадлежности его к «казанской школе». Для
рядовых студентов-филологов его обязательный курс языкознания и
сравнительной грамматики казался часто скучноватым. По-видимому, и сам
Минаев не чувствовал особого влечения ни к этим сюжетам, ни к такой
аудитории.
Совершенно другие отзывы сохранили нам его ученики по
специальности, среди которых наиболее известны младшие: С. Ф. Ольденбург
(занимавшийся у него с 1881 г.), Ф. И. Щербатской (с 1884 г.) и Д. Н. Куд-
рявский (с 1885 г.).1 С индианистами он вел занятия до последних лет,
всегда охотно уделяя им дополнительные вечера у себя на дому. Оставаясь
и в отношениях с учениками на вид холодноватым, часто
иронически-насмешливым, он всегда проявлял к ним трогательную заботливость,
распространяя ее на все детали их будущей судьбы. Красноречиво говорят об
этом, например, те места из его- писем Розену в последние годы жизни из
Парижа, в которых он поручает его попечению С. Ф. Ольденбурга, едва
начинавшего тогда свою научную деятельность и преподавательскую работу
в университете.2 Ученики хорошо чувствовали его отношение и всегда
вспоминали домашние занятия, прерываемые изредка «немного насмешливыми,
ироническими замечаниями покойного, за которыми скрывалось столько
искренней доброты и любви».3
И личные воспоминания, и его печатные выступления сохранили немало
черт, характеризующих его иронию и острый язык, которые вызывали
иногда неприязненное отношение. В частности, такое настроение создалось
около его фигуры в Академии наук и, будучи общепризнанной величиной
в Западной Европе, он не был даже членом-корреспондентом нашей
Академии. Быть может, в противовес ему в конце 70-х годов и была
выдвинута кандидатура начинающего ученого Л. Шредера, которая не встретила
сочувствия даже в среде Академии и вызвала нашумевшую статью
1 О последнем см. краткую автобиографию в «Биографическом словаре профессоров
Юрьевского университета» под ред. проф. Левицкого (II, 1903, стр. 587—588).
2 В письме от 20 марта 1887 г. он пишет: «Жалко очень, что судьба Ольденбурга
до сих пор еще не устроилась. А как бы хорошо было поместить его в Музей. Он
книжник по призванию и занимается библиотечным делом с любовью». В письме от 30 января
1890 г. он пишет: «Побуждайте Ольденбурга покончить скорее с диссертацией. Я ему
об этом писал. Он собирается в Лондон; это хорошо, но с диссертацией нужно
покончить в этом году». Через несколько дней, в письме от 3 февраля, он возвращается
к тому же: «Я очень рад буду повидаться с Ольденбургом. Меня сильно беспокоит его
диссертация. Ему необходимо легализировать свое положение в Университете. Если со
мной что случится, две кафедры санскритского языка останутся вакантными и M—во ему
может посадить на шею кого-нибудь со стороны. Ольденбургу, как идеалисту, конечно,
нечего приводить эти резоны, он не захочет их принимать в расчет. У него есть почти
готовая работа об одном сборнике сказок; как магистерская диссертация она была бы
принята самыми строгими судьями. Пожалуйста, поговорите с ним об этом, но от себя»
3 С. Ф. Ольденбург. От редактора. Живая старина, I, 1890, стр. III.

И. П. Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе 415
В. И. Ламанского «Еще племянник и санскритолог».1 Старания лиц, хо«
рошо знавших его, как Розен, не могли преодолеть этого настроения даже
в начале 80-х годов.2 Конечно, правы были они, а не недоброжелатели, и
вскоре после смерти Минаева один из его близких учеников подвел
справедливый итог, когда писал: «Покойному не раз ставилась в упрек
крайняя резкость отзывав, как в печати, так и в разговоре; если даже и
признать такую резкость, то можно смело оказать, что она всегда была
прямой и открытой и почти всегда находила себе полное оправдание в том, на
что была направлена; для всякого, кто действительно близко знал
покойного, известно, сколько глубокой и искренней любви скрывалось за его
несколько холодной и насмешливой наружностью».3
Что это было так, что в такой иронии и временами саркастической
шутке Минаев находил известную разрядку тяжелого настроения,
вызванного и личными переживаниями и неумолимо снедавшей болезнью, что это
было для него -своего рода катарсисом, видно хотя бы потому, что эта
ирония направлялась не только на других, но в такой же мере и на самого
себя. За четыре месяца до смерти, пользуясь кратковременной передышкой
от приступов болезни, он писал 30 января из Парижа Розену: «Я только
что оправился от серьезной болезни. Начинал было подумывать о том, как
вы в одном из январских заседаний Общества почтите мою память общим
вставанием и при этом горлан Гильом 4 станет плеваться на соседей,
конечно, поминая меня лихом. Пока эти почести нужно отложить на
некоторое время... Прощайте, не пишу до свидания, потому что будет ли оно».5
Писать так о себе и других в сознании быстро надвигающегося конца
мог человек только с очень сильным характером, с большими устоями в
самом себе. Тот же ученик был прав, когда говорил осенью в том же году:
«Жизнь его была чистая и ясная, — жизнь глубоко честного, выдающегося
научного деятеля».6 Теперь перспектива в полвека отчетливо подтверждает
нам, что это был крупный ученый, крупный деятель Географического
общества, вообще крупная фигура нашего прошлого. Почтим же его память
вставанием.
1 Новое время, № 1140, от 3(15) мая 1873 г. В «Новом энциклопедическом
словаре Брокгауза и Ефрона» (XXIII, стр. 949) по ошибке дана неправильная ссылка (1878,
№ 907); в этом номере помещена другая статья под другим заглавием.
2 Следы этого сохранились в одной записке В. Р. Розена, подготовленной мною
к печати по рукописи в Архиве АН СССР.
3 С. Ф. Ольденбург. От редактора. Живая старина, I, 1890, стр. XII.
4 Вероятно, имеется в виду академик В. В. Радлов.
5 Архив Института востоковедения, ф. 39, № 116.
6 Живая старина, I, 1890, стр. XI.

>y^^y^^
П. К. КОКОВЦОВ В ИСТОРИИ РУССКОГО ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
(1861 — 1942)
1 января 1942 г. в Ленинграде скончался Павел Константинович
Коковцов, старейший по избранию член Академии наук СССР, старейший
представитель славного поколения учеников Виктора Романовича Розена,
которое яркими именами Ольденбурга, Марра, Бартольда вписало
блестящую страницу в историю нашей науки.
В своей области — области семитологии, мало известной и мало
популярной в широких кругах, — о« более полвека являлся у нас достойным и
единственным представителем всех ее отраслей. Будучи по ближайшей
специальности— гебраистике — учеником Д. А. Хвольсона, нашего первого
университетского гебраиста, он раздвинул круг своих интересов до полного
охвата всех семитологических дисциплин. Начав печатные работы в 1885 г.
с наименее обследованной области эфиопской (абиссинской) письменности,
он постепенно создал серию капитальных трудов не только в сфере
еврейской и еврейско-арабской филологии, но и в разнообразных отраслях
арамейской эпиграфики и письменности не менее, чем сирийской
литературы. Мало того, П. К. Коковцов всегда был на высоте последних
открытий в области ассириологии и, хотя сам не работал в ней специально, но
сумел внушить интерес ряду своих учеников, пользующихся почетной
известностью. Пристальное внимание ,к сложным судьбам памятников
древней еврейской литературы позволило ему по-новому осветить различные
периоды в истории нашей родины — и хазарского периода, и эпохи
Московской Руси. История и археология были близки ему не менее, чем язык,
литература и философия.
Поле своей деятельности П. К. Коковцов не ограничил теоретической
наукой, а почти полвека, с начала 1894 г., посвятил университетскому
преподаванию. Из его школы вышли представители разнообразных
специальностей, но каждый мог углубиться только в одну из многочисленных
областей, которые он с исчерпывающей полнотой и недоступной для других
легкостью объединял в своем преподавании. Среди его учеников оказались и
гебраисты, и арабисты, и сирологи, и ассириологи, вышли и лингвисты, и
литературоведы, и историки, но не нашлось никого, кто мог бы подражать
широте его научного охвата, которая позволяла ему с достоинством вести
преподавание и на восточном и на историко-филологическом факультетах.
В заботе о полноте преподавания и расширении научных сведений среди

П. К. Коковцов (1861-1942).

П. К. Коковцов в истории русского востоковедения
417
специалистов он создал ряд пособий и в виде общего обзора семитских
языков, и в виде капитального свода истории сирийской литературы.
П. К. Коковцов стоял близко и ко всем другим научным учреждениям
Петербурга—Ленинграда. Государственная публичная библиотека обязана
ему не только рядом выдающихся открытий, но и приведением в порядок,
разбором и описанием колоссальных собраний Фирковича. Памятникам
Государственного Эрмитажа он посвятил целый ряд работ, а знаменитый
Пальмирский тариф, занимающий исключительное в мировом масштабе
место, был приобретен по его инициативе. Его неустанная деятельность
в обществах Археологическом и Палестинском оставила видный след и
в их истории вообще, и в изданиях.
Будучи типичным кабинетным ученым, П. К. Коковцов чувствовал себя
всегда и общественным деятелем. Многие из студентов бывшего
Факультета восточных языков могли поселиться в Петербурге и получить
специальное образование только благодаря его энергичному заступничеству.
История нашего общественного развития не должна забывать его полных
гражданского мужества слов на печальной памяти процессе Бейлиса
в 1913 г.
Широк был охват жизненного труда П. К. Коковцова, но только теперь
впервые мы получили право подвести ему некоторый итог. При жизни его
это было невозможно: он много раз высказывался против всяких устных
характеристик здравствующих ученых и как всегда прямо и сурово
запрещал это относительно себя близким к нему ученикам и младшим
товарищам. Мы должны были подчиниться, хотя иногда и во вред истории нашей
науки: так, мы до сих пор остаемся без полного списка его трудов. Поэтому
же только скромным домашним приветствием мы могли отметить 50-летие
его научной деятельности в 1935 г., 40-летие его преподавательской работы
в 1934 г., 35-летие со дня избрания в Академию наук в 1938 г. и 80-летие
со дня рождения в начале июля 1941 г. Теперь верный сотрудник истории
и нелицеприятный судья, имя которому смерть, как любил иногда
выражаться П. К., снял этот запрет, и он сам, вероятно, не возражал бы
против попыток осветить его деятельность. Об этом говорят многие
составленные им очерки научной работы его учителей и старших представителей
родственной специальности.
Сделать это нужно теперь, в особенности нашей Академии, с которой
П. К. Коковцов был по преимуществу тесно связан; между тем, обстоятельства
его жизни с 30-х годов сложились так, что многие из Академии никогда
его не видели, даже востоковеды часто не подозревали о его большой
преподавательской, ничем не нормируемой, работе на дому; его младшие
ученики, сами уже профессора и доктора, продолжали у него бывать регулярно,
и в эти же годы он нашел еще силы и возможность подготовить такого
солидного халдоведа и ассириолога, как тбилисский семитолог Г. В. Церетели.
Страна должна знать своих ученых, а молодые ученые должны знать
своих учителей и тех, кто представляет эпоху в их науке, они должны знать
27 И. Ю. Крачковский, т. V

418
Русские и зарубежные востоковеды
/их и для поучения и для ободрения в трудные минуты, которых выпало
немало им на долю. Подвести общий итог надо теперь же, пока наши
суровые годы пощадили еще некоторых из его младших учеников. Воссоздать
его научный и личный облик в целом можно только их совместными
усилиями;1 мне бы хотелось лишь оттенить сбщие линии его семитологической
работы, осветив со своей точки зрения своеобразие его фигуры в истории
нашей семитологии, бедной крупными именами.
Фигура эта была действительно своеобразна. П. К. Коковцов не
принадлежал к числу тех крупных ученых, жизнь которых остается только
в их книгах. Он не был из тех людей, про которых говорится: «...ни
сказок про них не расскажут, ни песен о них не споют». Легенды стали
слагаться о нем еще при жизни и, как во всякой легенде, в них было зерно
истины.
П. К. часто любил называть себя «уником», разумея свою
специальность, совершенно неожиданную для той среды, откуда вышел его
старинный род. Это прозвище, подхваченное в шутливом тоне некоторыми его
товарищами, имело, однако, глубокие основания: он был действительно
«уником» — первым и последним у нас семитологом энциклопедического
охвата, чувствовавшим себя хозяином во всех пяти разветвлениях этой
дисциплины—не только основных (гебраистики, сирологии, арабистики),
«о и менее популярных (абиссиноведения и ассириологии, или шумерове-
дения). Что он оказался последним, это еще не удивительно и не только
в связи с широтой личного научного таланта. Шестьдесят лет наука росла
на его глазах, и он как современник мог следить за ее постепенным ростом,
все время удерживая его в поле своего зрения. Теперь, с дифференциацией
отдельных областей, ученый, начинающий свою работу в наши дни, уже не
в состоянии охватить весь накопленный материал по всем областям и
должен ограничиваться все более и более узкой специальностью. Но каким
образом получилось, что П. К. Коковцов был и первым нашим
семитологом-энциклопедистом, это могут объяснить только судьбы нашего
востоковедения, сложившиеся иначе, чем на Западе.
Если арабистика, а отчасти иранистика, стала у нас на твердую почву
уже со времен Френа в 20-х годах прошлого столетия, а первый
московский ориенталист Болдырев создал для них тогда же пособия, служившие
больше полувека, то семитология таких корней пустить не могла.
На Западе кадры семитологов, начиная еще с XVII в., когда впервые
стало складываться научное востоковедение, пополнялись главным образом
1 Начало этому положила Нч В. Пигулевская (статьей «Павел Константинович
Коковцов») в «Вестнике Академии наук СССР» (1942, № 4, стр. 103—107), сообщив
основные данные его жизни с характеристикой главнейших работ. Я имею, таким
образом, возможность не повторять указанных там сведений. [Впоследствии эта статья
Н. В. Пигулевской была дополнена ею и напечатана в «Вестнике Ленинградского
университета», 1947, № 5, стр. 106—118, под названием «Академик Павел Константинович
Коковцов и его школа». — Ред.].

П. К. Коковцов в истории русского востоковедения
419
из двух источников. Еврейская среда в части, проникнутой национальным;
чувством, нередко от гебраистики переходила и к другим областям
семитологии, игравшим для нее обыкновенно подсобную роль. Так было с
изучением носившего в ту пору название «халдейского» языка, так было и
с арабским; оба они привлечены для сравнительных целей впервые
еврейскими учеными. Позже к этим областям прибавилась ассириология,
меньшее значение в их глазах имел эфиопский язык, вообще абиссиноведение.
Вторым путем, по которому шел приток сил в семитологию, была дорога
через библейский экзегез и библейскую археологию, которые являлись
главной дисциплиной теологических факультетов, особенно укрепившихся
в Германии. Находясь в системе университетов, питомцы их очень часто
без труда переходили к другим семитологическим дисциплинам. Едва ли
не большинство арабистов и ассириологов на Западе начинало со школы
экзегеза.
Для нашей страны оба эгих источника как бы не существовали. У
евреев интерес к судьбам своей культуры, конечно, был развит глубоко, но
путь преподавания в высшей школе был для них закрыт, а в старину это
являлось почти единственной возможностью посвятить себя научной
работе. В результате, русские евреи, обыкновенно из Западного края,
ограничивались гебраистикой; кого влекли широкие области семитологии, те
чаще всего шли на Запад, где находили себе аудиторию и создавали
школу. Для примера можно вспомнить крупнейшего
семитолога-эпиграфиста нынешнего века М. Лидзбарского.
Второго источника—богословских факультетов в наших университетах
не было. Влияние юрьевского и гельсингфорсского ограничивалось их
собственной узкой средой. Суррогатом богословских факультетов еще
с XVIII в. оказались у нас духовные академии, в которых всегда
числились Кафедра еврейского языка и библейской археологии. Несмотря,
однако, на долголетнее существование, никакой базы для семитологии у нас
она не создала. Оторванная, в противоположность Западу, от других
факультетов, лишенная поддержки кафедр других восточных языков и
истории Древнего Востока, она, в сущности говоря, прозябала: для студентов
изучение еврейского языка являлось принудительным ассортиментом, от
которого надо было как можно скорей избавиться; для преподавателей,
обыкновенно назначаемых без учета их специальных интересов, Кафедра
служила только переходной ступенью дальнейшего продвижения.
Характерно, что за все время существования эта Кафедра в Академиях не
выдвинула не только ни одного крупного семитолога, но даже и гебраиста с
общепризнанным именем. Отдельные природные таланты, несомнено,
появлялись, но, не находя поддержки в соответствующей среде,, проходили
бесследно. Так случилось с крупнейшим гебраистом первой половины
XIX в. в Петербургской духовной академии Герасимом Павским, который
известен преимущественно трудами по русскому языку и впоследствии был
избран членом Академии наук именно по Отделению русского языка и
27*

420
Русские и зарубежные востоковеды
словесности (1858 г.); его гебраистические работы были встречены в
духовном ведомстве с большой подозрительностью. Не создавали школы
в духовных академиях и представители других специальностей, питомцы
этих кафедр, как знаток библейской археологии киевский профессор Олее-
ницкий или московский ассириолог Никольский, нашедший признание
в другой среде. Ярким показателем является, между прочим, тот факт, что
наиболее солидные пособия по изучению еврейского языка, бывшие в ходу
до последнего времени, составлены не в духовных академиях, а
университетским представителем другой специальности — санскритистом Коссови-
чем.
Только один раз, еще в XVIII в., были осознаны все ненормальности
этого положения и предприняты некоторые меры к реформе. В 1765 г., по
инициативе Екатерины II, или, вернее, ее советников, было отобрано
некоторое число наиболее способных семинаристов и отправлено за границу
в Оксфорд, Кембридж, Лейден, Геттинген для изучения восточных языков
и библейского экзегеза. Они занимались у светил того времени —
младшего Схультенса и Михаэлиса. Вообще, руководители были выбраны
удачно, и об учениках в большинстве сообщались очень хорошие отзывы,
но тем не менее эта мера никаких результатов не дала. Проект
богословского факультета, выработанный в 1773 г., осуществления не получил, а
вернувшиеся из-за границы молодые ученые были распределены по случайным
кафедрам, вплоть до математики.
При таком положении не приходится удивляться, что после открытия
в Петербургском университете Факультета восточных языков Д. А. Хволь-
сон, занявший Кафедру еврейского языка ценой неизбежного тогда отказа
от своей религии, оставался единственным преподавателем на ней с 1855 по
1894 г. Не удивительно и то, что ни еврейская национальная среда, ни
духовные академии не выдвинули у нас крупного семитолога-энциклопедиста
и единственным оказался П. К. Коковцов, действительно уникум в этом
смысле.
Быть может, когда-нибудь выяснится, как представитель такой редкой
специальности вышел из той среды, которая, казалось бы, ни в какой мере
к ней не располагала. Происходил он из старинного дворянского рода,
очень, правда, культурного, иногда причастного к печатной деятельности,
но представители непосредственно предшествовавших ему поколений были
в свое время видными инженерами путей сообщения с учеными трудами
по специальности, и едва ли они имели какое-нибудь понятие о
семитологии. Между тем, у П. К. целеустремленность с определенным центром
в гебраистике сложилась очень рано, еще в гимназические годы, когда он
уже приобрел некоторые познания в еврейском языке. С этой
самостоятельной целеустремленностью он пришел на Факультет восточных языков, и
колебаний для него уже тогда не было. Он поступил именно на Еврейско-
сирийско-арабский разряд, где студенты насчитывались единицами, а не
на сравнительно многолюдный Арабско-персидско-турецко-татарский, куда

Я. К. Коковцов в истории русского востоковедения
421
шла молодежь часто со смутным для нее самой влечением к странам
Ближнего Востока. П. К. прослушал, правда, полностью курсы и последнего
разряда, но он делал это все с той же целеустремленностью, как бы
окружая заранее основной центр своих знаний—семитологию — всякими
знаниями, которые могут со временем пригодиться. И действительно,
тюркологическая, например, подготовка оказалась ему очень полезной при
разборе сиро-тюркских надписей Семиречья, выгодно ютличив его работы от
трудов его учителя Д. А. Хвольсона. В университетские годы П. К.
занимался и санскритом, в чем его товарищем был С. Ф. Ольденбург. И опять
эти знания дали ему через много лет широкую базу при разборе теорий
Жозефа Галеви о происхождении индийской письменности, о приоритете
индийской или шумерской культуры.
Фактическими знаниями в своей прямой специальности П. К. за
студенческий период был более всего обязан непосредственному учителю
Д. А. Хвольсону; данная им характеристика Хвольсона говорит, как он
ценил научные заслуги последнего. Однако такая же характеристика
второго учителя В. Р. Розена показывает, что в смысле методов и общего
направления П. К., как и все представители того поколения, был связан
преимущественно с ним. Уже с начала 80-х годов Розен выдвигался на
руководящую роль в русском востоковедении, и П. К. быстро вошел в
основную группу его ближайших учеников. Едва ли не наиболее характерной
чертой их было большое разнообразие специальностей, но одинаково
высокая научная настроенность, отзывчивость и энтузиазм, питаемый живым
примером самого Розена, создавали осооенно полезную школу для всех.
В то время эта дружная группа слагалась в основном из несколько более
старшего представителя, любимого ученика Розена ираниста В. А.
Жуковского, почти ровесника П. К. индианиста С. Ф. Ольденбурга и кавказоведа
Н. Я. Марра и вскоре примкнувших к ним, немного более молодых —
тюрколога П. М. Мелиоранского, историка Востока В. В. Бартольда и
египтолога Б. А. Тураева. С последним П. К. соединяла особенно тесная
дружба, как и в других случаях иногда омрачавшаяся некоторыми
особенностями его болезненного характера. Мать Б. А. Тураева была
переводчицей редактированного впоследствии П. К. труда В. Райта по истории
сирийской литературы.1
Самостоятельная научная работа П. К. началась по старой традиции
семитологии с вопросов текстуально-экзегетического характера: студентом
он написал так называемое медальное сочинение на тему, предложенную
Д. А. Хвольсоном: «Халдейский перевод книги Притчей Соломоновых и
его отношение к сирийскому переводу той же книги, находящемуся в Пе-
шитте». Вопросы такого порядка продолжали интересовать П. К. и
впоследствии, но не они стали в центре его научного творчества. Уже
1 В. Райт. Краткий очерк истории сирийской литературы. Перевод с английского
К. А. Тураевой, под ред. и с дополн. проф. П. К. Коковцова. СПб., 1902.

422
Русские и зарубежные востоковеды
в следующем 1885 г. он обнаружил свою энциклопедическую подготовку
по семитологии небольшой статьей об эфиопских и сирийских рукописях,
недавно приобретенных Публичной библиотекой в коллекции известного
Порфирия Успенского.1 Здесь П. К. мог показать, что и в менее
популярных областях является полным хозяином.
К абиссиноведению вообще он особых симпатий не чувствовал, находя,
что для семитолога эта область «второстепенная», несмотря на то, что
в Германии слушал лекции крупнейшего абиссиноведа того времени
А. Дильмана. Со свойственной ему резкостью он неоднократно укорял
Б. А. Тураева за то, что тот «отнимает» свое время от египтологии, тратя
его на эфиопский язык по непонятной любви к нему. Раз он очень сильно
огорчил Тураева, попросив в ответ на принесенные оттиски статей из этой
области больше их не дарить, потому что он все равно читать не будет. Как
бы то ни было, после своей первой печатной статьи вторично к эфиопскому
языку П. К. обратился только тогда, когда ему уже в начале века пришлось
выступить оппонентом на докторской диссертации Б. А. Тураева об агиоло-
гических источниках для истории Эфиопии. В своей обширной, строгой
рецензии, опубликованной значительно позже (1907),2 он дал детальный
разбор издания и перевода текста. Вывод был, конечно, справедлив: Б. А. Ту-
раев не являлся лингвистом, и под углубленным анализом П. К. ряд
принятых им чтений и толкований оказался не выдерживающим критики.
Однако, как часто бывало у П. К. Коковцова, стремление к summum jus
превратилось в summa injuria, и суровый тон рецензии оставил в тени
выдающиеся заслуги нашего крупнейшего абиссиноведа.
В противоположность эфиопистике, сирология после первой статьи
осталась навсегда одной из любимейших областей П. К.; расширив ее на всю
многообразную сферу арамейской филологии, он посвятил свое внимание
в одинаковой мере эпиграфике, экзегезу, литературе. Все категории
проходят в его работах, начиная со знаменитого Пальмирского таможенного
тарифа 137 г. н. э., украшающего наш Эрмитаж: и другие пальмирские и нй-
рабские надписи, арамейские папирусы, иерусалимский Талмуд,
сиро-палестинские фрагменты, памятники сиро-тюркской эпиграфики Средней Азии.3
1 Краткий обзор собрания рукописей, принадлежавшего преосв. епископу Порфирию,
а ныне хранящегося в имп. Публичной библиотеке. СПб., 1885. П. К. Коковцову
принадлежат разделы: д) Сирийские рукописи и е) Эфиопские рукописи.
2 П. К[о к о в ц о в]. Рец.: Б. Тураев. Исследования в области агиологических
источников истории Эфиопии. ЗВО, XVII, 1907, стр. 51—73.
3 См. следующие работы П. К. Коковцова: Открытый в Пальмире князем Абамелек-
Лазаревым камень с таможенным тарифом 137 г. по Р. X. и необходимость приобретения
его для России. СПб., 1900; Новые арамейские надписи из Пальмиры. София, 1903;
К пальмирской археологии и эпиграфике. Ссфия, 1908; Имена жрецсв в нйрабских
надписях. ЗВО, XIII, 1901, стр. 093—097; Древнеарамейские надписи из Нйраба. ЗВО,
XII, 1900, стр. 145—178; Арамейский папирус Имп. Страсбургской библиотеки. ЗВО,
XVI, 1906, стр. XXII—XXVII; О новых арамейских надписях, найденных в Пальмире.
Там же, стр. VIII—X; Еще один рукописный фрагмент Иерусалимского Талмуда. ЗВО,

П. К. Коковцов в истории русского востоковедения
423
В области литературы исключительной заслугой П. К. является переработка
«Очерка истории сирийской литературы» английского семитолога В. Райта.
Не говоря уже о том, что эта работа остается единственным до сих пор на
русском языке полным обзором материала, благодаря дополнениям
редактора она во многом превзошла английский оригинал и в значительной мере
вытеснила его и на Западе. В практике наших востоковедных пособий
известен еще только один аналогичный случай: перевод В. В. Бартольдом
«Мусульманских династий» Лэн Пуля. И он в серьезных научных кругах
Запада пользуется большим авторитетом, чем английский оригинал.
Тонкое знание П. К. Коковцовым сирийского языка вызвало
привлечение его к своеобразной работе, несколько напоминающей Никоновскую
реформу по исправлению церковных книг. Когда урмийские сирийцы вошли
в связь с Россией в конце прошлого и начале нынешнего века, возникла
необходимость произвести установление текста принятых у них в
употреблении книг. Эта трудная и тонкая работа своеобразной текстуальной критики
требовала большого такта и была в значительной мере выполнена П. К.
Только немногие знали, сколько труда он вложил в это дело и с какой
научной акрибией относился и к этой работе.
Уже первая печатная статья П. К. показала, что он близко стоит к
рукописному отделению Публичной библиотеки. Еще в студенческие годы он
был увлечен разбором знаменитого собрания Фирковича в его двух
коллекциях и, можно сказать, до конца дней продолжал над ним работать.
Оно и определило одну из основных линий его научной деятельности:
издание и исследование памятников еврейско-арабской письменности,
главным образом за цветущий испанский период. С истинно бенедиктинской
настойчивостью, в течение ряда лет подбирая и классифицируя иногда
разрозненные листки оставленного в хаотическом виде собрания, он
обнаружил в нем исключительных уников самого разнообразного содержания.
Сосредоточив свое внимание преимущественно на грамматической и
антологической литературе, он с той же настойчивостью стал подготовлять
публикации главнейших обнаруженных им трудов. Два больших тома были
вылущены им в свет * наряду со значительным количеством отдельных статей;
два или три тома подготовлены к печати и оставлены в таком состоянии,
что, вероятно, их можно будет издать уже без автора. Только видевший
рукописное наследие П. К. Коковцова оценит в полной мере, каким
материалом он орудовал; в области еврейско-арабской литературы он был,
несомненно, одним из первых специалистов.
XI, 1899, стр. 125—205; К сиро-турецкой эпиграфике Семиречья. ИАН, серия VI, т. III,
.1909, стр. 773—796 и др.
1 П. К. Коковцов. «Книга сравнения еврейского языка с арабским» Абу-Ибра-
тима (Исаака) Ибн Барана, испанского еврея конца XI и начала XII века. СПб., 1893;
Новые материалы для характеристики Иехуды Хайюджа, Самуила Нагйда и некоторых
других представителей еврейской филологической науки в X, XI и XII веках. Собрал,
исследовал и издал П. Коковцов. Пгр., 1916.

424
Русские и зарубежные востоковеды
Косвенно она же направила его внимание и на некоторые источники для
истории культуры нашего отечества. Ему удалось открыть оригинал
«Логики Авиасафа»,1 литературного памятника, популярного в Московской
Руси, связываемого обыкновенно со средой так называемых «жидовствую-
щих». С другой стороны, шедшие из Испании еврейские и еврейско-араб-
ские источники, которые касаются хазар, интересовали его глубоко,
и еще в 1913 г. он обратил внимание на один новый документ из
этой области.2 Работая и здесь систематически, он решил подготовить
прочную базу для всех интересующихся этими вопросами и опубликовать
критическое издание и перевод известной еврейско-хазарской переписки X в.3
Как всегда, и этот труд готовился медленно и тщательно, ради него
специально П. К. съездил в Англию. Он выпустил книгу — свое последнее
большое произведение — только в 1932 г. В основном он склоняется к
признанию подлинности большинства документов, связанных с этой перепиской,,
ко едва ли вопрос будет и теперь решен окончательно. Пример
бельгийского византиниста Анри Грегуара, выступившего с большой статьей по
этому поводу, показывает, что по-прежнему возможны и крайние мнения.
Несомненно одно, что издание П. К. Коковцова дало в руки всем желающим
весь объединенный в одном месте материал в безукоризненно авторитетном
тексте и переводе. Комментарию его несколько повредила своеобразная,,
иногда оригинально проявлявшаяся принципиальность П. К.: он всегда
старался исходить только из первоисточника, полагая его во главу угла
своего исследования, а к литературе о нем обращался уже впоследствии,,
когда своя точка зрения была выработана. В данном случае ему казалось,,
что на работах, касающихся еврейско-хазарской переписки, особенно с
начала XX в., отразилась предвзятая теория о подлинности или подделке
тех или иных документов. В связи с этим он принципиально решил не
считаться с целым рядом трудов как русских, так и иностранных. Однако«
теперь писать об этих сюжетах без учета хотя бы, например, статей
В. В. Бартольда в «Энциклопедии ислама» совершенно невозможно. Так,,
доведенная до логического конца принципиальность послужила во вред.
Широкий охват гебраистики в работах П. К. Коковцова предстанет еще
более отчетливо, если не упускать из виду его университетских курсов: они
далеко не всегда находили отражение в печати, но всегда подготовлялись
систематически и подробно, очень часто полностью в письменном виде.
Хотелось бы надеяться, что и в этой области некоторые сохранившиеся
материалы увидят свет.
Если гебраистика и сирология являются двумя наиболее широкими
течениями научной жизни П. К., то он с полной легкостью держал в круге
1 П. К. Коковцов. К вопросу о логике Авиасафа. ЖМНП, 39, 1912, № 5Г
стр. 114—133.
2 П. К. Коковцов. Новый еврейский документ о хазарах и хазаро-русско-визак-
тийских отношениях в X веке. ЖМНП, 48, 1913, № 11, стр. 150—172.
3 П. К. Коковцов. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

П. К. Коковцов в истории русского востоковедения
42S
своего зрения и все другие стороны семитологии, как видно по примеру абис-
синоведения. У него есть работа, посвященная финикийской стеле, а в сфере
ассириологии его деятельность в нашей науке оставила крупный след.
Помня еще лекции Делича, самостоятельных работ ассириологии П. К.
Коковцов все же не посвящал и в своих университетских курсах обратился
к ней сравнительно поздно, только в 1909—1910 гг. Однако обстоятельства
сложились так, что именно из его школы вышли все наши ассириологи
XX в. В их числе находился талантливый, но рано умерший В. К. Ши-
лейко, А. П. Рифтин, организатор широкого преподавания ассириологии
в Ленинградском университете, который выпустил уже ряд молодых
ученых, и пионер этой области в Тбилиси Г. В. Церетели.
Оставаясь в своих исследованиях и университетской работе
преимущественно аналитиком со склонностью к специальным этюдам, П. К.
Коковцов не отказывался и от широких обобщений — обзоров семитологии. Еще
в начале века он принял близкое участие в работе А. Е. Крымского
«Семитские языки и народы»,1 а в 1907—1908 гг. читал по приглашению
Историко-филологического факультета общий курс «Введение в семитологию».
Уже тогда поражала тщательность его обработки: он целиком был написан
и если бы П. К. Коковцов опубликовал его не откладывая, это было бы
приобретением для науки не меньшим, чем в свое время очерк Нельдеке.
К сожалению, и здесь вредила ему чрезмерная принципиальность «Ich
schreibe für alle Zeiten», — любил он повторять слова высоко ценимого им
арабиста Альвардта, и это стремление выпускать только работы, которые
навсегда останутся в науке, развивало особую требовательность к ним,
какую-то повышенную мнительность, иногда стоявшую на грани
болезненности. Все еще надо было что-то доделать или переделать, еще раз
проверить основательно все детали и цитаты, подождать возможности
ознакомиться с какой-нибудь работой, недоступной в настоящее время. Иногда
собственные исследования откладывались потому, что где-либо на Западе
случайно могла появиться работа на какую-либо сопредельную тему.
Совершенно законченный труд задерживался чуть ли не в процессе
печатания, предполагаемая работа обыкновенно и не появлялась, а тем временем
возникали другие аналогичные препятствия, очень часто создаваемые
собственным воображением. В результате, число неопубликованных работ
оказывалось не меньше опубликованных, и, к сожалению, далеко не все
можно будет издать без участия самого П. К.
Оставаясь типичным кабинетным ученым, П. К. принимал, тем не
менее, охотно участие в востоковедной жизни Петербурга—Ленинграда везде,
где нужна была его широкая специальность. С Эрмитажем он был связан
так же близко, как и с Публичной библиотекой; в Археологическом
обществе он с ранних лет являлся одним из наиболее его деятельных членов,
1 А. Е. Крымский. Семитские языки и народы. Лекционные обработки (по
Т. Нельдеке) и лекции А. Крымского. М., 1903—1912.

426
Русские и зарубежные востоковеды
и не только в чисто научной работе: он никогда не отказывался входить
в состав ревизионной комиссии или быть представителем Восточного
отделения в Совете общества. В Палестинском обществе он явился основным
инициатором «научных совещаний», часто проходивших под его
председательством; здесь сложился ряд его работ и возникла мысль о
приобретении для России Пальмирского тарифа.
Широких публичных выступлений П. К. не любил, но в тех случаях,
когда считал это своим долгом, умел подыматься до больших высот
гражданского мужества. Так было в знаменитом процессе Бейлиса в 1913 г.,
когда он решил принять участие экспертом к немалому удивлению всех,
знавших его замкнутый характер. «Израиль — первенец мой», — отвечал он
*на недоумения некоторых товарищей, намекая на свою главную
специальность; он не мог молчать, когда этого требовала его научная совесть, и
должен был публично заявить о своем мнении. Как все, что он делал, и
это выступление наполнило его целиком. И трогательно, и несколько жутко
действовало, когда до последних лет жизни ежегодно в сентябре—октябре,
в дни памятного процесса, его можно было застать за перечитыванием
протоколов дела Бейлиса. Опять и опять он проверял себя, свои слова и своих
противников, переживая все испытанное им.
«Уником» был П. К. Коковцов в своей научной деятельности, «уником»
оставался и в жизни. Конечно, в резких «углах» его характера, на которые
часто неожиданно наталкивались его товарищи и ученики, немалую долю
надо было отнести к болезненной нервности и подозрительности. Он сам
иногда рассказывал, какие неизгладимые следы на всю жизнь оставила у
него тяжелая семейная обстановка ранних лет, где большую роль играла
мачеха. И позже, почти десятилетний перерыв между окончанием
университета и началом преподавательской деятельности объяснялся не только
усиленной подготовкой магистерской диссертации, но и упорной нервной
болезнью, о которой можно судить, между прочим, по письмам его
к В. Р. Розену. В то же время это был период острого увлечения музыкой,
когда по временам возникал даже вопрос о концертных выступлениях.
Наука одержала верх, но музыка оставалась ему близкой до последних
лет, и великолепный рояль часто разделял его одинокую жизнь, как в
более молодые годы занятия фотографией, в которой тоже было достигнуто
немалое совершенство, а в период близости с В. Р. Розеном —
еженедельные шахматные турниры с ним.
В последнее десятилетие П. К. Коковцов мог радоваться тому, что
семитология в Ленинградском университете усилиями его учеников стала
получать прочное положение: с 1933 г. Кафедра семитской филологии,
возобновленная на Филологическом факультете, во всей полноте обеспечивала
подготовку по трем разрядам: ассирийскому, еврейскому, арабскому;
представлялась возможность в близком будущем открыть и четвертый —
сирийский. Группа молодых воодушевленных ученых с сознанием всей важности
дела старалась поддержать на должной научной высоте преподавание се-

П. К. Коковцов в истории русского востоковедения 427
митологии по всем основным, наиболее близким П. К. линиям. И меньше
чем через десять лет после этого начала опять встает грозная мысль: «Наша
семитология в опасности». Мы хорошо чувствовали, что со смертью
П. К. Коковцова ушел наш первый и последний семитолог-энциклопедист,
которого по праву, далеко не в ироническом смысле, можно было назвать
«уником», но мы знали, что остаются семитологи-специалисты, каждый
в своей области, которые в целом могут охватить широту его горизонта.
Теперь, спустя немного лет после его кончины, не стало еще многих из его
учеников; смерть А. Я. Борисова, наиболее близкого к нему и по широте
охвата и по интересу к еврейско-арабской литературе и тоже по-своему
«уника», падает особо тяжелым гнетом. Семитология наша в опасности, и
нельзя дожидаться, когда страна точно каким-то чудом выдвинет опять
талантливого ученого в этой области, который сам определит и найдет
свою дорогу. Это бывает редко — раз в 50 лет, а семитология нам нужна и
сейчас, и в ближайшие годы. Только объединение остающихся
представителей ее и содействие близких специальностей могут поддержать
семитологию на той высоте, к которой всю жизнь стремился и в своих работах и
лреподавании Павел Константинович Коковцов — этот уникальный в
истории нашего востоковедения образец семитолога-энциклопедиста.

>g^>y;^g^
К ПЕРЕИЗДАНИЮ ТРУДОВ В. В. БАРТОЛЬДА
В 1944 г. (15 ноября) исполняется 75 лет со дня рождения Василия
Владимировича Бартольда, крупнейшего историка Средней Азии и
Востока вообще.
Когда-нибудь, если в нашей науке станет так же популярен, как
в художественной литературе, жанр «творческой истории» ученого,
вероятно, выяснится, насколько целеустремленной была вся деятельность
В. В. Бартольда даже в том возрасте, когда человек смутно представляет
свою будущую специальность. В (своей автобиографии, написанной во
второй половине 20-х годов,1 Бартольд рассказывает, что уже в детстве он
почувствовал в себе «некоторый талант историка», и со слов родных мы
знаем, что в детские годы в школьных тетрадях он уже писал по-своему
историю Персии. Это можно было бы считать наивным детским
увлечением, но линия развития шла твердо и дальше, не прерываясь, а только
приобретая с годами полную определенность и ясность. Очень рано без
всяких видимых колебаний молодой ученый осознал себя не только
историком, но именно историком Востока и целью своей жизни поставил
подготовку истории именно Средней Азии.
Чувствуя себя до конца дней «преимущественно историком Средней
Азии», В. В. Бартольд постепенно расширял свой горизонт до полного1
охвата мусульманского мира во всем масштабе его географических и
хронологических рамок. И кругозор его и строго научные приемы дали право
Н. Я. Марру с полным основанием сказать, что «востоковедов-историков
калибра Бартольда на Западе не было ни одного». Но этого мало. Его
строгий историзм ни на минуту не позволял ему забывать про единство
развития Европы и мусульманского Востока, а поэтому не в малой мере
показательной можно считать и другую оценку Н. Я. Марра,
подчеркивавшего, что Бартольд — «не меньший историк Запада, чем историк
Востока».
Может быть, именно теперь особенно поучительно вспомнить
некоторые из методических приемов Бартольда, которые он применял на своих
лекциях и систематически проводил в своих работах, настойчиво стремясь
к рано поставленному идеалу. У него никогда не слабело пристальное вни-
1 См.: Автобиография проф. В. Бартольда. Огонек, № 40, 2 октября 1927 г.

К переизданию трудов В. В. Бартолъда
429
мание к деталям и связанное с ним стремление к детальным исследованиям,
как не слабел интерес к постановке общих проблем и привлечению
материала во всей полноте. Однако Бартольд считал обязательным: только
после детальных изысканий подходить к широким проблемам, только
в результате долголетних специальных исследований создавать
популярные обзоры. Хронологический список его работ за все годы представляет
прекрасную иллюстрацию к этому выводу.
В наше время, когда правильная мысль о необходимости серьезной
филологической базы для всякого историка начинает приобретать все
большее признание, интересно отметить, что совсем молодым человеком
Бартольд писал Розену в ноябре 1891 г. из Галле: «Каждый
занимающийся историей Средней Азии должен быть до известной степени
филологом». В первую очередь этот тезис он неуклонно уже в молодые годы
применял к себе. Не ограничиваясь основательным усвоением трех
главнейших языков исторических источников Переднего Востока, Бартольд стал
настоящим тюркологом, и его товарищ П. М. Мелиорайский, известный
тюрколог-лингвист, отдавал ему пальму первенства. Расширяя свою
семитологическую базу на занятиях у гебраиста Д. А. Хвольсона, он изучил
не только древнееврейский язык, но счел нужным усвоить и более поздний
язык Талмуда и раввинской литературы.
В анализе письменных источников он был непревзойденным мастером;
они стояли для него на первом плане. В своей автобиографии он
подчеркнул, что «вполне в своей сфере. . . чувствовал. .. себя только во время
кабинетной работы над письменными источниками». Он не только умел
открывать и привлекать новые материалы, но даже из тех источников,
которые перебывали в руках многих первоклассных ученых, он искусно
извлекал не замеченные никем детали и давал новое освещение в целом.
Будучи выдающимся нумизматом и археологом, он все же не
чувствовал особого влечения к последней области, преуменьшая свой талант в ней.
Еще 31 мая 1904 г. он писал В. Р. Розену из Самарканда: «Я все больше
и больше убеждаюсь в своей органической неспособности к археологии».
Это, конечно, было несправедливо по отношению к самому себе, но
любопытно отметить, что именно археологические исследования последних
десятилетий вносят наибольшее количество дополнений и поправок в
работы Бартольда.
Документальная, так сказать, база исследований Бартольда была
очень велика, но не менее важен был в известных случаях его подход к
материалу. Интересно, что в его трудах можно заметить систематическое
применение отдельных приемов, которые получили общее признание
в науке значительно позже, иногда в наши дни. Больше тридцати лет
назад Бартольд, заканчивая свой небольшой этюд из области малопривычной
ему новой истории Персии, писал, что «представление о бабизме, как
историческом явлении, останется неполным, пока не будет рассмотрен
вопрос, насколько успеху движения содействовали условия жизни,

430
Русские и зарубежные востоковеды
особенно экономические, в Персии XIX века».1 Десятью годами позже,
в 1922 г., он подчеркивал,, насколько опасны «мнимо научные выводы,
в основу которых (положены такие неопределенные понятия, как в области
жизни природы — процесс изменения климата, в области человеческой
жизни — факты расовой психологии».2 Оглядываясь на свою, тогда
тридцатилетнюю научную жизнь, Бартольд имел полное основание сказать
в автобиографии, что им «везде, где давали 'возможность источники,
обращалось внимание на значение в истории экономического фактора и
основанной на экономических причинах сословной борьбы».
Научное наследие Бартольда велико, разнообразно и поучительно, и
при )жизни его и после смерти оно часто недооценивалось, обыкновенно
в связи со случайными обстоятельствами, вплоть до плохого знакомства
с самими произведениями Бартольда. «Пафос расстояния» и здесь сыграл
свою роль: можно сказать, что его труды уже выдержали суд истории и
вошли в золотой фонд науки. Одним из показателей этого служит
переиздание его работ именно в Средней Азии — в той стране, которой он,
в сущности, иосвятил всю свою жизниь и которую, несмотря на суровую
скупость в выражении своих эмоций, горячо любил.
Перед нами лежат две его брошюры, вышедшие в городе Фрунзе
в 1943 г. с малым промежутком. Первая — «Киргизы (исторический
очерк)»—выпущена Киргизским институтом истории, языка и
литературы, состоящим при Комитете наук при СНК Киргизской ССР; вторая —
«Очерк истории Семиречья» — издана Институтом языка, литературы и
истории Киргизского филиала Академии наук СССР. Обе вышли под
редакцией А. Н. Бернштама, которым написаны соответственно две статьи:
«Академик Василий Владимирович Бартольд» и «Академик В. В.
Бартольд как историк Киргизстана».
Редактор, — серьезный ученый, составивший себе известность ценными
многочисленными трудами по истории и археологии Средней Азии, —
очень добросовестно отнесся к своей задаче. При переиздании книги.
«Киргизы», одной из последних работ Бартольда, напечатанной в 1927 г.
тоже в городе Фрунзе, он имел в распоряжении подлинную
рукопись-автограф, найденную в архиве б. Киргизского научно-исследовательского-
института краеведения; благодаря ей удалось установить, что работа была
написана Бартольдом в течение 1926 г.3 Автограф дал возможность
выверить текст и оговорить в примечаниях все сколько-нибудь существенные
отличия сравнительно с изданием 1927 г. Во вводной статье А. Н. Берн-
штам дал общую характеристику научного творчества В. В. Бартольда
1В. Бартольд. Рец.: D-r H. Roemer. Die Babi-Behai. Potsdam, 1912. МИ, I,,
стр. 441.
2 В. Бартольд. Игнац Гольдциэр, 1850—1921. ИРАН, серия VI, т. XVI, 1922,.
стр. 165.
3 В. В. Бартольд. Киргизы. Фрунзе, 1927, стр. 10. В дальнейшем страницы*
указываются в тексте.

К переизданию трудов В. В. Бартолъда
431
(стр. 3—6), в особенности его работ по истории Киргизии (стр. 6—7), и
указал ряд существенных дополнений и поправок, которые можно в
настоящее время сделать к печатаемой работе на основе вновь найденных
материалов и археологических открытий (стр. 7—9). А. Н. Бернштам
справедливо замечает, что и в настоящее время, через 15 лет после своего,
появления, работа Бартольда остается настольной книгой для всех,
занимающихся историей киргизов (стр. 7).
В противоположность «Киргизам» вторая книга — «Очерк истории
Семиречья» — относится к раннему сравнительно периоду деятельности
Бартольда: она была напечатана в 1898 г. в «Памятной книжке Семире-
ченской области» (в г. Верном), но явилась уже итогом целого ряда работ
Бартольда, начиная с первой ©го поездки в Семиречье в 1.893—1894 гг.
При (жизни Бартольда новых материалов, которые заставляли бы
значительно менять его концепцию, обнаружилось сравнительно, мало, и только,
археологические исследования, широко развернувшиеся после 1930 г.,
существенно дополняют и уточняют работу, особенно с точки зрения
периодизации. Несмотря на это, и до сих пор при изучении истории Кир-.
гизстана невозможно обойтись без «Очерка».
При переиздании «Очерка» редактор пошел тоже правильным путем.
Оставляя неизменным текст, согласно первому изданию (с удалением,.
конечно, довольно многочисленных в нем опечаток), в своей вводной
статье «Академик В. В. Бартольд как историк Киргизстана» он дал
обширную характеристику его работ в этой области как до «Очерка», так и
после него (стр. 4—6); в дополнение к этому он привел достаточно
полную в библиографическом отношении сводку всех новейших печатных
работ, посвященных истории Киргизстана и новейшим археологическим
исследованиям (стр. 6—8). Таким образом, и исследователь и учащийся
получают ценное и авторитетное пособие, благодаря которому могут не
только располагать выверенным текстом основополагающей работы
В. В. Бартольда, но и дополнить ее всеми необходимыми сведениями по ,
новейшим исследованиям.
С технической стороны оба издания выполнены более чем
удовлетворительно; последнее снабжено внимательно составленными указателями
собственных имен, географических названий, племен, и народов (стр. 95—
104). Избежать полностью опечаток, особенно в латинском шрифте, все же
не удалось, но количество их при достаточно сложном наборе невелико.
Инициатива ученых Киргизии имеет очень большое принципиальное
значение. Она важна не только потому, что благодаря ей все
интересующиеся получают возможность пользоваться двумя крупными работами
В. В. Бартольда, которые почти со времени своего первого издания
представляли библиографическую редкость, — она показывает, что дотребность
и необходимость серьезного изучения его наследия осознаны,,ясно; ученые :
круги должны всячески поддержать эту инициативу. Киргизия показала,.
и реальный путь к этому. Полное издание сочинений В. В. Бартольда—.

432
Русские и зарубежные востоковеды
дело сложное, требующее большой подготовки, но, может быть, пользуясь
уже осуществленным опытом, следует в первую очередь перепечатать
так же внимательно те работы, которые имеют непосредственное
отношение к отдельным республикам Средней Азии, как его «Таджики»
(Ташкент, 1925) или «Очерк истории туркменского народа» (Ленинград, 1929).
В таком же .плане, вероятно, следовало бы подумать о переиздании его
«Ирана» (Ташкент, 1927), давно »представляющего библиографическую
редкость.
Этого, однако, мало. Нельзя забывать и про другие работы Бартольда,
представляющие более широкое значение не для одной только республики.
Известным укором для нашего востоковедения является то, что
исключительно ценные «Двенадцать лекций» В. В. Бартольда по истории тюрок
Средней Азии, прочитанные им в Стамбуле в 1926 г., до сих пор доступны
только на турецком1 (1927) и немецком2 (1935) языках; последний
перевод, выполненный тюркологом Т. Менцелем, был просмотрен и частично
дополнен самим В. В. Бартольдом в год его смерти. Перевод этого издания
на русский язык, насколько нам известно, был подготовлен одним из
близких учеников В. В. Бартольда — И. И. Умняковым в Самарканде.
Средней Азии по праву должна принадлежать честь осуществить это
издание.
Полностью осветить вопрос обо всем научном наследии В. В. Бартольда
и целиком обрисовать его настоящую «творческую историю» будет
возможно только -после издания двух работ, совершенно законченных.
Первая— это аналитическая библиография всех его печатных трудов (более
700), которая в течение ряда лет упорно и методически составлялась
И. И. Умняковым. Она содержит не только перечень всей печатной
продукции Бартольда, но, кроме того, дает краткое содержание отдельных
работ, всех связанных с ними печатных упоминаний, в некоторых случаях
даже историю их написания. В нашей литературе существует только один
опыт подобной аналитической библиографии трудов известного
кавказоведа М. И. Броссе, составленной на французском языке его сыном. Для
пользовавшихся аналогичными изданиями ясно, насколько они насущно
необходимы в различных областях науки и насколько большой и
систематической работы требуют для своей подготовки. Редактор двух упомянутых
книг В. В. Бартольда А. Н. Бернштам ссылается на библиографию
И. И. Умнякова, как напечатанную Институтом востоковедения Академии
наук в 1941 г.;3 это может дать повод к некоторым недоразумениям.
Работа была действительно полностью набрана, но блокада Ленинграда
помешала закончить ее печатание. Институту востоковедения при первой
1 \£у^**)> l5*£o^ ^^ ^h^ ^y*)^* Стамбул, 1927.
2 W. В а г t о 1 d. 12 Vorlesungen über die Geschichte der Türken Mittelasiens. Deutsche
Bearb. von Th. Menzel. Berlin, 1935.
3 В. В. Б a p t о л ь д. Киргизы, стр. 3, прим. 1.

К переизданию трудов В. В. Бартолъда
433
возможности необходимо озаботиться завершением издания, не
останавливаясь даже в случае необходимости перед частичным или полным
вторичным набором текста. Этого требуют не только память В. В. Бар-
тольда, но и интересы науки в самом широком смысле.
Вторая работа, аналогичная первой, в известных отношениях не менее
важная, — это описание архива В. В. Бартольда, в основной части
поступившего в Архив Академии наук. Он содержит ряд неопубликованных
работ покойного ученого, оригиналы напечатанных трудов, деловые
бумаги, различные автобиографические материалы, ряд писем
многочисленных корреспондентов. Как всегда в таких случаях, архив вводит читателя
в лабораторию ученого, давая исключительно ценную основу для его
научной биографии и творческой истории отдельных произведений. Он дает
много нового -и ценного для науки даже в современном ее состоянии,
особенно в статьях и набросках Бартольда, почему-либо не увидевших
света. Полное описание фонда уже давно (подготовлено Архивом с участием
специалистов-востоковедов и должно быть опубликовано по возможности
быстрее. Только при наличии его появится возможность приступить
к планомерному печатанию неопубликованных работ В. В. Бартольда и до
последнего времени неизвестных материалов относительно его изданных
трудов. До сих пор это делалось спорадически и случайно: стали
доступны некоторые статьи из ранней истории ислама и очень ценная
обобщающая работа об арабских сведениях о русах.
Издание этих двух вспомогательных пособий — аналитической
библиографии печатных работ и описи архива, — естественно, должно быть
осуществлено Академией наук, которой принадлежит в известной мере
инициатива их создания. Но Академии наук после этого придется,
вероятно, подумать о переиздании и тех трудов, вопрос о которых еще не
поднимался. Едва ли нормальным можно считать то положение, что
классический фундаментальный труд Бартольда «Туркестан в эпоху
монгольского нашествия» доступен русскому читателю только в издании 1900 г.,1
представляющем сейчас библиографическую редкость; значительные
дополнения, включенные самим автором в английское издание 1928 г.,2
остаются неизвестными широким кругам советских ученых. Надо
добавить, что английское издание имеется обыкновенно только в больших
библиотеках крупных центров. Эти дополнения должны быть включены
в первую очередь при -русском переиздании капитального труда, в котором
необходимо, конечно, учесть и все движение науки в нашей стране
после 1928 г.
В такой же мере ненормально то положение, что советский читатель не
располагает всеми статьями В. В. Бартольда по истории народов СССР,
особенно Средней Азии, и вообще Ближнего Востока, помещенных им
1В. Бартольд. Туркестан в эпоху монгольского нашествия, I, Тексты. СПб.,
1898; II, Исследование. СПб., 1900.
2 W. Barthold. Turkestan down to the Mongol Invasion. 2d Edition, London, 1928.
28 И. Ю. Крачковский, т. V

434
Русские и зарубежные востоковеды
в «Энциклопедии ислама» за период шочти в четверть >века. Количество
их очень велико — доходит до нескольких сотен; ло своему достоинству
они составляют, несомненно, одну из лучших частей этого
исключительного по важности, но далеко не равномерного по качеству выполнения
издания. Некоторые статьи В. В. Бартольда представляют в сущности
самостоятельные исследования; объединение их в одно целое составило бы
тоже своеобразную энциклопедию, в первую очередь по истории Средней
Азии, нигде еще не существующую. «Энциклопедия ислама», выходившая
выпусками с 1908 г., была закончена изданием незадолго до первой
мировой войны; печаталась она на трех языках: французском, немецком и
английском. Недоступность ее для широкого читателя усиливается тем,
что далеко не все даже большие библиотеки располагают полным
комплектом этого дорогого издания. Достоинство нашей науки требует
настоятельно, чтобы все эти статьи В. В. Бартольда вошли в научный обиход
«ашей страны возможно скорее, в продуманном, полном издании, на
русском языке.
Трудно было бы указать среди работ выдающегося историка такие,
которые не заслуживали бы переиздания с соответствующими, конечно,
дополнениями. Их порядок и технические возможности осуществления,
разумеется, должны быть серьезно обсуждены как нашими центральными
научными учреждениями, так и особенно среднеазиатскими. Ученые
Киргизии заслуживают особой благодарности за проявленную ими инициативу,
за то, что своим примером напомнили об этой важной задаче, а
предстоящее 75-летие со дня рождения В. В. Бартольда говорит о ее
своевременности.

>У7^ЕУ^^^
ПАМЯТИ УЧЕНИКА [А. П. РИФТИНА]
Кончина А. П. Рифтина — тяжелый удар для молодого Восточного
факультета, где он был одним из самых энергичных и нужных работников.
Тяжело прощаться с ним представителю старшего поколения, особенно
тому, кто был непосредственным и близким его учителем.
Александр Павлович пришел в студенческую аудиторию в первой
половине 20-х годов, в трудное время, когда страна едва залечивала раны,
когда в Университете не все было устойчиво, когда не все специальности
находили свое признание. Нужна была немалая энергия, чтобы найти
свою дорогу, и большая выдержка, чтобы твердо дойти до намеченной
цели. Уже в первые годы здесь сказалась вся его оригинальность как
ученого, широта кругозора, позволившая быстро ориентироваться на про-
лагаемом по целине пути.
А. П. Рифтин был счастлив в учителях. В предисловии к своему
главному труду он писал в 1937 г.: «Не могу не упомянуть здесь с особой
теплотой покойных уже ныне акад. Н. Я. Марра и проф. В. К. Шилейко,
у которых я учился и которые определили мой путь как специалиста».1
Сочетание двух этих имен знаменательно. Н. Я. Марр и В. К. Шилейко
во многом были непохожи один на другого, но оба горели высоким
научным энтузиазмом всю свою (Жизнь — семидесятилетнюю у одного, едва
сорокалетнюю у другого. Их энтузиазм отпечатлелся на темпераменте
А. П., более выдержанном и ровном, создав своеобразное равновесие.
Трудно было сказать, кто преобладал в нем — представитель общего
языкознания или ассириолог; несомненно одно, что он стал одинаково
крупным специалистом и в той и в другой области. В этом сказалась его
оригинальность и неповторяемость.
С первых лет университетской жизни он почувствовал необходимость
«пройти очень серьезную и глубокую подготовку. Когда в том же
предисловии дальше он писал: «Не меньшую признательность я должен
выразить акад. П. К. Коковцову, акад. И. Ю. Крачковскому и акад. И. И.
Мещанинову за все то, что я получил от них, начиная со студенческой
скамьи», —это приоткрывало только одну сторону его занятий, не гово-
рило о том, какой труд требовался, чтобы пройти до конца по всем трем
1 Старовавилонские юридические и административные документы в собраниях СССР
А. 1937, стр. 6.
28*

436
Русские и зарубежные востоковеды
линиям, широко захватывавшим обширные области семитологии,
арабистики, халдоведения >и многих связанных с ними дисциплин, — пройти
наряду с теми, кто стремился к специализации только в одной из этих наук.
С удовлетворением и с грустью я вспоминаю теперь арабистическую
аудиторию 20-х годов, из четырех студентов которой вышло четыре
ученых— каждый со своим оригинальным, ему присущим обликом, каждый
с новым словом в избранной им области. И А. П. — уже второй из этой
редкой, дорогой мне группы, который уходит раньше учителя. Никогда не
забыть мне, как в течение двух лет по окончании университета,
еженедельно по четвергам, все четверо продолжали трудиться со мной по доброй
воле над арабскими текстами, хотя каждый был занят особой, иногда
утомительной работой или службой, хотя все они по существу были людьми
разных, уже определившихся .специальностей — ассириолог, гебраист,
арабист, этнограф.1 Такой подготовки искал для себя А. П., и так действовал
он и в других областях.
Счастлив был А. П. в учителях, счастлив оказался и в материале, на
котором специализировался. Вавилонские таблички знаменитого собрания
Н, П. Лихачева увлекли его так же, как в свое время увлекли основателя
русской ассириологии М. В. Никольского (1848—1917),2 как увлекли и
его талантливого продолжателя В. К. Шилейко (1891—1930).3 Каждый из
них капитальным трудом увековечил значение этой коллекции в истории
русской науки. «Документы хозяйственной отчетности древнейшей эпохи
Халдеи» (СПб., 1908, 1915) М. В. Никольского явились первым номером
этой серии; за ним последовали «Вотивные надписи шумерийских
правителей» (Пгр., 1915) В. К. Шилейко, а через двадцать лет к иим
.присоединились «Старовавилонские юридические и административные документы
в собраниях СССР» (М.—Л., 1937) А. П. Рифтина,— труд, достойный
своих предшественников. Работу над коллекцией Н. П. Лихачева А. П.
.начал «а студенческой скамье и с неустанным терпением и настойчивостью
продолжал до последних дней, постепенно расширяя свои исследования и
на другие наши коллекции, главным образом Государственного Эрмитажа
и Московского музея изящных искусств.
Он н,е принадлежал к ученым, торопящимся с опубликованием своих
работ; увеличение их числа его не привлекало. Он знал, что за минуты
синтеза надо платить месяцами анализа, и, охотно делясь своими
наблюдениями или 'исследованиями в устных докладах, для печати он готовил
их годами. Уже в первых его1 статьях, обыкновенно небольших, всегда очень
1 [Помимо А. П. Рифтина, речь идет об И. Г. Бендере, В. И. Беляеве и И. Н. Вин-
никове. — Ред.].
2 Общая характеристика его трудов у В. П. Бузескула: Всеобщая история и ее
представители в России в XIX и начале XX века, ч. II. Л., 1931, стр. 112—117.
3 Его памяти А. П. Рифтин посвятил небольшую заметку с полным списком его
работ в, «Сборнике Египтологического кружка при Ленинградском государственном
университете» (№ 6, Л., 1930, стр. 1—4).

Памяти ученика [А. П. Рифтина]
437
скрупулезно отделанных, отчетливо выступают два момента. Подходя
с лингвистическим анализом, мало затронувшим до сих пор область
ассириологии, он умеет найти новое освещение; поэтому и «система шумерских
числительных» 1 вырисовывается отчетливее в первой же его статье.
Внимательно учась на трудах своих предшественников в ассириологии, он
всегда обращается к самостоятельному пересмотру привлеченного ими
материала; (поэтому и в капитальную работу М. В. Никольского он с первых
шагов может внести ряд уточнений для дешифровки «древне-сумерийских
хозяйственных документов».2 Вводя в обиход науки новый материал, он
всегда старается в немногословном комментарии анализировать его
всесторонне, не только в лингвистическом, но и в культурно-историческом
отношении. Так он поступает уже ib первом своем издании таблички
Московского музея изящных искусств, говоря «о некоторых древневавилонских
торговых документах»; 3 этот тип работы остается для него характерным
и в дальнейшем.
Ему приходится иметь дело не с одной лингвистикой или
палеографией. Отвоевывая строчка за строчкой, знак за знаком текст обыкновенно
плохо сохранившихся 'клинописных табличек, он в связи с их содержанием
должен углубляться в область экономики и права. С большим тактом и
осторожностью, на основе самостоятельного изучения всяких смежных
областей, он рассматривает и эти стороны, имея в виду не одних вавилони-
стов, но и представителей юриспруденции или экономики. Почти в каждой
из его статей вводится новый неопубликованный материал, всегда в
тщательном издании, с продуманным лаконичным комментарием: постепенно
он делает доступными документы «Из вавилонского права»,4
«Старовавилонский документ об аренде из Сиппара»,5 освещает вопросы «К
происхождению вавилонского частноправового акта»,6 «Процесса о свадебном
подарке времени Samsuiluna из Sippar'a».7 Завершением этой линии работ
является упомянутая уже книга «Старовавилонские юридические и
административные документы» 1937 г. В этом труде, систематически
подготовлявшемся больше десяти лет, А. П. Рифтин опубликовал 147 клинописных
1 А. П. Рифтин. Система шумерских числительных. Языковедные проблемы по
числительным. Л., 1927, стр. 177—190.
2 А. П. Рифтин. Древне-сумерийские хозяйственные документы. Сборник
Египтологического кружка при ЛГУ, № 1, Л., 1929, стр. 15—17.
3 А. П. Рифтин. О некоторых древне-вавилонских документах. Сборник
Египтологического кружка при ЛГУ, № 4, Л., 1930, стр. 26—30.
4 А. П. Рифтин. Из вавилонского права. С. Ф. Ольденбургу к пятидесятилетию
научно-общественной деятельности 1882—1932. Л., 1934, стр. 437—442.
5 А. П. Рифтин. Старовавилонский документ об аренде из Сиппара. Сборник
«XLV. Академику Н. Я. Марру». М—Л., 1937, стр. 757—760.
6 А. П. Рифтин. К происхождению вавилонского частно-правового акта.
Вспомогательные исторические дисциплины. М.—Л., 1937, стр. 3—10.
7 А. П. Рифтин. Процесс о свадебном подарке времен Samsuiluna из Sippar'a
Там же, стр. 11—18.

438 Русские и зарубежные востоковеды
таблиц, в основном из собрания Н. П. Лихачева, частично Московского
музея изящных искусств (около 15) и Государственного Эрмитажа
(около 10). Анализ всех этих деловых, процессуальных и
административных документов требовал, можно сказать, энциклопедических познаний во
всех связанных с ними вопросах; их дешифровка и комментирование были
возможны только благодаря неустанной методической и очень углубленной
работе в течение многих годов. Труд является в полной мере testimonium
maturitatis не только А. П. Рифтина, но и всей нашей ассириологической
науки.
О большой организованности его работы говорит, что, параллельно
с этой линией, он находил время вести так же настойчиво и
лингвистическое исследование, прежде всего в области наиболее близких ему
материалов аккадского языка. В нужных случаях он никогда не избегал
обобщающих или итоговых этюдов. Об этом свидетельствуют его статьи о «шуме-
рийском языке»,1 о «хетто-каппадокийских языках»,2 но все же его
излюбленной формой оставались специальные монографии, которые постепенно
приоткрывали его большие, сосредоточенно подготовляемые построения.
Он писал «о двух путях развития сложного предложения в аккадском
языке»,3 «к происхождению форм наклонений в арабском и аккадском
языке»,4 везде умело сочетая глубокую семитологическую подготовку с
широким горизонтом языковеда. Слыхавшие его доклады знали, как он
постепенно подходил к высотам языковых обобщений и как близки были уже
его итоговые выводы. Завершить эти обобщения в печатном виде ему уже
не было суждено.
Счастьем для окружающих и несчастьем для него самого было то, что
А. П., кроме научного дара, в такой же мере обладал даром преподавателя
и организатора; это бывает далеко не у всех ученых. Преподавать он начал
рано — одновременно с первыми печатными статьями, и скоро в этой
области сделался незаменимым. Одинаково хорошо он умел владеть и
большой аудиторией в 200—300 человек, когда ему приходилось читать лекции
по общему языкознанию, и небольшой группой семитологов-специалистов
в 2—3 студента, которым уделял не меньше времени и труда.
От организационной работы А. П. никогда не отказывался и, в
частности, смело взялся за нее, когда в 1933 г. надо было создать вновь
Кафедру семито-хамитской филологии. Многие из старших товарищей и
учителей его смотрели на это пессимистически; достаточно сказать, что даже
1 А. П. Р и ф т и н. Шумерийский язык. Большая советская энциклопедия, 62, 1933,
стр. 754—756.
2 А. П. Р и ф т и н. Хетто-каппадокийские языки. Там же, 59, 1935, стр. 510—511.
3 А. П. Р и ф т и н. О двух путях развития сложного предложения в аккадском
языке. Советское языкознание, III, Л., 1937, стр. 59 ел.
4 А. П. Р и ф т и н. К происхождению форм наклонения в арабском и аккадском
языке. Труды второй сессии Ассоциации арабистов 19—23 октября 1937 года, М.—Л.,
1941, стр. 127—132.

Памяти ученика [А. П. Рифтина]
439
в самом Университете далеко не для всех значение таких дисциплин, как
африканистика или ассириология, казалось ясным, а вне его они вызывали
часто прямое противодействие. Нужны были большая убежденность и еще
большее умение и такт, чтобы при таких условиях достойно в
университетском масштабе организовать и направить новое дело. И если это
удалось, то лишь благодаря редкому дару А. П., которого не мог не признать
и тот, кто был значительно старше его, и тот, кто не всегда разделял его
взгляды. Дело росло у всех «а глазах и само за себя говорило; развитие
его шло верной дорогой, и только война нарушила это движение.
На одном из юбилейных собраний в январе этого года А. П. Рифтин
сказал мудрое слово о великой науке человеческих отношений, которую
у нас мало ценят. Сам он этой наукой владел в полной мере, и вся она была
у него направлена на служение науке и людям. Его выдержка,
уравновешенность и благожелательное отношение могли быть идеалом для многих.
Оттого ему удавалась организация научной работы в таких коллективных
предприятиях, как серия «Строй языков», оттого такой оригинальной,
такой неповторяемой оказывалась его фигура ученого и деятеля
Университета, которому без остатка он посвятил свою недолгую, быстро сгоревшую
жизнь.
Всякий настоящий ученый неповторим и незаменим. В А. П. Рифтине
сочетание научных специальностей ассириологии и общего языкознания
было глубоко органичным; в этом была его сила и гармония. Так же
гармонично в нем сочетался ученый, преподаватель и организатор; в этом его
незаменимость. Трудно сказать, в какой мере представители отдельных
сфер деятельности продолжат его работу; нам, старшим, невольно хочется
вспомнить неотъемлемое утешение, которое в давних словах выразил поэт
чувства и «сердечного воображения»:
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.
-»Hi0*-

y^^y^T^y^^y^^^^^y^^Eyji^^^^^y^i
РУКОПИСНОЕ НАСЛЕДИЕ В. Р. РОЗЕНА
И ЕГО РАЗРАБОТКА ЗА 30 ЛЕТ »
Большое научное наследие В. Р. Розена слагалось из разных частей, и
только к концу второго десятилетия со дня его смерти они были более или
менее собраны и приведены в известность. Быстрее всего это произошло
с его печатными произведениями; список их, составленный к 35-летию его
научной деятельности 13 ноября 1907 г., был напечатан уже через 3
месяца, к сожалению при его некрологе.2 Во втором издании, приблизительно-
через год, его удалось довольно значительно пополнить,3 и последующие
20 лет принесли лишь некоторые, сравнительно незначительные мелочи и
публикацию отдельных посмертных работ.4 В настоящее время можно
сказать, что мы располагаем полной картиной его печатного наследия со
включением рецензий на его работы и его печатных вкладов в чужие
произведения. Дальнейшие дополнения списка работ могут теперь идти только по
линии главным образом рукописных материалов в виде докладов, записок
и отзывов, обыкновенно не сохранившихся и только упомянутых в
протоколах различных научных заседаний.
Библиотека В. Р. Розена, содержавшая основной фонд всей арабисти-
ческой литературы его времени и особенно ценная исключительным
подбором отдельных оттисков, перешла к Факультету восточных языков и
положила начало библиотеке Семинария восточных языков имени В. Р.
Розена. Она стала доступной в 1910 г. с учреждением должности хранителя
и в таком виде просуществовала около десяти лет.5 В настоящее время она
1 В этой статье, помимо обычных сокращений, приняты следующие: Сп. —
И. Ю. Крачковский. Список трудов барона Виктора Романовича Розена (ЗВО,
Приложение к т. XVIII, СПб., 1909, стр. 39—48). Оп. —И. Ю. Крачковский.
Опись бумаг барона В. Р. Розена, поступивших в Азиатский музей Российской
Академии наук (ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1323-1359). Доп.-И. Ю.
Крачковский. Дополнения к библиографии работ барона В. Р. Розена и материалов о нем
(ЗКВ, т. III, 1929, стр. 267—278). Библ. — Библиография печатных работ академика
Игнатия Юлиановича Крачковского (Труды Института востоковедения, XIX, 1936).
2 И. Ю. Крачковский. Список трудов барона Виктора Романовича Розена:
ИАН, серия VI, т. II, 1908, стр. 175—182.
3 ЗВО, XVIII, 1909, стр. 39—48.
4 Доп., стр. 268—271.
5 Оп., стр. 1323.

В. Р. Розен (1849—1908).

Рукописное наследие В. Р. Розена
44 Г
находится в библиотеке Восточного факультета Ленинградского
университета. К сожалению, за время многочисленных реорганизаций и
перемещений библиотека утратила не только по праву связанное с ней имя, но и
единство своего основного фонда; отдельные, входившие в состав ее книги
теперь не всегда могут быть обнаружены.
Одновременно с библиотекой в 1908 г. были переданы Азиатскому
музею восточные рукописи, принадлежавшие В. Р. Розену в количестве 46,1
и письма его иностранных корреспондентов (около 2000 номеров,
приблизительно 185 лиц). Предварительный список рукописей был тогда же
составлен и напечатан директором Музея акад. К. Г. Залеманом,2 товарищем
покойного по средней школе; список иностранных корреспондентов,
составленный в 1919 г.,3 опубликован десятью годами позже.4
Медленнее всех этих категорий сделались доступными рукописные
материалы самого В. Р. Розена. Разбором их, по желанию вдовы,
предполагал заняться старший ученик покойного проф. В. А. Жуковский.5 Разные
обстоятельства помешали ему это сделать, и в 1917 г. бумаги были
переданы в распоряжение Факультета восточных языков, которым направлены
в Азиатский музей. Зимой 1917/18 г. была составлена их опись,
опубликованная в 1918 г.6 Она не имела в виду задач архивной точности и
полноты, но все же предоставила всем интересующимся возможность быстро
обозреть и ориентироваться в богатом материале. Некоторые дополнения
к ней были опубликованы в 1928 г.,7 к которому относится и последнее до
настоящего времени крупное поступление материалов из его наследия.
После смерти вдовы В. Р. Розена в Москве С. Ф. Ольденбургом были
доставлены в Азиатский музей письма его русских корреспондентов. Список,
составленный и опубликованный тогда же,8 дал около 1600 номеров почти
215 лиц, — фонд, немногим уступающий по величине иностранной
корреспонденции.
Таким образом, к началу третьего десятилетия со дня смерти
В. Р. Розена постепенно составилось печатное, доступное всем описание
известного в настоящее время научного наследия его. Можно жалеть о том,
что это шло слишком медленными темпами, но надо вспомнить, что
редким из наших ориенталистов посвящены и такие описи.
1 Оп., стр. 1323.
2 К. Г. 3 алеман. Новые поступления в Азиатский музей. 1. Список рукописей
из наследства В. Р. Розена. ИАН, серия VI, т. II, 1908, стр. 1297—1300.
3 Отчет Академии наук за 1919 г., стр. 128.
4 Доп., стр. 273—278.
5 Оп., стр. 1324.
6 И. Ю. Крачковский. Опись бумаг барона В. Р. Розена, поступивших в
Азиатский музей Российской Академии наук. ИРАН, серия VI, т. XII, 1918, стр. 1323—1350.
7 ЗКВ, III, 1928, стр. 271-273.
8 И. Ю. Крачковский. Русские письма академику В. Р. Розену в Азиатском
музее Академии наук СССР. ДАН, В, 1929, стр. 228—235.

442
Русские и зарубежные востоковеды
Сколько-нибудь планомерное изучение и опубликование этого наследия
могло начаться только после революции, когда .в Азиатский музей
поступили его рукописные материалы. Немногое было издано и до этого
времени, обыкновенно в связи с различными случайными обстоятельствами.
Уже вскоре после его смерти известная лейденская фирма Бриль
обратилась к Факультету восточных языков с просьбой выяснить .в бумагах
покойного, в каком состоянии находится работа по составлению указателей
к истории Абу Ханйфы ад-Дйнаварй, которыми В. Р. Розен обещал
закончить посмертное издание своего товарища и друга В. Ф. Гиргаса. Я
находился тогда в командировке на Востоке и мог приступить к просмотру
бумаг, хранившихся в то время у В. А. Жуковского, только в конце 1910 г.
Из этого просмотра выяснилось, что основная масса указателей совершенно
готова и оставалось только дополнить их некоторыми второстепенными.
При этом, однако, обнаружилось, что там же имеется довольно
значительное количество набросков В. Р. Розена и материалов для обстоятельного
введения к изданию Гиргаса.1 В связи с этим казалось целесообразным
составить с привлечением этих материалов вводную статью, которая и была
опубликована фирмой Бриль отдельной книжкой вместе с указателями
в 1912 г.2
В 1914 г. в одной из книг его библиотеки в Семинарии восточных
языков были случайно обнаружены наброски последнего доклада его в
Восточном отделении Археологического общества 26 апреля 1907 г.,
посвященного его любимому поэту Абу-л-'Ала.3 Эти наброски были опубликованы
в следующем году вместе с большим извлечением из его письма от 5 июля
1907 г., посвященным тому же сюжету.4 Также случайно в 1915 г. в одной
рукописи Университетской библиотеки было найдено начало неизвестной
статьи В. Р. Розена об одном арабском генеалоге; 5 с некоторыми
дополнениями оно было напечатано в 1916 г.6
С переходом материалов в 1917 г. в Азиатский музей и с появлением
печатной описи возникла возможность подумать о завершении и издании
как крупных работ, так и мелких произведений, которые иногда и теперь
сохраняют свое научное значение. На первом месте здесь, естественно,
вставал труд 80-х годов — полное издание и перевод хроники Йахйи
Антиохийско'го, извлечения из которых дали Розену материал для его
докторской диссертации.7 Им было подготовлено издание по двум известным
1 Оп., стр. 1341, № 89.
2 Библ., стр. 12, № 46: Abu-Hanîfa ad-Dïnawerï. Kitäb al-ahbär at-tiwäl. Préface,
variantes et index publiés par Ignace Kratchkovsky. Leide, 1912.
3 On., стр. 1333, № 34.
4 Библ., стр. 17, № 74: Перевод одного программного стихотворения Абу-л-'Ала
{Из посмертных материалов барона В. Р. Розена). ЗВО, XXII, 1914, стр. 291—301.
5 Оп., стр. 1331, № 22.
* Библ., стр. 19, № 83: В. Розен. К ФиЬристу I, ЛЧ, стр. 22 (с предисловием,
дополнениями и примечаниями И. Ю. Крачковского). ЗВО, XXIII, 1915, стр. 233—244.
7 Оп., стр. 1330, № 18.

Рукописное наследие В. Р. Розена
443
тогда рукописям и черновой перевод по одной из них.1 Необходимо было
лривлечь ставшие 'известными 'после того рукописи, равно (как печатные
источники, и соответственно с этим дать новый перевод. Работа была
выполнена совместно двумя учениками Розена — арабистом и византинистом;
первый выпуск ее вышел в 1924 г.,2 второй — в 1932 г.,3 третий и
последний сдан в типографию; общий размер работы составит около 35 печатных
-ЛИСТОВ.
Одновременно с осуществлением этого едва ли не крупнейшего замысла
В. Р. Розена шло издание и некоторых небольших посмертных
произведений. В 1925 г. была напечатана его речь перед защитой докторской
диссертации,4 принципиальная по установкам, очень важная для
характеристики и истории его научного творчества, о которой, по воспоминаниям
присутствовавших на диспуте, в печати были распространены не совсем
точные сведения.5 В том же году удалось восстановить и напечатать один
лз его докладов в Восточном отделении Археологического общества об
уникальном в своем роде сочинении писателя XIV в. aç-Сафадй,
представляющем остроумно-злую пародию на комментарии ученых филологов.6
Иногда удавалось привлекать и работы В. Р. Розена сохранившиеся вне
материалов академического собрания. Так, в 1926 г. в статье об одном
диалектологическом арабском словаре начала XVII в.7 была опубликована
обширная его записка, сохранившаяся ^в библиотеке Немецкого
востоковедного общества; в 1928 г. в памятной статье о проф. В. Ф. Гиргасе8 — ряд
его записок и отзывов из дел Факультета восточных языков и Совета
университета.9
1930 год принес осуществление еще одного из задуманных в свое время
Розеном крупных научных предприятий — издания анонимного
географического сочинения X в., открытого Туманским. Уже летом 1894 г.,
подготовляя это издание под свежим впечатлением исключительно ценной
1 Оп., стр. 1331 и 1347, №№ 25 и 156.
2 Библ., стр. 30, № 173: Histoire de Yahya-ibn-Sa'ïd d'Antioche continuateur de Sa'ïd-
"ibn-Bitriq. Éditée et traduite en français par I. Kratckovsky et A. Vasiliev. Patrologia
'Orientalis, XVIII, Fase 5, 1924, стр. 699—834.
3 Библ., стр. 48, № 289: Histoire de Yahya-ibn-Sa'ïd d'Antioche continuateure de Sa'ïd-
ibn-Bitriq. Éditée et traduite en français par I. Kratckovsky et A. Vasiliev. Fascicule II.
.Paris, 1932, стр. 141—312. Patrologia Orientalis, XXIII Fase. 3 — 1932, стр. 349—520.
4 On., стр. 1330, № 19; Библ., стр. 31, № 185; Речь В. Р. Розена перед защитой
.докторской диссертации в 1883 г. ЗКВ, I, 1925, стр. 281—290.
5 Ср.: Н. Веселовский. Барон В. Р. Розен. Некролог. СПб., 1908, стр. 14.
6 Оп., стр. 1331, № 21; Библ., стр. 31, № 186: В. Розен. Образчик арабской
ученой пародии Китаб-Ихтира^ал-Хура' (^lj-^l t)j^^ 4-*^) аС-Сафадия. С
предисловием И. Ю. Крачковскою. ЗКВ, I, 1925, стр. 291—304.
7 Библ., стр. 34, № 208: И. Ю. Крачковский. Йусуф ал-Магрибй и его словарь.
ИАН, серия VI, т. XX, стр. 277—300. [ = Настоящее издание, т. I, стр. 368—385].
8 Библ., стр. 39, № 233; В. Ф. Гиргас. (К сорокалетию со дня его смерти), ЗКВ,
III, 1928, стр. 63—90.
9 ЗКВ, III, 1928, стр. 84—86.

444
Русские и зарубежные востоковеды
находки, Розен скопировал рукопись, можно сказать, с точностью
факсимиле, сохранив то же распределение страниц, строк, даже неясных
начертаний в сомнительных местах.1 Рукопись была издана фототипически В. Бар-
тольдом,2 с привлечением для предисловия и указателей подготовительных
работ В. Р. Розена.3
Бартольд положил начало использованию обширной переписки его
корреспондентов в написанном им некрологе И. Гольдциэра (I. Goldziher);4
мною были опубликованы в некрологических статьях извлечения из писем
Т. Нельдеке (Th. Nöldeke),5 Г. Гофмана (G. Hoffmann),6 В. В. Бар-
тольда,7 И. Гвиди (I. Guidi),8 H. Я. Марра,9 X. Снука Хюргронье (Ou
Snouck Hurgronje).10 Недавно исполнившийся 1000-летний юбилей
арабского поэта ал-Мутанаббй заставил вспомнить, что Розеном были
переведены два его стихотворения; п этот перевод по его автографу появился
в статье, посвященной обзору литературы, вызванной юбилеем.12 В другой
статье, анализирующей один рукописный перевод Корана 70-х годов, дан
в печати отзыв В. Р. Розена о нем, сохранившийся в протоколах Академии
наук.13
Настоящая дата — 30-летие со дня смерти В. Р. Розена — позволила
выдвинуть вопрос об издании еще некоторой серии его посмертных работ.
Предложения эти уже приняты Президиумом Академии наук СССР и
подлежат осуществлению в ближайшее время. На первом месте здесь надо
поставить опубликование одной крупной и дорогой Розену работы — его
перевода легенды о Варлааме и Иоасафе, относящегося к 90-м годам.14
В настоящее время перевод, уже сличенный с оригиналом, снабженный
1 Оп., стр. 1335, № 44.
2 Худуд ал-'алем. Рукопись Туманского с введением и указателем В. Бартольда.
Л., 1930.
3 Ср.: В. В. Бартольд. Рукопись Туманского. ДАН, В, 1924, стр. 72.
4 В. В. Бартольд. Памяти Игн. Гольдциэра. ИАН, серия VI, т. XVII, 1923,.
стр. 147—168.
5 Библ., стр. 46, № 278: Памяти Теодора Нельдеке. ИАН, серия VII, 1931,
стр. 377—385. [ = Настоящий том, стр. 329—336].
6 Библ., стр. 50, № 297: Георг Гофман. 1845—1933. Некролог. ИАН, серия VII,
1933, стр. 273—283. [ = Настоящий том, стр. 337—347].
7 Библ., стр. 52, № 310: В. В. Бартольд в истории исламоведения. ИАН, серия VIГг
1934, стр. 5—18. [ = Настоящий том, стр. 348—360].
8 Игнацию Гвиди. ИАН, серия VII, 1936, стр. 531—540.
9 Н. Я. Марр и памятники арабской литературы. БВ, вып. 10, 1936, стр. 7—15.
10 [Настоящий том, стр. 386—396].
11 Оп., стр. 1333, № 35.
12 И. Ю. Крачковский. Mutanabbiana (к 1000-летию со дня смерти поэта).
СВ, II, М.—Л., 1941, стр. 144—148. H Настоящее издание, т. II, стр. 558—562].
13 И. Ю. Крачковский. Перевод Корана Д. Н. Богуславского. СВ, III. М.—Л.,
1945, стр. 296.
14 Оп., стр. 1332, № 27.

Рукописное наследие В. Р. Розена
445
вводной статьей, печатается.1 Одновременно подготовлен и отдельный
сборник его памяти,2 в который, кроме докладов, прочитанных на сегодняшнем
заседании, войдут и некоторые посмертные его материалы двух категорий:
научной и биографической — из раннего периода его деятельности. На
первом месте хронологически стоит его пробная лекция о .поэзии Абу Нуваса,
прочитанная в заседании Факультета восточных языков 21 сентября
1872 г.,3 на втором—сохранившиеся отрывки из общего очерка истории
арабской литературы, который предназначался для известной Истории
всеобщей литературы Корша и Кирпичникова в начале 80-х годов.4
Другую часть составят извлеченные из Архива Академии наук материалы,
относящиеся к выходу В. Р. Розена из Академии в 1882 г.; особенное
значение представляет здесь обстоятельное письмо к будущему
вице-президенту Академии Я. К. Гроту и автохарактеристика научных трудов,
составленная в связи с проектом о вторичном избрании. Все эти материалы
снабжены соответствующими комментариями и готовы к печати.
Вот что сделано за 30 лет для опубликования и исследования
рукописного наследия В. Р. Розена. Работа в силу различных обстоятельств шла
медленно, но общий итог в целом получился довольно значительный.
Теперь осталось только продолжить этот итог и выяснить, что еще надо
сделать как в смысле издания крупных работ, так и мелких посмертных
произведений, которые не утратили научного или биографического
значения.
Если всмотреться в опись рукописных материалов В. Р. Розена или
вспомнить его биографию, то совершенно отчетливо обнаружится
оригинальный факт: в каждом десятилетии его 35-летней научной деятельности
оставались незавершенными minimum две большие работы, которые в
дальнейшем ходе жизни вытеснялись другими. Так, от 70-х годов сохранилась
копия лейденской рукописи дивана племени хузайлитов 5 как материал для
издания, которое должно было завершить начатую Козегартеном работу,6
и копия по рукописям Публичной библиотеки сохранившегося здесь тома
истории ас-Сулй,7 единственного известного в то время. Восьмидесятые
годы оставили незаконченной работу по изданию и переводу истории
Йахйи Антиохийского и завершение прерванного смертью Гиргаса
издания истории ад-Дйнаварй, девяностые — перевод легенды о Варлааме и
1 [Повесть о Варлааме пустыннике и Иоасафе царевиче индийском. Перевод с
арабского академика В. Р. Розена под редакцией и с введением академика И. Ю. Крачков-
ского. М.—Л., 1947, 8°, 188 стр.].
2 [Памяти академика В. Р. Розена. Статьи и материалы к сорокалетию со дня его
смерти (1908—1948). Под редакцией И. Ю. Крачковского. М.—Л., 1947, 8°, 136 стр.^.
3 Оп., стр. 1329, № 9.
4 Оп., стр. 1330, № 18.
5 Оп., стр. 1334, № 40.
6 J. G. L. К о s е g а г t е п. Carmina Hudsailitarum quotquot in codice lugdunensi
insunt... Londinii, 1854.
7 On., стр. 1334, № 41.

446
Русские и зарубежные востоковеды
Иоасафе и копию персидского географа Туманского. Только от XX в. не
осталось у В. Р. Розена больших неопубликованных работ, хотя новые,
широко поставленные темы продол^жали его увлекать, и но временам он
старался на них сосредоточиться, как на знаменитой записке Ибн Фад-
лана 1 и творчестве Абу-л-'Ала, в связи с которыми ему удалось
опубликовать -или доложить ценные монографии.2 В общем же можно сказать, что
после него осталось шесть крупных незавершенных трудов; из них четыре
уже увидели свет или близки к этому — ад-Дйнаварй, Йахйа Антиохий-
ский, аноним Туманского, Варлаам и Иоасаф. Остаются два — диван
хузайлитов и история aç-Сулй. В первой Розена опередил Вельхаузен,
который в 1884 г. дал издание по той же рукописи, и повторять его нет
оснований. Копия Розена, однако, не утратила своего значения, так как
сличение с изданием Вельхаузена (показывает, что не все принятые там
чтения поддерживаются рукописью и что о« не всегда правильно ее читал.
(В этом я мог убедиться в 1907 г., когда под руководством В. Р. Розена
проштудировал вместе с ним оба существовавшие в то время издания). На
очереди остается, собственно говоря, только один важный долг нашей
науки — издание тома aç-Сулй, сохранившегося в Публичной Библиотеке
и открытого Розеном; в Англии нас опередили изданием томов, уцелевших
в Стамбуле и Каире (три тома издал Хейворс Данн в 1934—1936 гг.).3
Приоритет Розена лишь в том случае получит признание, если открытый
им том будет опубликован нашими учеными, подготовка к чему
производится.
Таким образом, из шести крупных работ, не завершенных В. Р.
Розеном, осталась только одна, еще ожидающая очереди. Сравнительно
невелико количество и мелких произведений, которые следовало бы
опубликовать в дополнение iK изданным. Я счел бы нужным выделить главным
образом два: одно — это любопытная сатира на правителей и сборщиков податей
эпохи Аббасидов, скопированная Розеном по одной рукописи
Британского музея,4 — произведение, имеющее мало параллелей в арабской поэ-
1 Сп., стр. 45, № 160. Пролегомена к новому изданию Ибн-Фадлана. ЗВО, XV,
1904, стр. 39—73; ср.: Оп., стр. 1331, № 24.
2 Оп., стр. 1333, №№ 33—34; Сп., стр. 46, №№ 22 и 25: № 22. Remarques sur
les manuscrits orientaux de la collections Marsigli à Bologne, suivies de la liste complète
des manuscrits arabes de la même collections. Rome, 1885, 4°, 135 стр. (Atti délia
R. Academia dei Lincei. Ser. 3a Scienze morali, Vol. XII); № 25. Арабские сказания
о поражении Романа Диогена Алп-Арсланом I. Ибн-ал-Атир. II. Имад-эд-дин Исфаган-
ский. III. Садр-эд-дин ал-Хусейни. ЗВО, I, 1887, стр. 19—22, 189—202, 243—252.
3 I, Kitâb al-Awrâk (Section an Contemporary Poets). Abü'Bakr Muhammad b. Yahyä
as-$üll. Ed. by J. Heyworth Dunne. London, 1934; II, Ash'är Awläd al-Khulafa wa
Akhbäruhum from the Kitâb al-Awrâk. By Abu Bakr Muhammad: b. Yahyä as-$ulî. Arabie
Text ed. by J. Heyworth Dunne. London, 1936; III, Akhbâr аг-Râdî wal-Muttakï from
the Kitâb al-Awrâk. By Abu Bakr Muhammad b. Yahyä as-$uh". Arabic Text ed. by
J. Heyworth Dunne. London, 1935.
4 On., стр. 1337, № 52.

Рукописное наследие В. Р. Розена
447
зии; второе — подготовленный им начерно перевод переписки о
вегетарианстве Абу-а'Ала,1 относящийся к вспышке его интереса к этому поэту
в последние годы жизни. Из биографических материалов принципиальное
значение представляет его обширное письмо московскому археологу
С. С. Слуцкому с изложением взглядов на международные съезды
ориенталистов.2 Это, конечно, не значит, что все ценное в рукописном наследии
В. Р. Розена исчерпано; однако основной фонд за истекшие 30 лет в своей
наиболее существенной части сделан доступным для всех ученых. В этом
смысле долг его учеников выполнен, и желающие продолжить или
углубить работу могут ориентироваться во всем материале без труда.
1 Оп„ стр. 1333, № 32.
2 Ср.: ДАН, В, 1929, стр. 231.
-НИН*

XJ7/^>^^
ВОСТОКОВЕДНЫЙ ПУТЬ H. В, ЮШМАНОВА
(24 II 1896 — 2 IV 1946)1
На мою долю выпадает задача почетная, но, как всегда для учителя,
-лишившегося своего ученика, очень тяжелая — характеризовать весь
творческий путь Н. В. Юшманова в востоковедении. На глазах только у меня
из всех здравствующих ориенталистов протекал этот путь от начала до
безвременного конца; я не уверен, что знал Н. В. лучше всех живущих, но
я знал его, конечно, дольше всех.
Жизненный путь его был и прост, и сложен. Прост он был потому, что
<: самого начала сознательной жизни юноши был направлен в сторону
изучения законов единого языка в его многообразных проявлениях, и вся
жизнь была у Н. В. подчинена этой единой цели. Сложным он казался со
стороны и (по разнообразию тем, и .по многочисленности изучаемых языков;
эти посторонние не всегда могли усмотреть единый стержень, и многим
казалось, что здесь какое-то увлечение множественностью, какое-то
коллекционирование. Грани иногда, действительно, стирались, и /переход от
собирательства к науке затушевывался. Сложен был путь и по эпохе, в
которой протекала жизнь, эпохе великих потрясений и двух мировых войн,
надолго отрывавших от непосредственной научной работы.
Начало этого пути и даже самого интереса, как бывает чаще всего, для
нас не ясно. Думая о Юшманове еще при его жизни, я всегда вспоминал
вопрос известного нашего индианиста И. П. Минаева, поставленный им
самим: почему в глуши Тамбовской губернии с ранней юности у него
зародилось стремление изучать Восток, его народы, религию и философию?
Минаев не находил на это ответа, и для меня не ясно, почему в семье
скромного служащего у мальчика, уже в ранние школьные годы возникла
такая страстная тяга к разным языкам, постепенно перешедшая в
серьезное научное увлечение очень высокого тона. Легко было бы усматривать
некоторую связь в том, что отец Н. В. долгое время занимал различные
административно-канцелярские должности в Палестинском обществе, где
часто шла речь об арабах, где нередко появлялись и сами арабы. Однако
ранние интересы мальчика направлялись не сюда, а в сторону международ-
1 Сообщение на объединенном заседании кафедр арабской филологии, семитологии
и африканистики Восточного факультета 1 июня 1946 г., посвященном памяти
Н. В. Юшманова.

Востоковедный путь H. В. Юшманова
449
ных искусственных языков, на первых порах, так называемого «идо» —
одного из продолжателей известного эсперанто. Овладев им, уже с 1911 г.,
в возрасте 15 лет, Юшманов стал деятельным сотрудником различных
изданий на «идо», а потом и на других аналогичных языках. Первым
печатным опытом был перевод пушкинского «Пророка» на «идо»; а за ним,
еще до поступления в Университет, он напечатал больше сорока статей по
лингвистике и близким областям. Интерес к этим языкам оставался долго,
почти на всю жизнь: в 1922 и 1924 гг. им было издано два руководства по
«идо» — в Риге и Берлине. Может быть, рано выработавшаяся привычка
писать мелкие журнальные статьи развила у Юшманова ту сжатость
изложения, которая впоследствии всегда отличала его работы, большую любовь
к формулам и таблицам, в которых он был исключительный мастер.
Сказалось, может быть, и то, что в ранние годы у него развился интерес, как
выразились бы мы теперь, к научной организации труда, и он с большим
увлечением занимался одно время вопросами бухгалтерии, редактируя ряд
руководств.
В Университет поступил Юшманов в 1913 г., едва 17 лет, на Факультет
восточных языков. Состав студентов, оказавшихся вместе с ним, можно
назвать блестящим. Одновременно поступил Ю. Н. Марр, известный
иранист, впоследствии профессор в Тбилиси, умерший в 1935 г., и литовский
татарин Я. Шинкевич, впоследствии тюрколог, доктор философии
Берлинского университета и муфтий татар в Польше. На год позже поступили на
факультет И. П. Кузьмин, рано умерший специалист по арабской
философии, гебраист M. Н. Соколов, историк Востока А. Добатовкин и создатель
нового якутского алфавита С. А. Новгородов. Из всего этого состава
здравствует только московский исламовед Е. А. Беляев. При таком
образовавшемся подборе работалось легко и студентам и преподавателям.
Ближайшую специальность Н. В. выбрал не сразу: как он сам говорил,
у него «глаза разбегались» от богатства открывшегося материала и все
хотелось охватить. Увлекался он кавказскими языками, изучал санскрит.
Одно время он хотел сосредоточиться на индийских языках, но отсутствие
преподавания хиндустани и урду, вообще новоиндийских, которые бы
давали шолную перспективу исторического развития в этой области,
побудило, по-видимому, остановиться на семитологии, где по всей
хронологической линии на пространстве тысячелетий были представлены и древние
и живые языки. С 1914 г. он перешел на соответствующий разряд и в том
же году мог уже прочесть в студенческом кружке очень серьезный и
свежий реферат на выбранную самостоятельно тему: «Фонетический состав
арабского языка». Для того времени и той факультетской обстановки тема
была совершенно нова и как-то неожиданна: для меня сразу по этому
реферату стало ясно, что мы имеем дело с будущим ученым. Уже тогда он мог
использовать арабские лекции по истории языка каирского профессора
Хифнй Насифа, которые неоднократно привлекал и в своих позднейших
работах. Известную пикантность заседанию кружка придало искреннее
29 И. Ю. Крачковский, т. V

450
Русские и зарубежные востоковеды
изумление лектора арабского языка, природного араба с нашим
университетским образованием, когда его наивные вопросы были без труда
разрешены студентом. Путь был найден, и арабский язык в окружении строгой
семитологической школы П. К. Коковцова стал первым этапом. Эта школа
особенно отвечала его формировавшимся запросам вместе с фонетическими
штудиями в лаборатории Л. В. Щербы.
Нормально закончить Университет Юшманову не пришлось. В 1916 г.г
в связи с войной, он был мобилизован и на долгие годы остался на
военной работе, где его исключительные дарования были сейчас же замечены
и по достоинству признаны очень ценными для этой сферы. Конечно, и
здесь он сильно расширил свой горизонт, имея дело с самыми
разнообразными языками, самыми неожиданными шифрами, в разгадке которых
обнаруживал изумлявшее специалистов мастерство. Но от только что
обрисовавшейся специальности он был оторван на семь долгих лет, и здесь его
здоровье сильно пострадало от отравления газами, оставившего следы на
всю жизнь.
Вернуться в Университет он мог только в 1923 г. и, кончив курс, в
следующем стал научным сотрудником существовавшего тогда Института
сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока
им. А. Н. Веселовского. Казалось, что теперь жизнь его становилась на
более ровные рельсы. С 1925 г. иачали появляться его научные статьи,
главным образом по вопросам исторической грамматики и фонетики арабского
языка. С 1928 г. он стал преподавателем Университета и тогда же
выпустил первый большой труд — грамматику арабского языка.1 Постепенно
привлекают его те учреждения, :в которых он находит наиболее
подходящую для себя научную обстановку. В том же 1928 г. он избирается членом
научного совета Центрального комитета нового алфавита, превратившегося
впоследствии в институт. Этот институт, который ставил основной задачей
выработку письменности для малописьменных или бесписьменных языков,
особенно отвечал широте его кругозора. Он углубляется в новосирийский
язык, изучая живую речь его многочисленных носителей у «ас в Союзе:
он анализирует мальтийский язык — единственный арабский,
пользующийся латинской письменностью. Он давно уже владеет им практически
и ведет на нем переписку с местными учеными. Наконец, он живо
откликается на открытие в те годы диалекта среднеазиатских арабов, по очень
скудным еще материалам, проницательно анализируя его природу.2
Независимо от Юшманова, к тем же выводам приходит шведский востоковед
Нюберг.3 Этот период оказывается как бы вторым этапом востоковедного
1 Н. В. Ю ш м а н о в. Грамматика литературного арабского языка. Под редакцией
и с предисловием И. Ю. Крачковского, Л., 1928.
2 Н. В. Ю ш м а н о в. Арабское наречие Советского Востока. Культура и
письменность Востока, X, М., 1931, стр. 76—84.
3 H. S. N у b е г g. Рец#: Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее
АН СССР, т. V. Le Monde Oriental, XXIV, 1—2, 1930, стр. 121—126.

Востоковедный путь H. В. Юшманова
451
пути Н. В. Работа в Центральном комитете нового алфавита связывает его
с Институтом языка и письменности, а затем Институтом языка и
мышления, где о« действует с 1931 г., а в 1934 г. становится штатным
сотрудником.
Между тем, скоро наступает как бы новый этап. В Университете
в 1933 г. создается Кафедра семито-хамитской филологии и первым
секретарем ее выбирается Юшманов. На него вместе с умершим год назад его
другом А. П. Рифтиным падает вся организационная работа и обеспечение
преподавания по никогда ранее у нас не представленным дисциплинам.
С простотой и легкостью он приступает к этому; как запасливый хозяин,
он оказывается не только в состоянии учить таким языкам, как амхарский
или хауса, но быстро создает по ним пособия, выпускает мастерские
характеристики их строя.1 Его усилиями в Институте языка и мышления
организуется особая серия — «Африкана», в основной части заполняемая его
собственными работами. Не надо повторять шаблонных часто фраз о том,
что все это было совершенно ново в нашей стране, как и большинство того,
что делал Юшманов, а многое оказывалось новым и для Европы. Этот
период особенно характерен глубоким и плодотворным увлечением
африканскими языками.
Однако накопленный годами материал, неоднократно продуманные
построения позволяют теперь ставить Широкие задачи. Выходит грамматика
иностранных слов в русском языке, поражающая и специалистов
оригинальной темой и четкостью построения.2 На основе колоссального
материала, расположенного по строго выдержанной системе, выпускаются два
справочника; «Определитель языков»3 и «Ключ к латинским
письменностям»4— непревзойденный образчик сжатости изложения, которое легко
можно было бы развить до нескольких томов. Начинают виднеться
контуры общей фонетики и целого ряда читанных в Университете курсов, где
венцом рисуется историческая грамматика арабского языка и
сравнительная грамматика семитических языков.
Деятельность развивается действительно кипучая, но в то же время
простая и скромная до последней степени, как всегда. Начало ее подготовки
было прервано первой мировой войной, расцвет — еще более
катастрофично второй. Пребывание в Вологде и Казани, при отсутствии
специальных библиотек, не дает возможности продолжать начатые труды и еще
более усиливает хронически нарастающую депрессию. Переезд в Алма-Ата
несколько улучшает положение в смысле связи с местной или оказавшейся
1 Н. В. Юшманов. Строй амхарского языка. Л.. 1936; о к же. Строй языка
хауса. Л., 1937 (В серии «Строй языков», вып. 8).
2 Словарь иностранных слов. Составлен бригадой Института «Советская
энциклопедия», с приложением таблиц и грамматики, составленной проф. Н. В. Юшмановым.
М., 1937.
: Н. В. Юшманов. Определитель языков. М.—Л., 1941.
4 Н. В. Юшманов. Ключ к латинским письменностям земт ого шара. М.—Л., 1941-
29*

452
Русские и зарубежные востоковеды
там в эвакуации научной средой. Н. В. увлекается вопросами узбекского и
казахского языков, участвует в работе над ними, выступает оппонентом
при рассмотрении диссертаций даже по польскому языку, но для своих
главных работ материал у него по-прежнему отсутствует. Еще хуже, что
климат оказывается неподходящим для давно подорванного здоровья, и
возвращение в Ленинград уже не приносит поправки. Приходится суживать
до минимума преподавание и проводить время без привычной обстановки
научного общения. Так гаснет эта жизнь, придя к концу 2 апреля — через
50 лет после того, как она началась в Петербурге 24 февраля 1896 г.
Мы хорошо знаем, что всякий крупный ученый — это явление
оригинальное и неповторимое. Но, может быть, особенно это применимо к Н. В.
Неповторимость его и даже незаменимость в отдельных областях у всех
нас на глазах, и каждый день мы ее болезненно ощущаем. В своей
оригинальности и как человек, и как ученый нередко он бывал даже
оригиналом. Большая ученость уживалась в нем с детской наивностью, часто
озарявшейся улыбкой, и редкой незлобивостью; глубокая серьезность — с
неосознанным, все органически проникавшим юмором. Он жил в науке, но
преподавателем был для немногих; слишком он был углублен в свои мысли,
не оставлявшие его ни на минуту, и, чтобы убедиться в этом, достаточно
было увидеть его хоть раз одного на улице. Показательны в этом смысле
были и памятные многим доклады, когда он чувствовал себя свободно. Это
были те же мысли вслух, какое-то нескрываемое иногда изумление перед
тем, как это интересно и неожиданно выходит. Точно фокусник, он при
удачном выводе иногда невольно прищелкивал пальцами. И тем не менее,
при таком внешнем ореоле оригинальности, а временами и чудаковатости,
слушатели чувствовали, что перед ними творится настоящее научное дело,
что перед ними научный талант, талант в своей области большой и очень
своеобразный. А теперь, некого нам так слушать, нет того, за ходом мысли
которого можно было с таким высоким наслаждением, так плодотворно
для каждого наблюдать.
Трудно, а вернее и невозможно характеризовать все стороны его
научного облика, и на заседании наших кафедр мы осветили только три
аспекта, с востоковедческой точки зрения может быть самые существенные:
его работы по арабской грамматике, по живым семитским диалектам и по
африканским языкам.
-HS»*.

ПРИЛОЖЕНИЯ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Работы, вошедшие в настоящее издание
Очерки по истории русской арабистики
Напечатано: Издательство Академии наук СССР. Серия «Итоги и проблемы
современной науки». М.—Л., 1950, стр. 298.
Написано в 1943—1948 гг.
Русские и зарубежные востоковеды. Статьи и некрологи
Памяти Н. А. Медникова (ум. 26 октября 1918 г.).
Напечатано: ЗВО, XXV, 1921, стр. 423—438.
Написано в феврале 1919 г., Петроград. Дополнено по заметкам И. Ю. на
полях оттиска статьи, хранящегося в его библиотеке.
Памяти Игн. Гольдциэра (1850—1921).
Напечатано: Восток, кн. 2, 1923, стр. 162—163.
Написано в августе 1922 г.
Мелочи для характеристики И. Н. Березина.
Напечатано: ЗКВ, I, 1925, стр. 177—191.
Написано в апреле 1919 г. Дополнено по заметкам И. Ю. на полях оттиска
статьи, хранящегося в его библиотеке.
Шейх Тантави профессор С.-Петербургского университета.
Напечатано: Труды Комиссии по истории знаний, 8. Л., 1929.
Написано в 1929 г.
Работа печатается без приложений.
Полвека испанской арабистики.
Напечатано: ЗКВ, IV, 1930, стр. 1—32.
Написано в августе 1928 г., Кух-и-Бут [Бутова гора]. Дополнено И. Ю.
в 1929 г., а также по его позднейшим заметкам на полях оттиска статьи,
хранящегося в его библиотеке.
Памяти Теодора Нельдеке.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1931, стр. 377—384.
Написано 12 февраля 1931 г.
Георг Гофман. 1845—1933. Некролог.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1933, стр. 273—283.
Написано 25 февраля 1933 г., Ленинград. Дополнено по заметкам И. Ю. на
полях оттиска статьи, хранящегося в его библиотеке.

456
Приложения
B. В. Бартольд в истории исламоведения.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1934, стр. 5—18.
Написано в октябре 1930 г., Ленинград. Читано в заседании Академии наук
СССР 13 декабря 1930 г. в память академика В. В. Бартольда.
C. Ф. Ольденбург как историк востоковедения.
Напечатано: ЗИВ, IV, 1935, стр. 13—22.
Написано 24—26 марта 1934 г., Ленинград.
Ф. А. Розенберг (1 III 1867—5 VI 1934). Некролог.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1936, стр. 895—908.
Написано 19—21 января 1936 г., Петергоф.
Памяти Хр. Снука Хюргронье, почетного члена Академии наук СССР (8 II 1857—
26 VI 1936).
Публикуется впервые.
Написано в январе—марте 1937 г. Доложено в заседании Арабского кабинета
ИВ АН СССР 16 февраля 1939 г.
Некрологическая заметка о Я. С. Виленчике и список его работ.
Напечатано: СВ, II, 1941, стр. 228—229 (в качестве введения к статье
Я. С. Виленчика «О работе по словарю народно-арабских диалектов Переднего
Востока»).
Написано в сентябре 1940 г.
Иван Павлович Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе.
Напечатано: Известия Всесоюзного Географического общества, LXXVI, вып. 6,
1944, стр. 285—296.
Написано 24—27 июля 1940 г. Исправлено и дополнено по заметкам И. Ю.
на полях оттиска статьи, хранящегося в его библиотеке.
П. К. Коковцов в истории русского востоковедения (1861—1942).
Напечатано: ИАН, ОЛЯ, III, вып. 6, 1944, стр. 274—279.
Написано в декабре 1942 г. Дополнено по рукописи.
К переизданию трудов В. В. Бартольда.
Напечатано: Исторический журнал (Институт истории Академии наук СССР),
1944, № 1 (125), стр. 95—98.
Написано 18—26 ноября 1943 г.
Памяти ученика [А. П. Рифтина].
Напечатано: Ученые записки, серия филологических наук, вып. 10,
Ленинградский государственный ордена Ленина университет, 1946, стр. 3—7.
Написано 27—30 марта 1945 г.
Рукописное наследие В. Р. Розена и его разработка за 30 лет.
Напечатано: Сборник «Памяти академика В. Р. Розена. Статьи и материа\ы
к сорокалетию со дня его смерти (1908—1948 гг.)». Академия наук СССР, М.—Л.,
1947, стр. 45—53.
Написано в январе 1938 г. Доложено на заседании Ассоциации арабистов при
ИВ АН СССР 25 января 1938 г. в память 30-летия со дня смерти В. Р. Розена.
Востоковедный путь Н. В. Юшманова (24 II 1896—2 IV 1946).
Напечатано: Вестник Ленинградского университета, 1947, № 3, стр. 158—161.
Написано 26 мая 1946 г. Доложено на объединенном заседании кафедр
арабской филологии, ассириологии и гебраистики, египтологии и африканских языков
Восточного факультета ЛГУ 1 июня 1946 г., посвященном памяти Н. В. Юшманова.

Библиографическая справка
457
Работы, не включенные в настоящее издание
Памяти барона В. Р. Розена.
Напечатано: Туркестанские ведомости, 1908, 26 января, № 22. Перепечатано
в «Протоколах заседаний и сообщений членов Туркестанского кружка любителей
археологии», XIII, 1909, стр. 5—10.
Список трудов барона Виктора Романовича Розена.
Напечатано: ИАН, серия VI, т. II, 1908, 1 февраля, стр. 175—182
Перепечатано с дополнениями в приложении к ЗВО, XVIII, 1908, стр. 39—48.
Рецензия (по-арабски): В. Р. Розен. Некролог, составил Н. Веселовский. СПб., 1908.
Напечатано: Ал-Машрик, XII, 1909, стр. 392.
Восточный факультет университета св. Иосифа в Бейруте. (Из отчета о
командировке) .
Напечатано: ЖМНП, 1910, № 2, стр. 49—87.
Альвардт.
Напечатано: Русская энциклопедия, I, Русское книжное товарищество «Деятель»,
СПб., 1911.
Барбье де Менар, Бассэ, Батюшков, Берлинер.
Напечатано: Русская энциклопедия, II, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1912.
Болдырев, Болэн, Болотов В., Ботта П. Э., Будагов, Буксторф, Вармунд.
Напечатано: Русская энциклопедия, III, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1912.
Веселовский Н. И., Винклер Гуго, Восточный факультет в Бейруте.
Напечатано: Русская энциклопедия, IV, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1913.
Вюстенфельд, Галеви Иосиф, Галлан, Гаммер-Пургшталь, Гвиди, Гезениус, Гиргас,
Глазер Эд.
Напечатано: Русская энциклопедия, V, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1913.
Гольдциэр, Готвальд, Грец Г., Григорьев В. В., Дармстетер Джэмс.
Напечатано: Русская энциклопедия, VI, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1914.
Делатр, Деранбург, Дефремери Шарль, Дитерици Ф. Г., Диттель В. Ф., Дози, Дубнов,
Дюга.
Напечатано: Русская энциклопедия, VII, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1914.
О. Анастас, кармелит.
Напечатано: ХВ, III, 1915, стр. 307—309.
Жуковский В. А.
Напечатано: Русская энциклопедия, VIII, Русское книжное товарищество
«Деятель», СПб., 1915.
Слухи об о. Анастасе.
Напечатано: ХВ, IV, 1916, стр. 198—199.

458
Приложения
Памяти Б. А. Тураева.
Напечатано: Всемирная литература, Литература Востока, вып. II, 1920,
стр. 169—174.
Б. А. Тураев и христианский Восток.
Напечатано: Пгр., 1921, 16 стр.
Востоковедение.
Напечатано: Восток, кн. 1, 1922, стр. 107—112.
Содержание: Коллегия востоковедов при Азиатском музее Российской
Академии наук (стр. 107). — Институт яфетидологических изысканий Российской
Академии наук (стр. 107—108). — Азиатский музей Российской Академии наук
(стр. 108). — Востоковедение в Петроградском университете (стр. 108—109).—
Институт высших еврейских знаний (стр. 110).—Чешский восточный институт
(стр. 111). — Польские издания по востоковедению (стр. 111 —112).— 100-летний
юбилей Азиатского общества в Париже (стр. 112). — Юбилей профессора
Э. Г. Броуна (стр. 112).—А. Г. Туманский (стр. 112). (Всего 10 заметок).
Арабская академия в Дамаске и ее члены.
Напечатано: Восток, кн. 2, 1923, стр. 134—136.
Памяти И. П. Кузьмина (ум. 28 мая 1922 г.).
Напечатано: Восток, кн. 2, 1923, стр. 164.
Арабская академия в Дамаске.
Напечатано: Восток, кн. 3, 1923, стр. 165—166.
Посмертные работы акад. Б. А. Тураева.
Напечатано: Восток, кн. 3, 1923, стр. 166—167.
Ученый юбилей [25 лет со дня первой лекции А. Э. Шмидта].
Напечатано: Восток, кн. 3, 1923, стр. 167—168.
К изучению Востока в Италии.
Напечатано: Восток, кн. 4, 1924, стр. 171.
{Заметка о Закавказской научной ассоциации].
Напечатано: Восток, кн. 4, 1924, стр. 173.
[Заметка о некрологе акад. Я. И. Смирнова, составленная д-ром Г. Чубинашвили].
Напечатано: Восток, кн. 4, 1924, стр. 199.
Записка об ученых трудах Жана-Батиста Шабо (J.-B. Chabot).
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 555—556.
Совместно с П. К. Коковцовым и Н. Я. Марром.
Записка об ученых трудах Христиана Снук-Хюргронье (Christian Snouck-Hurgronje).
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 557.
Совместно с В. В. Бартольдом и С. Ф. СКьденбургом.
Записка о& ученых трудах Карла Беккера (Carl Becker).
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 558—559.
Совместно с В. В. Бартольдом и С. Ф. Ольденбургом.
Записка об ученых трудах Луи Массиньона (Louis Massignon).
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 559—562.
Совместно с В. В, Бартольдом и С. Ф. Ольденбургом.

Библиографическая справка
459
Записка об ученых трудах И. А. Орбели.
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XVIII, 1924, стр. 574—576.
Совместно с Н. Я. Марром и С. Ф. Ольденбургом.
Шейх Мухаммед 'Аййад ат-Тантавй.
Напечатано: RAAD, IV, 1924, стр. 562—564.
Рисала мусташрик 'ани-ш-шейх Мухаммед 'Аййад.
Напечатано: Аз-Захра, 1343, 15 раджаба, стр. 429—430.
Памяти О. Л. Розенвалля (ум. 2 апреля 1918 г.).
Напечатано: ЗКВ, I, 1925, стр. 455—460.
Востоковедение в парижском Institut d'Études Slaves.
Напечатано: Восток, кн. 5. 1925, стр. 217—218.
Записка об ученых трудах Шарля Диля (Charles Diehl).
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XIX, 1925, стр. 890—892.
Совместно с Ф. И. Успенским.
Записка об ученых трудах проф. А. Э. Шмидта.
Напечатано: ИРАН, серия VI, т. XIX, 1925, стр. 892—895.
Совместно с В. В. Бартольдом и С. Ф. Ольденбургом.
Д. К. Петров — арабист.
Напечатано: ЗКВ, II, 1926, стр. 163—170.
Памяти И. П. Кузьмина.
Напечатано: ЗКВ, II, 1926, стр. 175—180.
Предисловие к работе Б. А. Тураева «Русская наука о древнем востоке
до 1917 года».
Напечатано: Труды Комиссии по истории знаний, III, Л., 1927, стр. 1—2.
Записка об ученых трудах проф. А. А. Фреймана.
Напечатано: ИАН, серия VII, Отдел, гуман. наук, 1928, стр. 483—485.
В. Ф. Гиргас (К сорокалетию со дня его смерти).
Напечатано: ЗКВ, III, 1928, стр. 63—90.
Дополнения к библиографии работ барона В. Р. Розена и материалов о нем.
Напечатано: ЗКВ, III, 1928, стр. 267—278.
[Письмо ректору Университета св. Иосифа в Бейруте в связи с кончиной известного
арабского ученого Л. Шейхо].
Напечатано: Ал-Машрик, XXVII, 1929, стр. 3—4.
К юбилею арабского ученого Анастаса кармелита.
Напечатано: Лугат ал-'араб, VII, 1929, стр. 12.
Русские письма академику В. Р. Розену в Азиатском музее АН СССР.
Напечатано: ДАН, В, 1929, стр. 228—235.
Памяти В. В. Бартольда.
Напечатано: Красная газета (вечерний выпуск). Л., 1930, 21 августа, № 192
(2555), вторая страница.
Рецензия. М. К. Корбут. Казанский государственный университет имени В. И.
Ульянова-Ленина за 125 лет, I, II, Казань, 1930.
Напечатано: БВ, I, 1932, стр. 106—108.

460
Приложения
Арабистика в Советском Союзе за 15 лет.
Напечатано: За советскую науку, 1932, 7 ноября, стр. 16.
Al-Jantäwi.
Напечатано: El, IV, 1934, стр. 709—710.
[Востоковедная хроника].
Напечатано: ЗИВ, III, 1935, стр. 213.
7 заметок без подписи.
Игнацио Гвиди.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1936, № 3, стр. 531—540.
Н. Я. Марр и памятники арабской литературы.
Напечатано: БВ, 10, 1937, стр. 7—15.
Н. Я. Марр и новая арабская литература.
Напечатано: Язык и мышление, VIII, 1937, стр. 183—188.
Итоги изучения арабистики в СССР за двадцать лет.
Напечатано: ИАН, серия VII, ООН, 1937 (№ 5), стр. 1255—1279.
Арабистика в СССР за 20 лет.
Напечатано: Труды Второй сессии Ассоциации арабистов 19—23 октября
1937 г. Труды ИВ АН СССР, XXXVI, 1941, стр. 5—30.
Юбилей академика А. Е. Крымского.
Напечатано: СВ, II, 1941, стр. 312—313.
Из воспоминаний о Mappe.
Напечатано: ИАН, ОЛЯ, 1941, № 3, стр. 3—7.
Академик АН УССР А. Е. Крымский (к 70-летию со дня рождения).
Напечатано: ИАН, ОЛЯ, 1941, № 3, стр. 127—129.
Работы по истории русской арабистики.
Напечатано: Рабочая хроника Института востоковедения, II (за I полугодие
1944 г.), Ташкент, 1944, стр. 3—4.
История арабистики в Московской Руси.
Напечатано: ВАН, 1944, № 7—8, стр. 116—117. Содержание сообщения,
прочитанного в Московской группе ИВ АН СССР 29 мая 1944 г.
Ад-дарасат ал-'арабййа фй русийа ас-суфийатййа.
Напечатано: Ал-мустами* ал-'арабй, V, 1944, 21 сентября, № 12, стр. 4—5.
Арабистика в СССР.
Напечатано: Вестник высшей школы, 1946, № 1, стр. 31—34.
Очерки истории арабистики в России и СССР.
Напечатано: Ученые записки, вып. 107; Роль русской науки в развитии мировой
науки и культуры, Московский ордена Ленина государственный университет имени
М. В. Ломоносова, III, кн. 2, 1946, стр. 99—121.
Мои научные труды после войны.
Напечатано: Газета «Ленинградский университет», 1946, 1 мая, № 16 (552),
стр. 2.
Ал-исти'раб фй-л-иттихад ас-суфийатй халал саманй ва 'ишрйн санат (1917—1945).
Напечатано: Ад-дарасат ал-'арабййа фи-л-иттихад ас-суфийатй. Багдад, 1946,
стр. 21—37.

Библиографическая справка
461
Предисловие к сборнику «Памяти академика В. Р. Розена. Статьи и материалы к
сорокалетию со дня его смерти (1908—1948)». Академия наук СССР, М.—Л., 1947,
стр. 3—4.
Вступительное слово в заседании Ассоциации арабистов 25 января 1938 г.
Напечатано: Сборник «Памяти академика В. Р. Розена. Статьи и материалы
к сорокалетию со дня его смерти (1908—1948)». Академия наук СССР, М.—Л.,
1947, стр. 7—9.
Владимир Александрович Гордлевский.
Напечатано: Труды Московского института востоковедения, сб. № 4, 1947,
стр. 3—6.
Quelques additions et corrections à la «Bibliographie des Oeuvres de Ignace Goldziher
par B. Heller. Paris, 1927».
Напечатано: Ignaz Goldziher Memorial Volume, Part I, Budapest, 1948,
CTp. 430—431.
Памяти Ж.-Б. Шабо.
Напечатано: Эпиграфика Востока, III, 1949, стр. 90—91.
Востоковедение в письмах П. Я. Петрова В. Г. Белинскому.
Напечатано: Очерки по истории русского востоковедения. ИВ АН СССР, 1953,
стр. 7—22.
Один из первых исследователей восточных элементов в «Слове о полку Игоревен.
Напечатаго: Очерки по истории русского востоковедения. ИВ АН СССР, 1953,
стр. 23—30.
Семитология в университетах СССР.
Напечатано: Вопросы языкознания, 1955. № 4, стр. 83—88.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
БВ
ВАН
ДАН, В
ЖМНП
ЗВО
ЗИВ
ЗКВ
ИАН
ИВ АН
ИГО
ИОРЯС
ИРАН
ЛГУ
ОЛЯ
ООН
ми
ев
еппо
хв
С. Broc
DLZ
EI
JA
JRAS
GGA
LZ
kel
GAL
— Библиография Востока. Ленинград.
— Вестник Академии каук СССР. Москва—Ленинград-
— Доклады Академии наук СССР, серия В. Ленинград.
— Журнал Министерства народного просвещения.
С.-Петербург.
— Записки Восточного отделения императорского Русского
археологического общества. С.-Петербург.
— Записки Института востоковедения Академии наук СССР.
Ленинград.
— Записки Коллегии востоковедов при Азиатском музее
Академии наук СССР. Ленинград.
— Известия Академии наук. С.-Петербург, Москва—Ленин-
град.
— Институт востоковедения Академии наук.
— Известия Географического общества. С.-Петербург,
Москва—Ленинград.
— Известия Отделения русского языка и словесности
Российской Академии наук. С.-Петербург.
— Известия Российской Академии наук. Петроград.
Ленинград.
— Ленинградский государственный университет имени
А. А. Жданова.
— Отделение литературы и языка Академии наук СССР.
— Отделение общественных наук Академии наук СССР.
— Мир ислама. С.-Петербург.
— Советское востоковедение. Москва—Ленинград.
—Сообщения Православного палестинского общества.
— Христианский Восток. Петроград.
— С. Brockelmann. Geschichte der arabischen Litteratur, I.
Weimar, 1898; II, Berlin, 1902; SB I — Erster Supple-
mentband, Leiden, 1937; SB II—Zweiter
Supplementband, Leiden, 1938; SB III — Dritter Supplementband,
Leiden, 1941.
— Deutsche Literaturzeitung. Berlin—Leipzig.
— Enzyklopaedie des Islam. Leiden—Leipzig.
— Journal Asiatique. Paris.
— Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and
Ireland. London.
— Göttingensche Gelehrte Anzeigen. Göttingen.
— Literaturzeitung. Leipzig.

Список сокращений
463
MSOS --Mitteilungen des Seminars für orientalischen Sprachen,
Westasiatische Studien. Berlin.
Notices sommaires — Notices sommaires des manuscrits arabes du Musée
Asiatique par le Baron Victor Rosen, 1. St.-Pétersbourg, 1881.
OLZ — Orientalistische Literaturzeitung. Leipzig.
RAAD — Revue de l'Académie Arabe de Damas.
WI —Die Welt des Islam. Berlin.
WZKM — Wiener Zeitschrift für die Kunde des Morgenlandes. Wien.
ZA — Zeitschrift für Assyriologie. Weimar—Berlin—Strassburg.
ZAW — Zeitschrift für die Alttestamentische Wissenschaft. Gieszen.
ZDMG — Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft.
Leipzig.

Аарон Рашид (Рашилд) см. Харун ар-Ра-
шйд.
Аббасиды, династия халифов в Багдадском
халифате (750—1258) — 109, 446.
'Аббуд Спиридон, деятель центра
арабской колонии в Москве (XIX в.)— 139.
'Абдаллах ат-Тарджуман (Ансельм Тур-
меда), майорканец, автор
антихристианского трактата (XV в.)—117.
'Абдаллах ал-Фикрй, государственный
деятель Египта_ (1834—1890) —269.
'Абд ал-Ваххаб аш-Ша'рани, египетский
филолог (1491—1565) — 103.
*Абд ал-Гаффар, псевдоним С. Хюргронье
во время его пребывания в Мекке
в 1885 году — 388.
'Абд ал-Маджйд, турецкий султан
(1839—1861) — 287, 289.
'Абд ал-Му'ти ас-Сакка, представитель
египетской интеллигентной семьи,
близкой к .Тантавй М. 'А. (сын или внук
учителя Тантавй) — 242 прим. 1, 281.
'Абдо, Мухаммед (M. Abduh), идеолог
египетского модернизма, муфтий Египта
(1849—1905) — 148, 234 прим. 5.
'Абд ар-Рахман III, халиф, выдающийся
представитель династии кордовских Омей-
ядов (891—961)—44.
Абдрахманов Махмуд, составил для
П. И. Рычкова список научных
произведений на арабском языке (XVIII в.) —
38.
'Абд ас-Салам ал-Халеби, арабский ученый
(XX в.) —246.'
Абдулрахмансм. 'Абд ар-Рахман.
'Абд ал-Хадй Наджа" ал-Абйарй, арабский
ученый и литератор (1821 —1888) —
239, 240, 246.
Абрамьянц, переводчик отрывков из Ко-
^ рана (XIX в.) — 92.
'Абу%\-'Аббас Ахмед ибн Абу Йа'куб ал-
Йа'кубй, арабский историк и географ
(ум. 897 или 905 г.) —85, 163.
Абу ^Абдаллах Малик ибн Анас ал-Ас-
бахи, арабский богослов (715—795) —
244.
Абу 'Абдаллах Мухаммед ибн 'Абдаллах
ал-Лаватй ат-Танджй ибн Баттута, ма-
грибинский путешественник (1304 —
1377) — 179.
Абу-л-'Ала' ал-Ма'аррй, арабский поэт
(973-1057)—153, 442, 446, 447.
\Ь ИМЕН
Абу 'Алй Ахмед ибн 'Омар ибн Руста
(ибн Даста), арабский географ (нач.
X в.) —92.
Абу 'Али Мухаммед ибн ал-Хасан ибн
ал-Хайсам (ал-Хазен), арабский
математик и оптик (965—1038) — 158.
Абу 'Алй ибн Сйна (Авиценна),
среднеазиатский ученый и философ (990—
1037) —145, 164, 184.
Абу-л-Асвад ад-Ду'али, басриец, по
легенде основатель арабской грамматики
(ум. в 688 г.) —292.
Абу-л-Бака Салих ибн Шариф ар-Рунди
(ар-Рондй), испано-арабский поэт и
ученый (ок. 1204—1285) —109.
Абу Бекр, первый халиф (632—634) — 20.
Абу Бекр Мухаммед ибн ал-'Арабй,
испано-арабский законовед, автор описания
путешествия в Сирию (1075—1148) —
304, 311.
Абу-л-Гази, хорезмски л правитель и
тюркский историк (1603—1663) — 36, 56,
57.
Абу Ганифа см. Абу Хакифа.
Абу Дулаф Мис'ар ибн ал-Мухалхил ал-
Йанбу'й ал-ХазРаДжй, арабский поэт,
ученый и путешественник (X в.)—93,
"163.
Абу Зайд 'Абд ар-Рахман ибн Мухаммед
ибн Халдун, магрибикский историк и со-
циолог (1332-1406)—267, 307
прим. 2.
Абу Иосиф см. Абу Йусуф.
Абу Йусуф ал-Ханафй (Йа'куб ибн Ибра-
хйм), арабский законовгд (731—798) —
44, 168, 170, 179.
Абу Касим, персонаж арабской сказки —
42.
Абу-л-Касим ат-Туси см. Фирдаусй.
Абу Курра, арабско-христианский богсслов
(VIII в.)—22.
Абу Haçp см. ал-Фараби.
Абу Нувас, арабский поэт (р. 747—762.
ум. ок. 814 г.) —445.
Абу Риган см. ал-Бируги.
Лбу 'Усман 'Амр ибн Бахр ал-Джахиз,
арабский филолог, философ и литератор
(ум. 869 г.) —392.
Абу-л-Феда см. Абу-л-Фида.
Абу-л-Фида, 'Имад ад-дйн, арабский
историк и географ (1273-1331 )-53. 297.
330 прим. 2.

Указатель имен
465
Абу Ханифа, мусульманский законовед,
глава ханифитского толка (699—767) —
44, 132.
Абу Ханифа ад-Дйнаварй, арабский
филолог, историк и естествовед (ум. около
895 г.) —97, 207, 334, 442, 445,
446.
Авиасаф, европейская передача имени
«Абу Haçp» см. ал-Фарабй.
Авиценна см. Абу 'Алй ибн Сйна.
Авраам, из Библии, по легенде —
основатель Ка'бы — 387.
Авукара Федор см. Абу Курра.
Агапий, сирийский иеромонах (серед.
XIX в.) —276.
Агапий Mai биджский, христиано-арабский
историк (X в.) —100, 102.
Агафи Д. А., ориенталист-практик, один
из первых преподавателей вост. языков
в России (ум. 1795 г.) —34.
Aiy6 Йусуф (J. Agoub), арабский поэт и
историк, живший во Франции (1795—
1832) —77.
Ал-'Адави, Мухаммед Кутта, египетский
культурный деятель (серед. XIX в.) —
243, 246, 272, 284, 287, 410, 431, 437.
Аделунг И. X. (J. Chr. Adelung),
немецкий языковед (1732—1806)—45, 46,
67.
Аделунг Ф. (F. Adelung), лингвист,
археограф, источниковед (1768—
1843) —67, 68.
Адернсон, доктор, псевдоним Френа,
которым он подписал статью «Дождевые
черви на поле восточной нумизматики»
(1836) —121.
Адлер Я. Г. X. (J. G. Chr. Adler),
немецкий арабист (1756—-1834) — 330,
, 342.
'Аййад, фамильное имя рода ,Тантавй (см.
ат-Тантавй).
Ал-'Айки см. Бадр ад-дйн Махмуд ал-
'Айнй.
Ал-Алкадарй, Хасан, дагестанский
историк и поэт арабоязычной традиции
(ум. 1910 г.) —162.
Акир, персонаж повести — 26, 173.
Аксаковы, семья писателя С. Т. Аксакова
(1791—1859) — 403.
Александр, действующее лицо
ненаписанного исторического романа И. Н.
Березина — 216.
Александр Македонский, греческий
полководец и государственный деятель
(356—323 гг. до н. э.)— 27, 333.
Александр II Николаевич, русский
император (1855—1881) —273.
Александров-Дольник К. А., автор
воспоминаний о Н. И. Второве (XIX в.) —
218 прим. 3, 220.
Алексеев А., переводчик с немецкого языка
(XVIII в.) —44.
Алексеев В. М., советский китаист (1881—
1951} — 364 прим. 4, 365 прим. 2.
Алексей Михайлович, русский царь (1645—
1676) —25, 30, 31, 114.
30 И. Ю. Крачковский, т. V
Алешов Келмет, толмач в Московском
государстве (Xyi—XVII вв.) —30.
'Али ал-Баррани, преподаватель арабского
языка в Египте (XIX в.) — 126, 233
прим. 6.
'Алй бей, паша Египта (1728—1773) —
44, 237.
'Али ибн Абу Талиб, зять пророка
Мухаммеда, 4-й халиф (656—661)—20, 113,
114.
«Алим» см. 'Али ибн Абу Талиб.
'Алй Риза-и 'Аббасй, персидский
живописец (ум. после 1643 г.) — 381.
Альвардт В. (W. Ahlwardt), немецкий
арабист (1828—1909) — 99, 116, 425.
Альваро Кордовский (Alvaro de Cordoba),
Кордовский епископ (IX в.) — 315.
Альтман Юлиус (J. Ahltmann), немецкий
писатель, востоковед (XIX в.) — 51.
Альфонс X, Мудрый или Ученый (Alfonso
el Sabio), король Леока и Кастилии
(1258—1282; ум. 1284 г.) —321, 326.
Амар Е. (Е. Amar), французский арабист
(XX в.) —116.
Амари M. (M. Amari), итальянский
историк и арабист ( 1806—1889) — 297, 331
прим. 2.
Амартол Георгий см. Георгий Амартол.
Амин, сын 'Абдалла а ал-Фикрй
(XIX в.) —270 прим. 1.
Амин Са'ид, арабский историк (XX в.) —
180. _
Ал-Амйр, Мухаммед, арабский ученый
(XVIII в.) —284.
Анна Иоанновна, русская императрица
(1693-1740)-33.
Андреев М. С, советский этнограф,
лингвист— 165, 366 прим. 2.
Ансельм Краковский, автор описания
Палестины (XVI в.) — 22.
Ансельм Турмеда см. 'Абдалла* ат-Тар-
джуман.
Антиох Стратиг, историк, святосаввин-
ский монах (VII в.)—204.
Аполлоний Тианский, римский фило-
соф-новопифагореец (I в. н. э.) — 404.
«Апукер», из произведения XVI в. см.
Абу Бекр.
«Апупокрей Садкийский», из произведения
XVI в. см. Абу Бекр.
'Арабй-паша см. 'Урабй-паша.
'A i я А., христиано-арабский ученый
(1736—1820) —54, 63.
Ариссто Лодовико, итальянский поэт
позднего возрождения (1474—1533) —
218.
Аристотель, древнегреческий философ
(384—322 гг. до н. э.)—27, 70, 154,
158, 169.
Аристофан, древнегреческий поэт (446—
385 гг. до н. э.) — 382.
Арий, ересиарх (256—336)—20.
Арнольд Ф. (F. A. Arnold), немецкий
семитолог (ум. 1869 г.) — 94.
Арнольд Т. (Т. W. Arnold), английский
востоковед (1864—1930) — 94, 381.

466
Указатель имен
Асан, монгол, персонаж ненаписанного
исторического романа И. Н. Березина —
216.
Асин Паласиос M. (M. Asin Palacios),
испанский арабист ( 1877—1944) — 301,
302, 304, 306, 307 прим. 5, 311, 320,
327, 32&
Ал-Асир, Йусуф, сирийский законовед,
общественный деятель, ученик ат-Тантавй
(1815—1889)— 245, 257 прим. 1, 268.
Артобас, из истории реконкисты Испании
Ибн ал-Кутййи (X в.) — 318.
Ал-'Аттар, Хасан, египетский ученый,
учитель ат-Тантавй (1766—1834) —241,
246, 283/286.
Аттая М. О., преподаватель арабского
языка в Лазаревском институте
восточных языков (1852—1924) —115, 119,
138, 148, 150, 151.
Ахикар, персонаж повести—147, 333.
Ахмед см. ат-Тантавй, Ахмед Аядович.
Ахмед ибн 'Аббад ал-Канна'й, арабский
филолог (ум. _ 1454 г.)—284 прим. 7.
Ахмед ал-Бадави, египетский святой,
почитаемый в Танте, потомок \Алй (1199/
1200—1276) —237, 238 прим. 6.
Ахмед ибн Маджид см. Шихаб ад-дин
Ахмед ибн Маджид ас-Са'адй ан-Надждй.
Ахмед ибн ФаДлан, арабский
путешественник (X в.)—'61, 72, 100, 127, 163, 181,
446.
Ахмед ибн Хусейн ал-Мекки (Ахмет бен
Хуссейн) — преподаватель разговорного
арабского языка в Петербургском
университете (XIX в.) — 95.
«Ахмет», бог, персонаж сказки о Бове
Королевиче (XVI в.) — 23.
Бабек, вождь восстания в Азербайджане
против арабских завоевателей (ум.
837 г.) —162.
ал-Баджури см. Ибрахйм ал-Баджурй.
Бадр ад-дйн Махмуд ал-'Айнй, египетский
историк и законовед (1300—1451) —
254 прим. 10.
Базили К. М., дипломат-левантинец,
автор книги о Сирии и Палестине (1809—
1884) — 84.
ал-Байдавй, арабский экзегет (XIII в.) —
64, 65, 126.
Байер 3. Т., русский историк (1694—
1738) — 35, 36, 45.
Бакмейстер И. Г., хранитель кунсткамеры
при Екатерине II (ум. 1788 г.) — 51.
Бакмейстер Л. И., инспектор
академической гимназии, языковед (1730—1806) —
45, 47.
ал-Балаз урй, арабский историк (ум.
892 г.) —163.
Бальзак О. (Honoré de Balzac, 1799—
1850)—63.
Барабанов A. M., советский арабист (ум.
1941 г.) —170, 183.
Баранов X. К., советский арабист (р.
1812 г.) —145, 150, 151, 174, 180, 187.
Барбьери Ф. A. (F. A. Barbieri),
испанский композитор (1823—1894) — 321
прим. 2.
Бардайсан см. Бардесан.
Бардесан, сирийский гностик и ученый
географ (ум. ок. 222 г.) — 346.
Барон Брамбеус см. Сенковский.
Барт О. (А. Barth), французский индолог
(1834—1916) —365 прим. 1, 368
прим. 3, 5.
Бартоломе Христиан (Chr. Bartholomae),
немецкий языковед, исследователь
индоиранской языковой группы (1855—
1925) —378.
Бартелеми Ж. Ж. (J. J. Barthélémy),
французский аббат, литератор и археолог
(1716—1795) —391 прим. 1, 392
прим. 3, 395 прим. 3.
Бартольд В. В., русский востоковед
(1869—1930) — 3, 5, 9, 82, 86, 90, 92,
101, 104, 120, 121, 132, 133, 135, 136,
156, 157, 167, 179, 181, 185, 200, 201,
234 прим. 3, 275 прим. 6, 7, 276
прим. 2, 3, 6, 302, 310 прим. 1, 329,
333 прим. 1, 335, 348—360, 362
прим. 3, 366 прим. 5, 370, 371, 375,
388, 402, 416, 421, 423, 424, 428-
434, 444.
Басарг, персонаж повести XVII в. — 27.
Баумштарк Антон (А. Baumstark),
немецкий востоковед (1872—1948)—341.
Бах Иоганн Себастьян (I. S. Bach),
немецкий композитор и органист (1685—
1750) —383.
«Бахмет» см. Мухаммед.
Башагич С, автор труда о выяснении роли
уроженцев Боснии и Герцеговины в араб-
ско-турецкой литературе—164.
Башшар ибн Бурд, арабский поэт Аббасид-
ской эпохи (ум. 783 г.) — 120.
Бедье Ж. (J. Bédier), французский
литературовед (р. 1864 г.)—319.
Бейлис Мендель, приказчик кирпичного
завода («Дело Бейлиса» в 1913 г.) —
417, 426.
Беккер К. X. (С. Н. Becker), немецкий
востоковед (1876—1933) — 300 прим. 2,
353, 360.
ал-Бекри, Абу 'Убайд 'Абдаллах, испано-
арабский энциклопедист, географ и
литератор (ум. 1094 г.) —100.
Бекчурин см. Бещерин.
Белинский В. Г., русский революционный
демократ, литературный критик и
философ (1811 —1848) —110, 111.
Беловодова, персонаж романа И. А.
Гончарова «Обрыв» — 61.
Вельский Мартин, польский историк и
сатирик (1495—1575) —22, 25.
Беляев В. И., советский арабист
(р. 1902 г.)—2, 154, 158, 164, 178,
180, 182, 436 прим. 1.
Беляев Е. А., советский исламовед—157,
449.
Бен Шенеб, Мухаммед (М. Ben Cheneb),
алжирский филолог (1869—1929) —
239 прим. 8.

Указатель имен
467
Бенитцкий А. П. русский писатель, писал
на восточные темы (1780—1809) — 42.
Бенфей Теодор (Tb. Benfey), немецкий
филолог, учитель Нельдеке (1809—1881) —
329, 405.
Берг Н. В., русский беллетрист,
переводчик и журналист (1823—1884) — 81,
112, 139.
Берггрен Я. (J. Berggren), шведский
арабист и путешественник (1790—1868) —
54, 63, 86, 226, 227.
Бергштрессер Г. (G. Bergsträsser),
немецкий семитолог (1886—1933) —104, 153,
331 прим. 3.
Березин И. Н., русский востоковед (1819—
1896) —3, 5, 33, 81, 90, 91, 93, 115,
215—228, 250 прим. 2, 266, 275 прим. 4,
366 прим. 2, 393.
Берков П. Н., советский литературовед
(р. 1896 г.) —11.
Бермесид Гиафар см. Джа'фар ибн Йахйа,
бармекид.
Бернштам А. Н., специалист по истории и
археологии Средней Азии (1910—
1957) —430—432.
Бернштейн Г. X., сиролог (1787—1860) —
123, 342.
Бертельс Е. Э., советский иранист (1890—
1957) —2.
Бетлингк О. Н. (О. N. Böhtlingk), филолог,
санскритолог (1815—1904) — 365
прим. 1.
Бещерин Мендиер, переводчик
Оренбургской губернской канцелярии (XVIII в.) —
47.
Биньон Л. (L. Binyon), автор труда о
придворной живописи великих моголов
(XX в.)-381.
Биргеви (или Биргйлй), Мухаммед ибн
Пир 'Алй, турецкий теолог (1522—
1573)—127, 184.
ал-Биркави см. Биргеви (или Биргйлй),
Мухаммед ибн Пир 'Алй.
ал-Бйрунй («Абу Риган»),
среднеазиатский ученый-энциклопедист (973—
1048) —44, 164, 184.
ал-Битруджй, Hyp ад-дйн абу Исхак,
испано-арабский астроном (жилок. 1200г.) —
28.
Бобринский В. А., реакционный
политический деятель, крупный землевладелец
и сахарозаводчик, граф, белоэмигрант
(р. 1868 г.)—412.
Бобровский М. К., востоковед, экзегет и
славист (1784—1848) —63.
Бова Королевич, персонаж русской
народной сказки — 23.
Богданова-Березовская С. М., знаток
арабской книги, сотрудница Арабского
кабинета ИВ АН СССР (ум 1942 г.)—
170.
Богданович Петр, русский переводчик и
издатель (XVIII в.)—44.
Богомолевский Иоаким, гомилет,
профессор Московской духовной академии
(XVIII в.) —29.
Богуславский Д. Н., переводчик Корана
(1826—1893)—95, 96, 128, 186.
Бодянский О. М., славист, профессор
Московского университета (1808—
1877) —254, 255, 277, 294, 299.
Боктй, Бутрус, агент русского
консульства в Каире — 255, 264 прим. 2, 271.
Болдырев А. В., русский востоковед
(1780—1842) —57—64, 67, 76, 78,
79, 94, 109, 110, 122, 125, 141, 185,
267, 293, 418.
Болтин И. Н., русский историк (1735—
1792) —48.
Бопп Франц, немецкий
языковед-санскритолог (1791—1867) —111, 405.
Борисов А. Я., советский востоковед
(1903—1942) —154, 169, 179, 427,
436 прим. 1.
Боткин В. П., русский писатель (1811 —
1869) — 109.
Боткин С. П., русский врач-терапевт
(1832—1889)—411.
Ботьянов И. В. (Батьянов), русский
переводчик-арабист, уч. Сенковского
(XIX в.) —79, 86.
«Бохмит» см. Мухаммед.
Боэций Аниций, римский,
философ-неоплатоник (480—524) —169.
Брайер, доктор (dr. Brayer) см. Рибера.
Братищев В. Ф., русский дипломат,
переводчик (XVIII в.)—48.
Браун П. (Percy Brown), английский
востоковед i(p. 1872 г.) —351, 381.
Брилль Э.(Е. J. Brill, 1810—1871),
голландский издатель, фирма продолжает
существовать под этим именем — 394, 442.
Брокгауз Ф. А., немецкий издатель
русского энциклопедического словаря
(выходил в 1890—1904 и 1911—1916 гг.)—
81, 118, 119, 235, 238 прим. 3.
Брокельман К. (С. Brockelmann),
немецкий востоковед (1868—1956)— 146, 164,
297 прим. 4.
Броссе М. И. (M. F. Brosset), русский
кавказовед, уроженец Франции (1802—
1880) —185, 366 прим. 6, 432.
Броун Э. Г. (Е. G. Browne), английский
востоковед (1862—1926) — 100, 135.
Брядов Д. А., служитель Азиатского
музея, затем ИВ АН СССР (1867—
1937) — 375.
Будда — 25.
Бузескул В. П., историк античности
(1858—1931) —436 прим. Z.
Булайх, Мухаммед, арабский поэт, автор
дидактического стихотворения — 281.
Булич С. К., русский языковед и историк
музыки (1859—1921) —413, 414.
Бульмеринг А., русский востоковед-экзегет,
арабист (J868—1938) —107.
Буркхардт Й. Л. (J. L. Burckhardt),
швейцарский путешественник (1784—1817) —
296.
Бурыкина Н. Н., советский этнограф —
165.
30*

468
Указатель имен
ал-Бусйрй, арабский поэт (1212—1294
или* 1297) —245, 362.
Буслаев Ф. И., русский филолог, историк
литературы (1818—1897) — 58, 61, 67,
110.
ал-Бустани, Бутрус, сирийский
просветитель (1819—1883)—246, 278 прим. 4,
279.
Быков А. А., советский нумизмат,
преемник и ученик Фасмера (р. 1896) —
180.
Бэло Ж. Б. (J. В. Belot), французский
арабист (1822—1904) —115.
Бэрендт И. Б., профессор восточных
языков в Харькове в 1805—1806 гг.,
представитель западной семитологической
традиции — 53, 54.
Бюлер Георг (G. Bühler), английский
востоковед (1837—1898) — 365 прим. 1.
Вагнер Рихард, немецкий композитор
(1813—1883)— 383.
Вали, мусульманское имя Г. А. Валлина,
под которым он путешествовал на Бл.
Востоке — 271.
Валиди-Тоган А. Зеки (A. Zeki Valîdi
Togan), турецкий востоковед (XX в.) —
181.
Валидов Дж., переводчик (XX в.) — 355
прим. 1.
Валлениус И. У., лингвист (1793—1874) —
65, 66.
Валлин Г. A. (G. А. Wallin), финский
арабист, путешественник по Аравии
(1811—1852) —65, 66, 80, 83, 126,
215, 221—224, 233, 234 прим. 1, 238,
242, 243, 246, 248 прим. 5, 249, 250
прим. 2, 251, 252, 255, 263, 264, 266,
268, 270—274, 288, 295, 299.
Вальхом Ф. А., русский арабист,
переиздал с дополнениями арабскую
грамматику М. М. Гирса и Н. Ф. Сайфи
в 1909 г. (XX в.) —209.
Вамбери Г. (H. Wambéry), венгерский
языковед-тюрколог и этнограф (1832—
1913) —213 прим. 4.
Варлаам, персонаж «Повести о Варлааме и
Иоасафе» —25, 26, 148, 173, 444—446.
Варнер Л. (L. Warner), голландский
дипломат и ориенталист (1619—1665) —
32.
ал-ВаСик би\лах, аббасидский халиф
(842—847)—44.
Василий, русский купец, был в Сирии и
Палестине в 1465—1466 гг.— 16.
Василий II Болгаробойца, византийский
император (976—1025) из
Македонской династии (957—1025) — 201.
Васильев Иван, участвовал в списывании
восточных надгробных надписей в
развалинах Болгар на Волге по поручению
Петра I (XVIII в.) —32.
Васильев А. А., русский
историк-византинист (1867—1953) —102, 205 прим. 4.
Васильев В. П., русский китаист (1818—
1900) —91, 217, 363, 365, 367 прим. 2,
368, 369 прим. 6, 9, 371, 404, 407—
410, 412, 413.
Васильевский В. Г., русский
историк-византинист (1838—1889) —412, 413.
Васко да Гама (Vasco da Gama),
португальский мореплаватель (1469—1524) —
158, 184.
Ватек Биллага см. ал-Васик биллах.
Вебер А., немецкий сагскритолог (1825—
1902) —339, 365 прим. 1, 405.
Вейль Г. (G. Weil), немецкий арабист
(1808-1889) —251, 252, 261, 295.
Вельчаузен Ю. (J. Wellhausen),
немецкий историк-востоковед (1844—1918) —
203, 353, 360, 446.
Венгеров С. А., русский библиограф и
историк литературы (1855—1920) —
160.
Венсикк А. Я. (A. J. Wensinck),
голландский арабист (1882—1939) —391.
Венюков М. И., русский географ,
путешественник и этнограф (1832—1901) —
408.
Верещагин И., препроводивший в 1805 г.
в Академию наук арабскую монету,
найденную в Весьеюнске, Тверской
губернии — 51.
Берниковский И. А. (Я'1), преподаватель-
востоковед (1799—1877) —62, 122.
Веселовский А. Н., русский литературовед
(1838—1906) —4, 120, 402, 403, 412.
Веселовский Н. И., русский археолог и
востоковед (1848—1918) — 64, 73—75,
89, 121, 136, 137, 230 прим. 1, 238,
268 прим. 3, 370, 410, 411, 413,
450.
Вестберг Ф. (Fr. Westberg), рижский
арабист, ученик В. Розена (р. 1864 г.) —
104, 107, 108.
Ветцштейн И. Г. (J. G. Wetzstein),
немецкий арабист (1815—1906) —339.
Видаевич И. (J. Widajewicz), польский
историк (XX в.) — 108.
Видеман Э. (Е. Wiedemann), "немецкий
арабист, историк (1852—1928) — 158.
Викентий, епископ Бове (XVII в.) — 24.
Вил^чик Я. С. советский аоабист (1902—
1939) —6, 152, 153, 158, 168, 175,
397-399.
Виллари Паскуале (P. Villari),
итальянский историк (1826—1917)—311.
Вильгельм I, король Пруссии (1861 —
1888) и император Германии в 1871 —
1888 гг. (1797—1888) —345.
Вилькен Ф., иранист, историк (1777—
1840) —54.
Вилльмор И. С. (J. S. Willmore),
английский автор грамматики современного
диалекта Египта (XX в.) — 226.
Винников И. Н., советский семитолог,
этнограф (р. 1897 г.) —157, 166, 175,
185, 436 прим. 1.
Владимир (Святославович), великий князь
киевский (ум. 1015 г.) — 18.
Владимирцов Б. Я., советский монголист
(1884—1931) —366 прим. 5, 370, 380.

Указатель имен
469
Волин С. Л., советский арабист (1909—
1943) —182.
Волков М. Г., русский арабист (1800—
1846) — 72, 73, 78, 265 прим. 5, 266.
Вольней К. Ф. (К. F. Volney),
французский писатель, путешественник и
ориенталист (1758—1820) —46.
Вольтер Ф. M. (F. М. Voltaire),
французский писатель и филоссф (1694—
1778) —42, 178.
Волынский А. П., русский государственный
деятель и дипломат (1689—1740) — 32.
Воронов Н., псевдоним И. Н. Березина
для 10 ею стихотворений,
приготовленных им к печати — 216.
Воронцов М. С, князь, русский военный
и государственный деятель (1782—
1856) —258.
Востоков А. X., русский
филолог-славяновед (1781—1864) —69.
В—т—р—в Аристарх см. Второв Н. И.
Второв Н. И., исследователь Воронежского
края, административный деятель (1818—
1865) — 218 прим. 3, 220.
Вюстенфельд Ф. (F. Wüstenfeld),
немецкий арабист (1808—1899) — 256 прим. 2.
Вуллерс И. A. (J. A. Vullers), немецкий
иранист (1803—1880) —376.
Вяземский П. П., русский князь, сенатор,
любитель истории, истории литературы
и палеографии (1820—1888) — 408.
Габлицль Р., студент-переводчик турецкой
грамматики И. Б. Гольдермана
(XVIII в.)—40.
Гагара В. Я., казанский купец, в 1634—
1637 гг. совершивший путешествие в
Палестину — 16.
Гадзалевский Стахий, переводчик
Посольского приказа Московской Руси
(XVII в.) — 24.
ал-Газал см. Йахйа ибн ал-Хакам ал-Бекрй
ал-Газал.
ал-Газалй — 307 прим. 5.
Галеви Жозеф (J. Halévy), французский
востоковед, лингвист (1827—1917) —
421.
Галлян A. (A. Galland), французский
востоковед, переводчик «1001 ночи»
(1646—1715)— 42. в
Галятовский Иоанникий, украинский
писатель, церковный и школьный деятель
(ум. 1688 г.) —24.
Гамазов М. А. (псевдоним — Сааруни),
русский востоковед, путешественник
(1812-1893) —11, 80, 253 прим. 8.
Ганская Эвелина, жена О. де Бальзака —
63.
Гаркави А. Я., русский востоковед (1839—
1919)-98, 124, 163.
Гаури И., исламовед (конец XIX в.) —
349 прим. 3.
Гвиди И. (I. Guidi), итальянский
семитолог (1844—1935) —100, 444.
Гезениус В. Ф. (W. Gesenius), немецкий
семитолог (1786—1842)—330.
Гейне Г. (Н. Heine), немецкий поэт
(1797—1856) —403.
Гейтлин Г. (G. Geitlin), финский
востоковед (1804—1871) —66, 222, 223, 270.
Геллер Б. (В. Heller), автор библиографии
трудов И. Гольдциэра (XX в.) — 300
прим. 1.
Гендель Г. Ф. (G. F. Händel), немецкий
композитор (1685—1759) — 383.
Генко А. Н., советский кавказовед (1896—
1941) —137, 171. 183.
Генци (С. Г. Р. Гензиус) (S. G. R. Henzi),
швейцарский востоковед, арабист (1794—
1829) —64, 65, 116.
Георги И И., этнограф, натуралист и путе-
шествегкик (1729—1802) — 51.
Геор ий Амартол, византийский монах,
автор всемирной хроники (серед. IX в.) —
18, 19.
Герцен А. И., русский революционный
демократ, философ и писатель (1812—
1870) —122.
Гете И. В. (J. W. Goethe), немецкий поэт
(1749—1832) — 69, 83, 111, 112.
Гецель В. Ф. (W. Fr. Hezel), немецкий
арабист, экзе;ет, первый преподаватель
восточных языков в Д?рпт.ском
университете (1754—1834)—64.
Гиганов И., тобольский протоиерей,
преподаватель восточных языков (нач.
XIX в.) —31, 58.
Гильденштедт А. И. (А. J. Güldenstedt),
профессор, естествоиспытатель (1745—
1781)—46.
Гильом см. В. В. Радлов.
Гильфердинг А. Ф., русский славяновед,
историк и собиратель русских былин
(1831—1872)—407.^
Гинцбург Д. Г., русский семитолог (1857—
1910)—103, 116, 195.
Гинцбург И. И., специалист в области
еврейско-арабской философии (1871—
1942) —169.
Гиргас В. Ф., русский арабист (1835—
1887) —59, 84, 92, 93, 95—99, 113—
115, 123, 124, 126, 141, 148, 149, 151,
152, 159, 196, 204, 205, 207, 228, 236,
239 прим. 4, 246, 274, 277, 288 прим. 6,
412, 442, 443, 445.
Гиреев Михаил см. Григорьев Михаил.
Гйонгйоси П. (Р. Gyöngyössy a Petteny),
венгерский арабист, работал в
Петербурге (1707—1763) — 38. в
Глеб Володьевич, князь, герой русской
былины — 27.
Глигка М. И., русский композитор
(1804—1857) —44, 327.
Глюк И. Э. (J. Glück), пастор, знаток
еврейского языка (1652—1705) — 34.
Голиус Я. (J. Golius), голландский
математик и арабист (1596—1667)—31, 32,
387.
Голицын А. Н., русский государственный
деятель, министр духовных дел и
народного просвещения (1773—1844) — 64.
Голий см. Голиус Я.

470
Указатель имен
Головин Е. А., ассистент врача С. П.
Боткина — 411.
Гольдерман И. Б., автор грамматики
турецкого языка (1694—1730)—40.
Гольдциэр И. (I. Goldziher), венгерский
востоковед (1850—1921) — 3, 5, 100,
103, 167, 211—214, 300 прим. 1, 301,
351—355, 360, 386, 390, 392—395, 444.
Гонзалес Паленсия A. (A. Gonzalez Palen-
cia), испанский арабист (1889—1949) —
302 прим. 3.
Гончаров И. А., русский писатель (1812—
1891)—61.
Гордлевский В. А., советский тюрколог
(1876—1956) —2, 119, 179, 403
прим. 1.
Горстер А. К., русский филолог, ученик
А. Е. Крымского выпуска 1900 г.—
120.
Горький А. М. (Пешков), советский
писатель (1868—1936) —41, 44, 147, 155,
161, 178.
Готвальд И. Ф., русский арабист (1813—
1897) —123—125, 231, 234, 239
прим. 4, 241 прим. 4, 264, 268 прим. 1,
269, 274, 275 прим. 3, 277, 278
прим. I, 288, 292, 298, 299, 393.
Готтхейль P. (R. J. Н. Gottheil),
американский семитолог (1862—1936) — 342,
343 прим. 7.
Готье Л. (L. Gauthier), французский
литературовед (р. 1862 г.)—319.
Гофман Г. (J. G. Е. Hoffmann), немецкий
востоковед (1845—1933) — 3, 5, 338—
346, 444.
Грановский Т. Н., русский историк,
общественный деятель (1813—1855)—109,
110, 370. а
Грацилевский, магистр персидской
словесности (XIX в.) — 78.
Грегуар Анри, бельгийский византинист
(XX в.) —424.
Грек Максим, публицист, писатель,
переводчик (р. ок. 1475 г., ум. 1556 г.) —
19—21.
Греков Б. Д., советский историк (1882—
1953) — 180.
Гресман X. (H. Gressmann), немецкий
востоковед и теолог (1877—1927) — 346.
Грибоедов А. С, русский драматург и
поэт, дипломат (1795—1829) — 75, 230
прим. 1, 265.
Григорий, действующее лицо
ненаписанного исторического романа И. Н.
Березина — 216.
Григорович-Барский В. Г., русский
путешественник (1701—1747)—43.
Григорьев В. В., русский
историк-востоковед (1816—1881) —56, 64, 73, 74, 78,
80, 82, 86, 90, 92, 93, 98, 99, 110, 111,
126, 134, 235, 238 прим. 3, 249 прим. 7,
253, 258 прим. 2, 4, 6, 259 прим. 3,
260, 262, 263, 267, 268, 274, 278, 288,
370, 404 прим. 1.
Григорьев Михаил (Михаил Гиреев, а
также Мисюрь Мунехин), первый
великокняжеский дьяк во Пскове (1510—
1528) —17.
Григорьян К. Н., советский исследователь
русской литературы и русско-армянских
культурных связей — 11.
Гроддек Г., русский литературовед-классик
(1786—1825) —62. ^
Гродеков Н. И., русский генерал-лейтенант,
писатель (р. 1843 г.)—133.
Гроссман Л. П., советский литературовед
(р. 1888 г.) —59, 185.
Грот Я. К., русский филолог,
вице-президент Петербургской АН (1812—
1893) —445.
Гроте-Хазенбальг В. (W. Grote-Hasenbalg),
немецкий востоковед (XX в.)—382
прим. 1.
Гуго, граф, действующее лицо
стихотворения И. Н. Березина — 216.
де Гуе М. Я. (M. J. de Goeje),
голландский востоковед (1836—1903) — 100,
102, 103, 204, 297, 359, 387, 390. ^
Гуин Роберт (R. Gwynne), английский
сиролог (XIX в.) — 343 прим. 8.
Гулак-Артемовский П. П., украинский
писатель (1790—1865)— 54.
Гульбин Г. Г., советский арабист,
составитель био-библиографического словаря
русских и советских арабистов — 160.
Гумбольдт В. (W. Humboldt), немецкий
филолог-лингвист и прусский
государственный деятель (1767—1835)—66.
Гурлянд И., русский гебраист (1843—
1890)—98.
Гусев А. Н., русский арабист, ученик
О. И. Сенковского (1810—1835) — 79.
Гюйяр С. (S. Guyard), французский
востоковед (1846—1884) —117.
Давид (Даниил Нащинский), архимандрит,
писатель-переводчик (1720—1793) — 37.
Давыдов И. И., педагог и писатель,
профессор русской словесности в
Московском университете (1794—1863) — 58.
Дакианос, персонаж повести XVIII в.—
42.
Дамаскин Иоанн см. Иоанн Дамаскин.
Даниил, паломник, игумен, русский
путешественник на Восток (XII в.) — 15,
16.
Дан Дж. X. (J. Heyworth Dunne),
английский востоковед (XX в.) — 446.
ад-Дасукй И. см. Ибрахйм ад-Дасукй.
Дебюсси К. А. (С. A. Debussy),
французский композитор (1862—1918) — 383.
Делич Фридрих '(F. Delitzsch), немецкий
языковед-ассириолог (1850—1922) —
425.
Демагж Ж. Ф. (J. F. Démange),
профессор арабского языка в Петербургском
университете ( 1789—1839) — 73, 75, 78,
82, 111, 230, 255, 264, 265, 267 прим. 3.
Демезон П. И. (P. Desmaisons), директор
библиотеки Учебного отделения восточных
языков при Министерстве иностранных
дел (1807—1873)—264, 294, 295.

Указатель имен
471
Денисов А., идеолог и руководитель
русского церковного раскола (1664—
1730)-29.
Деранбур X. (H. Derenbourg),
французский востоковед, арабист (1844—
1908)—116, 331 прим. 2.
Державин Г. Р., русский поэт (1743—
1816) — 42.
Де Рошгюд Анри (H. de Rochegude),
автор антологии провансальских текстов
(XIX в.) — 218.
Ал-Джабартй, египетский историк (1756—
1826) —274.
Джалал ад-дин 'Абд ар-Рахман ас-Суйутй,
египетский ученый и писатель-полигистор
(1445—1505) — 267.
Джа'фар ибн Йахйа, бармекид,
государственный деятель при Харуне ар-Рашйде
(ум. 803 г.) — 50.
ал-Джахиз см. Абу '^сман \Амр ибн Бахр
ал-Джахиз.
Джонс В. (W. Jones), английский
востоковед-арабист (1746—1794) —57, 83.
Дибу ал-Ма'луф Т., арабский литератор
(XX в.) — 221 прим. 3, 230 прим. 5.
Дильман А. (А. Dillmann), немецкий
востоковед, абиссиновед и семитолог
(1823—1894) —422.
Димна (Ихнилат), персонаж индийского
животного эпоса — 26, 103, 119, 148,
173, 333.
Ад-Динаварй см. Абу Ханйфа ад-Дйна-
варй.
Дир, полулегендарный киевский князь
(убит 882 г.) — 35.
Дитерици Ф. (F. Dieterici), немецкий
арабист (1821—1903) —242, 247.
Диттель В. Ф., русский тюрколог (1816—
1848) —80, 88, 90, 222, 223, 266.
Добатовкин А., историк Востока (XX в ) —
449.
Добролюбов Н. А., русский революционер-
демократ, литературный критик и
философ (1836—1861) —84.
Дози P. (R. P. A. Dozy), голландский
арабист (1820—1883) —109, 110, 119,
302, 352, 387.
Домашнев С. Г., директор Академии наук
(1743—1795) —50.
Дорн Б. А., русский востоковед (1805—
1881) —54, 55f 73, 86—88, 108, 135,
142, 221, 269.
Дорохин Ф. Ф., предполагаемый автор
«Описания Турецкой империи» (1670—
1680)-17.
Дубровин Н. Ф., русский историк, генерал
(1837—1904) —363 прим. 3.
Дю Рие (A. Du Ryer), автор первого
перевода Корана на французский язык
(1647)-34.
Евлогий, персонаж новеллы С. Ф. Ольден-
бурга из жизни арабской Испании —
102.
Евтушевский В. А., русский педагог
(1836-1888)-197.
Егоров Д. Н., советский историк средних
веков (XX в.) — 168.
Егорьевский В. И., ученик А. В.
Болдырева, корректор университетской
типографии в Петербурге (XIX в.) — 61.
Екатерина II Алексеевна. Императрица
всероссийская (1729—1796) —11, 38, 40,
45—48, 51, 67, 68, 420.
Елена, внучка М. 'А. Тантави—278.
Елисеев А. В., русский путешественник
и антрополог (1858—1895) — 349
прим. 2.
Ефрон И. А., русский типограф XIX—
XX вв., совместно с Брокгаузом
издавал энциклоп. словарь — 81, 119, 235,
238 прим. 3.
Жид Андре (A. Gide), французский
писатель (1869—1951) —383.
Жирков Л. И., советский востоковед
(XX в.)—150.
Жузе П. К., советский арабист (1871 —
1942) —129, 130, 148, 162, 163, 169,
182, 230 прим. 3.
Жуков И. П., преподаватель арабского
языка Восточного факультета
Петербургского университета в 1842—1846 гг.—
93, 122.
Жуковский В. А., русский иранист (1858—
1918)-69, 102, 195, 335, 366, 368,
371, 375, 421, 441, 442.
Закарййа ибн Мухаммед ал-Казвйнй,
арабский космограф (ок. 1203—1283) —
107.
Залеман К. Г., русский иранист (1849—
1916)—134, 335, 337 прим. 2, 362,
366, 373, 375, 376, 378, 381, 410, 413,
441.
Аз-Занджани 'Изз ад-дйн 'Абд ал-Ваххаб
ибн Ибрахйм ибн 'Абд ал-Ваххаб ибн
Абу-л-Ма*алй ал-2£азраджй, арабский
грамматик (ум. 655/1257 г.) — 282.
Заполья Ян (Януш, Иоанн), воевода
Трансильвании, король Венгрии (1487—
1540) —20.
Заратуштра —377, 378.
Захир Сайф ад-дйн Татар, мамлюкский
султан (824)—16, 17.
Аз-Заузанй, арабский филолог, автор
комментария на му'аллаки (ум. 1093 г.) —
245.
Захаров И. И., русский китаист, дипломат
(1814—1885)—409.
Захау К. Э. (К. Е. Sachau), немецкий
востоковед (1845—1930) — 241 прим. 3,
393.
Заходер Б. Н., советский
историк-востоковед (р. 1898 г.) —2, 6, 179, 181.
Зейдлиц см. Цедлиц.
Зигфрид С. (S. Siegfried), немецкий
писатель (XIX в.) — 338, 339.
Зийад ибн Йахйа, ан-На сб ар-Pa зи,
шейх — полемист против иудейства и
христианства (XII в.) — 103, 154.
Зимин Л. А., советский арабист—148.

472
Указатель имен
Зирйаб, испано-арабский поэт, ученый и
музыкант (IX в.) — 323.
Зороастр см. Заратуштра.
Зосима, иеродиакон; в 1420 году совершил
путешествие в Иерусалим—16.
Зотов В., русский романист и редактор
(1821—1896) —91, 92, 117.
Зюзин Е. Д., научно-технический
сотрудник ИВ АН СССР (ум. 1942 г.)—
375.
Ибн ал-'Арабй (Абу Бекр Мухаммед ибн
'Алй Мухйй-д-дйн ал-Хатимй ат-Та'й
ал-Андалусй), испано-арабский
поэт-мистик (1165—1240) —304, 311.
Ибн 'Арабшах, арабский историк и
литератор (ум. 1450 г.) —59, 65.
Ибн ал-А сир, арабский историк (1160—
1234) —127, 182.
Ибн Бассам, испано-арабский филолог и
историк (ум. 1147 г.) — 318.
Ибн Баттута см. Абу 'Абдаллах
Мухаммед ибн 'Абдаллах ал-Лаватй ат-Танджй
ибн Баттута.
Ибн Джубайр см. Мухаммед ибн Ахмед
ибн Джубайр ал-Киканй.
Ибн Кузман, испано-арабский поэт (ок.
1080—1160) —103, 313, 315—317, 320,
321, 323.
Ибн ал-Кутййа, испано-арабский историк и
филолог (ум. 977 г.) —318, 320.
Ибн Малик, арабский филолог-грамматик
(1203/4—1274) — 107, 239. 272.
Ибн Масавайх, Абу Закарййа, арабский
врач, переводчик, автор медицинских
сочинений (ум. 243/857 г.)—44.
Ибн Руста см. Абу 'Алй Ахмед ибн 'Омар
ибн Руста (ибн Даста).
Ибн Сйна см. Абу 'Алй ибн Сйна"
(Авиценна).
Ибн Тулун см. Мухаммед ибн 'Алй ибн
Тулун (а "-Салихй ад-Димашкй).
Ибн Туфайл, испано-арабский философ
(ум. 1185/6 г.) —147, 304 прим. 3, 308
прим.
лан см. Ахмед ибн Фадлан.
Ибн ал-Факйх ал-Хамаданй, арабский
географ (конец IX—нач. X в.) — 163.
Ибн ал-ФариД ~м. 'Омар ибн ал-ФариД'
Ибн 2£азм (Абу Мухаммед 'Алй ибн
^Сазм ал-Андалусй), испано-арабский
поэт, философ и ученый (994—1064) —
102, 148, 394, 395.
Ибн ал-Хакам, египетский историк (ум.
257/871 г.)-27.
Ибн ^Салдун см. Абу Зайд 'Абд ар-Рахма i
ибн Мухаммед ибн 1>Салдун.
Ибн Хишам. арабский грамматик (1309—
1360) —280, 282.
Ибрахйм ал-Баджурй, преподаватель и
ректор ал-Азхара (1783—1861) — 241, 281,
282, 284, 286, 287.
Ибрахйм ибн Йа'куб ал-Исра'йли ат-Тур-
тушй, испано-еврейский ученый,
совершивший путешествие ко двору Оттона I
(2-я полов. X в.) — 108.
Ибрахйм ал-Мазинй см. ал-Мазинй
Ибрахйм.
Ибрахйм Марзук, египетский поэт и
переводчик (1817—1866) —246.
Ибрахйм ас-Сакка', преподаватель
Ал-Азхара (1797—1880) —241, 281.
Ибрагим ад-Дасукй, египетский ученый
(1811—1883)—'242, 243, 247, 248,
272, 279, 287.
Иванов М. Г., русский арабист, исламовед
(XIX в.) —129.
Ивановский А. О., русский синолог
(1863—1903) — 365 прим. 2.
Игнатий Смоленский, диакон,
путешественник, автор «Пименова хождения»
(XIV в.) —16.
Ижбулатов Юсуп, слободский переводчик
(XVIII в.) —32.
Измайлова М. М., советский этнограф —
165.
Илия, из сочинений Максима Грека — 20.
Ильинский И., русский переводчик (ум.
1737 г.) —33.
Ильминский Н. И., русский тюрколог
(1822—1891) — 96, 125—128, 132, 221.
Имруулкайс («Имруулкейс»), арабский
поэт (ум. 530—540 г.) — 113, J17, 123.
Индикоплов Косьма, византийский купец и
монах, автор «Христианской топографии»
(VI в.) —19.
Иностранцев К. А., русский востоковед,
историк культуры Ближнего Востока
(1876—1941) —169, 197.
Иоаким IV Доу, антиохипский патриарх
(1582—1592) —30.
Иоанн (Иван V Алексеевич), русский царь
(1666—1696) —24.
Иоанн Грозный (Иван IV), русский царь
(1530—1584) —20, З0.в
Иоанн Дамаскин, византийский богослов и
философ (конец VII в.—ок. 754 г.) —
21, 22.
Иоасаф, персонаж «Повести о Варлааме и
Иоасафе» —25, 26, 148, 173, 444,
446.
Иов, первый патриарх московский и всея
Руси (ум. 1607 г.) —13, 344.
Ирвинг Вашингтон (W. Irving),
американский писатель (1783—1859) — 84.
«Исаак» см. Исхак ибн Сулейман.
Исайя, библейский пророк — 346 прим. 3.
Исидора, действующее лицо в
произведении И. Н. Березина — 216.
Истрин В. М., советский историк русской
литературы (1865—1937) — 18.
Исхак ибн Сулейман, арабский врач,
философ (ум. 932 г.) —28, 29.
Исхак ибн ал-Хусейн, испано-арабский
географ (серед. X или серед. XI в.) —
179.
Италийский А. Я., русский дипломат и
археолог (1743—1827) — 71, 72.
Ихнилат, греческая передача имени «Дим-
на» — 26.
'Ишо бар 'Алй, сирийский лексикограф
(ум. 1001 г.)—342.

Указатель имен
473
ал-Йазиджй, Нгпиф ибн 'Абдаллах,
арабский поэт и филолог (1800—1871) —
278 прим. 4.
ал-Иа'кубй см. Абу-л-'Аббас Ахмед.
Йакут ибн 'Абдаллах ар-Румй ал-Хамавй,
арабский ученый-энциклопедист, автор
географического и биографического
словарей (ок. 1179—1229) — 182, 196, 359.
Йахйа ибн Адам ибн Сулейман, арабский
ученый-богослов (ум. 818 г.) — 170.
Йахйа Антиохийский (ал-Антакй), хри-
стиано-арабский историк (ум. 1066 г.) —
ы 100, 102, 108, 442, 445, 446.
Йахйа ибн ал-Хакам ал-Бекри ал-Газал,
испано-арабский поэт и дипломат, посол
\Абд ар-Рахмана II в Ютландию (770—
в 864) — 3181
Йусуф ал-Асйр, ученик Тантави М. 'А.
(1815-1889) —245 прим. 7.
Ка'б ибн Зухайр, арабский поэт (VII в.) —
245.
Каверин В. А., советский писатель (р.
1902 г.)-159.
Казадаев В. А., русский переводчик,
писатель, губернатор в Курске и Туле
(XIX в.) —112.
ал-г\азвинй см. Закарийа ибн Мухаммед
ал-Казвйнй.
Казембек А. К., первый декан факультета
восточных языков в С.-Петербургском
университете (1802—1870) — 31, 73, 80,
86, 89, 91, 93, 121, 123, 125, 186, 266,
274 прим. 9.
Калила, персонаж индийского животного
эпоса —26, 103, 119, 148, 173, 333.
Калленберг (или Каллиус), датский
пропагандист миссионерских идей, знаток
арабского языка (1694—1760) — 35.
Каль Е. Ф., русский арабист, ученик
В. Р. Розена (1861—1891)—103, 133.
Каменский Н. С, советский арабист —
174.
Кампфмейер Г. (G. Kampffmeyer),
немецкий арабист (1864—1936) —307.
Кантемир Д. К., молдавский господарь,
ученый-энциклопедист (1673—1723) —
33.
Карамзин H. М., русский писатель,
историк (1766—1826) —79.
Караулов Н. А., историк и этнограф
Кавказа (XIX—XX вв.) —103.
Карелль, лейб-медик, лечил Тантавй М. 'А.
(1806—1886)—275.
Карл Великий, французский король
(с 768 г.), потом император (с 800 г.),
(ок. 742—814) —44, 50, 377.
Каррингтон Р., в 18781 году был
представлен Минаевым к избранию в члены
русского географического общества —
410.
Каспари К. (С. P. Caspari), норвежский
арабист (1814—1892) —94.
Кастрен M. A. (M. Castrén), финский
языковед и этнограф (1813—1852) —
221, 271, 272.
Катанов Н. Ф., русский тюрколог,
языковед и этнограф (1862—1922) — 124,
125.
фон Кауфман К. П., генерал-губернатор
Туркестанского края (1818—1882) —
134, 408
Кашталева К. С, советская арабистка
(1897—1939) —154, 159, 168.
Каэтани Л. (L. Caetani), итальянский
историк-исламовед (1869—1935)— 102,
201, 202, 208, 353, 358, 360, 391.
Кезма Т. Г., советский арабист (1882—
1958) — 150, 163.
Кейл К. Ф., немецкий арабист (1807—
1888) —65.
Келзи 'Абдаллах (Федор Иванович Кель-
зи), лектор Петербургского университета
(1819—1912) —95, 138, 139. ^
Кер Г. Я. (G. J. Kehr), немецкий арабист,
жил и работал в России (1692—1740) —
35—38, 45, 50, 51, 69, 70, 75.
Керн Г. (Н. Kern), голландский индолог
(1833—1917) —365 прим. 1, 367.
Кильберг X И., советская арабистка-исто-
рик (P.J902) —2, 157, 180.
Киреевский П. В., русский собиратель
фольклора, славянофил (1808—1856) —
84.
Кирилл (монашеское имя Константина),
славянский просветитель, проповедник
христианства (827—869)—19.
Кирпичников А. И., русский историк
всеобщей литературы ( 1845—1903) — 92,
114, 116, 445.
Кирхер А. (А. Kircher), немецкий
ориенталист (1602—1680) —29.
ал-Киса'й, арабский грамматик (ум.
805 г.)—292.
Китченер Г. Г. (H. Н. Kitchener),
английский политический деятель, генерал
,(1850—1916) —345.
Кламрот M. (M. Klamroth), немецкий
арабист (1855—1890) —340 прим. 3.
Клапрот Г. Ю. (H. J. Klaproth), немецкий
востоковед, работал и жил в России
(1783—1835) —33, 75.
Клейнерт А. Ф. (А. Fr. Kleinert),
немецкий арабист, экзегет (1802—.1834)—65.
Клингмюллер Г. (G. Klingmüller), дочь
Георга Гофмана — 347 прим. 1.
Клот-бей (А. В. Clot-Bey), египетский
научный и общественный деятель (1-я
пол. XIX в.)—84. в
Кобеко Д. Ф., русский историк, состоял
членом русского географического
общества (р. 1837) —413, 649.
Ковалевский А. П., советский арабист и
историк (р. 1895 г.)— 161, 181.
Ковалевский Е. П., русский
путешественник, писатель и дипломат (1811 —
1868) —85.
Ковалевский О. М., русский монголист
(1800—1878) —122, 123.
Ковальский Т. (Т. Kowalski), польский
востоковед (1889—1948) — 108.
Кодера Ф, (F. Codera у Zaidïn), испан-

474
Указатель имен
ский арабист (1836-1917) — 302, 303.
304 прим. 1, 305, 307, 308, 309 прим. 5,
328.
Козегартен И. Г. Л. (I. G. L. Kosegarten),
немецкий историк-востоковед (1792—
1860)—231, 238 прим. 6, 288, 445.
Коковцов М. Г., моряк, автор описания
путешествий по Средиземному морю,
прадед П. К. Коковцова (1745—1793) —
43.
Коковцов П. К., советский семитолог
(1861—1942) —3, 5, 9, 43, 102, 118,
152, 167, 169, 171, 335, 345, 375, 416—
418, 420—427, 435, 450.
Кольцов А. В., русский поэт (1809
1842) —219.
Комаров В. Л., русский ученый ботаник,
географ и путешественник (1869—
1945) —177.
Кондурушкин С. С, русский писатель
(р. 1874 г.) —147.
Кононов А. Н., советский тюрколог (р.
1906 г.)—11.
Коноплев Н. Г., русский востоковед и
переводчик (ок. 1800—1855) — 59, 60,
79.
Константин Африканский, переводчик,
монах монастыря Монте Кассино (ум.
1087 г.) —29.
Константин Константинович, князь Острож-,
ский, малорусский магнат (1526—
1608) —21.
Коперник Н. (Nicolaus Copernicus),
польский астроном (1473—1543) — 22.
Коркуд, легендарный патриарх и певец из
племени огузов — 329, 335.
Коркунов М. А., русский историк,
ученик А. В. Болдырева (1806—1858) —
60.
Коробейников Т., русский путешественник
(ум. после 1594 г.)—16.
Корш В. Ф., русский журналист и историк
литературы (1828—1893) — 92, 114,
116, 445.
Корш Ф. Е., русский филолог-классик,
славист и востоковед <( 1843—1915)—111,
113, 117, 118, 169.
Косой Феодосии см. Феодосии Косой.
Коссович К. А., русский востоковед
(1815—1883) —277, 365 прим. 1, 367
прим. 2, 404—406, 420.
Коссэн де Персеваль А. П. (А. P. Caussin
de Perceval), французский востоковед
(1795—1871) —97, 225.
Костомаров Н. И., русский историк и
писатель (1819—1885) —55, 127.
Котвич В. Л. (W. L. Kotwicz), польский
монголист (XX в.)—366 прим. 3.
Котельников М., сын ссыльного из
Оренбурга, обнаружил большие способности
в татарском языке (2-я половина
XVIII в.) —38.
Котов Ф. А., русский купец,
путешественник (совершил путешествие в Персию
в 1623—1624 гг.) —16.
Кох И. (J. G. Koch), директор учительской
семинарии, немецкий ученый-дилетант
(ум. 1799 г.) —49.
Кохелет см. Христос.
Краевский А. А., русский издатель и
журналист (1810—1889) —84.
Крауш О. А., ученый секретарь Арабского
кабинета ИВ АН СССР (ум. 1942 г.)—
170.
Крачковская В. А., советский востоковед
(р. 1884 г.) —2, 157, 180.
Крачковский И. Ю. (1883—1951) —3-5,
197, 208 прим. 2, 231 прим. 3, 234
прим. 1, 282 прим. 4, 283 прим. 3,
366 прим. 3, 392 прим. 3, 435, 443
прим. 6.
Крель Л. (L. Krehl), немецкий арабист
(1825—1901) —107, 339.
Кремер А. (А. Kremer), австрийский
арабист (1828—1889) —212, 242, 246,
247, 251, 352, 355.
Крижанич Ю., ученый хорват, один из
первых проповедников идеи панславизма
(р. 1617 г.) —20.
Кротков Н. Н., собирал материалы о сог-
дийцах (нач. XX в.) — 378, 380.
Крузий Мартин, немецкий
писатель-востоковед (XVI в.) — 22.
Кручинин С. В., русский арабист, ученик
Френа X. Д. (ум. 1809 г.) —56.
Крылов И. А., русский
писатель-баснописец (1769—1844) —95, J78.
Крымский А. Е., советский востоковед
(1871—1941) — 84, 118, 120, 133, 141,
142, 146, 149, 152, 154, 155, 163, 168,
176, 187, 333 прим. 6, 335, 403 прим. 2,
425.
Ксенополь (Xenopol), румынский историк
(XX в.) —311.
Ксения, действующее лицо ненаписанного
исторического романа И. Н. Березина —
216.
Кудрявский Д. Н., русский языковед
(1867—1920) —414.
Кузьмин И. П., русский арабист (1893—
1922)—141, 148, 449.
Кульман Квирин (К. Kuhlmann), немецкий
мистик (1651 —1689) —29.
Кун А. Л., русский востоковед (1840—
1РЧ8) — 134, 408.
Ал-Кунавй см. Мустафа ал-Кунавй.
Ку> ак'о-в Григорий, русский дьяк
(XVIII в.) —22.
Куник А. А., русский историк и этнограф
(1814—1899) — 108.
Курбский А. М., русский политический
деятель, идеолог консервативного
боярства (1528—1583)—21, 28.
Кутузов П. И., попечитель Московского
университета, сенатор (1767—1829) —
61.
Кушелев-Безбородко Г. А., русский
меценат и благотворитель (1832—1870) —
91.
Куэнен A. (Abr. Kuenen), историк
религии, профессор Лейденского университета
(1828-1891) —387.

Указатель имен
475
Кюнель Э. (Е. Kühnel), автор работы
о восточной миниатюре (XX в.) — 381.
Кюнстлингер Д. (D. Künstlinger),
польский арабист (XX в.) — 154.
Кюхельбекер В. К., русский поэт (1797—
1846) —76, 83.
Ла-Валлэ Пуссен (L. de la Vallée
Poussin), французский индолог (1868—
1938) —365 прим. 1.
Лагард П. (P. de Lagarde), немецкий
востоковед (1827—1891) —337, 340, 342.
Лагус В. (J. J. W. Lagus), финский
востоковед (1821—1909)—105, 106, 22J.
ал-Лаканй (*Абд ас-Салам ибн Ибрахйм
ал-Лаканй ал-Малйкй), арабский
законовед-богослов (1563—1631) —281.
Ламанский В. И., русский славист (1833—
1914)-401, 402, 410, 412, 415.
Лангле Л. M. (L. M. Langlés),
французский востоковед (1763—1824) — 78.
Ландауэр (Landauer), работал над
критическим изданием «Шах-наме» Фирдоуси
(XIX в.) —376.
Ларин Б. А., советский языковед (р.
1893 г.) —412 прим. 1.
Лафонтен Ж. (J. de Lafontaine),
французский баснописец (1621 —1695)—246.
Лебйд, арабский поэт (р. ок. 560 г., ум.
между 661—680 гг.) —79.
Леви делла Вида Г. (G. Levi Delia Vida),
итальянский семитолог и арабист (р.
1886 г.)—286 прим. 3.
Леви Сильвен, французский индолог,
историк буддизма (1863—1935) —365
прим. 1.
Левицкий Г. В., русский астроном (р.
1852 г.) —414 прим. 1.
Лейбниц Г. В. (G. W. Leibniz), немецкий
философ и математик (1646—1716) —
34, 39, 45.
Лейла, возлюбленная Маджнуна—177.
Леклерк Н. Г. (N. Le Clerk), французский
медик, историк России (1726—1798) —
48.
Лелевель И. ( J. Lelewel), польский
историк (1786—1861) —62.
Лель, бог любви — 49.
Лемке М. К., историк русской литературы,
цензуры и революционного движения
(гл. образом 60-х годов XIX в.),
(1872-1923)-276 прим. |.
Лемм О. Э., русский египтолог и коптовед
(1856—1918) —373, 374.
Ленин В. И. (1870—1924) — 191.
Ленц Р., первый санскритолог факультета
восточных языков С.-Петербургского
университета (1808—1836)—111.
Леопольд I, римско-германский император
(1658-1705)-22.
Лепехин И. И., русский путешественник,
натуралист ( 1740— 1802) — 32.
Лермонтов М. Ю. (1814—1841) —59, 84,
185, 216.
Лерх П. И., русский востоковед (1827—
1884)-91, 408.
Лесков Н. С, русский писатель (1831—
1895) — 109.в
Лигарид Паисий, греческий писатель,
митрополит газский (1610—1678)—25.
Лидзбарский M. (M. Lidzbarski), польский
востоковед, эпиграфист (1868—1928) —
346, 419.
Линд не р (Lindner), немецкий востоковед
(XIX в.)—360.
Лихачев В. Б., русский посол во
Флоренции (1658—1659 гг.)—16.
Лихачев Д. С, советский литературовед,
славист — 11.
Лихачев Н. П., русский историк и
искусствовед (1862—1935) —436, 438.
Логгин см. Лудовик ди Вартем.
Лозинский М. Л., советский
поэт-переводчик (1886—1956) —375, 377.о
Ломоносов М. В., русский
ученый-энциклопедист (1711—1765) —37, 43, 51.
Лохман см. Лукман.
Лудовик ди Вартем, путешественник по
Аравии (XV в.) — 23.
Лукман, легендарный арабский мудрец,
баснописец — 27, 147, 267.
Луцкий В. Б., советский историк,
специалист по новой истории арабских стран
(р. 1906 г.) —179.
Лэн Э. У. (Е. W. Lane), английский
арабист (1801—1876)—126, 242, 247,
250, 256 прим. 4, 257 прим. 2, 268,
279.
Лэн Пуль Стенли, английский нумизмат
и историк-востоковед ( 1854— 1931 ) —
242 прим. 10, 245 прим. 5, 247, 248,
256 прим. 4, 257 прим. 2, 268, 423.
Лэнман Ч. P. (Ch. R. Lanman),
английский индолог (1850—1941) — 365
прим. 1.
Людерс Г. (Н. Lüders), немецкий индолог
(1869—1943) —365 прим. 1.
Люллий P. (R. Lullius), каталонский поэт,
философ и миссионер (1235—1315) —
29, 304, 311.
Ля Бом, Жюль (J. La Beaume),
французский востоковед (XIX в.) — 128.
Лякомб (Lacombe), французский историк
(XX в.) —311.
Лямменс A. (H. Lammens), бельгийский
востоковед (1862—1937) — 333 прим. 5,
353, 360.
«Магмет-Салтан» см. Мухаммед
Завоеватель.
«Магмет» см. Мухаммед.
Магницкий Л. Ф., русский математик
(1669—1739) —69.
Магницкий М. Л., государственный деятель
царской России (1778—1855) — 218.
Магомет см. Мухаммед.
Маджнун, полулегендарный арабский поэт
(2-я пол. VII в.) —177.
Маздак, вождь народного движения в
Персии и религиозный реформатор (убит
в 529 г.) —119.

476
Указатель имен
ал-Мазинй, Ибрахйм 'Абд ал-Кадир,
египетский п^эт и романист (1890—
1947) —178.
Майков Л. Н., историк русской
литературы (1839—1900)—402, 405, 407,
412.
Маймонид Моисей, арабско-еврейский
философ (1135—1204) —98.
Макарий (Макарийус ибн аз-За'им ал-Ха-
лабй ал-Антакй), патриарх Антиохий-
ский с 1647 г. (ум. 1672 г.) —30, 31,
81, 114, 120, 139.
Макдональд Д. Б. (D. В. Macdonald),
американский семитолог, историк религии
(1863—1943) —301 прим. 4, 355.
ал-Макрйзй см. Таки ад-дин Ахмед ибн
'Алй ал-Макрйзй.
ал-Малавй, арабский филолог (ум.
1767 г.) —284.
Малер (Mahler), один из авторов таблиц
перечисления еврейских и мусульманских
лет — 256 прим. 2.
Малик см. Абу 'Абдаллах Малик ибн Анас
ал-А "бахй.
Малов Е. А., русский востоковед, ученик
Г. С. Саблукова (1835—1918) — 129.
Манассия Констакти". византийский
летописец и ромакист (XII в.) — 19.
Мараччи Л. (L. Marracci), итальянский
востоковед (1612—1700)— 41, 70.
ал-Марвази см. Шарйф аз-заман Тахир ал-
Марвазй.
Марзук, Ибрахйм см. Ибрахйм Марзук.
Марков А. К., русский нумизмат (1858—
1920)—167.
Марр А. (А. Е. Marre), французский
востоковед (р. 1823 г.) — 106.
Марр Н. Я., советский востоковед,
филолог и археолог (1864—1934) — 9, 101,
154, 171, 185, 204, 333 прим. 1, 335,
375, 416, 421, 428, 435, 444.
Марр Ю. Н., советский востоковед
(1893—1935) —141, 449.
Марсель Ж. (J. Marcel), французский
арабист (1776—1854) —136, 225.
Марсильи Л. Ф. (L. F. Marsigli),
итальянский географ (1658—1730) — 335
прим. 1.
Мартинович Н., русский востоковед
(XX в.)—237 прим. 6.
Мартынов, русский художник (сер.
XIX в.) —274.
ал-Мархуми, нисба М. \А. .Тантавй и его
отца — 237.
Маслама (Мусайлима), пророк племени
Бану Ханйфа в Ямаме, современник
Мухаммеда— 156, 358. 360.
Массиньон Л. (L. Massignon),
французский востоковед-исламовед (р. 1883 г.) —
161.
Массой M. Е., советский историк,
археолог, специалист по Средней Азии (р.
1897 г.) —158, 184.^
ал-Махдй, аббасидский халиф (755—
785)-198, 201.
Махмед см. Мухаммед.
Махмет см. Мухаммед.
Махмуд ал-1Сашгарй (Кашгарский),
среднеазиатский филолог (2-я полов. XI в.) —<
169, 179.
Машанов М. А., русский арабист
(XIX в.) —129, 131, 351 прим. 7.
Медем А. И., русский дипломат (1803—
1859)—255, 257.
Медников Н. А., русский арабист-историк
(1855—1918) —3, 5, 102, 140, 141.
195—209.
Межов В. И., русский библиограф (1831—
1894) —297 прим. 6, 10.
Мейер Э. (Е. Meyer), немецкий историк
(1855—1930) —348, 360.
Мейснер Б. (В. Meissner), немецкий
востоковед, ассириолог (1868—1947) — 227.
Мелиоранский П. М., русский тюрколог
(1868—1906) —102, 359 прим. 7, 421,
429.
Мельников П. И. (псевдоним Андрей Пе-
черский), русский писатель (1819—
1883)-84.
«Мелюзина — королевна», из повести
XVI в. —23.
Менделеев Д. И., русский химик (1834—
1907) —406.
Менендес Пидаль P. (R. Menéndez Pidal),
испанский литературовед и арабист
(р. 1869 г.) —319.
Меншуткин Б. Н., советский химик и
историк химии (1874—1938) —158.
Менцель Т. (Th. Menzel), датский востоко-
вед (1822—1907)-329 прим. 2, 337
прим. 1, 347 прим. 1, 432.
Меркатор Герард (Gerardus Mercatorum
Gerhard Kremer), фламандский географ
(1512—1594) —25.
Мерсье Л. (L. Mercier), французский поэт
(р. 1870 г.) —286.
Мессершмидт Д. Г., исследователь Сибири
(1685—1735) —35.
де Местр Жозеф (J. M. de Maistre),
французский писатель, философ (1754—
1821) —70.
Месуе см. Ибн Масавайх.
Мефодий, славянский просветитель,
проповедник христианства (ум. 885 г.) —
19. в
Мехдий см. ал-Махдй.
Мец A. (A. Metz), швейцарский арабист,
историк культуры (1869—1917) — 355.
Мещанинов И. И., советский языковед,
археолог (р. 1883 г.)—435.
Миклухо-Маклай H. Н., русский
путешественник (1846—1888)—409.
Миллер Б. В., советский иранист (р.
1877) —120.
Миллер В. Ф., русский фольклорист,
языковед, этнограф (1848—1913) — 111.
Миллер Г. Ф., историк, археограф, член
Петербургской АН ( 1705—1783) — 37.
Милюков А., русский писатель (р.
1817 г.)—266.
Минаев Д. Д., русский поэт-сатирик
(1835—1889)—403.

Указатель имен
477
Минаев И. П., русский востоковед,
индолог (1840—1890) —3, 5, 362, 363, 368
прим. 2, 401—415, 448.
«Минаша» см. Минаев И. П.
Минорский В. Ф. (V. Minorsky), русский
востоковед в Англии (р. 1877 г.) —
120, 135.
Минстер, художник-литограф (серед.
XIX в.) —274 прим. 9.
Миронов Н. Д., русский индолог, ученик
И. П. Минаева (XIX в.)—406.
Миропиев М. А., педагог, автор большой
работы о хаджже (XIX в.)—133.
Михаэлис И. Д. (J. D. Michaelis),
немецкий востсковед ( 1717—1791) — 39, 420.
Михаэлис X. Б. (Ch. В. Michaelis),
немецкий семитолог (1680—1762) — 37.
Мицкевич A. (A. Mickiewicz), польский
поэт (1798—1855) —63, 122.
«Моамед» см. Мухаммед.
«Моамеф» см. Мухаммед.
«Могаммед» см. Мухаммед.
Модзалевский Б. Л., советский библиограф,
историк русской литературы (1874—
1928)—11, 253, 254 прим. 7, 337
прим. 2.
Моль Ю. (J. Mohl), французский иранист
(1800—1876) — 251 прим. 3.
Мон Пидали (Pidaly Mon), испанский
арабист (XIX—XX вв.)—328 прим. 3.
Морозов Н. А., русский химик-астроном,
занимался историей (1854—1946) — 157.
Морьер (J. Morier), английский романист
- (1780-1849)—90.
Мохаммед см. Мухаммед.
Мубарак, 'Алй, египетский филолог
(1824—1893) —237, 238 прим. 6, 242
прим. 5.
Мукаддам ибн Му'афа ал-Кабрй, испано-
арабский поэт (IX—X в.) — 318.
Мунехин, Мисюрь см. Григорьев Михаил.
Муравьев А. Н., русский писатель, путе-
шественгик ( 1806—1874) — 184.
Муравьев M. Н., русские писатель,
общественный деятель ( 1757—1807) — 57.
Муркос Г. А., русский арабист (1846—
1911) —113-115, 117, 138, 139, 230
прим. 3.
Муса ибн Нусайр, арабский полководец
(640-716/717) —50.
Мусайлима см. Маслама.
Муска см. Муса ибн Нусайр.
Мустафа, брат M. 'А. Тантавй — 238, 272.
Мустафа ал-Кукавй. учитель мечети ал-Ба-
давй в Танте (XIX в.)—244.
ал-Мутанаббй, арабский поэт (915—
965) —78, 444.
Мухаммед, основатель ислама (ок. 570—
632)-15, 18-21, 23-25, 33, 34, 44,
108, 126, 131, 132, 148, 156, 157, 213,
244, 245, 261, 262, 331 прим. 2, 351
прим. 7, 358, 359, 387, 392.
Мухаммед II Завоеватель, турецкий султан
(1451—1481) —20, 258.
Мухаммед 'Алй паша, правитель Египта
(1805-1849)-240, 241, 247,252,255.
Мухаммед ал-Акбаби, египетский ученый
("1824—1896) —281.
Мухаммед Абу-н-Надж, учитель М. 'А.
Таьтавй, египетский ученый и писатель,
отец 'Абд ал-Хадй Наджа ал-Абйарй
(XIX в.)—239.
Мухаммед ал-Ашмуни, товарищ М. 'А.
Тантавй в ал-Азхаре — 242 прим. 2.
Мухаммед Булайх см. Булайх, Мухаммед.
Мухаммед аз-Забйдй, арабский лексикограф
(ум. 1791 г.) —244.
Мухаммед ибн 'Али ибн Тулун (ас-Салихй
ад-Димашкй), арабский ученый и писа-
тель-полигистор '(1473 или 1485—
1546) — 360 прим. 3.
Мухаммед ибн ал-'Арабй см. Ибн ал-
'Арабй.
Мухаммед ибн Ахмед ибн Джубайр ал-
Ки1 анй, испано-арабский литератор и
путешественник (1145—1217) — 297.
Мухаммед ибн 'Умайл, арабский алхимик
(IX в.) —158.
Мухаммед ал-Кумй, учитель М. 'А.
.Тантавй в Танте (XIX в.) — 239.
Мухаммед Кутта см. ал-'Адавй.
Мухаммед Тала'ат см. Харб, Мухаммед
Тала'ат.
Мухаммед Тахир ал-Карахй,
дагестанский ученый, писатель (р. в конце
XVIII в. или в первом десятилетии
XIX в., ум. 1882 г.) — 182.
Мухаммед ат-Туниси, арабский шейх,
путешественник (1790—1857) — 251.
Мухибб ад-дйн ал-2£атйб, редактор
каирского журнала «аз-Захра» (XX в.) —
230.
Мухин Н., русский дипломат, ученик
Тантавй М. 'А. в Каире (р. 1810 г.) —
253—255, 256 прим. 5, 257, 259, 260,
274, 277.
Мухлинский А. О., русский востоковед
(1808—1877) —79, 80, 88, 89, 93,
274 прим. 9.
Мьюр В. (W. Miur), английский арабист-
историк (1819—1905) —108.
Мюлау Г. Ф. (Н. F. Mühlau), русский
востоковед (р. 1839 г.) — 107.
Мюллер А. (А. Müller), немецкий
востоковед (1848—1892)—141, 205, 360.
Мюллер Ф. В. (F. V. Müller), немецкий
востоковед, этнограф (1863—1930) —
366 прим. 4.
Ан-Набига аз-Зубйанй, арабский поэт
(ок. 535—ок. 604) —60, 103.
Навои, Низам ад-дин Алишер (Нава'и),
узбекский поэт, мыслитель и
государственный деятель (1441—1501)—177,
178.
Навроцкий М. Т., русский арабист
(1823—1871) —58, 93—97, 99, 106,
113, 115, 122, 141, 150, 217, 267, 275
прим. 4, 6, 276, 293, 296, 297 прим. 4,
8, 298 прим. 3.
Надир шах, персидский шах (1736—
1747) —48, 103, 154.

478
Указатель имен
Надлер В. К., русский историк (1841—
1894) —109.
Наполеон Бонапарт, французский
полководец, политический деятель (1769—
1821) —54, 69, 136. _
Насиф Мухаммед Хифнй, египетский
ученый, поэт (1856—1919)— 449.
Нассау-Зиген (Prinz Nassau-Siegen),
русский адмирал (1745—1808) — 41.
Насули А., арабский писатель (XX в.) —
245 прим. 5.
Наталья Алексеевна, царевна, младшая
сестра Петра I (1673—1716)—26.
Негрес Аземар (Azemar lo Nègres),
трубадур — 218.
Негри Соломон (Salomo Negri),
преподаватель арабского языка (1665—1729) —
35, 36.
Некора Л. С, советский арабист— 155.
Некрасов Н. А., русский поэт,
революционный демократ (1821—1877) — 80.
Нельдеке Т. (Th. Nöldeke), немецкий
востоковед (1836—1930) —3—5, 120,
329—335, 337, 340, 342—344, 347, 360,
387, 425, 444.
Неофит, сирийский араб, митрополит, жил
в Москве (ум. 1853 г.)—81, 139.
Нессельроде К. В., граф, министр
иностранных дел России с 1816—1856 гг.
(1780—1862) —255, 262.
Нибур Карстен (С. Niebuhr), датский
путешественник (1733—1815) — 39, 47.
Низами, персидский поэт (1140/41 —
1202/3) —177.
Никитенко А. В., русский литературный
деятель (1805—1877)—276 прим. 1.
Никитин А., русский путешественник,
тверской купец (ум. 1472)—15, 16.
Никитин И. С, русский поэт (1824—
1861) —219, 220.
Николаев Н. П., доктор медицины,
профессор Московского университета
(1818—1887)—403.
Николаев С. П., двоюродный брат
И. П. Минаева, его товарищ по
гимназии— 411.
Николаевы, братья Н. П. и С. П. — 403.
Николай I (Н. П. Романов), русский
император (1796—1855)—112, 243
прим. 4, 255 прим. 10, 275.
Никольский М. В., русский востоковед,
ассириолог (1848—1917)—420, 436,
437.
Никон (Никита Минов), патриарх
Московский (1605—1681) —28.
Новгородов С. А., якутский писатель,
лингвист (1892—1924)—449.
Новиков Н. И., русский
издатель-журналист, общественный деятель (1744—
1818) —44.
Норов А. С, русский писатель, востоковед,
государственный деятель (1795—1869) —
84.
Нофаль И. Г. (Селим), преподаватель
учебного отделения Восточных языков
при Министерстве иностранных дел
(1828—1902) —276, 289, 393.
Ну'айме Михаил, арабский писатель,
представитель сиро-американской школы
(р. 1889 г.) —139.
Нюберг Г. (H. S. Nyberg), шведский
арабист (XX в.)—165, 450.
Оберлейтнер A. (A. Oberleitner),
австрийский арабист (1798—1832) —
63.
Овсянико-Куликовский Д. Н., русский
лингвист и литературовед (1853—
1920) —365 прим. 1.
Оде-Васильева К. В., советская арабистка
(р. 1892 г.) —149, 150, 155.
Ознобишин Д. П. («Делибюрадер»),
русский литератор, ученик А. В.
Болдырева (1804—1877)—61.
Олеарий Адам, путешественник, ученый
(1599—1671) —27.
Олелькович Михаил, князь — наместник
Великого Новгорода (ум. ок. 1470 г.) —
27.
Олесницкий А. А., русский тюрколог
(XX в.) —120.
Олесницкий А. А., киевский профессор,
знаток библейской археологии (р.
1842 г.) —420.
Олферьев С. Б., русский арабист, ученик
А. Е. Крымского (XX в.) — 120.
Ольденбург С. Ф., советский востоковед,
индолог (1853-1934)-3-5, 9, 101,
102, 132, 185, 346 прим. 4, 361—371,
375, 377—379, 392 прим. 3, 395 прим. 3,
402, 404 прим. 1, 405, 414, 416,
421.
Ольсхаузен Ю. (J. Olshausen), немецкий
востоковед, экзегет, гебраист (1800—
1882) —342 прим. 2.
'Омар ибн ал-Хаттаб, второй халиф
(633—644), основатель арабской
империи (580—644) —20, 200, 202
прим. 1, 204.
'Омар ибн ал-Фарид, Абу-л-Касим,
мистический поэт Египта (1181—1235)—
78, 272 _
'Омар ^Саййам, персидский ученый и поэт
сельджукского периода (ум. 1132 г.) —
184.
Омаров, Абдулла, переводчик кавказского
горского управления (XX в.) — 137.
Омейяды, династия халифов в Дамаске
(661—750) и Кордове (756—1031) —
103, 157, 320, 323.
Онуфриев, сотник, переводчик при
Шамиле в Калуге и Киеве—137.
Опперт (J. Oppert), французский
ассириолог и санскритолог (1825—1905) —
105.
Орлов И. С, диакон, языковед — 68.
Орнатовский И., русский грамматик
(XIX в.)-68.
Ортис Яков, персонаж романа Уго Фо-
сколо — 110.

Указатель имен
479
Д'Оссон (I. M. D'Ohsson), шведский
дипломат и писатель (1740—1807) — 43.
Остафьев Марк («Марчка»), араб,
работал в России (XVII в.) —30.
Острожский К. см. Константин Острож-
ский.
Остроумов Н. П., русский востоковед,
исламовед ,(1846—1930)— 129, 132, 133,
350 прим. 2, 352 прим.
Оттон, германский император (962—
973) —24.
Ошанин Л. В., советский этнограф,
антрополог, востоковед—165.
Павел (Булос ибн аз-За'им ал-Халабй),
архидиакон алеппский, сын патриарха
Макария, автор описания его
путешествий (ок. 1627—1669)— 30.
Павел, апостол—106.
Павский Г. П., русский гебраист (1787—
1863) —419.
Паллас П. С, русский естествоиспытатель
-(1741—1811) — 46.
Панаев И. И., русский писатель и
журналист (1812—1862) —80.
Пантелеев Л. Ф., русский издатель (кон.
XIX в.) —141.
Пантусов H. Н., русский этнограф,
фольклорист, географ и археолог Средней
Азии и Казахстана (1849—1909) —
134.
Пападопуло-Керамевс А. И., византинист-
палеограф, издатель византийских
рукописей (1856—1912) —209.
Пари Г. (G. Paris), французский историк
литературы, языковед (1839—1903) —
319.
Паузе И. В. (J. W. Pause), преподаватель
восточных языков в России, переводчик
Академии наук (1670—1735) — 34.
Пашино П. И., русский путешественник и
журналист (1836—1891) —91.
Пекарский П. П., русский
писатель-историк (1828—1872) —33.
Пелльо Поль (P. Pelliot), французский
синолог (1878—1945) —365 прим. 2.
Первухин М. Г., преподаватель арабского
языка в Казани в 1834—1890 гг.— 122.
Пересветов И. С. писатель-публицист
(сер. XVI в.) —20, 21.
Перрон A. (A. Perron), французский
арабист (ум. 1876 г.) —250, 251, 286.
Перон (N. Perron), шведский доктор,
востоковед— 250 прим. 5, 251, 252.
Перцов В., русский писатель, публицист
(1822—1877) —249 прим. 10.
Перцов Э. П., русский ориенталист (1804—
1873) —86.
Петр I Великий, русский царь (с 1681;
с 1721—император) (1672—1725) —
11, 24, 26, 31—38, 51, 52, 290.
Петр, «Волошский воевода» (XVI в.) — 20.
Петр Альфонс, испанский еврей,
крещенный около 1106 г., писатель — 24.
Петр Сириянин, арабский врач, жил
в Киеве (XII в.) —14.
Петрашевский И., русский востоковед
(1796—1869) —80,^88.
Петров Д. К., русский романист, арабист
(1872—1925) —79, 102, 141, 218
прим. 1, 301, 308 прим., 315, 394.
Петров М. Н., русский историк (1826—
1887) —108, 109.
Петров П. Я., русский востоковед (1814—
1857) —62, 92, 110—113, 116, 117.
Петровский Н. Ф., русский консул в
Кашгаре, собиратель древних памятников
письменности Туркестана (1837—
1908) —134, 367 прим. 2^
Пигулевская Н. В., советский историк,
востоковед (р. 1894 г.) — 179, 418 прим. 1.
Пидали Мон (Pidaly Mon), испанский
арабист (XIX—XX вв.) —328 прим. 3.
Пиннэ О., русский арабист, (кон.
XIX в.) —103.
Писарев Д. И., русский критик (1840—
1868) —404.
Писарев С, издал фототипическое
воспроизведение османовского Корана
(1905 г.) —104.
Писемский А. Ф., русский писатель
(1821—1881) —403.
Пифагор, греческий математик и философ
(580—500 до н. э.) —377.
Пишель P. (R. Pischel), немецкий
санскритолог (1849—1908) —339, 365
прим. 1.
Плетнев П. А., русский критик, поэт
(1792—1865) — 76. и
Плюшар А. А., русский издатель (1806—
1865) — 80, 93, 111.
Победоносцев К. П., реакционный
государственный деятель царской России
(1827—1907) —131.
Погодин М. П., русский историк,
публицист, писатель (1800—1875) — 74.
Подхалюзин Г. А. (Гаджи Али),
преподаватель Горской школы, переводчик
с арабского языка (XIX в.) — 137.
Позняков В., русский купец,
путешественник по святым местам, автор
«Хождения» (XVI в.) —16.
Покровский Н. И., русский историк,
специалист в области арабоязычной
кавказской литературы (1897—1946) —
171.
Полежаев А. И., русский поэт (1804—
1838) —62.
Поло Марко (M. Polo), итальянский
путешественник ( 1254— 1323 ) — 402.
Полоцкий Симеон, русский писатель
(1629—1680)—24, 26.
Полянов, герой поэмы И. Н. Березина —
216.
Помяловский И. П., редактор (вместе
с Медниковым) русской обработки карты
Палестины— 196.
Понс и Бойгес Ф. (F. Pons у Boigues),
испанский арабист (XIX в.) — 304, 303
прим.
Поря дин П. Ф., автор якутско-русского
словаря (XIX в.)—409.

480
Указатель имен
Поскиков П., русский востоковед,
переводчик Корана (конец XVII—нач.
XVIII в.)—24, 33.
Посошков И. Т., русский экономист и
публицист (1652—1726) — 21.
Постелль Г. (G. Posteil), французский
востоковед (1510—1581)—362.
Праокер см. Прунер Ф.
Прахсв М., русский поэт-филолог (конец
XIX в.) —403.
Прево д'Экзиль А. Ф. (A. F. Prévost
d'Exilés), французский писатель (1697—
1763) —44.
Приетсй Вивес (Prietoy Vives), испанский
нумизмат и инженер (XX в.) — 305
прим. 6.
Прим Э. (Е. Prym), немецкий
востоковед (1843—1913) — 344 прим. 4.
Проб, сирийский архидиакон, ученый и
врач (V в.) —341.
Прунер Ф. (F. Primer), придворный врач
Мухаммеда 'Алй, знаток арабского
языка (XIX в.) —233, 252, 283.
де Пуле М. Ф., русский педагог, писатель
(1822—1885) —218 прим. 3.
Пурьер Л. (L. Pourriere), французский
лингвист (XX в.) — 227.
Пуссен Л., де-ла-Валлэ см. Ла-Валлэ
Пуссен.
Пушкин А. С. (1799—1837) —41, 72,
76, 159, 168, 178. 185.
Пфанмюллер Г. (G. Pfanmüller), немецкий
востоковед (XX в.) — 345 прим. 6.
Пыпин А. Н., русский литературовед,
фольклорист (1833—1904) —402.
Пятницкий В., советский библиограф,
историк книгопечатания (XX в.) — 159.
Радзивилл Николай Христгфор, польский
меценат ( 1549—1616) — 22.
Радищев А. Н., русский писатель,
философ-просветитель ( 1749— 1802 ) — 39.
Радлов В. В., русский тюрколог (1837—
1918) —35, 124. 127, 337 прим. 2,
366 прим. 4, 367, 410, 413, 415.
Разумовская Е. А., советский историк-во-
стсков-д (ум. 1943 г.)—170, 179.
Раич (Амфитеатров С. Е.), русский поэт,
переводчик и журналист (1792—1855) —
218.
Райнов Т. И., советский историк науки
Со. 1888 10 — 11. 184.
Райский, ' ерей романа И. А. Гончарова
«Обрыв» — 61.
Райт В. (W. Wright), английский арабист
и сирол-г (1830—1889) —297, 340, 343,
421. 423.
Расмуссеи Я. Л. (J. L. Rasmussen),
датский востоковед (1785—1826) — 61.
Рафалович А. А., русский врач и путеше-
ственгик (1816—1851) —85.
Редигер Э. (Е. Rödiger), немецкий
восток-вед (1801—1874) —338, 339.
Рейске И. Я. (J. J. Reiske), немецкий
арабист и эллинист (1716—1774) — 39,
41, 330 прим. 1.
Рейхельт X. (Н. Reichelt), английский
востоковед (XX в.) — 380.
Ренан Ж. Э. (J. Е. Renan), французский
востсковед и историк религии (1823—
1892) —341, 363.
Рено Ж. Т. (J. Reinaud), французский
арабист (1795—1867) —97, 226, 297.
Репин И. Е., русский художник (1844—
1930) —403 прим. 2.
Решер О. (О. Rescher), немецкий
востоковед (р. 1883 г.) —241 прим. 9, 289.
Ржевусский В. (W. Rzewuski), граф,
польский востоковед (1765—1831) —
63.
Ржига В. Ф., русский литературовед,
пушкинист — 76, 185.
Рибера и Тарраго, Хулиан (J. Ribera
у Tarrago, псевдоним Dr. Brayer),
испанский арабист (1858—1934) — 4,
302—328.
Риза-и 'Аббаси см. 'Алй Риза-и 'Аббаси.
Рикер (Ricker), швейцарский историк —
311.
Риклад см. Рикольдус де Монте Круцис.
Рнкольдус де Монте Круцис (Риклад),
доминиканин, путешествовал по
Востоку — 23.
Риман Г. (Hugo Riemann), немецкий
музыковед (1849—1919) —321 прим. 2.
Ринальдо, персонаж из стихотворной
пьесы И. Н. Березина — 216.
Рифтин А. П., советский
языковед-ассириолог (1900—1945) —3, 5, 171, 173,
425, 435-439, 451.
Рихтер А. Ф., переводчик и литератор
(1794—1826) —86.
Робертсон Смит (W. Robertson Smith),
историк семитических религий (1846—
1894) —390.
Робигсон Э. (Е. Robinson), американский
путешественник, богослов (1794—
1863) —226.
Розанова Н. М., сообщившая И. Ю. Крач-
ковскому о книге Хамзы Исфаганского,
п жертвованной в библиотеку Шейхом
Тантавй — 269 прим. 5.
Розен В. Р., русский востоковед (1849—
1908)—4, 9, 59, 72, 77, 80, 87, 91—
93, 96—108, 113, 116, 119, 124, 127,
129—133, 135, 140—142, 145, 148, 149,
159, 167, 169, 172, 173, 185, 195—198,
200, 201, 205—208, 211, 221, 228
прим. 1, 269 прим. 4 273. 329 прим. 1,
333 прим. 1, 334, 335, 337, 338, 340
прим. 4, 346 прим. 4, 348, 349 прим. 2,
352 прим., 358 прим. 1, 359 прим. 1,
360, 362, 363, 368 прим. 2, 375, 390,
392—394, 401, 410, 412—416, 421,
426, 429, 440, 445, 446, 447.
Розенберг Ф. А., русский иранист (1867—
1934)—3, 5, 366 прим. 2. 372-384.
Розенмюллер Э. Ф. К. (Е. F. К. Rosen-
muller), немецкий востоковед и
протестантский теолог (1768—1835)—94.
Ромаск°вич А. А.. советский иранист
(1885—1942)—171.

Указатель имен
481
Роммель X. (Ch. Rommel), немецкий
востоковед (1781—1859) —53, 54.
Росс Э. Денисон (Е. Denison Ross),
английский востоковед (1871 —1940) —
104.
Рошгюд Анри см. Де Рошгюд А.
Румянцев А. И., русский государственный
деятель (ум. 1750 г.) — 32.
Руссо Ж. Л. (J. L. Rousseau),
французский дипломат и востоковед (1780—
1831) — 71, 136.
Рынков П. И., русский географ,
экономист, первый член-корреспондент
Российской Академии наук (1712—
1777) —38.
Рябинин М. В., русский араоист
(XIX в.) —119.
Са'дй, персидский поэт (1184—1292) —
116, 294, 302 прим. 4.
Сааруни см. М. А. Гамазов.
Саблуков Г. С, русский востоковед
(1804—1880) — 76, 96, 127—129, 132,
185.
Савваитов П. И., русский археолог и
историк (1815—1895) —407.
Савельев П. С, русский археолог и
нумизмат (1814—1859) —40, 73, 74, 78,
82, 84, 86, 92, 111, 114, 139, 253, 255
прим. 2, 259 прим. 3, 260, 263, 268,
274, 277, 278.
«Савка-арап» см. Яковлев Савка.
Са'йд, Амин, египетский журналист и
историк (XX в.) — 180.
aç-Сайдави, Йусуф см. ал-Асйр, Йусуф.
Сайф ибн 'Омар ал-Асадй ат-Тамймй,
арабский историк (VII в.)—202
прим. 1.
ас-Сакка', арабская семья в Египте,
близкая к М. 'А. Тантавй — 230, 244
_ прим. 2, 281, 283, 284, 286.
ас-Сакка', Ибрахим см. Ибрахим ас-Сакка'.
ас-Саккакй, арабский филолог (1160—
1228/9) —164.
Салих ар-Рунди (Ронди) см. Абу-л-Бака
ар-Рундй.
ас-Салмукй, автор стихотворения о
догматах — 281.
Салье М. А., советский арабист (р.
1899 г.) —148, 154, 250 прим. 3.
Самойлович А. Н., русский тюрколог
(1880—1938) —215, 223.
Самуил (библейский пророк) — 345 прим. 1.
Санкций см. Санчо.
Санчо IV («Санкций»), король Кастилии и
Л-она (1284—1295) — 44.
Сарруф, Фа длаллах, преподаватель Санкт-
Петербургского университета (1826—
1903)—138.
Сасаниды, персидская династия (224—
651) — 119, 344.
де Саси Сильвестр, французский арабист
(1758-1838)—41, 53, 55, 57, 58,
63-65, 67—69, 75, 78, 94. 97, 99, 116,
264, 265, 292, 297.
яс-Сафади см. ^Салил ибн Айбак.
31 И Ю. Крачковский, т. V
Селим I (Грозный), турецкий султан
с 1512 по 1520 гг. (1467—1520) —96.
Сельджуки, тюркская династия в Иране
и Средней Азии (1038— 1157) — 179.
Семенов А. А., советский иранист, знаток
Средней Азии (1873—1958) - 119.
Семенов Д. В., советский арабист (1890—
1943)—149, 155, 170, 173, 174, 178, 187.
Семенов П. П., русский путешественник,
ученый, государственный деятель (р.
1827 г.) —410.
Сенковский О. И. (псевдоним «Барон
Брамбеус»), русский писатель, арабист
(1800—1358)—42, 54, 59, 62, 63, 73,
75—83, 86—88, 90, 92, 93, 96, 99, 111,
135, 159, 178, 185, 226 прим. 2, 228,
230, 260, 265 прим. 5, 266, 370.
Сенявин Л. Г., русский государственный
деятель, директор Азиатского
департамента (1805—1862)—257.
Сибавайхи, арабский грамматик (ум.
796 г.) —292.
Сид (Diaz de Vivar, el Cid Campeador),
испанский герой (ок. 1040—1099)— 110.
Сим, библейский—13.
Синагрип, царь адоров, персонаж
повести об Акире премудром — 26.
Синдбад, персонаж сказок «Тысяча и одна
ночь» —26, 38, 78, 112.
Скибиневский М., русский арабист (нач.
XIX в.) — 40, 58.
Слуцкий С. С, русский востоковед,
археолог (XIX в.)—447.
Смирнов В. Д., русский тюрколог (1846—
1922)—88, 349 прим. 2.
Смирнов Я. И., русский
востоковед-археолог (ум. 1928 г.) — 366 прим. 8.
Смит Эли (Eli Smith), американский
миссионер в Сирии, арабист (1801 —1857) —
226.
Снук Хюргронье Хр. (Chr. Snouck Hurgro-
nje), голландский востоковед, историк
ислама (1857—1936) — 5, 124, 133, 212,
214, 241 прим. 3, 300, 301, 328, 346,
349, 353, 386—395, 444.
Соймонов, генерал-лейтенант из Оренбурга
(XVIII в.) —38.
Соколов M. Н., русский гебраист
(XX в.) —449.
Солнцев Г. И., юрист, профессор и ректор
Казанского университета (1786—1866) —
218.
Соловьев Н. П., надворный советник,
опекун внучки .Тантавй, М. 'А. (кон.
XIX в.) —278. "
Соломон, библейский царь — царь
объединенного Израильско-Иудейского
царства ок. 960—935 гг. до н. э.—19, 28.
Социн A. (A. Socin), немецкий
семитолог (1844—1899)—107, 338, 344
прим. 4.
Спасский Г. И., русский
историк-археолог (1783—1864) —85, 86, 91.
Спафарий (Милеску) Н. Г., молдавский
ученый (историк-языковед) и
государственный деятель (1636—1708) — 25.

482
Указатель имен
Спитта В. (W. Spitta), немецкий арабист
в Египте (1853—1883) —226.
Старовольский С. (S. Starowolski),
польский писатель (1588—1656)—22.
Стений С. Э. (S. Е. Stenij), финский
востоковед-экзегет (1857—1925) — 106.
Стефанит, греческая передача имени
«Калила» — 26.
Стороженко Н. И., русский историк
западно-европейской литературы (1836—
1906) —403.
Стравинский И. Ф., русский композитор
(р. 1882 г.) —383.
Страндман Е. А. (Е. A. Strandman),
финский востоковед (1832—1900) — 106,
273.
лё Стрэндж Ги (Guy Le Strange),
английский востоковед (XIX—XX вв.) — 199,
201.
Ступин Н., автор перевода письма
М. 'А. .Тантавй в С.-Петербургских
ведомостях (XIX в.) — 262, 263, 278
прим. 3, 282, 284, 286, 292, 298.
ас-Суйути см. Джалал ад-дйн 'Абд ар-
Рахман ас-Суйутй.
aç-Ç/лй, арабский историк (ум. 946 г.) —
136, 445, 446.
Сумароков А. П., русский писатель (1718—
1777) — 48, 49.
Сумароков П. П., русский журналист и
поэт (1763—1814)—44.
Суханов Арсений, келарь Троице-Сер-
гиевской лавры, путешественник по
Востоку (ум. 1668 г.) — 26.
Схария (Захария, Скара), ересиарх,
основатель секты жидовствующих (2-я пол.
X в.) —27.
Схультенс A. (A. Schultens), голландский
арабист (1686—1750) —107.
Схультенс И. Я. (J. J. Schultens),
голландский востоковед (1716—1778) — 39,
420.
Сэйл Джордж (George Sale),
английский арабист (1680—1736) —70.
Сэль Дж. см. Сэйл, Дж.
Сюнчалеев А. К., участвовал в списывании
арабских, татарских, армянских
надписей в развалинах Болгар на Волге
(1722 г.) —32.
Ат-Табари, арабский историк и богослов
(838—923) —198, 200, 204, 207, 332,
334.
Таитов см. ат-Тантави.
Такй ад-дйн Ахмед ибн *Алй ал-Макрйзй,
египетский историк (1364—1442) — 64,
291.
,Талха, сподвижник пророка Мухаммеда
(ум. 656 г.) —20.
«Талхат» см. Талха.
Тальгрен-Туулио О. (О. J. Tallgren Tuu-
lio), финский востоковед (1878—1941) —
233.
Тальквист К. (Knut Talqvist), финский
востоковед (XX в.) —221, 233, 234
прим. 4, 250 прим. 5, 270 прим. 8, 271
прим. 2.
Тамам ибн *Алкама, арабо-испанский поэт
(IX в.) —318.
Тантавй А. А., сын ат-Тантави, М. 'А.
(род 1850 г. — ум. в 80-х гг.) — 277,
278.
Ат-Тантави М. 'А. (Мухаммед ибн Са'д
ибн Сулейман 'Аййад ал-Мархумй ат-
Тантавй аш-Шафи'й), египетский ученый,
профессор Петербургского университета
(1810—1861) —3, 4, 81—83, 89, 93-
95, 105, 107, 113, 123, 124, 126, 138,
159, 163, 217 прим. 1, 221, 224, 229-
299.
Таррази фм ливанский филолог (1865—
' 1956)—276 прим. 1.
де Тасси Гарсэн (M. Garcin de Tassy),
французский востоковед (1794—1878) —
91, 297, 298.
Татищев В. Н., русский историк и
государственный деятель (1686—1750)—
48.
Тауберт И. И., библиотекарь (1717—
1771) —51.
Ат-Тахтави Р., египетский литератор,
переводчик и педагог (1801—1873) —
240, 243, 246, 278 прим. 4, 279, 287.
Тейль А. Э., русский арабист (XX в.) —
120.
Теймур А., египетский филолог (1871—
1930) —230, 231, 242 прим. 1, 270
прим. 1, 277 прим. 1, 278 прим. 1, 281—
283, 288 прим. 7.
Темрюк, турок, герой ненаписанного
исторического романа И. Н. Березина — 216.
Тетерман К. А. Р. (К. A. R. Töttermann),
финский семитолог-экзегет, работал
в Петербурге (1835—1907) — 273.
Тизенгаузен В. Г. (W. Tiesenhausen),
русский востоковед, нумизмат и
археолог (1825—1902) —78, 88, 167,
413.
Тимофеев, русский дипломат, ученик
М. 'А. Тантавй (XIX в.)—242, 266,
268, 274.
Тимур (Тамерлан), полководец и
завоеватель, основатель династии Тимуридов
(1336—1405) —59, 65, 166, 310
прим. 1.
Титов, русский посланник в Стамбуле
(1844 г.) —257, 263.
Тихомиров M. Н., советский историк
(р. 1893 г.) —181.
Тихсен О. Г. (О. G. Tychsen), немецкий
арабист (1734—1815) —49, 51, 55, 57,
71.
Тихсен Т. X. (Th. Chr. Tychsen),
немецкий философ-экзегет (1758—1834) —
57.
Ткач Я. (J. Tkatsch), австрийский
филолог-классик, арабист (1871—1927)—
248 прим. 2.
Тмквск И. (Тимковский И. Ф.), русский
поэт и переводчик (конец XVIII—нач.
XIX вв.) —44.

Указатель имен
483
Тодорский Симеон (Симон), русский
семитолог, профессор еврейского языка
в Киевской духовной академии (1700—
1754)-35, 37, 51. в
Толстой Л. Н., русский писатель (1828—
1910) — 44, 118, 403.
Томас Ф. У. (F. W. Thomas), английский
индолог (р. 1867) — 365 прим. 1.
Томсен В. (W. Thomsen), датский
языковед (1842—1927) —366 прим. 4.
Топчибашев Мирза, преподаватель
персидской словесности в Петербургском
университете до 1849 г. (р. 1791 г.) — 66,
111, 266, 268 прим. 4, 294.
Торнау Н. Е., чиновник коллегии
иностранных дел, русский востоковед (1812—
1882) —124.
Тотар см. Аз-Захир Сайф ад-дйн Татар.
Тредиаковский В. К., русский ученый и
поэт (1703—1769) —47, 49.
Трусман Г. Г., русский исследователь по
чудской истории, филологии и
этнографии (р. 1857 г.)—409.
Трутовский В. К., советский нумизмат
(1862—1932) —119.
Тубянский М. И., советский китаист —
363 прим. 3.
Ат-Тугра'й, арабский поэт и ученый
'(1061—1121) —55.
Тузов В., обер-офицер полевых полков,
писатель (XVIII в.)—49.
Тума Дибу ал-Ма' луф см. Дибу ал-Ма-
луф, Т.
Туманский А. Г., русский востоковед (ум.
1920 г.) —104, 135, 136, 179, 183,
443, 446.
Туманский Ф. О., русский издатель
(XVIII в.) —43.
Тураев Б. А., русский абиссиновед и
историк Древнего Востока (1868—
1920) — 55, 254 прим. 1, 421, 422.
Тургенев А. И., русский государственный
чиновник, историк (1785—1846)—72,
83.
Тургенев И. С, русский писатель (1818—
1883)-74. 136.
Турминский П. А., переводчик Шамиля,
знаток татарского и арабского языка
(XIX в.) —96.
Туровский Кирилл, русский писатель
(XII в.)-25.
Тух И. X. Ф. (J. Ch. F. Tuch), немецкий
востоковед, экзегет и эпиграфист (1806—
1867) —339.
Тяжелов В. Я., переводчик произведений
арабской художественной литературы
(р. 1795 г.) —11, 78.
Уаррен Г. К. (Н. С. Warren), английский
индолог (1854—1899) —365 прим. 1.
Уваров С. С, президент Российской
Академии наук и министр просвещения
(1786-1855) —69, 70, 78.
«Увер» см. 'Омар.
Улугбек, тимурид, правитель Самарканда
(1409—1449), математик и астроном
(1394—1449) — 36, 184.
Уманец СИ., питомец Лазаревского
института восточных языков, вып. 1882 г.—
119.
Умм Хасан, жена .Тантавй М. 'А. — 277.
«Умар» см. 'Омар.
Умняков И. И., советский
историк-востоковед (р. 1890 г.) —179, 185, 432.
'Ураби паша ('Араби паша), лидер
национально-освободительного движения в
Египте в 1879—1882 гг. (1842—
1910) —157.
'Урва ибн ал-Вард, арабский поэт (VI—
VII вв.) —332.
Ури Иохан (J. Uri), венгр, глава
ориенталистов в Оксфорде (1724—1796) — 39.
Усама ибн Мункиз, сирийский эмир —
псэт, писатель, автор мемуаров (1095—
1188) —147, 153, 289 прим ^ 2.
Успенский Порфирий, русский епископ,
путешэственник по Востоку (1804—
1885) — 108, 138, 220, 422.
Устрялов Н. Г., русский историк (1805—
1870) —266, 290, 291.
Ушаков С. Ф., русский художник и
теоретик искусства (1626—1686) — 26.
Ушинский К. Д., русский педагог,
основоположник русской педагогической науки
(1824—1870)—197.
Файдит Гонсельм (Gonselm Faidit),
трубадур (р. ок. 1220 г.)—218.
ал-Фарабй, Абу На?р Мухаммед ибн
Мухаммед ибн Тархан — арабский философ
(ум. 950 г.) — 164, 184, 424.
Фасмер Р. Р., советский
востоковед-нумизмат (1888—1938)—157, 163, 167, 180,
228, 236, 242, 261.
Фатер И. С. (Johann Severin Fater),
немецкий востоковед, богослов (1771—
1826) —58, 67, 68.
Фаттенборг Г. Г. (H. H. Fattenborg),
финский востоковед (1769—1844)—65.
Фегали M. (M. Feghali), ливанский
арабист, диалектолог (1877—1945) — 296.
Федор Авукара см. Абу Курра.
Федор Иоаннович, русский царь (1557—
1598) —13, 30.
Федоров, генерал-губернатор Одессы
(XIX в.) —258, 263.
Фелица, персонаж оды Г. Р. Державина —
42.
Феодосии Косой, русский публицист
(XVI в.)-21.
Филатов А. см. Филатьев.
Филатьев А., переводчик с французского
языка на русский «1001 ночи»
(XVIII в.)—42.
Фино Л. (L. Finot), французский индолог
(1864—1935)-365 прим. 1.
Фирдауси, персидский поэт (932—1020) —
218, 376, 377.
Фиркович А. С, караимский писатель и
археолог (1786—1874) — 98 154, 417г
423.
31*

484
Указатель имен
Фишер A. (A. Fischer), немецкий арабист
(1865—1949) —338 прим. 6, 8, 339
прим. 2.
Флейшер X. Л. (H. L. Fleischer),
немецкий арабист (1801—1888) —99, 100,
105-107, 126, 211, 221, 273, 295, 296,
338, 339.
Флора, персонаж новеллы С. Ф. Ольден-
бурга из жизни арабской Испании —
102.
Флоренс, герои повести XVII в. —24.
Ф. М., неизвестный петербургский автор
(XIX в.)— 81.
Фойгт К. К., русский историк литературы,
педагог и писатель (1808—1873)— 218.
Фок, русский генеральный консул в Египте
(серед. XIX в.)—274.
Фоллерс К. (К. Völlers), немецкий арабист
(1857—1909) —238 прим. 7.
Фольк И. X. (J. Ch. Volck), русский
востоковед, профессор Дерптского универси-
тета (р. 1835 г.) —J 07, 273.
Фома, персонаж сирийского
апокрифического романа — 346.
Фомин А. Г., русский литературовед,
библиограф (р. 1887 г.)—220 прим. 1.
Фортунатов Ф. Ф., русский языковед
(1848-1914) —113.
Фосколо Н. У. (N. U. Foscolo),
итальянский писатель ( 1778—1827) — 110.
Фрейман А. А., советский иранист (р.
1879 г.) —366 прим. 2.
Фрейтаг В. (W. Freytag), немецкий
востоковед (1788—1861) —296, 339
прим. 1.
Френ Роберт (R. Frähn), русский
востоковед, хранитель азиатского музея (р.
1818 г.) —73, 254 прим. 8.
Френ Рудольф (R. Frähn), русский
дипломат (р. 1812 г.) —253, 254, 255 прим. 2,
274.
Френ X. Д. (Ch. M. Frähn), русский
востоковед и нумизмат (1782—1851) — 37,
38, 55-57, 61, 63—65, 67, 70—75, 77—
83, 86—88, 92, 98, 100, 105, 110, 111,
Шг 123, 124, 128, 135, 142, 159, 167,
231, 253—255, 256 прим. 5, 262, 269,
288, 307, 418.
Френель Ф. (F. Fresnel), французский
востоковед (1795—1855) — 233, 246
прим. 8, 247—252, 255, 260—262, 268,
280, 295.
Фуше A. (A. Foucher), французский
индолог (р. 1865 г.) — 365 прим. 1.
Хаарбрюккер Т. (Th. Haarbrücker),
немецкий семитолог (ум. 1880 г.)—338.
Хабихт Хр. М. (Chr. M. Habicht),
польский арабист (1775—1839) —123.
ал-Хазен см. Абу 'Али Мухаммед ибн
ал-Хасан.
алт^Сазинй (Абу-л-Фатх 'Абд ар-Рахман),
арабский астроном и математик (1-я
половина XTI в.) — 136.
Хайд Т. (Th. Hyde), английский
востоковед (1636—1703)—70. '
ал-Хаким, Тауфик, египетский писатель
:(р. 1898 г.) —148.
^Салид ал-Азхарй, арабский грамматик
(ум. 1499 г.) —283.
2£алйл ибн Айбак aç-Сафадй, арабский
ученый и писатель полигистор (1296—
1363) —443.
Хальфины, династия преподавателей в
Казани (XVIII в.—первая половина
XIX в.) —31, 56.
Хальфин, Ибрахим, лектор татарского
языка в Казанском университете (ум.
1828 г.) —56.
Халун Густав (G. Haloun), немецкий
китаист (1898—1951) — 379.
Хамза ал-Ис.фаханй (Исфаханский),
арабский филолог и историк (ум. между
961—971 гг.)—123, 269.
Хаммер-Пургшталь И. (J. Hammer-Purg-
stall), австрийский дипломат и
востоковед (1774—1856) —63, 72, 286.
Ханджери А., левантинец, переводчик,
автор словаря (французско-арабско-персид-
ско-турецкого) ( 1760— 1854) — 110.
Ханыков Н. В., русский востоковед,
путешественник и эпиграфист (1822—
1878) —74, 135, 136.
Харб, Мухаммед Тала'ат, египетский
публицист (нач. XX в.)—139.
ал-Харйрй, арабский литератор и
грамматик (1054/5—1122) —92, 117, 235,
237, 245, 267.
Хартман А. T. (А. T. Hartmann), немецкий
востоковед-семитолог (1774—1838) —
53, 246, 350 прим. 1.
Харун ар-Рашид, аббасидский халиф
(786—809)—44, 50, 168, 322, 323.
Хасан, ал-Алкадари см. ал-Алкадари.
Хассун, Ризкаллах, арабский литератор.
политический деятель и каллиграф
(1825—1880) —139.
Хаури И. (J. Hauri), голландский писатель,
пастор (XIX в.)— 133.
Хаутсма M. T. (M. Th. Houtsma),
голландский арабист (1851 —1943) — 100.
Хафиз, персидский поэт (ок. 1320—
1389)—62, 122, 403.
Хащаб А. Ф. (Антун ^Сашшаб),
преподаватель Петербургского университета (р.
1874 г., в университете до 1919 г.) —
138.
Хвольсон Д. А., русский семитолог
(1819—1911) — 92, 93, 99, 124, 416,
420, 421, 429.
Хейне X. Г. (Chr. G. Heyne), немецкий
филолог-классик ( 1729—1812) — 41, 54.
Хелль И. (J. Hell), немецкий арабист
(1875—1950) —355.
Херасков М. М., русский писатель (1733—
1807) —42, 50.
Хинкельман A. (A. Hinckelmann), издатель
Корана (кон. XVII в.)—41.
Хитрово В. Н.—197, 199, 200.
Холмогоров И. Н., русский востоковед
(1818—1891) —92, 112, 114—117.
122—125.

Указатель имен
485
Хсмутов П. И., русский переводчик
(XIX в.)— 133, 349 прим. 3.
Хссрой (^С°сров) I Ануширван, Сасанид-
ский царь Ирана (531—579) — 377.
Христос — 21, 24.
Хусейн, Та ^а, египетский писатель, критик
и филолог (р. 1889 г.) — 148._
ал-Хушапй, Мухаммед ибн Харис, арабо-
испанскии историк (ум. 360/970-
971 г.) —301 прим. 2, 315.
Цветков П., русский исламовед (XX в.) —
132, 133, 351 прим. 7.
Цедлиц (J. Ch. F. von Zedlitz),
австрийский поэт (1790—1862) -216.
Цембак см. Чакмак.
Ценковский Л. С, русский ботаник и про-
тистолог (1822—1887) — 85.
ЬДеретели Г. В., советский арабист (р.
1904 г.) —149, 164, 166, 175, 176,
183, 417, 425.
Циммерман (Zimmermann), немецкий
ученый (XVIII в.)-11, 40, 41.
Чаадаев П. Я., русский философ (1794—
1856) —62.
Чакмак, правитель Дамаска—16, 17.
Чельгрен А. Г. (A. H. A. Kellgren),
финский востоковед (1822—1856) — 83,
107, 272, 273.
Чернышевский Н. Г., русский писатель,
критик, философ, революционный
демократ (1828-1889) —76, 127, 129, 185.
Чехов А. П., русский писатель (1860—
1904)—91, 178.
Чостер, действующее лицо стихотворения
И. Н. Березина — 216.
Чураков М. В., советский историк-арабист
(р. 1893 г.) —179.
Шаванн Э. (Е. Chavannes), французский
синолог (1865—1918) —365 прим. 2,
371.
Шаден И. M. (J. М. Schaden), русский
востоковед ( 1731 —1797) — 39, 57.
Шакк А. Э. (А. Е. von Schack), немецкий
арабист (1815—1894)— 109.
Шамиль, вгждь мюридизма на Кавказе
(ск. 1798—1871) —90, 96, 136, 137,
163, 164, 170, 182.
Шангин М. А., историк греческой и
латинской литератур, историк науки у
арабов (ум. 1942 г.)—158.
Аш-Шат фара, арабский поэт (VI в.) — 55,
249, 251.
Шапчюрин Шебан, толмач в московском
государстве XVI—XVII вв. — 30.
Аш-Ша'ранй см. 'Абд ал-Ваххаб аш-
Ша'ранй.
Шараф аз-Заман Тахир ал-Марвазй,
арабский ученый, естествовед и врач (XI—
1-я четв. XII в.)—120, 181.
Шарль-Ру Ф. (Fr. Chales-Roux),
французский историк (XX в.)—237 прим. 4
Шармуа Ф. Ф. (Fr.-В., Charmoy), русский
всстсковзд-иранист ( 1793— 1869) — 58,
66, 86, 111, 265.
Шахаиши, персонаж из памятника
древнерусской литературы (XIII—XIV вв.) —
26. „ . . !
Шахматов А. А., русский языковед
,(1864-1920) —17.
Швалли Ф. (F. Schwally), немецкий
востоковед (1863—1919) —331 прим. 3.
Шварц Р. (R. Schwarz), немецкий
семитолог (XIX в.) — 340 прим. 3.
Шебунин А. Ф., русский дипломат-арабист,
ученик В. Р. Розена (XIX в.) — 104.
Шейх-заде, автор глосс на Коран
(XVI в.) —126.
Шелгунов Н. В., русский общественный
деятель, философ, публицист,
литературный критик (1824—1891) —91.
Шестедт К. Г. (С. G. Sjöstedt), финский
иранист (1799—1834)—65.
Шефер Ш. (Ch. Schefer), французский
востоковед (1820—1898) — 100.
Шехер, сказочный персонаж — 42.
Аш-Шидйак А. Ф., арабский писатель
в Турции (1804—1887) — 278 прим. 4,
279.
Шилейко В. К., советский ассириолог
(1891—1930) —425, 435, 436.
Шиллер И.-Ф. (I.-F. Schiller), немецкий
поэт (1759—1805) —270.
Шинкевич Я., тюрколог, доктор философии
Берлинского университета и муфтий
татар в Польше (XX в.) — 449.
Шифнер А. А., исследователь
палеоазиатских языков (1817—1879) —366
прим. 7.
Шихаб ад-дйн Ахмед ибн Маджид ас-
Са'дй ан-Надждй, арабский лоцман,
автор трудов по морской географии (2-я
пол. XV в.)—184.
Шихаб ад-дин, арабский поэт, друг
M. 'А. Тантавй (1786—1857) —246,
255.
Шлегель А. В. (A. W. Schlegel), немецкий
историк литературы, критик и
переводчик (1767—1845)—69.
Шлецер А. Л. (A. L. Schlözer), немецкий
историк, статистик (1735—1809) — 38,
55.
Шмидт А. Э., советский арабист-исламовед
(1871—1939) —103, 154, 158, 167,
170, 179, 197, 392 прим. 3. 393
прим. 2.
Шмидт Я. И., русский
востоковед-монголист (1779—1847) —86.
Шнейдер А. П. и В. П., племянницы
И. П. Минаева, авторы воспоминаний
о нем (XIX—XX вв.) — 402 прим. 4,
411.
Шнейдер П. А., муж сестры И. П.
Минаева (XIX в.) —411.
Шнуррер X. Ф. (Chr. F. Schnurrer),
немецкий арабист ( 1742— 1822) — 41.
Шотт В. (W. Schott), немецкий
востоковед (1802—1889) —339.

486
Указатель имен
Шпренгер А. <(А. Sprenger), немецкий
востоковед (1813—1893) —108, 134, 331
прим. 2, 358.
Шредер Л. (L. Schröder), немецкий
санскритолог (р. 1851 г.)—414.
Штейн A. (sir A. Stein), английский
востоковед (1862—1943/44) —365 прим. 1.
Штейншнейдер M. (М. Steinschneider),
немецкий гебраист, арабист и библиограф
(1816—1907) —338.
Штернберг Л. Я., советский этнограф,
исследователь палеоазиатских языков
(1861—1927) —366 прим. 7.
Штикель И. (J. Stickel), немецкий
нумизмат (1805—1896) —106.
Штраус Р. (R. Strauß), немецкий
композитор и дирижер (1864—1949) — 383.
Штумме X. (Н. Stumme), немецкий
востоковед (1864—1936) —150.
Шумовский Т. А., советский арабист (р.
1913 г.) —184.
Щепотьев, был корреспондентом Г. Л. X.
Бакмейстера, сообщая ему материал по
арабскому и греческому языкам для
сравнительного словаря всех языков
(XVIII в.)—45, 47.
Щерба Л. В., советский лингвист (1880—
1944) — 168, 450.
Щербатов M. М., русский историк,
экономист и публицист (1733—1790) — 48.
Щербатской А. И., брат Ф. И. Щербат-
ского, арабист, служил в Министерстве
иностранных дел (XIX—XX вв.) —
103.
Щербатской Ф. И., русский индолог
(1866—1942) —365 прим. 1, 411, 414.
Щуровский Г. Е., русский геолог (1803—
1884)—410.
Эберман В. A. (W. Ebermann), советский
арабист (1899—1937) —141, 154, 158,
164, 351 прим. 6, 354 прим. 1, 355
прим. 1, 357 прим. 1, 358 прим. 7.
Эвальд X. (Н. Ewald), немецкий арабист
(1803—1875) — 94, 106, 330.
Эвклид, греческий математик (IV—III вв.
до н. э.) — 158.
Эдзард (G. Е. Edzard), немецкий
востоковед (1629—1708) —34.
Эзоп, полулегендарный древнегреческий
баснописец VI—V вв. до н. э. — 27.
Эйхгорн И. Г. (J. G. Eichhorn), немецкий
семитолог и арабист (1752—1827) — 53,
57, 70.
Элмгрен С. (S. G. Elmgren), фигский
ученый (XIX в.) — 233 прим. 5.
Эльвира, действующее лицо произведения
И. Н. Березина — 216.
Эммелина, действующее лицо
стихотворения И. Н. Березина — 216.
Энеберг К. Ф. (К. F. Eneberg), финский
арабист (1841—1876) —105, 221, 273,
338 прим. 8.
д'Эрбело Б. (В. d'Herbelot), французский
востоковед (1625—1695)—70.
Эрдман Ф., русский востоковед,
преподаватель Казанского университета (1793—
1863) —121, 122.
Эрлих Р. Л., специалистка по арабской и
античной сказке (ум. 1930 г.) — 141.
Эрпений T. (Th. Erpenius van Erpe),
голландский арабист (1584—1624) — 31,
32, 70.
Юлиан-Отступник, персонаж памятника
сирийской литературы — 343.
Юнкер Г. Ф. В. (G. F. W. Juncker),
русский ученый, немец по происхождению,
профессор общественных наук (1702—
1746) —37.
Юсупов Н.. автор книги по истории
арифметики на Ближнем Востоке (1933) —
159.
Юшкевич А. П., автор статьи об алгебре
'Омара Хаййама (1948) — 184.
Юшманов Н. В., советский языковед
(1896—1946) — 3. 5, 94, 150, 152, 165,
171, 173—175, 187, 248 прим. 2, 293
прим. 2, 448—452.
Ягелло И. Д., русский востоковед
(XX в.) —150.
Якоби Г. Г. (H. G. Jacobi), немецкий
санскритолог (1850—1937) —365 прим. 1.
«Яковлев Савка», русский живописец
(XVII в.)—11, 30.
Якубовский А. Ю.. советский в^стоков^д-
историк (1886—1953)—157, 162, 179,
299.
Ян И. (J. Jahn), австрийский востоковед
(1750—1816) —63.
Янкович де Мириево Ф. И., русский
педагог, серб (1741 —1814)—46.
Януш см. Иоанн Заполья.
Яровой-Равский В. И., поручик войск
Туркестанского военного округа, редактор
«Сборника материалов по
мусульманству» (XIX в.) —133.
Ярцов Я. О., русский востоковед (1792—
1861) —56.
Ясинский И. И. (псевдоним Максим
Белинский), русский писатель и журналист
(1850—1931) —91.

УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ СОЧИНЕНИЙ
«А. О. Ивановский» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 2.
«А. Э. Шмидт. 'Абд-ал-Ваххаб аш-Ша'ра-
ний и его „Книга рассыпанных:
жемчужин"» Н. А. Медникова—197, 205.
«*Абд-ал-Вах\аб аш-Ша'раний и его „Книга
рассыпанных жемчужин"» А. Э.
Шмидта— 350 прим. 6.
«Абу Ганифа, славнейший законник
правоверных мусульманов, родился в
699 году по Р. X.» —44.
«Абу Иосиф, музульманский законник,
живший в начале девятого столетия» —
44.
«Абу Риган, астроном мусульманский
в XI ст.» — 44.
«Абу-л-Касим ал-Туси, называемый
Фирдоуси. Книга царей Шахнаме». Перевод
М. Лозинского, под ред. Ф. А. Розен-
берга — 377 прим. 1.
«Абу-л-Фарадж аль-Ва'ва Дамасский»
И. Ю. Крачковского — 273 прим. 5.
«Автобиография» Тантавй— 231, 232,
237, 238, 244, 245, 248, 250, 252, 256,
288, 289.
«Автобиография» В. Бартольда — 349
прим. 1, 352 прим. 1, 359, 360 прим. 1,
428, 429.
« Ал-Аджуррумййа» Ибн Аджуррума —
239 прим. о.
«Азиатский музей Российской Академии
наук. 1818—1918. (Краткая памятка)»
С. Ф. Ольденбурга, Ф. А. Розенберга
и др. — 254 прим. 8, 361, 373
прим. 2.
«Аййам ал-'араб» — 249.
«Академик Василий Владимирович Бар-
тольд» А. Н. Бернштама — 430.
«Академик В. В. Бартольд как историк
Киргизстана» А. Н. Бернштама — 430,
431.
«Академик Павел Константинович
Коковцов и его школа» Н. В. Пигулев-
ской — 418 прим. 1.
«Академия наук СССР за десять лет,
1917—1927». Сборник —370 прим. 4.
«Алгебра» 'Омара ^Саййама— 184.
«Алькоран» см. Коран.
«Алькоран Магомета, изничтоженный Ко-
хелетом» Иоанникия Галятовского — 24.
«Алфавит» Иоанникия Галятовского —
24.
«Ал-Алфийа» Ибн Малика — 239.
«Альбом» И. Н. Березина — 215, 216.
«Аноним Туманского» см. «Худуд ал-
'алам».
«Антиох Стратиг. „Пленение Иерусалима
персами в 614 г.". Тексты и
разыскания по армяно-грузинской филологии
IX в.» Н. Я. Марра —204.
Антология Ибн 'Арабшаха см. «Факихат
ал-хулафа».
«Арабская грамматика» А. В. Болдырева
см. «Краткая арабская грамматика».
«Арабская грамматика по лекциям приват-
доцента И. А. Медникова, грамматикам
Caspari-Müller'a и Socin'a составили
М. Гире и Н. Сайфи» —204, 205.
«Арабская грамматика» М. Скибинев-
ского — 40, 58.
«Арабская грамматика» .Тантавй см. «Ан-
Нахв ал-'арабй».
«Арабская грамматика» (неизданная)
Н. В. Юшманова— 174.
«Арабская культура в Испании» И. Ю.
Крачковского— 157.
«Арабская литература в XX в.» И. Ю.
Крачковского— 178.
«Арабская поэзия в Испании» И. Ю.
Крачковского — 177.
«Арабская хрестоматия» А. В.
Болдырева — 57, 59, 61, 64, 94, 122, 125,
141, 267.
«Арабская хрестоматия» С. Г. Генци см.
«Fragmenta arabica».
«Арабская хрестоматия» (для I курса)
В. Ф. Гиргаса и В. Р. Розена—148,
205.
«Арабская хрестоматия» В. Ф. Гиргаса и
В. Р. Розена —59, 97. 141, 149, 207.
«Арабская хрестоматия» Г. В. Церетели —
149.
«Арабская цитата в письме Грибоедова»
И. Ю. Крачковского — 230 прим. 1.
«Арабские известия о русах» В. В.
Бартольда — 181.
«Арабские надгробия Музея палеографии
Академии наук СССР» В. А. Крачков-
ской — 157, 158.
«Арабские переводы Гулистана» И. Ю.
Крачковского — 236 прим. 1.

488
Указатель названий сочинений
«Арабские сказания о поражении Романа
Диогена Алп-Арсланом» В. Р. Розена —
446 прим. 2.
«Арабский изборник» М. О. Аттаи и
А. Е. Крымского—148, 149.
«Арабский словарь» В. Фрейтага см.
«Lexicon Arabico-Latinum. . .».
«Арабский трактат по пиротехнике»
Я. С. Виленчика — 398, 400.
«Арабский язык и кавказоведение»
А. Г. Туманского—135, 136, 183.
«Арабский язык и кавказоведение»
А. Н. Генко—136, 137, 183.
«Арабско-испанское происхождение
народной музыки» X. Риберы — 327.
«Арабско-русские разговоры» Ахмеда ибн
Хусейна ал-Меккй — 95.
«Арабско-русский словарь» М. О. Аттаи —
115, 150.
«Арабско-русский словарь» X. К.
Баранова—151, 174, 175, 187.
Арабско-русский словарь В. Ф. Гиргаса
см. «Словарь к Арабской хрестоматии
и Корану».
«Арабско-французский словарь» Ж. Б. Бэло
см. «Vocabulaire arabe-français. . .».
«Арабско-французский словарь египетского
наречия» Тантавй — 298, 299.
«Арабское наоечие Советского Востока»
Н. В. Юшманова — 450 прим. 2.
«Арабское происхождение романских слов,
связанных с музыкой» X. Риберы см.
«Origen arabe de voces românicas relacio-
nadas. . .».
«Аравия» В. P. Розена — 91.
«Аравия и Ост-Индия» Хр. Си. Хюр-
гронье — 390.
«Аравия — колыбель ислама» Н. П.
Остроумова— 132, 350 прим. 2.
«Арамейский папирус Императорской
Страсбургской библиотеки» П. К.
Коковцова — 422 прим. 3.
«Аристотелевы врата» — 27.
«Аристофан о персидских тканях»
Ф. А. Розенберга — 382.
:<Асбаб ан-нахдат ал-'арабййа фй-л-карн
ат-таси' 'ашар» А. Насули — 245
прим. 5.
«Астрономические таблицы» Улугбека —
36.
«Атлас» Меркатора см. «Atlas minor».
«Ахбар Маджму'а» — 320.
«Ахсан ан-нахаб фй ма'рифат лисан ал-
'араб» Тантавй — 233, 239 прим. 7, 242
прим. 9, 243 прим. 2, 5, 245 прим. 7,
246 прим. 2, 6, 8, 255 прим. 10, 262
прим. 3, 265, 266, 268 прим. 1, 276
прим. 6, 288, 293, 295—299.
«Б. Тураев „Исследования в области агио-
логических источников истории
Эфиопии"». Рец. П. К. Коковцова — 422.
«Бабур-наме» — 127.
«Барон Брамбеус. История Осипа Сенков-
ского, журналиста, редактора
„Библиотеки для чтения"» В. А. Каверина —
159.
«Барон В. Р. Розен». Некролог Н. Весе-
ловского — 443 прим. 5.
«Бейрутские рассказы» А. Е. Крымского —
119.
«Библиография печатных работ академика
И. Ю. Крачковского» Я. С. Виленчика —
440 прим. 1.
«Библиография работ В. В. Бартольда»
И. И. Умнякова — 432.
«Библиофилы и библиотеки мусульманской
Испании» X. Риберы см. «Bibliofilos
у Bibliotecas en la Espana musulmana».
Библия —343, 360.
«Биографический словарь профессоров и
преподавателей императорско о Санкт-
Петербургского университета» — 365
прим. 1, 413 прим. 8.
«Биографический словарь профессоров
Юрьевского университета» — 414 прим. 1.
«Биографический словарь окончивших курс
Факультета восточных языков за
полвека его существования» — 205.
«Биография Ломоносова» М. И. Верев-
кина — 43.
«Биография Мухаммеда» Вашингтона
Ирвинга см. «History of Mahomet».
«Био-библиографический словарь русских и
советских арабистов» И. Ю.
Крачковского, Г. Г. Гульбина —9, 10, 159, 160,
184, 187.
«Божий суд» И. Н. Березина — 216.
«Борис Яковлевич Владимирцов» С. Ф.
Ольденбурга — 366 прим. 5.
«Буддизм» И. П. Минаева — 362 прим. 5.
«Бурдж-намэ (По поводу издания L. N.
Gray)» Ф. А. Розенберга —378, 379.
«Былое и думы» А. И. Герцена—122.
«В. В. Бартольд в истории исламоведения»
И. Ю. Крачковско1 о — 444.
«В. П. Васильев как исследователь
буддизма» С. Ф. Ольденбурга — 363
прим. 3.
«В. Р. Розен. Некролог» Н. А. Медни-
кова — 207.
«В. Р. Розен как арабист» Н. А. Медни-
кова—197, 205, 206.
«В. Ф. Гиргас (К сорокалетию со дня его
смерти)» И. Ю. Крачковского — 236,
239 прим. 5, 443 прим. 8.
«Валентин Алексеевич Жуковский» С. Ф.
Ольденбурга — 364 прим. 1, 366, 367
прим. 7, 368 прим. 7, 369 прим. 4.
«Василий Васильевич Григорьев по его
письмам и трудам. 1816—1881» Н. И.
Веселовского — 75, 258 прим. 2.
«Василий Васильевич Радлов» С. Ф.
Ольденбурга — 366 прим. 4, 367 прим. 9.
«Василий Владимирович Бартольд» С. Ф.
Ольденбурга — 366 прим. 9.
«Василий Павлович Васильев» С. Ф.
Ольденбурга — 363 прим. 3.
«Введение в курс исламоведения» Н. П.
Остроумова — 132.

Указатель названий сочинений
439
«Великие ученые Узбекистана» Т. И. Рай-
нова — 184.
«Вера Ислама» П. Цветкова—132.
«Витязь буланого коня» О. И. Сенков-
ского — 63, 76, 178, 185.
«Возвращение духа» Тауфика ал-Хакима —
148.
«Военное искусство у древних арабов»
A. Г. Туманского—135.
«Воздушный корабль» Зейдлица-Лермон-
това — 216.
«Воспоминания муталима» Абдуллы Ома-
рова — 137.
«Воспоминания о Сирии» О. И. Сенков-
ского — 76.
«Восстание 'Арабй-паши в Египте» X. И.
Кильберг— 157.
«Восток и Запад в советских условиях»
С. Ф. Ольденбурга — 370 прим. 2.
«Востоковедение» (в сборнике
«Общественные науки СССР», 1917—1927)
С. Ф. Ольденбурга — 363 прим. 1, 370
прим. 1, 3.
«Востоковедение» (в сборнике «Академия
наук СССР за десять лет») С. Ф. Оль-
денбур а — 369 прим. 10, 370 прим. 4.
«Восточные литературы и русские
ориенталисты» П. Савельева — 86, 268 прим. 5.
«Восточные повести» О. И. Сенковского —
42, 76, 83.
«Восточные рукописи Екатерининского
дворца в Детском селе» И. Ю. Крачков-
ского — 236 прим. 6, 268.
«Восточные рукописи из собрания В. Ф.
Гиргаса в библиотеке Ленинградского
университета» И. Ю. Крачковского —
274 прим. 6.
«Вотивные надписи шумерийских
правителей» В. К. Шилейко — 436.
«Всемирная история», изд. АН СССР —
170, 179.
«Всеобщая история литературы,
составленная по источникам и новейшим
исследованиям при участии русских
литераторов и ученых» под ред. В. Ф. Корша
и А. И. Кирпичникова—114, 116.
«Всеобщая грамматика» Сильвестра де
Саси —58, 67.
«Всеобщая история и ее представители
в России в XIX и начале XX века»
B. П. Бузескула — 436 прим. 2.
«В—т—р—в—у Аристарху» И. Н.
Березина — 220.
«Выписка из арабского манускрипта» — 44.
«Ганийат ал-мурид фи 'илм ат-таухид»
Тантавй — 281.
«Гендрик Керн» С. Ф. Ольденбурга — 361,
365 прим. 1, 367 прим. 1.
«Георг Гофман». Некролог И. Ю.
Крачковского — 444.
«Географические исследования о
Монголии» И. П. Минаева — 404^
«Географический словарь» Йакута см.
«Му'джам ал-булдан».
«География средних веков» И. Лелевеля —■
62.
«Гершасп-наме» — 346 прим. 3.
Глоссы на комментарий ал-Байдавй к
Корану Шейх-Заде—126.
Глоссы на сочинение ал-Лаканй
«Жемчужины единобожия» ал-Баджурй— 281,
282.
«Горький и арабская литература»
И. Ю. Крачковского—178.
«Горький и Восток», сборник— 178.
«Государство сельджукидов Малой Азии»
В. А. Гордлевского— 179.
«Грамматика» К. Каспари см. «Grammatik
der arabischen Sprache».
«Грамматика» Коссэн де Персеваля см.
«Grammaire arabe vulgaire».
«Грамматика» Т. Г. Кезмы см.
«Элементарные основы грамматики арабского
языка».
«Грамматика» Т. Эвальда см. «Grammatica
critica linguae arabicae».
«Грамматика арабского языка» M. Т.
Навроцкого см. «Опыт грамматики
арабского языка».
«Грамматика арабского языка» Сильвестра
де Саси см. «Antologie grammaticale
arabe».
«Грамматика арабского языка» А. Ф. Ха-
щаба— 139.
«Грамматика вульгарно-арабского языка»
Тантавй — 292, 298.
«Грамматика литературного арабского
языка» Н. В. Юшманова — 94, 150, 152,
293 прим. 2, 450.
Грамматическое стихотворение Ибн Малика
см. «Ламййат ал-аф*ал».
«Грусть Эфрата» И. Н. Березина — 219.
«Гулистак» Са*дй— 116, 293, 294.
«Д. H . Овсянико-Куликовский, санскри-
тист и лингвист» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 1.
«Д. К. Петров — арабист» И. Ю.
Крачковского — 102.
«Два арабских документа из жизни
восточных христиан» Г. В. Чиркова — 120.
«Двадцать пять лет исторической науки
в СССР»—186.
«Двенадцать лекций по истории тюрок
Средней Азии» В. В. Бартольда — 432.
«Двенадцать снов Шахаиши» — 26, 27.
«Двор турецкого султана» Староволь-
ского — 22.
«Деревянная красавица» — 59.
«Джаухарат ат-таухйд» — 281, 282.
Диван Ибн Кузмана —317, 320, 322, 323.
Диван хузайлитских поэтов — 445, 446.
«Дни арабов» см. «Аййам ал-'араб».
«Дни» Taxa Хусейна—148.
«Добавления к комментарию ал-Азхарйи»
.Тантавй см. «Такййдат 'ала шарх ал-
Азхарййа».
«Добавления к супракомментарию ал-
Амйра на комментарий ал-Малавй на
ас-Самаркандййю по реторике» Тантавй

490
Указатель названий сочинений
см. «Та'лйк хашийат ал-Амйр 'ала шарх
ал-Малавй 'ала-с-Самаркандййа фй-л-
байан».
«Добавления к трактату по наукам
просодии и рифм» Тантавй см. «Та'лйк ал-
кафй фй 'илмай ал-'аруд ва-л-кавафй».
«Дождевые черви на поле восточной
нумизматики» X. Д. Френа—121.
«Документы хозяйственной отчетности
древнейшей эпохи Халдеи» М. В.
Никольского — 436.
«Дополнение к библиографии работ барона
В. Р. Розена и материалов о нем»
И. Ю. Крачковского — 292 прим. 4, 440
прим. 1.
«Достоверные известия о Алжире, о нравах
и обычаях тамошнего народа, о
состоянии правительства и областных доходов,
о положении Варварийских берегов, о
произрастаниях и о прочем» М. Г.
Коковцова — 43.
«Древне-арамейские надписи из Нйраба»
П. К. Коковцова — 345 прим. 2. 422
прим. 3.
«Древне-сумерийские хозяйственные
документы» А. П. Рифтина —437.
«Древние арабские дорожники по
среднеазиатским местностям, входящим в
настоящее время в состав русских владений.
Пособие для разыскания древних путей
и местностей» Н. Ф. Петровского— 134.
«Еврейская грамматика» В. Ф. Г. Гезе-
киуса — 330.
«Еврейско-хазарская переписка в X в.»
П. К. Коковцова — 424 прим. 3.
«Европейские христиане на мусульманском
Востоке» М. А. Машанова—129.
«Еллинский летописец»—18.
«Еще несколько слов о Шейх Мухамед
Эль-Тантави» — 262.
«Еще племянник и санскритолог» В. И. Ла-
манского — 414, 415.
«Еще один рукописный фрагмент
Иерусалимского Талмуда» П. К. Коковцова —
422 прим. 3.
«Жемчужина единобожия» ал-Лаканй см.
«Джаухарат ат-таухйд».
«Жизнь» И. Н. Березина — 217.
«Жизнь и труды П. С. Савельева
преимущественно по воспоминаниям и переписке
с ним» В. В. Григорьева — 253, 754.
«За сто лет. Биографический словарь
профессоров и преподавателей имп.
Казанского университета» Н. П. Загоскина —
218 прим. 2.
«Завоева-ние Иерусалима персами в 614 г.»
Н. А. Медникова—197, 204.
«Загадка „двухпадежных имен" арабского
классического языка» Н. В. Юшма-
нова — 175.
«Заключительная часть комментария к
грамматическому трактату Ибн Хишама»
Тантавй см. «Хатм 'ала шарх ал-катр ли
Ибн Хишам».
«Заключение на текст „Жемчужины о
догматах" ал-Лаканй» Тантавй см. «Хатм
'ала матн ал-Джаухара фй-л-'ака'ид
лил-Лаканй».
«Заметки по литературе парсов» А. Ф. Ро-
зенберга см. «Notices de littérature parsie».
«Западно-восточный диван» И. В. Гете
см. «West-östliche Diwan».
«Записка Абу Дулафа о путешествии
к волжским болгарам»— 163.
«Записка» Ибн ФаДлана — 61, 127, 163,
181. 446.
«Записка Ибрахима ибн Йа'куба о
путешествии к западным славянам»—108.
«Записка об ученых трудах А. А. Фрей-
мана» С. Ф. Ольденбурга — 366 прим. 2.
«Записка об ученых трудах Альфреда
Фуше» С. Ф. Ольденбурга — 365
прим. 1.
«Записка об ученых трудах Б. Я.
Владимирова» С. Ф. Ольденбурга — 366
прим. 5.
«Записка об ученых трудах В. Л. Кот-
вича» В. В. Бартольда — 366 прим. 5.
«Записка о трудах Василия Михайловича
Алексеева младшего ученого хранителя
Азиатского музея» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 2.
«Записка об ученых трудах
действительных членов Академии Наук СССР по
Отделению гуманитарных наук» — 264
прим. 4, 365 прим. 2, 366 прим. 2.
«Записка об ученых трудах Генриха Лю-
дерса» С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Л. Фино»
С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Льва
Яковлевича Штернберга» С. Ф. Ольденбурга —
366 прим. 8.
«Записка об ученых трудах М. С.
Андреева» С. Ф. Ольденбур а — 366 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Поля Пеллио»
С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 2, 368
прим. 6.
«Записка об ученых трудах профессора
В. А. Гордлевского» В. В. Бартольда —
366 прим. 4.
«Записка об ученых трудах профессора
В. М. Алексеева» С. Ф. Ольденбурга —
364 прим. 4, 365 прим. 2.
«Записка об ученых трудах профессора
Л. Де-ла-Валлэ Пуссена» С. Ф.
Ольденбурга— 265 прим. 1.
«Записка об ученых трудах профессора
Н. И. Ашмарина» В. В. Бартольда — 366
прим. 4.
«Записка об ученых трудах профессора
Петроградского университета Игнатия
Юлиановича Крачковского» С. Ф.
Ольденбурга, Н. Я. Марра, В. В.
Бартольда— 364 прим. 2, 366 прим. 3.
«Записка об ученых трудах профессора
Сильвена Леви» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 1.
«Записка об ученых трудах профессора
Федора Ипполитовича Щербатского»

Указатель названий сочинений
49J
С Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1, 367
прим. 3.
«Записка об ученых трудах сэра А.
Штейна» С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Ф. А. Розен-
берга» С. Ф. Ольденбурга — 366 прим. 2,
375 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Ф. В.
Мюллера» С. Ф. Ольденбурга — 366 прим. 4.
«Записка об ученых трудах Ф. У. Томаса»
С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1.
«Записка об ученых трудах Христиана
Снук-Хюргронье (Christian Snouck Hur-
gronje)» В. В. Бартольда, И. Ю. Крач-
ковского, С. Ф. Ольденбурга — 392
прим. 2.
«Записки» В. Г. Григоровича-Барского —
43.
«Записки и дневник А. В. Никит енко» —
275 прим. 7.
«Заратушт-раме» Заратушт-и Бахрама ибн
Пайду — 377.
«Зерцало историческое, энциклопедия Ви-
кентия епископа Бове» — 24.
«Значениг музыки Las Cantigas» X. Ри-
беры — 326.
«Значение темпа в греческой лирике»
Ф. Е. Корша—117.
«Золотой пруд», восточная повесть — 42.
«И. Н. Березин как путешественник и
исследователь иранских наречий» С. Ф.
Ольденбурга — 366 прим. 2, 367 прим. 6.
«Ибрахйм ал-Катиб» Ибрахйма ал-Ма-
зикй — 178.
«Иван Саввич Никитин. Жизнь и
деятельность» А. Г. Фомина — 220.
«Игнац Гольдциэр. 1850—1921». Некролог
В. В. Бартольда — 352, 386, 430 прим. 2.
«Игнацио Гвиди» И. Ю. Крачковского —
444.
«Из вавилонского права» А. П. Рифтина —
437.
«Из области древне-арабской лирической
поэзии» С. П. Олферьева—120.
«Избранные письма Якова Ортиса» Уго
Фосколо см. «Ultimo lettere d'Jacopo
Ortis».
«Извлечения из протоколов заседаний
Академии» С. Ф. Ольденбурга — 363
прим. 3.
«Извлечения из сирийских актов
персидских мучеников» см. «Auszüge aus
syrischen Akten. ..».
«Изложения начал мусульманского
законоведения» H. Н. Торнау— 124.
«Ал-'Икд ал-Фарйд» — 250.
«Имена жрецов в нйрабских надписях»
П. К. Коковцова — 345 прим. 3, 422
прим. 3.
«Императорский С.-Петербургский
университет в течение первых пятидесяти лет
его существования» В. В. Григорьева —
235, 238 прим. 3, 249 прим. 7, 267,
404 прим. 2.
кИмператорского Казанского университета
почетный член, профессор и
библиотекарь И. Ф. Готвальд» Н. Ф. Катанова —
234 прим. 1.
«Индейские сказки и легенды, собранные
в Камаоне в 1875 году И. П.
Минаевым» Н. И. Веселовского — 412 прим. 1.
«Ино сказание о Махмете» — 24.
«Иран» В. В. Бартольда — 432.
«Иршад ал-алибба ила махасин ауруба»
*Абдаллаха ал-Фикрй Амина — 270
прим. 1.
«Ислам» В. В. Бартольда— 156, 352—355,
357, 359.
«Ислам» И. Гольдциэра — 213.
«Ислам и его влияние на жизнь его
последователей» И. Гаури — 349 прим. 3.
«Ислам и его секты» П. Цветкова—132.
«Исламизм» П. Цветкова—132, 351
прим. 7.
«История» Абу Ханйфы ад-Динаверй см.
«Китаб ал-ахбар ат-тивал».
«История арабов и арабской литературы»
А. Е. Крымского—118.
«История арабской литературы» К. Бро-
кельмана см. «Geschichte der arabischen
Litteratur».
«История арабской литературы» И. Н.
Холмогорова—116, 117.
«История арабской революции» Амина
Са'йда — 180.
«История восточного средневековья»
Б. Н. Заходера—179.
«История всемирной литературы в общих
очерках, биографиях, характеристиках и
образцах» В. Зотова — 91, 117.
«История всеобщей литературы» Корша и
Кирпичникова см. «Всеобщая история
литературы. . .».
«История государства Российского» Н. М.
Карамзина — 79.
«История изучения Востока в Европе и
в России» В. В. Бартольда — 350
прим. 2.
«История императорского Русского
археологического общества» Н. И.
Веселовского— 412 прим. 2.
«История ислама от основания до
новейших времен» А. Мюллера—141, 205.
«История» Йахйи Антиохийского—108,
445, 446 см. также: «Histoire de Jahya-
ibn-Sa'ïd».
«История» Леклерка см. «Histoire de la
Russie».
«История новой арабской литературы»
А. Е. Крымского—176, 187.
«История о возмущении Али бея против
Оттоманской порты» — 44.
«История о Дакианосе и семи спящих» —
42.
«История о Мелюзине королевне» — 24.
«История о странствиях вообще по всем
краям земного круга» Прево, изд.
Н. И. Новикова — 44.
«История образовательных учреждений
в мусульманских государствах Востока»
X. Риберы —327.

492
Указатель названий сочинений
«История полувековой деятельности
императорского Русского географического
общества» Г. П. Семенова — 40^ прим. 4.
«История СССР», изд. АН СССР—179.
«История учебных установлений в
мусульманских государствах Востока» X. Ри-
беры — 309.
«История Флорентийского Собора»
A. Курбского — 21.
«История халифата» ас-Сулй—135, 445,
446.
«Историческое известие» («Известие о
происшедших печальных приключениях. . .»)
B. Ф. Братищева — 48.
«Источник „Витязя буланого коня" и
других восточных повестей Сет ковского»
И. Ю. Крачковского—178, 185.
«Источниковедение истории СССР» M. Н.
Тихомирова— 181.
«Йусуф ал-Магрибй и его словарь»
И. Ю. Крачковского — 236 прим. 1, 444
прим. 7.
«К анализу восточных источников о
Восточной Европе» Ф. Вестберга— 108.
«К вопросу о „Логике Авиасафа"»
П. К. Коковцова — 424 прим. 1.
«К вопросу о мусульманской - секции мер-
ванитов» В. В. Бартольда — 351 прим. 6.
«К вопросу о сабиях» В. В. Бартольда—'
358.
«К вопросу об арабских переводах Худай
Наме» В. Р. Розена — 333 прим. 1.
«К истории персидского эпоса» В. В.
Бартольда— 331 прим. 1.
«К истории религиозных движений X в.»
В. В. Бартольда — 358 прим. 6.
«К литературной истории 1001 ночи»
A. К. Горстера—120.
«К пальмирской археологии и эпиграфике»
П. К. Коковцова — 422 прим. 3.
«К проекту восточного института»
B. В. Бартольда — 362 прим. 3.
«К происхождению вавилонского
частноправового акта» А. П. Рифтина — 437.
«К происхождению форм наклонения
в арабском и аккадском языке» А. П.
Рифтина — 438.
«К сиро-турецкой эпиграфике Семиречья»
П. К. Коковцова — 422 прим. 3.
«К ФиЬристу» В. Р. Розена — 442 прим. 6.
«Калила и Димна» — 26, 103, 119, 148,
173, 333.
«Камаонские сказки» И. П. Минаева — 412.
«Камил фй-т-та'рйх» Ибн ал-Асйра—127
«Карл Германович Залеман» С. Ф. Оль-
декбурга — 366 прим. 2.
«Карта Палестины» Н. А. Медникова —
196—204.
«Ал-касида ал-ха'ййа мин ал-аш'ар ал-фа-
ридййа» Г. А. Валлина см. «Carmen ele-
giacum Ibnu-1-Faridi. ..».
«Каспий» Б. А. Дорна — 88.
«Кастрен — человек и ученый» В. Г. Бого-
раза — 272 прим. 9.
Каталог рукописей Публичной библиотеки
Б. А. Дорна—123.
Катехизис ал-Биркави—127.
«Киргизы» (исторический очерк) В. В.
Бартольда — 430, 431.
«Ки?ас Рубгузй»— 127.
«Китаб ал-aräi.ü» Абу-л-Фараджа 'Али ал-
Исфаханй —97, 98, 249, 250, 323.
«Китаб ахбар ар-русул ва-л-мулук» ат-Та-
барй—"199, 332, 334.
«Китаб ал-ахбар ат-тивал» Абу Хаш фы
ад-Дйнаварй — 97", ' 98, 207, 442, 445,
446.
«Китаб ал-Фахри»—116.
«Китаб мйзан ал-хикма» ал-Хазинй—136.
«Китаб ал-хикайат» Тактавй — 291.
«Ключ к латинским письменностям земного
шара» Н. В. Юшманова — 451.
«Книга бытия моего» П. Успенского —
220.
«Книга, глаголемая Космография» см.
«Космография 1670 г.».
«Кни а драгоценных удовольствий души»
И. Н. Березина — 216.
«Книга Зороастра» см. «Заратушт-нам?».
179.
«Книга назидания» Усамы ибн Мункиза—
289 прим. 2.
«Ктига о Зорсастре», русский перевод
Ф. А. Розенберга — 378.
«Книга о налоге» Абу Йусуфа— 168, 170,
179.
«Книга о налоге» Йахйи ибн Адама— 170.
«Книга о скудости и богатстве» И. Посош-
кова — 21.
«Кгига песен» см. «Китаб ал-агаш».
«Книга противу различных еретиков иудей
же и срацин» Федора Авукары (Абу
Курры) — 21, 22.
«Книга Синдбада о женском коварстве» —
27.
«Книга сравнения еврейского языка с
арабским Абу Ибрагима ибн Баруна»
П. К. Коковцова — 423 прим. 1.
«Книга ал-Фахрй» см. «Китаб ал-Фахрй».
Комментарий на Коран ал—Байдавй — 64,
65, 126.
Комментарий на дидактическое
стихотворение Мухаммеда Булайха Ибрахйма ас-
Сакка — 281.
«Комментарий к дидактическому
стихотворению по наследственному праву» Тан-
тавй — 280.
Комментарий к му*аллакам аз-Заузанй —
см. «Шарх ал-му'аллакат».
«Комментарий на Самаркандййю» Тан-
тавй — см. «Шарх ли-с-Самаркандййа».
«Комментарий на стихотворег ие шейха ас-
Салмунй о догматах» Тантавй — см.
«Шарх манзумат аш-шейх ас-Салмунй
фи-л-*ака'ид».
Комментарий на грамматический трактат
Халида ал-Азхарй Хасана ал-'Аттара —
283.
Конкорданс к Корану А. К. Казем-
бека — 90.

Указатель названий сочинений
493
«Конспект истории арабской литературы»
Н. А. Медникова — 204.
«Конституция РСФСР»—115.
Коран —20, 21, 24, 34, 40, 41, 42, 44,
55, 59, 65, 70, 104, 107, 118, 122, 126,
128, 130, 134, 136, 154, 157, 159, 168,
186, 205 прим. 1, 207, 239, 244, 330
прим. 1, 331, 358, 392.
«Коран» П. К. Жузе—130.
«Коран и море» В. В. Бартольда—156,
358.
«Коран — религиозно-законодательный
кодекс мусульман» Н. П. Остроумова —
132.
«Краткая арабская грамматика»
А. В. Болдырева — 57, 293.
«Краткий сбзор собрания рукописен,
принадлежавшего преосв. епископу Порфи-
рию» П. К. Коковцова и др. — 442.
«Краткий очерк истории сирийской
литературы» В. Райта — 341 прим. 3, 342
прим. 3, 421.
«Краткое историческое начертание языков»
И. С. Орлова — 68.
«Краткое повествование об аравлянах» —
44.
«Критико-биографический словарь» С. Вен-
герова—160, 365 прим. 1.
«Культура Испании». Сборник— 177.
«Культура мусульманства» В. В.
Бартольда—156, 352—357.
«Культурная жизнь арабов в первые века
геджиры (622—1100) и ее выражение
в поэзии и искусстве» В. К. Надлера —
109.
«Куос арабского языка» В. Лагуса см. «Lä-
rokursi arabiska sprâket».
«Курс мусульманского права В. Ф. Гир-
гаса см. «Основные начала
мусульманского права».
«Лазйз ат-тараб фй назм бухур ал-'араб»
Тантавй — 284.
«Ламййа» ат-Тугра'й — 55.
«Ламййа» аш-Шакфары — 55, 249.
«Ламййат ал-аф'ал» Ибн Малика—107,
272, 273.
«Лев Яковлевич Штернберг — ученый и
человек» С. Ф. Ольденбурга — 366
прим. 7.
«Лейла и Маджнун» — 177.
«Лекции по Исламу» И. Гольдциэра см.
«Vorlesungen über den Islam».
«Лермонтов и культуры Востока» Л.
Гроссмана — 185.
«Летопись» ат-Табарй см. «Китаб ахбар
ар-русул ва-л-мулук».
«Лечебник врача Изаака, что был царя
Соломона сын. ..» Исхака ибн Сулей-
мана — 28.
«Ливанские горы» И. Н. Березина — 219.
«Литературные встречи и знакомства»
А. Милюкова — 266 прим. 2.
«Логика» Авиасафа см. «Макасид ал-фала-
сифа».
«Луцидариус», энциклопедия—16.
«Магадэва и Баядера» И. В. Гете—111.
«Магомет с Алкораном» П. Богдановича —
44.
«Макамы» ал-Харйри — 92, 117, 234
прим. 5, 237, '245, 267.
«Макасид ал-фаласифа» ал-Газали — 28,
42*4.
«Ал-МанЗума ас-Самаркандийа» Тантавй —
283.
«Манз ума фи *улУм ал-ирс ва-л-хисаб ва-
л-джабр» Тантавй — 285.
«Ал-Манхадж», юридическое сочинение —
239.
«Математическая география у арабов»
И. Ю. Крачковского—184.
«Матери» И. Н. Березина — 217.
«Материалы для библиографии трудов
С. Ф. Ольденбурга» П. Е. Скачкова —
362 прим. 4, 363 прим. 3, 364 прим. 2,
365 прим. 1.
«Материалы для биографического словаря
действительных членов императорской
Академии Наук» С. Ф. Ольденбурга —
362.
«Материалы для истории письмен
восточных, греческих, римских и славянских»,
сборник — 112.
«Материалы для истории Факультета
восточных языков» В. В. Бартольда — 234
прим. 3.
«Материалы по двадцатному счету»
Ф. А. Розенберга —380.
«Материалы по истории туркмен и
Туркмении». Сборник—182.
«Мезуе, врач Калифы Ватек Биллага» — 44.
«Мекканские пословицы» Хр. Снука
Хюргронье см. «Mekkanische
Sprichwörter und Redensarten».
«Мекканский праздник» Хр. Снука
Хюргронье см. «Het Mekkanische Feest».
«Мелочи для характеристики И. Н.
Березина» И. Ю. Крачковского — 250
прим. 2, 266 прим. 5, 273 прим. 7, 275
прим. 4.
«Минестрель» И. Н. Березина — 216.
«Мир Ислама — Издание императорского
Общества востоковедения» М. Гарт-
мана — 350 прим. 4, 351 прим. 1.
«Мир Ислама» Ф. Ф. Шмидта см. «Mir Is-
lama».
хМитридат» И. Хр. Аделунга — 45, 67, 68.
«Могаммед. Происхождение Ислама»
M. Н. Петрова— 108, 109.
«Му'аллака» Имру'улкайса—113, 114,
117.
«Му'аллака» Лебйда — 79.
«Му'джам ал-булдан» Йакута— 182. 359.
«Мудрость Акерова» см. «Повесть Акира
премудрого».
«Музыка Миннезингеров и ее связь с
народной испанской» X. Риберы см. «La
musica de los minnesinger. ..».
«Мунтаха-л-араб фй-л-джабр ва-л-мйрас
ва-л-хисаб» Тантавй — 285.
«Мурудж аз-Захаб» ал-Мас'удй — 254
прим. 10.

494
Указатель названий сочинений
«Мухаммед и Коран» П. Цветкова—132.
«Мухаммед как импровизатор» П. Мель-
никова-Печерского — 84.
«Мусейлима» В. В. Бартольда — 358
прим. 7, 360.
«Мусульманская наука в Мекке» Хр.
Снука Хюргронье — В. В. Бартольда —
349, 388.
«Мусульманские династии» Лэн Пуля —
В. В. Бартольда — 423.
«Мусульманский мир» В. В. Бартольда —
156, 352—354, 357, 358.
«Муштаха-л-албаб 'ала мунтаха-л-араб»
Тантавй — 285, 286.
«Н. Я. Марр и новая арабская
литература» И. Ю. Крачковского— 101.
«Н. Я. Марр и памятники арабской
литературы» И. Ю. Крачковского—101, 444.
«На памятник Императору Александру I»
Мирзы Джафара Топчибашева — 294.
«Набатейское земледелие» — 92.
«Над арабскими рукописями» И. Ю.
Крачковского — 186.
«Названия пород арабской лошади»
Я. С. Виленчика — 399.
«Назм ли-с-Самаркандийа» Тантавй —
283.
«Назм та с риф аз-Занджани» Тантавй —
282.
«Народные пословицы турецкого
племени» (статья в «Отечественных
записках») — 218.
«Научное в истории» X. Риберы — 311,
312.
«Ан-Нахв ал-'арабй» ТанТави — 281, 292.
«Начальная арабская хрестоматия»
К. В. Оде-Васильевой—149.
«Начальный свод»— 18.
«Начертание русской истории» Н. Устря-
лова —290, 291.
«Недоумение по поводу составленной
г.г. академиками В. П. Васильевым,
В. В. Радловым и К. Г. Залеманом
общелингвистической азбуки на основании
русских букв» И. П. Минаева — 410,
413.
«Неизданное сасанидское блюдо с пехли-
вийским граффито» Ф. А. Розенберга —
382.
«Неизвестное сочинение Шейха Тантавй»
И. Ю. Крачковского — 232 прим. 1, 236,
289.
«Некоторые данные по языку арабов
кишлака Джугары Бухарского округа и
кишлака Джейнау Кашка-Дарьинского
округа Узбекской ССР» M. М.
Измайловой и H. Н. Бурыкиной—165.
«Некоторые указания, взятые большей
частью из историческо-географической
литературы арабов, персов и турков,
преимущественно для наших чиновников
и путешественников в Азии» X. Д.
Френа — 269.
«Некролог Г. Гофмага» Т. Менцеля — 337
прим. 1.
«Некуда» Н. С. Лескова— 109.
«Нечто об арабском языке» В. Я. Тяже-
лова — 79.
«Низам Шамиля» Гаджи 'Алй—137.
«Николай Иванович Второв» М. Ф. д?
Пуле — 218 прим. 3.
«Никоновская летопись» — 21.
«Новая рукопись описания России Шейха
Тантавй И. Ю. Крачковского — 232
прим. 1, 276 прим. 1, 289 прим. 5.
«Новейшее начертание правил российской
грамматики на началах всеобщей
основанных» И. Орнатовского — 68.
«Новые арамейские надписи из Пальмиры»
П. К. Коковцова — 422 прим. 3.
«Новые материалы для характеристики
Иехуды Хайюджа, Самуила Нагйда и
некоторых других представителей
еврейской филологической науки в X, XI и
XII веках» П. К. Коковцова — 423
прим. 1.
«Новые поступления в Азиатский музей.
Список рукописей из наследства
В. Р. Розена» К. Г. Залемана — 441.
«Новый Восток, журнал Всероссийской
научной ассоциации востоковедения при
НКН» С. Ф. Ольденбурга — 369
прим. 8.
«Новый еврейский документ о хазарах и
хазаро-русско-византийских отношениях
в X веке» П. К. Коковцова — 424
прим. 2.
«Новый энциклопедический словарь»
Брокгауза и Ефрона — 81, 310 прим. 4.
«Ночная битва» И. Н. Березина — 216.
«О важнейших алфавитах восточных
языков, их изображении и главнейших их
видоизменениях» П. Я. Петрова—111,
112.
«О Варлааме и Иоасафе» см. «Повесть
о Варлааме пустыннике и Иоасафе
царевиче индийском».
«О вине и пирах в персидской
национальной эпопее» Ф. А. Розенберга см. «On
wine and feasts. . .».
«О влиянии философии мусульманской
религии на философию Моисея Маймо-
нида» И. Гурлянда — 98.
«О восточном факультете и восточных
кафедрах» В. Р. Розена—172, 401.
«О галлегской музыке и метрике» X.
Риберы см. «De musica у métrica gallegas».
«О грамотах Омара I христианам
Иерусалима» Н. А. Медникова см. «Сообщение
о грамотах Омара I. . .».
«О двухпадежных именах» Н. В. Юшма-
нова см. «Загадка „двухпадежных
имен". . .».
«О двух путях развития сложного
предложения в аккадском языке» А. П. Риф-
тина — 438.
«О духе, богатстве языка и поэзии арабов»
Н. Г. Коноплева — 61.
«О жизни и трудах Ф. Ф. Шармуа»
П. С. Савельева — 265.

Указатель названий сочинений
495
«О законоположении магометанства»
Д'Оссона — 43.
«О. Н. Бетлинг» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 1.
«О некоторых древне-вавилонских
документах» А. П. Рифтина — 437.
«О некоторых древних названиях
словенского народа» И. Коха — 49.
«О новосочиненной общелингвистической
азбуке» И. П. Минаева см. «Недоумение
по поводу. . . общелингвистической
азбуки».
«О новых арамейских надписях, найденных
в Пальмире» П. К. Коковцова — 422
прим. 3.
«О показателях множественности в языках
согдийской группы» Ф. А. Розенберга —
379.
«О почитании святых в исламе» М. Г.
Иванова — 129.
«О причинах распадения арабской империи»
Н. А. Медникова— 197, 205.
«О происхождении арабского
определенного члена ал» Я. С. Виленчика — 398,
399.
«О происхождении российского народа»
А. П. Сумарокова — 48.
«О происхождении собственных имен
людей и лошадей знаменитых пород»
Тантавй — 262, 263, 286.
«О работе по словарю народно-арабских
диалектов Переднего Востока» Я. С.
Виленчика — 397.
«О сабиях и сабеизме» Д. А. Хволь-
сона см. «Die Ssabier und der Ssabis-
mus».
«О состоянии восточной словесности
в России» А. Ф. Рихтера — 86.
«О стихотворстве» С. Г. Домашнева —
50.
«О четырех монархиах вселенныя и о
ложном пророце Махмете и о царствии его»
П. Лигарида — 25.
«Об арабском языке и литературе»
П. Я. Петрова— 112, 116.
«Об индо-персидской и ново-индийской
живописи» Ф. А. Розенберга — 381.
«Об испанских песнях в Калифорнии»
X. Риберы — см. «Para la historia de la
musica popular».
«Об одном из источников ат-Табария»
Н. А. Медникова — 204.
«Обзор всех известных языков и их
диалектов» Ф. Аделунга — 67.
«Обзор трехлетнего путешествия по
Востоку» И. Н. Березина — 220, 222,
224.
«Образец красноречия мавров, и пример
вступления речи» — 44.
«Образование у испанских мусульман»
X. Риберы — см. «La ensefïanza entre los
Musulmanes espanoles».
«Образцы ново-арабской литературы»
К. В. Оде-Васильевой—155, 174.
«Образцы современной арабской
письменности» Ф. Ф. Хащаба—139.
«Образцы современной арабской прессы»
Д. В. Семенова — 149.
«Образчик арабской ученой пародии Ки-
таб-Ихтира'-ал-Хура' ас-Сафадия» В. Р.
Розена — 443 прим. 6.
«Обрыв» И. А. Гончарова — 61.
«Обсерватория Улугбека» М. Е. Массона —
184.
«Общественные науки СССР. 1917—1927».
сборник — 363 прим. 1, 370.
«Огюст Барт» С. Ф. Ольденбурга — 365
прим. 1, 368 прим. 3.
«Одна из арабских версий сказки про
женскую хитрость» И. Ю. Крачковского —
236 прим. 1, 291 прим. 6.
«Одна из испано-арабских проблем»
Д. К. Петрова — 307 прим. 5.
«Ожерелье голубки» Ибн Хазма— 102,
148, 394, 395.
«Омар, повесть аравийская» — 42.
«Описание арабских рукописей библиотеки
императорского Казанского университета»
И. Ф. Готвальда—123.
«Описание Аравии» Абу-л-Фиды — 53.
«Описание Архипелага и Варварийского
берега, изъявляющее положение
островов, городов, крепостей, пристаней,
подводных камней и прочего» М. Г.
Коковцова — 43.
«Описание Бухарского ханства» Н. В. Ха-
ныкова — 136.
«Описание праздников и торжеств в
Египте» Тантавй см. «Хал ал-а'йад ва-л-ма-
васим фй Миср».
«Описание греческой рукописи конца
X века с позднейшими к ней арабскими
приписками» Н. А. Медникова — 209.
«Описание путешествий в Сицилию и
Палермо» Мухаммеда 'Абдо—148.
«Описание России» Тантавй см. «Тухфат
ал-азкййа би-ахбар билад Русийа».
«Описание турецкой империи» Ф. Ф. До-
рохина — 17.
«Описание царства Алгерийского и Ту-
нетанского» см. «Turcici Imperii
status. . .».
«Опись бумаг барона В. Р. Розена,
поступивших в Азиатский музей Российской
Академии Наук» И. Ю.
Крачковского— 335 прим. 1, 440 прим. 1, 441
прим. 6.
«Определитель языков» Н. В. Юшма-
нова — 451.
«Опыт арабско-русского словаря на Коран,
семь му'аллакат и стихотворения Имруул-
кейса» И. Ф. Готвальда—123.
«Опыт грамматики арабского языка»
М. Т. Навроцкого —58, 94, 141, 150,
293.
«Ориентировка первых мусульманских
мечетей» В. В. Бартольда — 358.
«Осип Максимович Бодянский в его
дневнике» И. Ф. Павловского — 254
прим. 5, 277 прим. 2.
«Основные начала мусульманского права»
В. Ф. Гиргаса —94.

496
Указатель названий сочинений
«Основы мусульманского права» Н. А. Ка-
раулова — 104.
«От редактора» («Живой Старины»)
С. Ф. Ольденбурга — 414 прим. 3, 415
прим. 3.
«Ответ вкратце Святому Собору о них же
оклеветан бываю» Максима Грека— 19.
«Ответы Христианом противу агарян,
хулящих нашу православную веру
христианскую» Максима Грека—19.
«Открытый в Пальмире князем Абамелек-
Лазаревым камень с таможенным
тарифом 137 г. по Р. X. и необходимость
приобретения его для России» П. К.
Коковцова— 422 прим. 3.
«Отчуждение» И. Н. Березина — 217.
«Очаровательный Каир, кто красоту твою
опишет» И. Н. Березина — 219.
«Очерк быта арабов в эпоху Мухаммеда,
как введение в изучение ислама» М. Ма-
шанова—131, 351 прим. 7.
«Очерк грамматики иностранных слов
в русском языке» Н. В. Юшманова —
152.
«Очерк грамматической системы арабов»
В. Ф. Гиргаса —97, 152.
«Очерк арабской литературы» В. Ф.
Гиргаса — 97.
«Очерк истории арабской литературы»
И. Н. Холмогорова см. «История
арабской литературы».
«Очерк истории Семиречья» В. В. Бар-
тольда — 430, 431.
«Очерк истории сирийской литературы»
В. Райта в переработке П. К.
Коковцова — 423.
«Очерк истории туркменского народа»
B. В. Бартольда — 432.
«Очерк развития религиозно-философской
мысли в Исламе» С. И. Уманца—119.
«Очерк современного положения
народного образования в Сирии» F. А. Мур-
коса — 114.
«Очерки арабской речи и арабской
письменности» И. Н. Холмогорова—112, 116.
«Очерки по истории арабистики в
России и СССР» И. Ю. Крачковского— 185.
«Очерки преподавания восточных языков
во Франции, Англии и Германии»
C. Ф. Ольденбурга — 362, 369 прим. 7.
«Павел Константинович Коковцов»
Н. В. Пигулевской — 418 прим. 1.
«Паж» И. Н. Березина — 216.
«Палестина от завоеваний ее арабами до
крестовых походов» Н. А. Медни-
кова—102, 196, 198—204, 207, 208.
«Пальмове гылля» (сборники) — 119.
«Памяти академика В. Р. Розена. Статьи
и материалы к сорокалетию со дня его
смерти (1908—1948)» —445.
«Памяти Алексея Н. Веселовского»
B. А. Гордлевского — 403.
«Памяти Василия Павловича Васильева»
C. Ф. Ольденбурга — 363 прим. 3, 369
прим. 3, 404 прим. 1.
«Памяти Василия Павловича Васильева
и о его трудах по буддизму» С. Ф.
Ольденбурга — 363 прим. 3, 367 прим. 2,
369 прим. 1.
«Памяти В. В. Томсена». Сборник — 366
прим. 4.
«Памяти Г. К. Уаррена» С. Ф.
Ольденбурга— 365 прим. 1.
«Памяти Л. Я. Штернберга». Сборник —
366 прим. 7.
«Памяти И. П. Минаева» С. Ф.
Ольденбурга — 362 прим. 5.
«Памяти Ивана Павловича Минаева»
С. Ф. Ольденбурга — 362 прим. 5.
«Памяти М. И. Броссе» С. Ф.
Ольденбурга — 366.
«Памяти Николая Федоровича
Петровского» С. Ф. Ольденбурга — 367
прим. 2.
«Памяти О. Н. Бетлинга» С. Ф.
Ольденбурга— 365 прим. 1.
«Памяти Огюста Барта» С. Ф.
Ольденбурга— 365 прим. 1.
«Памяти Р. Дози, 1820—1920» В. В.
Бартольда — 302 прим. 2, 352.
«Памяти профессора Георга Бюлера»
С. Ф. Ольденбурга — 365 прим. 1, 368
прим. 1.
«Памяти Теодора Нельдеке» И. Ю.
Крачковского — 342, 344.
«Памяти Ф. В. Мюллера» С. Ф.
Ольденбурга — 366 прим. 4.
«Памяти Хр. Снука Хюргро^ь^.
почетного члена Академии Наук СССР (8 II
1857—26 VI 1936)» И. Ю.
Крачковского — 444.
«Памятная книжка Семиреченской
области» — 431.
«Парадигмы глагольных форм арабского
классического языка» Н. А. Медни-
кова— 197, 205.
«Педагогический предрассудок» X. Риберы
см. «La supersticion pedagogica».
«Пенд-наме» 'Аттара — 218.
«Первое арабское описание путешествия
в Южную Америку» И. Ю.
Крачковского — 184.
«Перевод Корана Д. Н. Богуславского»
И. Ю. Крачковского — 444.
«Перевод куфической надписи, открытый
в Иерусалиме» Н. А. Медникова — 204.
«Перевод первой главы из Гулистана
Са'дй» Тантавй см. «Тарджумат ал-баб
ал-аввал. . .».
«Переводы произведений Горького на
арабский язык» И. Ю. Крачковского —
178.
«Персидская миниатюра конца XVI века,
работы Али Риза-и Аббаси» Ф. А. Ро-
зенберга — 381.
«Песни разных народов» Н. В. Берга — 81.
112.
«Песнь арабского солдата» И. Ю.
Крачковского — 85.
«Пименово хождение» Игнатия
Смоленского — 16.

Указатель названий сочинений
497
«Письма о магометанстве» А. Н.
Муравьева — 84.
«Письма об Испании» В.П.Боткина— 109.
«Письма по истории арабов до ислама»
Ф. Френеля —248, 249.
«Письма шейха Тантави к И. Ф.
Готвальду» И. Ю. Крачковского — 234
прим. 1.
«Плач по Андалусии» Салиха ар-Рондй —
109.
«По поводу монеты № 1 коллекции
В. А. Комарова» Н. А. Медникова —
197, 198, 205.
«По поводу проекта С. Ф. Ольденбурга»
B. В. Бартольда — 362 прим. 3.
«Повесть Акира премудрого» см. «Повесть
об Ахикаре».
«Повесть временных лет»—13, 18.
«Повесть о Басарге» — 27.
«Повесть о Варлааме пустыннике и Иоа-
сафе царевиче индийском» — 25, 26, 148,
173, 444—446.
«Повесть о Махмете, о начале учения его и
кончине, от летописцев христианских» —
24.
«Повесть о римском цесаре Оттоне» — 24.
«Повесть о турках» — 22.
«Повесть о царе Федоре Иоанновиче»
патриарха Иова—13.
«Повесть об Акире» см. «Повесть об Ахи-
каре».
«Повесть сб Ахикаре» — 26, 147, 173, 333
прим. 3.
«Подарок смышленым с сообщениями про
страну российскую» Тантавй см. «Тух-
фат ал-азкййа би-ахбар билад Русийа».
«Подражания Корану» А. С. Пушкина —
41, 168.
«Подражания Корану А. С. Пушкина и их
первоисточник» К. С. Кашталевой —
159, 168.
«Полный маньчжуро-русский словарь»
И. И. Захарова — 409.
«Послание об ангелах» Абу-л-'Ала см.
«Русалат ал-мала ика».
«Права христиан на Востоке по
мусульманским законам» В. Ф. Гиргаса — 97.
«Православная богословская
энциклопедия» — 130.
«Праздник в Танте» Н. Мартиновича —
237 прим. 6.
«Практические обязанности исламизма»
П. Цветкова—132.
«Практическое руководство к изучению
арабского языка» М. О. Аттаи—115.
«Предел желаний об алгебре, наследстве
и счислении» Тантавй см. «Мунтаха-л-
араб фй-л-джабр ва-л-мйрас ва-л-хи-
саб».
«Предисловие к журналу „Восток"»
C. Ф. Ольденбурга — 363 прим. 5.
«Предисловие к каталогу издательства
„Всемирная Литература"» С. Ф.
Ольденбурга— 363 прим. 5.
«Премудрого Лохмана издивительные
склады и примеры» — 33.
32 И. Ю. Крачковский, т. V
«Прения христианина с сарацином»
Иоанна Дамаскина — 21.
«Приложения к переводу Корана»
Г. С. Саблукова—128.
«Приписка к супракомментарию ал-Бад-
журй на ас-Самаркандййю» Тантавй —
см. «Та'лйк хашийат ал-Баджурй 'ала-
с-Самаркандййа».
«Приятное волнение в нанизывании
арабских метров» [Тантавй см. «Лазиз ат-
тараб фй назм бухур ал-'араб».
«Проблема орфографии на современном
арабском Востоке» С. Я. Виленчика —
400.
«Проект Академии или Общества
восточных наук и языков в империи
Российской» Г. Я. Кера — 36.
«Происхождение арагонской хустиции»
X. Риберы см. «Origenes de la justicia de
Aragon».
«Происхождение ислама» E. A. Беляева —
157.
«Происхождение философии» P. Люллия
см. «Origenes de la filosofia».
«Пролегомена к новому изданию Ибн-
Фадлана» В. Р. Розена — 446 прим. 1.
«Пропуск корневого „б" в арабском
множественном числе» Ф. Е. Корша—117.
«Пророк» А. С. Пушкина — 449.
«Процесс о свадебном подарке времен
Samsuilun'a из Sippara» А. П. Риф-
тина — 437.
«Путевые заметки двух Хаджиев... 1751
и 1783 года» — 43.
«Путешествие во внутреннюю Африку»
Е. Ковалевского — 85.
«Путешествие Макария Антиохийского
в Московию при Алексее
Михайловиче» Павла Алеппского — 81, 114.
«Путешествия Синдбада» (из «1001
ночи») — 78.
«Разбор арабских магических формул
в коптском документе Казанского
университета» Н. А. Медникова — 205.
«Развалины старого Мерва» Хр. Снука
Хюргронье — В. В. Бартольда — 349.
«Раздумье» И. Н. Березина — 217.
«Различие между арабским и персидским
стихосложением» Ф. Е. Корша—117.
«Расчет с жизнью» И. Н. Березина — 217.
«Реестр арабским наукам» Махмуда Абд-
рахманова — 38.
«Ренан как поборник свободы мысли»
С. Ф. Ольденбурга — 363 прим. 4.
«Репертуар арабской эпиграфики»—162.
«Репертуар семитской эпиграфики»—156.
«Речь В. Р. Розена перед защитой
докторской диссертации в 1883 году» — 443
прим. 4.
«Рисалат ал-мала'ика» Абу-л-'Ала— 153,
154.
«Рихард Пишель» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 1.
«Родословное древо тюрков» Абу-л-Газй —
36.

498
Указатель названий сочинений
«Роман о Хайе, сыне Якзана» Ибн Туфайля
см. «Хайй ибн Йакзан».
«Роман об Александре» — 333.
«Роман об Ахикаре» см. «Повесть об Ахи-
каре».
«Роман об Юлиане отступнике» — 343.
«Руководство арабского языка народно-
разговорного» М. О. Аттаи—115, 150.
«Руководство к первоначальному изучению
русской истории» Н. Устрялова — 291.
«Рукопись Туманского» В. В. Бартольда —
444 прим. 3.
«Русские письма академику В. Р. Розену
в Азиатском музее Академии Наук
СССР» И. Ю. Крачковского — 348
прим. 2, 368 прим. 2, 441 прим. 8.
«Русский биографический словарь» — 238
прим. 3.
«Русский энциклопедический словарь»
И. Н. Березина —81, 90, 91.
«Русско-арабские общественные разговоры»
Абдаллаха Кельзи — 95.
«Русско-арабский словарь» П. К. Жузе —
130, 169.
«С.-Петербургский университет в первое
столетие его деятельности» С. В.
Рождественского— 265 прим. 1.
«Сабии и ханифы» В. В. Бартольда — 358
прим. 3.
«Самаркандское стихотворение» см. «Ал-
Манзума ас-самаркандййа».
«Сборник в честь А. Н. Веселовского» —
120.
«Сборник материалов по мусульманству» —
133.
«Сборник статей, посвященных С. Ф. Оль-
денбургу к пятидесятилетию научно-
общественной деятельности» — 362
прим. 2.
Сборник статей Снука Хюргронье см.
«Verspreide Geschriften».
«Сведения о Коране, законоположитель-
ной книге Мохаммеданского
вероучения» Г. С. Саблукова—128.
«Сведения о странах по верховьям Аму-
Дарьи» И. П. Минаева — 408.
«Сведения об официальном
преподавании восточных языков в России»
И. Веселовского — 73, 75, 218 прим. 4,
230 прим. 1.
«Свод ал-Корана» Я. О. Ярцева — 56.
«Святой Стефан» И. Н. Березина — 217.
«Священная война made in Germany»
Хр. Снука Хюргронье см. «Heilige
Oorlog made in Germany».
«Священнейшая книга» (бабидов)—135.
«Семитические языки и их значение для
изучения истории грузинской культуры»
Г. В. Церетели— 183.
« Семито-хамито-яфетические сжатогортан-
ные» Н. В. Юшманова—175.
«Семитские языки и народы» А. Е.
Крымского—120, 333 прим. 6, 335, 425.
«Сибирские древности» В. В. Радлова —
35.
«Синтаксис современного арабского
литературного языка» Д. В. Семенова—170,
173, 174, 187.
«Сиро-арабский словарь» 'Ишо бар 'Алй—
342.
«Система шумерских числительных» А. П.
Рифтина — 437.
«Сказание о царе Турском Магмете.. .»
И. Пересветова — 21.
«Сказание о Коркуде» — 329, 335.
«Сказание о месте Медийском» — 23.
«Сказание о срацинской вере» Риколь-
дуса де Монте Круциса см. «Confutatio
legis latae Saracenis a maledicto Mahu-
meto».
«Сказание очевидца о Шамиле» Гаджи
'Алй — 137.
«Сказания мусульманских писателей о
славянах и русских» А. Я. Гаркави — 98.
«Сказка об арабском царевиче Шехере или
обретенное царство любви» — 42.
«Сказки и анекдоты» гХантавй см. «Китаб
хикаиат».
«Словарь к арабской хрестоматии»
A. В. Болдырева — 58, 59.
«Словарь к арабской хрестоматии и
Корану» В. Ф. Гиргаса —59, 97, 115, 123,
124, 141, 148, 150, 151.
«Словарь» Махмуда Кашгарского—169.
«Словарь народно-арабских диалектов
Переднего Востока» Я. С. Виленчика —
152, 153, 175, 397—399.
«Словарь нумизматики»—157.
«Словарь разговорного арабского языка»
Я. Берггрена — 54, 86.
«Словарь русских писателей» С. А. Венге-
рова см. «Критико-биографический
словарь».
«Слово второе о том же к благоверным
на богоборца пса Моамефа, в нем же и
сказание отчасти о кончине века сего»
Максима Грека — 19.
«Слово о полку Игореве» — 72.
«Слово обличительно на агарянску
прелесть и умыслившего ее скверного пса
Моамефа» Максима Грека— 19.
«Собрание стихотворений» ,Тантавй — 286,
287.
«Современник Карлу Великому Аарон Ра-
шид» — 44.
«Современный ислам и его задачи»
B. В. Бартольда — 349, 359.
«Современный ислам и его задачи»
А. В. Елисеева — 349 прим. 2.
«Согдийские старые письмена. К ранней
истории согдийских колоний в
Центральной Азии» Ф. А. Розенберга — 380.
«Сомнения» И. Н. Березина — 217.
«Сонет» Петрарки — 218.
«Сообщение о грамотах Омара I
христианам Иерусалима» Н. А. Медникова —
197, 204.
«Список мусульманских рукописей,
поступивших в Азиатский музей за первое
полугодие 1919 г.» Ф. А. Розенберга —
373 прим. 2.

Указатель названий сочинений
499
«Список персидским, турецко-татарским и
арабским рукописям библиотеки
императорского С.-Петербургского
университета»— 232 прим. 1.
«Список профессоров и приват-доцентов
факультета восточных языков бывшего
Петербургского, ныне Петроградского
университета с 1819 г.» Н. В. Веселов-
ского — 238 прим. 3.
«Список трудов барона Виктора
Романовича Розена» И. Ю. Крачковского —
440 прим. 1.
«Список членов императорской Академии
Наук» Б. Л. Модзалевского — 338
прим. 3, 339 прим. 2.
«Спор о красавице» см. «Деревянная
красавица».
«Способы относительного подчинения»
Ф. Е. Корша—117.
«Сравнительные слова всех языков и
наречий» под ред. Палласа — 45—48, 67,
68.
«Старо-вавилонские юридические и
административные документы в собраниях
СССР» А. П. Рифтина —435—437.
«Старо-вавилонский документ об аренде из
Сиппара» А. П. Рифтина — 437.
«Стефанит и Ихнилат» см. «Калила и
Димна».
«Стихотворение о науках наследства,
счисления и алгебры» £антавй см. «Ман-
зума фй 'улум ал-ирс ва-л-хисаб ва-л-
джабр».
«Стихотворное переложение трактата по
флексии аз-Занджанй» см. «Назм тас
рйф аз-Занджанй».
«Стремление умов к пределу желаний»
Тантавй см. «Муштаха-л-албаб 'ала мун-
таха-л-араб».
«Строй амхарского языка» Н. В. Юшма-
нова — 451.
«Строй арабского языка» Н. В. Юшма-
нова — 152, 173.
«Строй языка хауса» Н. В. Юшманова —
451.
«Супракомментарий к высокому подарку и
суннитским догмам» Тантавй см. «Ха-
шийа 'ала-т-тухфат ас-санййа.. .».
«Супракомментарий на аз-Занджанй»
.Тантавй см. «Хашийат аз-Занджанй».
«Супракомментарий на стихотворный
трактат по наукам просодии и рифм» ,1]ан-
тавй см. «Хашийат ал-кафй фй 'илмай
ал-'ар уд ва-л-кавафй».
«Супракомментарий на трактат ал-Баджурй
о догматах» Тантавй см. «Хашийа 'ала
рисалат ал-Баджурй фй-л-'ака'ид».
«Супракомментарий на трактат по
метрике» .Тантавй — 280.
«Супрасльский сборник 1578—1580» —
23.
«Та'алйк хашийат ал-макулат лил-'Аттар»
Тантавй — 286.
«Табари. Царствование Мехдия» Н. А.
Медникова—196, 198. 208.
«Тадж ал-'арус» Мухаммеда аз-Забйдй —
244.
«Таджики» В. В. Бартольда — 432.
«Тайная тайных» — 27.
«Такййдат 'ала шарх ал-*Азхарййа» Хан-
тавй — 283.
«Та'лйк хашийат ал-Амйр 'ала шарх ал-
Малавй 'ала-с-Самаркандййа фй-л-байан»
Тантавй — 284.
«Та'лйк хашийат ал-Баджурй *ала-с-Самар-
кандййа» Тантавй — 284.
«Та'лйк ал-кафй фй 'илмай ал-'аруд ва-л-
кавафй» Тантавй — 285.
Талмуд — 422, 429.
«Тантавй» И. Ю. Крачковского — 236.
«Тантавй» Н. В. Веселовского — 238
прим. 3.
«Тараджим машахйр аш-шарк» Дж. Зей-
дана — 239 прим. 9, 243 прим. 1, 245
прим. 6.
«Тарджумат ал-баб ал-аввал мин Гулистан
ас-Са'дй Тантавй — 293.
«Та'рйх адаб ал-лугат ал-'арабййа» Дж.
Зейдана — 239 прим. 9, 241 прим. 8,
246 прим. 8, 247 прим. 1.
«Та'рйх ал-Андалус» ибн ал-^Кутййи — 320.
«Та'рйх виладат аш-шейх. \Аййад» И. Ю.
Крачковского — 231.
«Та'рйх *илм ал-машракййат ал-'арабййа.
Ал-лугат ал-'арабййа фй-л-мамлакат ар-
русййа» Т. Д. ал-Малуфа — 230 прим. 5.
«Та'рйх ас-сахафат ал-'арабййа» Ф. Тар-
разй —241 прим. 10, 243 прим. 1, 245
прим. 6, 246 прим. 1, 276 прим. 1.
«Татарско-арабский словарь» Тантавй —
294.
«Теократическая идея и светская власть
в мусульманском государстве» В. В.
Бартольда — 349, 350.
«Теология» псевдо-Аристотеля—154, 169,
170.
«Течения мусульманской экзегетики»
И. Гольдциэра см. «Die Richtungen der
islamischen Koranauslegung».
«Тийанур тутййануш нййатус» Ф. А. Ро-
зенберга — 377.
«Толковая Палея»—18, 19.
«Толковый политический словарь»—115.
«Трактат о весах» ал-Хазинй см. «Китаб
мйзан ал-хикма».
«Три рассуждения о трех главнейших
древностях российских» В. К. Тредиаков-
ского — 48.
«Турецкая грамматика» И. Б. Гольдер-
мана — 40.
«Турецко-татарско-русский словарь» Н. Г.
Первухина— 122.
«Туркестан в эпоху монгольского
нашествия» В. В. Бартольда — 433.
«Туркестанский край в XIII веке»
В. В. Бартольда — 349.
«Тухфат ал-азкййа би-ахбар билад Русийа»
Тантавй —82, 231, 232, 236, 243, 245
прим. 5, 249, 253 прим. 6, 256, 257
прим. 4, 259 прим. 2, 263, 274 прим. 10,
279, 287, 289, 290, 291, 294.
32*

500
Указатель названий сочинений
«1001 ночь» —42, 112, 113, 118, 123,
147, 148, 154, 173, 207, 250, 262, 333.
«1001 ночь. Арабские сказки, рассказанные
русскими стихами В. А. Казадаевым» —
112, 113.
«Увенчанный и следопыт» см. «Калила и
Дим на».
«Удовлетворенность ученика в науке
единобожия» ,Тантавй см. «Ганийат ал-мурйд
фй 'илм ат-таухйд».
«Усама ибн Мункыз „Книга назидания"»
И. Ю. Крачковского — 289 прим. 2.
«Уснувшая страсть» И. Н. Березина —
217.
«Учебник арабского языка» И. Д. Ягелло —
150.
«Учебник арабского языка» К. В. Оде-
Васильевой— 150.
«Учебник русского языка для арабов»
П. И. Жузе—130.
«Факихат ал-хулафа' на муфакахат аз-
зурафа'» Ибн 'Арабшаха— 59.
«Фарис» А. Мицкевича — 63.
«Фелица» Г. Р. Державина — 42.
«Философическое письмо» П. Чаадаева —
62.
«Фихрист ал-кутуб фи та'рих ал-Андалус
ва-л-Магриб» — 307.
«Флора и Евлогий» С. Ф. Ольденбурга —
102.
«Фонетический состав арабского языка»
Н. В. Юшманова — 449.
«Французская школа крайнего востока
в Сайгоне» С. Ф. Ольденбурга — 362
«Французско-арабско-персидско-турецкий
словарь» А. Ханджери—110.
«Хайй Ибн Йакзан» Ибн ,Туфайля—147,
307 прим. 5.
«Хал ал-а*йад ва-л-мавасим фй Миср»
Тантавй — 291.
«Халдейский перевод книги „Притчей
Соломоновых"» П. К. Коковцова — 421.
«Халиф и султан» В. В. Бартольда — 350,
360. t
«Хатм 'ала матн ал-Джаухара фи-л-'акаид
лил-Лакани» ,Тантавй — 281.
«ЗСатм 'ала шарх ал-Катр ли Ибн Хишам»
.Тантавй — 282.
«Хафиз та його nicm» А. Е. Крымского —
403.
«Хашийа 'ала Манзума» ЗГ»антавй см.
«Шарх ли-с-Самаркандййа».
«Хашийа 'ала Рисалат ал-Баджурй фй-л-
'ака'ид» .Тантавй — 281.
«Хашийа 'ала-т-Тухфат ас-санййа ва-л-
'ака'ид ас-суннййа» Тантавй— 281.
«Хашийат аз-Занджанй» .Тантавй — 282.
«Хашийат ал-кафй фй 'илмай ал-'ару д ва-л-
кавафй» Тантавй — 284, 285.
«Хетто-каппадокийские языки» А. П. Риф-
тина — 438.
«Ал-Хидаиа», юридический свод—133.
«Хождение Даниила»— 16.
«Хождение» иеродиакона Зосимы—16.
«Хожение за три моря Афанасия
Никитина» — 15.
«Хор разбойников из неоконченной оперы
Ринальдо» И. Н. Березина — 216.
«Хосрой I Ануширван и Карл Великий
в легенде» Ф. А. Розенберга — 377,
378.
«Хрестоматия древне-арабской поэзии»
Т. Нельдеке см. «Delectus veterum саг-
minum arabicorum».
«Хрестоматия разговорного арабского
языка» Д. В. Семенова—149, 170.
Хрестоматия по истории раннего ислама
Е. А. Беляева см. «Происхождение
ислама».
Хрестоматия по политико-экономическим
вопросам в отрывках из современной
прессы Д. В. Семенова см. «Образцы
современной арабской прессы».
Хрестоматия современной письменности
X. К. Баранова—149.
«Хрисмологион» — 25.
«Христианская топография» К. Инди-
коплова — 19.
«Хроника» Ибн ал-Асйра см. «Камил
фй-т-та'рйх.
«Хроника» Ибн ал-Кутййи См. «Та'рих ал-
Андалус».
«Хроника Константина Манассии»—19.
«Хроника Мартина Вельского — 23, 25.
«Хроника ат-Табарй» см. «Китаб ахбар ар-
русул ва-л-мулук».
«Хронограф»—18, 19, 21, 28.
«Худуд ал-'алам» —120, 135, 179, 443—
"446.
«Ал- Хутат ал-джадида» Али Мубарака —
237 прим. 1, 238 прим. 7, 239 прим. 9,
241 прим. 11, 242 прим. 5, 248 прим. 2.
«Шариат по школе (мазхоб) Абу Ханифы»
Н. П. Остроумова—132.
«Шарх ли-с-Самаркандййа» Тантави —
284."
«Шарх манзумат аш-шейх ас-Салмуни фй-
л-'ака'ид» Тантавй — 281.
«Шарх ал-му'аллакат» аз-Заузанй — 245.
«Шах-наме» Фирдоуси —99, 112, 218, 333,
335, 376—378, 381, 382.
«Аш-шейх Мухаммед 'Аййад ат-Тантавй»
А. Теймура —230, 281^282, 283.
«Аш-шейх Мухаммед * Аййад ат-Тантавй»
Мухибб ад-дйна ал-Хатйба — 230, 239
прим. I, 240, 241, 242, 281, 282, 284,
286.
«Шейх Тантави профессор
С.-Петербургского университета» И. Ю.
Крачковского— 231 прим. 3.
«Шестокрыл» — 28.
«Шумерийский язык» А. П. Рифтина —
438.
«Эдуард Шаванн» С. Ф. Ольденбурга —
365 прим. 2.
«Элементарные основы грамматики
арабского языка» Т. Г. Кезмы—150.

Указатель названий сочинений
50t
«Энциклопедический словарь Брокгауза и
Ефрона»—118, 119, 235.
«Энциклопедический словарь» Плюшара —
80, 81, 92, 93, 111.
«Энциклопедический словарь» Граната —
118, 119.
«Энциклопедия Ислама» — 155, 235, 236,
424, 434.
«Эпитафия Калифа Абдулрахмана» — 44.
«Abhandlungen zur arabischen Philologie»
И. Гольдциэра — 213.
«Abu Muhammed Ali ibn Hazm al-Anda-
lusi. Tauk al-hamama publié d'après
l'unique manuscrit de la bibliothèque de Г
université de Leide» Д. К. Петрова —
394 прим. 2.
«Abu-Hanïfa ad-Dïnawerï. Kitâb al-ahbär
at-tiwäl» И. Ю. Крачковского — 442
прим. 2.
«Abulfeda. Annales muslemici, arabice
latine» Я. Г. X. Адлера — 330 прим. 1.
«The Achenese» Хр. Снука Хюргронье см.
«De Atjehers».
«Aegypten» А. Кремера — 241 прим. 2,
242 прим. 6, 243 прим. 1, 246 прим. 4.
«Ahmed al-Badavï» К. Фоллерса — 237
прим. 5.
«Akten der Ephesinischen Synode vom Jahre
449» Г. Гофмана — 342 прим. 4.
«Algazel. Dogmatica, moral ascética»
M. Асина Паласиоса — 307 прим. 5.
«Ali Baba und die vierzig Räuber» Т. Нель-
деке — 333 прим. 4.
«'Ali Bey» H. A. Кенига — 237 прим. 4.
«Eine alte Liste arabischer Werke zur
Geschichte Spaniens und Nord—West
Afrikas» Г. Кампфмейера — 307.
«El Amigo у el Amado» Р. Люллия —
311.
«Analyse critique des principaux ouvrages
orientaux publiés en Russie depuis
l'Année 1830 jusqu'en 1835
inclusivement» Ф. Шармуа — 294 прим. 3.
«Annali dell' Islam» Каэтани—102, 201,
202, 203, 358.
«Antologie grammaticale arabe»
Сильвестра де Саси — 94, 292, 297.
«Das arabische Reich und sein Sturz»
Ю. Вельхаузена — 203.
«Das arabische Strophengedicht» M. Харт-
мана — 245 прим. 6.
«Die arabischen Handschriften der K. Hof-
und Staatsbibliothek in München» Ауме-
pa — 282 прим. 10, 283 прим. 12.
«Ein arabischer Reisebericht von G. A.
Wallin» — 233 прим. 6.
«Aramäische Inschriften aus Nerab bei
Aleppo» Г. Гофмана — 345 прим. 1.
«Aristoteles bei dem Syrern vom V—VIII
Jahrhundert» А. Баумштарка — 341
прим. 4.
«Das Asiatische Museum» Б. А. Дорна —
253 прим. 8, 269 прим. 2.
Эпиграмма на «Сына Отечества»
И. Н. Березина — 217.
«Эрнест Ренан» С. Ф. Ольденбурга — 363
прим. 4.
«Яган Фохт», немецкий календарь — 24.
«Язык аравитян в Йемене и Кагире» — 47.
«Якутско-русский словарь» П. Ф. Поря-
дина — 409.
«De Atjehers» Хр. Снука Хюргронье —
389.
«Atlas minor» Меркатора — 25.
«Auszüge aus syrischen Akten persischer
Märtyrer» Г. Гофмана — 343.
«Autobiographie des Scheich Ettantawi zu
Petersburg» см. «Автобиография».
«Bartold's Studien über Kalif und Sultan» —
Ц. X. Беккера — 350 прим. 5.
«Beiträge zur Kenntniss der Poesie der
alten Araber» Т. Нельдеке — 331, 332,
334.
«Beiträge zur semitischen
Sprachwissenschaft» Т. Нельдеке — 333.
«Bericht über die arabischen Studien in
Russland während der Jahre 1921 —1927»
В. А. Эбермана — 351 прим. 6, 358
прим. 7.
«Berichte über die Verhandlungen der
Sächsischen Gesellschaft der
Wissenschaften zu Leipzig» А. Фишера — 339
прим. 2.
«Bibliofilos y Bibliotecas en la Espana»
X. Риберы —310.
«Bibliographie des oeuvres de Ignace Gold-
ziher» Б. Хеллера — 300 прим. 1.
«Bibliotheca Geographorum Arabicorum» —
89, 305.
«Bibliotheca Arabico-Hispana» — 305, 307.
«Böhtlingks Druckschriften» С. Ф.
Ольденбурга— 365 прим. 1.
«Bref och dagboksanteckningar af Georg
August Wallin» К. Тальквиста — 233
прим. 5, 242 прим. 4, 250 прим. 5,
270, 271.
«Briefe an Ewald aus seinem Nachlass» —
339 прим. 4.
«Burzoes Einleitung zu dem Buche Kaiila
wa Dimna» Т. Нельдеке — 333 прим. 2.
«С. Brockelmann. Das Verhältniss von Ibn-
el-Atirs Kämil fi-t-ta'rih zu Tabaris Ahbar
erusul wal-muluk» H. А. Медникова —
204.
«Cancionero de Palacio» — 321—324.
«El cancionero de Abencuzman» X.
Риберы— 315 прим. 4.
«Cantigas» Альфонса Мудрого см. «Cantigas
del Rey Sabio».
«Cantigas del Rey Sabio» — 321, 322, 324,
326.
«Carmen elegiacum Ibnu-1-Faridi cum com-
mentario Abdu-1-Chani» Г. А. Валлина —
272.

m
Указатель названий сочинений
«Carmina Hudsailitarum quotquot in codice
lugdunensi insunt» И. Козегартена — 445.
«Catalogue librorum aliquot ravissimorum
et pretiosorum cum manuscriptorum»
Я. Г. X. Адлера — 330 прим. 1.
«Catalogue de quelques livres d'Histoire
d'Espagne...» X. Д. Френа — 307.
«Catherinens der Grossen Verdienste um
die vergleichende Sprachenkunde» —
Ф. Аделунга — 68.
«Centenario della nascita die Michèle
Amari». Сборник — 331 прим. 2.
«La chasse et les sports chez les arabes»
Л. Мерсье — 286 прим. 3.
«Chr. Bartholomae. Zarathustra's Leben und
Lehre» Ф. А. Розенберга — 378.
«Chr. Snouck Hurgronje. Heilige Oorlog
made in Germany» А. Э. Шмидта — 392
прим. 3.
«Chr. Snouck Hurgronje. Mohammedanism.
Lectures on its origin, its religious and
political growth, and its present state»
В. В. Бартольда — 391 прим. 1.
«Christiaan Snouck Hurgronje» А. Бува —
392 прим. 1.
«Christiaan Snouck Hurgronje» Ф. M. Бёля—
387 прим. 1.
«Christian Snouck Hurgronje 1857—1936.
Ehrenmitglied der DMC seit 1928»
Э. Литтмана — 387 прим. 3, 392
ПрИМ. 1, 395 ПрИМ. 5.
«Colleccion de estudios arabes» — 307.
«Collecciôn de textos aljamiados» — 306.
«Confutatio legis latae Saracenis a maledi-
cto Mahumeto» Рикольдуса де Монте
Круциса — 23.
«La correspondance du D'âd arabe au Ayn
arameen» H. В. Юшманова — 248
прим. 2.
«The Court Painters of the Grand Moguls
by Lauren ce Binyon with historical
introduction and notes by T. W. Arnold»
Ф. А. Розенберга — 381.
«Un Cuento arabe, fuente comun de
Abentofâil y de Graciân Litteris» Э. Гарсиа
Гомеса — 307 прим. 5.
«Dante у el Islam» M. Асина Паласиоса —
302 прим. 3.
«De consolatione philosophiae» Боэция —
169.
«De l'histoire considérée comme Science»
Лякомба — 311.
«De musica y métrica gallegas» X. Ри-
беры —326, 327.
«De praecipua inter hodiernam Arabum lin-
guam et antiquamdifferentia» Г. A. Вал-
лина — 270.
«De philosophia peripatetica apud Syros»
Ж. Э. Ренана — 341.
«Delectus veterum carminum arabicorum»
T. Нельдеке — 334.
«Descriptio Codicum quorundam cuficorum
partes Corani» Я. Г. X. Адлера — 330
прим. 1.
«Deux fragments sogdien-bouddhiques du
Ts'ien-fo-tong de Tou en-houang (Mission
S. d'Oldenbourg 1914—1915)» Ф. A.
Розенберга — 379, 380.
«Discursos leidos ante la Real Academia de
la Historia en la recepcion publica del Sr.
D. Julian Ribera y Tarragô el dïa 26 de
mayo de 1912» Ф. Кодеры —328
прим. 3.
«Discursos leidos ante la Real Academia
de la Historia en la recepcion publica
del Sr. D. Julian Ribera y Tarragô el
dia 6 de junio de 1915» Ф. Кодеры —
304, 312 прим. 3.
«Disertaciones y opusculos. Ediciôn cole-
ctiva que en su jubilation del profeso-
rado ofrecen sus discïpulos y amigos
(1887—1927) con una introducciôn de
Miguel Asin Palacios» X. Риберы —
300, 301 прим. 3, 304 прим. 1, 326
прим. 7.
«Dr. Modi Memorial Volume» — 359.
«D-r H. Roemer. Die Babi-Behai»
В. В. Бартольда — 351 прим. 4, 430.
«E. Kühnel. La miniature en Orient»
Ф. А. Розенберга — 381.
«E. Lacoine. Tables de concordance des
dates des calendriers arabe, copte etc».
H. A. Медникова—197, 204.
«Les échelles de Syrie et Palestine au
XVIII siècle» Ф. Шарлеруа —237
прим. 4.
«Emilio Garcia Gomez. Un Cuento arabe,
fuente comun de Abentofâil y de
Graciân» И. Ю. Крачковского — 307 прим. 5.
«Ensayo bio-bibliogrâfico de los hiszoriado-
res y geografos arâbico-espaiïoles» Ф. Понс
» Бойгеса — 304 прим. 3.
«La ensenanza entre los Musulmanes espa-
noles» X. Риберы — 305 прим. 1, 308
прим. 4, 310 прим. 2.
«L'enseignement supérieur aux Indes Néeder-
landaises et le professeur Dr. C. Snouck
Hurgronje» A. Кабатона — 392 прим. 1.
«Ergänzungen und Berichtungen zu Hiob»
Г. Гофмана — 344 прим. 5.
«La escatologia musulmana en „La Divina
Comedia". Historia y critica de una pole-
mica» M. Асина Паласиоса — 302
прим. 3.
«Etude sur les emprunts syriaques dans les
parlers arabes du Liban» M. Фегали —
296.
«Etude sur le langage vulgair d'AIep»
Пурьера — 227.
«Les études orientales dans l'Union des
Républiques Soviétiques» С. Ф. Ольден-
бурга — 370 прим. 6.
«Examen retrospectivo» X . Риберы — 302,
304 прим. 2, 306.
«El Filosofo autodidacto de Abentofâil»
Ф. Понс и Бойгеса — 307 прим. 5.
«Un fragment sogdien bouddhique du Musée
Asiatique» Ф. A. Розенберга — 380.
«Fragmenta arabica» С. Г. Генци — 64, 65,
116.

Указатель названий сочинений
503
«Georg August Wallin reseanteckningar
frân Orienten âren 1843—1849»
Г. Элмгрена — 222, 223, 233 прим. 5,
238 прим. 2, 4, 252, 271.
«Georg Hoffmann zum 60-jahrigen
Professorenjubiläum» Т. Менцеля — 337
прим. 1.
«Geschichte der arabischen Litteratur»
К. Брокельмана— 146, 164, 234 прим. 4.
«Geschichte der herrschenden Ideen des
Islam» А. Ф. Кремера — 353 прим. 1,
355.
«Geschichte des Qorans» Т. Нельдеке —
331.
«Die Geschichte des Qorantextes» Г. Берг-
штрессера — 331 прим. 3.
«Geschichte der Perser und Araber zur
Zeit der Sasaniden» Т. Нельдеке — 332,
344.
«Geschichte der syrischen Literatur»
А. Баумштарка — 341 прим. 3.
«Grammaire arabe vulgaire» Коссэн де
Персеваля — 225.
«Grammatica critica linguae arabicae»
Т. Эвальда — 94.
«Grammatik der arabischen Sprache» K. Ka-
спари — 94.
«Grammatik des arabischen Vulgärdialektes
von Aegypten» В. Спитта — 226, 227.
«Grammatik der neu-syrischen Sprache am
Urmia-See und in Kurdistan» Т.
Нельдеке — 332.
«Guide de voyageur en Orient. Dialogues
arabes d'après trois principaux dialectes: de
Mésopotamie, de Syrie et d'Egypte»
И. H. Березина — 224, 227, 275 прим. 4.
«Guide français-arabe vulgaire des voyageurs
et des Francs en Syrie et en Egypte»
Я. Берггрена — 226.
«Gustav Haloun. Seit wann kannten die
Chinesen die Tocharer oder Indogermanen
überhaupt» Ф. А. Розенберга — 379.
«El Hadj ou Le Traité du Faux Prophète»
A. Жида — 383 прим. 1.
«H. Lammens. La cité arabe de Taif à la
veille ' de l'hégire» T. Нельдеке — 333
прим. 5.
«Hamzae Ispahanensis Annalium Libri»,
изд. И. Ф. Готвальда — 269 прим. 5.
«Handbuch der Arabischen Volkssprache»
И. Хофштеттера — 227.
«Handbuch des Islam-Literatur» Г. Пфан-
мюллера — 345 прим. 6.
«Heilige Oorlog made in Germany»
Xp. Снука Хюргронье — 392.
«De Hermeneuticis apud Syros Aristoteleis»
Г. Гофмана — 341.
«Het Gajoland en zyne bewoners»
Xp. Снука Хюргронье — 389.
«Het Mekkanische Feest» Xp. Снука
Хюргронье — 387.
«Hiob nach Georg Hoffmann, Professor
in Kiel» — 344.
«Histoire des Orientalistes de l'Europe»
Г. Дюга — 251 прим. 8.
«Histoire de Jahya-ibn-Sa'ïd d'Antioche
continuateur de Sa'ïd-ibn-Bitriq» — 443
прим. 2. См. также «История» Йахйи
Антиохийского.
«Histoire de la Russie ancienne et moderne»
Леклерка — 48.
«Historia arabe valenciana» X. Риберы —
305.
«Historia de la conquista de Espana de
Abenalcotia el Cordobés» — 318 прим. 4,
320.
«Historia de la Espana musulmana» A. Гон-
залеса Паленсиа—-301 прим. 1, 310
прим. 2, 311 прим. 1, 314 прим. 1, 327
прим. 4.
«Historia de los jueces de Cordoba рог
Aljoxani» изд. и перевод X. Риберы —
315 прим. 1.
«Historia de la literatura arabigo-espanola»
A. Гонзалеса Паленсиа — 301 прим. 1.
302 прим. 3, 307 прим. 5, 311, 317
прим. 4, 318 прим. 1.
«History of Mahomet and his successors»
Ирвинга — 84.
«Homenaje à D. Francisco Codera en su
jubilacion del profesorado» — 302 прим. 4,
303, 309 прим. 5.
«Ibn Adjurrüm» M. Бен Шенеба — 239
прим. 8.
«Ibn Kozmän» X. Ф. Зейбольда — 315
прим. 2.
«Ibn Mâliks Lâmîyat al-af'âl mit Badrad-
dîn's Commentar. Ein Lehrgedicht über
die^ Formen der arabischer Verba» см.
«Ламййат ал-аф'ал».
«Institutions bibliographiques relatives pour
la plupart à la littérature historico-géo-
graphique des arabes, des persans et des
turcs» X. Д. Френа —307 прим. 1.
«Der iranische Buddhismus und sein Ver-
hältniss zum Islam» В. В. Бартольда —
359 прим. 3.
«Das iranische Nationale'pos» Т. Нельдеке —
«Jul ianos der Abtrünnige. Syrische
Erzählungen» — 343.
«Julian Ribera y Tarrago. El cancionero de
Abencuzman» Вернера Мюлерта — 317
прим. 3, 318 прим. 1.
«Kitâb al-Awrâk (Section an Contemporary
Poets) Abu Bakr Muhammad b. Jahyâ
as-Sûli» изд. Хейворса Данна — 446
прим. 3.
«Kleinere Schriften» И. Гольдциэра — 300
прим. 1.
«Kleinigkeiten» Г. Гофмана — 344 прим. 3
«Die Kultur der Araber» И. Хелля — 355.
«Kurze Übersicht der Ausspache des
arabischen, hauptsächlich wie es in Syrien
gesprochen ist» Э. Смита —226.
«Kurzgefasste syrische Grammatik» Т.
Нельдеке—332, 338 прим. 4, 343.

504
Указатель названий сочинений
«De Lagarde Psalterium» Г. Гофмана — 340
прим. 2.
«Lärokursi arabiska sprâket» В. Лагуса —
106.
«Das Leben und die Lehre des Mohammad»
А. Шпренгера — 331 прим. 2.
«Lettres sur l'histoire des Arabes avant
l'islamisme» Ф. Френеля — 261.
«Lexikalisches» Г. Гофмана — 344 прим. 3.
«Lexicon Arabico-Latinum praesertim ex
Djeuharii Firuzabadiique et aliorum libris
confectum» В. Фрейтага — 339 прим. 1.
«Life of Edward William Lane» С. Лэн-
Пуля — 242 прим. 4, 245 прим. 5, 248
прим. 6, 250 прим. 3.
«Littérature arabe» К. Хюара — 234 прим. 4.
«La littérature arabe au XIX siècle»
Л. Шейхо — 234 прим. 4, 241 прим. 8,
243 прим. 1, 245 прим. 6, 246
прим. 3.
«Le livre de Zoroastre (Zarâtusht Nâma)
de Zaratusht-i Bahrâm ben Paidû»
Ф. A. Розенберга — 377, 383, прим. 2.
«Les „livres des chevaux" de Hisâm ibn
al-Kalbï et Muhammed ibn al-A'râbï»
Г. Леви Делла Вида — 286 прим. 3.
«Mandäische Grammatik» Т. Нельдеке —
332.
«Manuscritos arabes y aljamiados de la
Bibliotheca de la Junta» X. Риберы и
M. Асина — 306.
«Les manuscrits arabes de l'Institut des
Langues Orientales» В. P. Розена — 253
прим. 8, 274.
«Mahditum» Г. Гофмана — 345.
«Mémoire sur la conquête de la Syrie»
M. Я. де Гуе —203, 204.
«Mekka in the latter part of the 19-th
century» Xp. Снука Хюргронье — 388.
«Mekka. Mit Bilderatlas» Xp. Снука
Хюргронье — 388 прим. 2.
«Mekkanische Sprichwörter und
Redensarten» Xp. Снука Хюргронье — 388.
«Mir Islama» Ф. Ф. Шмидта —351
прим. 1.
«Mohammedanism» Xp. Снука
Хюргронье — 390.
«Muhammedanische Studien» И. Гольд-
циэра —212, 390.
«La musica andaluza medieval en Europa»
X. Риберы—326 прим. 7.
«La musica andaluza medieval en las can-
ciones de Trovadores, Troveros y
Minnesinger» X. Риберы — 326 прим. 7.
«La musica araba y su influencia en la
espanola» X. Риберы — 327.
«La musica de las Cantigas» X. Риберы —
326.
«La musica de la jota aragonesa» X.
Риберы — 327.
«La musica de los minnesinger y sus rela-
ciones con la popular espanola» X.
Риберы — 326.
«Musik-Lexikon» Хуго Римана — 316
прим. 2, 321 прим. 2.
«Mutanabbiana (к 1000-летию со дня смерти
поэта)» Ю. И. КрачкоЕского — 444.
«Die neu-aramäischen Dialekte von Urmia
bis Mosul» А. Социна — 338 прим. 5.
«Neuarabische Sprichwörter und Räthsel aus
dem Iraq» Б. Мейснера — 227.
«Neue Beiträge zur semitischen
Sprachwissenschaft» Т. Нельдеке — 334.
«Der Neffe als Onkel» Ф. Шиллера —270.
«The Nizamiya Madrasa at Baghdad»
Р. Леви —309 прим. 5.
«Nobiliaire des chevaux arabes d'après le
Cheikh Mohammed Ayâd Tantah»
A. Перрона — 286.
«Nomina animalium Arabico-Persico-Tatta-
rica-Latina» Д. Г. Мессершмидта — 35.
«Notes sur le dialecte arabe de Bagdad»
Л. Массиньона — 227 прим. 5.
«Notices de littérature parsie» Ф. A.
Розенберга — 377, 378.
«Notes sogdiennes» Ф. A. Розенберга —
380.
«Notices sommaires des manuscrits arabes du
Musée Asiatique» В. P. Розена — 254
прим. 10, 335 прим. 1.
«Nouvel essai d'interprétation de la seconde
inscription aramienne de Nïrab» П. К.
Коковцова— 345 прим. 3.
«Observations sur l'Extrait du voyage
d'Ebn-Djobeir par M. Amari» Тантавй —
296.
«Observations sur la Rhétorique des nations
musulmanes de M. Garcin de Tassy»
Тантавй — 297.
«Observations sur la traduction de quelques
vers arabes» Тантавй — 297.
«Om Affix Pronomen i Arabiskan, Persi-
skan och Turkiskan; samt Ibn-Maliks
âllâmîja med textkritik och anmärkningar»
A. Г. A. Чельгрена — 272.
«On wine and feasts in the iranian national
epic» Ф. A. Розенберга — 376.
«Opuscula nestoriana syriace» Г. Гофмана —
343.
«Orientalische Miszellen» О. Решера — 241
прим. 9.
«Orientalische Skizzen» Т. Нельдеке — 334,
«Die orientalischen Studien in Finnland»
С. Э. Стения — 233 прим. 4, 338
прим. 8.
«Origen arabe de voces românicas relacio-
nadas con la musica» X. Риберы — 327.
«Origen del colegio Nidami de Bagdad»
X. Риберы — 309 прим. 5.
«De origine et compositione Surarum
qoranicarum ipsiusque Qorani, Commen-
tatio praenio regio ornata» T. Нельдеке см.
«Geschichte des Qorans».
«Origenes del Espanol» M. Пидаля — 315.
«Origenes de la filosofia» P. Люллия — 311.
«Origenes de la Justicia de Aragon» X.
Риберы — 311.
«Orlando Furioso» Ариосто — 218.

Указатель названий сочинений
505
«Palestine under the Moslem. A.
Description of Suria and the Holy Land from
A. D. 650 to 1500» Г. Ле-Стренджа—
199, 201.
«Para la historia de la musica popular»
X. Риберы —327.
«Le parler arabe de Kfar 'Adîda» M. Фе-
гали — 296.
«Le Parnasse %occitanien» изд. Анри де
Рошгюда — 218.
«La parure des cavaliers et l'insigne des
preux» Л. Мерсье — 286.
«Paul de Lagardes wissenschaftliches
Lebenswerk im Rahmen einer Geschichte
seines Lebens» А. Рахлина — 3381 прим. 1.
«Percy Brown. Indian Painting under the
Mughals» Ф. А. Розенберга — 381.
«Persischen Studien» Т. Нельдеке — 334.
«Das Pferd bei den Arabern» И. Хаммера —
286.
«Die poetische Literatur der Araber vor-und
unmittelbar nach Muhammed» Г. Вейля —
251.
«Les principes fondamentaux de l'histoire»
Ксенополя — 311.
«El pseudo arabista» X. Риберы — 306.
«Recherches sur les dialectes musulmans par
M. E. Berezine» И. И. Рейно — 226.
«Reichelt Hans. Die soghdischen
Handschriftenreste des Britischen Museums» Ф. А.
Розенберга — 380.
«Die religion des Islams» И. Гольдциэра —
213.
«De religione et statu Imperii Turcici»
Д. Кантемира — 33.
«Remarques sur les manuscrits orientaux de
la collection Marsigli à Bologne»
B. P. Розена — 446 прим. 2.
«Die Renaissance des Islam» A. Меца —
355.
«Rhétorique et prosodie des langues de
l'orient musulman» M. Г. де Тасси —
297, 298.
«Die Richtungen der islamischen
Koranauslegung» И. Гольдциэра — 213.
«Rissalat al-Tawhid» Мухаммеда Абдо —
234 прим. 5.
«Rödiger» С. Зигфрида — 338 прим. 2.
«Eine russische Islamzeitschrift» Ф. Ф.
Шмидта см. «Mir islama».
«Schanfarastudien» Г. Якоба — 339 прим. 1.
«Die semitischen Sprachen» Т. Нельдеке —
333, 340 прим. 6.
«A short history of Ophthalmology in
Egypt during the XIX Century»
Ф. M. Мейерхофа — 252 прим. 4, 5.
«The Spoken arabic of Egypt, Grammar,
exercises, vocabularies» С. Вильмора —
226, 227.
«Die Ssabier und der Ssabismus» Д. А. Хволь-
сона — 92.
«Die Sterne» Г. Гофмана — 344 прим. 3.
«Studies in Contemporary Arabic Literature»
Э. Дж. Гибба — 243 прим. 1.
«La supersticion pedagogica» X. Риберы —
309, 327.
«Syntaxe des parlers arabes actuels du Liban»
M. Фегали —296.
«Syrisch-arabische Glossen» Г. Гофмана —
340, 342 прим. 5.
«Die syrische und die christlich-arabische
Litteratur» К. Брокельмана — 346 прим. 1.
«Teraphim. Masken und Winkorakel in
Aegypten und Vorderasien» Г. Гофмана
и X. Гроссмана — 346 прим. 3.
«Th. Nöldeke. Kurzgefasste syrische
Grammatik» Г. Гофмана — 340 прим. 5.
«Traité de la langue arabe vulgaire» Тан-
тавй см. «Ахсан ан-нахдб фй ма'рйфат
лисан ал-'араб».
«The travels of Ibn Jubair», изд. В. Райта —
297.
«Troisième lettre sur l'histoire des Arabes
avant l'islamisme» Ф. Френеля — 262.
«Das tübinger Fragment des Chronik des
Ibn Tulun» P. Хартмана — 360 прим. 3.
«Tych» С. Зигфрида — 339 прим. 3.
«Turcici Imperii status. Accedit de regno
Algeriano atque Tunetano commenta-
rius» — 22.
«Turcograecia» M. Крузия — 22.
«Turkestan down to the Mongol Invasion»
В. В. Бартольда — 433 прим. 2.
«Über den syrischen Roman von Kaiser
Julian» Т. Нельдеке — 343 прим. 4.
«Über die Mundart der Mandäer» Т.
Нельдеке — 332 прим. 2.
«Über die Werke des russischen Arabisten
Krackovskij» Т. Менцеля — 395 прим. 1.
«L'Université d'el-Azhar et ses
transformations» А. Секали — 240 прим. 7.
«Ultime lettere d'Jacopo Ortis» Уго Фо-
сколо — 110.
«Untersuchungen zum Achiqar Roman»
Т. Нельдеке — 333.
«Verhandlungen der Kirchenversammlung zu
Ephesus. . .» Г. Гофмана — 342.
«Verspreide Geschriften» (Gesammelte
Schriften) Xp. Снука Хюргронье — 300,
328, 390 прим. 2, 391 прим. 3.
«Versuch einer Übersicht der Schriften
Theodor Nöldeke's. . .» E. Куна — 331
прим. 1.
«Versuche zu Arnos» Г. Гофмана — 344
прим. 3.
«Vocabulaire arabe-français à l'usage des
étudiants» Ж. Б. Бэло :—115.
«Vorlesungen über den Islam» И.
Гольдциэра — 213.
«Vom Werden und Wesen der islamischen
Welt» К. Беккера — 300 прим. 2.
«West-östliche Diwan» И. В. Гёте — 83.
«Zu O. Rescher's Studien über den Inhalt
von 1001 Nacht» Т. Нельдеке —333
прим. 4.

506
Указатель названий сочинений
«Zu Reichelts Ausgabe der soghdischen
Handschriftenreste des Britischen
Museums» Ф. А. Розенберга — 380.
«Zur Baninschrift der Barrekab» Г.
Гофмана — 345.
«Zur Frage über die Berufung Mohammeds»
В. В. Бартольда — 359.
«Zur Geschichte der Syrischen Bibeltextes»
Г. Гофмана — 344 прим. 2.
«Zur Grammatik des classischen Arabisch»
Т. Нельдеке — 334.
«12 Vorlesungen über die Geschichte der
Türken Mittelasiens» В. В. Бартольда —
432.
«Zwei Himnen der Thomasakten» Г.
Гофмана — 346.
«Ein zweiter syrischer Julianusroman»
Т. Нельдеке — 343.

УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ И ЭТНИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ
Абиссиния— 19.
Або (Турку), город в Финляндии 65.
Абу Зи'бел, селение близ Каира — 252.
Абукир, населенный пункт
средиземноморского побережья Египта, мыс в Абукир-
ской бухте — 17.
«Агаряне» см. арабы.
Аджнадайн, местность в Палестине — 202
прим. 1.
Адрианополь — 277.
Азербайджан—104, 162, 163.
Азия —68, 269.
— Восточная — 405, 413.
— Малая — 22.
— Средняя —93, 103, 119, 131—135,
157, 158, 162—164, 166, 167, 175, 176,
179, 182, 184, 297 прим. 6 и 10, 348,
349, 359, 378, 379, 412, 428—430,
432—434.
«Алгерийское царство» см. Алжир.
Александрия—17, 255, 257, 259, 274.
Алеппо—17, 44, 81, 95, 220, 226,
227
Алжир—17, 22, 43, 136, 155.
Алма-Ата —451.
Америка—155, 161, 213, 302, 390.
Америка южная—184.
Аму-Дарья — 408.
Англия —32, 39, 41, 71, 339, 342, 362,
405, 424, 446.
Андалусия (ал-Андалус) — 109, 304, 313,
315-319, 323.
Андалусский народ — 314.
Арабские народы—13.
Арабские племена—18.
Арабские страны—10, 13, 14, 16, 17, 19,
22, 25, 43, 84, 134, 136, 144—148, 152,
154, 155, 157, 161, 165, 166, 175, 178,
179, 189, 312.
Арабский Восток см. Восток Арабский.
Арабы—13, 14, 17—19, 21, 25, 26, 30,
44, 47, 50, 61, 63, 70, 81, 94, 95, 97,
101, 102, 109, 118, 129—131, 134,
138, 141, 152, 156, 158, 165, 166, 175,
176, 179, 184, 196, 198, 205 прим. 4,
212, 222, 224, 225, 233, 248, 249, 255,
261, 262, 267, 269, 275 прим. 6, 280,
290, 292, 296, 304, 310, 316—318, 325,
351 прим. 7, 357, 448.
— испанские — 318, 325.
— мадагаскарские — 47.
Арабы сирийские — 114.
— среднеазиатские—153, 160, 165, 173.
175, 176, 182, 187, 450.
Аравития см. Аравия.
Аравитяне см. арабы.
Аравия—13, 19, 21, 23, 39, 47, 50, 53,
68, 83, 91, 132, 150, 156, 212, 225,
233, 249, 252, 261, 262, 350 прим. 2,
390.
— северная — 221.
— центральная — 221.
Аравляне см. арабы.
Арагон —304, 310.
Арагония, область в Испании — 327.
Арагонское королевство — 306.
Арамейцы, семитское племя — 332.
«Арапы», на Руси под этим названием
имелись в виду главным образом
представители черных африканских племен —
16, 30, 50.
Арийские народы — 405.
Арийские племена — 408.
Армения — 104.
Армяне —50, 95.
Астрахань — 34, 39, 40, 48, 51.
Афганистан — 408.
Африка —68, 85, 312, 383.
— внутренняя — 85.
— Западная — 68.
— Северная—16, 43, 179, 306, 317.
— Южная— 158.
Ачинцы, народность на севере острова
Суматры — 389.
Ашхабад—132, 135.
Багдад—16, 17, 90, 116, 224, 226, 248,
309.
Базель — 22.
Баку—130, 143, 148, 161, 169, 172, 182,
186.
Балканы —20, 114, 164.
Бальзора — 44.
Барселона — 306.
Басра —90, 196, 216, 219, 224, 226,
227.
Батавия см. Джакарта.
Бахчисарай — 161.
Башкирия— 164.
Бедуины — 223.
Бейрут—17, 115, 155, 220, 245 прим. 5,
246, 254, 276 прим. 2.

508
Указатель географических и этнических названий
Белоруссия — 20.
Берда, селение в Азербайджанской ССР —
162.
Берлин —65, 67, 155, 221, 337, 338,
339, 342, 449.
«Бессермени», название стран арабов-«языч-
ников» в древней Руси—13.
Бирма — 408.
Ближневосточные страны — 43.
Ближний Восток см. Восток Ближний.
Бове — 24.
Богемия — 275.
Болгария — 19.
Болгары—13, 32.
— волжские—14, 163, 181.
Болонья—100, 335 прим. 1.
Борго, г. в Финляндии 264.
Бородино 216.
Босния — 164.
Бреславль — 29, 340.
Брюссель — 358 прим. 4.
Буг, р. — 258.
Будапешт — 211, 393 прим. 2.
Бухара —38, о47, 136, 164.
Бухарский район—165, 166.
Бухарцы — 14.
Бухарцы среднеазиатские — 31.
Вавилон—17, 25.
Валенсия — 302, 305.
«Варварийский берег», в Сев. Африке —
43.
Веймар — 112.
Вена — 63.
Венеция —23, 409.
Верный, г. в Средней Азии — 431.
Вестготы, западная ветвь германского
племени готов — 319.
Весьегонск, в Тверской губернии — 51.
Византийцы—18, 33.
Византия—18, 22, 25, 100, 205 прим. 4,
325.
Вильна — 62, 63, 79, 83, 134.
Витебск — 259.
Внутренняя Африка см. Африка
внутренняя.
Внутренняя Россия см. Россия
внутренняя.
Волга—13, 32, 33.
Волкова деревня (в Ленинграде) — 229.
Вологда — 451.
Волынь — 21.
Восток—13, 14, 15, 21, 23, 25, 26, 31,
32, 34, 36, 37, 38, 41, 53, 56, 57, 59,
62, 63, 68, 69, 70, 73, 74, 76, 78—80,
81, 84, 85, 88, 90, 92, 97, 99, 101, 108,
109, 111, 113, 129, 134, 142, 144, 146—
148, 155, 157, 172, 176—178, 180, 181,
184, 185, 187, 197, 200, 216, 219, 220,
222—225, 227, 236, 242, 255, 259,
262 прим. 1, 264, 266, 270—272, 279,
280, 292, 296, 301, 302, 304, 306, 307,
312, 317, 323. 324, 327, 330, 339, 345,
350 прим. 2, 354, 356, 357, 362—364,
366, 369, 370, 386, 387, 390, 402—404,
421, 428, 448.
Восток Арабский —3, 63, 69, 75, 84, 97,
126, 129, 142, 149, 153, 172, 270.
— Ближний —35, 80, 84, 90, 152, 156,
159, 170, 342, 363, 421, 433.
— Дальний — 309, 325, 363, 367, 404.
— зарубежный — 4.
— Передний — 6, 345, 397 прим. 1,
429.
— советский — 4.
— современный — 345.
— Средний — 5.
Восточная Азия см. Азия Восточная.
Восточная Европа см. Европа Восточная^
Восточные страны — 85, 390.
Восточный Туркестан см. Туркестан
восточный.
Выборг — 264.
Вятка — 122.
Газа, порт в Палестине— 17.
Гайо, область в Индонезии — 389.
Галата, квартал в Константинополе — 257.
Галилея — 15.
Галле см. Халле.
Гамбург — 155.
Ганг —411.
Гарцбург — 348 прим. 3, 349 прим. 2.
Гельсингфорс —53, 62, 65, >83, 105, 107г
221, 264, 272, 278.
Германия-39, 41, 51, 55, 57, 99, 295г
317, 362, 405, 406, 419, 422.
Герцеговина— 164.
Гессенское герцогство — 54.
Геттинген — 39, 41, 53, 57, 62, 330, 340,
420.
Гиза, г. в Египте — 255.
Гималаи западные — 408.
Гиндукуш — 408.
Гишпания см. Испания.
Глухов — 138.
Голландия — 32, 39, 51, 389, 390, 391,
392 прим. 1, 395.
Голландцы — 32.
Горцы — 96.
Горцы кавказские— 137.
Горький, г.— 172.
Гота, г. в Германии — 342.
Грейфсвальд — 99.
Греки — 18, 70.
Греки-византийцы — 26.
Гренада — 306.
Грефенберг — 368 прим. 2.
Греция—19, 28, 105, 114, 325.
Грузия—149, 176, 183.
Гурмыз см. Хурмуз.
Дагестан — 183.
Дальний Восток см. Восток Дальний.
Дамаск—16, 17, 30, 113, 115, 117, 119,
155, 202 прим. 1, 230, 339.
Данциг — 35.
Дельфт, г. в Голландии — 389.
Дерпт —53, 62, 65, 105, 107.
Детское село — 268 прим. 2, 287.
Джакарта — 389, 390, 393, 394.

Указатель географических и этнических названий
509
Джедда, порт в Аравии — 91, 129, 247,
249, 250, 261, 388.
Джидда см. Джедда.
Джундишапур, г. в Хузистане—158.
Дзауджикау см. Орджоникидзе.
Диярбекр (Дийар Бекр), г. и обл.
в Джезире — 17.
Днепр — 259.
Древняя Русь см. Русь древняя.
Древний Хорезм см. Хорезм древний.
Дунь-Хуан, местность в Китайском
Туркестане — 379.
Евпатория — 161.
Евреи —20, 23, 27, 58, 259, 303, 360,
387, 419.
Евреи русские — 419.
Европа- 18, 23, 24, 29, 31, 36, 41, 55,
67, 82, 91, 98, 107, 110, 123, 147, 161,
165, 202, 211, 225, 239, 249, 250, 252,
254, 261, 284 прим. 7, 288, 301, 302,
304, 307, 316, 317, 319, 321, 323—
326, 330 прим. 1, 332, 348, 350
прим. 2, 352, 354, 356, 359, 362, 380,
383, 389, 390, 428, 451.
— Восточная—14, 61, 92, 100, 108,
179, 182.
— Западная —31, 39, 41, 46, 53, 69,
73, 89, 107, 140, 151, 196, 199, 295,
406, 407, 414.
— северо-западная — 338.
Европейские народы — 320.
Европейские страны—155.
Европейцы — 223, 233, 241, 248, 250,
261, 262, 277, 298 прим. 3, 313.
Евфрат, р. —216, 219, 221.
Египет (Миср)—16, 17, 19, 23—25, 41,
44, 78, 80, 83—85, 89, 90, 96, 97, 136,
138, 213, 221—225, 231, 234, 237, 238,
240—243, 245 прим. 5, 246, 247, 248
прим. 8, 249, 250 прим. 3, 252—258,
261, 263—265, 268, 269, 271, 273, 274,
277, 279, 281, 283, 284, 285, 291, 350.
— арабский— 158.
— верхний — 85, 223, 245, 263.
Елец—17.
Еллины см. Эллины.
«Жребий Симов» см. Арабские страны.
Завийат Разин, местечко вдоль Нила —
256.
Закавказье— 157.
Запад —5, 9, 14, 19, 20, 22, 23, 26, 27,
31, 34, 38, 55, 63, 68, 71, 89, 104, 107,
140, 151, 153—157, 166, 176, 177, 187,
216, 219, 304, 313, 323, 3,35 прим. 4,
352, 356, 363, 364, 369, 370, 375, 380,
403, 418, 419, 423, 425, 428.
Западная Африка — см. Африка Западная.
Западные Гималаи — см. Гималаи
западные.
Западные славяне — см. Славяне западные.
Западный край — 359, 419.
Зарубежный Восток см. Восток
зарубежный.
Зарубежные страны — 104.
Зеравшан, р.— 162, 381.
«Земля Срацын» см. Аравия.
Золотая Орда — 55, 77, 78.
Иена, г. — 37, 64.
Иерусалим—15, 16, 17, 108, 204, 220.
Измаильтяне см. арабы.
Израиль — 426.
Иматра, водопад на реке Вуоксе — 264.
Индия —5, 15, 24, 25, 26, 34, 36, 41,
69, 111, 112, 213, 325, 359, 367, 403-
408, 413.
Индия британская — 407.
Индия древняя — 27.
Индогерманцы — 379.
Индусы — 50.
Иран—136, 146, 163, 375, 378, 432.
Иран сасанидский — 169.
Испания—14, 50, 89, 109, 157, 177,
301, 303, 305, 306, 308, 309, 310, 313—
315, 317—320, 323, 324, 326, 424.
Испания арабская—102, 109, 314.
Испанцы — 313.
Италия — 72.
Иудеи—13, 18, 22.
«Июдеи» см. иудеи.
Йемен —47, 153, 154, 156, 164, 178, 180.
Кавказ—16, 35, 60, 88, 93, 104, 130,
135, 136, 137, 139, 149, 164, 167, 169,
170, 171, 182, 183, 187.
Кавказ Северный — 31, 162—164, 171,
178.
Кавказские горцы см. Горцы кавказские.
Кавказцы— 137.
«Кагир» см. Каир.
Казань —31, 41, 43, 53, 55—57, 62, 64,
71—74, 80, 84, 88, 89, 93, 95, 105,
109, 111, 112, 115, 116, 121—133, 140,
143, 159, 161, 169, 172, 186, 215, 216,
217 прим. 1, 218, 220—222, 233, 234
прим. 1, 266, 267, 269, 288, 298, 355
прим. 1, 451.
Каир—17, 23, 47, 79, 80, 104, 120, 126,
129, 162, 215, 219—222, 224—226, 232,
233, 236, 239—241, 243, 245, 246,
прим. 8, 247, 248, 251—256, 257
прим. 2,261,263,266, 270 прим. 1,277,
281, 282, 289, 292, 294, 299, 446.
Калифорния — 327.
Калмыки — 48.
Калуга —44, 96, 137.
Канея, на о. Крит — 257.
Карлсруэ — 513.
Каррас, г. на Кавказе — 60.
Каспийское побережье — 88.
Каср ал-'айнй, квартал Каира — 375.
Кассион (Касийун), гора около Дамаска —
40.
Кастилия — 317.
Катвейк аан Зее (Katwik aan Zee),
приморское местечко в Голландии — 395.
Кашгар, г. в Восточном Туркестане — 134.

510
Указатель географических и этнических названий
Кашира, г. — 30.
Кельты, группа племен, обитавших в Зап.
Европе — 48.
Кембридж —211, 420.
Киев—14, 28, 48, 55, 97, 108, 137, 138,
143, 145, 146, 150, 161, 163, 172, 258,
259.
Киевская Русь см. Русь киевская.
Киль —229, 330, 337, 339—341, 346.
Киргизия — 430, 431, 434.
Киргизская ССР — 430.
Киргизистан см. Киргизия.
Киргизы —430, 431.
Китай —68, 309, 363, 413.
Китайский Туркестан см. Туркестан
китайский.
Китайцы — 50, 379.
Коломна — 30.
Константинополь — 20, 25, 32, 35, 40,
45, 47, 72, 96, 113, 253.
Корейшиты см. курейшиты.
Кордова, г. —308 прим. 4, 310, 315,
316.
Краков, г. — 22.
Крит, о. — 257.
Крым—14, 41, 118, 398.
Крым старый—195.
Курдистан — 516.
Курейшиты, арабское племя — 320, 387.
Курск — 112.
Кяхта, г. — 217.
«Латыня» — 13.
Лейден —22, 39, 133, 214, 389, 391,
392, 394, 395, 420.
Лейпциг —39, 51, 64, 99, 107, 126, 221,
300 прим. 2, 338, 340.
Ленинград —9—11, 108, 118, 143—146,
149, 154, 156, 158—161, 169—174,
177—179, 182, 183, 185, 229, 231, 236,
278, 289, 382, 417, 418, 425, 432,
452.
Ливан —84, 97, 108.
Ливанские горы—15, 219.
Ливония — 17.
Литва — 20, 21.
Литовские татары см. татары
литовские.
Лозанна— 196.
Лондон—104, 155, 340, 392, 414
прим. 2.
Ма*ан, северно-аравийский город — 246,
268.
«Мавры» см. арабы.
Мадагаскар — 46, 68.
Мадрид —303, 305, 308, 313, 326.
Майна, село — 216.
Майорка, о. (Балеарские острова) — 29.
Малабарское побережье — 67.
Малая Азия см. Азия Малая.
Малмыж (б. уездный город Вятской
губернии) — 216.
Марбург —53, 340.
Марокко —68, 303, 307, 312, 387.
Махаллат Мархум, местечко в западной
части Нижнего Нила — 237, 238
прим. 2.
Медина — 23.
«Медийское место», из памятника
XVII века —23.
Мекка —23, 95, 133, 349, 387, 388, 393,
Мерв — 349.
Месопотамия — 25, 26, 80, 344.
Месопотамия нижняя — 332.
Могилев — 259.
Молдавия — 33.
Молукские острова, восточная часть
Нидерландских и Остиндских островов —
68.
Монголия — 124, 404.
Монголы 267.
Мориски, часть населения Берберии, очень-
смешанного происхождения — 306.
Москва —9—11, 21, 22, 24, 26, 27, 29,
30, 32, 34, 36, 39, 40, 42, 57, 58—60,
62, 68, 74, 78, 79, 81, 83, 105, 108—
113, 115, 117, 118. 120, 122, 138—
140, 142, 144—146, 148—150, 153,
158, 165, 168, 172, 174, 179, 186, 254г
269 прим. 5, 277, 403.
Московия—19, 20, 30, 114.
Московская Русь см. Русь Московская.
Московское государство — 30.
Мосул— 17, 105, 224, 247.
Мраморное море — 257.
Мурсия, г. в Испании — 44.
Мюнхен —233, 282, 283.
Назарет — 170.
«Наливьския страны», из названия
повести XVIII века — 26.
Нальчик — 172.
Народы СССР—160, 162, 163, 180, 433.
Нева, р. — 83, 243 прим. 4, 261.
Негры— 196.
Немцы —21, 223, 251, 406, 413 прим. 4.
Ниджрйд, д. в Египте — 237, 238, 299.
Нижняя Месопотамия см. Месопотамия
нижняя.
Нил, р. —83, 256, 261.
Ниневия, столица Ассирийского цар~
ства — 26.
Нишапур — 310.
Новгород — 23, 27.
Новгородская губерния—121.
Новгородская земля — 216.
Нью-Йорк— 155.
Одесса —95, 138, 258, 260, 263.
Оке, р. —408.
Оксфорд —39, 62, 340, 420.
Орджоникидзе — 164.
Оренбург —38, 48, 134.
Орехово-Зуево — 169.
Ост-Индия —389, 390, 391, 393.
Оттоманская империя (Турция) — 22,
Оттоманская порта (Турция) — 44.

Указатель географических и этнических названий
511
Палермо—148, 254.
Палестина —5, 14—16, 21, 22, 25, 44, 84,
97, 102, 103, 107, 108, 126, 152, 153,
196^204, 207, 208, 220, 221, 397.
Париж —57, 63, 96, 99, 105, 136, 243,
277, 414, 415.
Парсы, представители религиозной общины,
по происхождению персы, живут главным
образом в Индии — 377, 378.
Пенза — 61.
Пера, европейская часть Константинополя —
254 прим. 1, 256 прим. 5.
Передний Восток см. Восток Передний.
Пермь —216, 220.
«Персида» см. Персия.
Персидский залив — 216.
Персия—16, 32, 36, 48, 56, 90, 135,
136, 171, 220, 222, 255, 325, 344, 351,
356, 375, 428—430.
Персы—154, 204, 212, 269.
Петербург (Ленинград) — 33, 38, 40, 41,
51, 52, 55, 56, 60, 62, 64—67, 70—73,
76, 78, 79, 82, 83, 86—89, 94—96,
ЮО, 104—111, 113, 116, 122—124,
127, 128, 131, 134—136, 138—140,
142, 159, 163, 217 прим. 1, 221, 232,
245, 246, 259, 260, 262, 264, 265
прим. 1, 270, 272—274, 280, 289, 290,
294, 298, 374, 394, 404, 411, 417, 425,
452; см. также Санкт-Петербург.
Петроград (Ленинград)—140, 143, 195,
208, 254 прим. 8, 260.
Питер см. Петроград.
Поволжские татары см. татары
поволжские.
Поволжье — 124.
Полтава —41, 138, 139.
Польша — 22.
Поляки — 30.
Португалия — 14.
Прибалтийские страны — 264.
Псков — 17.
Пятигорск — 60.
Радим — 48.
Ратибор, г. в Силезии—123.
Ревель — 264.
Рига—104, 449.
Рим —23, 70, 72, 348.
Российская империя — 36.
Российское государство — 37, 163.
Россия —9, 13, 14, 21, 23, 30, 31, 35,
36, 38—42, 45, 47—51, 53—55, 58,
62, 66—72, 74—76, 82, 86, 91, 93,
96—98, 100, 104, 107, 108, 115, 118,
121, 123, 124, 126, 127, 129, 131, 132,
136, 138, 139, 149, 152, 159, 163, 167,
185, 195, 196, 201, 211, 218, 220, 221,
223, 230 прим. 5, 231, 232 прим., 233,
235—237, 238 прим. 3, 242—245, 247—
249, 253 прим. 6, 255—263, 265
прим. 1, 266—270, 272, 274, 276—279,
284—291, 293—295, 299, 338, 350
прим. 2, 354, 363, 368, 369, 393—395,
406, 411, 423, 425 прим. Z.
Россия внутренняя — 259.
— южная — 27, 28.
Ростов-на-Дону — 164, 171.
Росток —51, 55, 71.
РСФСР—115.
Русские—17, 18, 98, 125, 231, 408.
Русские евреи см. евреи русские.
Русские татары см. татары русские.
Русь—13, 15, 19, 25, 26, 28, 29, 31,
35, 55, 127, 163, 187.
—■ древняя— 18, 124.
— западная — 22.
—■ Киевская — 2, 13, 15, 25.
— Московская— 13—15, 17, 19, 22—
28, 30—32, 43, 102, 416, 424.
— юго-западная — 24.
Русы —35, 162, 181, 433.
Сайгон — 362.
Сайда см. Сидон.
Саксония — 65.
Самара — 38.
Самарканд—164, 360 прим. 1, 429, 432.
Санкт-Петербург (Ленинград) — 52, 195,
232, 235, 243, 252, 256, 277, 289, 298
прим. 2, 299; см. также Петербург.
Сарагосса —301, 303, 305, 306, 308.
Саратов—127, 179.
Сарацины—15, 20, 23.
Aç-Сафия (в Египте) — 237—240.
Севастополь — 87.
Северная Африка см. Африка северная.
Северные страны — 181.
Северный Кавказ см. Кавказ Северный.
Семиречье —421, 423, 430, 431.
Семитские народы — 425.
Семиты—13, 313.
Серпухов — 30.
Сибирь —35, 37, 51, 85, 124.
Сидон (Сайда), г. в Ливане — 220, 257
прим. 1.
Силезия—123, 269.
Симбирск — 216.
Симферополь— 143.
Синай — 126.
Сира, о. — 257.
Сирийцы — 332, 341.
Сирийцы урмийские — 423.
Сирия (Ша'м) —16, 21, 24, 28, 44, 54,
63, 76, 84, 95, 97, 108, 113, 114, 118,
126, 138, 152, 170, 196, 197, 202, 224,
226, 228, 237, 245, 279, 387, 397.
Сицилия 148.
Скандинавские страны—106.
Скифы — 13.
Скутари, г. в Турции — 257.
Славяне — 98.
Славяне западные — 108.
Славянские народы— 107.
Славянские страны — 25, 254.
Смирна — 257, 263.
Смоленск — 41.
Советский Восток см. Восток советский.
Советский Союз см. СССР.
Согд— 164.

512
Указатель географических и этнических названий
Согдийцы, иранская народность Средней
Азии —378, 380, 381.
«Срацыны» см. арабы.
«Срачины» см. арабы.
Средиземное море — 43.
Средиземноморье — 317.
Средний Восток см. Восток Средний.
СССР—140, 145, 152, 155, 157, 160—
165, 167, 171, 172, 174, 176, 177, 179,
181, 183—187, 348 прим. 1, 370, 386,
391, 397, 398, 402 прим. 5, 411, 412
прим. 4, 415 прим. 2, 416, 418 прим. 1,
430, 436.
Ставрополь— 137.
Стамбул (Константинополь)—231, 236,
245, 257, 258, 263, 279, 285, 388, 432,
446.
Стерлитамак— 158.
Стокгольм — 269, 279.
Страсбург — 3,29 прим. 1, 330, 335, 387.
Судан —85, 345.
Таврическая губерния—195.
Таджики — 432.
Таиф, г. в Аравии — 333 прим. 5.
Тамбовская губерния — 402, 448.
Танта, г. в западной части Нижнего
Египта —237, 238 прим. 2, 239, 240,
243, 244, 256, 261, 263, 280, 282, 285,
299.
Татария— 161, 164.
«Татарове» см. татары.
Татаро-монголы — 25.
«Татарско-арапская земля» (из русской
былины) — 27.
Татары—14, 21, 48, 56, 125—127.
Татары литовские — 37, 89.
Татары поволжские — 31, 124.
Татары русские — 213 прим. 4.
Ташкент—103, 132, 133, 143, 148, 161,
165, 167, 170, 172, 178, 349 прим. 3,
350 прим. 2, 362, 432.
Тбилиси—143—145, 149, 161, 164, 172,
182, 183, 425.
Тверская губерния — 51.
Тебриз — 216.
Тегеран —216, 219, 254.
Темир-Хан-Шура (Дербент), г. на
Кавказе — 137.
«Теплицкие воды», Богемия — 275.
Тифлис (Тбилиси) —104, 135—137, 254
прим. 2.
Тобольск — 44.
Тобольская губерния—129.
Тохарцы (Тохары), племена Средней
Азии, известны по упоминаниям
античных авторов — 379.
Триполи— 17, 138.
Триполи сирийское — 276.
Тула—112.
«Тунетанское царство» см. Тунис.
Тунис—17, 22, 43.
Турецкая империя (Турция)—17.
Турецкое государство (Турция) — 44.
Туркестан — 92, 124, 129, 132, 134, 354,
433.
Туркестан восточный—134.
— китайский — 134, 368, 378, 379.
Туркестанский край—134.
Турки—14, 17, 20, 21, 22, 24, 40, 56,
269, 432.
Туркмения — 181.
Туркмены—181, 182.
Туркменский народ — 432.
Турская земля—16.
Турция—17, 19, 20, 22, 33, 40, 41, 71,
72, 139, 259 прим. 3, 387, 390.
«Турцы» см. турки.
Тюбинген —39. 340.
Тюрки —36, 179.
Узбекистан—167, 178, 184.
Украина—14, 24, 118, 138, 144, 146.
Упсала, г. в Швеции—155, 213.
Урал — 48.
Урмийские сирийцы см. Сирийцы урмий-
ские.
Уфа—158.
Фес, г. в Марокко — 307.
Финляндия — 66, 106, 221, 223, 260, 264,
266, 271, 273, 338 прим. 8.
Финны — 66, 221.
Флоренция — 16.
Франция —41, 42, 57, 99, 243, 279, 295,
311, 317, 319, 362, 405, 411.
Французы—14, 225, 241, 251, 255.
Фрунзе — 430.
Хадрамаут— 180.
Хазария, древнее государство на
территории Южной России—19.
Хазары, древний народ, обитавший в
Южной России —98, 179, 424.
Халдея — 436.
Халки, греческий остров—113.
Халле, г. в Германии — 35, 348, 358
прим. 1, 359 прим. 7, 429.
Харьков —53, 54, 55, 68, 87, 108, 161
Хвалисы — 13.
Хвалисьское (Каспийское) море—13.
Хива — 47.
Хиджаз— 129, 164, 239, 388, 389.
Химс, г. в Сирии — 202 прим. 1.
Холмогоры — 25.
Хорезм древний—184.
Хузайлиты, сев. арабское племя — 445,
446.
Хурмуз, о. в Персидском заливе—15.
Царское село — 259.
Царьград см. Константинополь.
Цельты см. кельты.
Чернигов — 24.
Черное море — 257.
Швейцария — 195.
Швеция —54, 86.
Шубра, дачное предместье Каира — 256.
Шувейр (местечко на Ливане) — 84, 97.

Указатель географических и этнических названий
573
Эзбекие, район Каира — 222.
Эллины — 13.
Эрзерум — 254.
Эстляндия — 260.
Эфиопия — 422.
Юго-западная Русь — см. Русь
юго-западная.
Южная Африка — см. Африка южная.
Южная Россия — см. Россия южная.
Юрьев—107.
Ялта— 161.
Яффа, г. в Палестине—17.
33 И. Ю. Крачковскин, т. Y

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Абиссиноведение — 418, 419, 422.
Азбуковники—15, 17, 47.
Азиатский музей — см. Академия наук
СССР — Институт востоковедения.
— Коллегия востоковедов при Аз. М. —
144, 236, 375.
Ал-Азхар — см. Медресе.
Айсорский язык — 46.
Академии наук
— Азербайджанской ССР.
— Институт истории— 182.
— Амстердамская — 391, 394.
— Арабская (в Дамаске)— 155.
— Венгерская — 214.
— Виленская — 62.
— Испанская королевская — 305, 313,
317, 328 прим. 3.
— Майорканская — 29.
— Падуанская — 34.
— Парижская— 156.
— Пизанская — 34.
— Российская — см. Академия наук
СССР
— СССР —35, 36, 38, 71, 72, 87, 100,
142, 144, 172, 176, 177, 185, 367,
372, 376, 391, 395, 414, 417, 433.
— Архив — 253 прим. 2, 337 прим. 2,
368 прим. 2, 395 прим. 3, 402
прим. 5, 415 прим. 2, 433.
— Издательство— 173, 174.
— Институт антропологии, археологии
и этнографии — 373.
— Институт востоковедения (бывший
Азиатский музей) — 70—74, 79, 88,
100, 142, 145, 166—168, 171, 178,
232, 253—255, 269, 315, 335, 372—
376, 397, 398, 406, 411, 432, 441,
442.
— Арабский кабинет— 140, 145,
170, 172, 185.
— Ассоциация арабистов — 140,
145, 166, 167, 171, 172.
— Институт истории искусств—144.
— Институт истории материальной
культуры — 180.
— Институт литературы.
— Архив —412.
— Институт сравнительного изучения
литератур и языков Запада и
Востока им. А. Н. Веселовского — 450.
— Институт языка и мышления — 451.
Академии наук
— СССР
— Институт языка и письменности —
451.
— Киргизский филиал.
— Институт языка, литературы и
истории — 430.
— Музей этнографии — 406.
— Отделение
историко-филологическое — 297.
— Отделение общественных наук —
402 прим. 3.
— Отделение русского языка и
словесности—419. 420.
— Узбекской ССР— 167.
— Украинской ССР—144, 168.
— Финская (в Або) — 65.
— Кафедра восточных языков — 65.
Академии духовные
— Еврейская в Берлине («Бет хамми-
драш») — 338.
— Казанская — 96, 121, 125—132, 142.
— Кафедра арабского языка и
обличения мохаммеданства—129.
— Кафедра противомусульманских
предметов — 129.
— Киево-могилянская — 24.
— Киевская — 37. 71.
— Московская — 29, 127.
— Островская на Волыни — 21.
— Петербургская — 419.
— Славяно-греко-латинская — 36, 57.
Академия «Азиатская» (проект
Уварова) — 36, 37, 69—71, 86.
Академия Истории Королевская (в
Кордове) — 303, 317.
Академия Истории материальной
культуры — 144, 381.
Академия «Ориентальная» (проект
Ломоносова) — 37.
Академия Художеств — 72.
Académie des Inscriptions et Belles Lettres —
331 прим. 2.
Академическая экспедиция (вторая, 1769—
1774) —46.
Арабистика русская и советская.
— Бакинская школа— 148.
— Казанская школа — 57, 93, 105, 115.
121—132, 140, 367, 414.
— Московская школа — 79, 105, 118—
120. 140.

Предметный указатель
575
Арабистика русская и советская.
— Петербургская школа — 52, 63, 65,
66. 83, 103, 105, 140.
— Деятельность Болдырева А. В.—
58-61.
— Виленчика Я. С. — 397—399.
— Гаркави А. Я. — 98, 99.
— Гении С. Г. Р. - 64, 65.
— Гецеля В. Ф. — 64.
— Гинцбурга И. И.— 169.
— 1 иргаса В. Ф. — 96—99.
— Готвальда И. Ф. — 123, 124.
— Григорьева В. В. — 92, 93.
— Дорна Б. А. —54, 55, 87, 88.
— Жузе П. К.-129, 130, 169.
— Иностранцева К. А.— 169.
— Крымского А. Е.— 118, 120.
— Лагуса В.—105, 106.
— Медникова Н. А.—195—208.
— Муркоса Г. А.—113—115.
— Петрова П. Я.—110—112.
— Рифтина А. П.— 171.
— Розена В. Р. — 98—105, 130, 131,
159, 206, 440—447.
— Роммеля X. Ф—53. 54.
— Саблукова Г. С—127—129.
— Семенова А. И.— 170.
— Сенковского О. И. — 75—77.
— 1 антави А. —82, 83. 239—299.
— Френа X. Д.-55-57, 71-75.
— Хвольсона Д. А. — 92.
— Холмогорова И. Н.— 115—117.
— Юшманова Н. В.—171, 448—452.
Арабистика зарубежная.
— Венская школа — 63.
— Голландская школа — 31, 32, 51, 70,
100, 386.
— Иенская школа — 37.
— Испанская школа — 301—328.
— Лейденская школа — 38, 387.
— Парижская школа — 63.
— Французская школа — 99.
— Деятельность Дози Р. — 352.
— Гольдциэра И. — 211—214.
— Люллия Р. — 29.
— Нельдеке Т. — 329—336.
— Риберы X. — 302—328.
— Снука Хюргронье Хр. — 386—396.
— Френеля Ф. — 247—250.
Арабистическая учебная литература.
— Русская —31, 115, 116, 118, 122,
138, 146, 148-151, 155, 173—175,
204, 205.
— Западная — 296.
— Восточная— 155, 246, 247, 280—286,
296.
Арабо-язычная литература—164.
Арабская астрономия — 28.
— география—134, 177, 182.
— гиппология — 251.
— диалектология — см. Арабское
языкознание.
— догматика — 280.
— история — 249.
литература — 91, 106.
Арабская литература классическая —
262, 279, 280.
— в Испании — 89.
— Новая-82, 108, 149. 151, 154,
155, 174, 231, 240, 278, 279, 299.
— математика— 158.
— медицина—14, 28, 29, 158.
— метрика — 244.
— музыка — 322—326.
— см. также музыка в арабской
Испании.
— письменность.
— Куфический шрифт — 36.
— поэзия — 50, 69, 297 прим. 8, 315.
— Доисламская—154. 315, 331.
— в Испании—109, 313—31Ô.
— Строфическая — 287.
— поэтика — 240, 316, 317, 322—324.
— реторика — 240, 298 прим. 3.
— филология— 159.
— философия — 98, 169.
— эпиграфика—125, 157, 158, 161,
162, 180.
Арабские богословские науки — 239.
Арабский язык —31, 32, 35, 39, 40, 43,
45—49. 53, 67—69, 79, 99. 106, 135,
143, 150, 152, 162. 173, 224, 225, 270,
295, 314—316, 318, 323.
— Диалекты арабского языка.
— Аравийский диалект — 225.
— Берберский диалект — 225.
— Восточно-арабские диалекты — 67.
— Египетский (каирский) диалект —
30, 82, 85, 225—227, 233, 296.
— Занзибарский диалект — 225.
— Йеменско-арабский диалект — 46.
— Мавританский
(западно-африканский) диалект — 67, 68, 225.
— Мадагаскарский диалект — 46, 47,
68, 225.^
— Мальтийский диалект — 67, 225.
— Мапульский диалект (диалект Ма-
лабарского побережья)—67.
— Месспотамский диалект.
— Багдадский — 90, 166, 225—227.
— Басрийский — 90, 226—228.
— Нубийский диалект — 225.
— Палестинский диалект—152, 168.
— Сирийский диалект.
— Алеппский — 95, 114, 119, 150,
152, 168, 225—227.
— Дамасский — 119.
— Средне-азиатский диалект—153,
165, 166, 173, 175, 176, 450.
— Хиджазский диалект — 389.
— Южно-арабские диалекты — 67.
— Происхождение диалектов арабского
языка — 224, 225.
Арабское языкознание.
— Грамматика — 244.
— Диалектология — 54, 90, 119. 166,
168, 175, 224—228, 248 прим. 2, 295,
296, 339.
Архивы
— Арабский архив в Арагонии — 306.
33*

516
Предмстный указатель
Архивы
— Государственный исторический архив
Ленинградской области — 275 прим. 5,
276 прим. 4.
— Королевский архив в Барселоне — 306.
— Музыкальный архив X. Риберы — 321.
— см. также Академия наук СССР;
Академия наук СССР, Институт
литературы; Общество географическое;
Университет Петербургский.
Ассирийский язык — 46.
Ассириология—105, 418, 439.
Ассоциация арабистов — см. Академия
наук СССР, Институт востоковедения.
Ассоциация востоковедения—144, 146.
Астраханское главное народное училище (с
1806 г. —гимназия) —34, 39, 40, 115.
Афганский язык — 54.
Африканистика — 439.
Библеистика — 330,.
Библиотеки
— Адлера —330, 341, 342.
— Ал-Акбабй —281.
— Воронцова — 258 прим. 3.
— Иоанна Грозного — 29.
— Ленинградская Публичная — 72, 87,
88, 98, 104, 123, 134, 136, 269, 406.
417, 423, 425, 446.
— Рукописный отдел — 423,
— Московская им. В. И. Ленина — 269
прим. 5.
— Мюнхенская — 252.
— Одесская научная им. А. М.
Горького—161, 258.
— Симона Тодорского — 51.
— в Танте (Египет) — 239.
— Хедивская (Каир) — 104.
— Biblioteca de la Junta (Испания) —
306.
Буддизм — 363, 365.
Венгерский язык — 212, 386.
Войны
— Завоевание арабами Сирии и
Палестины— 102, 198, 202, 203.
— Завоевание арабами Среднэй Азии —
162.
— Завоевание арабами Испании — 50.
— Крестовые походы — 54,102,154, 203.
— Борьба русских с татаро-монголами —
25, 127, 267.
— Персидский поход Петра I — 32, 33.
— Русско-турецкие войны XVII—
XVIII вв. —30, 40, 43.
— Войны Наполеона — 54, 57, 136, 225,
241, 255.
— Войны Мухаммеда 'Али с
ваххабитами — 252.
— Войны Шамиля—136, 137.
— Крымская война — 82, 87, 89, 264.
— Первая мировая война— 104, 133,
' 168, 330. 335, 350, 395, 397, 434,
450, 451,
-— Отечественная война 1941 — 1945 гг.—
9, 118, 167-171, 175, 183, 185—
187, 432. 451.
Восстания
— Бабека — 162.
— ваххабитов — 252.
— Маздака— 119.
— Махди —345.
Востоковедение Русское — 9, 40, 86—91.
100, 101, 104—106, 122, 132, 175, 221,
228, 278, 336, 367—371, 418—421.
— Деятельность Бартольда В. В.— 101.
348—360, 428—434.
— Березина И. Н. — 90—91, 215-
228, 329.
— ИЛЬМИНСКОГО И. И.— 125—127.
— Ковалевского О. М.— 122.
— Коковцова П. К.—102, 416—427.
— Корша Ф. Е.— 117, 118.
— Марра Н. Я.—101.
— Минаева И. П. —401—415.
— Ольденбурга Е. CD.— 101, 102.
361—371.
— Рифтина А. П. —435—439.
— Розенберга Ф. А. —372—384.
— Туманского А. Г.— 135.
— Ханыксва Ы. В.— 135, 13о
Всстоковедение зарубежное — 329, 363,
364, 369, 386, 418.
— Деятельность Гсфмана Г. — 337—
347.
Газеты
— «Газета Варшавская» — 85.
— «Египетские известия» — 246.
— «За социалистическую науку» — 375
прим. 2.
— «Ниже: ородские губернские
ведомости» —*■ 84.
— Первая арабская газета в Египте —
241, 279.
— «Сакктпетербургскис Академические
известия» — 260 прим. 7.
— «Санктпетербургские Ведомости» —
82, 86, 260—263, 268 прим. 5.
274.
— «Ат-Талмйз» — 139.
— «Туркестанские Ведомости»— 132—
134, 142, 351.
— «Augsburger Zeitung» — 251.
Галлегский язык — 314.
Гебраистика — 418—419.
Гимназии
— Вятская— 122.
— Казанская первая — 43, 93, 115, 121,
123, 125, 218.
— Ларинская — 277.
— Могилевская женская — 259.
— Московская университетская — 39, 57.
— Новочеркасская
— Отделение восточных языков—137.
— Пензенская—115.
— Симбирская—115, 122.
Главный педагогический институт в СПб.
(с 1819 г. — Университет) — 70. 78.
264.
Голландский язык — 386.
Греческий язык — 47, 68, 212.
Госпиталь ал-Каср ал-'айнй — 250, 252.

Предметный указатель
517
Дворец Царскосельский
— Азиатская комната — 236.
— Турецкая комната — 268, 287.
Еврейский язык — 37. 39, 46, 48, 49, 53,
57, 68, 69, 99, 125.
Живопись восточная — 381.
Журналы
— «Аглая» — 44.
— «Азиатский вестник» — 85, 86, 91,
147.
— «Азиатский журнал» — 91.
— «Азиатское обозрение» — 91.
— «Библиотека ученая. экономическая,
нравоучительная» — 42, 44.
— «Библиотека для чтения» — 76, 80,
90.
— «Вестник Академии наук СССР > —
418, прим. 1.
— «Вестник Европы» — 59, 63, 147.
— «Вестник Ленинградского
Университета»— 418 прим. 1.
— «Византийский временник» — 142.
— «Восток»—147, 148.
— «Восточный сборник»— 148.
— «Геттингенские ученые известия» —
41, 70.
— «Доклады Академии наук СССР»
(серия В)— 146.
— «Древности восточные»— 114, 120,
142, 146.
— «Живая старина» — 401, 402. 410.
— «Журнал Министерства народного
просвещения»— 142.
— «Журнал собрания Факультета
восточных языков» — 275.
— «Заволжский муравей»—123.
— «Записки Восточного отделения» —
80, 101, 130, 131, 142, 145, 197, 335
прим. 1, 393, 412.
— «Записки Института
востоковедения» — 146.
— «Записки Коллегии востоковедов при
Азиатском музее Академии наук
СССР»—144.
— «Записки Московского Института
востоковедения»—172, 173, 179.
— «Аз-Захра» — 230, 281—284, 286.
— «Зеркало света» — 44 .
— «Известия Академии наук СССР» —
142, 395.
— «Известия Географического
общества» — 177, 184.
— «Кавказский сборник»—137.
— «Лекарство от скуки» — 44.
— «Литературные мечтания»— 110.
— «Мемуары Академии наук»—107.
— «Мир Ислама»—142, 350, 351.
— «Миссионерский противомусульман-
ский сборник» 130, 131, 142.
— «Москвитянин» 90.
— «Московский Наблюдатель» — 111.
— «Московский телеграф»— 147.
— «Ал-Муктатаф» — 245 прим. 5.
— «Научное наследство»— 184.
Журналы
— «Новое время» — 349 прим. 2.
— «Новые ежемесячные сочинения» — 42.
— «Новый Восток»—157.
— «Обозрение преподавания пэ
Факультету восточных языков» — 207 прим. 1.
— «Отечественные записки» — 84, 90.
— «Поденыыина» — 49.
— «Покоящийся трудолюбец» — 42.
— «Полезное увеселение» — 50.
— «Полярная Звезда» — 59.
— «Приятное и полезное
препровождение времени» — 44.
— «Противомусульманский сборник» —
см. «Миссионерский
противомусульманский сборник».
— «Протоколы восточной комиссии» —
120.
— «Растущий виноград» — 49.
■— «Революционный Восток»—146. 157.
— «Русский архив» — 218 прим. 3.
— «Русский вестник» — 86, 90.
— «Русский инвалид» — 79.
— «Русское слово» — 91.
— «Сборрик для описания местностей и
племен Кавказа»—137.
— «Сборник Египтологического кружка
при ЛГУ» — 436 прим. 3, 437 прим. 2
и 3.
— «Сборник сведений о кавказских
горцах» — 137.
— «Северная пчела» — 272 прим. 8.
— «Северный архив»—147.
— «Сибирский Вестник» — 85.
— «Советское востоковедение» — 170,
172, 178.
— «Современник» — 84, 90.
— «Сообщения Палестинского
общества» — 142.
— «Схидний свит»— 157.
— «Сын отечества» — 42, 78.
— «Телескоп» — 81.
— «Труды Института востоковедения» —
146.
— «Труды Института истории
естествознания» — 184.
— «Труды Отдела нумизматики
Государственного Эрмитажа»—180.
— «Труды по востоковедению
Лазаревского института» — 146.
— «Христианский Восток»—142, 351
прим. 1.
— «Чтение для вкуса, разума и
чувствования»— 44, 45.
— «Эпиграфика Востока»—180.
— «The American Historical Review» —
301 прим. 4.
— «Bulletin historico-philologique» — 297.
— «Cultura Espanola» — 313.
— «La Derecha» — 310 прим. 2.
— «Journal Asiatique» — 297, 370.
— «Journal de St.-Pétersbourg» — 262.
— «Mélanges Asiatiques» — 297.
— «Mines d'Orient» — 63.
— Review de Littérature comparée» —
302 прим. 3.

518
Предметный указатель
Журналы
— «Revista de Aragon» — 308, 313.
— «Revue de l'Académie arabe de
Damas» — 230.
— «Revue des études islamiques» — 351
прим. 6.
— «Revue de l'histoire des religions» —
390 прим. 2.
Заимствования арабские в русском языке —
14, 15, 28, 112, 152.
Издательства
— Академии наук СССР — см. Академия
наук СССР, Издательство.
— «Всемирная литература»—155, 378.
— «Интернациональная литература» —
186.
— «Словарно-энциклопедическое» — 174.
— «Советская энциклопедия»—186.
— «Художественной литературы»—148.
— «Academia» — 377, 378.
— «Accademia dei Lincei» — 342.
— «Bataviaansch Genootschap» — 394.
— «E. Brill» —394, 442.
— «H. Lafaire»—300 прим. 1.
Индианистика — 365.
Институты
— Киргизский, истории, языка и
литературы — 430.
— Киргизский научно-исследовательский
краеведения
— Архив — 430.
— Ленинградский антропологии, архео-
лотии и этнографии — 373.
— Ленинградский восточный — см.
Ленинградский Институт живых
восточных языков.
— Ленинградский восточных языков —
см. Ленинградский Институт живых
восточных языков.
— Ленинградский живых восточных
языков—143, 149, 150, 151, 155, 172,
260, 262, 294.
— Ленинградский истории философии и
лингвистики— 143.
— Ленинградский сравнительного
изучения литературы и языков Запада и
Востока им. А. Н. Веселовского — см.
Академия наук СССР.
— Ленинградский языка и мышления —
см. Академия наук СССР.
— Ленинградский языка и
письменности — см. Академия наук СССР.
— Московский востоковедения—172.
— Московский истории искусств — см.
Академия наук СССР.
— Московский истории материальной
культуры — см. Академия наук СССР.
— Московский Лазаревский восточных
языков—113, 115, 118—120, 142,
168, 403.
— Кафедра персидской словесности —
117.
— Московский литературы — см.
Академия наук СССР.
Институты
— Педагогический в СПб. — см.
Главный педагогический институт в СПб.
— Ташкентский восточных языков —
165.
— Французский в Дамаске—155.
— Oostersch Institut —391.
Иранистика — 418.
Ислам-16, 18-23, 25, 33, 43, 44, 90,
101, 126, 129, 131, 143, 156, 157, 164,
200, 212, 213, 224, 303, 309, 319, 325,
349—352, 354, 357-359, 387-389,
392, 393.
— Бабиды —90, 135, 213, 351. 429,
430.
— Ваххабиты — 393.
— Захириты — 393.
— Зейдиты— 154.
— Исмаилиты— 119.
— Каррамиты — 310.
— Му'тазилиты— 130.
— Сунниты— 154.
— Шииты— 154.
Исламоведение — 89, 119, 148, 168, 331,
353, 358—360.
— Русское—130—133, 349, 350 прим.
2, 354, 356, 357.
— Зарубежное —211, 212, 300, 301,
329, 352, 386, 390-395.
Испанский язык — 318, 326.
Источники арабские для:
— истории Восточной Европы— 100,
179, 182.
— истории Ирана—169.
— истории Испании—102, 110, 305,
306.
— истории Кавказа— 130, 135, 149,
162—164, 170, 171, 182—184, 186,
187.
— истории музыки — 332.
— истории нового времени— 180.
— истории Палестины—102, 199, 203.
— истории России — 35, 37, 72, 88, 92.
97, 104, 106, 107, 114, 115, 124.
160, 162—164, 179—181, 186, 187.
— истории Средней Азии—134, 158.
162—164.
— истории Туркестана — 92.
— истории хазар — 98.
Источники западные для:
— истории Палестины— 199.
Казанская миссионерская школа исламове-
декия —84, 109.
Калмыцкий язык — 48.
Кастильский разговорный язык — 315.
Клинописное письмо—105.
Колледжи
— Collège Cantonale— 196.
— Collège de France — 362.
Комиссии
— Восточных языков, государственная
испытательная— 197.
— О проекте учено-торговой экспедиции
в Афганистан — 408.
— О старом русле Аму-Дарьи — 408.

Предметный указатель
579
Комиссии
— О учреждении народных училищ —
40, 48.
— По пересмотру программ и
инструкций для учебных заведений Общества
в Палестине и Сирии—196, 197.
Конгрессы
— Академий международный — 394.
— Географический международный — 409.
— Иранского искусства
международный — 163, 382.
— Ориенталистов в Петербурге (в
1876) —100, 105—107, 114.
— Ориенталистов в Лейдене (в 1883) —
391.
— Ориенталистов в Стокгольме (в
1889) —269, 279.
— Ориенталистов в Лейдене (в 1931) —
391.
Корановедение — 331.
Кунсткамера (в Ленинграде) — 33, 52<
Лавра (в Киеве) — 258.
Латинский язык — 31, 56, 105, 315.
— Вульгарная латынь — 314, 315.
— Классический — 314.
Лицеи
— Одесский Ришельевский — 92, 115.
— Царскосельский— 136.
Мальгашский язык — 68.
Мальтийский язык — 46, 450.
Мандейский язык — 332, 335 прим. 3.
Математика — см. Арабская математика.
Медицина — см. Арабская медицина.
Медресе
— ал-Азхар (в Каире) — 120, 230, 234
прим. 5, 240—247, 261—262, 268—
277, 279, 280, 283—286, 288.
— Низамийя (в Багдаде) — 309.
— в Нишапуре — 310.
Мечети
— Ал-Азхар (в Каире)—261.
— Ал-Бадавй (в Танте)—237, 244.
— в Стамбуле — 289.
Министерства
— Иностранных дел — 254 прим. 7.
— Азиатский департамент — 56, 71,
257, 265.
— Учебное отделение восточных
языков — 67, 71, 75, 79, 80, 82, 87, 131.
221, 253-256, 264, 265, 268, 269,
270 прим. 2, 273, 274, 276, 289, 294.
— Библиотека — 232, 265, 274.
— Народного просвещения—136, 373.
Монголоведение — 216.
Монгольский язык — 68.
Монеты
— Джучидские — 36.
— Куфические — 36, 51, 55, 66, 163.
— Самаритянско-еврейские — 49.
Музеи
— Британский — 380, 446.
— Ленинградский географический — 412.
— Ленинградский этнографический — 406.
Музеи
— Московский изящных искусств —
436—438.
— Московский исторический— 182.
— см. также Эрмитаж, Кунсткамера.
Музыка
— греческая — 322, 323.
— Арабской Испании — 323, 327.
— средневековая европейская — 320, 321,
323, 326.
— связь арабской музыки со
средневековой европейской — 304, 313.
— см. также арабская музыка.
Мусульманское право (фикх)— 124, 131,
UZ, Z44, 392, 393.
Надписи
— Набатейские — 346 прим. 3.
— Нйрабские — 345, 422.
— Пальмирские — 422.
Немецкий язык — 99, 223, 295.
Ново-сирийский язык — 450.
Нумизматика—106, 107, 121, 134, 157,
180, 269.
Обсерватории
— Пулковская — 259.
— Самаркандская Улугбека — 36, 184.
Общества
— культуры (в Валенсии) — 302, 306.
— любителей русской словесности — 60.
— Московское археологическое.
— Восточная комиссия—113, 114,
118, 142.
— Московское любителей
естествознания— 410.
— научное геттингенское — 340.
— Православное Палестинское— 196—
199, 203, 417, 426, 448.
— Архив — 200 прим. 1.
— Собеседования по научным
вопросам, касающимся Палестины, Сирии
и сопредельных с ними стран—197.
— Русское Археологическое — 40, 73,
197, 205, 260, 417, 425.
— Восточное отделение—100, 142,
144, 195, 215 прим. 1, 375, 376,
410, 412, 426, 442, 443.
— Совет —413, 425.
— Русское Географическое — 401, 402,
406—413.
— Архив — 402 прим. 5, 411.
— Отделение истории географических
знаний — 401 прим. 1.
— Отделение этнографии — 401, 407—
410, 412.
— Совет —407—411.
— Славянское — 412.
— Deutsche Morgenländische
Gesellschaft—406, 443.
— Société Asiatique — 363.
Палеография магрибинская — 307.
Паломничества
— в Мекку —43, 133, 239, 387, 388.
— в Палестину—14, 15, 22.

520
Предметный указатель
Пальмирский таможенный тариф (137 г.
н. э.) —417, 422 и 426.
Папирусы арабские—158, 180.
Переводы
— Корана —33, 34, 37, 41, 43, 70, 92,
96, 128, 185, 444.
— «1001 ночи» —41, 42, 79, 250, 279.
— с армянского на русский — 32, 119.
— с английского на русский — 84, 133,
423.
— с арабского на английский—155,
250, 279.
— белорусский — 32, 89.
— еврейский — 28.
— испанский — 318.
— латинский — 27, 70, 122, 154.
— немецкий—181, 231, 269, 273.
— персидский— 133.
— польский — 89.
— русский — 32, 41—43, 60, 61, 78,
79, 81, 92, 114, 116, 117, 128, 135,
137, 147, 148, 157, 168, 173, 181,
198, 203, 204, 249, 293, 388, 395,444.
— украинский — 119.
— французский — 42, 78, 249.
— шведский — 233, 271 прим. 2.
— с голландского на английский — 388,
389. '
— русский — 388.
— с греческого на русский и
церковнославянский— 18, 22, 23, 25.
— с еврейского на русский — 28, 57.
— с индийского на арабский — 27.
— с испанского на английский — 302
прим. 3, 326.
— немецкий — 326.
— французский — 302 прим. 3.
— с итальянского на русский— 110.
— с латинского на греческий — 23.
— польский — 22, 27.
— русский и церковно-славянский —
23, 24, 36, 61, 218. в
— с немецкого на английский — 213.
— русский —44, 58, 111, 119, 213.
— французский — 212.
— шведский — 213.
— с персидского на русский — 59, 62,
79, 116, 122, 133, 177.
— французский — 377.
— с польского на русский и
церковнославянский — 22—24, 27.
— с провансальского на русский — 90.
— с русского на арабский — 95, 115,
155, 197, 258, 267, 290, 291.
— немецкий—161, 350, 358 прим. 5.
— татарский — 355 прим. 1.
— с сирийского на английский — 342.
— арабский — 26.
— французский — 342.
— церковно-славянский — 26.
— с татарского на русский — 32.
— с турецкого на русский — 432.
— с французского на немецкий — 58.
— русский и церковно-славянский —
26, 40, 43, 44, 78.
— с чагатайского на русский — 36.
Персидский язык — 30, 32, 69, 99.
— Диалекты персидского языка — 222.
Политехническая школа в Египте — 242.
Польская литература — 63.
Польский язык — 54.
Португальский язык — 314.
Пословицы
— арабские — 293, 296.
— месопотамские — 227.
Поэзия
— греко-римская (классическая) — 316,
317.
— древне-сирийская — 346.
— мусульманской Испании — 50, 314—
318.
— андалусская лирика — 317.
— галлего-португальская лирика —
316.
— провансальская лирика — 313, 315,
317.
— ром-анская лирика — 317, 318.
Преподавание
— арабского языка
— в России —34, 39, 40, 50, 51, 55,
58, 60, 62, 70, 71, 94, 95, 115,
122—128, 172.
— на Западе — 29.
— на Кавказе— 137
— восточных языков
— в России —34, 36—40, 43, 52—55,
57, 58, 60, 64, 70, 75, 108, 112,
113, 125—128, 255, 265.
— на Востоке — 31.
— на Западе — 31, 32, 39.
Провансальский язык — 90.
Революции
— Великая Октябрьская
социалистическая— 10, 31, 87, 101, 115, 140. 144,
150, 187, 335, 369, 370.
— Первая турецкая — 390.
Романский язык —313—315, 318, 319.
Рукописи
— Гиргаса В. Ф. — 228.
— Готвальда И. Ф.— 124.
— ал-Джабартй — 274.
— Дивана хузайлитских поэтов — 445.
— Евангелий — 204.
— Ибн Кузмана— 103.
— Ибн Малика — 272, 273.
— Ибн ал-Факиха — 163—181.
— Истории ад-Дйнавари — 97, 334, 335.
— «Калйлы и Димны» — 26.
— Коковцова П. К. — 423.
— Корана —37, 51, 104, 134.
— Минаева И. П.— 411!
— «Повести Акира Премудрого» — 26.
— Посланий Апостола Павла— 106, 107.
— Путешествия Макария Антйохий-
ского— 120, 139.
— Тантёвй — 82, 107, 232, 236, 242,
278, 279, 281—283, 285—287, 291—
293.
— «Худуд ал-'алам» — 444.
Русское посольство во Флоренцию (1658—
1659) -16.

Предметный указатель
521
Русское посольство в Бухару (1780—
1781) —47.
Русский язык —49, 295, 335, 394.
Сабейский язык—156.
Санскритский язык — 69, 111.
Связи политические, экономические и
культурные
— Арабско-иранские— 169.
— Арабско-русские—138, 139, 165,
175.
— Армянско-русские— 15.
— Византийско-арабские—18, 102.
— Русско-греко-византийские—15, 54.
Семитология
— в России — 418—420, 426, 427.
— на Западе — 418—420.
Семинарии
— Греческая (на о. Халки) — 113.
— Казанская учительская—126, 127.
— Назаретская учительская—170, 196.
— Псковская духовная — 51.
— Саратовская—127.
Синология — 365.
Сирийский язык — 46, 69, 332.
Собрания монет
— в Академии наук СССР — 36, 51.
— в Дерптском университете—107.
— в Кунсткамере — 33, 51, 71.
— в Петербургском университете — 66.
— Мухина И. — 253, 254.
Собрания рукописей
— в Академии наук СССР— 160, 161.
— в Академии наук Узбекской ССР —
167.
— в Азиатском музее — 71, 106, 169,
232, 255, 273, 373 прим. 2, 374, 441.
— в Баку — 161.
— в Бахчисарае—161.
— в Болонье—100, 393.
— в Бреславльском университете—123.
— в Британском музее — 342, 343, 380.
446.
— в Евпатории— 161.
— в Казани—123, 167, 178.
— в Киеве — 55.
— в Кунсткамере — 33.
— в Лейденской библиотеке — 32.
— в Ленинградской Публичной
библиотеке—106, 108, 123, 124, 136. 154,
406, 422, 423.
— в Московском университете— 112.
— в Мюнхенской библиотеке — 252.
— в Одесской библиотеке—161.
— в Оксфорде — 39.
— в Петербургском университете — 56,
171, 232.
— в Ташкенте— 103, 161, 178.
— в Тбилиси— 161.
— в Харькове — 55.
— в Учебном отделении — 71, 80, 103,
335 прим. 1.
— в Ялте — 161.
— Крачковского И. Ю.— 170.
— Прунера Ф. — 252.
Собрание рукописей
— Тантавй — 232, 249 прим. 8, 277,
278. "
Согдийский язык — 379.
Татарский язык — 35, 37, 38, 48, 69, 294,
295.
Таблички южно-арабские, бронзовые —
156.
Таблички вавилонские — 436, 437.
Типографии
— Академии наук СССР — 78.
— Булакская (в Каире) — 242, 243
прим. 5.
— Брилля (в Лейдене) — 394.
— «Верхняя» в Москве — 26.
— Наполеоновская (в Каире)—225.
— Университетская в Казани—123,
124.
— Университетская в Москве — 61. 110.
Турецкий манифест Петра I 1772 г. — 33.
Турецкий язык — 30, 32. 48, 68, 69, 96,
294, 295.
Указ Петра I (1724 г.) —11.
Указ Екатерины II (1782 г.) — 40, 48.
Университеты
— Бакинский— 130.
— Берлинский — 412, 449.
— Бреславльский— 123—269.
— Будапештский — 211.
— Виленский — 62—64, 75, 122.
— Гейдельбергский — 251.
— Гельсингфорский — 62, 65, 221, 264
прим. 8, 270, 272, 273.
— Библиотека — 233, 272 прим. 5,
288.
— Геттингенский — 340.
— Библиотека — 40, 41.
— Дерптский — 62, 64, 65, 107.
— Иенский — 34.
— Казанский —55, 56, 61, 69, 73, 93.
115, 121—126, 130, 205, 220. 222,
254.
— Библиотека—123, 178, 264, 288.
— Музей древностей — 254 прим. 1.
— Факультет восточных языков —
123, 367.
— Кафедра восточных языков — 71,
122.
— Кафедра санскрита—111.
— Кафедра турецко-татарских
наречий—126, 127.
— Разряд восточных словесно-
стей — 122—125.
— Кембриджский — 211.
— Кафедра семитологии — 390.
— Кильский — 340, 342 прим. 2, 345,
347.
— Библиотека — 330.
— Кафедра восточных языков — 329
прим. 2, 337.
— Богословский факультет — 341.
— Лейденский — 387, 389, 390.
— Кафедра арабского языка — 390.

522
Предметный указатель
Университеты
— Кафедра малайского языка — 389,
390.
— Мадридский
— Кафедра арабско-испанской
литературы—303, 313.
— Кафедра истории культуры евреев
и мусульман — 303.
— Московский — 9, 40, 58, 60—62, 67,
79, 109—112, 158, 403.
— Библиотека — 112.
— Факультет богословский — 38, 39.
— Факультет исторический
— Кафедра истории средневекового
Востока — 172.
— Факультет
историко-филологический—118, 124.
— Кафедра арабистики—110.
— Кафедра восточных языков — 57,
109—111, 113.
— Кафедра тюркско-татарских
языков — 124.
— Кафедра угро-финских языков —
124.
— Факультет филологический— 172.
— Кафедра сравнительной
грамматики индоевропейских языков—124.
— Оксфордский — 339.
— Падуанский — 33.
— Петербургский (Ленинградский) —
9, 10, 62—64, 70, 72, 75—78, 82, 86,
91, 92,'94—97, 99, 136, 138, 140,
148, 155, 167, 170, 174, 175, 195,
205, 222, 228, 229, 234, 235, 264 —
267, 274, 276—278, 291, 292, 349
прим. 4, 374, 393, 397, 406, 425,
426, 435.
— Архив — 234.
— Библиотека — 231 прим. 4, 232,
274 прим. 6, 276 прим. 6, 277, 278,
282, 285, 291, 292, 298, 299,
441.
— Совет—10, 91, 266, 275 прим. 7,
443.
— Факультет восточных языков — 31,
71, 73, 82, 86—93, 95, 96, 98—
101, 103—105, 113—115, 124, 131,
133, 134, 138, 142, 172, 200, 215,
217, 221, 234, 266, 267, 275, 276,
291, 383, 404, 405, 406, 416, 417,
435, 440, 443, 445, 449.
— Кафедра арабского языка и
словесности (арабской филологии)—
10, 75, 77, 88, 93, 95, 229, 230,
234, 275 прим. 6, 276, 448
прим. 1.
^— Кафедра африканистики — 448
прим. 1.
— Кафедра, истории Востока — 92,
99, 134.
— Кафедра истории Восточной
Азии — 405.
— Кафедра персидской
словесности — 89.
— Кафедра санскритской
словесности — 406.
Университет Петербургский
(Ленинградский)
— Кафедра семитологии—143, 426,
448 прим. 1.
— Кафедра семито-хамитской
филологии — 438, 439, 451.
— Факультет
историко-филологический — 404, 416, 425.
— Восточное отделение — 76, 80,
88, 89, 96, 253.
— Кафедра сравнительной грамматики
индо-европейских языков — 406.
— Факультет исторический—172.
— Кафедра истории средневекового
Востока — 172.
— Факультет филологический—172.
— Кафедра семитской филологии —
426.
— Кафедра сравнительного
языкознания— 405, 413.
— Факультет философский — 266.
— Харьковский — 53—55, 108.
— Кафедра восточных языков — 54,
109.
— Кафедра древней литературы — 53.
— Ростокский— 121.
— Ташкентский— 167.
— Тбилисский—143, 166. 172.
— Лаборатория экспериментальной
фонетики — 176.
— Эдинбургский — 406.
— Юрьевский— 107.
Университетский устав 1804 года — 53, 63.
— устав 1835 года —76, 87, 110.
Учебная литература — см. Арабистическая
учебная литература.
Филология
— античная — 53, 62.
— восточная — 88.
Финский язык — 48.
Французский язык —99, 248, 294, 295.
Халдейский язык — 46, 68, 69, 419.
Халифат—167—170, 179, 206, 251, 267,
292, 349.
— Омейяды— 103, 157, 323.
— Аббасиды— 109, 170.
Христианская полемическая литература —
33.
Хроники арабские— 108.
Хронографы—11, 18, 33.
Церкви
— Андреевский собор (в Киеве) — 258.
— Софийский собор (в Киеве)—258.
Школа для солдатских детей в
Астрахани— (с 1764 г. народное училище,
с 1806 г. гимназия) — 34, 39, 40, 115.
Шумероведение — 419.
Эпос
— арабский — 318.
— персидский — 332, 334.
— европейский — 318, 319.
— андалусский — 318. 319.

Предметный указатель
523
Эпос европейский
— вестготский (германский) — 319.
— кастильский — 319.
— романский — 318, 319.
— французский — 319.
— Происхождение европейского эпоса —
304, 313, 317—320.
Эрмитаж государственный—144, 157, 179,
180, 417, 422, 425, 436, 438.
— Нумизматический отдел—167.
Эфиопский язык — 47, 67, 68, 419,
422.
Язык идо — 449.
Язык эхкили — 248 прим. 2.
Язык эсперанто — 449.
Языкознание
— в России — 45—49, 60, 68.
— в Европе — 45, 46.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
X. Д. Френ (1772—1851). Стр. 56—57.
П. С. Савельев (1814—1859). Стр. 72—73.
О. И. Сенковский (1800—1858). Стр. 80—81.
Б. А. Дорн (1805—1881). Стр. 88—89.
В. В. Григорьев (1816—1881). Стр. 92—93.
A. Е. Крымский (1871—1941). Стр. 120—121.
Н. А. Медников (1855—1918). Стр. 200—20h
И. Н. Березин (1818—1896). Стр. 216—217.
Шейх Тантави (1810—1861). Стр. 288—289.
Конец «Описания России» в Ленинградской рукописи-автографе Шейха Тантави.
Стр. 290.
Могила Шейха Тантави на Волковом кладбище в Ленинграде. Стр. 296—297.
Т. Нельдеке (1836—1930). Стр. 332—333.
B. В. Бартольд (1869—1930). Стр. 352-353.
C. Ф. Ольденбург (1863—1934). Стр. 368—369.
Хр. Снук Хюргронье (1857—1936). Стр. 392—393.
П. К. Коковцов (1861—1942). Стр. 416—417.
В. Р. Розен (1849—1908). Стр. 440—441.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Очерки по истории русской арабистики (1950)
Предисловие 9
Предыстория русской арабистики 13
Киевская и Московская Русь 13
Восемнадцатый век 31
Арабистика в России , 53
Возникновение русской арабистики 53
Начало университетского преподавания в Харькове и Казани 53
Деятельность в Москве Болдырева и его учеников 57
«Западные окраины» (Вильна, Дерпт, Гельсингфорс) 62
Петербургская арабистика в первой половине XIX в 66
Арабский язык в общих сводах двух первых десятилетий XIX в. . . . 66
Проект Азиатской академии 69
Основание Азиатского музея и работа Френа 71
Сенковский и его ученики 75
Тантави и финские ученые 82
Арабистика в общей печати 83
Петербургская арабистика во второй половине XIX в.—в начале XX в. . . 87
Деятельность Дорна в Петербурге 87
Основание Факультета восточных языков 88
Кафедра арабского языка и словесности 93
I иргас и его роль в создании русской арабистики 96
Розен — основатель новой школы русского востоковедения 98
Ученики Розена, неарабисты и арабисты 101
Арабистика вне Петербурга до 1917 г 105
Ослабление связей Гельсингфорса и Дерпта с Петербургом 105
Арабистические работы в провинции 107
Арабистика в Московском университете после Болдырева 109
Лазаревский институт восточных языков и Восточная комиссия .... 113
Деятельность Крымского. Его издания и ученики 118
Казанские арабисты 221
Арабисты в Средней Азии 131
Арабисты на Кавказе 135
Арабская колония в России 138
Арабистика в СССР 240
1917-1937 годы . . . . * * .' НО
Состояние арабистики к 1917 г. Наличные пособия и издания .... 140
Новые формы и средства после 1917 г 143

526 Содержание
Переводческая работа. Рост учебной литературы 147
Научная работа 151
Участие в культурном строительстве СССР 160
1938—1948 годы 167
Утраты науки 167
Организация работы 171
Переводы. Учебная литература 173
Научная работа 175
Заключение 186
Приложение 188
Основная библиография по истории русской арабистики 188
Русские и зарубежные востоковеды. Статьи и некрологи
Памяти Н. А. Медникова (1921) 195
Памяти Игн. Гольдциэра (1923) 211
Мелочи для характеристики И. Н. Березина (1925) 215
Шейх Тантави, профессор С.-Петербургского университета (1810—1861). (1929) 229
Полвека испанской арабистики (1930) 300
Памяти Теодора Нельдеке (1931) 329
Георг Гофман (1845—1933). Некролог (1933) 337
B. В. Бартольд в истории исламоведения (1934) 348
C. Ф. Ольденбург как историк востоковедения (1935) 361
Ф. А. Розенберг (1 III 1867—5 VI 1934). Некролог (1936) 372
Памяти Хр. Снука Хюргронье, почетного члена Академии наук СССР (8 II 1857—
26 VI 1936). (1937) 386
Некрологическая заметка о Я. С. Виленчике и список его работ (1941) . . . . 397
Иван Павлович Минаев. Его жизнь и работа в Географическом обществе (1944) . 401
П. К. Коковцов в истории русского востоковедения (1861—1942). (1944) . . . 416
К переизданию трудов В. В. Бартольда (1944) 428
Памяти ученика [А. П. Рифтина] (1946) 435
Рукописное наследие В. Р. Розена и его разработка за 30 лет (1947) 440
Востоковедный путь Н. В. Юшманова (24 II 1896—2 IV 1946). (1947) ... 448
Приложения
Библиографическая справка 455
Список сокращений 462
Указатель имен 464
Указатель названий сочинений 487
Указатель географических и этнических названий 507
Предметный указатель 514
Список иллюстраций 524

Игнатий Юлианович Крачковский
ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ, том V
*
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР
*
Редактор издательства С. В. Солтанов
Технический редактор Э. Ю. Блейх
Корректоры Э. А. Кацман и Б. Р. Флакс
Сдано в набор 7 мая 1958 г. Подписано к печати
28 октября 1958 г. РИСО АН СССР № 25—8В.
Формат бумаги 70 ^ 1081/16. Бум. л. ^А"
Печ. л. 33 = 45,21 усл. печ. а. —|— 16 вкл.
Уч.-изд. л. 41,92-[-16 вкл. (0,67). Изд. № 395.
Тип. зак. № 644. М-03495. Тираж 2500.
Цена 27 р. 95 к.
Ленинградское отделение
Издательства Академии наук СССР
Ленинград, В-164, Менделеевская лин., д. 1
1-я тип. Издательства Академии наук СССР
Ленинград, В-34, 9 линия, л. 12

ИСПРАВЛЕНИЯ И ОПЕЧАТКИ

Страница
16
20
55
133
154
179
188
221
224
231
237
239
246
251
252
269
276
308
331
335
350
399
400
400
408 1
409
414 '
415
466
471
472
475
Строка
20 сверху
21 „
4 снизу
12 сверху
6 снизу
7 „
18-17 „
9 „
2 „
16 „
1 сверху
21 снизу
5 „
и *
15 сверху
9 снизу
16 „
5 „
21 „
21 сверху
3 снизу
17 „
19 „
19 „
9 сверсу
5 „
1 снизу
4„ »
левый столбец,
2 снизу
правый столбец,
4 снизу
левый столбец,
21 снизу
левый столбец,
15 снизу
Напечатано
В. Г. Лихачева
Талтаха
ат-Тугра'й
«ал-Хидайа»
Зийаде
Б. В. Луцкий,
Н. Ю. Юшманова.
Wallih
vayegeur
Та'рйх
ГЛАВА
ilstJl
Та'рйх
Та'рйх
встречающийся
I М. Е. Gottwaldt,
aç-ахафат
entre Musulmanes
Nöldeke's
П. В. Коковцова.
к рец.:
Г*
mazma £ al-lu^a al-£
arabîja
Al-zu'
A. A. Куна.
Г. H. Трусмана
С. Ф. Ольденбург.
С. Ф. Ольденбург.
1812 г.)
Зийад ибн Йахйа
лан
276 прим. 1.
1
Должно быть
В. Б. Лихачева
Талхата
ат-Тугра'й
«ал-Хидайа»
Зийад ы
В. Б. Луцкий,
Н. В. Юшманова.
Wallin
voyageur
Та'рйх
ГЛАВА Г
Та'рйх
Та'рйх
встречавшийся
J. M. Е. Gottwaldt,
ас- ахафат
entre los Musulmanes
Nöldeke's.
П. К. Коковцова.
в рец.:
J?
mazma£ al-lu^a al-
^arabïja
Al-zuz'
А. Л. Куна.
Г. Г. Трусмана
В. И. Ламанский.
В. И. Ламанский.
1892 г.)
Зийада ибн Йахйа
Ибн Фадлан
275 прим. 7.


Страница
478
478
479
483
488
495
496
497
497
498
499
500
500
505
505
509
516
516
Строка
левый столбец,
6 сверху
левый столбец,
30 снизу
левый столбец,
14 снизу
правый столбец,
27 снизу
левый столбец,
13 снизу
правый столбец,
26 снизу
левый столбец,
4 сверху
левый столбец,
36 сверху
левый столбец,
22 снизу
левый столбец,
17 снизу
правый столбец,
5 снизу
левый столбец,
21 сверху
левый столбец,
26 снизу
левый столбец,
а 1 снизу
правый столбец,
23 сверху
правый столбец,
7 снизу
правый столбец,
23 снизу
правый столбец,
1 снизу
Напечатано
Насиф
276 прим. 1.
(N. Perron),
Plater),
Маджму'а»
ал-азкийа
С. Ф. Ольденбурга —
ал-азкййа
«Русалат ал-мала ика».
И. Веселовского
ал-азкййа
на
«Хал
Э. Дж. Гибба
«Tych»
квартал Каира — 375.
«Ат-Талмйз»
ал-Каср
Должно быть
Насиф
275 прим. 7.
(N. Регоп),
Vater),
Маджму'а»
ал-азкийа
В. И. Ламанского — 401, 402,
ал-азкийа
«Рисалат ал-мала'ика».
Н. И. Веселовского
ал-азкийа
вес
«Хал
X. А. Р. Гибба
«Tu ch»
см. Госпиталь Kaçp ал-айнй
«Ат-Талмйз»
Каср
И. Ю. Крачковский, т. V