Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. В 6 т. Т.3 - 1956
Предисловие
Общие очерки
Литературные характеристики
Русско-арабские литературные связи
Библиографические статьи и обзоры
Приложения
Библиографическая справка
Список сокращений
Указатель имен
Указатель географических и этнических названий
Указатель названий сочинении
Предметный указатель
СОДЕРЖАНИЕ
Обложка
Текст
                    АКАДЕМИЯ НАУК СССР
АКАДЕМИК
ИГНАТИЙ ЮЛИАНОВИЧ
<ы>
ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ
И ЗДАТЕЛЬСТВО
АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА • ЛЕНИН ГРАД
19 5 6


РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: Академик В. А. Гордлевский (председатель), член-корреспондент АН СССР А В, Церетели, член-корреспондент АН СССР Е, Э. Бертелъс% доктор исторических наук профессор В, А, Крачковскаяі доктор исторических наук профессор Б, Н. Заходері кандидат филологических наук В, И. Беляев♦ кандидат исторических наук X, И, Кильберг Редакторы III тома: Е. Э. БЕРТЕЛЬС, X. И. КИЛЬБЕРГ
ПРЕДИСЛОВИЕ В настоящий том вошли работы акад. И. Ю. Крачковского, связанные с историей арабской литературы XIX—XX вв. „Как показывает наша современность, — писал незадолго до смерти И. Ю. Крачковский,— интерес общества к этим вопросам особенно повысился за последнее время; быть может, объединение в первую очередь работ на эту тему [о новоарабской литературе] представит не только один научный интерес".1 Благодаря трудам акад. И. Ю. Крачковского советская арабистика занимает ведущую роль в изучении актуальных проблем современной литературы народов арабского Востока. Научное наследие И. Ю. Крачковского в этой области является отправным пунктом д\я дальнейшей разработки этих проблем уже с последовательных марксистско-ленинских позиций. Известно, что русская и западноевропейская ориенталистика до И. Ю. Крачковского считала достойным объектом изучения лишь арабскую литературу средневековья. Русский ученый первый занялся систематическим изучением начавшей развиваться со второй половины XIX в. новоарабской литературы, правильно оценив ее самостоятельное значение. Так как собственной литературной критики в арабских странах в то время еще не было, то благожелательный критический разбор новых литературных веяний И. Ю. Крачковского имел важное значение. Это было его большой заслугой. В течение XIX в. на арабском Востоке шел процесс, именуемый арабами возрождением. Здесь стало развиваться общественное движение, направленное к национальному самоопределению, и на- этой основе стала развиваться национальная культура. Этот процесс был обусловлен начавшимся распадом феодальных отношений в этих странах и наметившимся в некоторых из них вызреванием элементов капитализма. В ведущих странах арабского Востока — Египте и Сирии — этот процесс разложения феодального общества, возникший до захвата их империалистическими державами, привел к развитию антифеодальных освободительных движений, направленных к созданию арабского национального государства. 1 Предисловие к сборнику „Современная арабская литература"; не опубликовано, хранится в архиве И. Ю. Крачковского.
4 Предисловие В Египте развернувшаяся с середины XIX в. борьба против захватнических планов европейского капитала положила начало и культурному оживлению. Оно выразилось в стремлении развить литературу, проложить дорогу публицистике и утвердить такую систему просвещения, которая обеспечила бы создание своей буржуазно-национальной интеллигенции. Нарождавшиеся здесь новые общественные отношения вызвали стремление приспособить к ним ислам и средневековые традиции и сочетать их с европейскими научными воззрениями того времени. В Сирии же идеологи нарождавшейся буржуазии долго не выступали против проникавшего в эти страны европейского капитала и вначале стояли за „европеизацию" страны, борьба здесь направлялась в первую очередь против мертвящего гнета турецкого феодализма. Они ратовали за преодоление феодальной раздробленности Сирии, за ее объединение, боролись против религиозного фанатизма, розни, против предрассудков и бесправного положения женщины. Буржуазные просветители этого времени особенно много внимания уделяли развитию языка и литературы. Насаждение просвещения и европейской образованности рассматривалось ими как единственно возможный путь борьбы против оков феодальных отношений. Но уже к концу XIX в. в Сирии и Ливане арабское общественное движение постепенно приобретает все более широкий характер. Просветительские тенденции сменяются ростками национального движения, носившего здесь в основном буржуазно-помещичий характер. Немалую роль в пробуждении национального самосознания сыграл не только экономический гнет, но и политика удушения языка и культуры арабов, проводившаяся в Сирии и Ливане султаном сАбд ал-Хамйдом, а после него и младотурками. Усилившийся в дальнейшем процесс подчинения арабских стран европейским державам, рост экономической зависимости от них вызывают в Сирии и Ливане развитие национально-освободительного движения, направленного не только к освобождению от турецкого гнета, но и против империалистической кабалы. Период пробуждения Азии вызвал к жизни ряд арабских буржуазно-национальных организаций. Решающее влияние на борьбу арабов за свою независимость оказала Великая Октябрьская социалистическая революция: как и в других странах Востока, она вызвала огромный размах этой борьбы и положила начало принципиально новому этапу в национально-освободительном движении. Развитие в процессе национально-освободительной борьбы национальных идеологий нашло свое выражение в подъеме на протяжении XIX—XX в. арабской литературы и широко разветвленной прессы. На изучение идеологии арабского национального движения впервые серьезное внимание обратил акад. И. Ю. Крачковский. Он систематически исследовал творчество арабских литературных деятелей, в той или иной мере связанных с национальным движением. Начав с исследования деятельности просветителей, акад. Крачковский особое внимание
Предисловие 5 уделил периоду, последовавшему за первой мировой войной, явившемуся знаменательным этапом в развитии новоарабской литературы. В центре его внимания стояло творчество широко известных писателей с большими литературными заслугами (Амин ар-Рейханй, Михаил Ну'айме, братья Теймуры, Täxä Хусейн, Тауфйк ал-Хакйм и др.). Несмотря на колебания и заблуждения, уводящие этих писателей в сторону от борьбы, несмотря на характерный для них разрыв между их политическими воззрениями и правдивым художественным изображением жизни своего общества, отдельные их произведения в той или иной мере служили делу национального освобождения, борьбе нового с отживающим, борьбе с феодальной идеологией. Характеризуя их творчество, И. Ю. Крачковский особенно отмечал, что в отношении художественного мастерства их произведения знаменовали значительный шаг вперед. Он считал особенно важным то, что заметное развитие литературных форм в этот период сопровождалось процессом ломки сложившихся традиций и видоизменением норм литературного языка. Потребности развивающейся культуры вызвали преобразование арабского литературного языка в направлении наибольшей гибкости, конкретности и простоты, стали создаваться ранее не известные понятия, новые выражения. Литературный язык стал развиваться в сторону сближения с разговорным языком, и тем самым утвердилась тенденция к обновлению и обогащению литературного языка. При всем том задача создания большой идейной, подлинно прогрессивной литературы все еще ждала своего решения. Новый этап наметился в период второй мировой войны, когда все уверенней о себе стали заявлять писатели, борющиеся за новый мир, чьи произведения пишутся на злободневные темы, отражают чаяния широких народных масс, содержат призыв высоко поднять знамя национальной независимости и национального суверенитета. Многие представители интеллигенции, пережив под влиянием растущего освободительного движения идейную эволюцию, руководимые чувством правды, перешли в лагерь демократии. Толчок этому дала борьба с фашизмом накануне и в период второй мировой войны. Когда наступил этот новый этап в развитии новоарабской литературы, советский арабист, ощущая требования, предъявляемые историческим ходом событий, во-время обратил внимание на рост влияния в арабских странах подлинно прогрессивной литературы. В публикуемой впервые (с некоторыми сокращениями) статье „Бейрутский журнал «ат-Тарйк» в 1942 г." И. Ю. Крачковский в свое время отметил, что „последние годы ознаменовались в арабских странах особым усилением антифашистской периодической прессы не только в Египте, но также в Сирии и Ираке".1 Не случайно он с таким большим интересом отнесся к этому широко популярному на арабском Вос- 1 Бейрутский журнал „ат-Тарйк" в 1942 г. См. настоящий том, стр. 352.
6 Предисловие токе прогрессивному журналу. Во время войны этот журнал последовательно разоблачал агрессивную политику германского и итальянского фашизма, систематически освещал героическую борьбу советского народа против фашистских захватчиков, а по окончании войны явился проводником идей борьбы за мир, за демократию и национальную независимость на арабском Востоке. Журнал энергично борется против посягательств на арабские страны, против политики милитаризации, против фашизации государственного строя арабских стран. Журнал сумел повести за собой прогрессивную интеллигенцию, представители которой являются основными деятелями журнала и его многочисленными корреспондентами. С самого начала своего существования журнал повел борьбу за подлинно идейную литературу. Имя одного из организаторов журнала — сОмара Фахурй, ливанского писателя и выдающегося общественного деятеля, умершего в 1946 г., явилось как бы знаменем борьбы журнала за прогрессивную литературу. Сила журнала в том, что он последовательно отстаивает интересы народа. Голос „ат-Тарйка" явственно звучит во всех странах арабского Востока, его материалы сплошь да рядом перепечатываются газетами и журналами и находят широкий отклик в местных прогрессивных кругах. Журнал недавно (в 1950 г.) удостоен золотой медали Мира. Из анализа идеологических истоков этого журнала, данного И. Ю. Крачковским в 1943 г. в упомянутой статье, рельефно выступает картина, свидетельствующая о глубокой органичности широких политически прогрессивных литературных движений в общественной жизни передовых стран арабского Востока. „Доступный теперь материал,— отмечал в 1943 г. И. Ю., — с полной отчетливостью показывает, что журнал нельзя считать эфемерным явлением, вызванным исключительно войной: он отражает определенное широкое движение, нараставшее постепенно на прочной базе, которая создавалась в течение всего последнего десятилетия".1 Отношение журнала к теоретическим вопросам литературы ясно выступает в одном из заключительных выводов цитируемой статьи Крачковского: „Подчиняя всю свою направленность запросам грозного настоящего, редакторы правильно учитывают, что под этим углом зрения должны быть пересмотрены все основные установки жизни и литературы, что в подходе к ним на первом месте должен стать социальный момент, углубленное знакомство с теорией и практикой социализма. Если на такие темы иногда направлялось внимание арабской журналистики и раньше, особенно в Египте, то это бывало случайно и спорадически. Впервые в центре своей деятельности их поставили предшественники журнала «ат-Тарйк», тоже сирийские органы «ад-Духур» и «ат-Талйса». Это движение имеет, не- Бейрутский журнал „ат-Тарик" в 1942 г. См. настоящий том, стр. 352.
Предисловие 7 сомненно, глубокие корни: есть все основания думать, что мы присутствуем при зарождении нового периода в развитии современной арабской литературы.. .".1 Истекшие тринадцать лет со времени, когда советский арабист отметил это новое и исключительно важное явление в общественной жизни народов арабских стран, полностью подтверждают высказанное в заключении этой статьи пожелание: „Хочется думать, что эта работа будет длительной и внесет много полезного в литературу и общественную жизнь не одной Сирии, но и других арабских стран".2 Теперь уже очевидно, что молодая, передовая арабская литература- всеми своими корнями уходящая в национальную почву, становится все более влиятельной: она завоевывает прочные позиции, растет, преодолевая неизбежную на первых порах незрелость. Эта новая литература живет, она дает произведения, отвечающие требованиям освободительной борьбы, борется за художественное совершенство, являющееся непременным условием доходчивости и народности. Важнейшая особенность этой передовой литературы — постоянно ощущаемая связь с лучшими достижениями национальной культуры прошлого. На протяжении почти 45 лет новоарабская литература занимала большое место в научных интересах И. Ю. Крачковского. Исследования акад. И. Ю. Крачковского, включенные в настоящий том, в целом дают общее представление о ходе развития литературного процесса на протяжении упомянутого периода, знакомят с основными литературными явлениями, подводят к изучению отдельных жанров и содержат монографии о различных авторах. Основное внимание ученого направлено на изучение произведений художественной литературы — поэзии и прозы, с привлечением, конечно, и критической литературы. Вместе с тем в его исследованиях находят отражение различные стороны общественно-культурного развития, в той или иной степени связанные с литературой. Материал настоящего тома разбит на четыре раздела по тематическому признаку, внутри каждого раздела сохранен хронологический порядок. Первый раздел включает общие очерки, второй — литературные характеристики, третий посвящен русско-арабским литературным связям, четвертый содержит библиографические статьи и обзоры. В разделе „Общие очерки" центральное место занимают работы обобщающего характера: „Исторический роман в современной арабской литературе" (1911), „Новоарабская литература" (1935), „Арабская литература в XX веке" (1946), „Современные настроения арабской литературы в Египте" (1947). В целом они как бы подводят итог долголетним занятиям ученого в области изучения новоарабской литературы и 1 Там же, стр. 363. 2 Там же, стр. 364.
8 Предислоаие дают представление о развитии его общих взглядов на этот предмет на протяжении пройденного им пути. Живой интерес ученого ко всем сколько-нибудь значительным явлениям в современной ему общественно-литературной жизни арабских стран впервые особенно отчетливо выступил в 1911 г. в его известном исследовании „Исторический роман в современной арабской литературе"> которому предпослано показательное для того времени вступление. „В большой семье человечества есть нации, которые — по обычному мнению — считаются переставшими играть активную роль в общекультурном развитии. Каждый исследователь спешит здесь оттенить, что< объект его изучения может иметь только «академический» интерес, не представляя значения для современности. Обращаясь с особенной симпатией к славному прошлому, такой исследователь часто не замечает" этой современности, не видит, как на развалинах прошлого зарождается новая жизнь, дарящая человечество неожиданностями, иногда совсем не «академического»- свойства. Некоторые события XX в. могут служить очень рельефным примером. К таким нациям относятся и арабы".1 В этой и других работах Крачковский показал, как складывались предпосылки национального возрождения в ведущих арабских странах, какие плоды, в частности, принесла деятельность буржуазных просветителей. Так, говоря о широко популярном в свое время деятеле арабской культуры Зейдане, И. Ю. отмечал: „Оставив в стороне незначительный кружЪк любителей филологических и поэтических тонкостей,, который олицетворял до тех пор арабскую читающую публику, — Зейдан показал, что все должны интересоваться проблемами своей истории, культуры — ив действительности, не зарывая своих разносторонних дарований, он сумел заинтересовать этими вопросами инертную раньше массу"/ Современному читателю, ясно представляющему себе огромную роль публицистики в арабских странах, небезынтересно будет прочитать то> что было написано ученым несколько десятилетий назад, когда эта публицистика только зарождалась: „Специфические условия развития новой арабской литературы вызывают необходимость говорить о таких жанрах, которые обыкновенно не находят себе места при суждении о так называемой «изящной» литературе. Особенное значение приобретает здесь периодическая пресса: она была очень важной школой не только для читателей, но и для писателей. Журнальные статьи постепенно вырабатывали раньше совершенно неизвестный публицистический стиль и являлись иногда стимулирующими и другие жанры. Они оказывали влияние на ораторскую прозу (политическую и другую)...".3 1 Исторический роман в современной арабской литературе. См. настоящий том„ стр. 20. 2 Там же, стр. 35. 3 Новоарабская литература. См. настоящий том, стр. 78.
Предисловие 9 Известно, что И. Ю. Крачковский воздавал должное литературным традициям, но в центре его внимания была сама жизнь, исторические условия, жизненные потребности народов арабского Востока. Ученый самым внимательным образом следил за теми явлениями, отражением которых служит литература, и за той ролью, которую последняя играет в формировании национального самосознания. В другой своей работе более позднего времени — „Новоарабская литература" (1935)— И. Ю. Крачковский писал: „Как периодическая пресса, так и различные кружки и общества — научные, политические и литературные, которые стали постепенно со средины прошлого века возникать во всех странах, имели дая литературы очень большое значение".1 Характер исследований, которыми занимался в этой области ученый, говорит о его несомненном стремлении , связать развитие литературы с развитием общества. „Политические судьбы арабов в XIX—XX вв.,— писал И. Ю. Крачковский, — конечно, оказывали сильное влияние на литературу. История этого периода — история постепенного отделения от Турции, как политического, так и духовного, а параллельно с этим пробуждения арабского национализма, который в отдельных странах проходит различные этапы".2 В последних, по времени написания, общих очерках „Арабская литература в XX веке" и „Современные настроения арабской литературы в Египте" центр тяжести переносится с XIX на XX век. Здесь автор прослеживает развитие литературных школ и жанров, определяет географическое размещение современной арабской литературы. В этих работах отмечается неослабное развитие современной арабской литературы и делается тот вывод, что „новая арабская литература войдет как вклад в сокровищницу современной мировой литературы".3 Во втором разделе — „Литературные характеристики" — с точки зрения интереса ученого к жизни арабских стран показателен сделанный им в 1912 г. перевод книги Касима Амина „Новая женщина". Он снабдил этот перевод большим предисловием, в котором подчеркивал, что „современное оживление женского движения на арабском Востоке и его отражение в местной литературе является лишним доказательством мысли о связи женского вопроса не столько с религией, сколько с социально-экономическим строем жизни".4 В этом же плане несомненный интерес представляет работа „Му- стафа Камил и Жюльетта Адан" (1928). Она посвящена крупнейшему египетскому буржуазному просветителю Мустафе Камилу, возглавлявшему движение египетской буржуазной интеллигенции против британ- 1 Там же, стр. 69. 2 Там же. 3 Арабская литература в XX в. См. настоящий том, стр. 104—105. 4 Предисловие к книге: Касим Амин. Новая женщина. См. настоящий том,, стр. 124.
10 Предисловие ского господства. Его яркие статьи и речи положили начало современной египетской политической публицистике, он был основателем Каирского университета, учредил ряд египетских национальных школ и в 1907 г. основал „Партию отечества" („Хизб ал-ватанй"), выступившую тогда с программой, рассчитанной на изгнание оккупантов. Предметом своего исследования ученый избрал переписку Камила с французской журналисткой Жюльеттой Адан. В этой работе И. Ю. Крачковский писал: „.. .личность Камиля интересна, может быть, не сама по себе; она только показатель тех идей, тех духовных течений, которые иногда так причудливо переплетаются на современном Востоке".1 Упоминанием о причудливом переплетении идей ученый подчеркивал извилистый политический путь Камила: в деле освобождения Египта он полагался больше всего на использование англо-французского антагонизма, а с крахом этих надежд, наступившим после 1904 г., после заключения известного англо-французского соглашения, стал ориентироваться на стамбульских панисламистов. В этой работе И. Ю. Крачковского отнюдь не ставится задача дать развернутую характеристику деятельности Мустафы Камила — значение работы в том, что она обращает внимание на ценный документальный материал. Осуществление этой работы И. Ю. Крач- ковским в дореволюционное время весьма показательно, если учесть, что широко известный авторитет буржуазной ориенталистики Мартин Хартман в то время иронически отзывался о Мустафе Камиле. Ирония одного из столпов буржуазного исламоведения не помещала русскому ученому уже в послереволюционное время выпустить эту работу в свет с подзаголовком „К истории национального движения в Египте". Упомянутые здесь исследования И. Ю. Крачковского, включенные в данный раздел, дают представление о большой заслуге ученого, положившего начало новым отраслям арабистики, первым сделавшего новоарабскую литературу и публицистику объектом научного исследования. В работах, посвященных отдельным авторам, ученый определяет их место в борьбе литературных направлений, выясняет эстетические взгляды писателей, их отношение к традиции и к современникам, влияние, оказанное ими на дальнейшее развитие литературы. Творчество того или иного арабского писателя И. Ю. Крачковский стремится изучать не изолированно, а в связи с обстоятельствами их общественной жизни. В работах ученого часто отчетливо выступает общественное лицо того или иного литературного деятеля. В большинстве случаев сделанные наблюдения не теряют своего значения и сегодня; они представляют интерес не только для специалиста: для начинающих знакомиться с основными проблемами развития арабской литературы они являются отправным пунктом, так как дают представление об атмосфере, в которой действуют изучаемые писатели, отвечают Мустафа Камил и Жюльетта Адан. См. настоящий том, стр. 177.
Предисловие 77 на вопрос о том, какова сущность новоарабской литературы, как она росла и формировалась, о ее значении для культуры каждой данной страны в целом. В анализе произведений изучаемых писателей в центре внимания И. Ю. Крачковского стоят проблемы формы и содержания, языка, своеобразия жанровых признаков, стиля и мастерства. Особенно тщательно прослеживается и анализируется вопрос о традициях в творчестве тех или других авторов. Но историко-литературная концепция И. Ю. Крачковского, выступающая на страницах этого тома, говорит о том, что ученый до конца не понял изучаемую им действительность, полностью не раскрыл ее закономерности. Мы можем говорить лишь о стремлении к этому, стремлении, продиктованном серьезным и ответственным подходом к окружающей действительности. Поэтому с трактовкой некоторых вопросов И. Ю. Крачковским нельзя согласиться. Так, к числу устаревших трактовок относятся оценки акад. И. Ю. Крачковского роли культурных влияний в развитии арабской литературы вообще, в частности значения иностранных религиозных миссий в зарождении новоарабской литературы. Точно так же акад. И. Ю. Крачковский недостаточно раскрывает противоречия в творчестве отдельных литературных деятелей, корни которых лежат в непонимании ими социальных отношений, в противоречиях их миросозерцания. Так, например, обстоит дело с классиком сиро-ливанской литературы — Амином ар-Рейханй. Сказанное И. Ю. об его отношении к политике, к партийности в литературе оставляет впечатление о нем как о слишком уже смиренном, совершенно отрешившемся от какого бы то ни было „противления злу". Между тем более поздние произведения этого писателя (ум. в 1940 г.) не теряют своего значения для арабского Востока и в наши дни: как в свое время отмечал прогрессивный журнал „ат-Тарйк", они содержат резкую и принципиальную критику лживой американской „демократии", а самого Амина ар-Рейханй этот орган с основанием считает „смотрящим в будущее, верящим в силу человеческого разума, протестующего лротив всего косного и отжившего". В трактовке же И. Ю. Крачковского, несомненно, сказалась известная недооценка идеологических вопросов. Здесь ученому очень могло бы помочь известное высказывание В. И. Ленина о Л. Н. Толстом: „Толстой отразил накипевшую ненависть, созревшее стремление к лучшему, .желание избавиться от прошлого, — и незрелость мечтательности, политической невоспитанности, революционной мягкотелости".1 Подмена правильного теоретического анализа простым описанием привела в данном случае к тому, что на первый план оказалось выдвинутым то, что относится к раннему ар-Рейханй, что в ар-Рейханй принадлежит прошлому, а не будущему. В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 185.
12 Предисловие Необходимо также иметь в виду, что, характеризуя ряд литературных деятелей, в частности Египта, ученый не сумел отразить борьбу двух лагерей в литературе, особенно рельефно сказавшуюся уже в самые последние годы. И. Ю. Крачковский недостаточно показал, в чем сильные и слабые стороны произведений той писательской плеяды, которая стояла в центре его внимания — литераторов старшего поколения: Махмуда Теймура, Taxä Хусейна, Тауфйк ал-Хакйма и др. Он не вскрыл непоследовательности и классовой ограниченности их миросозерцания. Эти писатели — идеологи национального возрождения египетской буржуазии, своим творчеством стимулировавшие в свое время борьбу против феодальной идеологии, порой стали пренебрегать задачами антифеодальной и антиимпериалистической борьбы. Некоторые современные произведения этих писателей старшего поколения не отвечают запросам эпохи, не зовут вперед. Отказавшись от постановки социально острых проблем, от того, чтобы направлять свой огонь против всего отжившего, мешающего прогрессу их народа, некоторые из этих писателей в своей литературной деятельности утратили способность отличать больное от здорового. Отдельные их произведения направлены в сторону бесплодного психологизирования, ухода в область подсознательного, пронизаны мистикой. Это свидетельствует об известном усилении влияния на арабских буржуазных писателей реакционной западноевропейской эстетики, характерной для периода распада буржуазной культуры. Теперь, когда разграничительные линии внутри Египта стали резче, когда классы и партии все более размежевываются, еще более определенными стали позиции таких писателей старшего поколения, как Мухаммед Хусейн Хайкал, Ахмед Лутфй ас-Саййид и некоторые другие, и до того служивших реакции. Открыто в лагерь реакции перешел и Махмуд Аббас ал- с Аккад. Выступая носителями антидемократических тенденций в литературе, они прокладывают дорогу влияниям, являющимся средствами идеологического закабаления народа. Вместе с тем в последние годы в Египте в результате могучего пробуждения живых сил народа отчетливо наметился процесс развития новой, идейной, демократической литературы, своими корнями уходящей в антифеодальные и антиимпериалистические традиции арабской общественной мысли. Несмотря на ее относительную молодость, эта литература решительно ставит вопрос о роли искусства в жизни общества, развертывает принципиальную критику отдельных арабских писателей, проповедующих теперь реакционные теории „искусства для искусства", символизм, импрессионизм и тем самым ставящих себя в положение частью вольных, а частью невольных пособников реакции в стране, в ее стремлении насадить „социальный мир", сгладить остроту классовых противоречий и в осуществлении планов империализма по идеологическому разоружению народов арабского Востока. Нынешние позиции известной части египетских буржуазных интеллигентов в литературе, некритически следующей в фарватере реакционных
Предисловие 13 идей своего класса, чреваты опасностью застоя в литературе. Поэтому представители прогрессивных веяний, отстаивающие принцип реализма, лародности в литературе, остро ставящие проблему интеллигенции в ее отношении к народу, повели борьбу за дальнейшее развитие литературы по правильному пути, за то, чтобы литературные произведения служили оружием в борьбе с реакцией. При этом новое поколение литераторов воздает должное лучшим традициям в наследии определенных представителей старшего поколения писателей, подчеркивает заслуги, например, Täxä Хусейна в его былой борьбе за свободу научного исследования, за признание научно-критического метода в изучении литературного наследия прошлого, за элементы реализма в произведениях того же Täxä Хусейна, Тауфйка ал-Хакйма и др. Представители демократического направления в литературе хотят, чтобы старшее поколение писателей правильно осознало общественное назначение литературы, понимало смысл происходящей острой борьбы, составляющей основное содержание переживаемой эпохи; они домогаются правдивого отображения действительности, а не ухода от нее. Писатели, борющиеся за новый мир, добиваются того, чтобы литература давала представление о ведущейся народами арабского Востока в течение долгих лет освободительной борьбе, чтобы литература отражала стремление к прогрессу, сделала своим новым героем простого человека, его политический и духовный рост. Они видят свою задачу в том, чтобы способствовать развертыванию литературы во весь рост ее национальной самобытности, чтобы помочь народу овладеть богатствами национального культурного наследия. И. Ю. Крачковскому уже не пришлось подвергнуть пересмотру данную им классификацию литературных направлений по хронологическому признаку и оценку тем или другим литературным деятелям арабских стран в свете их изменившихся позиций и наметившегося нового этапа в развитии литературы этих стран. Но было бы неправильно, думать, что ученый прошел мимо намечавшихся новых веяний: в своей лекции о „Современных настроениях арабской литературы в Египте" (1947) он отмечает: „То, что было написано о ней [современной литературе] в августе прошлого года, теперь требует уже значительных дополнений, а иногда может быть освещено и с другой, ранее недоступной, стороны. За истекший год мы постепенно начинаем получать возможность определить настроения, господствующие в арабской литературе современности не со стороны, путем нашего наблюдения над произведениями и авторами, но как бы изнутри, путем изучения оценки самих арабов".1 Новые материалы, полученные И. Ю. Крачковским из Египта в 1947 г., подводят его к следующему правильному выводу в отношении старшего 1 Современные настроения арабской литературы в Египте. См. настоящий том, стр. 109.
14 Предисловие поколения писателей: „Очень показательна здесь чувствующаяся иногда: неудовлетворенность теми деятелями, которые до последнего временит оставались «властителями дум», — если эти настроения и индивидуальны, то все же они говорят, что некоторые фигуры начинают как бы отходить в историческое прошлое, уступая по неизменному закону жизни место более молодым силам".1 Эти замечания И. Ю. Крачковского не оставляют сомнения в том, что в свете новых, более поздних материалов ученый подверг бы критическому пересмотру ранее данную оценку этапам развития национальной египетской литературы и отзывы о некоторых писателях. Остается лишь пожалеть, что ему уже не пришлось это осуществить. Мы останавливаем внимание читателей на этом, чтобы не упускать из виду, что ряд. работ, представленных в настоящем томе, писался много лет тому назад,, и естественно, что некоторые характеристики и оценки отстают от суждений современности и даже суждений самого ученого, относящихся к более позднему времени. Большой третий раздел в настоящем томе отводится русско-арабским литературным связям. Здесь выясняется влияние русской культуры на арабскую. Эта часть является большим вкладом в изучение комплекса вопросов, охватывающих взаимосвязи России и СССР с арабскими странами. В своей работе „Чехов в арабской литературе" (1944) И. Ю. констатирует, что симпатии арабов в конце XIX в. „часто устремлялись к нашей стране больше, чем к Западной Европе" 2 и что с начала XX в. арабская интеллигенция духовно тяготела к России, а в Сирии и Палестине „переводы выполнялись непосредственно с русского лицами, которые хорошо знали Россию, нередко даже бывали и жили в ней".3 В той же работе „Чехов в арабской литературе", говоря о влиянии русской литературы на крупнейших представителей арабской литературы, И. Ю. отмечает: „...они не только ищут у него [Чехова] ответы на вопросы художественного мастерства или тонкого анализа внутренних движений души, но даже обращаются за объяснением современности".4 Работа „Горький и арабская литература" охватывает обширный фактический материал о переводах произведений Горького в арабских странах. В этом исследовании содержится много интересных наблюдений и обобщений, характеризующих революционизирующее влияние передовой русской литературы и в особенности Горького на развитие общественной мысли в арабских странах. Исследуя вопрос о кадрах переводчиков, вышедших из школ и семинарий Палестинского общества и обогативших арабскую литературу 1 Современные настроения арабской литературы в Египте. См. настоящий том,, стр. 109. 2 Чехов в арабской литературе. См. настоящий том, стр. 313. 3 Там же, стр. 313—314. 4 Там же, стр. 316.
Предисловие 15 значительным количеством переводов, И. Ю. писал: „Трудно было надеяться, что знание новой русской литературы дает им школа. Проникнутая определенными консервативно-клерикальными тенденциями, она отражала их в своих программах, стремясь свести до минимума изучение «светской» литературы".1 Цитируемые далее отдельные высказывания И. Ю. дают совершенно отчетливую картину: „Русско-японская война и всюду чувствовавшиеся предвестники первой революции обращают глаза всего востока к России". „...Революция 1905 г. дала, наконец, толчок к знакомству арабов с Горьким".2 „Первые переводчики сразу признали в Горьком революционного писателя, защитника угнетенных классов; первые переведенные произведения характеризовали главным образом эту сторону его творчества и должны были показать те выводы, которые может сделать из них в о с то к".3 Анализируя переводы Горького, относящиеся к новейшему периоду, акад. Крач- ковский отмечал: „Руководящую роль берут на себя возникающие здесь органы определенно левого направления, иногда даже с ясно выраженными марксистскими тенденциями".4 Говоря об отрицательном отношении к Горькому со стороны консервативных кругов арабских стран, И. Ю. Крачковский отмечал, что ими „информация черпается из мутных источников русской эмигрантской печати и, переплетаясь с легендами малоосведомленной бульварной, падкой на скандалы прессы, создает искаженный облик Горького",5 но И. Ю. подчеркивает, что, несмотря на эти нападки реакционной печати и вопреки всем трудностям, с которыми связано издание и распространение произведений Горького в некоторых арабских странах, „Горький вошел в общий круг мировых писателей, знакомых арабам не только по имени. К нему обращаются и из его сокровищницы черпают не реже, а может быть и чаще, чем у других. Всякое серьезное новое литературное издание считает нужным как бы освятить себя его именем".6 Само собой разумеется, что материалы последних лет требуют уже нового исследования темы „Горький и арабская литература". Но работа И. Ю. Крачковского, публикуемая по рукописи, значительно дополняющей ранее напечатанную статью, несомненно сохраняет свое значение. В этом труде ученого перед нами открывается поучительная картина постепенно усиливающегося влияния лучших, наиболее демократических традиций русской и советской литературы на литературу стран арабского Востока. 1 Горький и арабская литература. См. настоящий том, стр. 273. 2 Там же, стр. 276. 8 Там же, стр. 281. Разрядка наша,—Ред. 4 Там же, стр. 285—286. 5 Там же, стр. 295. 6 Там же, стр. 290. Разрядка наша,—Ред.
16 Предисловие Исследования И. Ю. Крачковского, ученого старшего поколения, разумеется, не отвечают всем требованиям марксистско-ленинского литературоведения. Однако содержание данного тома свидетельствует о том, что И. Ю. Крачковский живейшим образом откликался на актуальные проблемы современности. Включенные в III том очерки, монографические исследования, посвященные наиболее интересным явлениям новоарабской литературы, отражают главные пути ее развития на протяжении XIX—XX вв., дают, в известной мере, картину общественной жизни и борьбы этого времени. В этих исследованиях ученый показал, как одни идеи и формы художественного творчества сменялись другими, установил их преемственность. При этом особое внимание им уделено творческой индивидуальности каждого данного писателя (напомним здесь в качестве примера о страницах, посвященных Зейдану, аз-Захавй, Фархату, ал-Джавахирй и др.)» Таким образом, настоящий том дает интересный материал для изучения истории литературы отдельных стран арабского Востока. Он обеспечивает первые серьезные предпосылки для дальнейшей разработки актуальных проблем литературы и языка этих стран и будет служить незаменимым настольным пособием не для одного поколения арабистов. Настоящий том в основном был подготовлен к печати еще при жизни акад. И. Ю. Крачковского, который в неопубликованном предисловии к нему писал: „В основном, работы перепечатываются без изменений в том виде, как они были опубликованы впервые, чтобы сохранить необходимую историческую перспективу. В некоторых случаях опущены или заменены отдельные фразы или выражения, которые были связаны со случайными обстоятельствами времени. Без специальных оговорок исправлены опечатки и некоторые ошибки (в частности в ссылках или датах). Дополнения ограничиваются почти исключительно малочисленными библиографическими справками...".1 Этим и объясняется, что некоторые библиографические справки и дополнения, включенные в текст и в подстрочные примечания, расходятся с датами написания и опубликования. Работа по подготовке к печати III тома проведена в Арабском кабинете имени академика И. Ю. Крачковского Института востоковедения Академии Наук СССР И. Н. Винниковым. Им же составлена „Библиографическая справка". Указатели составлены П. Г. Булгаковым и С. Н. Соколовым. Е. Бертелъс, X. Кильберг. 1 Предисловие к сборнику „Современная арабская литература". Хранится в архиве акад. И. Ю. Крачковского.
ОБЩИЕ ОЧЕРКИ 2 И. Ю. Крачковский, т. III
yjT^EEtt^^ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН В СОВРЕМЕННОЙ АРАБСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ1 < ВВЕДЕНИЕ С большим колебанием я публикую здесь перевод своей первой большой работы из области новой арабской литературы. Она возникла в ноябре 1909 г. в Бейруте, когда, после двухгодичного пребывания на арабском Востоке, при постоянном общении с наиболее выдающимися представителями литературных кругов в Египте и Сирии, я впервые пытался изложить для других основные черты развития арабской современной литературы. Годом позже, в ноябре 1910 г., мне пришлось, в несколько сокращенном виде, прочитать эту работу в качестве вступительной лекции pro venia legendi на Восточном факультете С.-Петербургского университета. Еще через год она была напечатана в „Журнале Министерства народного просвещения" (июньский номер, стр. 260— 288). Известный исследователь современного арабского Востока М. Харт- ман в одном из писем ко мне назвал ее первой европейской монографией в области новоарабской литературы. Теперь, более чем через 20 лет после своего возникновения, эта работа давно и полностью устарела. Не только изменились мои личные взгляды во многих отношениях; появились новые материалы, которые совсем по-иному освещают многие темные стороны, и, что еще важнее, быстрое развитие новоарабской литературы, в особенности за два последних десятилетия, вызвало к жизни новые силы и новые формы. Литературные исследования в Европе, главным образом в Германии и Англии, ознаменовались серьезными успехами, и нынешнее состояние этой молодой науки значительно выше, чем 20 лет назад. Принимая во внимание все это, я теперь должен был бы предпринять второе, совершенно переработанное издание моего этюда. Это, однако, требует больше времени, чем я располагаю в настоящий момент; быть может, необходима и новая поездка в арабские страны. Я был вынужден ограничиться наиболееи важными дополнениями и поправками, в большинстве случаев библиографического характера, и потому 1 [В угловые скобки включены добавления, внесенные И. Ю. Крачковским в немецкое издание работы]. 2*
20 Общие очерки прошу читателей не забывать, что оригинал был написан в 1909 г. Моим единственным оправданием при переводе неизмененного текста является то обстоятельство, что до сих пор нет никакой другой монографии в области истории новоарабской литературы на европейских языках, которая ставила бы своей задачей характеристику исторического развития отдельного жанра этой литературы. Краткий обзор этой работы был дан в минувшем году (1929) Кампф- мейером (G. К ampf f mey er, WI, XI, 1929, стр. 174—176)>. I В большой семье человечества есть нации, которые <по обычному мнению > считаются переставшими играть активную роль в общекультурном развитии. Каждый исследователь спешит здесь оттенить, что объект его изучения может иметь только „академический" интерес, не представляя значения для современности. Обращаясь с особенной симпатией к славному прошлому, такой исследователь часто не замечает этой современности, не видит, как на развалинах прошлого зарождается новая жизнь, дарящая человечество неожиданностями, иногда совсем не „академического" свойства. Некоторые события XX в. могут служить очень рельефным примером. К таким нациям относятся и арабы. Когда заходит речь об арабской литературе, сейчас же возникает представление о чем-то законченном — законченном, конечно, не в смысле художественности или планомерности построения, а в смысле завершения, окончания развития. Специалистами не оспаривается, что теперь арабская литература может иметь только культурно-историческое значение. К ней, может быть, уместно применить, несколько расширяя, то определение мусульманского права, которое дает ему по частному вопросу один современный юрист, считая его лишь особого рода „юридической археологией".1 Непосредственное влияние арабской литературы на общечеловеческую жизнь кончилось тогда, когда остановилось ее органическое плодотворное развитие, иначе говоря — поздним средневековьем; это далеко не значит, что все пути этого влияния обнаружены и исследованы — здесь работа предстоит еще не одному поколению. Несомненно только одно, что в настоящем, как и в будущем, арабская литература и культура2 1 „II ne faut pas se meprendre, d'ailleurs, sur la nature de cet interet: il est pres- que purement historique et Гогі peut dire qu'etudier la vente dans les hadits, c'est faire oeuvre d'archeologie juridique" (Le livre des ventes du £ahih d'El-Bokhäri par F. Peltier. Alger, 1910, стр. V). Ср. рецензию А. Э. Шмидта: ЗВО, XX (1910), 1912, стр. 0103. 2 Термин „арабская" литература и „арабская" культура и здесь, и в дальнейшем я употребляю, конечно, не придавая им национального значения, а понимая под арабской литературой литературу на арабском языке, хотя бы деятелями ее были и не арабы, а под арабской культурой — культуру, носителем которой явился халифат, а не один арабский народ [*].
Исторический роман в современной литературе 21 может действовать на жизнь не непосредственно, а лишь через отвлеченную науку, как и вообще все мертвые литературы. Однако термин „мертвая литература" применим к арабской только до тех пор, пока идет речь о том, что обыкновенно считается исчерпывающим содержание понятием — о литературе VII—XV вв. Но теперь этим ограничиваться нельзя: все яснее и яснее за мертвой литературой начинает вырисовываться силуэт литературы новой, живой, развивающейся. Она не известна даже и специалистам, может быть потому, что не встречала до сих пор с их стороны живого интереса. Между тем право на некоторое внимание со стороны европейской науки она безусловно имеет. Злобы современности при ее изучении не могут влиять решающим образом на научную объективность, так как, несмотря на свою молодость, эта литература все же имеет за собой уже столетнюю давность. Законность интереса к ней обеспечена тем, что она представляет собою живой, развивающийся организм, который рос и растет под самыми разнообразными влияниями; одно выяснение и оценка их может представлять заслуживающую внимания научную проблему. Настоящий очерк является первой попыткой сгруппировать некоторые данные по истории одной из самых молодых ветвей современной арабской литературы — исторического романа. Если давность его определяется какими-нибудь тремя-четырьмя десятками лет, то это отнюдь не значит, что данный вид эпоса не имеет корней или не насчитывает образцов в историческом прошлом литературы. Отсутствие эпоса в семитских литературах вообще представляет лишь слишком прочно укоренившееся заблуждение популярных обзоров, которое, однако, все более и более вытесняется положительными данными.1 Обращаясь, в частности, к арабской литературе, материала для опровержения этого взгляда можно найти очень много. Если оставить в стороне седую древность, представленную книгой Иова, которую некоторые исследователи считают эпическим произведением именно арабского гения, пови- димому, не без основания, если не касаться таких памятников, как всем известная „1001 ночь" или „Калила и Димна", считая, что основное ядро их арийского происхождения, то прежде всего можно указать целый цикл произведений народного эпоса в виде героических романов, 1 В последние годы научной деятельности В. Р. Розен уже не разделял того мнения, которое он высказал в своей диссертации (Древнеарабская поэзия и ее критика. СПб., 1872, стр. 5—6), отчасти вслед за АльвардтоМ (W. Ah 1 war dt. Ober Poesie und Poetik der Araber. Gotha, 1856, стр. 27). Можно с удовольствием отметить, что теперь уже и в популярных произведениях неупоминание семитского эпоса объясняется не отсутствием его, а лишь скудостью наших сведений, и выражается надежда, что „когда-нибудь удастся включить и семитский эпос в общий круг наблюдений над эпическим творчеством" (К. Т и а н д е р. Очерк эволюции эпического творчества. Вопросы теории и психологии творчества, I, Харьков, 1911, стр. 69—70).
22 Общие очерки за небольшими исключениями сравнительно мало известных европейским читателям. Интересно отметить, что по своей форме и содержанию они представляют своеобразную параллель с аналогичными продуктами европейских литератур, конечно не в виде современных романов, а тех памятников средневековья, которые дошли до нас в циклах, например, „Сказаний о короле Артуре" или „Повестей о героях Круглого стола" и т. д. Не только форма или содержание напрашивается здесь на известные сопоставления, но и самое происхождение. Как европейские романы возникали из „gesta" императоров или героев, так и арабским произведениям служили основой и канвой „Аййам ал-'араб" („Дни арабов")— иначе говоря, <сказочные> повествования о выдающихся событиях родной древности.1 Как и у европейских памятников, их отдельные части группируются вокруг какой-нибудь \ выдающейся личности, реже вокруг целого поколения; в произведениях несколько более поздней эпохи основным фоном служит борьба с христианами, представляющая своего рода реакцию народного духа против слишком поразивших его воображение крестовых походов. Одним из наиболее известных романов этой серии является „Сйрат *Антар" („Деяния сАнтара") — эпопея, события которой группируются вокруг исторической личности доисламского героя-поэта, превратившегося здесь, под влиянием народного творчества, в легендарную фигуру.2 Традиция приписывает произведение очень популярному филологу VIII в. ал-Асмасй; быть может, он действительно положил начало собиранию отдельных звеньев этого цикла, но несомненно, что ѵ окончательная редакция восходит уже ко времени крестовых походов. На Востоке, среди сколько-нибудь образованного населения оно популярностью не пользуется за свой народный характер, однако именно это и составляет ценность для европейских ученых. Арабисты в этом отношении могут принять с некоторыми оговорками отзыв Коссен де Персеваля — первого ученого, обратившего внимание на это произведение. „Здесь,— писал он, — можно найти верную картину жизни этих арабов пустыни, 1 О возникновении из них исторической традиции ср.: Е. Mittwoch. Proelia arabum paganorum (Aijäm al-'Arab) quomodo litteris tradita sint. Beroüni, 1899; он ж et EI, I, стр. 230—231. 2 При наличности тщательно составленной библиографии Шопена исследование этого произведения не представляет затруднений и для неориенталистов (см.: V. С h а и- ѵ i п. Bibliographie des ouvrages arabes, III. Liege, 1898, стр. 113—126). Для полноты ее следует указать еще на две украинские статьи проф. А. Крымского: „Життепис Антара" (в Львовском журнале „Правда", 1890, ноябрь, стр. 199—202) и „Арабська повість про Антара" в его обработке В. Клоустона: Народні казки та вигадки як вони блукають та перевертаються. Переклад з английськой мови, з Клоустона. з увагами і\ догатками. (Львів, 1896, стр. 56—69, 97—105). Интересной иллюстрацией к роману является шедшая с успехом в прошлом году в Одеоне французская драма в стихах на эгэт же сюжет сирийского араба Шукрй Ганим (Chukri Ghanem, Antar, drame en cinq actes en vers. Librairie Theatrale, Paris, 1910). <Шукрй Ганим, который жил в Париже, умер там 3 мая 1929 г. (ОМ, IX, 1929, стр. 264—265)>.
Исторический роман в современной литературе 23 на нравы которых время не оказало, кажется, никакого действия. Их гостеприимство, их месть, любовь и щедрость, страсть к разбою, природное влечение к поэзии — все здесь описано с полной точностью. В некотором роде гомерические рассказы о древних войнах арабов, главнейшие события их истории до Мухаммеда, деяния их древних героев; изящный и разнообразный стиль, иногда достигающий величия; резко очерченные и искусно выдержанные характеры делают это произведение в высшей степени замечательным. Это своего рода арабская Илиада".1 Если сбавить известную долю энтузиазма, свойственного всякому пионеру, этот отзыв можно признать вполне соответствующим действительности. Конечно, „Сйрат сАнтар" нужно рассматривать как произведение чисто популярное, в котором нельзя искать истории, но при всем том чтение его, несомненно, доставляет эстетическое удовольствие, а интерес к живым приключениям поддерживается все время. По словам одного из французских критиков,2 Александр Дюма-отец так писал историю Франции. Местами попадаются эпизоды или высокого драматизма, или чистой поэзии: такова, например, картина смерти *Антара, вызвавшая заслуженное восхищение Ламартина.3 Нелишне, может быть, отметить, что и в русской литературе есть следы романа *Антара: поэтическая фантазия Сенковского (Барона Брамбеуса) „Антар" 4 послужила канвой одной из ранних симфоний Римского-Корсакова под тем же названием. Меньшей популярностью, чем „Сйрат 'Антар", пользуются другие аналогичные произведения арабского народного эпоса. Еще колоссальнее по своему объему „Киссат бани Хилал", более известная по последней части — „Сйрат Абй Зейд".5 Сюжетом эпопеи в 38 томах является 1 Caussin de Perceval е. Notice et extrait du Roman d'Antar. JA, 2 Serie, t. XII, 1833, стр. 98—99. Ср. его суровую отповедь Френелю (Fresnel), который повторил о романе отзыв арабских филологов-пуристов (JA, 3 Serie, t. II, 1836, стр. 503—504). относительно „Сйрат "Антар" см. теперь очень важную статью Хеллера (В. Heller, EI, IV, стр. 478—481), где вкратце изложена его большая венгерская монография на эту тему>. 2 CI. Ни art. Litterature arabe. Paris, 1902, стр. 398. 3 Она переведена Коссен де Персевалем (Caussin de Perceval, ук. соч., <ггр. 109—123), и именно ею очень умело воспользовался Шукрй Ганим для последнего акта своей пьесы (см.: Chukri Ghanem, ук. соч., стр. 99—108). 4 Сенковский (Барон Брамбеус), Собрание сочинений, т. I, 1858, стр. 321—351. Слишком строго и едва ли справедливо отзывается о ней проф. А. Крымский (Арабская литература в очерках и образцах. Литогр., М., 1911, стр. 201). Можно напомнить, что иного мнения о посвященных Востоку статьях Сенковского был тонкий знаток древнеарабской жизни проф. В. Р. Розен, всегда рекомендовавший своим слушателям знакомиться с ними; ср. его: Древнеарабская поэзия и ее критика. СПб., 1872, стр. 6—7, и прим. 2. 5 Библиографию см.: V. Chauvin, ук. соч., стр. 128—130. Важные дополнения к ней с немного суровым отзывом см.: М. Hartmann. Die Beni Hiläl-Geschichten <(Separat-Abdruck aus Zeitschrift für afrikanische und ozeanische Sprachen, Jahrgang IVf Heft 4, Berlin, 1898), стр. 289—290, прим. 4.
24 Общие очерки история арабского племени бану Хилал и его движения в северную Африку в XI в. нашей эры. Истории, конечно, и здесь искать нечего: эпопея наполнена фантастическими сражениями с персами, с Тамерланом, экспедициями к верховьям Нила, осадой Танжера и Марокко. Некоторые имена уже дают чувствовать воспоминания о крестовых походах (Бардевиль), хотя борьба с неверными не является еще существенной темой романа.1 Этим воспоминаниям всецело обязано возникновение другого романа, известного по имени героини „Сйрат Зу-л-химме", романа плаща и шпаги, по своему движению напоминающего произведения Вальтер Скотта. Он описывает необычайные войны против христиан, начиная с эпохи Харуна ар-Рашйда, набеги и нападения, картины интриг при дворе капризных и мрачных халифов, живо обрисовывает нравы и идеи бтого века, подвиги или козни множества действующих лиц, которые дефилируют в этой галерее. Героиней романа является Зу-л-химме — своего рода арабская Жанна д'Арк, самолично предводительствующая войсками в борьбе с неверными.2 Претензиями на большую историческую верность отличается роман „Сйрат Сейф Зу-л-Иа- зан", героем которого является историческая личность одного из йеменских царьков — вассала Сасанидов в доисламскую эпоху, незадолго до Мухаммеда.3 Отблесками исторической действительности являются его путешествия в Абиссинию, переплетенные, конечно, с рассказами про всякие приключения, где фигурируют маги и гении. Еще больше фантастичности в другом романе — „Сейф ат-тйджан", своим разделением на сеансы несколько напоминающем „1001 ночь".4 Он дает рассказ о приключениях мифического царя, который, завоевывая мир, переходит из страны в страну, ударами своей могучей сабли поражает колдунов и фей, равно как целые вооруженные полчища, принимающие в конце концов ислам после проповеди пророков Авраама и Исма'йла. Список произведений этого рода можно увеличить до бесконечности: народное творчество в этом направлении не остывало очень долго, и его героями являлись даже такие личности, как мамлюкский султан XIII в. Захир Бейбарс, увековеченный в „Сйрат Бейбарс".5 Наиболее полное собрание таких романов арабского средневековья находится в Берлине, и 250 номеров каталога Альвардта6 дают ясное 1 Обстоятельный разбор составных частей этого романа или „chanson de geste" дал М. Хартман в упомянутой работе. 2 V. Chauvin, ук. соч., стр. 134—135. 3 Там же* стр. 138—139. <Важный шаг вперед в изучении „Сйрат Сейф" представляет работа: Rudi Р а г е t. SIrat Saif ibn Dhl Jazan. Ein arabischer Volksroman. Hannover, 1924>. 4 V. Chauvin, ук. соч., стр. 137. 6 Там же, стр. 140. 6 W. Ahlwardt. Verzeichniss der arabischen Handschriften der kgl. Bibliothek in Berlin, VIII (а не VII, как по опечатке у Брокельмана: Brockelmann. GALt II, стр. 62), 1896, стр. 69 ел.
Исторический роман в современной литературе 25 представление о богатстве этой отрасли эпоса в древнеарабской литературе.1 Не этот, однако, эпос служит предметом настоящего очерка. Эта ветвь литературы закончила свое существование: народное творчество собирательного характера если не иссякло, то приняло другие формы, и все более и более, по непреложному закону эволюции, уступает место творчеству личному. В свое время арабские романы средневековья оказали влияние не только через Испанию, но и путем тех же крестовых походов на развитие средневекового рыцарства, [2] оказали и непосредственное влияние на рост в Европе этой ветви литературы,2 но среди арабов ее развитие дальше не пошло, и современный исторический роман представляет здесь не столько органический рост арабского романа средневековья, сколько пересаженное с европейской почвы растение.8 [3] Здесь повторилась та же картина, которая наблюдается повсеместно на Востоке в передаче сюда европейской культуры, немало обязанной в средние века арабской. П Исторический роман первоначально шел подражательным путем под влиянием европейских образцов. Политические условия и здесь сыграли свою роль, обеспечив преимущественное влияние французской и отчасти английской литературы, оставив почти совсем в стороне немецкую, которая если и получает некоторое значение, то лишь при посредстве двух первых.4 Чтобы выяснить условия его возникновения, надо обратиться к началу современной арабской литературы — к концу первой половины XIX в., когда деятельность ее главнейших представителей уже получила некоторое распространение. И здесь нельзя обойтись без упоми- 1 <Обшая характеристика и классификация всех арабских „народных романов" в настоящее время превосходно изложена Паретом в его полезной работе: R. Р а г е t. Die Geschichte des Islams in der arabischen Volksliteratur. Tübingen, 1927>. 2 И по этому вопросу у Шовена собраны интересные библиографические данные (V. Chauvin, ук. соч., стр. 140—143). 3 И в Западной Европе современный исторический роман ведет свое начало не столько со средневековья, как с „Мучеников" Шатобриана и особенно с произведений Вальтер Скотта, благодаря которому этот род литературы так быстро распространился на материке. См.: П. Боборыкин. Европейский роман в XIX столетии. СПб., 1900, стр. 399 ел. Ср.: К. Тиандер. Морфология романа. Вопросы теории и психологии творчества, т. II, вып. 1. СПб., 1909, стр. 219. 4 Роль других литератур вплоть до нашего времени, конечно, еще незначительнее. Для русской почти единственным исключением является Толстой, влияние которого и здесь сильно, хотя стало сказываться только в XX в. См. мою заметку: Русские писатели в арабской литературе. Вестник иностранной литературы, 1910, декабрь, стр. 39—41. <Дальнейшие указания относительно русского влияния в новоарабской литературе см.: MSOS, XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 194, прим. 1>.
26 Общие очерки нания двух почтенных имен Насифа ал-Йазиджй и Бутруса ал-Бустанй,1 с которыми связано зарождение нового периода арабской литературы. Собственно говоря, в интересующей нас области оба „столпа культурного возрождения" не оказали прямого влияния, даже больше того — они не принимали непосредственного участия в возникновении арабской беллетристики, этого продукта XIX в., так как их деятельность вращалась исключительно в традиционных рамках схоластического средневековья. В этом отношении ал-Иазиджй более, чем ал-Бустанй, оказал вредное влияние на молодую литературу, выдвигая своими работами на первый план исключительно филологические, а не реальные интересы и, таким образом, замыкая новую литературу в тот заколдованный круг, в котором погибла древняя. Тем не менее роль обоих деятелей в новой литературе была очень важна: с одной стороны, работы ал-Иазиджй впервые пробили крупную брешь в господствовавшем до сих пор принципе ал-арабййа ли татанассар 'арабский язык не может быть охри- стианен', — иначе говоря, арабская литература не может признать писателей-христиан; своими работами и своей деятельностью он распространил классический язык среди своих соплеменников и тем самым дал форму или выход той потенциальной культурной силе, которая, как показало дальнейшее, в таком богатстве была заложена именно в даровитых сирийцах, очень быстро захвативших в свои руки пальму [первенства литературного движения.2 Недостающее в деятельности ал-Иазиджй восполнил его младший сотрудник в этом направлении ал-Бустанй: своими журналами, более интенсивной общественной деятельностью, наконец созданием первой арабской энциклопедии, основанной на научных методах, он подготовил в следующем йоколении своего рода писательскую среду, которая обеспечила дальнейшее развитие литературы и в свою очередь содействовала развитию среды читательской, 1 Указания на скудную европейскую литературу о них можно найти у Брокель- мана (С. Brockelmann. GAL., II, стр. 494—495). Важнее теперь различные арабские статьи, например об ал-Иазиджй: Дж. Зейдан. Тараджим машахйр аш-шарк фй-л-карн ат-таси' 'ашар, П. Каир, 1903, стр. 9—18, или у Шейхо в арабской работе: La Litterature arabe au XIXе siecle, II. Beyrouth, 1910, стр. 24—31; об ал-Бустанй: Дж. Зейдан, ук. соч., стр. 24—31; L. С h е i k h о, ук. соч., стр. 110—111. <Все дальнейшие справки относительно упоминаемых здесь авторов теперь можно легко пополнить с помощью изданного Кампфмейером „Index zur neueren arabischen Literatur" (MSOS, XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 200—205). Приведенных там указаний я здесь не повторяю. Общую характеристику ал-Йазиджй и ал-Бустанй см. теперь у Ф. А. ал- Бустанй в его „ар-РаваѴ" (вып. 21 и 22, Бейрут, 1929)>. 2 Ср. сказанное о различии в характере „сирийского" и „египетского" возрождения в моей статье „Восточный факультет университета св. Иосифа в Бейруте" (оттиск из ЖМНП, 1910, стр. 10—11). Серьезным признаком падения старого принципа можно считать состоявшееся в прошлом году <1909> приглашение христианина Дж. Зейдана, родом сирийца, на кафедру мусульманской истории в каирский Universite Egyptienne — приглашение, состоявшееся после двухлетних интриг и происков сторонников старого принципа» ^Небезынтересно отметить, что приглашение Зейдана не было осуществлено>.
Исторический роман в современной литературе 27 во времена ал-Йазиджй и ал-Бустанй еще не существовавшей. Главные основания дальнейшего роста литературы были заложены именно здесь — и это можно видеть даже из того факта, что современные деятели до сих пор [1910] продолжают выходить из кружка ал-Иазиджй— ал-Бустанй. Интересно оттенить, что и в их потомках -замечается та же преимущественная склонность к одному из отмеченных направлений: в то время как Ибрахйм ал-Иазиджй был проникнут теми же узко филологическими интересами [4] и разрабатывал их в тех же рамках, как и его отец,1 племянник последнего, Сулейман ал-Бустанй, дает очень удачный перевод „Илиады", которому несомненно суждено сыграть некоторую роль в «современном культурном возрождении.2 Со следующего поколения, т. е. приблизительно с 80-х годов, и можно датировать в арабской литературе начало если не исторического романа, то беллетристики вообще. Рост переводной литературы, главным образом произведений Дюма, В. Гюго, Вальтер Скотта, содействовал развитию здравых понятий и появлению оригинальных произведений, сперва, конечно, чисто подражательного характера; предшественницей исторического романа явилась историческая трагедия, очень быстро привившаяся на арабской почве.3 Главными представителями этого периода можно назвать трех писателей: Адйба Исхака, Халйля ал-Иазиджй и особенно Неджйба Хаддада. Все три, по происхождению с Ливана, по литературной деятельности принадлежали Египту, который до сих пор привлекает писателей сравнительной свободой цензурных условий; все три умерли в молодых годах. 1 Ср. удачную характеристику его у Хартмана (М. Hartmann, OLZ, 1905, •стр. 139 ел.; аналогичный отзыв в его книге: Die arabische Frage. Leipzig, 1909, стр. 586, № 210. 2 Ср. мою статью: Арабский перевод Илиады. Гермес, 1909, стр. 37—42. 3 <Впоследствии мне стало ясно, что исторический роман не моложе исторической трагедии. Он развивался параллельно с ней и, быть может, даже старше ее. Вероятно роман возник в том же кружке Бутруса ал-Бустаий. Его старшего сына Селима ал- Бустанй (1848—1884) мы можем считать первым плодотворным представителем этого жанра; он оставил после себя примерно десяток исторических романов из арабской древности, главным образом напечатанных в виде фельетонов в выходившем под его редакцией журнале „ал-Джинан" (1870—1884). Все эти романы написаны довольно однообразно и дидактически, с шаблонной идеализацией арабской древности в стиле морализующих английских романов начала прошлого столетия. Некоторые из них дожили до самостоятельного издания, как, например, „ал-Хуйам фй футух аш-Шам" („Любовь во времена завоевания Сирии") из эпохи завоевания Сирии арабами в VII в., появившийся сначала в „ал-Джииан" (1874), позже был издан в Нью-Йорке газетой ^Мир'ат ал-Гарб" (без года). Привлекательная фигура этого трудолюбивого сотрудника своего отца во всех предприятиях последнего заслуживает более подробного исследования. См, о нем: L. С h е і k h о, ук. соч., II2, 1926, стр. 127—128; Ф. Т а р р ä з й. Та'рйх ас-сихафа ал-'арабййа, II. Бейрут, 1913, стр. 68—70; Дж. 3 ей дан. Та'рйх адаб ал-луга ал-'арабййа, IV. Каир, 1914, стр. 274. Он был известен около 1880 г. Хартману как „способный переводчик с английского", он „занимался Шекспиром (Отелло)" (М. Hartmann. Die arabische Frage, стр. 557, прим. 1>.
28 Общие очерки Адйб Исхак известен, между прочим, переводом романа графини Даш „Прекрасная парижанка", вышедшим первым изданием в 1884 г.; предисловие делает честь правильному пониманию им задач современной беллетристики. В этом направлении от Адйба можно было бы ожидать многого, но, к сожалению, он умер в 1885 г., не достигнув и 30 лет.1 Тоже единственное произведение этого рода оставил Халйл ал-Иазиджй, младший сын Насифа,— первую оригинальную в арабской литературе трагедию „ал-Мурува ва-л-вафа'" („Мужество и верность"). Сюжет этой трагедии, написанной звучными стихами, заимствован из истории известного Мирского князя Ну'мана ибн Мунзира и описывает эпизод с бедуином Хан- залой, вернувшимся на казнь, чтобы сдержать данное слово. Трагедия находится, несомненно, под сильным влиянием ложноклассических произведений французского театра — главным образом, Корнеля и Расина. В обширном предисловии к ней, написанном тоже стихами, автор не высказывает этого, говоря, что все условия сценического искусства выработаны им самостоятельно, но, тем не менее, он выдерживает даже такие характерные признаки, как единство времени, действия и места. Трагедия впервые была представлена в 1878 г., напечатана первым изданием в 1884 г.2 Родоначальником драматического искусства в арабской литературе,, однако, по справедливости следует считать третьего представителя упомянутого триумвирата, племянника Насифа Йазиджй— Неджйба Хад- дада, произведения которого до сих пор составляют большую часть репертуара арабских театров.3 Начав свою деятельность переводами произведений Корнеля, В. Гюго, Дюма и Шекспира, „Ромео и Джульетта" которого в его обработке может быть причислена к лучшим произведениям современной арабской литературы,4 он перешел к оригинальному творчеству преимущественно в области драматического же искусства. 1 Поэтому Хартман никак не мог встречаться с ним в Бейруте „около 1890 года", несмотря на категорическое заявление („Ich kannte ihn in Beirut um 1890": M. Hartmann. Die arabische Frage, стр. 586, № 209). Данные о его жизни и произведениях см.: Дж. 3 ей дан, ук. соч., стр. 75—81; L. Cheikho, ук. соч., стр. 117—118 и в предисловиях к двум сборникам, где объединено большинство его произведений, кроме упомянутого романа: „Мунтахабат", изданном в Александрии без года, и особенно „ад-Дурар", редактированном его братом 'Аунй Исхагсом в Бейруте в 1909 г. 2 Существует второе издание 1902 г. (издательство ал-Ма'ариф, Каир) с портретом автора, дающее его краткую биографию. Из других его произведений изданы только сборник стихотворений под названием „Насамат ал-аврак" (1-е изд., Каир, 1888,. а не 1880, как у Брокельмана: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 495, прим. 1; 2-е изд., 1908, как и трагедия, в издательстве ал-Ма'ариф, которое вообще отличается своим изяществом и тщательностью) и редактированная им для учебных целей „Калила и Димна". Биографию его см. в предисловиях к двум упомянутым изданиям, а затем: Дж. Зейдан, ук. соч., стр. 209—215; L. Cheikho, ук. соч., стр. 32—35. Несколько оригинальный характер носит отзыв последнего о трагедии Йазиджй (там же, стр. 33). 3 О нем см.: Дж. Зейдан, ук. соч., стр. 236—243; L. Cheikho, ук. соч.* стр. 142—144. * Издана в Александрии в 1904 г.
Исторический роман в современной литературе 29 Первым более самостоятельным произведением этого рода была трагедия „Салах ад-дйн Аййубид", сюжет которой заимствован из романа Вальтер Скотта „Талисман".1 Обработка Хаддада, исполненная стихами, как и большинство его сценических произведений, до последнего времени является одной из любимых пьес арабского репертуара: в докон- ституционной Турции она была, конечно, под правительственным запретом, так как слишком живо напоминала арабам эпоху их самостоятельности. Сюжет второй исторической трагедии Хаддада „Са'рат ал-араб" {„Арабская месть")2 заимствован из той же эпохи, как и произведение его современника Халйля ал-Иазиджй — из доисламской истории Лах- мидов: и здесь героем является один из Ну'манов с подвластными ему князьями. Как эта трагедия, так и „Салах ад-дйн" представляют уже большой прогресс по сравнению с „Мужеством и верностью" ал-Иазиджй. Если Хаддад уступал ему в поэтическом таланте, то значительно превосходил в знании сценических условий: хорошее знакомство с западными литературами, недостававшее ал-Йазиджй, немало способствовало развитию широты его кругозора. В пьесах Хаддада уже нет узких ложноклассических рамок, характеры обрисованы полнее, психологические движения очерчены тоньше, драматизм положений выдержан искуснее.3 Нетрудно видеть, что деятельность литературного триумвирата, к которому принадлежал Хаддад, подготовила путь в новой литературе историческому роману довольно интенсивной работой по созданию исторической трагедии.4 С другой стороны, нельзя обойти молчанием и на 1 Вообще, кстати заметить, этот роман Вальтер Скотта пользуется особой популярностью на Востоке в новоарабской литературе: кроме этой сценической обработки, два издания выдержал сокращенный перевод редактора журнала „ал-Муктатаф" Йа- 'куба Сарруфа (Каир, 1887 и 1899), и, наконец, в 1908 г. появился в Нью-Йорке полный перевод, принадлежащий перу одного из арабских эмигрантов — журналиста Селима Хазина. 2 Издана в Александрии в 1904 г. 3 Число его пьес, в большинстве до сих пор еще не изданных печатно, доходит до 16. Кроме них, существует сборник стихов „Тизкар ас-саба", выдержавший два издания (2-е изд., Александрия, 1905), и прозаических статей „Мунтахабат" (Александрия, 1903). 4 Не следует забывать, что развитие арабской беллетристики на первых порах шло чисто искусственным и подражательным путем, а потому к нему не могут быть применимы обычные законы, которые наблюдаются в других литературах, развивавшихся более самостоятельно. <Как уже указывалось, хронологические даты должны быть теперь изменены. Уже около 1868 г. в Дамаске состоялось представление трагедии Ибрахйма ал-Ахдаба (1826—1891) „Александр Македонский" (Ф. Tapp аз й, ук. соч., II, стр. 104). Для истории арабской драмы и театра вообще, кроме работы Курта Прюфера (Curt Prüfer, MSOS, XXXI, 2. Abt., стр. 123, прим. 1), очень важны статьи Мухаммеда Теймура, которые его братом Махмудом собраны и изданы под общим заглавием „Хайатуна аттамейлййа" (Каир, 1922; ср. MSOS, XXXI, 2. Abt., стр. 173 и 175). Важные детали рассеяны у Тарразй: Та'рйх ас-?ихафа ал-'араблйа, I, стр. 103-104, 131, 137; II, стр. 65, 69, 81, 104, 106, 122, І23,125, 176—177, 184, 186, 187, 188, 189, 200, 235, 240, 283); общий обзор дает Зейдан (ук. соч., IV, стр. 152—157)>.
30 Общие очерки этот раз влияние иностранных колоний.1 В органе французского университета ев, Иосифа „ал-Машрик" уже в первом году его существования было помещено несколько исторических повестей; правда, все они были переведены с французского, но зато принадлежали перу таких знатоков арабского Востока, как проф. Лямменс и Жалябер.2 Их популярность способствовала, с одной стороны, прививке научных методов творчества в этой области,3 с другой стороны, указала систему обработки родного исторического материала. Американцы, в противоположность французам, оказались на этот раз не на высоте призвания: даже в арабскую обработку Робинзона Крузо они ухитрились вставить- несколько страниц, направленных против католицизма и других христианских исповеданий. Все другие произведения, обязанные их влиянию, носят чисто дидактический характер, где обработка сюжета подогнана лишь к выводу известной морали. Образцом сочинений такого рода может служить историческая повесть писателя 80-х годов Шакир Шукёра ал-Батлунй „Хинд Гассанидка";4 ни художественности, ни верности исторической действительности здесь искать не приходится: если вместо Хинд Гассанидки поставить Парашу Сибирячку,5 результат получится тот же, так как все сводится лишь к известным нравоучениям, которые для ясности выписаны даже в заглавиях отдельных частей. Французы в этом отношении понимали вернее задачи и требования современной литературы; доказательством может служить уже тот факт,, что именно из их школы вышел писатель, с произведения которого, собственно говоря, следует датировать исторический роман в современной арабской литературе. Уроженец Бейрута Джемйл Нахле Мудаувар в 1888 г. напечатал в Каире книгу „Ха^арат ал-ислам фй Дар ас-селам" („Мусульманская культура в Багдаде") — очень оригинальное произведение, не имеющее предшественников в арабской литературе. Строго говоря, это не роман; в нем отсутствует всякая романтическая интрига; это скорее историческая хроника, притом хроника в письмах, 1 Об общем значении их деятельности я говорил в другом месте: Восточный факультет университета св. Иосифа, 1910, стр. 8—10. 2 О первом см.: Восточный факультет. . ., стр. 29—30; о втором — стр. 38. Лям- менсу принадлежат исторические повести: „Soeurs-jumelles" (ал-Машрик, I, 1898) и „Le solitaire de Pile de Qadas" (там же, IV, 1901); Жаляберу — „La main de Dieu^ (там же, VI, 1903). 3 Ср. статью: Amedee Lauriol. Le roirian, son origine et son histoire. Ал-Машрик, I, 1898, стр. 463 ел., 561 ел. и 652 ел. 4 Издана в Бейруте в 1887 г. <Этого Шакир Шукёра ал-Батлунй не следует смешивать с популярным писателем Шакир Шукёром (1850—1896). В перечне их работ я нигде не нашел этой повести (например: L. С h е i k h о, ук. соч., И2, стр. 156—157; Тарразй, ук. соч., II, стр. 188—192; J, S а г k і s. Dictionnaire encyclopedique de bibliographie arabe. Каир, 1928—1929, стр. 526—527, 1135)>. 5 <Героиня повести Ксавье де Местра Xavier de Maistre, 1763—1852 — „Prascovie: ou la jeune SiberienneM>#
Исторический роман в современной литературе 37 дающая полную картину жизни халифата в эпоху Харуна ар-Рашйда. Еще точнее ее можно было бы назвать записками государственного деятеля II в. хиджры. Сюжет выбран очень искусно, и смена разнообразных картин приковывает читателя с неослабевающим интересом до конца книги. Центральная фигура хроники — рассказчик, сын одного из знатных хорасанских персов, приезжает в Багдад в 156 г. хиджры, чтобы усовершенствоваться в юриспруденции под руководстврм известного правоведа судьи Абу Иусуфа. Начиная с дороги, он пишет письма одному из своих хорасанских приятелей, и весь рассказ ведется от его лица. Вскоре после прибытия в Багдад он знакомится с представителями важнейших фамилий этого времени: Бармекидами, Шейба- нидами, знаменитым полководцем Майном ибн За'ида. На второй год пребывания счастливый случай сводит его с наследником престола, будущим халифом ал-Мехдй, у которого он быстро получает некоторое влияние и делается воспитателем его сыновей Мусы и Харуна, известного впоследствии под именем Харуна ар-Рашйда, После перехода халифата к ал-Мехдй влияние его усиливается, он принимает участие в государственных делах и в 161 г. отправляется в Хорасан' для усмирения восстания известного сектанта ал-Муканна* и затем остается правителем этой области до 181 г. В Багдад он возвращается уже при халифате своего воспитанника Харуна ар-Рашйда и занимает прежнее положение одного из приближенных советников. В 186 г. халиф отправляет его во главе посольства к императору франков с секретным поручением завязать союз против испанских Омейядов. Из Багдада он направляется сухим путем в Дамаск и Бейрут, а затем Средиземным морем в Марсель. Император оказывается в это время в Риме, и, не желая терять времени, посланец направляется туда. Получив аудиенцию у императора, он возвращается через Тунис, Александрию и Каир в Аравию для совершения мусульманского паломничества. Здесь он встречает Харуна ар-Рашйда и замечает перемену в отношении к себе, вызванную зарождающейся подозрительностью к Бармекидам, с кото- рыми герой хроники все время находится в близких отношениях. Наконец, последнее письмо он пишет уже после падения Барме- кидов, вынужденный за свою дружбу с ними скрываться от преследо- вателей. Из этого плана содержания нетрудно видеть, какой богатый фон для исторической картины сумел создать автор. Этот фон он использовал с большим искусством: конечно, если его хроника не представляет еще романа, если в ней нет обычной завязки, обычного движения, если ей несколько недостает живости действия — то от этого ее достоинство нисколько не ослабляется. Картина широко захватывает весь мусульманский Восток этой эпохи, иногда с отступлениями в прошлое; эрудиция и начитанность автора, о которой дают ясное представление его примечания, не только сохраняют историческую верность, насколько
32 Общие очерки она нам доступна, но позволяют придать сюжету некоторую оригинальность. Ведь героем хроники является перс — приятель Бармекидов, сторонник тех национальных взглядов, той шу'убайи, следы которой без особого труда затираются в официальной истории. Поэтому, например, и личность Харуна ар-Рашйда у него обрисована не в традиционном освещении, к которому нас приучило позднейшее народное творчество, нашедшее свое отражение в „1001 ночи", а в более близком к истине, насколько оно вырисовывается только теперь благодаря новейшим научным исследованиям.1 Не нужно, конечно, добавлять, что к верному пониманию эпохи и ее личностей автор подошел скорее инстинктивно, чем на основании научных данных; может быть ему помогла именно отмеченная постановка сюжета. Прием хронике был оказан самый благоприятный; некоторую критику в мелочах она вызвала лишь со стороны мусульманских ученых, указывавших на неточности в вопросах мусульманских наук. Поэтому во втором издании автор воспользовался содействием некоторых шейхов ал-Азхара, и оно вышло в свет в значительно исправленном виде.2 Хроника оказалась единственным произведением Дж. Мудаувара: он умер в январе 1907 г., еще в молодых годах. Его второе посмертно вышедшее произведение было посвящено истории Ассиро-Вавилонии и представляет ценную для новоарабской литературы компиляцию по европейским источникам.3 Арабистам имя Мудаувара, конечно, остается неизвестным.4 III Три года спустя после выхода в свет хроники Дж. Мудаувара появился первый исторический роман Джирджй Зейдана— „Беглый мамлюк".5 Личность Зейдана, настоящего основателя и главного до сих пор представителя исторического романа, является в современной араб- 1 Традиционным освещением проникнута и увлекательно написанная монография: Е. Palmer. Haroun al-Rachid, calife of Baghdad. London, 1881. (Серия „The New Plutarch"). 2 Характерно, что расходы по второму изданию приняла на свой счет панислам- ская газета „ал-Му'аййад". Вышло оно в свет в Каире в 1905 г. 3 Напечатано оно уже после смерти автора под редакцией Ибрахйма ал-Йазиджй. <Его первая работа — перевод „Аталы" Шатобриана — издана в 1882 г. в Бейруте. По всей вероятности, большое влияние на возникновение его хроники оказал Барте- леми (1716—1795) своим „Voyage du jeune Anacharsis en Grece">. 4 Сочувственную заметку посвятил ему Зейдан в своем „ал-Хилале" (XV, 1907, стр. 338—341). <Эта заметка перепечатана в „Тараджим машахйр аш-шарк" Зейдана, И3, стр. 223—225. О Дж. Мудауваре (1862—1907) см. еще: Ф. Тар рази, ук. соч., И, стр. 115; Дж. Зейдан. Та'рйх. . ., IV, стр. 293>. 5 <Сообразно с этой датой должна быть исправлена опечатка в „Die Welt des Islams" (XI, 1929, стр. 175), где сказано, что „Беглый мамлюк" появился через 20 (вместо 3) лет после хроники Джемйля Мудаувара>.
Джирджи Зейдан (1861—1914)
Исторический роман в современной литературе 33 ской литературе настолько крупным и интересным фактом, что на нем можно остановиться несколько подробнее.1 Теперь <1910> Зейдану 50 лет; среднего роста, сильно сложенный, как и большинство сирийских арабов, он отличается характерной физиономией, которая надолго оставляет впечатление: выразительные крупные черты лица, очень высокий выпуклый лоб с характерной, пересекающей его над носом, чертой, которая одна дает впечатление могучей энергии; живые глаза обладают необычайно острым и проницательным взглядом, который трудно выносить несколько секунд. Этому человеку пришлось пройти очень суровую жизненную школу. Бейрутинец по происхождению, он из мальчика-чистильщика сапог благодаря своей энергии стал вольнослушателем американского университета и через какой-нибудь десяток лет по его окончании был едва ли не первым по известности журналистом, соединив это звание с репутацией солидного ученого и даровитого романиста. Первая его работа, появившаяся в Бейруте в 1886 г.,2 носила, конечно, филологический характер: „Сравнительное языкознание и арабский язык", но по своей теме, а еще больше по содержанию, представляет и до сих пор одиноко стоящее произведение в новой арабской литературе. Обратившись в нем к исследованию арабских слов при помощи данных сравнительного языкознания, Зейдан пришел к выводу, что они сводятся в своей массе к двухсложным корням, большинство которых восходит к членораздельным инстинктивным звукам. К филологической теме Зейдан вернулся еще раз впоследствии в своей „Истории арабского языка",3 представляющей, в сущности, продолжение предшествующей работы, где он изучает историю этих 1 Сведения европейской арабистики о нем исчерпываются несколькими незначительными заметками Хартмана (М. Hartmann. The arabic press of Egipt. London, 1899, стр. 35—36, 72; он же. Die arabische Frage. Leipzig, 1909, стр. 586—588, № 211) и Д. Марголиуса (Margoliouth, JRAS, XXXVI, 1904, стр. 582—586; предисловие к „Ummayyads and Abbasids: being the Fourth Part of Jurji Zaydans history of Islamic Civilisation", London, 1907). Портрет его с перечнем сочинений был помещен в „Revue du Monde Musulmane" (IV, 1908, Avril, стр. 839 ел.). В русской литературе знакомство с ним ограничивается несколькими словами проф. А. Крымского (Мусульманство и его будущность. М., 1899, стр. 95; Всемусульманский университет при мечети Азхар в Каире. М., 1903, стр. 27. Ср.: Мусульманство і його будучність. Львів, 1904, стр. 163). Мое изложение основывается главным образом на личном знакомстве и биографических данных в книге Илйаса Захура „Мир'ат ал-'аср" (Каир, 1897, стр. 457—464; имеется <очерк его жизни> и портрет). <3ейдан скончался 22 июля 1914 г.; литература о нем теперь гораздо обширнее, чем 20 лет назад; ряд справок можно в настоящее время извлечь из „Index. . ." Кампфмейера. Быть может, наиболее важна его биография, которая издана в приложении к IV (посмертному) тому его „Та'рйх адаб ал-луга ал-'арабййа" (Каир, 1914, стр. 323—326) и в расширенном виде (с пятью портретами и выдержками из его неопубликованной автобиографии) в качестве введения к I тому его „Мухтарат" (Каир, 1919, стр. 7—16)>. 2 Второе издание этой книги вышло в Каире в 1904 г. 3 Каир, 1904. 3 И. Ю. Крачковский, т. III
34 Общие очерки корней после их образования, исходя из принципа, что язык представляет собою живой организм, подчиненный закону эволюции. После первой работы, однако, Зейдан перешел к истории, и в этой области он достиг некоторой известности даже среди европейских арабистов, которых вообще современная литература мало интересует. Первой работой в новом направлении была двухтомная „История Египта в новое время";1 с точки зрения научной методологии, она, конечно, оставляет желать многого, но для арабской литературы представляет несомненный вклад. За ней последовали носящие тот же характер „История древнего мира", „История Англии", „География Египта", „Родовой строй древних арабов", „История франк-масонства".2 В 1902 г. вышли в двух томах „Биографии знаменитых деятелей Востока в XIX веке"—книга, составленная из статей автора в его журнале „ал-Хилал" и дающая очень хороший материал для культурной и литературной истории арабов за этот период.3 С 1902 г. он стал выпускать по тому в год свою законченную в пятилетний срок „Историю мусульманской цивилизации", которая впервые заставила арабистов обратить внимание на Зейдана. Трудно сказать, насколько ее четвертый том заслуживал перевода на английский язык и помещения в серии Гибба,4 но несомненно, что за всей работой надо признать искусный план и массу привлеченного ма-' териала. Заменяя для арабской публики известные работы Кремера и Гольдциэра, в некоторых пунктах „История мусульманской цивилизации" не лишена значения и для европейской науки: особенно это можно сказать о богатых параллелях из восточной современности, которые Зейдан привлекает на каждом шагу с.большим искусством и знанием дела. Дополнением к этой книге должна служить двухтомная „История арабов до ислама", первый том которой вышел в 1908 г.5 1 Каир, 1889. 2 Неосновательно предположение Хартмана (М. Hartmann. The arabic press of Egypt. London, 1899, стр. 35, прим. 1), что последняя книга касается только восточных стран. Кроме этих работ исторического характера, ему принадлежит еще „Курс физиогномики". 3 Ею мы пользовались неоднократно в предшествующем изложении. <Второе издание появилось в 1910 г., третье — в 1922 г.>. 4 Umayyads and Abbasids: being the fourt Part of Jurji Zaydan's History of Islamic Civilisation, translated by Professor D. S. Margoliouth, Leyden, 1907 (E. J. Gibb Memorial Series, № 4). 5 <Эта работа осталась незаконченной, но в 1911—1914 гг. он издал свой последний труд „История арабской литературы" в четырех томах (указатель к нему издан в 1922 г., сокращенное издание в одном томе — в 1924 г.). Это был первый труд на арабском языке, построенный по научным методам. Опираясь на работы Брокельмана, Хюара и других, Зейдан гпривлек также египетские рукописные собрания и кое-где дал материалы, новые для европейской науки. Использование им источников и европейской литературы не всегда безукоризненно, на что указывали критические отзывы Шейхо (ал-Машрик, XIV, 1911, стр. 582—595; XV, 1912, стр. 597—610; XVI, 1913, стр. 792—794) и Анастаса (Лугат ал-'араб, I, 1912, стр. 392—397; II, 1912, стр. 52—62,
Исторический роман в современной литературе 35 Если прибавить, что с 1892 г. Зейдан редактирует один из наиболее популярных арабских журналов „ал-Хилал",1^] большинство статей в котором принадлежит ему же, то его писательская продуктивность способна вызвать уважение уже по чисто физическим условиям. Несомненно, что Зейдану можно сделать упрек в некоторой поверхностности; в его ранних работах чувствуется некоторый недостаток в фактических знаниях именно в области мусульманско-арабской литературы, но при всем том значение его благодаря широте и разносторонности его деятельности громадно^ Значение его не исчерпывается областью литературы, а, может быть, еще сильнее в социальных условиях современного арабского мира: на них он сумел подействовать не только своей могучей творческой силой, но, несомненно, присущим в большой степени учительским даром. Оставив в стороне незначительный кружок любителей филологических и поэтических тонкостей, который олицетворял до тех пор арабскую читающую публику, Зейдан показал, что все должны интересоваться проблемами своей истории и культуры — ив действительности, не зарывая своих разносторонних дарований, он сумел заинтересовать этими вопросами инертную раньше массу. Опасность возможного распространения научных ошибок отпадает уже потому, что Зейдан постоянно проповедует необходимость строгой критики, которая с такой силой подавляется среди его земляков миссиями разных красок. Можно добавить, что уже в самом арабском характере заложена значительная доля полемического задора, и если в работе Зейдана проскользнет что-нибудь могущее вызвать замечание, то в газетах и журналах сейчас же поднимается целая буря, как это неоднократно случалось. Однако в настоящий момент нас может интересовать деятельность Зейдана только как романиста. Если оставить в стороне все очерченное выше его литературное наследие, то производительность даже в этой одной области невольно вызывает изумление своей интенсивностью. Первый его исторический роман, как уже было отмечено, появился в 1891 г., а через два года его перу принадлежало четыре, один из которых являлся бытовым и был посвящен интересам современности. В 1895 г. в своем журнале „ал-Хилал" Зейдан начал новую серию исторических романов, и с этого времени вплоть до наших дней арабская публика каждый год получает новое произведение любимого автора, который, кроме того, успевает выпускать и многотомные работы по другим областям. Таким образом, в настоящее время <1910> у Зейдана 139—146, 205—209; IV, 1914, стр. 82—90). Ср. также: М. Хусейн Хайкал, Фи аукат ал-фараг" (Каир, 1925, стр. 221—247). Для европейской науки наиболее важным является четвертый том, дающий хороший обзор арабской литературы в XIX столетии. Этот обзор и упоминавшиеся работы Шейхо и Тарразй являются для нас почти единственными источниками при изучении этого периода>. 1 <После его смерти продолжаемый его сыновьями Эмилем и Шукрй>. 3*
36 Общие очерки насчитывается 18 романов;1 не считая одного бытового („Борьба любви", действие которого происходит в конце прошлого столетия в Александрии и Каире), их можно разделить на две группы. Первая состоит из трех произведений, не объединенных внутренней связью, хотя сюжет их почти в хронологической последовательности взят из истории нового арабского Востока. „Произвол Мамлюков" захватывает события конца XVIII в.— время апогея власти последних мамлюкских султанов в Египте. „Беглый мамлюк" обрисовывает деятельность основателя нынешней хедивской династии Мухаммеда сАлй в Египте [6] и знаменитого, эмира Бешйра в Сирии. Фабула его основана на историческом факте спасения одного из мамлюков от резни, устроенной Мухаммедом ?Алй в 1811 г. Наконец, последний из этой серии — „Пленник ал-Махдй" —посвящен сравнительно близкой эпохе восстания в Египте сАрабй-паши и суданского Махдй, а попутно касается знаменитой резни христиан в Дамаске в 1860 г., поведшей к вмешательству иностранных держав и самостоятельности Ливана. [7] Вторая серия, в противоположность отмеченной, объединена . внутренней связью и тоже в хронологической последовательности захватывает период древней истории ислама, начиная с эпохи великих завоеваний. Останавливаться на содержании каждого из звеньев едва ли представляется возможным, тем более что оно в значительной мере выясняется из заглавия. „Гассанидка" описывает распространение ислама в самой Аравии и завоевание Сирии, „Египтянка Арманоса" переносит действие в Египет в ту же эпоху. Началу первой междоусобной войны после убиения халифа 'Османа посвящен роман „Корейшитка"; в „17 Рамадана" центральной фигурой является сАлй. Династия Омейядов представлена в двух произведениях: „Героиня Кербела" и „Хаджжадж ибн Йусуф", движение арабов в Испанию тоже в двух: „Покорение Андалусии" и „Карл и *Абд ар-Рахман". „Абу Муслим из Хорасана" рисует падение династии Омейядов и переход власти к Аббасидам; апогей их власти при Харуне ар-Рашйде и падение дома везиров Бармекидов служит предметом „еАббасы, сестры Рашйда".2 Смуты между его сыновьями очерчены в „Амине и Ма'муне"; появление на сцене халифата турецкого элемента при Му'тасиме — в „Невесте из Ферганы". Следующий роман —„Ахмед ибн Тулун" —рисует распадение халифата и утверждение Фатимидов в Египте; наконец, последний, вышедший в прошлом году, — ,/Абд ар-Рахман ан-На- сир" переносит действие опять в Испанию, к первой половине X в.3 1 <Вся серия исторических романов Зейдана охватывает теперь 22 номера>. 2 Этот драматический эпизод из истории Аббасидов является вообще одним из наиболее излюбленных сюжетов не только арабской, но и европейской литературы до наших дней. Ему посвящена драма венского профессора Вармунда (А. Wahrmund. Abbasa. Trauerspiel. Leipzig, 1894) и часть упомянутой уже хроники Дж. Мудаувара. В прошлом году . вышла в Бейруте новая драма на арабском языке „Ар-Рашйд и Бармекиды" А. Раббата. 3 В текущем году <1910> Зейдан хочет нарушить хронологическую последовательность серии и дать роман из эпохи последних событий — „Турецкий переворот", начатый печатанием в его журнале. <Этот роман появился в 1911 г. под заглавием „ал-
Исторический роман в современной литературе 37 Может быть более, чем другие труды Зейдана, эти произведения способствовали его популярности, распространившей известность автора широко за пределы арабского мира во всем мусульманстве. С грустью приходится отметить, что сколько-нибудь серьезной критики ни с исторической, ни с художественной точки зрения эти романы не вызвали, но таковы пока условия развития современной арабской литературы. Знаменитый шейх Ибрахйм ал-Йазиджй систематически ограничивался мелочными стилистическими поправками, несколько таких же мелочных исторических замечаний, с мусульманской точки зрения, появилось со стороны мусульман.1 Не обошлось, конечно, и без подражаний, иногда очень наивных: самая широта замысла изложить историю ислама в серии исторических романов соблазнила одного из редакторов многочисленных влачащих в полной неизвестности свое существование газет и внушила ему ту же идею относительно христианства. сАбд ал-Месйх Антакй-бей, редактор каирской газеты „ал-сУмран", выпустил в 1903 г. первый роман задуманной им серии под заглавием „Прекрасная еврейка", где самый заголовок уже дает чувствовать подражание Зейдану. Насколько мне известно, за этим романом последовал еще другой, но на нем серия и остановилась.2 Наиболее характерным показателем популярности произведений Зейдана явилось их быстрое появление на других языках мусульманского Востока.3 Полностью серия переведена на персидский язык принцем Абд ал-Хусейном Мирзой и издается в Тегеране, на хиндустани переводится Мухаммедом Халймом ал-Ансарй, и, наконец, она переведена на азербайджанский язык. Отдельные произведения обеих серий имеются и на восточных языках, равно как из европейских на английском и французском. Существует перевод „Беглого мамлюка" и на русском, но, повидимому, он не издан.4 Инкилаб ал-'усманй", а в 1924 г. переведен на французский: G. Zaidan. Allah veuillet. . . Roman de la revolution turque. Traduit de ГагаЬе par M. I. Bitär et Thierry Sandre (Э. Flammarion), Paris. В 1912 г. Зейдан продолжил свою серию романом „Фатат ал-Кайраван", в 1913 г. появился „Салах ад-дйн ва мака'ид ал-хаш- шашйн", а в 1914 г. „Шаджарат ад-дурр", который оказался последним. Общая характеристика его романов дана Махмудом Теймуром (MSOS, XXIX, 2. Abt., 1926, стр. 253)>. 1 См., например, брошюру в 38 страниц Йусуфа Табшй, напечатанную в Каире в 1900 г.: Ал-бурхан фй интикад ривайат 'Азра Курайш. Такой же характер носит и историческая критика Амина ал-Маданй: Набш ал-хазайан мин та'рйх Дж. Зейдан. Бомбей, 1307. 2 <'Абд ал-Месйх ал-Антакй умер в 1917 г. При перечислении его работ Саркисом (J. S ark is. Dictionnaire encyclopedique du bibliographie arabe. Каир, 1928—1929, стр. 492—493) эти романы не упоминаются>. 3 Список переводов дан самим Зейданом в предисловии к его роману „Невеста из Ферганы" (Каир, 1908, стр. 1—2). 4 Перечисление всех переводов романов Зейдана на другие языки само по себе является самостоятельной библиографической задачей>.
38 Общие очерки Для полной оценки романов Зейдана в их целом, а тем более каждого в отдельности, требуется, конечно, специальное исследование, которого они вполне заслуживают и как художественные произведения, и как иллюстрации к истории. Теперь я могу ограничиться только общей характеристикой с обеих точек зрения. Несомненно, что история халифата дает здесь удачный выбор сюжетов: в этом отношении материал для развития драматической коллизии сам идет в руки. В первых романах она вызывается борьбой двух миров — двух цивилизаций: выступающей на сцену арабской и отживающей греко-персидской, которая, впрочем, ждет только новых форм, чтобы продолжать с блестящим результатом развитие своего старого содержания. Греко-персидскую цивилизацию в трех посвященных завоеванию Испании произведениях заменяет западная, но факторы коллизии остаются теми же. Эта борьба двух начал, их скрещивание в разных формах проходит через всю серию: иногда, как в романах, рисующих Омейядов, она выражается в виде столкновений с зарождающимися шиитами, иногда, как в последних, во все более и более дающем себя знать персидском влиянии реакции. Новый фактор выступает на сцену с появлением турецкого элемента, и драматизм положения еще более усиливается. Говорить о частных коллизиях между отдельными героями произведений не приходится: в этом отношении мусульманская история не беднее всякой другой. Богатство сюжетов здесь всегда чувствовалось людьми с художественным талантом, что доказывает уже появление произведений такого рода, начиная с эпохи Вольтера, Ламартина или Гёте вплоть до нашего времени.1 Таким образом, против художественной архитектоники сюжета у Зейдана возразить нельзя. В этом отношении его романы первой серии значительно уступают второй; авторская ли неопытность в этих юношеских произведениях или близость исторической эпохи, препятствующая верности перспективы, виноваты в том, но только общая структура их, несмотря на величину событий, является гораздо мельче: частный сюжет занимает первый план и общая коллизия совсем не оттенена, тогда как во второй серии они тесно переплетаются друг с другом и фигура не затеняет фона, а как бы вкраплена в него. После вопроса о выборе и общем построении сюжета естественно возникает вопрос о его разработке с художественной стороны, иначе говоря, о развитии действия. Здесь прежде всего приходится отметить здоровый реализм автора, — понимая этот термин не в смысле противоположности романтизму или идеализму, а в его первоначальном значении, — признании реальной естественной причинности. В этом отношении, как избестно, исторические романы обладают особой монополией привлечения сверхъестественного мира, которым так широко пользовался 1 Из менее известных можно напомнить про пьесу Ридера (J. Rieder. Ali der Khalif. Historisch-dramatisches Gedicht in fünf Akten. Gratz, 1850) или упомянутую уже драму Вармунда.
Исторический роман в современной литературе 39 один из родоначальников нового исторического романа—Вальтер Скотт, а за ним и другие. Здесь Зейдан примыкает скорее к французской школе в лице обоих Дюма, и в его произведениях действие развивается естественным ходом, без всякого вмешательства сверхъестественного мира. Его романы — романы жизни и действия, но психологический анализ в произведениях несколько слаб. Если драматизм некоторых положений и выдержан очень искусно, то все же они производят скорее сценическое впечатление: о внутреннем мире действующих лиц можно судить только по их словам и поступкам, заглянуть же в него глубже автор не позволяет. Этим, может быть, обусловливается некоторая сухость романов; еще большее влияние оказывает на нее одна сторона творчества нашего автора. Если как художнику ему нельзя отказать в фантазии, в силе воображения, если сила чувства, как можно видеть из психологического анализа его героев, несколько слабее, — то еще слабее восприятие красоты. Характерно отметить, что Зейдан никогда не писал стихов, хотя это представляется почти невозможным для араба. Поэтому в его произведениях никогда, например, нельзя почувствовать природы, точно ее совсем не существует. В них очень хорошо выступает историческая среда, хорошо, хотя и слабее, обрисованы исторические деятели, но красок природы, красок поэзии нет. Упомянутый выше реализм в связи с этой чертой вызывает известную сухость, а иногда трудно отделаться от впечатления, что это история, а не роман. И здесь все эти недостатки резче выражаются в ранних произведениях: очевидно, позднейшая опытность служит автору хорошую службу. Сказанное о художественной стороне романов Зёйдана облегчает переход ко второй точке зрения: их отношению к истории. И здесь для полного исследования вопроса требуется детальное рассмотрение каждого произведения в отдельности, но это, конечно, завело бы слишком далеко. Можно отметить в общем, что некоторые недостатки в художественной обработке с этой точки зрения превращаются в достоинства. Конечно, и здесь основное свойство исторических романов выступает ярко: автор воспроизводит в существенных чертах ту картину, которая создалась в его воображении относительно известных лиц и окружающей их среды в данную эпоху; его художественный талант воссоздает ту же картину у читателей. Субъективизм тут неизбежен — роман не история, и вопрос лишь в том, насколько созданная картина соответствует приблизительной исторической действительности. Несомненно, что Зейдан стоит на плечах арабской традиции, но все же у него есть, несомненно, и большие преимущества. Долголетняя серьезная работа над мусульманской историей, знакомство с методами и выводами современной науки, наконец пятитомный труд „История мусульманской цивилизации" — все это дает право предполагать, что и в этих произведениях Зейдан остается на том уровне, до которого может подняться западноевропейская наука, хотя, конечно, сколько-нибудь самостоятельных вы-
40 Общие очерки водов от него нельзя, да и нет необходимости ожидать. Кроме того, не следует забывать, что и арабские оригинальные источники полны субъективизма, притом такого, существенные черты которого у немусульманина отпадают сами собой, так как он не может находиться, например, под влиянием мусульманских религиозно-политических партий, обусловливающих ту или иную окраску истории халифата. Особую честь искусству Зейдана делает умение обрисовывать эти времена, не упуская чего-нибудь существенного. Об этом ясно говорит популярность его романов. Вывод из всего сказанного напрашивается сам собой: романы Зейдана, быть может, отличающиеся некоторыми недостатками с художественной стороны, которые обусловливаются особенностями авторского таланта, обнаруживают, несомненно, правильное понимание и литературных, и исторических задач. Самое появление их в современной арабской литературе дает последней право на известное место в ряду живых литератур культурного мира и на больший интерес к ней со стороны не только арабистов, но и вообще образованных читателей. IV Популярность романов Зейдана в значительной мере заслонила другие аналогичные произведения современной арабской литературы, хотя и среди них попадаются заслуживающие внимания образцы. Можно остановиться на нескольких, которые более интересны своими авторами, чем сами по себе. В параллель Зейдану интересную фигуру среди современных литераторов представляет Фарах Антун. Уроженец Триполи (в Сирии) и воспитанник известной Кефтйнской школы, которая, несмотря на кратковременное существование, выпустила много очень почтенных деятелей, он начал свою карьеру скромным учителем в одной из школ родного города. Стремление к более широким горизонтам заставило его в 90-х годах эмигрировать в Египет; здесь, в Александрии, он основал журнал „ал-ДжамиѴ („Общественность"), который довольно скоро получил известность благодаря своему оригинальному характеру. В противоположность Зейдану, являющемуся преимущественно историком с очень уравновешенными взглядами, Фарах Антун представляет собой тип современного арабского философа или точнее libre penseur с преимущественным интересом к вопросам не столько социально-экономического порядка, сколько религиозно-философского. Переводы сочинений Ренана, Бернардена де Сен-Пьер, Шатобриана достаточно ясно говорят о тех влияниях, под которыми сложилось его мировоззрение. К этим именам можно прибавить еще Жюль Симона и Толстого, большим почитателем которых Фарах себя неоднократно заявлял. Уже по разнообразному составу этих авторитетов нетрудно видеть, что его философия носит синкретический и довольно поверхностный характер. Чего
Исторический роман в современной литературе 41 нельзя за ним отрицать — это несомненной искренности и стойкости в искании истины. Искание это выражается подчас в нервных и даже болезненных формах, а если прибавить к этому большой задор в полемике и очень острый язык, то станет понятным, что у Фараха много врагов в литературном мире и деятельность его проходит не очень спокойно. Прожив около пяти лет в Александрии, он эмигрировал в Нью-Йорк, но не обосновался там, а после конституции снова вернулся в Египет. Это не мешало ему все время продолжать издание своего журнала и предпринимать много неоконченных впоследствии начинаний. Среди арабской прессы он занимает благодаря своему характеру несколько особенное положение, еще более обостряемое резкостью высказываемых взглядов. Нечего и говорить, в какой ожесточенной полемике находится с ним орган клерикальной Сирии „ал-Машрик". Популярность Антуна началась со времени появления в 1903 г. книги „Ибн Рушд и его философия", очень интересной по своим последствиям. Если раньше арабы-мусульмане не допускали мысли, что „арабский язык может быть охристианен" — иначе говоря, что христиане могут достичь полного искусства во владении им, то понятно, что и до сих пор они смотрят скептически, когда христианин берется трактовать о вопросах специфически мусульманского мира. Зейдан, при всей своей сдержанности и уравновешенности, все-таки не мог уберечься от некоторых мелочных нападок с этой стороны, а книга Антуна, написанная в обычном свойственном ему тоне, вызвала целое столкновение между христианским и мусульманским мировоззрением современного арабского Востока. Против некоторых высказанных здесь взглядов выступил умерший в 1905 г. муфтй Египта Мухаммед сАбдо, быть может самый выдающийся представитель мусульманского мира за истекшую четверть века.1 Полемика разгорелась на страницах журнала Антуна и лидера исламской журналистики молодого каирского журнала „ал-Манар", редактируемого одним из выдающихся учеников Мухаммеда сАбдо. Слишком большое различие в мировоззрениях едва ли позволило противникам внутренне убедить 1 Его характеристика дана Готхейлем (R. Gottheil, JAOS, XXVIII, 1907, стр. 189—197). На мусульманском Востоке только в последние годы оценили все значение его личности, и теперь идет усиленная работа по изданию и переизданию всех его reliquia: в Каире печатается многотомная „История Имама-Учителя" — его биография со всеми произведениями, в Бейруте в прошлом году перепечатаны все статьи его парижской газеты „ал-'Урват ал-вуска", систематически восстанавливаются по записям и печатаются его лекции по Корану и т. д. Все эти материалы позволят со временем дать полную оценку его крупной фигуры. <В качестве введения к изучению жизни и работ М. 'Абдо теперь может служить французская книга: Cheikh Mohammed A b d о u. Rissalat al-Tawhid. Expose de la religion musulmane, traduite de l'arabe avec une introduction sur la vie et les idees du Cheikh Mohammed Abdou par B. Michel et le Cheikh Moustapha Abdel Razik, Paris, 1925. Кроме (не совсем точной) биографии (стр. IX—LXXXV) здесь помещена также избранная библиография (стр. LXXXVII— LXXXIX)>.
42 Общие очерки друг друга, хотя с внешней стороны последнее слово осталось за Антуном.1 Нетрудно предугадать, что все особенности литературного характера Фараха Антуна отразились в его историческом романе „Новый Сион, или взятие Иерусалима арабами".2 Несомненно, что эпоха изучена автором хорошо и недурно обрисована, имеется романическая интрига, но при всем том читатель чувствует, что сама форма романа служит Фараху только оболочкой для выражения тех же идей, тех же постоянных исканий духовной истины, которые беспокоят его самого. Архитектоника романа страдает ужасно: в то время как обычная глава заключает по пяти-шести страниц, одна из них, где он влагает в уста отшельника собственные идеи решения социально-религиозного вопроса под плохо скрывающим его намерения заглавием „Горней проповеди", разрастается до двадцати пяти страниц монолога;3 в другом месте монолог идет опять на пятнадцати страницах, и автор устами своего героя излагает взгляды Ренана на смерть Христа.4 Пророчество на двадцати страницах 5 о будущих судьбах Византии, представляющее конспект ее истории, опять-таки вносит несоразмерность в план романа. И при всем том, несмотря на это нервное, неровное изложение, так хорошо характеризующее личность автора, в несомненном художественном даровании ему отказать нельзя; в этом отношении он, может быть, превосходит Зейдана. Достаточно обратить внимание на начало романа, где дана очень живая картина народного празднества в Вифлееме накануне рождества Христова; равным образом конец романа, когда отшельник после взятия Иерусалима арабами, стоя на Масличной горе, читает плач Иеремии, производит драматически потрясающее впечатление. Нельзя обойти молчанием и слог Антуна, тоже выгодно отличающий его от сухого языка Зейдана: стиль его в высшей степени изящен и легок, иногда поднимается до высокой степени поэтичности. Второй роман, на котором следует остановиться — „Египтянка"6 — принадлежит перу Нестора арабской журналистики Иагкуба Сарруфа, основателя старейшего органа Лал-Муктатаф".7 Собственно историческим 1 <Фарах Антун умер в 1922 г. В свои последние годы он развил очень оживленную деятельность. Его сестра Роза Хаддад посвятила памяти своего брата сборник под названием „Фарах Антун. Хайатуху ва та'бйнуху ва мухтаратух" (Каир, 1923, 144 стр.), где, кроме его биографии и воспоминаний о нем, помещены также многочисленные речи и критические обзоры>. 2 Издан в Александрии в 1904 г. 3 Стр.. 41-67. 4 Стр. 81—94. 5 Стр. 138—157. 6 Фатат Миср, издан в Каире, без года. <Новое издание вышло в 1922 г.>. 7 <Й. Сарруф (1852—1927), о котором см. „Index. . ." Кампфмейера, написал еще два других романа (см. о них статью Махмуда Теймура: MSOS, XXIX, 2. Abt., стр. 255)>.
Исторический роман в современной литературе 43 романом произведение это назвать трудно — оно захватывает слишком близкую эпоху, и исторические личности в нем не фигурируют, — но по своей теме и характеру изложения оно все же больше подходит под этот разряд. Время действия — первый период русско-японской войны, место — главным образом Англия и Египет. Содержание преимущественно посвящено роли капиталистов и журналистики в этой войне. Наибольший интерес для европейского читателя представляет очень хорошая картина социально-экономических условий современного Египта, его недавнего земельного кризиса, биржевой горячки, особенно свирепствовавшей лет пять тому назад. В этом отношении роман Сарруфа дает хорошую параллель к произведениям Зейдана и Фараха Антуна: если первый обрисовывает хорошо внешнюю культуру и интеллектуальные условия среды, если интерес второго главным образом в психологическом анализе, то здесь ярко выступают условия современной культуры с ее капиталистическим строем. По своему характеру „Египтянка" Сарруфа отличается ровным спокойным изложением чисто эпического характера. Если бы Сарруф обладал известной долей юмора, тогда этот роман очень бы напоминал старые произведения Диккенса и Теккерея. Последнее не удивительно, так как редактор „ал-Муктатафа"—воспитанник и доктор философии Кембриджского университета.1 Везде, где есть свет, нельзя обойтись без тени: несомненно, что бегло очерченные произведения Мудаувара, Зейдана, Антуна и Сарруфа, представляющие положительные явления в области исторического романа, далеко не исчерпывают собой этого вида современной арабской литературы. Не меньше, чем в других литературах, особенно в период их формирования, здесь можно встретить книжной макулатуры. Главный процент ее в данной области вызывается свойственным многим народам стремлением к чему-нибудь экзотическому. В применении к арабам этим термином можно назвать стремление и читателей, и писателей в те области, которые благодаря своей отдаленности от окружающего их мира не могут быть объектами непосредственного знания или чувственного восприятия без предварительного серьезного изучения. Если его не хватает — получается картина, одинаково печальная и смешная. Останавливаться на всех произведениях такого рода не представляется возможности и нет необходимости; достаточно их характеризуют некоторые примеры. В 1901 г. один из сотрудников старейшей ньюйоркской газеты „Мир'ат ал-Гарб" Халйл Хаййат выпустил первую часть своего неоконченного романа „Ганнибал-финикиец". Само название уже кажется неудачно выбранным: эпоха автору, конечно, совершенно незнакома, и вся его творческая фантазия имеет целью, как он и высказывается в предисловии, лишь „возбуждение патриотизма". Сравнительный интерес 1 <Впоследствии мне стало известно, что Сарруф закончил свое образование в Syrian Protestant College в Бейруте и лишь совершал неоднократные поездки в Англию).
44 Общие очерки могут представить только звучные стихи, которые он влагает в уста своих героев.. На другом произведении можно остановиться потому, что оно принадлежит несомненно талантливому современному поэту Амину Захиру Хайраллаху.1 Его поэма на известный пожар Сан-Франциско в 1904 г. представляет очень оригинальное в арабской литературе произведение,, так как навеяна тогда же вышедшим переводом „Илиады" Сулеймана ал-Бустанй. К сожалению, в своей исторической повести „Женщина — ангел и дьявол" 2 он воспользовался лишь формой для пропаганды своих моральных тенденций, как и Хаййат. Сюжет взят из древнегреческой жизни, но при всем желании нет возможности установить, какой эпохи: никаких данных для этого в произведении нет, и все оно наполнено, дидактическими поучениями, носящими иногда довольно наивный характер. Упоминание еще одного исторического романа может быть оправдано его заглавием, указывающим на содержание. „Тайны русской революции" имеют своим автором ливанского уроженца доктора Халйл-бек Сасада.3 Ни условия русской действительности, ни события последних лет ему совершенно не известны: русского во всем произведении, кроме удачного подбора фамилий, ничего нет. Курьезы встречаются на каждом шагу: революционеры хронически величаются титулами „нигилистов", преследуемый в Петербурге спасается через слуховое окно и по „плоским", как на Востоке, крышам убегает в предместье города, женщины подвергаются телесному наказанию публично на площади, политические заключенные отправляются пешком из Петербурга в Сибирь и т. д.4 Перечислять аналогичные произведения, список которых можно еще более увеличить, значило бы только бесплодно утомлять внимание читателей. К счастью, все эти аберрации литературного развития не достигают широкой популярности, и будущее здесь несомненно принадлежит направлению, выдающимся представителем которого является Зейдан. На возникающий естественно вопрос о будущности исторического романа в арабской литературе вместо всяких выводов и предсказаний лучше всего ответить одной параллелью из истории западноевропейских 1 <В „Index. . ." Кампфмейера смешаны два Хайраллаха: один, по имени Амин Захир — литератор и педагог, который после краткого путешествия в Америку жил .постоянно в Сирии, и второй — К. Т. Хайраллах, автор сочинения о Сирии (MSOS, XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 187, 192, 193, 197), живущий в Париже и известный как французский публицист>. 2 Издана тоже в Нью-Йорке, в 1907 г. 3 Напечатано в Каире в 1905 г. <в 1925 г. он издал в Сан-Паоло (Матба'ат ал-фунун) перевод своего романа „Цезарь и Клеопатра"; сам роман был написан 30 годами ранее, по-английски; введение имеет дату: „аш-Шувейр (Ливан), 19 февраля 1895 г.". В мусульманских кругах д-р Халйл Са'Зде известен главным образом своим переводом с английского так называемого Евангелия Варнавы (Матба'ат ал-манар. Каир, 1907. Предисловие переводчика помечено: „Каир, 15 марта 1908 г.")>. 4 <Такой же характер носит другой роман — „Порт-Артур" Ас'ада Мансура ал- Хаматй, изданный в Нью-Йорке в 1906 г. газетой „Мир'ат ал-Гарб">.
Исторический роман в современной литературе 45 литератур. Многим известно, какая ожесточенная полемика возгорелась в 80-х годах по поводу исторического романа. Она была вызвана появившимися около этого времени всем знакомыми теперь произведениями египтолога Эберса, юриста и историка Феликса Дана и сравнительно мало известным романом „Мирьям" арабиста Дитерици. Исторический роман был насмешливо окрещен Professoren-Roman и не нашел отклика ни в ученой среде, которая видела в нем принижение научного идеала, ни среди профессиональных романистов, которые ревниво оберегали свою область от чуждых вторжений. Критики искусства и эстетики заняли приблизительно то же положение; особенно резко против исторического романа высказались французский эстетик Жюль Сури и немецкий критик Рудольф фон Готтшалль; первый считал егоза совершенно фальшивый вид литературы, признавая лишь действительность достойною пера романиста, второй видел в нем возбудителя ненормальной эстетической эмоции. Энергичного защитника роман нашел в лице известного ориенталиста и историка литературы Рихарда Гоше, отстаивавшего ту точку зрения, что при достаточном таланте не может быть проведена строгая граница между методическим знанием и художественным умением, а потому и Professoren-Roman имеет свой raison d'etre, а профессор имеет право, как и всякий смертный, писать романы.1 Еще лучшим судьей, чем Гоше, здесь явилось дальнейшее развитие литературы: самые формы исторического романа немало помогли делу реального художественного творчества, вводя приемы, расширявшие область художественного изображения, заставляя и к жизни относиться без предвзятости и вызывая более серьезный интерес к реальным подробностям быта.2 Глубоко прав был поэтому Тѳн, говоря в характеристике Вальтер Скотта, что исторический роман был огромным вкладом в „реальное творчество", так как и самый роман нравов возник из него.3 Действительность показала, что эволюцию этого вида творчества приостановить или заглушить нельзя: вскоре он занял никем не оспариваемое место наряду со своими собратьями — бытовым и психологическим романом, тем более что самое деление на эти рубрики является чисто внешним и не имеющим серьезно-научного значения, хотя его до сих пор можно встретить в специальных работах.4 1 Главнейшие стадии этой полемики очерчены Брённле в биографии Дитерици при посмертном издании „Die Staatsleitung von Alfarabi", Leiden, 1904, предисловие. <См. в особенности: R. Gosche. Georg Ebers. Leipzig, 1887> стр. 230—236 и passim>. 2 Ср.: П. Б о б о р ы к и н. Европейский роман в XIX столетии, стр. 183, 201, 202, 210. 3 Там же, стр. 297, 400. 4 Например, у де Губернатиса (см.: П. Боборыкин, ук. соч., стр. 200). Еще более странным является возведение в систему этих искусственно узеньких рубрик (казарменный роман, фабричный роман и т. д.) у К. Тиандера: Морфология романа. Вопросы теории и психологии творчества, т. II, вып. 1, стр. 175—256. Сам автор иногда чувствует все неудобства этой искусственной группировки, см., например, стр. 221, 254-255.
46 Обилие очерки Этим отступлением я хотел бы предотвратить могущий возникнуть аналогичный упрек по адресу исторического романа в современной арабской литературе. Заняв в ней ходом вещей почетное положение, и здесь исторический роман позволяет надеяться на дальнейшее развитие; развитие же его и расцвет вообще современной арабской литературы позволяют бодро смотреть на будущее. -HS**-
>У/^>Д^^ ПРЕДИСЛОВИЕ [к кн.: „Образцы новоарабской литературы (1880—1925)" К. В. Оде-Васильевой] I Появление настоящей хрестоматии вызвано полным отсутствием пособий по изучению современного арабского литературного языка как у нас, так и на западе. В области грамматики, конечно, любой учебник арабского языка в его классической форме может быть достаточным руководством, так как грамматические различия между современным литературным и классическим языком ничтожны (за исключением в некоторых случаях синтаксиса). Что же касается стиля и особенно лексики (не говоря уже о сюжетах), различия оказываются очень серьезными, и нередко даже хорошее знание классического языка позволяет их преодолеть только с большим трудом, если нет предварительного знакомства с соответствующими категориями образцов. Недостаток таких пособий ощущался давно, и попытки восполнить его делались неоднократно, но направлялись они почти исключительно на газетный и официально-деловой язык. Первый опыт в этом направлении— сборник Вашингтона-Серрюиса1 — остается полезным и до сих пор благодаря специальному словарю. Однако рост общественной жизни на арабском Востоке за последние 30 лет делает словарь недостаточным, а самый подбор образцов значительно устарелым. Не менее сильный сдвиг отразился, конечно, в официальной и частной переписке, особенно в ее терминологии; в известной части устарелым является теперь и тот материал, который собран около 20 лет тому назад А. Хаттабом.2 Важным преимуществом этого сборника, сравнительно с работой Вашингтон-Серрюиса, остается то, что он дает документы в их 1 Washington-Serruys. L'arabe moderne, etudie dans les journaux et les pieces officielles. Beyrouth, 1897. < Изучению газетного языка посвящена новейшая работа Шерингхема (А. Т. Sheringham. Modern Arabic sentences on practical subjects being selections from the newspapers of Iraq, Palestine and Egypt. London, 1927. О значении этой работы высказывались различные мнения. Ср.: Е. Rossi, ОМ, VII, 1927, стр. 406—407; L. Massignon. Revue des etudes islamiques, 1928, А, стр. 58—59; A. Schaade, Der Islam, XVII, 1928, стр. 300—302; H. Fuchs, OLZ, 1928, стр. 988—989 и др. >. 2 А. Хащаб. Образцы современной арабской письменности. СПб., 1908.
48 Общие очерки оригинальной рукописной форме, а не печатной транскрипции. Оба эти издания и являются основными наличными пособиями при изучении современного газетно-официального языка.1 Другие сборники менее значительны по своему объему и подбору текстов: небольшая хрестоматия Харфуша2 ограничивается только образцами торговой корреспонденции и объявлений.3 Во всяком случае, комбинация всех перечисленных пособий дает возможность достаточно хорошо ознакомиться с представленными в них категориями стиля, конечно всегда с учетом тех больших изменений, которые произошли в арабских странах за последнюю четверть века. В этом отношении могут несколько помочь отдельные правительственные акты и официальные документы современного арабского мира, которые в последнее время издавались Берлинским семинарием восточных языков в его органе с соответствующими комментариями.4 Значительно хуже дело обстоит с литературой в собственном смысле, для изучения которой и теперь приходится обращаться к восточным изданиям отдельных авторов, не всегда доступным и удобным для целей преподавания. Единственная попытка помочь в этом направлении принадлежит Хардеру, который в своей хрестоматии,5 помимо образцов газетных отделов, поместил довольно много журнальных статей по различным вопросам. Выбор был ограничен египетскими журналами, которые не всегда типичны для других арабских стран в их современном положении; кроме того, этот род литературы является одним из наиболее эфемерных по самому характеру арабской прессы, и понятно, что при таком составе материал хрестоматии Хардера, несмотря на довольно значительный объем, уже несколько устарел. Из крупных литературных имен у него привлечен только один автор; все это, конечно, не может дать никакого представления ни о характере развития арабской литературы за последние десятилетия, ни об индивидуальном слоге отдельных писателей и языке их эпохи.6 1 Полезной остается и работа Шейхо (L. Cheikho. Specimens d'ecritures ara- bes. Beyrouth, 2 ed., J888), хотя она ставит главной целью ознакомление с почерками, а тексты выбирает иногда из области классического языка. 2 J. Harfouch. L'arabe dialectal de Syrie. Beyrouth, 1904 (2-е изд. 1914). 3 Конечно, они составлены на обычном литературном языке, и заглавие книжки, относящееся к другим отделам, не должно вводить в заблуждение. 4 См. в особенности: G. Kampffmeyer. Das heutige Aegypten. Arabische Texte mit Erläuterungen als Einführung in ein quellenmässiges Studium der Gegenwartsverhältnisse des ägyptischen Volkes, Erstes Stück. MSOS, XXVIII, 2. Abt., 1925, стр. 1—91); он же. Arabische Technologie der Gegenwart, I, Aus dem heutigen Wirtschaftsleben Ägyptens. MSOS, XXIX, 2. Abt., 1926, стр. 1—98; о н же. Urkunden und Berichte zur Gegenwartsgeschichte des arabischen Orients. Там же, стр. 207—223, 5 E. Harder. Arabische Chrestomathie. Heidelberg, 1911« Совершенно устарела, конечно, работа Вармунда (А. Wahrmund. Lesebuch in neu-arabischer Sprache. Giessen, 1861; 2-е изд. 1880). 6 Ср. рецензию Беккера на хрестоматию Хардера в журнале: Der Islam, II, 1911, стр. 407—408.
Адйб Исхак (1856—1885)
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 49 Настоящая хрестоматия и ставит своей задачей несколько заполнить пробел в указанных направлениях. Основная ее цель — служить пособием дая тех лиц, которые желают ознакомиться с современным литературным языком у прозаиков.1 Объем хрестоматии достаточно велик, так как на протяжении тех четырех десятилетий, которые представлены в сборнике, встречались различные типы стиля, начиная от строго выдержанного подражания классическому и кончая свободной, живой манерой, стоящей под влиянием ораторской или разговорной речи. Все направления имеют своих более или менее талантливых представителей в арабской современности, и со всеми должен быть знаком тот деятель, который хочет понять жизнь нового Востока или путем общения с его представителями, или через посредство их писателей. Думается, что более сорока произведений двадцати одного автора дают достаточный материал дая этого, и тот, кто основательно проработает хотя бы часть его, может смело подходить к сочинениям любого современного писателя, не боясь оказаться в беспомощном положении, как бывает иногда с изучавшими произведения только классической литературы. Знакомство с языком — основная, но не единственная цель хрестоматии: она должна дать некоторое представление о литературе и вообще о всей культурно-общественной жизни арабов на протяжении последнего полувека. Этой задачей обусловлен выбор как самих авторов, так и их произведений. Дать характеристику всей новоарабской литературы со времени ее возникновения на пространстве одного тома невозможно. Кроме того, первый период, более примыкающий к древности, чем к новому времени, не столь важен дая изучающего современность;2 начальным пунктом дая включения в хрестоматию взяты поэтому 80-е годы прошлого столетия, когда известные события в Египте [8] дали новый толчок общественной жизни почти всех арабских стран и вызвали то движение, с которым связана современность уже непосредственными нитями. Ограничить внимание одной изящной литературой за этот период было бы неосновательное арабы и в XX в. остаются такими же поклонниками слова и формы, какими они были в X в., и до высокой степени литературности у них поднимается не только беллетристика, но и критика, и публицистика. Иногда последним категориям приходится даже отдавать преимущество: в то время как собственно литература (в частности, например, новелла и драма) очень долгое время продолжает идти подражательным путем, не выдвигая выдающихся оригиналь- 1 Новая арабская поэзия по своему богатству требует самостоятельной хрестоматии, составление которой при бедности пособиями в других областях едва ли может быть поставлено на первую очередь. 2 Хорошим образцом этого периода могут служить произведения Н. ал-Йазиджй (1800—1871), перевод одного из которых помещен мною в журнале „Восток" (2, 1923, стр. 31—34). 4 И. Ю. Крачковский, т. III
50 Общие очерки ных произведений, публицистика уже с 80-х годов прошлого столетия создает безукоризненные по форме образцы, влияние которых и на общество, и на литературу иногда сильнее чисто литературных произведе* ний тех же самых авторов. Нельзя забывать и того, что одной из наиболее излюбленных форм современной арабской литературы являются мелкие этюды и наброски, которые даже не поддаются ближайшей классификации, но вместе с тем играют очень большую роль и в повсе» дневной газетно-журнальной [прессе, и в высших сферах литературы. Понятно, что они должны были найти в настоящей хрестоматий достаточное отражение. В противоположность им, читатель не встретит здесь образцов драматической литературы. Театр занимает видное место в современной арабской жизни, но театральные произведения представляют или простые переводы — переделки с европейских языков, или подражания им, не всегда достигающие высокого литературного уровня.1 Едва ли не единственным исключением могут считаться бытовые комедии и драмы безвременно умершего Мухаммеда Теймура (1892—1921), но они написаны в значительной мере на египетском диалекте и не могут быть включены в сборник произведений на литературном языке. Если при включении в хрестоматию отдельных произведений основным критерием была их „литературность", то есть принадлежность к высокой категории литературного стиля, то в выборе их играла роль не только форма, но и содержание. Хрестоматия должна характеризовать не одну литературу, но и жизнь арабских стран за соответствующий период. Из области критики взяты поэтому такие статьи, которые иногда дают оценку автора, вошедшего в хрестоматию, иногда такого деятеля, который не [представлен в хрестоматии, но оказал влияние на ряд упомянутых здесь писателей, иногда характеризуют отношение к современной европейской литературе. Драматическая литература в хрестоматии не нашла себе места, но о положении театрального дела можно судить по характеристике одного из крупнейших арабских артистов и режиссеров (?А. сИд) или по предисловию к одной из драм нового направления (М. Нусайме). Вся общественно-политическая жизнь Сирии и Египта начиная с 80-х годов имеет свое отражение в хрестоматии: различные группировки сирийских организаций в 80-х годах, история эмиграционного движения, Египет после английской оккупации, первые шаги турецкой конституции, взаимоотношения между турками и арабами и т. д. Современности уделено не меньшее место, вплоть до характеристики различных политических объединений в Аравии наших дней или экономического состояния Сирии после войны. Особен- 1 Общие сведения об арабской драме в XIX в. можно найти в моей статье „Исторический роман в современной арабской литературе" (СПб., 1911, Отд. отт. из ЖМНП, стр. 11—13). [См. наст, том, стр. 19—45]. Ср. еще: Curt Prüfer. Drama (arabic). Encyklopaedia of Religion and Ethics, IV, 1911, стр. 876—878.
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 51 ное внимание посвящено женскому движению, которое представлено не только освещающими его беллетристическими произведениями, но и статьями виднейших деятельниц. Можно надеяться, что такой состав сборника будет не лишней иллюстрацией к истории арабской литературы и общественности в новое время, особенно если принять во внимание, что нигде еще аналогичного материала нет.^ Начальная дата материала, который должен был составить хрестоматию,— 80-е годы — определилась без труда, так как именно с этого времени начинается новый период арабской литературы XIX в., с отчетливо выраженными чертами почти во всех отраслях. Найти принцип для распределения этого материала оказалось труднее: систематическую группировку по отделам едва ли можно было провести полностью, ввиду некоторой неопределенности содержания отдельных произведений и возможности относить их к различным категориям. Более целесообразным оказался хронологический принцип по годам рождения авторов; выдержать его вполне не удалось, так как не всегда можно было установить с уверенностью хронологические даты. В исключительных случаях материалом подсказывалась внутренняя, более мелкая группировка (исторический роман, литература в Америке, женщины-писательницы и т. д.). Даже и при невыдержанности принципа распределения, хрестоматия в настоящем виде может дать известное представление об историческом развитии литературы с 80-х годов прошлого столетия до 20-х настоящего. От педагогического приема распределения произведений по трудности при таких условиях пришлось, конечно, отказаться; выбор в этом направлении надо предоставить или непосредственному ощущению работающего, или руководству преподавателя. II Общего пособия, которое могло бы помочь при ознакомлении с авторами, включенными в хрестоматию, не существует: очерк новоарабской литературы еще не написан1 и, вероятно,*не скоро будет написан. Чтобы дать хоть некоторую руководящую нить, я ограничусь лишь несколькими общими замечаниями об отдельных авторах, с указанием литературы о них, если таковая существует.2 Арабских источников я не ка- 1 Статья Г. А. Муркоса „Новейшая литература арабов" (Всеобщая история литературы под редакцией В. Ф. Корша, II, вып. XIII—XIV, СПб., 1882, стр. 374—380) совершенно устарела и захватывает только период до 70-х годов. 2 Общим введением может послужить заметка А. Е. Крымского „Возрождение арабской литературы в XIX в." (Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, III, стр. 282—283); основные линии движения за XIX—XX вв. характеризует моя статья „Возникновение и развитие новоарабской литературы" (Восток, I, 1922, стр. 67—73), Отношение новой литературы к предшествующим периодам обрисовано в соответствующих отделах моих статей „Арабская литература" (Литература Востока, вып. 1, Пгр., 1919, стр. 24—33) и „Арабская поэзия" (Восток, 4, 1924, стр. 97—112). 4*
52 Общие очерки -саюсь, так как это потребовало бы составления особой библиографии, для которой может найтись место только в специальной истории ново- драбской литературы. Сборник открывается „Второй запиской о реформах в сирийском округе" (стр. 1—12), принадлежащей одному из основателей модернистского течения в современном исламе, Мухаммеду сАбдо (1849—1905),J кончившему жизнь муфтием Египта.2 [9] Он принял участие в национально-освободительном движении сАрабй- паши в Египте и, в результате английской оккупации, был на несколько лет лишен права въезда на родину. Ко времени его пребывания в Бейруте в 80-х годах и относится помещаемая „Записка", которая очень хорошо характеризует состояние Сирии в эту эпоху и может послужить вообще полезным введением в изучение периода, представленного в хрестоматии. 3 Стиль Мухаммеда сАбдо пользуется заслуженной известностью в арабском мире, хотя о нем обыкновенно судят по более поздним произведениям, когда его интересы сосредоточивались преимущественно на религиозной стороне ислама. Его роль в этой области может считаться достаточно хорошо освещенной благодаря новым работам;4 в Ташкенте недавно переиздано интересное и остроумное описание его путешествия в Сицилию.5 Если Мухаммед сАбдо в своих общественно-политических взглядах, особенно во вторую половину деятельности, является сторонником эволюции, то скорее революционером был его современник, менее известный и не оцененный ал-Кавакибй (1849—1903). [10] Уроженец Алеппо, подвергнутый преследованиям абдулхамидовского режима за публицистическую деятельность, он вынужден был покинуть родину и провел всю свою жизнь в скитаниях по самым разнообразным областям мусульманского мира, вплоть до Индии и центральной Африки. Умер он в Каире в полном одиночестве, и только после смерти были оценены 1 В арабском тексте (стр. 1,2) мною указан на основании некоторых восточных источников 1842 г.; повидимому, вернее 1849 г., принятый в последнее время наукой. 2 О другом представителе модернистского течения среди мусульман Индии (Syed Ameer Ali, ум. 3 августа 1928 г.) см. мою заметку в журнале „Восток", кн. 4, 1924, стр. 193—194. (Ср. теперь ОМ, VIII, 1928, стр. 434—436; JRAS, 1928, стр. 986—989). 3 Текст ее дан на основании посмертного издания сочинений М. 'Абдо oJv^ft J^-асл £^-*£J\ eUMl M.X*u>Ml ^.^ß, П. Каир, 1324 г. хиджры, стр. 354— 363. 4 I. Goldziher. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, стр. 322—344. Другая литература указана в книге: Cheikh Mohammed A b d о u. Rissa- lat al-tawhid, traduite de ГагаЬе avec une introduction sur la vie et les idees du Cheikh Mohammed Abdou par B. Michel et le Cheikh Moustapha Abdel Razik. Paris, 1925. 5 Палермо—Сицилия. Путевые заметки шейха Мухаммеда 'Абду с предисловием лроф. А. Э. Шмидта, Ташкент, 1927. (Стеклография).
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 53 две основные его работы: „Природа деспотизма" и „Мать городов (Мекка)". Первая представляет интересный этюд по государственному праву и его преломлениям в мусульманском мире, вторая — своеобразную утопию, протоколы никогда не происходившего в Мекке всемусуль- манского съезда.1 В оба произведения автором вложено богатое и всестороннее знание не только арабских, но и вообще всех мусульманских стран, освещенное сильной и идущей до крайних выводов мыслью. Его произведения могут дать хороший ключ к пониманию чаяний лучших представителей мусульманского мира на склоне XIX в. Помещаемый отрывок „Деспотизм и наука" (стр. 13—17) представляет одну главу из произведения „Природа деспотизма".2 Революционером не только по настроению, но и по стилю является уроженец Дамаска Адйб Исхак (1856—1885), который умер, не завершив даже трех десятков лет своей жизни.3 Его политическая деятельность связана преимущественно с Египтом. [и] Талантливый оратор типа трибуна, он явился основателем и нового публицистического стиля — нервного, живого, зажигательного, представляющего как бы печатную речь. Для хрестоматии выбрана данная им характеристика Джемал ад-дйна Афганского (стр. 18—21).4 [12] Второе произведение Исхака взято тоже из газетных статей и посвящено „Востоку" (стр. 21—27), в частности арабскому миру и отношению его к европейской политике. 5 Две последних небольших статьи „Счастье после мученичества" (стр. 27—28) и „Европа и восток" (стр. 28—31) были помещены в газете „Каир", издававшейся им в Париже в 1880 г., когда талант его сформировался и стиль принял определенно выраженный индивидуальный характер.6 В последней статье особый интерес может представить формулировка его взглядов на политическую роль России в эту эпоху. Из сирийской среды вышел очень популярный до наших дней писатель Неджйб ал-Хаддад (1867—1899), бывший в близкой родственной связи с семьей ал-Йазиджй, которая выдвинула много деятелей арабского литературного возрождения. Особенно он известен как драма- 1 Книга составлена настолько умело, что целый ряд исследователей был введен в заблуждение и предполагал, что в 1898 г. в Мекке фактически состоялся мусульманский конгресс (см.: L. Massignon. Annuaire du Monde Musulman. Seconde edition, 1925, стр. 385). 2 Текст дан по изданию: >Ца£<мЛП & \1*xaj >\о^*£а*У\ £^і*Ь. Каир, без года, стр. 32—39. 3 Некоторые сведения о нем имеются в книге: К. Т. К h a і г а 11 а h. La Syrie. Paris, 1912, стр. 72—76. * Текст дается на основании последнего издания его статей под редакцией его брата 'Аунй Исхака: JJIä^oI <-^Ч^ e^^^r-*-^ • • • ^ЦэьХЛл ^а* OjJi. Бейрут, 1909, стр. 220—223. 5 Там же, стр. 197—203. в Текст взят из того же издания, стр. 143—144 и 144—147.
54 Общие очерки тург; его пьесы—и переводные, и подражательные — до сих пор не сходят со сцены.1 Его публицистическая деятельность связана с Египтом, где он прожил почти всю свою жизнь, и падает на тот период, когда после первых моментов прямой борьбы с английской оккупацией усилия арабского общества стали устремляться на внутреннее развитие народа. В его статьях не звучит уже тот революционный тон, которым проникнуты все произведения Исхака, самый их стиль значительно более спокоен и „академичен". Сторонником эволюции и работы над собой он является и в помещенных произведениях „Какова бывает самостоятельность?" (стр. 32—35) и „Вы работаете на службу англичанам" (стр. 36—42). В последней особенного внимания заслуживает характеристика современной ему египетской прессы.2 На сорок лет пережил своего современника Адйба Исхака другой знаменитый уроженец Сирии, Сулейман ал-Бустанй (1856—1925); хотя они начали свою работу одновременно, в одном и том же литературном обществе в Бейруте, пути их жизни оказались так же различны, как и сроки самой жизни. Ал-Бустанй является одной, из наиболее разносторонних фигур новой арабской литературы и жизни.3 Государственный деятель, администратор и финансист, с другой стороны — публицист, тонкий знаток старой и новой арабской поэзии и переводчик „Илиады" на свой родной язык,4 — он прожил богатую внутренним содержанием жизнь ив разных областях оставил свой след. В хрестоматию включена одна глава .из его книги „Турция до конституции и после нее", выпущенной в связи с избранием его депутатом турецкого парламента. Глава эта.названа „Конституция и эмиграция" (стр. 43—58) и может служить хорошим: введением в изучение вопроса об эмиграции, который с 90-х годов начинает играть очень важную роль в арабских странах, особенно в Сирии.5 Ал-Бустанй имел возможность ознакомиться с жизнью арабов не только в странах арабского языка, но и в Америке; он был почти свидетелем первых шагов арабской колонии там, в Америке он и умер. Данная им характеристика эмиграции приобрела теперь, после сильных изменений в арабских странах, значение исторического документа первостепенной важности. 1 Общие сведения об этой стороне его деятельности даны мной в упомянутой статье „Исторический роман в современной арабской литературе", стр. 12—13. [См. настоящий том, стр. 28—29]. 2 Текст дан на основании посмертного переиздания его статей: ^ä^*J1 * * 'ОЦаХл^ >UftJl *-^ä5 £~äJ». Александрия, 1903, стр. 188—192 и 200—209. 3 О нем см. мою статью: Сулейман аль-Бустани. Киев, 1927. (Отд. отт. из Юбилейного сборника в честь акад. Д. И. Багалия). 4 Об этом переводе существует моя статья: Арабский перевод „Илиады". Гермес, 1909, № 2, стр. 37—42. [См. настоящий том, стр. 333—337]. 5 Текст приводится по первому изданию его книги: A.^JL^äJ\ äJ^jJI j\ ^S>^ о*-**» oJo*.,> 2 jyX*ajJ\ J-*S. Каир, 1908, стр. 105—125.
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы11 55 За серией публицистов старшего поколения идет в хрестоматии ряд романистов, которых можно считать основоположниками исторического романа — единственной формы повествовательной прозы, которая заняла прочное место в новой арабской литературе и вызвала к жизни несколько заслуживающих внимания произведений.1 Извлечения из романов сделаны с таким расчетом, чтобы они могли характеризовать не только индивидуальность автора, но и взгляд современных арабских писателей на некоторые основные моменты и важные периоды их истории. Первый из этих писателей, Джемйл ал-Мудаувар (1862—1907), пользуется известностью как автор романа-хроники в письмах из эпохи Харуна ар-Рашйда;2 в хрестоматии помещена часть восьмого письма (стр. 59—74), повествующая о посольстве героя повести к императору франков, с описанием его путешествия через Сирию и подробным рассказом про Дамаск с его знаменитой омейядской мечетью. 3 Джирджй Зейдан (1861—1914) — одна из крупнейших фигур новой арабской литературы: не только романист, но историк, историк литературы и журналист, твердо шедший своим путем и основавший журнал, который продолжает успешно развиваться и после его смерти.4 Из его многочисленных романов выбраны по возможности такие, которые касаются различных периодов арабской истории. Глава 19-я из романа „Египтянка Арманоса" (стр. 75—86) рисует завоевание Египта арабами, с характеристикой предшествующего положения,5 глава 22-я из романа „ал-'Аббаса — сестра ар-Рашйда" (стр. 86—90) переносит в эпоху расцвета аббасидского халифата, когда жизнь при дворе не имела уже ничего общего со скромной жизнью героев первых веков ислама.6 Третий роман „Пленник ал-Махдй" относится ко второй серии произведений Зейдана, сюжет которых взят из истории XVIII—XIX вв. Он посвящен восстанию суданского Махдй против англичан и Египта в 80—90-х годах прошлого века; 1 Возникновение и развитие исторического романа у арабов освещено мной в упоминавшейся статье „Исторический роман в современной арабской литературе". Нужно иметь в виду, что она написана 18 лет тому назад и с той поры материал сильно увеличился. 2 Содержание его изложено в упомянутой моей статье, стр. 14—16. 3 Печатается по второму изданию хроники: ?U-<*J\ Л> ^в ^М-иЛМ ÖnLoä*. Каир, 1905, стр. 265—288. (В хрестоматии опущены приводимые автором ссылки на источники). 4 Общая характеристика его личности и произведений до 1911 г. дана мною в упомянутой статье, стр. 17—25. (Один из его романов переведен на немецкий язык: М« Thilo. Girgi Zaidan, Der letzte Mameluck und seine Irrfahrten. Hugo Klein, Barmen, 1917). 5 Текст взят из второго издания романа: AJ>.*a*J\ i.^oyLo\\. Каир, 1898, стр. 114—128. 6 Печатается по первому изданию: ^-äJl CU^L\ ^иіі^л}]. Каир, 1906, стр. 56—58 (опущены ссылки на источники). Этот роман переведен на французский язык с несколько измененным заглавием — „La soeur du Khalife", под редакцией Клода Фаррера.
56 Общие очерки глава 44-я (стр. 90—92) обрисовывает ту среду, где это восстание происходило, и впечатление, производимое ал-Махдй на его приверженцев. г Не меньшей разновидностью, чем Зейдан, отличался третий представленный в хрестоматии романист — Фарах Антун (1873—1922); деятельность его была проникнута большей нервностью и неуравновешенностью, в противоположность первому.2 Как и Зейдан, он был журналистом, но ему пришлось кочевать со своим журналом из Александрии в Каир, оттуда в Америку и обратно. Одно время большое внимание в арабском мире вызвала его полемика с Мухаммедом еАбдо по вопросам истории мусульманской культуры. В последние годы жизни он мечтал о поднятии драматического искусства и действовал без особого успеха на поприще драматурга. Среди его романов первым произведением является „Новый Иерусалим";3 в хрестоматию включена глава 1-я, рисующая настроение местного населения перед арабским завоеванием (стр. 93—99), и глава 19-я, описывающая встречу халифа ЧЭмара и патриарха Софрония при сдаче Иерусалима (стр. 99—105).4 Вали ад-дйн-Йекун (1873—1921) представляет нередкий тип писателя не чисто арабского происхождения, для которого Египет стал родной страной.5 Член знатного турецкого рода, он провел молодые годы в Стамбуле и за деятельное участие в работе младотурков был осужден на долголетнюю ссылку в Сивас. Его освободила только турецкая революция 1908 г., после которой он жил преимущественно в Каире, стремясь найти пути единения между турками и арабами. Поэт и публицист, он остается поэтом и в своих публицистических выступлениях. Стиль его в высшей степени индивидуален, насыщен эмоцией и горячей нервностью. Его картины дореволюционной Турции по своему литературному достоинству принадлежат к лучшему, что написано на арабском языке. Он показывает, „как умирают литераторы на востоке" (стр. 106—110), лишенные поддержки окружающей их среды, потому что общество не доразвилось до понимания ценности родной 1 Текст дан по второму изданию: ^£uMa-*-X*J\ *.-^*о\. Каир, 1901, стр. 175— 177. 2 Общая его характеристика до 1911 г. в упомянутой моей статье, стр. 25—27. [См. настоящий том, стр. 39—40]. 3 Оценка его — там же, стр. 27. 4 В основу положено первое издание романа: СХо Ц-Л-äJI (^лі j\ otXdtXaJl p*Xäj)j\ Цу^і aX^äJI ^LJ^^ao^)^ Ja3j-J\ J^-jJlj ^jJUJl. Александрия, 1904, стр. 4—8 и 124—128 (опущены примечания автора), 5 О другом таком писателе у меня идет речь в статье „Шейх Абу Наддара — основатель арабской сатирической прессы в Египте (1839—1912)", помещенной в журнале „Восток" (4, 1924, стр. 165—168). (Несколько отрывков из *ІЗ\\ o^UaJ ^\ ДДл^ приведены в английском переводе и в транскрипции в кн.: Е. Palmer. The Arabic Manual. London, 1881, стр. 131—140, 183—190).
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 57 литературы.1 „Ночь могущества" (стр. 110—113) — картинка из жизни мусульманских народов, подавленных суевериями и предрассудками на почве своеобразного понимания религии;2 „Босфор в одну из зимних ночей" (стр. 113—116) переносит нас в обстановку абдулхамидовского режима, обрисованную с драматизмом, для которого надо не только обладать литературным талантом, но и на себе испытать все ужасы этой эпохи.3 Истым сыном Египта был Мустафа ал-Манфалутй (1876—1924), пример той высоты, до которой может подняться представитель мусульманского мира, оставаясь на почве правоверия. Он не владел ни одним из европейских языков, но это не мешало ему быть основательно знакомым с западноевропейской литературой, а из русских писателей с Толстым.4 Его стиль — превосходный образец строго классического языка пуриста, с легкостью удовлетворяющего всем запросам современности. Ал-Манфалутй был тонким знатоком и ценителем не только старой, но и новой арабской литературы: его афористические характеристики современных писателей, с разделением их по манерам стиля, являются примером острого и вдумчивого анализа.5 Все свойства его творчества объединяет помещенная в хрестоматии характеристика Зей- дана (стр. 117—124):6 она интересна еще и тем, что дает представление о той идеологической борьбе, которая с самого начала новоарабской литературы чувствовалась в отношении мусульманской части к писателям из арабов-христиан.7 С наиболее популярным современным арабским писателем Амином ар-Рейханй8 хрестоматия вводит в среду наших современников. Двенадцатилетним мальчиком покинул ар-Рейханй свою родину Сирию для Соединенных Штатов, в Америке он начал литературную деятельность — сперва по-английски, затем уже по-арабски. Его излюбленной формой являются, с одной стороны, мелкие статьи — наброски на самые разнообразные темы — и этические, и литературные, и политические, а с другой стороны, впервые в широком объеме создаваемые стихотворения в прозе, в которых он объявляет себя находящимся под влиянием 1 Текст взят из сборника его статей: A^I^Xä.! С*Л)і£-о i^sy^sc^c ^ь* і^ОчіжХЛ О^?. £>&>Jl L5^* Александрия, 1913, стр. 51—59. 2 Текст в сборнике: ѵХ**.сеД <Х*& ^у^л^л^] ^ä^j^. ^^ссЛ .ДдЛМ. Каир, без года, стр. 82—85. 3 Текст там же, стр. 97—100. 4 Некоторые из его обработок европейских произведений перечислены Кампфмейе- ром (G. Kampf fmey er, MSOS, XXIX, 2. Abt., 1926, стр. 246—248). 5 Об одном из его сборников см. в моей статье „Из арабской печати Египта" (Мир ислама, I, 1912, стр. 504). 6 Текст взят из четвертого издания третьего тома его статей: л-УЛ^ i^LJxaJI CUJÜJI s.j*)\ ^jUJLjl 0Jlk) (^Lox. Каир, 1923, стр. 131—145. 7 Об одном из периодов этой борьбы, связанном с работами Зейдана, см. в той же моей статье, стр. 503—504. 8 Род. в 1876 г., ум. в 1940 г.
58 Общие очерки У от Уитмэна.1 Трудно сказать, чем он больше является в этих произведениях— арабом или европейцем, но уже турецкая революция, а особенно мировая война произвела сильный сдвиг в его миросозерцании. Он окончательно вернулся на родину, совершил большое путешествие по Египту, Аравии и Месопотамии, в результате чего появилось двухтомное описание Аравийского полуострова, под названием „Арабские цари";2 в настоящее время он готовит историю Неджда и ваххабитов.3 Предисловие к его путешествию, включенное в хрестоматию (стр. 125— 139), не только дает блестящий образец стиля и хорошее представление о самой книге, но в то же время очень важно по автобиографическим признаниям автора, характерным и для него самого, и для всего поколения литераторов-эмигрантов.4 Из его стихотворений в прозе взяты два, типичных для более раннего периода его творчества до 1910 г.: „Революция" (стр. 139—142)5 и „Исцели меня, богиня долины" (стр. 142—145).6 Эмигрантом является и второй, почти столь же популярный писатель арабской современности Джебран Джебран.7 Сириец по происхождению, он провел годы юности частью в Нью-Йорке, частью в Париже, где занимался живописью, которой в последние годы он посвящает не меньшее время, чем литературе, часто иллюстрируя свои собственные произведения.8 Последние годы он живет главным образом в Нью-Йорке, где стоит во главе основанного им кружка „Писательский союз", объединяющего арабских литераторов в Соединенных Штатах. Его первыми произведениями были небольшие рассказы, изданные двумя сбор- 1 В моей книжке „Амин Рейхани. Избранные произведения" (Пгр., 1917) дана характеристика его творчества до войны и переведен ряд его произведений. Его портрет, снятый около 1910 г., воспроизведен в книге: К. Т. К h a і г а 11 а h. La Syrie. Paris, 1912, при стр. 111. В 1914 г. общую оценку его литературной деятельности дал Харт- ман в статье „NadschafI und Rlhäni (WI, II, 1914, стр. 287—292). В моей статье „Die Literatur der arabischen Emigranten in Amerika 1895—1925" (MO, XXI, 1927, стр. 193— 213) дана характеристика Рейхани (стр. 201--206). Также на русском языке: Арабская литература в Америке. Известия Ленинградского университета, I, 1928, стр. 12—18. 2 Отзыв о нем дали Кампфмейер (MSOS, XXVIII, 2. Abt., 1925, стр. 298—303) и Шахт (OLZ, XXX, 1927, стр. 968—970). 3 За это время вышли арабское (^Ь%1лсьЬоа ѵІОчЛаЛ ^>sкS &S\\3. Бейрут, 1928) и английское (Ibn Sa'oud of Arabia. London, 1928) издания. 4 Текст в издании: ^Ut* Jl £уу*\ ^-*-*Jl2 Ц-Л-^-И ^Д-л, I. Бейрут, 1924, стр. 6—20 (с пропуском некоторых примечаний). 5 Оно переведено мною (вместе с другим стихотворением в прозе) в журнале „Восток" (кн. 1, 1922, стр. 48—54). Текст в сборнике: Xs^äho ^уь^ OLJLä^jJI ^iUe^vJi £5-£^ ѵЗ-^J ІЬ% ч^ХЛл» j.äUoa «^^da^-ft ОМІХл, ч. И. Бейрут, 1910, стр. 183—185. 6 Оно переведено в упомянутой книжке „Амин Рейхани. Избранные произведения" (1917, стр. 115—118). Текст в упомянутом сборнике (стр. 193—196). 7 <Род. в 1883 г., ум. в 1931 г.>. 8 Снимок с его автопортрета в молодые годы воспроизведен в книге: К. Т. К h а і- rallah. La Syrie, при стр. 108« Его общая характеристика дана мною в статье „Die Literatur der arabischen Emigranten von Amerika" (MO, XXI, 1927, стр. 206—209); на русском языке в „Известиях Ленинградского университета" (I, 1928, стр. 18—23).
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 59 никами, и повесть „Сломанные крылья" с сюжетами из сирийской, частью прошлой, частью современной жизни. Из последней повести, которая одинаково интересна и бытовыми подробностями с освещением женского вопроса, и картинами природы, в хрестоматию включены две главы: „Рука судьбы" (стр. 146—149) и „Между Астартой и Христом" (стр. 149—154).1 Впоследствии Джебран перешел от повестей к стихотворениям в прозе и этюдам, как и ар-Рейханй: из этого периода в хрестоматию включен набросок: „Люблю в людях крайности" (стр. 154—158).2 Беллетристом по преимуществу является другой „американский" писатель сирийского происхождения, сАбд ал-Месйх Хаддад.3 В живой и остроумной сценке „В доме покойника" (стр. 158—162) он рисует те условности и церемонии, от которых современные арабы не могут освободиться даже в самые тяжелые минуты жизни, даже находясь в странах европейской культуры.4 В Америке живет и писатель-поэт Михаил Ну'айме, приобретающий за последние годы особенную известность как литературный критик, который не боится выступать иногда против общепризнанных авторитетов, как он показал в связи с юбилеем современного поэта Ахмеда Шаукй.5 Может быть нелишне отметить, что Нусайме получил образование в русских школах Бискинты (на Ливане) и Назарета, а затем кончил курс полтавской семинарии.6 Из России он переехал в Америку, где занимался юриспруденцией в Вашингтонском университете, получив диплом в 1916 г. В сборнике помещено предисловие к его драме „Отцы и дети" (стр. 163—168), которое не дает точного представления о самом произведении, но очень важно по принципиальным затронутым в нем вопросам о развитии театрального дела у арабов, о разговорном и литературном языке на сцене и т. д.7 1 Текст взят по изданию: ^І--^^ Jw^bL. ^L^lä- l-^JIS o**u«£XtJl Ддиъ^ЛМ. Нью- Йорк, 1912, стр. 12—18 и 106—116. 2 Впервые он помещен в каирском журнале „ал-Хилал" (за октябрь 1925 г., стр# 35—37), откуда и взят текст. 3 Ум. в 1946 г. 4 Текст взят из сборника произведений арабско-американских писателей: Л\^ Lo ^jäÜJI «З^^З о****} <*wä*.ä.> ^2*& J^vXaJl ^JLäJ\ ^jb ^jbysiW hyy^\ j\ ^IäaJI. Каир, 1922, стр. 178—186. 5 Об этом юбилее см.: М. Guidi. Le onoranze al poeta Egiziano Shawql ed i loro significato politico. ОМ, VII, 1927, стр. 346—353. 6 Об отношении арабов к России и русской литературе см. мои статьи „Русские писатели в арабской литературе" (Вестник иностранной литературы, 1910, декабрь, стр. 39—41), „Арабские переводы басен Крылова" (Библиографические листы Русского Библиографического общества, лист 1, 1922, январь, стр. 6—8), „Ризкаллах Хассун (1825—1880), переводчик басен Крылова на арабский язык" (Восточный сборник, I, 1926, стр. 13—36), „Арабский вопрос и русские симпатии" (С.-Петербургские ведомости, 1909, № 146, 3 июля), „В Каире" (Петроградские ведомости, 1915, № 198, 4 сентября), 7 Текст взят из сборника его критических статей: ^JuXai OMULo А.ь^сьл Jbj.ÄJ\ А^сяі J.^li^ f-U-ч Каир, 1923, стр. 30—37.
60 Общие очерки Вообще первую четверть XX в. можно считать периодом, когда в арабской литературе особенное внимание начинают привлекать мелкие формы новеллы — повесть и рассказ. Появляется ряд писателей, посвящающих свое творчество этой области; появляются попытки разобраться в теоретических вопросах, и постепенно создаются произведения, которые можно считать оригинальными; этот род литературы получает надлежащее место. Наиболее интенсивно это движение замечается в Египте. Одним из писателей, искавших новых путей, был умерший уже сИса сУбейд. Его „Дневник Хикмет Ханум" (стр. 177—193) интересен и литературными достоинствами, и тем, что он живо рисует переживания египетской женщины, постепенно выходящей из стен своего дома на широкую общественную арену в связи с событиями политической жизни в Египте в апреле 1919 г., когда женщины впервые открыто стали принимать участие в политическом движении и демонстрациях.1 Большие заслуги перед новой литературой имеют братья Теймуры — безвременно умерший Мухаммед (1892—1921) и продолжающий действовать Махмуд (род. в 1894 г.). Первый пробовал свои силы в различных областях — и поэзии, и новеллистики, где создал некоторые заслуживающие внимания образцы, но в конце концов сосредоточился на театре. Ему принадлежат лучшие бытовые комедии и драмы, которые знаменуют сильный сдвиг в этой области, позволяющий надеяться, что скоро и драматическая литература займет достойное место в арабском мире, избавившись от оков слепой подражательности. Мухаммед Теймур является и первым серьезным театральным критиком и историком арабского театра. Из этой области взята помещенная в хрестоматии статья „сАзйз сИд" (стр. 194—200), которая дает характеристику одного из наиболее выдающихся современных арабских артистов и режиссеров.2 Младший брат, Махмуд Теймур, сосредоточился на новеллистике и выпустил уже три тома мелких рассказов.3 К своей задаче он подходит сознательно и вдумчиво: в теоретических предисловиях он старается обосновать свои взгляды и смотрит на свою литературную миссию как на выпол- 1 Текст взят из сборника его произведений: Іо;«-*лио ^аиаа ASy+sc.* *ІІА ^Uwä.\ üullj'ii jho*. Каир, 1921, стр. 12—90. 2 Перепечатывается по тексту во втором томе посмертного собрания его сочинений: І^І^ХЛ USUä. L5-^Jl *і*^Д*-*~^ J^stx» ОШІ|^. Каир, 1922, стр. 159—167. 3 О двух первых сборниках см. заметку Кампфмейера (G. Kampffmeyer, MS OS, XXVIII, 2. Abt., 1925, стр. 306—308). Один рассказ переведен на итальянский язык Наллино (С. А. N а 11 i п о. Mahmud Bey Taymur, 'Ammi Mitwalli. ОМ, VII, 1927, стр. 391—400). О третьем сборнике см. статью Кампфмейера (G. К a m р f f- meyer, MSOS, XXIX, 2. Abt., 1926, стр. 251—256). За это время вышел четвер- тый сборник (Aj>v^a*o л*«ад ,^х*о\ v^s^. Каир, 1928), а Шаде напечатал статью с его общей характеристикой: А. Schaade. Ein Vorkämpfer der arabischen Moderne in Ägypten. Hamburger. Fremdenblatt, 1928, 17 октября.
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 67 нение долга перед народом. Все его рассказы бытового типа, с сюжетами, взятыми из жизни различных слоев египетского населения. Одним из таких является и помещаемый в хрестоматии рассказ „Путешественник" (стр. 201— 209).1 Последний отдел хрестоматии посвящен современным арабским писательницам. Выступление женщин на арену литературной деятельности началось, конечно, раньше того периода, который захватывает хрестоматия, но обыкновенно они оставались в области поэзии или специфически „женских" сюжетов.2 Женский вопрос всегда стоял очень остро на арабском Востоке, преимущественно он приковывал внимание женщин, и понятно, что расширение круга их сюжетов могло произойти только тогда, когда самой жизнью этот вопрос стал разрешаться в сторону раскрепощения женщины во всех отношениях. Одной из первых писательниц, выступления которой привлекли всеобщее внимание, была Мелек Хифнй Насиф (1886—1918), писавшая обыкновенно под псевдонимом „Исследовательница из пустыни".3 Она была дочерью довольно известного египетского литератора, одно время профессора Египетского университета в Каире; обстоятельства ее личной жизни сложились неудачно, и может быть это и явилось причиной того, что большинство ее произведений посвящено вопросам, связанным с положением женщины в мусульманском мире, в частности в Египте. Много внимания она уделяла педагогическим темам, так как и сама была одно время учительницей, но основную борьбу она ведет по той же линии, как известный „освободитель женщин" — Касим Амин (1865—1908);4 в своих выводах она является обыкновенно более сдержанной. Обе статьи, помещенные в хрестоматии, взяты из ее первого сборника статей „Женское"5 и трактуют о „Брачном возрасте" (стр. 210—214) и „Недостатках мужчин" (стр. 214—218).6 1 Текст взят из первого тома его рассказов: ^$)^ ^Я-**^ <*»■*-*—'- £<У"*-^- Каир, 1925, стр. 126—137. 2 О начале этого движения см. в моем предисловии к переводу книги Касима Амина „Новая женщина" (СПб., 1912, стр. III—IV). 3 О первом ее выступлении см. у меня в упомянутом предисловии, стр. XV. 4 Отсутствие его произведений в хрестоматии объясняется тем, что одна его книга переведена целиком на русский язык (Касим Амин. Новая женщина. Перевод со 2-го арабского издания и предисловие И. Ю. Крачковского, СПб., 1912); представление о его стиле могут дать те отрывки, которые помещены в „Начальной арабской хрестоматии" К. В. Оде-Васильевой (Л., 1926, стр. 10—14 и 23—24). Другая его книга переведена на немецкий язык Решером: О. Rescher. Qäsim Emm, tah- rir elmar'a (Ober die Frauenemanzipation). Stuttgart, 1928. 5 С некоторыми сокращениями сборник переведен на немецкий язык Решером (О. Re seh er. Über die ägyptische Frauenfrage. Aufsätze von Melek HifnT Nacif. Aus dem Arabischen übersetzt. Konstantinopel, 1926). 6 Текст дан по ее первому сборнику: ^ь 0*.-w*i С1Л)1£<о &.s>or-*.cyo C-JL3Luu..*.J\ ..J^l *;aJl &oUJ| Ü=wb ^AX> Із*-о*Л SU"*J\ ^у&уъ ^ oJO *aJl. Каир, 1910, стр. 31—35 и 61—65. Перевод в упомянутом издании Решера, стр. 43—50 и 84'—94.
62 Общие очерки Ее духовной ученицей является наиболее популярная современная писательница Марйам Зийаде,1 пишущая под псевдонимом Мейй.2 Она дочь журналиста, родилась в Назарете, получила свое образование на Ливане и в Бейруте, но живет преимущественно в Египте. Несмотря на сравнительную молодость, она быстро приобрела большое имя целым рядом отдельных сборников, в которых объединяет свои статьи, лекции и стихотворения в прозе. Кругозор ее произведений значительно шире, чем у М. X. Насиф; в области разбора литературных явлений и подхода к ним она обнаруживает дарования и критика, и историка литературы. Ее первое крупное произведение, напечатанное в 1920 г., было посвящено анализу творчества „Исследовательницы из пустыни"; оно^ представляет одну из лучших историко-литературных монографий в области новоарабской литературы. Статья ее „Лоти, отошедший, оставшийся" (стр. 219—224) характеризует современное отношение арабов к европейским писателям, далекое уже от того слепого поклонения, с которого начинали первые представители новоарабской литературы, и, наоборот, проникнутое духом здоровой критики.3 Для представления о ее стихотворениях в прозе взяты предисловия к трем частям ее сборника „Мрак и лучи" (стр. 224—227)4 и два произведения из него: „Песнь реки ас-Сафа" (стр. 227—231) и „У ног сфинкса" (стр. 232—237).5 Не столько в сторону чистой литературной формы и историко-литературных изысканий, сколько в область социально-экономических отношений влекут интересы современную сирийскую писательницу Селму Са'иг.6 Она не уклоняется от рассмотрения женского вопроса, поскольку он входит в общий круг подлежащих обсуждению сюжетов, но в то же время подчеркивает, что женщина-писательница не должна теперь посвящать все свое внимание .этой стороне на основании того довода, что она — женщина; время разграничения между темами мужскими и женскими прошло безвозвратно. На своем примере она доказывает, что о всяких темах имеет теперь право судить писательница, притом нисколько не отказываясь ни от высокой литературной формы, ни от безукоризненного языка. Все ее произведения, помещенные в хрестоматии, относятся к последним годам, все посвящены Сирии, с трудом залечивающей свои послевоенные раны. В рассказе „История ал-Хайфа 1 Род. в 1895 г., ум. в 1941 г. 2 Ее общая характеристика дана Росси в статье „Una scrittrice araba cattolica Mayy" (ОМ, V, 1925, стр. 604—613). Об одном из сборников ее статей имеется заметка Массиньона (L. Massignon, RMM, LXII, 1925, стр. 210). 3 Текст взят из ее сборника: ^* ^Д-*-? «-АМаыаЛ. Каир, 1924, стр. 94—103. * В основу положено издание: jU^gJl £іэьио дЗ+jvbä ^ио *Хо Лааазі^ Ol*JJi. Каир, 1923, стр. 3, 47, 98. 5 Текст там же, стр. 15—23 и 147—157. 6 Несколько замечаний о ней, с ее портретом, см. в книге: К. Т. К h а і г а 1 1 a h. La Syrie, стр. 112—113.
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 63 из Дейра" (стр. 238—242) проходит перед нами трагедия молодой ливанской женщины, жизнь которой разбита социальными условностями еще больше, чем последствиями войны.1 „Вавилон в Сирии" (стр. 243—245) дает нам представление о тех запутанных политических условиях, среди которых жила Сирия, с бесчисленными партиями, внутренним разделением и раздорами.2 В речи „На память об арабском языке" (стр. 245—248), произнесенной в „Женском обществе", она справедливо доказывает, что пока не переменятся социальные и политические условия, трудно думать о средствах к поднятию роли арабского языка в школах и в обществе.3 „Наша экономическая жизнь" (стр. 248—258) начинается с остроумного рассуждения о том, имеет ли право женщина рассуждать о неженских вопросах и может ли существовать на логических основаниях такая классификация.4 Характеристика экономических факторов Сирии и необходимость уделять им больше внимания в интересах самостоятельного развития страны очень напоминают те мысли, которые высказывал относительно Египта на 30 лет раньше Неджйб ал-Хад- д&д; Селма Са'иг права, доказывая, что спасение не в эмиграции и бегстве с родины, а в умелом подходе к ее неиспользованным богатствам. III Таков состав настоящей хрестоматии. Главные недостатки его объясняются тем обстоятельством, что работа была начата еще в те годы, когда отсутствовала возможность сколько-нибудь регулярных сношений с Востоком и приходилось рассчитывать только на материал, доступный в Ленинграде. Трудности встретились в этом направлении немалые. Достаточно сказать, что к моменту завершения рукописи ни в одной из академических библиотек Ленинграда не было ни одного из изданий, откуда взят материал; он весь был основан на средствах одной частной библиотеки, [13] без которой издание даже и в таких размерах нельзя было бы осуществить. С возобновлением сношений на помощь пришли некоторые местные деятели арабского Востока, в особенности египетский писатель Махмуд Теймур, с готовностью откликавшийся на все просьбы о справках. Не всегда, однако, даже его усилия увенчивались успехом: несмотря на ряд обращений не удалось установить, например, дат рождений некоторых из современных писателей, относительно других показания расходились и выбор надо было основывать на чисто случайных признаках. При установлении текста также было немало затруднений. Никаких критических изданий писателей у арабов до сих 1 Текст дается по изданию: jU Vj-äJ ^^..а*. б"*-^~ & Lo ^-«Д-ю /Д*о ОЦ-^ЛЛ. Бейрут, 1923, стр. 43—48. 2 Там же, стр. 83—85. 3 Там же, стр. 163—167. 4 Там же, стр. 110—121.
64 Общие очерки пор не существует; приходится руководствоваться тем, что доступно в данный момент, не всегда имея даже возможность сличать существующие издания. Явные опечатки, конечно, исправлялись, но непоследовательность передачи, часто у одного и того же автора (например в собственных европейских именах), приходилось сохранять и в хрестоматии. Возможно, что некоторые неясности или недоразумения в тексте объясняются неудовлетворительностью тех изданий, которые надо было класть в основу принятого текста. Современная арабская литература представляет живой и развивающийся организм. Составление и печатание хрестоматии шло довольно медленным темпом; в это самое время постепенное восстановление связи с Востоком позволяло иногда получать новые издания прежних авторов, а нередко приносило интересные произведения даже не известных раньше писателей. Немногое удалось использовать в ходе работы, но большую часть приходилось безжалостно откладывать, чтобы не нарушать установленного плана и состава, хотя новый материал делал его иногда устарелым к самому моменту появления в свет. В хрестоматии современной литературы едва ли может быть иначе, и если бы тем же самым лицам пришлось ее составлять в 1928 г., то, конечно, и состав, и план вероятно был бы не такой, как принятый ими в 1926 г. *°*
Мухаммед Теймур (1892—1921)
>>7^>^^ НОВО АРАБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА1 Ряд областей арабской литературы и письменности за последние десятилетия изучался настолько усердно, что многое напечатанное о них двадцать пять лет тому назад должно быть теперь дополнено или совершенно переработано. Более или менее систематическое изучение новоарабской литературы началось только с этого времени; еще важнее то обстоятельство, что сама литература за этот период быстро развивалась и вызвала к жизни немало интересных и важных явлений. Понятно, что при общей характеристике всей духовной жизни мусульманского Востока этой стороне должно быть теперь посвящено больше внимания, чем в первых выпусках „Энциклопедии ислама". Конечно, теперь была бы еще совершенно неосуществимой попытка написать настоящую историю новоарабской литературы; в данный момент возможно только характеризовать в основных чертах состояние разработки и очередные ее задачи. I. ПОНЯТИЕ. ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ И ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ РАМКИ Все три слова в понятии „ново-арабская литература" требуют ближайшего определения. Когда мы говорим о древней арабской литературе, мы часто понимаем под этим, как и при средневековых литературах вообще, всю письменность: почти все истории арабской литературы включают такие отделы, как философия, точные науки и т. д. Было бы методически неправильным и в связи с быстрым развитием типографской продукции в XIX и XX вв. физически невозможным рассматривать все эти области как литературу в тесном смысле. Строго говоря, 1 Настоящая статья была написана по-немецки летом 1933 г. по просьбе редакции международной „Энциклопедии ислама" для помещения в дополнительном томе; этим объясняются ее характер и построение. На заседании группы востоковедов в сентябрьской сессии Академии Наук СССР мною было сделано сообщение об этой работе, причем некоторыми членами группы было высказано пожелание о напечатании работы и на русском языке. Для меня это представляется тем более желательным, что написанная мною статья значительно превзошла размер, определенный редакцией „Энциклопедии ислама", и была опубликована без первой и четвертой главы. В дальнейшем я даю не столько перевод, сколько изложение немецкого оригинала с незначительными изменениями. 5 И. Ю. Крачковский, т. III
66 Общие очерки к новой литературе мы должны относить только такие произведения, которые в силу особенностей своей формы обладают свойством оказывать влияние не только на рассудок, но и на эмоцию, конечно, не исключительно эстетическую. К этим произведениям мы относим такие категории, как поэзию, роман (с новеллой), драму. Однако в силу специфических условий развития арабских стран за последние два века необходимо обратить внимание и на некоторые другие категории. Особенно излюбленными в современной арабской письменности являются очерки, большего и меньшего размера, которые иногда достигают высокой степени литературного совершенства. То же самое можно сказать про ораторскую прозу и публицистику. Для понимания современной литературной продукции и ее влияния на арабских читателей очень важна арабская критика, равно как и история литературы; обе категории за последнее время выдвинули серьезных представителей. Эти отделы не всегда можно относить к изящной литературе, но современная арабская литература без их упоминания окажется неполной. В противоположность этому, вся народная литература, которая во всех странах с арабским языком выражается в обычных, известных фольклористам формах, не может приниматься в расчет при изучении продуктов искусственной литературы. Она имеет не те корни, что эта отраженная в печати литература, и должна рассматриваться в другом окружении. Выражение „арабская" сохраняет тот же самый смысл, как обыкновенно в старой арабской литературе: под этим словом мы понимаем не только то, что написано арабами, но и то, что написано представителями других народностей на арабском языке. [и] Переводы могут быть причислены к этой литературе, конечно, только в том случае, если они имеют самостоятельное литературное значение;г исключаются также произведения арабов на других языках, хотя иногда они представляют большой интерес для суждения о всей идеологии.2 Ошибочно предполагать, что вся арабская литература нового периода и современности действительно нова. Наоборот, не в одной поэзии мы встречаем старое содержание и формы; искусственная проза очень часто остается в рамках средневекового стиля. Достаточно взглянуть, например, не только на произведения гАбд ал-Кадира ал-Джеза'ирй (1808—1883), но и на речи сАбд ал-гАзйза ибн Са'уда (1880[—1953]) или многочисленные касйды в его честь, которые нередко появляются в мекканском официозе „Умм ал-кура". Всю аналогичную продукцию невозможно включать в историю новоарабской литературы; в ней можно иметь суждение только о том, что действительно ново по содержанию или по форме и композиции. 1 Как перевод „Илиады" Сулеймана ал-Бустанй. 2 Как, например, французские сочинения Агуба (1795—1832) или Шукрй Ганима (ум. в 1929 г.); английские — Амина ар-Рейханй (1876—1940) или Джебрана Джебрана (1883—1931).
Новоарабская литература 67 Для начала новоарабской литературы мы располагаем твердой датой, которая имеет не только условное значение: первая половина прошлого столетия. После французской экспедиции (1798—1801) и укрепления власти Мухаммеда сАлй (1769—1849) Египет вошел в близкие сношения с Европой, которые с той поры никогда уже не прерывались. В этом периоде Сирия, благодаря новым школам, пошла по тому же пути, и с той поры обе страны (особенно Египет) стоят во главе литературного движения. Другие области с населением, говорящим по-арабски, присоединились к движению значительно позже: только незадолго перед мировой войной Месопотамия и, несколько слабее, Тунисия были затронуты новыми литературными течениями. Развитие Ирака после войны пошло в этом отношении очень быстро вперед. Что касается других стран (Алжирии, в особенности Марокко, и главнейших областей Аравии), то наши сведения, к сожалению, слишком недостаточны, но, судя по всему доступному материалу, можно заключить, что здесь везде господствует еще средневековая манера и модернистские течения литературы только очень медленно прокладывают себе путь, Некоторым своеобразным возмещением можем мы считать то, что новоарабская литература имеет свои очаги не только в странах с арабским языком. Во второй половине прошлого столетия Константинополь как столица Турецкой империи привлек немало арабских писателей старшего поколения; во главе их несколько десятков лет стоял оригинальный Ахмед (Фарис) аш-Шидйак (1804—1887), редактор известнейшей в свое время газеты „ал-Джава'иб". Часто значительную роль играла Европа: нельзя забывать, что в Париже в 1884 г. был основан „ал-'Урват ал-вуска", первый орган впоследствии столь важного модернистского течения в исламе. [15] То же самое относится и к Америке, куда новоарабская литература была перенесена эмигрантами, создавшими здесь своеобразную школу. Если мы, наряду с этими широкими географическими рамками, упомянем еще особенную быстроту развития новоарабской литературы, то станет ясно, что написать очерк литературы, который был бы доведен до сегодняшнего дня, совершенно невозможно. Нашей конечной датой является в общем начало 30-х годов. II. ОБЩИЙ ОБЗОР. ФАКТОРЫ РАЗВИТИЯ. ПЕРИОДЫ Было бы нетрудно установить некоторые следы литературного возрождения раньше, чем в начале XIX в., но обыкновенно это только отдельные факты, которые говорят скорее о стремлении возродить старые языковые дисциплины, чем об оживлении литературы. В Сирии, у христианских меньшинств, которые находились в тесной связи с Римом и Константинополем, мы находим собственную литературную школу, 5*
68 Общие очерки которая концентрировалась около маронитского епископа Алеппо Германа Фархата (1670—1732). Совершенно иначе и гораздо сильнее испытывали арабы европейское влияние после французской экспедиции. Какие стороны производили наиболее сильное впечатление на фантазию, можно видеть по описанию первой типографии у ал-Джабартй (1756—1825) или первой европейской читальни у будущего ректора ал-Азхара Хасана ал-гАттара (1766—1834). Уже эти примеры говорят о некоторых факторах, оказывавших свое действие при создании новоарабской литературы. Возникали новые школы: в Египте — основанные Мухаммедом сАлй, главным образом для изучения медицины и технических наук, но также и переводческого искусства; в Сирии — руководимые разнообразными европейскими и американскими миссиями или созданные по их образцу, как первая „национальная" школа Бутруса ал-Бустанй (1819—1883). Много перемен испытали эти школы в течение XIX в., но теперь арабские страны обладают солидным рядом школ высшего типа, которые прямо или косвенно оказывают большое влияние на развитие новой литературы, как Университет св. Иосифа (Universite St. Joseph) или Американский университет (American University) в Бейруте, Египетский университет (Universite Egyptienne) в Каире. Дополнением к школам служили образовательные путешествия и экспедиции в Европу. Первой экспедицией такого рода мы можем считать ту, которая была отправлена Мухаммедом сАлй и от которой осталось очень интересное описание, составленное членом ее Рифа'а ат-Тахтавй (1800—1873), впоследствии деятельным переводчиком и одним из видных представителей нового направления. В начале XX в. эти поездки с образовательной целью приняли планомерный характер; их значение для всей арабской литературы легко оценить по ежегодным почти диссертациям молодых арабских ученых (главным образом во французских университетах). Кроме типографии, которая в Сирии была известна с начала XVIII в., но не имела большого значения, французская экспедиция познакомила Египет еще с одним, до тех пор неведомым элементом — периодической прессой. Только в 1828 г. возобновленная Мухаммедом сАлй, она оказала в высшей степени сильное влияние на все развитие новой литературы: некоторые жанры литературы были совершенно переработаны прессой, другие вызваны впервые ею из небытия к жизни. С типографией тесно связана оживленная переводческая работа, первоначально преимущественно в области научной литературы (особенно в Египте), позже чисто художественной. Можно с уверенностью сказать, что насколько произведения Ибн ал-МуА<аффы или ал-Джахиза не могут быть представлены без деятельности переводчиков аббасидской эпохи, настолько же и новоарабская литература была бы невозможна без переводчиков XIX в. Благодаря типографии классическая литература впервые в широком масштабе стала доступной для всех читающих. Серьезное занятие ею на основе новых методов особенно характерно для послед-
Новоарабская литература 69 них десятилетий. Оно показало, что не все старое бесполезно для органического построения новоарабской литературы; наоборот, многое должно быть переработано. Библиотеки, которые были основаны по европейскому образцу, облегчают систематическую работу над старыми памятниками. Как периодическая пресса, так и различные кружки и общества — научные, политические и литературные, которые стали постепенно со средины прошлого века возникать во всех арабских странах, имели для литературы очень большое значение. Ораторская проза вырабатывалась особенно здесь. Не так велико было влияние театра. Выросший в 50-х годах на основе любительских опытов, он только в XX в. стал важным литературным явлением и вызвал к жизни серьезных драматургов и критиков. Переменчивая судьба арабов в XIX—XX вв., разнообразные экономические и политические причины придали арабской эмиграции совершенно исключительное значение. Эмиграция как бы сопровождает новоарабскую литературу с самого ее зарождения до наших дней. Уже после французской экспедиции некоторые арабские семьи должны были покинуть Египет и переселиться во Францию, как Михаил ас-Саббаг (1784—1816) или Илья Боктор (1784—1821). Многие из этих эмигрантов были преподавателями арабского языка в высших школах Европы, как позже Шейх ат-Тантавй (1810—1861) в С.-Петербурге. Так как новоарабская литература тогда еще только зарождалась и не встречала интереса со стороны европейских арабистов, то их деятельность направлялась преимущественно на классические памятники. Благодаря разнообразным факторам вся история новоарабской литературы тесно связана с историей европейского влияния. Особенно отчетливо при этом выступают два явления: борьба старых и новых идеалов и проблема новой литературной техники. Эта борьба на литературной почве приобретает различные аспекты и проходит различные стадии, испытывая многообразные колебания в разные периоды. Более отчетливо можно выделить три направления: 1) протест против всего нового и стремление замкнуться в старых рамках, оживив их; 2) поверхностное подражание западным образцам и идеям с презрительным отношением ко всякой арабской древности; 3) попытки органической переработки здоровых зерен арабской литературы с привлечением научных методов и всех достижений духовной культуры. Все три направления продолжают параллельно существовать и до настоящего времени, однако последнее находит все больше и больше приверженцев. Политические судьбы арабов в XIX—XX вв., конечно, оказывали сильное влияние на литературу. История этого периода — история постепенного отделения от Турции, как политического, так и духовного, а параллельно с этим пробуждения арабского национализма, который в отдельных странах проходит различные этапы. В последнее время мы замечаем даже дальнейшее развитие этого национализма в сторону известного партикуляризма отдельных областей; на литературной почве
70 Общие очерки это направление наиболее сознательно культивируется в Египте (в так называемом движении тамсйр ал-адйб гегиптизация литературы'). Разграничить арабскую литературу XIX в. на точные периоды достаточно трудно. Литературная продукция сама по себе до 80-х годов скорее незначительна, имена отдельных писателей часто забыты самими арабами. Их произведения важны только для их эпохи, так как они отражают идеи и проблемы только своего времени; теперь они имеют только чисто историческое значение. Эту эпоху можно скорее назвать эпохой просветительства, чем эпохой литературного творчества. Этот период мы можем продолжить до 80—90-х годов, когда первое поколение „просветителей" и „окциденталистов" покидает сцену. Сирия и Египет работали тогда без тесного контакта: в научной области более создал Египет, в лингвистической и литературной — Сирия. В обеих странах мы встречаем ряд достойных фигур, как Бутрус ал-Бустанй в Сирии, Рифа'а ат-Тахтавй, сАлй Мубарек (1824—1893) или 'Абдаллах Фикрй (1834—1890) в Египте. Для неарабских стран в этот период характерны такие имена, как Ахмед аш-Шидйак. Тогда же была создана периодическая пресса и постепенно выработался журнальный стиль. 60-е годы произвели сильные изменения в обоих очагах новоарабской литературы. Дамасские события 1860 г. и автономия Ливана, с одной стороны, открытие Суэцкого канала (1869), позднейшая революция 'Арабй паши (1882) с последовавшей оккупацией Египта, с другой, изменили и пути литературы. Сирийская эмиграция в Египет принимает большие размеры, и к 90-м годам почти вся прогрессивная и влиятельная пресса оказывается в сирийских руках. Этот период продолжается до начала XX в.; наиболее характерными фигурами его являются Мухаммед 'Абдо (1849—1905) и Джирджй Зейдан (1861—1914). Хотя первый сам и не принимал участия в изящной литературе, но его роль была очень важной: с ним мусульмане решительно перешли на путь модернизма и литературное движение распространилось гораздо сильнее в широких кругах читающей массы. Политические и социальные вопросы находят все больше и больше отражения в литературе: в 80-х годах появляется такой писатель, как 'Абдаллах Недйм (1844—1896), в 90-х — сАбд ар-Рахман ал-Кавакибй (1849—1903); на рубеже столетия выделяются — „трибун Египта" Мустафа Камил (1874—1908) и „освободитель женщины" Касим Амин (1865—1908). В этот же период окончательно дифференцируются некоторые жанры литературы (исторические романы Зейдана), больше внимания привлекают вопросы литературного стиля, а в конце его близко подходит к этой проблеме Мустафа ал-Манфалутй (1876—1924). Уже в первых десятилетиях XX в. выступают сирийские писатели, оказавшиеся в Америке. Под руководством двух выдающихся лидеров Амина ар-Рейханй (1876—1940) и Джебрана Джебрана (1883—1931) они концентрировались особенно в Нью-Йорке, около литературного кружка
Новоара бека я литература 77 „ар-Рабита ал-каламййа"> который возглавлял последний, и журнала „ас-Са'их" (редактор гАбд ал-Месйх ал-Хаддад). Главным отличием этих писателей являются смелый отказ от всей старомодной литературы с общепринятым стилем и определенно выраженная склонность к высоко развитым формам прозаических очерков, равно как стихотворениям в прозе, культивируемым иногда до излишества. Многие из представителей этой школы приобрели почетную известность в арабских странах {даже таких, как Тунис или Хиджаз); кроме названных, заслуживают упоминания: критик, поэт и драматург Михаил Ну'айме (род. в 1889 г.), поэты Рашйд Аййуб (род. в 1862 г.), Илйас Абу Ма^й (род. в 1889 г.), Несйб сАрй$а и мн. др. Обособленное положение занимают сирийские писатели в Бразилии, где их произведения имеют скорее местное значение без ощутимого влияния на другие арабские страны; здесь чувствуется преимущественная склонность к поэзии (Илйас Фархат, род. в 1891 г., Рашйд Селим Хурй, род. в 1887 г., и др.). Интересные попытки Шукрй ал-Хурй (род. в 1871 г.) применить сиро-арабский диалект для литературных целей не нашли серьезных подражателей. После войны арабские писатели в Америке утратили ведущее положение; большинство из них постепенно теряли связь с сильно меняющейся жизнью в арабских странах; только некоторые правильно оценили громадные сдвиги и сумели найти им литературное отображение, главным образом благодаря возвращению на родину (как, например, ар-Рейханй и Ну'айме). Гегемония переходит теперь снова в Египет и концентрируется в школе так называемых египетских модернистов. Первые следы ее мы можем усмотреть около 1907 г. с основанием „народной" партии („Хизб ал-умма")[16] и газеты „ал-Джерйда" под редакцией Ахмеда Лутфй ас- Сеййида, [17] впоследствии переводчика этики Аристотеля и ректора реорганизованного Египетского университета. В 1922 г. возник новый орган этой группы — газета „ас-Сийаса". Основным отличием этих литературных модернистов [18] является углубление понятия литературы и серьезные требования к ее представителям. В противоположность арабским писателям в Америке, они проявляют большой интерес к классической арабской литературе и уделяют особенное внимание критическим и историко-литературным исследованиям. В их произведениях мы впервые встречаем вместо арабского национализма сознательно проводимую идею специфически египетского патриотизма. В изящной литературе для этих кругов особенно характерно культивирование так называемой „египетской новеллы". Благодаря широко распространенной прессе и немалому числу талантливых представителей эта литературная школа встретила живой отклик и нашла ревностных сторонников, равно как и подражателей, в других арабских странах. Вторично в истории новоарабской литературы Египет стоит во главе литературного движения, теперь значительно тверже, чем в конце прошлого столетия.
72 Общие очерки III. ОТДЕЛЬНЫЕ ЖАНРЫ А. Поэзия Как в древнеарабской, так и в новоарабской литературе поэзия остается наиболее распространенным и наиболее консервативным жанром литературы. Во всех арабских странах мы встречаем бесчисленное множество поэтов, но история поэзии в XIX—XX вв. представляет в сущности только историю оживления старой поэзии в изменившихся условиях. Известный прогресс можно видеть только в переходе от подражания поэзии эпохи упадка к подражанию ал-Мутанаббй, а позже аббасидским и даже доисламским поэтам. Дхя. Сирии главную роль сыграла здесь деятельность Насифа ал- Йазиджй (1800—1871), строгого консерватора в поэзии, но большого мастера языка. В других кругах отчетливо сказывается европейское влияние, как, например, у жителя Алеппо Франсиса Марраша (1836— 1873), который старался проводить философские и социальные идеи в своих пессимистических стихах. Для Египта период оживления старой поэзии наступил несколько позже, с Махмудом Сами ал-Барудй (1839— 1904) и Исма'йлом Сабрй (1854—1923); их стихотворения совершенно в стиле аббасидской и старой поэзии, часто с точным указанием перерабатываемых оригиналов. Несколько живее произведения обоих наиболее знаменитых поэтов современного Египта — Ахмеда Шаукй (1868—1932) у Мухаммеда Хафиза Ибрахйма (1871—1932). Первый до войны был типичным придворным поэтом (иіаир ал-амйр), большим мастером поэтического языка, но совершенно застывшим в старых формах; после войны его популярность как „эмира поэтов" (амйр аш-шуара) еще больше возросла во всех арабских странах. В последние годы он пытался создать арабскую трагедию. Хафиз Ибрахйм, происходивший из народа, чувствовал большую любовь к политическим и социальным темам; в форме он следует старым образцам. Большой талант выказывает третий известный поэт Египта Халйл Мутран (род. ок. 1871 г. в Баальбеке в Сирии), главным образом в небольших лирических и повествовательных произведениях, в форме которых (особенно в системе рифмы и метрах) он обнаруживает большую свободу и разнообразие. Из младшего поколения многие писатели имеют печатные диваны, которые часто не лишены интереса (Ибрахйм сАбд ал-Кадйр ал-Мазинй, Ахмед Михрам, Ахмед Рамй, Мустафа ар-Рафий, Ахмед Несйм и др.). В последнее время особенной популярностью пользуется Ахмед Зеки Абу Шадй, но к кому перейдет в Египте гегемония после Шаулй и Ибрахйма, еще трудно сказать. Очень оригинальную картину представляет поэзия Ирака в XIX— XX вв. Старая традиция сохранялась здесь в городах, как Багдад или
Ахмед Шаукй (1868—1932)
Новоарабская литература 73 Мосул, и всегда имела своих представителей, как сАбд ал-Гаффар ал-Ах- рас (1805—1874) или'Абд ал-Бакй ал-'Умарй ал-Фарукй (1789—1861). Из- вестную роль играл и род ал-Алусй. Но, кроме этого, в „святых городах" Неджеф и Кербела продолжала культивироваться в шиитских кругах абба- сидская и даже чисто бедуинская поэзия; эта школа стала известна благодаря изданиям Ахмеда 'Арифа аз-Зейна, [19] лидера шиитской общины в Сайда (Сирия). Наиболее известным представителем этой школы был Ибрахйм ат-Табатаба'й (1832—1901). И в Ираке новоарабская поэзия началась с возрождения классической, в особенности благодаря стихотворениям сАбд ал-Мухсина ал-Казимй (1865—1935), который с конца прошлого столетия жил в Египте и свои „му*аллаки" посвятил новейшим событиям египетской истории. Поэтами нового направления мы в особенности можем считать двоих — Джемйля Сидкй аз-Захавй (1863— 1936) и Ма'руфа ар-Русафй (1875—1945). Первый, проникнутый философскими тенденциями, очень свободно обращается с рифмой; он не боится следовать новым метрам и рифмам и даже пишет стихи с размером, но без рифмы (шир мурсал). Второй, оставаясь при старых формах, обладает талантом истинного поэта и в своих лирических произведениях, описаниях и социальных темах достигает высоких степеней совершенства. Оба хорошо известны далеко за пределами своей родины. Поэзия в других арабских странах имеет главным образом только местное значение, хотя количественно очень богата. Из сирийских поэтов старый Селим 'Анхурй (род. в 1855 г.) имеет некоторую связь с Египтом и проникнут новыми идеями, сИса Искендер ал-Маслуф (род. в 1869 г.) является типом поэта-ученого. Из младшего поколения целый ряд пользуется известностью в литературных кругах (Шефйк Джебрй, Халйл Мердем, Халйм Даммус, Ахмед сУбейд, Мухаммед ал-Бизм, Мухаммед аш-Шурейкй, Мухаммед Сулейман ал-Ахмед с псевдонимом Бедевй ал-Джебел и др.). Ряд поэтов из Америки читается и печатается и в других странах, как, например, из США — Рашйд Аййуб, Илйас Абу Ма^й, из Бразилии Рашйд Селим Хурй, Илйас Фархат, Фаузй ал-Ма'луф (1899—1930). Почти во всех арабских странах встречаются интересные поэты, но они редко известны за пределами своей родины, как, например, в Тунисе Мухаммед аш-Шаазилй Хазнадар. Нельзя отрицать, что лирическая поэзия нового времени обнаруживает очень часто большое разнообразие, зрелое искусство и изысканность в технике, но крупные формы еще предстоит создать. Мастерской перевод „Илиады" Сулей- мана ал-Бустанй (1904) вызвал только некоторые слабые попытки подражания; искусственная поэзия на диалекте (вместо литературного языка), как и раньше, служит почти исключительно целям юмора и сатиры (Асгад Рустум в Америке), часто с политической окраской (как 'Омар аз-3есеннй в Сирии).
74 Общие очерки Б. Роман и новелла Первым явлением, не всегда совершенным с литературной точки зрения, был исторический роман. Возникший в Сирии, в кругу ал-Бустанй, он особенно культивировался его сыном Селимом (1848—1884) с определенно выраженными дидактическими целями. Выше стоит появившаяся в 1888 г. хроника Джемйля ал-Мудаувара (1862—1907) из эпохи Харуна • ар-Рашйда, хотя она преследует скорее антикварные, чем литературные задачи. Своего апогея исторический роман достиг в произведениях широко известного Джирджй Зейдана (1861—1914). С 1891 г. до самой его смерти арабская публика почти ежегодно получала новый роман из большой исторической серии. Будучи историком по своим склонностям, он хотел в этих романах преимущественно популяризировать историю и доставить понятное и занимательное чтение. Как чистый „просветитель", он чувствовал мало влечения к специфически литературным проблемам. Его произведения имели очень большой успех и создали эпоху в истории новоарабской литературы. Отдельные попытки романа нравов или психологического (Сагйда ал-Бустанй, Йа'куба Сарруфа, Фараха Антуна и др.) на рубеже обоих столетий не могли соперничать с этим успехом; многие находятся под прямым влиянием Зейдана [20] и представляют более или менее удачные подражания. Что возможности развития исторического романа у арабов еще не исчерпаны, показывает произведение египтянина Мухаммеда Ферйда Абу Хадйда „Дочь мамлюка" (1926); оно относится к другому типу, чем романы Зейдана, и в известных отношениях стоит на более высоком уровне. В противоположность историческому роману, мелкая бытовая новелла выросла в Египте. Конечно, и в Сирии мы можем указать некоторые попытки, но такие образцы, как юношеские произведения Джебрана, представляют только пробы, к которым позже он сам не возвращался. И в Египте новелла прокладывала себе путь постепенно. В старшем поколении мы встречаем попытки использовать классическую форму макам для функции социальной критики. Интересное произведение в этом смысле представляет „Рассказ сИсы ибн Хишама", принадлежащий Мухаммеду ал-Мувейлихй [21] (ум. в 1930 г.), сыну известного публициста, впоследствии эмигранта Ибрахйма ал-Мувейлихй (1846—1906); другие ('А'иши Теймур, Мухаммеда Хафиза Ибрахйма „Ночи Сатйха") были менее удачны. В маленьких рассказах, частью оригинальных, частью заимствованных, пробовал свои силы известный Лутфй ал-Ман- фалутй, однако они интересны скорее по своему красивому языку и плавному стилю, чем по содержанию и доведенному до крайности романтическому сентиментализму. Основателем египетской новеллы и творцом реалистических картин современной социальной жизни мы можем считать рано умершего Мухаммеда Теймура (1892—1921). Одаренный несомненным литературным талантом, хороший знаток европейских ли-
Новоарабская литература 75 тератур и в высшей степени тонкий наблюдатель, он создавал небольшие рассказы в стиле Мопассана и Чехова под поучительным названием „Что глаза видят". Дальнейший шаг представляют рассказы его брата Махмуда Теймура (род. в 1894 г.), которые до сих пор (1934) составили пять томиков. Написанные в той же реалистической манере, как у брата Мухаммеда, они обнаруживают большее разнообразие,- более глубокий психологический анализ и еще более чистый и простой язык. Произведения обоих Теймуров оказали сильное влияние на современное поколение писателей: жанр новеллы стал модным в современной литературе. Среди их современников мы можем назвать братьев сУбейд (умершего Йсу с двумя сборниками „Ихсан ханум" и „Сурайа", равно как Шихату со сборником „Печальный урок") или Тахира Лашйна, сборники которого „Ирония свирели" и в особенности „Рассказывают, что..." обнаруживают немалый юмористический дар. Показательно, что и в других арабских странах это направление новеллы нашло ревностных сторонников, часто под египетским влиянием. В Ираке уже по меньшей мере два писателя известны за пределами своей родины: Махмуд Ахмед (автор большой новеллы „Халид" и сборника „Авангарды") и Анвар Ша'ул (сборник „Первая жатва"). Одновременно с Египтом или даже раньше возникла новелла в Америке; особого упоминания заслуживает здесь сАбд ал-Месйх Хаддад (ум. в 1946 г.), с небольшими, чисто фотографического типа, полными юмора рассказами из арабской жизни в Америке, которые возникли по инициативе Джебрана; Михаил Ну'айме в своих психологических новеллах уделяет много места глубокому анализу не без влияния русской литературы XIX в. Если мы можем теперь сказать, что новелла в новоарабской литературе нашла правильные пути и достигла известного расцвета, то для большой формы романа в противоположность этому приходится отметить только отдельные удачные попытки, но не оформившееся движение. Хорошее начало представляла здесь большая новелла „Зейнаб" (1914). Содержание ее взято из деревенской жизни Египта; по языку, стилю и всей трактовке она представляла нечто совсем новое и свободное от всего искусственного, однако прошла достаточно незамеченной. В стиле семейной хроники написана большая новелла „Дни" (I ч. —1927; II ч. — 1940) известного ученого Täxä Хусейна (род. в 1889 г.); она рисует детство слепого египетского мальчика в маленьком городке на Ниле и заслуживает полного внимания не только как живое изображение действительной жизни, но и как мастерское литературное произведение с точки зрения языка, стиля и композиции. Широко задумана трилогия Тауфйка ал-Хакйма „Все в одном"; до сих пор появилась средняя часть — „Возвращение духа" (1933, написана в 1927 г.); она посвящена ■египетским событиям в начале 20-х годов и производит хорошее впечатление по умелости рассказа, искусной композиции и ясному языку. Эти немногие примеры дают право питать надежду, что и роман в новоарабской литературе скоро займет должное место.
76 Общие очерки В. Драма Ежегодные празднества в европейских школах ввели в моду школьные представления; пьесы сочинялись обыкновенно учителями, их содержание заимствовалось или из Библии, или из классической древности, позже из арабской старины. Не только христиане, но и мусульмане пробовали свои силы в этом направлении, как, например, в Сирии Ибрахйм ал-Ахдаб (1826—1891) с „Александром Македонским" или „Ибн Зайдуном в Андалусии". Комедия нравов возникла тоже сравнительно рано под европейским влиянием. Ливанец Марун Наккаш (1817— 1855), благодаря своим путешествиям в Италию, познакомился с пьесами Мольера и новым итальянским театром. Вернувшись на родину, он сочинил и поставил в любительских кружках (1847—1852) три комедии в стиле Мольера; содержание двух было заимствовано из современной сирийской жизни, одно из „1001 ночи". Они имели известный успех, но после его ранней смерти попытка осталась без продолжателей, если исключить некоторые менее удачные комедии Таннуса ал-Хурра (около 1850 г.). Двадцать лет спустя (около 1875 г.), уже в Александрии, была организована арабская труппа ливанцем Адйбом Исхаком (1856— 1885) и племянником покойного Селимом Наккашем (ум. в 1884 г.). В это время репертуар все более и более склонялся к ложноклассической трагедии. Главные представители этого направления принадлежат все к тому же кругу Иазиджй—Бустанй. Одна из первых трагедий такого рода, „Мужество и верность", была сочинена в стихах Халйлем ал-Иазиджй (1858—1889); содержанием послужил один известный эпизод из дсизлам- ских легенд. Особенную плодовитость в этом направлении обнаружил племянник старого ал-Иазиджй — Неджйб ал-Хаддад (1867—1899), который оставил после себя до 16 драматических произведений. В большинстве случаев это свободные обработки пьес Корнеля, В. Гюго, Дюма, Шекспира, где не всегда легко узнать первоисточник. Ему же принадлежат некоторые оригинальные трагедии в том же духе, как „Саладин" или „Месть бедуина". До мировой войны его произведения оставались излюбленными пьесами арабского репертуара, хотя с европейской точки зрения они часто очень примитивны и малосценичны. Комедию нравов хотел оживить еще раз египетский писатель Мухаммед 'Осман Джаллал (1829—1898). Кроме трагедий Корнеля и Расина, переведенных им на литературный язык, он предпринял смелую попытку переделать Мольера на египетском диалекте на египетские нравы. Нельзя отрицать, что эта попытка была выполнена с некоторым талантом и искусством, но разговорный диалект на сцене для арабов нечто столь необычное, что его произведения были впервые исполнены только в 1912 г. Благодаря этим обстоятельствам арабский театр до 20-х годов питался преимущественно ложноклассическими пьесами, переводными и оригинальными в стиле Неджйба ал-Хаддада, который вызвал целый ряд менее талантливых продолжателей.
Новоарабская литература 77 Новый период можно начинать, благодаря успехам уже упоминавшегося Мухаммеда Теймура, с 20-х годов. Изучая с особой любовью театр, он много писал по теории и истории драматического искусства. Кроме монологов для сцены, ему принадлежат четыре драматических произведения: две комедии, драма и оперетта. Не считая последней, действие которой развертывается в Египте XVIII в., все другие имеют своим сюжетом египетскую современность. Особенную живость они приобретают благодаря обычному разговорному языку и основанной на большой наблюдательности сценичности. Они являлись в сущности первыми бытовыми комедиями из современной жизни и были встречены большим успехом. Независимо от Теймура, удачная попытка бытовой комедии с интересным психологическим и социальным анализом принадлежит в Америке Михаилу Ну'айме в драме „Отцы и дети" (1917), содержание которой взято из современной сирийской жизни. Принципиальное предисловие говорит, насколько серьезно автор относится к вопросам драматического искусства. Такие стремления позволяют ожидать для арабской драмы хорошего будущего. „Египетские драмы" Антуна Иазбека, в особенности „Жертвы" (1925 г., тоже на разговорном диалекте), говорят о постепенном прогрессе в этой области. На рубеже 30-х годов знаменитый поэт Ахмед Шаукй попытался еще раз оживить ложноклассическую трагедию; им написано несколько пьес в стихах с сюжетом из египетской и арабской древности („Клеопатра", „Камбиз", „Маджнун", „Повелительница Андалусии" и др.); благодаря звучным стихам на чисто классическом языке и до сих пор господствующему вкусу они имели большой успех у арабской публики. В истории арабской драмы едва ли они представляют шаг вперед. Для драмы, еще более чем для романа, приобретает особую остроту вопрос о языке диалога. Господствующее течение показывает, что литературный язык до сих пор твердо удерживает свои позиции, однако такие попытки, как Мухаммеда 'Османа Джаллаля или Мухаммеда Теймура, говорят о том, что здесь существуют немалые колебания. Нет недостатка и в теоретических обоснованиях необходимости ввести разговорный язык в литературу. Ожесточенная полемика встретила выступление Маруна Гусна (род. в 1881 г.) в Сирии; это показывает, что вопрос очень актуален, но еще далек от своего разрешения. Характерно, что новеллист Махмуд Теймур, который в ранних изданиях своих произведений охотно пользовался разговорным языком, в поздних все более склоняется к литературному, хотя теоретически он сам признает возможность „египетско-арабского" языка в будущем. У романиста Тауфйка ал-Хакйма мы встречаем искусное сочетание: разговорный язык в диалоге, литературный в ремарках автора и в описаниях. Практика показывает, что для настоящего момента такой компромисс представляет, быть может, лучшее решение проблемы.
78 Общие очерки Г. Другие жанры Специфические условия развития новой арабской литературы вызывают необходимость говорить о таких жанрах, которые обыкновенно не находят себе места при суждениях о так называемой „изящной" литературе. Особенное значение приобретает здесь периодическая пресса: она была очень важной школой не только для читателей, но и для писателей. Журнальные статьи постепенно вырабатывали раньше совершенно не известный публицистический стиль и являлись иногда стимулирующими и другие жанры. Они оказывали влияние на ораторскую прозу (политическую и другую); из них возникали критические и историко-литературные исследования, равно как разнообразные, очень излюбленные очерки, стоящие часто на границе стихотворений в прозе. Развитие этого публицистического стиля совершалось очень быстро. Если первая половина XIX в. не создала еще ничего замечательного, то деятельность ал-Бустанй с его многочисленными периодическими органами оказала уже очень большое влияние. Из этой школы вышли такие разнородные журналисты, как пламенный оратор Адйб Иссак (1856— 1885) и более академически настроенный и пишущий Неджйб ал-Хаддад (1867—1899). Эмиграция в Европу оказывала свое влияние и вызвала много оригинальных фигур, как Ахмед аш-Шидйаі< или его противник Ризкаллах Хассун (ум. около 1880 г.) и издатель классических произведений заслуженный Рушейд ад-Дахдах (1813—1889). Аля Египта 80-е годы знаменуют поворотный пункт. Восстание сАрабй выдвинуло сАбдаллаха Недйма, который в своих многочисленных, часто сатирически окрашенных, социально-политических органах нередко пользовался разговорным языком, так же как и переселившийся во Францию Йа'куб Санну (1839—1912), известный под именем „Шейх в очках". Эти же годы вызвали консолидацию школы Мухаммеда ?Абдо, которая для Египта имела большое значение. Из нее вышел и Са'д Заглул (ок. 1859—1927), самый знаменитый политический оратор современного Египта, с которым в начале XX в. мог состязаться только основатель „Национальной партии" Мустафа Камил (1874—1908). [22] Непосредственные продолжатели Мухаммеда ?Абдо занимались почти исключительно специфически мусульманскими сюжетами, как экзегез и апологетика, не оказывая прямого влияния на литературное движение; это можно сказать даже о наиболее известном из них, консервативном Мухаммеде Рашйде Ри^а[23} и о модернистски настроенном Мухаммеде Ферйде Вадждй(род. в 1875 г.). Большое признание как публицист приобрел редактор „ал-Му'аййада" [24] Алй Иусуф (1863—1913). Традицию сирийской школы в публицистике продолжал в Египте долголетний редактор „ал-Муктатафа" Иа'куб Сарруф (1852—1927) и много путешествовавший Сулейман ал-Бустанй (1856— 1925), известный переводчик „Илиады"; его книга о Турции дает лучшую картину социальных соотношений среди арабов до войны. Прямую
Новоарабская литература 79 противоположность его академическому стилю представляют статьи, очерки и стихи Вали ад-дйна Йекуна (1873—1921), горячего сторонника турецко-арабского сближения, который в огненных словах и живых картинах рисовал свою ссылку в Турции во времена f Абд ал-Хамйда и все противоречия мусульманского мира. Один из младших учеников Мухаммеда сАбдо — Лутфй ал-Манфалутй — занял выдающееся положение своими попытками создать новый стиль. Он имел большой и заслуженный успех; в какой мере его многочисленные обработки европейских произведений служат правильному пониманию оригинала — другой вопрос. Особенную любовь к очеркам и стихотворениям в прозе обнаруживают арабские писатели в Америке. Основателем обоих жанров здесь мы можем считать широко известного в арабском мире Амина ар-Рейханй. Он был первым, кто поднял их на большую высоту и создал широкую популярность; до сих пор он чувствует к ним влечение, и даже в его позднейших книгах можно заметить следы этого. Почти исключительно этим двум категориям посвятил себя Джебран; даже его книги обыкновенно представляют сборники таких стихотворений в прозе или очерков, объединенных определенной темой или, идеей. Позже мы встречаем несколько большее разнообразие (как, например, у Михаила Ну'айме), однако очерки и стихотворения в прозе остаются попрежнему излюбленной формой. Эти очерки, конечно с измененным содержанием, в значительной мере свойственны и школе египетских модернистов. Они указывают на особый интерес к вопросам историко-литературного, философского и социального характера; небезынтересно отметить, что почти все книги виднейших представителей этой школы составились из статей в журналах и газетах. Это говорит о большой жизненности данной формы и еще раз указывает на сильное влияние периодической прессы в новой литературе. При особых условиях арабской жизни в XIX в. вполне понятно, что женская литература заслуживает серьезного внимания. Писательницы выступают на литературную сцену позже (в особенности среди мусульман), всегда остаются в значительном меньшинстве и очень часто действуют лишь в определенной сфере литературы. Нередко появляются и писатели, которые уделяют преимущественное внимание всем вопросам, связанным с женским движением. Первые писательницы появились тоже в Сирии, в нам известных кругах. Это были Варда ал-Иазиджй (1838—1924), популярная в сирийско-египетских кругах главным образом как поэтесса, и Марьяна Марраш (1848—1922), первая женщина, которая решилась выступить в периодической прессе. В мусульманских кругах то же значение, как первые две, имела гА'иша Теймур (1840—1902), которая писала не только стихи и новеллы в стиле макам, но и различные статьи по социальным вопросам и женскому движению. Следующее поколение имеет особенно большие заслуги в создании специальной женской прессы. Главные представительницы этого направления
so Общие очерки происходили из Сирии, как А. Аверино (род. около 1872 г.), Лабйба Хашим (род. в 1882 г.), которая читала лекции в Египетском университете по педагогике, или 'Афйфа Керем (1883—1924), журналистками писательница, действовавшая в Нью-Йорке. Теоретические основы женского движения в мусульманских странах были обстоятельно формулированы Касимом Амином (1865—1908) в двух книгах: „Освобождение женщины" (1899) и „Новая женщина" (1901), вызвавших горячую полемику. Его посмертные „Афоризмы" показывают, что женский вопрос был для него делом жизни. Его преемницей мы можем считать одну из виднейших представительниц женской литературы Мелек Хифнй Насиф (1886—1918), дочь известного ученого и поэта Мухаммеда Хифнй Насиф {1856—1919); она много писала по педагогическим вопросам, с особенным вниманием относясь к женскому движению. По своим воззрениям она была настроена несколько консервативнее, чем Касим Амин. Близко с ней связана наиболее популярная современная писательница Мейй (Марйам Зийаде, около 1895—1941). В 20-х годах она развила особенно продуктивную деятельность, главным образом в форме очерков и стихотворений в прозе. Темы ее разнообразны, хотя и не всегда освещены глубоко. Особый интерес она обнаруживает к историко-литературным вопросам, и ей принадлежат удачные характеристики некоторых ее предшественниц. Насколько широко распространяется женское движение, показывает Сирия, где несколько лет тому назад выступила Назйра Зейн ад-дйн, из друзской семьи. Ее книги (1928—1929) встретили живой отклик; посвящены они тем же сюжетам, что произведения Касима Амина. И в Сирии нет недостатка в писателях, специализирующихся по женской литературе, как Джирджй Никула Баз[25] (род. в 1882 г.), одно время редактор специального женского журнала. Из других известных теперь в Сирии писательниц можно назвать еще Селму Са'иг (род. в 1889 г.), которая популярна не только своей педагогической деятельностью, но^ новеллами и очерками, Неджлю Абу-л-Ламага, основательницу журнала „Заря" (1920—1924), живущую теперь в Канаде, и др. Особого упоминания в заключение заслуживает то обстоятельство, что в последние десятилетия большой интерес у арабов вызывает история литературы. Еще раньше многие представители старшего поколения были хорошо известны изданиями классических произведений или работами о них, как Ахмед Теймур (1871—1930) или Ахмед Зеки (ум. в 1934 г.); теперь почти все представители египетских модернистов пробуют свои силы в критико-литературных этюдах. Во главе серьезной работы стоит бесспорно Täxä Хусейн (род. в 1889 г.); к нему примыкают некоторые профессора Египетского университета, как Ахмед Дайф, Ахмед Амин и другие молодые ученые — Зеки Мубарек, Камил Кйланй и т. д. Важные библиографические работы выполнены Иусуфом Илйаном Саркйсом (ум. в 1932 г.), Хайр ад-дйном аз-Зуруклй и др. В Сирии такие работы
Мелек Хифнй Насиф (1886—1918)
Новоарабская литература 81 издавна пользовались особым вниманием, как, например, у Искендера Абкарийуса (ум. ^в 1885 г.) и др.; теперь, наряду со старшим поколением, как Антун ас-Салханй (1847 [—1941]), Люис Шейхо (1859— 1928), Мухаммед Курд сАлй (1876 [—1953]), Филипп Тарразй (род. в 1865 г.), Костакй ал-Химсй (1858—1941) и др., выступает и младшее, как Шефйк Джебрй или Фу'ад ал-Бустанй со своей очень интересной и хорошо выполненной серией историко-литературных пособий. И в Ираке наряду с заслуженным редактором журнала „Арабский язык" Анастасом ал-Кармелй (1866—1946) мы видим свежие силы: Мухаммеда Бахджет ал-Асарй, Рафаила Баттй и др. В Тунисе работает хорошо известный Хасан Хуснй сАбд ал-Ваххаб и т. д. Многие историко-литературные работы стоят на уровне современной науки; Восток и Запад и здесь нельзя уже отделить один от другого. IV. ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ Франция была первой страной, которая познакомилась с арабской литературой XIX в. При возвращении египетской экспедиции много арабов переселилось сюда и французские ученые могли оценить их продукцию, как, например, торжественные оды Михаила ас-Саббага (1784—1816), которые переводились и на немецкий язык. Когда отправленная Мухаммедом сАлй экспедиция для образования молодых людей прибыла в Париж, она возбудила большой интерес; о ней появилось несколько статей Жомара (A. Jomard, 1828), а описание путешествия ат-Тахтавй было частично переведено Коссен де Персевалем (A. Caussin de Perceval, 1833) и Френелем (F. Fresnel, 1843); Флейшер (Н. L. Fleischer) в 1828 г. лично познакомился с ат-Тахтавй в Париже, и это не осталось без влияния на его дальнейшие работы. Основание типографии в Булаке было особо отмечено французскими учеными Перроном (А. Perron, 1842), Бьянки (X. Bianchi, 1843); первая газета вскоре после ее выхода подробно реферировалась Рено (J. Т. Reinaud, 1831). Особенное внимание в Европе возбудило возрождение литературы в Сирии; уже Ламартин (А. Lamartine) во время своего путешествия на Восток (1832—1833) заметил молодого ал-Йазиджй как поэта. Произведения сирийской прессы нашли живой отклик у ориенталистов Франции (Рено, Дюга — G. Dugat) и Германии (Флейшер); Флейшер даже в своих университетских курсах нередко толковал „современные арабские журналы" и „современную арабскую письменность", что нашло отражение в его школе (Мерен — А. F. Mehren, Торбеке — Н. Thorbecke). Новую вспышку интереса вызвала судьба эмира ?Абд ал-Кадира (Дюга, Флейшер), и, говоря по существу, в середине XIX в. арабскую современную литературу знали лучше, чем впоследствии. Благодаря путешествиям и личным связям, живую струю вносили Кремер (А. Kremer; особенно в его 6 И. Ю. Крачковский, т. ІП
82 Общие очерки „Aegypten") и Гольдциѳр (I. Goldziher; в различных статьях, частью опубликованных по-венгерски); Фоллерс (К. Völlers), долго живший в Египте, дал несколько удачных характеристик и сообщил новые материалы. Состояние наших знаний о новоарабской литературе к началу XIX в. лучше всего рисуют „История арабской литературы" Брокель- мана (С. Brockelmann) и соответствующие статьи в „Энциклопедии ислама" (с 1908 г.). Первым специалистом в этой области мы можем считать Хартмана (М. Hartmann). В многочисленных и очень разбросанных статьях, с начала 80-х годов до своей смерти (1919), он собрал громадную массу материалов и наметил некоторые основные линии (особенно в „Die arabische Frage" и „Reisebriefe aus Syrien"). Его преемником в этой специальности явился Кампфмейер (G. Kampffmeyer, 1864—1936). Кроме новых материалов (например об арабских поэтах из Сирии, с 1925 г.) и рефератов о новых явлениях в современной литературе, он создал важное пособие (Index zur neueren arabischen Literatur, 1928). Его крупной заслугой является ознакомление с русской литературой по вопросу. Эта литература, оживившаяся с 1909 г., представлена разбросанными статьями (преимущественно на русском языке); благодаря частичным переводам и рефератам Кампфмейера она доступна теперь и европейским читателям. Особенное место занимает в ней хрестоматия новоарабской литературы К. Оде-Васильевой, под редакцией И. Ю. Крач- ковского (1928); являясь первым большим собранием соответствующих произведений, она осталась не без влияния на изучение новоарабской литературы в Европе, Америке и арабских странах. В настоящее время (1935) это изучение идет особенно интенсивно в Германии (Хартман— R. Hartmann), Литтман (Е. Littman), Парет (R. Paret), Решер (О. Rescher), Шаде (A. Schaade), Шахт (J. Schacht), Штротман (R. Strotmann), Вид- мер (G. Widmer). В Англии, если исключить некоторые ранние работы, как Палмера (Е. Palmer, 1881) или Марголиуса (D. S. Margoliouth, в XX в.), первым специалистом явился Гибб (Н. A. R. Gibb), „Studies" которого (с 1928 г.) заслуживают самого серьезного внимания. Итальянцы, которые раньше мало обращали внимания на новоарабскую литературу (D. Santillana, 1911), создали в „Oriente Moderno" [26] (с 1921 г.) один из наилучше информированных органов для изучения современной духовной жизни Востока. Здесь часто можно встретить сообщения о новейших явлениях в литературе, иногда важные монографии и переводы (Гвиди —М. Guidi, Мейй —Мауу, Наллино —С. и М. Nallino, Росси — Е. Rossi). Французы только в последнее время вновь присоединились к этому движению в области систематических студий современной литературы. В „Journal Asiatique", „Revue du Monde Musulman", „Revue des Etudes Islamiques" часто встречаются сообщения о литературных явлениях (особенно в области периодической прессы); систематическое изучение было поставлено с 1929 г. Дамасским французским институтом,
Новоарабская литература 83 в изданиях которого помещены важные монографии Лесерфа (J. Lecerf) Соссэ (Е. Seussey) и др. В последнее время и Америка стала проявлять больше интереса к арабской современной литературе. Некоторые американские газеты и журналы и раньше время от времени помещали статьи о представителях арабской литературы в Америке (особенно А. Рейханй и Дж. Джебране); все они обыкновенно мало доступны. Более систематично эти студии начал Шпренглинг (М. Sprengung), который опубликовал несколько переводов и статей. Один из его учеников — Адаме (Charles С. Adams) дал солидную монографию о египетском модернизме (1933), которая в отдельных частях имеет фундаментальное значение и для истории литературы. Без привлечения арабских работ за истекшую треть века теперь невозможно серьезное изучение новоарабской литературы. За несколько лет до войны мы получили почти одновременно три одинаково важных работы Шейхо, Тарразй и Зейдана. Несмотря на вполне понятные недостатки, они являются необходимым пособием для всех серьезно занимающихся новой литературой. После войны Йусуф Саркйс присоединил к ним очень полезный библиографический справочник, конечно не без пробелов. Из Imprimerie Catholique в Бейруте вышла двухтомная хрестоматия современной литературы Р. Нахле (1930); хотя она предназначена для арабской средней школы, но не лишена интереса и для научных целей. У арабов нет теперь недостатка и в монографиях; они даже более распространены, чем в европейском востоковедении, и некоторые из них очень важны (как очерк истории новеллы Теймура; монографии Мейй о Мелек Хифнй Насиф; книжки Ф. ал-Бустанй об ал-Йазиджй, Б. ал-Бустанй^ Вали ад-дйне Йекуне; очерки Р. Баттй о поэтах Ирака, роде ал-Алусй и т. д.). В такой же мере некоторые критические этюды современных „модернистов" совершенно необходимы при изучении писателей XIX—XX вв. О серьезном интересе арабского общества к изучению новой литературы говорит то обстоятельство, что даже в учебниках этому сюжету нередко уделяется самостоятельная глава. Из всего сказанного нетрудно сделать общие выводы о современном состоянии исследования новоарабской литературы. В материалах (главным образом печатных) для всех периодов и областей теперь недостатка нет. Однако не существует ни одной библиотеки (ни на Востоке, ни на Западе), которая объединяла бы все эти материалы. Отсутствует также надежный общий обзор всего наличного материала в стиле „Истории арабской литературы" Брокельмана; такая работа была бы теперь возможна только при сотрудничестве ученых, живущих в Европе и в арабских странах. Наиболее благодарной задачей являются теперь монографии об отдельных произведениях и авторах или жанрах, направлениях, периодах и областях; для общей истории новоарабской литературы время еще не настало. 6*
84 Общие очерки V. БИБЛИОГРАФИЯ 1. Состояние и задачи изучения И. К рачков ск и й. ХІ^ѵЛІЛ X^äJI <-->\>У\ ^х RAAD, X, 1930, стр. 17—28. 2. Общие очерки Н. A. R. Gibb. Studies in contemporary Arabic Literature, I, The Nineteenth Century. BSOS, IV, 1928, стр. 745—760; II, Manfalütl and the „New Style". Там же, V, 1929, стр. 311—322; III, Egyptian Modernists. Там же, стр. 445—466; IV, The Egyptian Novel. Там же, VII, 1933, стр. 1—22 (лучший общий обзор); W. Braune. Beiträge zur Geschichte des neuarabischen Schrifttums. Die Übersetzer. — Die Erweckung des alten Schrifttums.—Die Modernisierung der Sprache. MSOS, XXXVI, 2. Abt., 1933, стр. 117—140; И. Крачковский. Возникновение и развитие новоарабской литературы. Восток, 1, 1922, стр. 67—73 (немецкий перевод, WI, XI, 1928, стр. 189—199); он же. Предисловие к „Образцам новоарабской литературы" К. В. Оде-Васильевой, I. 1928, стр. I—XXV (немецкий перевод, MSOS, XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 180—199); он же. Der historische Roman in der neueren arabischen Literatur* WI, XII, 1930, стр. 51—87 (русский оригинал вышел в 1911 г. и сильно устарел); М. Hartmann. Die Zeitungen und Zeitschriften in arabischer Sprache, Specimen d'une Encyclopedie Musulmane. Leide, 1899, стр. 11—15; он же. Djarida, 1, Die arabische Presse. EI, I, стр. 1062—1065; С. Prüfer. Drama (arabic). Encyclopaedia of Religion and Ethics, IV, 1911, стр. 876—878; И. Крачковский. Арабская поэзия. Восток, 4, 1924, стр. 97—112; он же. Современные арабские поэты в переводе на Идо. ЗКВ, III, 1928, стр. 209—213 (немецкий перевод, MSOS, XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 165—169); А. Schaade. Moderne Regungen in * der 'irakischen Kunstdichtung der Gegenwart. OLZ, 1926, стр. 865—872; И. Крачковский. Арабская литература в Америке. Известия ЛГУ, I, 1928, стр. 1—27 (то же по- немецки, МО, XXI, 1927, стр. 193—213); М. Т a i m u г. Die neue Entwicklung der erzählenden Literatur in den Gegenwart, WI, XIII, 1931, стр. 46—54; Л. H e к о p а, Литература современного Египта. Новый мир, 1933, книга 9, стр. 227—234; Т. К h е m і г і and G. Kampffmeyer. Leaders in contemporary Arabic literature. A book of reference, Part I, WI, IX, 1930, 1— 40-f-fl стр.; Charles С Adams. Islam and Modernism in Egypt. A Study of the modern reform Movement inaugurated by Muhammad 'Abduh, London, 1933 (необходимо при изучении египетской литературы последних десятилетий); J. L е с е г f. Litterature dialectale et renaissance arabe moderne. Bulletin d'Etudes Orientales, II. Damas, 1932, стр. 179—258. 3. Биобиблиографические материалы С. Brockelman. GAL, И, 1902, стр. 469—511; он же. Geschichte der arabischen Literatur2, Leipzig (С. F. Amelang), 1909, стр. 241—258; CI. H u а r t. Litterature arabe,2. Paris, 1912, стр. 404—437; L. Che ik ho. La litterature arabe au XIX siecle2 (по-арабски), I—II, Beyrouth, 1924—1926; он же. A.Oj.aJ1 ^\>))\ &jVS ^^uXaJI £>j.£J\ £5>© <J^1 £->jJl ^» Бейрут, 1926; Ф. Tappä3ju ІэІасилЛ g£jb\ Xo^aJI I—И, Бейрут, 1913; Дж. Зейдан. £or*Jl iüUJl ^іУГ £3)13, IV. Каир, 1914; о н ж e. A^I^aJI £äJU\ l-ФТ &j№ ^ ^waXix>. Каир, 1924, стр. 267—294; о н ж е. J^uJl r<jbl^T^ly, I2/Каир," 1910; IP, Каир, 1922; G. Kampffmeyer. Arabische "Dichter der Gegenwart. MSOS, XXVIII, 2. Abt., 1925, стр. 249—279; XXIX, 2. Abt., 1926, стр. 173-206; XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 100-165; XXXIII, 2. Abt., 1930, стр. 179—199 (с очень важным библиографическим обзором всей немецкой литературы, стр. 249—253); он же. Die Anfänge einer Geschichte der neueren
Новоарабская литература 85 arabischen Literatur, MSOS,XXXI, 2. Abt., 1928, стр. 170—179 (библиографический обзор новейших работ); он же. Index zur neueren arabischen Literatur. Там же, стр. 200— 205 (указатель имен к работам, напечатанным или упомянутым в MSOS, XXVIII— XXXI, WI, XI,hGAL); Е. van Dyck. £уЛ*л у* U* £«^-*Л +\JuS\. Каир, 1896; J. Е. S ark is. Dictionnaire encyclopedique de bibliographie arabe (по-арабски). Каир, 1928—1930; X. аз-Зуруклй. *UJU^ JU-^1 j4j№ ^Ji^ ^У^ Г^* ^Ш^вяЛ^ fNUo\JI5 SLJiaLU ^у Cx^yCLyy^i\^ Sr^ С0' l~-lU- КаиР' 1927~1928; А. ал-Искендерй и Шейх Мустафа 'И н ä н й, ^a^nU^ ^+а)\ <-~>>У\ ^ Jx^ao^JI. Каир, 1924, стр. 317—354; ^>fA\ ь-»У\ &j\2 J, Jv*-Jl, Каир, 1929, стр. 225—270. 4. Сборники текстов К. В. Оде-Васильева. Образцы новоарабской литературы (1880—1925). I, Текст; II, Словарь. Л., 1928—1929; Р. Нахле. Ol^UiJI, I—И. Бейрут, 1930—1931; G. Kampffmeyer. Arabische Dichter der Gegenwart (см. выше); Т. Khemiri and G. Kampffmeyer. Leaders in contemporary Arabic Literature (см. выше); некоторые отрывки также у Л. Шейхо (см. выше) и Зейдана, JJj.-*£JI j^aLmX^o f~wW-> (см. выше), равно как в некоторых изданных на Востоке учебниках. 5. Переводы Ferdinand de Martino et Abdel Khalek bey S а г о i t. Anthologie de l'amour arabe. Paris, 1902, стр. 325—369 (Les contemporains: переводы некоторых стихотворений 'Аббаса ибн 'Алй ал-Меккй, Хасана Хуснй, Махмуда Сами ал-Барудй, Исма'йла Сабрй, Хифнй Насифа и Ахмеда Шаукй. Некоторые из них переведены отсюда на немецкий язык: Hans В е t h е. Arabische Nächte. Leipzig, 1920, стр. 97—100); Trowbridge Hall. Egypt in Silhouette. New York, 1928, стр. 208—278 (Egypt's Literature: некоторые новеллы и стихотворения М. ал-Манфалутй, Мухаммеда Теймура, А# Шаукй, А« Рамй и X. Ибрахйма в переводе А. Рамй); J. Schacht. Der Islam mit Auschluss des Qor'ans. Tubingen, 1931, стр. 176—188 (отрывки из сочинений М# 'Абдо, 'Алй 'Абд ар-Разика и Т. Хусейна). Кроме того, существуют переводы на различные языки отдельных произведений М. 'Абдо, К. Амина, Дж. Джебрана, М. 'О. Джаллаля, Дж. Зейдана, М. X. Насифа, М. Ну'айме, А. ар-Рейханй, М. Теймура, Ш. ал-Хурй, Т. Хусейна, А. Шаукй и др. -*<#>«-
;g£^re^g АРАБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В XX В. 1. ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ. РОЛЬ ОТДЕЛЬНЫХ СТРАН Двадцатый век близок к завершению своей первой половины, и, несмотря на условность всяких хронологических периодов, в разных областях возникает потребность подвести некоторый исторический итог. За последние 45 лет развитие современной арабской литературы шло на наших глазах; живые, непосредственные впечатления часто могут быть полезны для такого ретроспективного исторического взгляда. Для полного охвата, конечно, необходима еще должная перспектива расстояния, которая помогает оценить длительность и глубину воздействия тех или иных литературных явлений; однако нельзя забывать, что истекшая половина века была эпохой великих сдвигов, быстро переворачивавших листы истории. Две мировые войны провели резкие грани не только внешних хронологических периодов, но и вызвали внутренние коренные изменения. Литература отражала жизнь, и попытки итога даже ее современной истории вполне законны уже и теперь. Интерес к арабским странам неуклонно повышался еще со времени первой мировой войны. Чувствовалось, что они опять начинают играть главную роль во всей экономике и культуре Средиземноморского бассейна, а с ним — и самых разнообразных стран Востока и Запада. Вторая мировая война в некоторые моменты концентрировала на них всеобщее внимание: события в северной Африке, превращение Египта в важный очаг мировой политики, длительный кризис в Палестине, настойчивые попытки большинства арабских стран к созданию „арабского единства" говорят, что и в послевоенный период эти страны сохранят значение важного фактора мировой истории. Новый этап подчеркивается возобновлением официальных связей с Египтом, учреждением ряда наших представительств в других арабских странах. Повышение интереса к вопросам арабской культуры и в нашей стране вполне понятно. Объем материалов, которыми мы располагаем для характеристики литературы, далеко еще не стоит на должной высоте. Условия развития издательской работы на Востоке позволили бы составить сколько- нибудь полную картину, вероятно, только после длительного пребыва-
Арабская литература в XX в. 87 ния на месте. Вне арабских стран приходится довольствоваться материалами отрывочными, а иногда случайными, в особенности когда дело касается периода второй мировой войны и последующих лет. Несмотря на эту оговорку, мы все же можем попытаться составить общее представление о территории, на которой развивается современная арабская литература, об основном фоне всей картины и ее наиболее ярких составных элементах. И теперь, как сто лет тому назад, далеко не все арабские страны принимают одинаковое участие в развитии новой литературы; некоторые продолжают жить традиционным средневековым фондом. Во главе движения стоит политический и культурный лидер в лице Египта. По силе и глубине воздействия на читающие массы своей страны к нему примыкают Ливан и Сирия, часто сохраняющие индивидуальность в отдельных представителях. Однако роль, которую почти в течение двух десятилетий в начале века играли в литературе арабские писатели в Америке, теперь уже сыграна. Основные деятели частью сошли со сцены, частью вернулись на родину. В Америке выросло новое поколение арабских эмигрантов, иногда уже не видавшее земли своих отцов. Литературу они продолжают культивировать, но она все более замыкается в частных, как бы провинциальных интересах. Палестина в культурном отношении, как всегда, близко связана с Сирией. Условия ее развития за последние тридцать лет мало способствовали выдвижению крупных фигур литературы в общеарабском масштабе. Новым фактором со времени первой мировой войны начинает выступать Ирак. Известный до этого только в узких кругах благодаря некоторым представителям поэзии, теперь, при усилившейся культурной связи с Сирией, а особенно с Египтом, он с успехом стремится подражать своим старшим собратьям, быстро усваивая новые течения. Слабость собственной типографской базы и издательских возможностей редко дает ему силу вынести свою литературу в другие арабские страны или конкурировать с ними, например, в области периодической прессы. Значительно более слабые проблески интереса к новой литературе до сих пор заметны в таких странах, как Тунис, с одной стороны, Саудовская Аравия — центральная Аравия — с другой. В первом до войны культивировалась почти исключительно поэзия, в которой чаще всего сказывалось влияние Египта, но иногда находили отражение даже такие ультрамодернистские тенденции, как у отдельных арабских писателей в Америке. Новые явления Хиджаза стимулируются тоже, повидимому, Египтом; судить о них мы можем преимущественно по изданным в Египте антологиям. Собственная печатная продукция Саудийи, начиная с мекканской официозной газеты „Умм ал-кура" („Мать городов" — Мекка), обыкновенно не возвышается над уровнем средневековья. То же,
88 Общие очерки но в еще большей степени надо сказать о Йемене или Марокко, которые никакого влияния на общее движение современной литературы не оказывают и сами до сих пор сравнительно редко являются потребителями того, что в новом стиле создается в других арабских странах. При такой общей картине вполне понятно, что, говоря о новоарабской литературе — безразлично, в XX или XIX в., — приходится останавливаться главным образом на явлениях, связанных в первую очередь с Египтом и Сирией, и только в отдельных случаях касаться одиночных фактов в других арабских странах. 2. XIX ВЕК. ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ XX в. К XX в. новая арабская литература прошла уже много этапов. Проблески ее возрождения связывают обыкновенно с тем толчком, который был дан в начале XIX в. французской экспедицией Наполеона в Египет (1798—1801). Это имеет свои основания не только по внешнеполитическим соображениям. Французская экспедиция познакомила арабов с печатным станком, познакомила с периодической прессой, не только французской, но впервые и арабской, познакомила даже с обще-' доступной читальней. Еще большую роль сыграли школы европейского типа, которые с 20-х [годов стали возникать в Египте, а несколько позже на Ливане и в Сирии. Своеобразным фактором явились систематические посылки молодых людей из Египта для образования во Францию. Сохранившиеся записки одного из них интересны не менее, чем записи молодых русских, отправленных для обучения Петром I; они живо рисуют, какими путями шло влияние Европы на арабскую литературу и в каких формах оно выражалось. Наступила эра усиленных переводов и популяризации; на первых порах они захватывали область науки и техники, но иногда касались исторических и литературных явлений, обыкновенно французских, нередко еще XVIII в., как произведения Вольтера. Быстрое развитие периодической печати, особенно в Египте, вызвало необходимость в более гибком публицистическом стиле. На помощь пришли сирийцы; условия турецкого режима на их родине, особенно с 80-х годов, повлекли усиленную эмиграцию либерально настроенных элементов, прежде всего в Египет. Здесь ими были созданы наиболее популярные до наших дней во всем арабском мире и наиболее содержательные органы прессы, газеты и журналы. Около того же времени, сперва в Сирии, а затем и Египте, возникают первые попытки исторического романа, ставящие преимущественно популяризаторские и дидактические цели. Они встречают очень большой успех; исторический роман оказывается первым жанром, созданным новой арабской литературой. Он становится наиболее излюбленным и, пожалуй, наиболее типичным
Арабская литература в XX в. 89 для конца XIX—начала XX в. Слабые результаты, в противоположность этому, дают попытки создания другого нового жанра — драматической литературы. На сцене появляются только подражания ложноклассическим образцам французского театра и наивные переделки трагедий Шекспира или адаптации их, не отражающие ни арабской истории, ни арабской жизни, хотя и написанные иногда звучными стихами. Не лишенные таланта опыты бытовой комедии, подражающие итальянцам или Мольеру, не могут в XIX в. найти доступа на широкую сцену в связи со взглядами на разговорный язык как недостойный театральных подмостков и вообще серьезного внимания. К началу XX в. все же некоторые сдвиги замечаются, даже в особенно скованной традицией поэзии: она попрежнему остается подражательной, но возросший интерес к своему литературному наследию, усиливающееся знакомство с иностранной литературой заставляют подражать уже не эпигонам, как было в XVIII или в начале XIX в., а неоклассикам периода расцвета багдадского халифата или даже классикам доисламской Аравии. В результате нельзя не признать, что Египет, а с ним и арабский мир в целом встретил XX век со значительными достижениями в области литературы. Благодаря широко развитой периодической прессе он обладал теперь хорошо обработанным гибким языком, без особого труда передававшим все понятия новой современной культуры и мысли. Публицистический стиль часто достигал большой высоты, как бы давая предчувствовать богатое разнообразие его в XX в. Политическая и общественная деятельность выдвигает ряд крупных фигур, которые в своих статьях и речах соприкасаются одной стороной с художественным творчеством, придавая гибкость и яркую индивидуальность литературному стилю. Целиком к XIX в. относится ливанец Адйб Исхак (ум. в 1885 г.), впитавший жар и огонь французской публицистики; на почве традиции по стилю остается его земляк ал-Кавакибй (ум. в 1903 г.), с большой остротой и резкостью ставящий принципиальные вопросы политического бытия арабских стран в самую глухую пору абдулхамидовского режима. Одновременно с ними в Египте один из деятелей известного движения начала 80-х годов, сАбдаллах Недйм (ум. в 1896 г.), применяет в своих статьях и памфлетах всю тонкость присущего египтянам юмора, а иногда и жестокого сарказма, пользуясь нередко разговорным диалектом. В начале XX в. выдвигается „трибун Египта"—Мустафа Камил (ум. в 1908 г.), основатель и наиболее яркий вождь „Национальной партии", пламенные речи которого через 20 лет продолжит глава „Вафда" Са*д Заглул (ум. в 1927 г.). Одновременно с первым в более узкой сфере сосредоточивает свою интенсивную публицистическую пропаганду „борец за освобождение женщины" Касим Амин (ум. в 1908 г.). Его посмертно опубликованные афоризмы показали большой вкус и интерес к литературным вопросам, но у него, как у всех названных деятелей, обще-
90 Общие очерки ственные заслуги заслонили в глазах современников и потомства литературное значение. Несколько больше уделял внимания этой стороне поздний деятель младотурецкого движения Вали ад-дйн Йекун (ум. в 1921 г.), которому до конца дней не могли простить настойчивых попыток найти пути примирения между турками и арабами. Оставленные им потрясающие картины старой Турции и народного быта Египта поднимаются иногда до высокой степени литературности. Несмотря на значительное количество журналистов и ораторов, культивирующих как бы „окололитературные" области, из новых жанров в начале XX в. окончательно закрепляется только исторический роман; ростки мелкого рассказа и новеллы крайне слабы, несомненная потребность в создании бытового театра все еще остается неудовлетворенной. Крупных имен с чисто литературными заслугами XIX век еще не выдвигает и литературных школ в обычном смысле слова не создает. Отсутствие их, конечно, не мешает появлению значительного количества отдельных, работающих в литературе деятелей просветительно-либерального типа, которые создают постоянную читательскую среду, подготовляя почву для своих преемников. Общепризнанного литературного авторитета в арабском мире в начале XX в. не было, но самым популярным писателем во всех читающих по-арабски странах считался Джирджй Зейдан, сохранивший свое место до смерти в 1914 г., в начале мировой войны. Он оказывается едва ли не первым арабским писателем современности, приобретающим некоторую известность в европейской науке и литературе, главным образом благодаря переводам отдельных исторических романов на западноевропейские языки. Ливанец по происхождению, которому в старой Турции был воспрещен въезд на родину, он основал пользующийся известностью до наших дней журнал „ал-Хилал" („Полумесяц"), почти наполовину заполненный его собственными произведениями. Человек с историческим вкусом, он дал впервые на арабском языке серьезную историю мусульманской цивилизации и историю арабской литературы; наибольшую популярность он приобрел многочисленными историческими романами, главным образом на сюжеты из арабской древности. И они, и другие его произведения были очень широко распространены не только в арабских странах, но и за пределами их, в частности и у нас: в Крыму и на Кавказе, в Поволжье и в Средней Азии. Умеренный либерал, человек с неоспоримыми общественными заслугами перед арабской читающей массой, он был одним из последних представителей благородного типа сирийцев-просветителей, обосновавшихся в Египте. В литературном отношении его стиль не ярок, часто дидактичен, но благодаря большой простоте он был доступен многим, и его произведения, как и носивший отпечаток его личности журнал,
Арабская литература в XX в. 91 читались очень охотно. Зейдан здраво и просто наметил задачу своей жизни и с достоинством ее выполнил. Его происхождение из христианской среды вызывало иногда реакцию в мусульманско-консервативных кругах: не все среди них желали признать за арабом-христианином право затрагивать вопросы истории мусульманского мира. Все же эти голоса не нарушили общего признания. Преемников его популярности в широком масштабе всех арабских стран не нашлось. Одно время, к началу 20-х годов, в Египте пользовался большим успехом Мустафа ал-Манфалутй (ум. в 1924 г.), даровитый публицист и в течение некоторого срока деятельный член парламента. В своих многочисленных очерках и статьях он затрагивал самые разнообразные сюжеты жизни и литературы, литературной критики, политических и социальных вопросов с неизменно сентиментальной окраской своих этических требований. В том же стиле он усиленно перерабатывал близкие ему по духу произведения французской литературы поры сентиментализма и романтизма. Незнание языка заставляло его брать материал из вторых рук, но его стиль привлекал многих и был высоко оценен некоторыми учеными, которые видели в нем новатора в этой области. По существу стиль его не отличался психологической глубиной, иногда оставался поверхностным, что часто подчеркивали тонкие и требовательные модернисты; все же он обыкновенно сохранял большое равновесие. Автор обладал несомненным даром изложения и умел популяризировать литературу, выдерживая благородный тон, выражаясь четким и простым, всегда высоколитературным языком. В своих взглядах он оказывался часто традиционалистом и не мог стать лидером молодого поколения на длительный срок. Влияние его на современную прозу в Египте и за пределами было все же велико. С тех же 20-х годов широкой популярностью некоторое время пользовалась Мейй (Марйам Зийаде), дочь сирийского журналиста, большую часть жизни проведшая, как и ее отец, в Египте. Тенденции Мелек Хифнй Насиф, достойной продолжательницы Касима Амина, „борца за свободу женщины", она перенесла в литературную область, значительно расширив диапазон своих предшественниц, чему помогало хорошее знание ряда иностранных литератур. В многочисленных произведениях типа очерков, ['выходивших отдельными [книжками, она касалась разных вопросов жизни, социальных отношений, литературы, не забывая и женского вопроса, но и не выдвигая его на первый план. Типичным для нее было умение органически сочетать лирику и лирические настроения с публицистикой и литературной критикой. Стиль ее всегда бывал прост, хотя часто склонялся к жанру „стихотворений в прозе". На первых порах ее читали с увлечением: многим импонировало, что это была первая женщина, вошедшая без всяких оговорок в круг литераторов, имевшая свой „салон". Постепенно интерес стал остывать — в стиле
92 Общие очерки почувствовались однообразие и отсутствие глубины, что не преминула подчеркнуть критика. Долголетняя нервная болезнь заставила ее сойти со сцены; когда она вернулась к деятельности, наступили уже другие времена и 'отклика в молодом поколении не нашлось. 3. АРАБСКАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА В Сирии и в Египте XIX век начинается периодом большого оживления, которое захватило главным образом Ливан с центром в Бейруте, превратившемся к концу века в крупный университетский город. Во главе движения, в противоположность Египту, стоят преимущественно христиане, обыкновенно связанные, как преподаватели или воспитанники, с американскими и французскими школами. Основной задачей на первых порах они ставят подъем литературного уровня и популяризацию современной науки. Во второй половине XIX в. широко растет газетно-журнальная пресса, в Бейруте создается первая, хотя и не законченная, большая энциклопедия с европейскими установками. Абдулхамидовский режим налагает тяжелый гнет на всякую литературную деятельность; часть передовых писателей и журналистов переносит свою работу в Египет, где быстро занимает видное положение и способствует поднятию периодической печати до высокого уровня. Отдельные лица переселяются в Стамбул или крупные центры Западной Европы; иногда и здесь они создают маленькие литературные очаги, обыкновенно прогрессивного типа. К началу XX в. период просветительства и популяризации завершается. Устойчивая читательская среда создана, появляется потребность в новых, раньше не существовавших литературных формах. Созревшим запросам отвечает литература, перенесенная в Америку арабской эмиграцией. Создатели ее — эмигранты, главным образом с Ливана, преимущественно в Северную, отчасти в Южную Америку. Поток их особенно усиливается в 90-х годах, и к началу века в крупных центрах Соединенных Штатов Америки и Бразилии группируется довольно значительная колония арабов, насчитывающая от 300 до 500 тысяч. Не связанные здесь с традицией, избавленные от гнета цензуры, на первых порах они с юношеским увлечением отбрасывают все формы прошлого, но постепенно создают новый синтез и вводят новые литературные формы. Раньше и шире других становится известным Амин ар-Рейханй (1876— 1940), хотя он держится несколько в стороне от основной группы, одиноко прокладывая свои пути. Маронит с Ливана, он рано порвал со своей конфессиональной принадлежностью, чего никогда не могли ему простить клерикальные и консервативные круги на родине. Получив начальное образование в Америке, он и писать начал по-английски; только к XX в. относятся его первые опыты в арабской литературе.
Арабская литература в XX в. 93 С большим трудом и настойчивостью овладевая языком, покоряя на этой почве придирчивую критику, а порой заставляя умолкать и насмешки, он сразу обратил на себя внимание и формой и идеями своих произведений. Не считаясь с негодованием традиционалистов и клерикальной среды, часто расходясь с националистами, устремлявшими тогда все усилия на борьбу с турецким режимом, он выступил с проповедью свободного развития и личного совершенствования человека без оков расы, религии, национальных предрассудков. Его ранние статьи, речи, стихотворения в прозе были собраны в двух томах и изданы в Бейруте в 1910 г.; они твердо упрочили его положение, как наиболее оригинального и смелого таланта современной литературы. В своих статьях он совершенствовал форму очерков-эссеев, начало которым положили еще в XIX в. запросы повседневной печати. У него они часто стоят на грани со стихотворениями в прозе, наиболее излюбленной им формой, развитой до высокой степени мастерства. Считая своим руководителем в этой области Уот Уитмэна, но часто, может быть и бессознательно отражая реминисценции Корана, он впервые широко ввел в современную арабскую литературу стихотворения в прозе. Благодаря ему они стали основным жанром всей сиро- американской группы писателей, настолько же типичным для нее, как исторический роман для рубежа XIX—XX в., как впоследствии рассказ- новелла для египетских модернистов. Неуклонно прогрессируя, талант ар- Рейханй пережил большую эволюцию за 40 лет. Последние произведения окончательно утвердили признание его классиком современной арабской литературы. Лидером сиро-американской группы писателей считался Джебран (1883—1931), [27] до конца оставшийся в ее рамках. Родом тоже с Ливана, еще в детстве перевезенный в Америку, он получил среднее образование все же в Бейруте, и с Сирией связаны его первые литературные опыты. Начал он с малозначительных рассказов мелодраматически-сентиментального типа, в которых, однако, отражены смелые по тому времени и среде бунтарские настроения против оков религии и бытового гнета. Они были завершены повестью „Сломанные крылья" (1912), в которой рисуется трагедия женщины в Сирии. Обладая крупным талантом художника-живописца, Джебран несколько лет провел в Париже, но всю остальную жизнь, не возвращаясь на родину, прожил в Соединенных Штатах Америки и снискал значительную известность как художник, писатель и поэт. В арабских произведениях ему не приходилось овладевать языком с такими трудностями, как ар-Рейханй; но, повидимому, не без влияния несколько старшего современника, он остановился и в своих английских и арабских сочинениях тоже на форме стихотворений в прозе, обыкновенно объединяемых в виде отдельных циклов с определенной темой. Специфически арабских вопросов Джебран касается сравнительно редко, чаще всего откликаясь на обращенные
94 Общие очерки к нему запросы или события в арабских странах. Мастерство художника слова во всех его произведениях стоит на очень большой высоте. Около Джебрана в Нью-Йорке к концу первой мировой войны образовалось литературное объединение. Пользуясь некоторыми периодическими органами арабской печати в Америке и выпуская в течение ряда лет свой альманах, кружок придал единство разрозненным раньше усилиям и мог широко познакомить с творчеством своих сочленов весь арабский мир, а не только американскую колонию. Главную роль в [этом объединении, кроме председателя Джебрана, играли Михаил Ну'айме, сАбд ал-Месйх Хаддад, Несйб сАрй$а — все трое питомцы русских школ в Сирии или Палестине; Нуайме около пяти лет (1906—1911) учился в Полтаве. Он и являлся крупнейшей фигурой в кружке после Джебрана. Хороший знаток русской литературы, воспитанный на ее классических образцах, продумавший и прочувствовавший идеи Белинского, он по справедливости признается одним из крупнейших арабских критиков современности. Его мелкие рассказы, относящиеся еще к 1914—1919 гг., но изданные отдельной книжкой только в 1937 г., дают отчетливое представление о роли русских писателей в его творчестве, как и его сотоварища Хаддада, в подернутых мягким юмором картинках из жизни арабских эмигрантов в Америке (1921). Они появились в такую эпоху, когда арабским странам было трудно ознакомиться с ними широко. Если бы не это обстоятельство, приоритет в создании арабской новеллы, вероятно, надо было бы признать за ними, а не за египетскими модернистами. Вообще же влияние ар-Рейханй и Джебрана, позже Ну'айме, на современную арабскую1 литературу было очень велико. Произведения ар-Рейханй в большинстве печатались в Сирии, Джебрана — в Египте, но воздействие их захватило даже такие страны, как Хиджаз и Тунис. Со средины 20-х годов значение этой группы как целого начинает падать. Во главе всего литературного движения постепенно становятся египетские модернисты; в самой Америке вырастает уже второе поколение родившихся там арабов, не всегда связанных со страной отцов. Смерть Джебрана в 1931 г. знаменует конец периода, длившегося около двух десятилетий. Воздействие отдельных лидеров, конечно, иногда продолжает играть руководящую роль и не в одной только Сирии. Ар-Рейханй уже в 20-х годах возвращается окончательно на родину и близко примыкает к национальному движению. Он совершает большое путешествие по всем областям Аравии и выпускает талантливое двухтомное ([описание всего виденного, с большими экскурсами в прошлое. И его последние произведения посвящены арабскому миру [в новой фазе развития. Ну'айме переселяется на родной Ливан в 1932 г. после смерти своего друга Джебрана и через несколько лет печатает большую яркую книгу о нем.
Арабская литература в XX в. 95 Помимо лидеров, сиро-американская группа писателей выдвинула немалое количество и других представителей, в частности поэтов. Известность их все же редко распространялась за пределы родины; произведения их при большой гибкости формы редко вносили новое по содержанию. Более плодотворные результаты дал интерес к разговорному диалекту; уже с начала века им стали пользоваться и поэты и прозаики, главным образом в сатирических и юмористических произведениях в Соединенных Штатах и в Бразилии, где выделился в этом жанре Шукрй Хурй, а затем и в самой Сирии. В настоящее время именно Сирия и Ливан обладают в печатном виде наиболее богатой количественно литературой на разговорном языке, значительно превосходящей то, что создано в других странах. 4. ЕГИПЕТСКИЕ МОДЕРНИСТЫ Школа египетских модернистов — название, не совсем удачно закрепленное за ней наукой, подчеркивает, что в основе ее лежит принципиальное признание достижений современной культуры и планомерное стремление использовать их в интересах возрождения и подъема собственной литературы; базой для этого должно служить все наследие старой и новой арабской литературы. Возможно, что название возникло по связи со школой „египетских модернистов ислама", как на тех же основаниях было наименовано широкое течение, восходящее к деятельности известного муфтия Египта в начале XX в. Мухаммеда ?Абдо и его ближайших учеников. Первые шаги новой школы и ее созревание падают на период кажущегося затишья литературной жизни Египта в 1914—1919 гг. — время первой мировой войны и ближайших послевоенных лет. Истоки ее восходят глубже и в некоторых отношениях могут быть связаны с зарождением газеты „ал-Джерйда" (1907) и почти одновременным основанием Египетского университета в Каире (1908). Руководителем обоих в разные периоды являлся Ахмед Лутфй ас- Сеййид, журналист и хороший организатор, известный переводчик работ Аристотеля (правда, не с оригинала). Постепенно образовавшаяся группа начинающих деятелей сумела объединить молодое поколение под знаменем задач текущего дня, ставящих целью не только политическую свободу Египта, но и завоевание для него достойного места среди представителей мировой цивилизации. Все эти деятели родились на рубеже 80—90-х годов, все были воодушевлены идеей национализма и признанием необходимости светского образования, которое в большинстве получили и сами, обыкш> венно во Франции, реже в Англии. Выход из застойного кризиса они видели не в безоговорочном возвращении к прошлому, как многочисленные и сильные еще архаисты-консерваторы литературы, и не в принципиальном разрыве с ним, как на первых порах арабские писатели в Америке, а в медленном процессе широкого образования и реформ.
96 Общие очерки До 1914 г. движение находилось в зародыше; война заставила многих молодых людей, учившихся в Европе, вернуться на родину и дала к его развитию сильный толчок. В 1914 г. вышла анонимно не сразу обратившая внимание читателей повесть „Зейнаб"; в 1915 и 1917 гг. появились две диссертации — арабская и французская — Täxä Хусейна, слепого питомца духовной школы ал-Азхара, Египетского университета и Сорбонны, теперь [1946] ректора университета в Александрии. Их можно считать как бы неосознанным еще манифестом новой школы. Повесть „Зейнаб" со своими картинами деревенской жизни, окрашенными в мягкие, несколько сентиментальные тона, впервые выводила на сцену египетских феллахов, и автор, вероятно не случайно, подчеркнул свою установку псевдонимом „Египетский феллах". Повесть свидетельствовала, что приближается время создания „египетской новеллы", которая в 20—30-х годах явится главным орудием новой школы в литературе. Первые работы Täxä Хусейна пролагали пути современным историко-литературным приемам и принципам литературной критики. Еще долго большинству они казались революционными и подрывающими основы: в 20—30-х годах книги его неоднократно вызывали резкую полемику, а часто и прямые преследования, вплоть до предания автора суду. Начало новому движению все же было положено прочно. Концентрации группы особенно содействовали послевоенные реформы университета, когда во главе его стал Ахмед Лутфй ас-Сеййид, а деканом Литературного факультета — Täxä Хусейн. Участие в национальном движении привлекало к модернистам симпатии со стороны других арабских стран. Успех в политической сфере иногда оставался за более крайними группировками, но образованные круги охотно подчинялись влиянию модернистов, чувствуя усиливающийся отрыв арабских писателей в Америке от арабской жизни и отставание от нее, а часто и реакционность классиков-архаистов. И в составных элементах, и в идеалах у модернистов не все было ново или оригинально. Сама школа не являлась единой благодаря индивидуальности и яркому часто темпераменту ее представителей. Несмотря на это, она вылилась в нечто цельное. Все ее деятели стремились углубить литературу, преодолеть поверхностность как неизбежное наследие и пережиток журнального стиля. Иногда с их* стороны замечалось стремление сгладить шероховатости и антагонизм между модернистами и классиками-архаистами, внедрив таким образом в жизнь новую литературную технику и современную идеологию при сохранении арабского содержания. Полемики на лингвистической почве, куда всегда стремятся [перенести вопрос архаисты, они избегают; для них важна не внешняя форма, а умение писателя черпать свое современное вдохновение из арабских истоков. Отношение к прошлому у них не однородно, но никто не отвергает его в такой степени, как часто бывало у писателей-эмигрантов в начале их деятельности.
Ma'руф ар-Русафй (1875—1945)
Арабская литература в XX в. 97 Школа модернистов захватила не только египтян. Среди последних иногда она вызывала идею своеобразного египетского партикуляризма. Египет признается, конечно, частью арабского мира, но особой; приводится несколько смутный принцип „египтизации" литературы, особенно в сфере новеллы и драмы сводящийся к выбору сюжетов из египетской жизни. Иногда утрируется интерес к египетской древности, органическим продолжением которой выставляется арабский период; делаются, обыкновенно половинчатые, попытки применения к высокой литературе египетского разговорного диалекта. В других странах, даже сильно захваченных течением модернизма, как Ирак, такие тенденции, естественно, сочувствия не вызывают; в самом Египте они по временам дают тон, но постепенно смягчаются. Попытка противопоставить египетско-арабскому национализму вновь оживленную идею объединения всего мусульманского Востока под эгидой Египта, которую в 20-х годах пропагандировало объединение ар-Рабита „аш-шаркййа" („Восточная лига", 1922), с журналом того же названия (1928) длительного успеха не имела. 5. ЛИТЕРАТОРЫ-ПРОФЕССИОНАЛЫ В ЕГИПТЕ Среди основоположников египетского модернизма, собственно, не было лиц, которые посвятили себя исключительно художественной деятельности,— и для Т. Хусейна и других она являлась только одной стороной их работы, в некоторые периоды не самой главной. Однако рост современной беллетристики тесно связан с движением модернизма и шел параллельно с ним даже у тех ее представителей, которые не имели непосредственного отношения ни к Египетскому университету, ни к этой школе. Заслуги профессиональных литераторов особенно велики в области новеллы и драмы. Первое место в 20-х годах заняли здесь братья Теймуры, с 30-х на сцену выступил Тауфйк ал-Хакйм. Старший брат Мухаммед Теймур (1892—1921) умер совсем молодым, но успел проявить себя как первый серьезный критик и историк театра. Свои взгляды он применил и на практике: четыре его пьесы положили солидное начало бытовой и психологической египетской драме. От обращения к разговорному языку, примененному им на первых порах, он впоследствии отказался, но большая сценичность его произведений, живой диалог, хорошее знание быта и тонкий, мягкий юмор указали верный путь последователям. Он проложил дорогу и новелле беглыми зарисовками картинок повседневной жизни без сложной фабулы, без специфически литературной обработки, в непосредственной беспритязательности „того, что глаза видят", как с особым ударением он назэал свои очерки. В полной мере сказались его уроки на дальнейшем развитии новелды у младшего брата Махмуда Теймура (род. в 1894 г.). Исходя перво- 7 И. Ю. Крачковский, т. III
98 Общие очерки начально из образцов Мопассана и Чехова, он постепенно, неустанно трудясь, поднялся до создания реалистической „египетской новеллы", рисующей жизнь разных слоев населения, городских и деревенских, которые он одинаково хорошо знает. Успех был велик, новелла стала наиболее популярным жанром современной литературы в Египте, нашла очень большое количество подражателей в других арабских странах, как, например, в Ираке. Сирия, самостоятельно подходившая к тому же жанру еще со времени Джебрана, примкнула к этому движению и выдвинула немало достойных дарований. Известность их обыкновенно все же не выходила за пределы родины, и только Махмуд Теймур приобрел популярность во всех арабских странах как глава этого жанра. В 30-х годах одно из первых мест в современной литературе прочно занял Тауфйк ал-Хакйм (род. в 1898 г.), [28] быстро выпустивший ряд давно им подготовлявшихся произведений. Он не только значительно углубил и расширил обе категории — и новеллы и драмы, но упорно продолжает искать все новые и новые средства выражения, новые формы и в стиле и в жанре. Он принадлежит к нередкому среди арабов типу двуязычных писателей. Проведя много лет учения во Франции, искушенный во всех тонкостях новейшей французской литературы, он часто писал и по-французски: ряд его арабских произведений представляет иногда перевод с французского. „Смятенный писатель"—называют его удачно критики. Диапазон его исканий необыкновенно широк и в стиле, и в сюжетах: видно, что и до сих пор он еще не достиг полной устойчивости. Тем не менее все уже созданное им чрезвычайно значительно, все вошло в современную литературу; многое в ней останется навсегда, а кое-что с честью заняло бы место и в сокровищнице современной мировой литературы. Он долго вынашивает свои произведения и терпеливо над ними трудится; даты напечатания их почти всегда далеко отстают от их написания. Сложный путь литературной эволюции на первых порах вел его к символистически-импрессионистическим произведениям из арабской древности („Спящие в пещере" — 1933, „Шахразада" — 1934), иногда вызывавшим некоторое недоумение у средних арабских писателей, которые не чувствовали их корней в родной литературе. Параллельно с этим он трудился, однако, и над выработкой реалистического стиля в большой повести-романе. Читатели в 1933 г. могли познакомиться с одной частью, повидимому, не законченной трилогии „Возвращение духа", которая рисует первые вспышки национального движения при Заглуле на фоне широкой картины всей египетской жизни за первые десятилетия XX в. Это едва ли не наиболее колоритное произведение арабской литературы 30-х годов. То же надо сказать о „Записках провинциального следователя" (1937) с живым и тонким изображением деревенской глуши. Во Францию действие переносит „Птичка с востока" (1938), где главным героем является тип молодого человека, получающего образо-
Арабская литература в XX в. 99 вание на Западе. Большая эволюция и большая работа видны в восьми пьесах ал-Хакйма, которые вышли двумя томами в 1937 г., хотя многие написаны гораздо раньше; некоторые тоже переведены с французского оригинала автора и даже ставились на французской сцене. Ранние из них по сюжету связаны с французской жизнью, колеблются между сентиментальной мелодрамой и символизмом. Более поздние — чисто египетские по темам — близко примыкают к повестям, отличаются хорошим знанием быта, тонким юмором и в высшей степени живым языком, где элементы разговорного очень удачно и органически сочетаются с литературным, как бы на практике решая острый для арабов вопрос двуязычия. 6. ПОЭЗИЯ В ЕГИПТЕ И В ИРАКЕ Усилия арабской литературы за XX век направлены преимущественно в сторону прозы. Поэзия, количественно очень богатая, достигшая высокого уровня по мастерству формы, пользующаяся неуклонным успехом в широких кругах читателей и принимающая живое участие в общественных событиях, все же не выдвинула каких-либо явлений, которые можно было бы поставить в параллель достижениям прозы. Нельзя, конечно, отрицать, что за XIX—XX вв. арабская поэзия прошла много этапов и преодолела много пережитков, тяготевших на ней с эпохи упадка. Обращение к наследию неоклассиков эпохи расцвета аббасидского халифата, возродившийся интерес к творчеству ал- Мутанаббй и Абу-л-'Ала заставили постепенно забыть про выродившиеся формы хронограмм, загадок, прений таштиров и тахмйсов, которыми жила поэзия до периода возрождения. Деятельность таких поэтов, как Насиф ал-Йазиджй в первой половине XIX в., ал-Барудй на рубеже XX в., показала, что современный язык может добиться силы и звучности, подражая старым образцам с большим искусством антиквара. Сирийские поэты внесли большую мягкость в изображение чувства, исключительное разнообразие в пользовании размерами и до высокой степени мастерства развили строфические формы, которые теперь получили окончательные права гражданства в возвышенной поэзии. Та же Сирия и Ливан бережно хранили народную поэзию сказителей — каува- лей на диалекте и продолжали ее культивировать, преимущественно в устной форме, редко доводя до печати. Высокая литература попреж- нему считала ее недостойной внимания. При всем этом ни новых жанров, ни большого разнообразия их арабская поэзия в XX в. не знала. В ней господствовала исключительно лирика, и содержание оставалось традиционно ограниченным. Отдельные таланты появлялись во всех странах, и, быть может, в этой области Ирак показал большую оригинальность, чем Египет, однако условия его развития мало способствовали тому, чтобы его представители приобрели популярность в других арабских странах. 7*
wo Общие очерки Более трех десятилетий XX в. вождями поэзии в Египте оставались Ахмед Шаукй (1868—1932) и Хафиз Ибрахйм (1871—1932), оба строгие архаисты, несмотря на все различие их темпераментов, крупные мастера слова и классической формы. Первый большую часть своей жизни олицетворял давний тип придворного поэта, несколько модернизированный современностью. Панегирики и траурные элегии в эту пору были основными жанрами его творчества; природное дарование иногда прорывалось в лирических описаниях своих или вымышленных чувств. Некоторые из этих стихотворений, очень тонко, с большим мастерством воспроизводящие стиль неоклассической поэзии, стали популярными песнями-романсами. Падение правившей линии хедивской династии в начале первой мировой войны заставило его провести много лет в Испании, которая картинами прошлого не могла не обогатить его творчества. С возвращением в Египет панегирики и элегии он направил на различные события общественной жизни, но стиль их оставался прежним. Имея здесь соперником Хафиза Ибрахйма, в общественном признании он не всегда занимал первое место: в 20-х годах его архаизм часто вызывал резкую критику. Попытка проложить новые пути созданием классической трагедии в стихах, которую он предпринял на склоне лет, тоже не получила широкого признания. Многие его пьесы из истории древнего Египта и арабского мира изредка ставились на сцене, но пользовались только успехом уважения. Нельзя было отрицать звучности и мастерства стихов, но в то же время приходилось констатировать малую пригодность пьес для театральных подмостков. Большое искусство архаизирующего стиля он обнаружил в жанре прозаических афоризмов, который стал возрождаться в XX в. Но и этот его опыт интересен главным образом только потому, что показывает, насколько удачно самые современные идеи могут выражаться строго классическим языком пуристов. Его современник, а временами и соперник, Хафиз Ибрахйм, пользовался большой популярностью среди широких кругов населения и считался выразителем либеральных течений общественности. Жизнь поставила его ближе к народу, вынужденное долголетнее пребывание в Судане расширило кругозор личным опытом, и его произведения иногда действительно доставляют богатый материал для иллюстрации новой истории Египта до начала 30-х годов. По стилю и по жанрам они мало отличаются от аналогичных стихотворений Шаукй, если не считать ^сравнительной простоты и естественности языка. Там, где он меньше связывал себя старыми нормами, талант находил более живые выражения, и, например, его послания друзьям из Судана могут быть причислены к лучшим образцам арабских „Тристиа". Несколько странно звучит в условиях современной жизни, когда Хафиз Ибрахйм возрождает такой /жанр неоклассической поэзии, как „винные" стихотворения, но все же .нельзя отрицать, что и для них он находит индивидуальные тона, кото-
Арабская литература в XX в. 101 рые отличаются своеобразным изяществом. Как и Шаукй, Хафиз пробовал свои силы в прозе, пытаясь оживить старый жанр, приближающийся к типу макам, — попытка осталась незавершенной и серьезного успеха не имела. Со смертью в одном и том же году обоих лидеров их место остается незамещенным и общего мнения об этом не существует. Одни склонны считать главой египетской поэзии их современника, давно живущего в Египте сирийца Халйля Мутрана (род. в 1871 г.). Это изящный лирик, близкий к неоклассикам, который в своих циклах рисует личные переживания, часто находит отклик и в наших современных чувствах. Большое разнообразие в пользовании строфой и рифмой в соединении с прозрачностью языка помогает его стихотворениям стать более близкими для европейского читателя, чем антикварный стиль отшедших архаистов. Молодежь склонна усматривать новое слово поэзии в разнообразном, хотя и неуравновешенном творчестве биолога Ахмеда Зеки Абу Шадй (род. в 1892 г.), принадлежащего уже к следующему поколению. Действительно, охват его содержания очень широк и лирические формы иногда кажутся новыми. С общей точки зрения, Ирак за XX век мог бы указать в сфере поэзии явления, по существу более значительные, чем Египет. До начала этого периода он обладал только сильной самобытной школой своеобразных архаистов, которая группировалась преимущественно около шиитских центров Неджеф и Кербела, но захватывала иногда и другие города. В ней часто сказывалась близость к бедуинским племенам северной Аравии, которая налагала особый отпечаток на архаизирующий стиль; в ней чувствовались отклики не только неоклассиков аббасидского времени, как во всех арабских странах, но даже и доисламских классиков. Великим мастером этого стиля был гАбд ал-Мухсин ал-Казимй(1865— 1935), рано переселившийся в Египет. Свои поэтические отклики на современные события арабской общественной и политической жизни он с полным основанием назвал муаллаками ал-Казимй: с большим искусством они выдерживают стиль этих знаменитых стихотворений арабской древности. Литературное возрождение захватило Ирак почти веком позже, чем Египет и Сирию, но XX век сразу выдвинул в поэзии две уже новые по характеру, очень крупные фигуры аз-Захавй (1863—1936) и ар-Русафй (1875—1945); известность их еще при жизни распространилась за пределы Ирака в других, арабских странах. Первый — поэт-вольнодумец с философски-пессимистическим оттенком — проводил в своих стихах часто очень смелые идеи, соединяя их с большим мастерством, разнообразием и новизной формы: не боясь новаторства, он применил неизвестный ранее в арабской литературе прием „белых стихов". Его младший современник ар-Русафй, умерший уже в конце второй мировой войны, был более склонен к сохранению классической формы, конечна
102 Общие очерки с включением всего разнообразия строфики и рифмовки, получивших права гражданства за XX век. В содержании он был не меньшим новатором, чем аз-Захавй, хотя его устремления лежали в несколько иной области. Он очень хорошо чувствовал природу и дал ряд разнообразных широких пейзажей родных ему мест. С особой силой звучали у него социальные мотивы, поднимавшиеся иногда до больших высот пафоса и трагизма; славное прошлое арабов нередко вдохновляло его на создание своеобразных лирико-эпических картин. Показательно для характеристики общественного состояния арабских стран, что оба поэта кончили жизнь в тяжелых условиях с тяготевшим над ними подозрением в вольнодумстве и почти в ереси. Их творчество говорит, что современная арабская поэзия еще не исчерпала себя, а может в будущем добиться таких же достижений, как и проза. Эти две фигуры из Ирака, прошедшие тяжелый жизненный путь, знаменательны для арабской поэзии XX в. не меньше, а скорее больше, чем два общепризнанных „эмира" поэзии в Египте. 7. ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД Вторая мировая война, как за тридцать лет до нее первая, положила начало новому периоду современной литературы. Полнотой материала для суждения о нем мы еще ни в какой мере не обладаем; однако уже первые послевоенные годы показали, что период вынужденного затишья был, как и в предшествующую войну, в то же время эпохой созревания новых явлений, которые только теперь начинают делаться известными. Конечно, события в северной Африке вызвали в Египте на ряд лет значительное сокращение печатной продукции; и в нем, а тем более в других арабских странах сильно уменьшился объем периодических изданий, однако литературная жизнь не замирала. Война способствовала консолидации антифашистских течений: стали появляться специальные органы. В Сирии большую популярность приобрел бейрутский журнал „ат-Тарйк" („Путь"); продолжая традицию еще довоенного дамасского издания „ат-Талйса" („Авангард"), он особое внимание уделял русской литературе и всему, связанному с событиями в Советском Союзе. На первом месте стоит, конечно, война; переводятся посвященные ей произведения Тихонова, Эренбурга, Шолохова, Толстого. Появляются оригинальные арабские стихотворения на соответствующие темы: оборона Севастополя, Сталинград, годовщина СССР и т. д. Из русских классиков, как в довоенные годы, первое место занимает Горький. Значительно усиливается в эти годы деятельность бейрутского прогрессивного издательства „ал-Макшуф" („Открытая литература"); оно дает возможность выступить в печати целому ряду молодых литературных дарований, в частности новеллистов, среди которых теперь одно из первых в Сирии мест занимает Халйл Такй ад-дйн (род. в 1906 г.), [29] тоже, между про-
Арабская литература в XX в. 103 чим, переводивший Горького, деятельный участник литературного объединения „Группа десяти". В этом же издательстве появляются произведения и представителей старшего поколения, как Михаил Ну'айме, иногда даже египтян, как Махмуд Теймур. ,В Ираке одним из основных литературных органов этого периода является журнал „ал-Маджалла" („Журнал"); главным его сотрудником выступает Зу-н-Нун Аййуб, плодовитый новеллист, пробовавший свои силы и в крупной повести. Оживление печатания в Египте уже с 1943 г. показывает, что крупнейшие представители литературы не прерывали своей работы и попреж- нему стоят во главе движения. В начале войны, правда, кончила свои дни' Мейй, долгое время считавшаяся наиболее популярной арабской писательницей. Однако последние десятилетия ее жизни были затуманены тяжелой болезнью; между тем на сцене стали появляться представительницы младшего поколения, часто связанные с тем же Египетским университетом. Сахйр ал-Калмавй начала свою литературную работу очень тонкой, своеобразной семейной хроникой „Рассказы моей бабушки" (1935) и серьезной диссертацией о „1001 ночи" (1943). Другая писательница, пользующаяся псевдонимом „Бинт аш-Шатй" („Дочь побережья"), очень часто и смело выступает по больным вопросам социальной жизни Египта в очерках и книгах, стоящих на грани между литературой и публицистикой, Для представителей старшего поколения, перешедших в категорию „классиков", характерно неустанное искание новых форм и усовершенствование уже вошедших в жизнь. Махмуд Теймур, по примеру брата, начинает пробовать свои силы на драматическом поприще, ' выпуская, между прочим, несколько пьес, рисующих разные стороны жизни Египта во время войны. В беллетристике он попрежнему ведет как бы две линии, отражающие, с одной стороны, символизм, с другой, — наиболее для него органичный бытовой реализм. В области первого, продолжая опыт довоенной повести „Зов неведомого" (1939), действие которой не совсем обычно для него переносится в Сирию, он создает аллегорию „Дочь сатаны" (1944). В начале 1946 г. он выпускает очень оригинальную утопию-сатиру „Клеопатра на базаре Хан-Халйлй", где на фоне современной жизни Египта рисует с острой иронией воображаемый конгресс беспочвенных пацифистов, в котором принимают участие вызванные с того света Клеопатра и Тамерлан, равно как самовольно явившийся Антоний. Нетрудно убедиться, что каждое произведение его дает нечто новое и неизменно говорит о большой работе над своим дарованием. То же следует повторить о двух корифеях, Täxä Хусейне [30] и Тау- фйк ал-Хакйме, остающихся в центре внимания современной литературы. Первый иногда тоже отдает дань символизму, как видно по его новейшей фантазии „Сны Шахразады" (1943). Наряду с этим, в последнее
704 Общие очерки время он выпускает две потрясающие по силе повести из египетской провинциальной жизни: первая — „Клич куропатки" — датирована еще 1934 г. (третье издание 1942 г.); она построена в своеобразной манере рассказа со слов молодой девушки и изображает глубокую психологическую трагедию в полубедуинской, полуфеллахской обстановке; вторая— „Древо несчастия" (1944) в свойственном ему эпическом стиле хроники проводит перед глазами читателя погубленную жизнь нескольких женских поколений в маленьком провинциальном городке. Тауфйк ал-Хакйм после войны тоже успел выпустить ряд новых книг. Одна из них „Цвет жизни" (1943) по обычному дая него приему дает автобиографическую повесть, построенную на этот раз в форме писем французским друзьям. В двух книгах в стиле А. Франса (1940, 1945) он запечатлевает свои житейские размышления, вдохновляясь мудрыми молчаливыми советами своего друга-ослика. И чувство, и мягкий юмор, и вдумчивая мысль нашли у него здесь изящную канву для своего выражения. Едва ли случайно оба автора за последнее время попробовали свои силы в новом жанре, приближающемся к староклассическому типу афоризмов. Уже с эпохи Касима Амина и ар-Рейханй он начал заметно оживать. И по содержанию, и по форме оба их произведения не одинаковы. Тауфйк ал-Хакйм дает своему сборнику знаменательное, несколько вызывающее название „Из башни слоновой кости" (1941), Это — мысли литератора, как бы отошедшего от мира, о литературе, о жизни, о самом себе. Основная тенденция их та, что, только уединившись с самим собой, литератор может служить в полной мере и людям, и литературе, что „башня слоновой кости" дает ему возможность глубже проникнуть в жизнь и во все ее явления. „Рай из шипов" Т. Хусейна (1945) по типу названия напоминает некоторые произведения Абу-л-сАла; он построен в виде лаконичных ответов старого наставника на вопросы молодого, но во многом уже искушенного ученика. Они затрагивают разные вопросы современной морали, общественных отношений, быта и сравнительно мало — специфически литературных явлений. По характеру выражения— это острая сатира на современную действительность и, в частности, на современный Египет. Оба произведения, несмотря на все различие темперамента и тем, роднит блестящий язык, который говорит об очень долгой работе над ним. Он сознательно поднят Т. Хусейном в этом произведении до высокой степени классической прозрачности в соединении с лаконизмом и как бы эпической суровостью. У Т. ал- Хакйма он более эмоционален и ближе отражает живую речь. О всех достижениях арабской послевоенной литературы нам еще невозможно судить. Одно ясно — она с честью выдержала суровые испытания последних лет, еще раз обнаружив всю свою стойкость и жизненность. Ее неслабеющее развитие говорит о том, что в будущем, и уже недалеком, новая арабская литература войдет как вклад в сокро-
Арабская литература в XX в. 105 вищницу современной мировой литературы. Таков результат работы за XX век, и его нельзя не признать значительным. БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА Настоящая работа формулирует и продолжает в ином построении то, что было сказано мною в статье „Новоарабская литература", написанной для дополнительного тома международного издания „Энциклопедия ислама" (немецкий, французский и английский текст, Лейден, 1934, стр. 27—35; арабский перевод Мухаммеда Амина Хассуны в каирском журнале „ар-Рисала" за октябрь—декабрь 1936 г., №№ 170, 171, 174, 181; русское, значительно более полное изложение статьи из „Энциклопедии ислама" в „Записках Института востоковедения Академии Наук СССР", III, 1935, стр. 159—182). В этой статье указана основная русская и западноевропейская библиография, доведенная до 1934 г., которую я здесь не повторяю. За десять лет с лишним появилось несколько работ и заметок, из которых я отмечаю только принадлежащие русским ученым, так как в них можно найти упоминание о соответствующих западноевропейских статьях. 1. Общие очерки И« Крачковский (анонимно), отделы об арабской литературе по основным арабским странам в справочнике „Страны Ближнего и Среднего Востока". Государственный Научный институт „Советская энциклопедия", ОГИЗ, 1944, стр. 116— 117 (Ирак), стр. 136—138 (Сирия), стр. 154 (Аравия), стр. 194—201 (Египет); части, посвященные XIX и XX вв., в значительно расширенной обработке с дополнением материалами после 1943 г., вошли в настоящую статью. И. Крачковский. Над арабскими рукописями. Листки воспоминаний о книгах и людях. Второе дополненное издание, М.—Л., 1946 (главным образом третий и второй отделы, отчасти passim). А. Крымский. Арабская литература. Энциклопедический словарь Русского библиографического института Граната, первый дополнительный том, М., 1936, стр. 509—543. 2. Монографические статьи И. К р ач к о в с к и й. Н. Я. Марр и новая арабская литература. Язык и мышление, VIII, 1937, стр. 183—188. И. Крачковский, статья о Германе Фархате в „Энциклопедии ислама", дополнительный том, 1936, стр. 79—80. И. Крачковский. Отзвуки революции 1905 года в арабской художественной литературе. СВ, III, 1945, стр. 5—14. И. Крачковский. Рецензия на работу: Н. Peres. L/Espagne vue par les voyageurs musulmans de 1610 a 1930. CB, III, 1945, стр. 291—292. И. Крачковский. Рецензия на арабскую книгу М. Ну'айме о Джебране. СВ, И, 1941, стр. 291—293. И. Крачковский, статья об аз-Захавй в „Энциклопедии ислама", дополнительный том, 1938, стр. 282—283. Д. Семенов. Роман Ибрахйма ал-Мазинй „Ибрахйм ал-катиб". СВ, И, 1941, стр. 149—168. 3. Русско-арабские литературные связи И. Крачковский, Арабская литература в русских переводах. Вечерняя Красная газета № 160 (4140), 14 июля 1934 г.
106 Общие очерки И. Крачковский. Чехов в арабской литературе. Известия Академии Наук СССР, Отделение литературы и языка, III, 1944, вып. 5, стр. 205—208. И. Крачковский. Переводы произведений Горького на арабский язык. Известия Академии Наук СССР, Отделение литературы и языка, 1940, № 1, стр. 89—101. И. Крачковский. Арабская литература и арабы в произведениях Горького. Известия Академии Наук СССР, Отделение литературы и языка, V, 1946, вып. 1, стр. 47—50. Джордж М е р е н з. Человек, который познакомил арабов с Россией, Литературная газета, № 18 (2281), 27 апреля 1946 г. 4. Переводы Тауфйк аль-Хакйм. Возвращение духа. Перевод М. А. Салье, Л., 1935. Täxä Хусейн. Дни. Перевод И. Крачковского, Л., 1934. -*°§§о-г<-
s^^s^ СОВРЕМЕННЫЕ НАСТРОЕНИЯ АРАБСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ЕГИПТЕ1 Около тридцати лет тому назад наш Университет впервые организовал серию научно-популярных лекций по всем представленным в нем дисциплинам. Это было летом 1918 г., и сама дата говорит о важности университетского начинания в то время. На Сессии достойно и широко было представлено востоковедение — находившимися тогда в расцвете таланта выдающимися востоковедами: Марром, Бартольдом, Ольденбур- гом; привлечены были и молодые доценты. Мне, тогда впервые в ходе своей работы, пришла идея познакомить широкую публику с современной арабской литературой в сводном очерке. Время стояло трудное: мы были отрезаны одинаково от Запада и Востока, наши непосредственные сведения шли, строго говоря, не дальше 1914 г.; понятно, почему я должен был сделать основное ударение на XIX веке и озаглавить свой курс из шести лекций „Возрождение арабской литературы в XIX веке". Он послужил мне впоследствии стержнем для неоднократно читанного в Университете и Институте восточных языков курса новой арабской литературы, но опубликовать его полностью я не решался ни тогда, ни позже: мне казалось, что при широком построении почти для всех частей у меня недостаточно представлен материал и только поездка на Восток могла его расширить в сколько-нибудь удовлетворительной степени. Между тем потребность в подведении итогов сказывалась все сильнее и не только у нас, но и на Западе, где не без нашего воздействия аналогичные темы начали привлекать внимание. Через 15 лет после первого моего опыта, летом 1933 г., я получил предложение от редакции международного издания „Энциклопедия ислама" в Голландии подготовить для дополнительного, стоявшего на очереди тома общий очерк новоарабской литературы. Мне пришлось примириться с неполнотой своих материалов и дать уже новое, сравнительно с 1918 годом, построение, где явления XX в. нашли себе* место в той мере, насколько они были нам известны. В какой-то степени очерк отвечал существовавшей потребности: помимо трех языков, на которых издавалась „Энциклопедия", он появился еще на арабском и русском, где я значительно 1 Сообщение, прочитанное в Секции востоковедения Научной сессии Ленинградского Государственного университета 9 января 1947 г. 2В^>дё
108 Общие очерки дополнил его главами, которые по самому объему не могли найти места в энциклопедической статье. Материал рос и, казалось, постепенно оправдывал надежду достичь известной полноты освещения; с естественным расширением исторической перспективы в ходе времени появилась возможность уловить неясные раньше линии исторического развития литературы в соответствующей обстановке. Однако рост наших сведений был прерван второй мировой войной через шесть лет после выхода моей статьи в „Энциклопедии", и мы вторично оказались в таком же положении, как после первой, — в отрыве от необходимых материалов, которые находили к нам путь только случайно. Окончание войны вызвало некоторый, хотя далеко еще не решительный сдвиг, и университетская Сессия в начале 1947 г. дала мне мысль при всей неполноте наших сведений подвести итог современному состоянию, как я делал на аналогичной сессии почти 30 лет тому назад. Теперь я мог сделать ударение уже на XX веке, а не на XIX, как тогда; теперь историческая перспектива оправдывала попытку проследить развитие отдельных литературных школ и жанров, которые тогда представлялись еще плохо дифференцированными в смутных очертаниях. Несмотря на недостаточность наших материалов, все же была осуществима, как мне казалось, попытка дать общее представление о территории, на которой развивается современная арабская литература, об основном фоне всей картины в настоящее время и ее наиболее ярких составных элементах. Поэтому я решился выбрать темой своего доклада на настоящей Сессии „Арабская литература в XX веке". Доклад был мною подготовлен и теперь доступен уже всем желающим в отдельной брошюре, изданной Университетом, которая успела выйти из печати, так как Сессия вместо ноября могла состояться только в январе. Основным выводом доклада я считаю его заключение. „О всех достижениях арабской послевоенной литературы нам еще невозможно судить. Одно ясно — она с честью выдержала суровые испытания последних лет, еще раз обнаружив всю свою стойкость и жизненность. Ее неслабеющее развитие говорит о том, что в будущем, и уже недалеком, новая арабская литература войдет как вклад в сокровищницу современной мировой литературы. Таков результат работы за XX век, и его нельзя не признать значительным". На этом, собственно, я мог бы и закончить свое сегодняшнее выступление, предоставив интересующимся знакомиться со стоящим в программе докладом по печатной брошюре и тоже отпечатанным тезисам. Если я все же задержу внимание присутствующих еще на некоторое время, то это объясняется самым характером подлежащего нашему ведению материала. Изучение всякой современной литературы имеет свои преимущества и свои трудности. Ее развитие проходит на наших глазах, и в этом отношении она как бы яснее и доступнее древней, если, конечно, мы располагаем соответствующими материалами в должной
Современные настроения арабской литератуыр в Египте 109 полноте. Но, с другой стороны, она вся в движении, трудно уловима, обладает исключительно быстрой динамикой. То, что написано было о ней в августе прошлого года, теперь требует уже значительных дополнений, а иногда может быть освещено и с другой, ранее недоступной стороны. За истекший год мы постепенно начинаем получать возможность определить настроения, господствующие в арабской литературе современности не со стороны, путем нашего наблюдения над произведениями и авторами, но как бы изнутри, путем изучения оценки самих арабов. За последние годы арабская литература обогатилась двумя большими критическими работами, посвященными крупнейшим здравствующим писателям — Махмуду Теймуру и Тауфйку ал-Хакйму, о которых у меня в докладе идет речь. В 1946 г. вышел сборник статей молодого египетского критика Сеййида Кутба, с оценками, доведенными до самых последних произведений текущих дней, которые еще недоступны нам в* оригинале. Очень показательна здесь чувствующаяся иногда неудовлетворенность теми деятелями, которые до последнего времени оставались „властителями дум", — если эти настроения и индивидуальны, то все же они говорят, что некоторые фигуры начинают как бы отходить в историческое прошлое, уступая по неизменному закону жизни место более молодым силам. Можно отметить, что за два последние года появляются два новых, специально уделяющих внимание вопросам теории и истории литературы журнала, „Египетский писатель" и „Книга", причем во главе первого становится хорошо и давно нам известный слепой профессор, литератор и литературовед Täxä Хусейн; его руководящие статьи, как всегда, настойчиво требуют к себе внимания и говорят о неустанной и бурной иногда жизни в этой области. Прежние журналы, „ал-Хилал" и „ал-Му- каттам", продолжают сохранять положение, достигнутое более чем полувековой работой, но они постепенно превращаются в общие популяризаторские издания, которые усваивают не всегда глубоко затрагивающие читателя приемы американских обозрений и на первом месте ставят подачу занимательного и разнообразного чтения. Свои когда-то руководящие и в области литературы посты они сдают не без борьбы; это чувствуется между прочим в том тоне, которым иногда говорится в них хотя бы о Täxä Хусейне, в своей жизни часто выступавшем в роли „нарушителя спокойствия" более консервативных слоев. Какие конкретные вопросы интересуют литературно отзывчивое общество и связанные с ним круги, об этом очень ясно говорят интервью, обращенные в прошлом году к тому же Täxä Хусейну или новеллисту Махмуду Теймуру. Они не случайно дифференцированы. Первому было предложено ответить на тему: возможно или невозможно сравнивать современное литературное возрождение с расцветом арабской литературы в эпоху Аббасидов в IX—X в.? Такое сравнение Т. Хусейн считает не только возможным, но даже и желательным в интересах совре-
110 Общие очерки менных писателей, которые этим путем могли бы отчетливее представить пройденную ими дорогу, а кроме того, избавиться от некоторых недостатков, сопровождающих современное возрождение. Он находит, что естественное чувство всегда побуждает человека к двум крайним настроениям — преклонению перед древностью без всяких ограничений и недовольству настоящим без должной вдумчивости. Сам он, при полном уважении к прошлому, все же находит, что новая эпоха достигла такого прогресса литературы, до которого не поднимался период Абба- сидов, за исключением, впрочем, поэзии. Современная поэзия, по его мнению, не выдвинула ни одного имени, которое можно было сопоставить с классиками древности; современные поэты — обыкновенно хорошие стилисты-подражатели, но не создали ничего нового ни в содержании, ни в форме. Объяснение этому Т. Хусейн видит в том, что наш век обращается преимущественно к рассудку, а не к чувству или другим сторонам человеческого восприятия. В противоположность этому, в прозе современная литература выдвинула ряд новых форм и жанров, неизвестных раньше. Древняя знала только послания, деловую прозу, панегирик и памфлет, в которых подражала поэзии, иногда не без успеха, как ал-Джахиз в своих „Скупцах", иногда неудачно, как в „Макамах". Знала древность и научную прозу. Современная деловая проза сравнительно с древней, по справедливому мнению Т. Хусейна, не заслуживает упоминания, потому что она до сих пор переживает последствия более раннего турецкого или позднего европейского засилия. Однако приходится согласиться, говорит он дальше, что современные послания- статьи разнообразнее и выше древних как по содержанию, так и по форме, равно как по большему соответствию жизненным запросам и естественности. Арабы пишут теперь сочинения по разнообразным наукам и переводят различные научные произведения, значительно превзойдя древность и по количеству и тонкости передачи. Достаточно для примера сравнить какие-нибудь старинные переводы с греческого или сирийского с современными переводами с западных языков. Нынешние статьи представляют, в сущности, новый жанр литературы, который превосходит и послания ал-Джахиза и „Макамы" ал-Харйрй, отличаясь и большей распространенностью и разнообразием содержания, и богатством картин, и обилием тем. Совершенно новым жанром является новелла, возникшая первоначально под влиянием Запада и поднявшаяся до значительной степени художественности. Впервые в современности появилось судебное красноречие, которого не знали древние арабы, так же как и парламентского. Если политическое красноречие было известно в эпоху начала ислама, то при Аббасидах оно заглохло и только теперь опять ожило. Новым жанром Т. Хусейн считает лекции, так как арабам были знакомы только схоластические уроки или диспуты; новостью являются вся журнальная литература и радиопередачи. Все это значительно превзошло эпоху Аббасидов, и, таким образом, нельзя не при-
Современные настроения арабской литературы в Египте 111 знать, что современность очень много сделала для облегчения языка, его усовершенствования и обогащения, притом в такой мере, как это не могло быть в мыслях у древних. Отсюда, по мнению Т. Хусейна, далеко не следует, что можно удовлетвориться достигнутыми результатами. Арабы находятся только в начале своего пути. Не важно то, что они превзошли поколения, отстоящие от них на десяток веков; важно достичь того, что достигли современные писатели Запада, и здесь расстояние еще очень велико. Отчаиваться, однако, не следует: они уже вступили на эту дорогу и теперь нельзя ни остановиться, ни вернуться обратно: естественный ход вещей этого не позволит. То, чего не достигли отцы, достигнут дети. „Важно верить в самих себя, надо встречать жизнь, улыбаясь ей с оптимизмом, — говорит Т. Хусейн. — Древние проложили для нас пути и нам следует этим воспользоваться. Они первые стали переводить произведения греков, персов, индусов, сирийцев, не ограничиваясь какой-нибудь одной культурой. И мы должны переводить со всех возможных языков, открыв сердце и ум для науки, искусства и литературы, каковы бы ни были их источники. Древние восхищались греками, персами и индусами, но не растворились в них и не забыли самих себя. Будем же и мы восхищаться Западом, который опередил нас, но не растворяясь в нем и не забывая самих себя. Я привык всегда черпать в нашей древности силу, а в нашей современности надежду, и я всегда извлекал пользу из этой линии. Я надеюсь, что арабская молодежь пойдет по моему пути и что древняя слава не отвлечет ее от долга современности". Вопросы, предложенные журналистом Махмуду Теймуру, создателю и главе „египетской новеллы", более конкретны, но не менее типичны для характеристики острых вопросов арабской литературной современности. В известной мере они связаны со всей деятельностью писателя. Его просили ответить на четыре пункта. 1. Роль новеллы и роль очерка. 2. Новелла и очерк как проводники идеи. 3. Разговорный и литературный язык. 4. Современная литературная продукция. В связи с первым вопросом М. Теймур подтверждает, что новелла стала таким же полноправным и общепринятым жанром современной арабской литературы, как очерк-статья. Это положение было достигнуто не без труда в результате упорной работы литераторов в различных арабских странах в течение более чем четверти века. Новый жанр занял свое место особенно с тех пор, как умы открылись для восприятия различных мировых культур и для всех стала ясна ценность литературных сокровищ, которые мировая мысль облекла в новеллистическую форму. Большая заслуга в этом принадлежит переводам: они познакомили арабскую литературу и читающих по-арабски с новым жанром, успех которого побудил литературную молодежь к подражаниям. Сначала заимствования были явными; постепенно они перешли в самостоятельные попытки создания новеллы на арабском языке с собственным отпечатком, своими персонажами,
m Общие очерки своим путем изложения мысли и изображения картин. Арабы и теперь находятся еще на этой стадии, хотя некоторые попытки и могут вызвать известное удовлетворение. Это еще не дает права заключать, что новелла по своей роли сравнялась с статьей-очерком или превзошла его. Очерк старше и устойчивее. Хороших „очеркистов" больше, чем хороших новеллистов, потому что очерк более разработан и легче поддается экспериментированию над. ним. Есть еще и второе обстоятельство, выражающееся в том, что природа новеллы требует более тонких и глубоких художественных средств, чем очерк. Поэтому и до сих пор на литературной арене статья-очерк занимает попрежнему первое место. И новелла, и очерк одинаково пригодны для проведения определенной идеи, хотя каждый из них имеет свою собственную сферу. Область очерка шире; он, излагая намеченную установку, обращается к читателям непосредственно. Новелла же по своему художественному типу не может охватить повседневную жизнь так широко, как это делает очерк, и для проведения своей идеи должна пользоваться приемом художественного воздействия на умы. По острому для арабов вопросу, так называемого двуязычия — пользования литературным или разговорным языком — М. Теймур попрежнему стоит за преимущественное значение литературного. Благодаря своей долгой истории, достигнутой устойчивости и большой разработанности, единственно он является пригодным для высокой литературы. Однако нельзя забывать, что разговорный, который служит речью повседневной жизни, более свободен в своей манере и имеет немалые заслуги; народные песни и драматические произведения на разговорном языке поднимаются до высокой степени литературного достоинства. Различия между обеими формами языка будут постепенно смягчаться и, может быть, даже совсем исчезнут с уничтожением неграмотности и распространением просвещения, равно как с упрощением самого литературного языка. Взаимосвязь и взаимная помощь могут быть только полезны для обеих форм языка. Современную литературную продукцию М. Теймур оценивает в общем положительно, однако считает, что большая часть выпускаемых типографиями произведений, и литературных и научных, относится к „легкой" литературе, как бы упрощенной, популяризаторской. Это имеет свои серьезные основания, но надо остерегаться, чтобы этот поток не залил совершенно книги, посвященные глубоким, серьезным исследованиям, и не приучил питаться исключительно легкой диэтической пищей, которая необходима больным или выздоравливающим, но здоровых может отучить от нормальных условий питания. Нельзя не приветствовать популяризации культуры в широких слоях, но все же необходимо заботиться при этом об охранении и росте той продукции, в которой отражается величие человеческого ума, которая показывает высоту прогресса в различных областях исследований и изысканий.
Современные настроения арабской литературы в Египте 113 Как во всяком интервью, все эти мысли высказаны обоими писателями по необходимости бегло, но они обстоятельно развиваются и этими же авторами и другими, причастными к литературе лицами по различному поводу в разнообразных изданиях и статьях общего и специального характера. Благодаря этому их можно с уверенностью считать достаточно авторитетной формулировкой тех настроений, которые господствуют в руководящих кругах литераторов и лиц, близко связанных с этими вопросами. Два момента представляют здесь может быть наибольший интерес: неслабеющая динамичность высказываемых суждений, которые не замирают на одной точке, а все время возвращаются и вновь пересматривают наиболее острые вопросы, остающиеся все еще не окончательно решенными. Это говорит о движении в самой литературе, в которой многое находится в брожении, в которой неустанно кипит жизнь. Известную стабилизацию мы замечаем в отношении к литературному наследию классического периода. Та пора, когда оно безоговорочно отбрасывалось и взамен его выдвигались в качестве единственно достойных подражания образцов исключительно продукты европейского литературного творчества, может считаться отшедшей. Но также отошло в прошлое и неограниченное, не допускающее никаких оговорок преклонение перед своим прошлым — преклонение, которое еще недавно проповедовали архаисты-стилизаторы, сохранявшие долго большое влияние. Эта стабилизация говорит о некоем синтезе, достигнутом после долголетней борьбы двух крайних течений, и это нельзя не считать очень положительным результатом. Таким же положительным показателем является отсутствие преувеличенного мнения об успехах современной литературы: при вполне здоровом и законном оптимизме отмечается, что пройдены только первые этапы нового развития, предстоит еще очень дальняя дорога и немало трудностей. Для оценки настроений современной литературы при помощи наблюдений как бы изнутри можно было бы привлечь материал еще по одной линии, которая начинает себя проявлять лишь в последнее время. Уже давно, еще с 1909 г., мне приходилось обращать внимание на своеобразное течение современной литературы, тогда находившееся в самом начале, — арабскую литературу в Северной и Южной Америке, созданную эмигрантами, главным образом из Сирии и Ливана. В первые десятилетия XX в. она достигла большого развития, а к 30-м годам в связи с переменой исторических условий стала сходить со сцены. Не столько на смену ей, сколько как бы продолжая это течение в другой линии, в печати чаще уже не на арабском, а на европейских языках за последние годы начинают выступать потомки этих эмигрантов; они родились уже в Америке или Европе, там получили свое образование, конечно чисто европейское, но иногда сохраняли интерес к земле своих отцов. Знакомиться с ней, с ее языком и литературой они должны путем такого же изучения, как и мы—европейцы, но происхождение и, вероятно, неосознан- 8 И. Ю. Крачковский, т. III
114 Общие очерки ная иногда традиция позволяют им проникать в такие детали, которые не всегда открываются взорам приходящих со стороны. В тех случаях, когда их оценки направляются не исключительно в сторону политических вопросов, для понимания настроений литературы в современных арабских странах их голос теперь очень полезен, а иногда и прямо необходим. Стремлением ставить чрезмерно конкретные прогнозы будущего развития знакомые нам литераторы в общей массе не отличаются; в этом нельзя также не усмотреть здоровой осторожности. Однако некоторые перспективы, если они независимо открываются по тем разным линиям наблюдения, которые мы характеризовали как подход со стороны и освещение изнутри, не могут не приобретать известной убедительности и вероятия. Для характеристики я ограничусь только двумя примерами, связанными с моим докладом, одним из области частных наблюдений, другим — более общего порядка. В подготовляемом докладе я обращал, между прочим, внимание на то, что искание форм в современной литературе неустанно продолжается, причем иногда создаются новые жанры, иногда приобретают новую жизнь старые. В частности, за последнее время повысился интерес к давней форме афоризмов, примером чего являются два сборника двух наиболее крупных писателей Египта. Оказывается, это стремление заметно и в других арабских странах. В августе 1946 г., как раз когда я готовил свой доклад, известный ливанский писатель Михаил Ну'айме тоже опубликовал сборник своих афоризмов, не менее интересный, чем упомянутые мною, по искусному использованию старой литературной формы в условиях современного развития. Заканчивая свой доклад, я выражал надежду, что новая арабская литература скоро войдет, в своих отдельных произведениях, как оригинальный вклад в сокровищницу мировой литературы. В сборнике критических статей египетского литератора Кутба, выпущенном в 1946 г., та же мысль высказывается уже относительно одного определенного произведения. Не зная оригинала, конечно, трудно судить, насколько строгий в общем критик прав с нашей точки зрения, но уже одно совпадение мыслей европейского ученого, пишущего на берегах Невы, вдали от объектов своего изучения, и арабского критика на берегах Нила, в гуще самой литературы, говорит о вероятности их выводов. Это позволяет мне закончить свою речь еще с большей уверенностью, так же как я закончил подготовленный доклад. Современная арабская литература — живой и развивающийся организм с несомненным будущим. Результаты деятельности ее работников за первую половину XX в. очень значительны и заслуживают внимания не только специалистов, но и всех интересующихся мировой культурой.
>g^>y^g<^^ ПРЕДИСЛОВИЕ [к кн. „Образцы новоарабской литературы (1880—1947 гг.)" К. В» Оде-Васильевой] Около двадцати лет тому назад вышли в свет „Образцы новоарабской литературы" К. В. Оде-Васильевой (I—II, 1928—1929). Хрестоматия ставила своей основной целью создать пособие при изучении современного литературного языка и несколько познакомить с новой литературой. Эту роль она выполняла планомерно прежде всего в различных высших учебных заведениях нашего Союза, где преподавание арабского языка за советский период приобрело значительную широту. Однако воздействие хрестоматии распространилось далеко за пределы нашей страны и на Запад и на Восток в области как педагогической, так и научной. Выяснилось, что потребность в аналогичном пособии назрела как бы во всем мире, и наше издание своевременно ответило на широкие запросы в своей области. Материал, собранный в „Образцах", легко доставлял темы для частичных переводов, характеризовавших литературные жанры, направления или индивидуальных писателей. Сама же идея аналогичной хрестоматии явилась очень своевременной и быстро вызвала появление близких опытов в арабских странах, где составителями выступали и арабы и европейцы. (Несколько изданий с 1930 г. выдержала бейрутская хрестоматия в двух выпусках Р. Нахле и с 1938 г. алжирский сборник Анри Перес). За двадцать лет „Образцы" стали библиографической редкостью, и одна практика учебной работы настоятельно требует повторения насущного пособия. Однако механическое переиздание его едва ли является целесообразным в наше время. Если в 20-х годах „Образцы" характеризовали в известной степени удовлетворительно развитие литературы за первую четверть XX в., то вторая четверть века была не только временем постепенно нараставшего, иногда бурного роста новой литературы, она была периодом великих событий в мировой истории, временем невиданной войны, неустанной борьбы противоположных течений, которая находила себе яркое отражение в таком чутком организме, как современная арабская литература, выдвигая новые темы и новое освещение, новые жанры и новых деятелей. Если все основное содержание „Образцов" в общем никак нельзя считать устаревшим или сохраняющим 8*
116 Общие очерки только историческое значение, то теперь они требуют значительного расширения и дополнения, чтобы довести материалы, по возможности, до последних лет, а кроме того, восполнить те пробелы, которые чувствовались при подготовке хрестоматии еще в 1926 г., когда многие крупные явления литературы оставались недоступными в оригинале. Отказываться полностью от исторического построения, конечно, нет надобности; жертвовать старейшими авторами в угоду механическому принципу дат их жизни значило бы нарушить правильную перспективу возникновения и ранней стадии развития современной живой литературы. Составительница новой хрестоматии пошла по правильному, хотя и сложному пути возможно бережного отношения к материалу первого издания, который сохраняет свое значение не только с узко исторической точки зрения. Она минимально сокращала количество авторов, несколько уменьшая число приведенных отрывков, чтобы при помощи такой „экономии" увеличить количество ранее не представленных писателей. Первое издание включало двадцать одного автора с сорока двумя произведениями; в настоящем число авторов доведено до тридцати двух более чем с пятьюдесятью образцами. Это дало возможность значительно раздвинуть хронологические рамки и, сохранив прежнюю начальную дату — 80-е годы предшествующего века, довести материал до самых последних лет, в отдельных случаях до 1947 г. При составлении хрестоматии современной литературы едва ли возможно даже технически достичь больших результатов. Пополнение хрестоматии образцами четырнадцати новых авторов дало возможность представить несколько шире не существовавшие ранее в новой арабской литературе жанры, равно как и восполнить отдельные пробелы, оставшиеся в первом издании при недоступности в средине 20-х годов соответствующих материалов. Новая хрестоматия открывается попрежнему старейшими публицистами конца XIX в. — ал-Кавакибй, Адйбом Исхаком и Неджйбом ал- Хаддадом, произведения которых, кроме исторического интереса, сохраняют и жизненное значение как по затронутым темам, так и по роли в развитии публицистического стиля; в этой области Адйб Исхак и теперь признается многими первоклассным мастером, проложившим новые пути. За ними следуют „классики"—основатели в арабской литературе исторического романа, первого по времени жанра, который приобрел самостоятельное существование. Все они — ал-Мудаувар, Зейдан и Антун— для современного читателя иногда олицетворяют уже пройденный этап, но в свое время влияние их было очень велико, и до наших дней они продолжают переиздаваться и усердно читаются, особенно молодежью. Первые „эссеисты" арабской литературы в Египте представлены попрежнему крупными именами: В. Йекуна и М. ал-Манфалутй. Исследования, которые появились в научной литературе уже после „Образцов", справед-
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 117 ливо показали значение последнего как основателя „нового стиля" современной прозы, за двадцать пять лет, конечно, несколько превзойденного. Сошедшая теперь со сцены как самостоятельное явление так называемая сиро-американская школа характеризуется в общем теми же авторами и произведениями, как в „Образцах": ар-Рейханй, Джебраном, Ну'айме, 'Абд ал-Месйхом Хаддадом. Трое уже кончили свой жизненный путь за это время (Джебран умер в 1931 г., ар-Рейханй в 1940, Хад- д&д— в 1946). Михаил Ну'айме продолжает развивать энергичную деятельность, перенеся ее на родину. Он проявил себя в самых разнообразных жанрах и стал за последние 20 лет одним из наиболее популярных в общеарабском масштабе критиков, публицистов и беллетристов. Хрестоматия знакомит теперь с отрывком из его большой книги, посвященной Джебрану, которая начинает новый для современной арабской литературы жанр художественной биографии. Изменение состава хрестоматии позволило значительно расширить отдел новеллы. Естественно были сохранены „Зачинатели" этого жанра: один из первых „предшественников" гИса 'Убейд и „основатели" — братья Теймур. Последний — Махмуд за годы, протекшие после „Образцов", стал общепризнанным классиком, главой современной арабской новеллы, уже не только египетской, но и общеарабской. Его раннее произведение, сохраненное из „Образцов", ни в какой степени не показательно для всего объема деятельности даже с прибавлением одной литературоведческой статьи и отрывка из драматического произведения, выпущенного во время войны; его творчество нуждалось бы теперь в обширном специальном подборе, и если это произведение сохранено, то лишь потому, что новеллы Теймура сравнительно хорошо известны у нас в оригинале и в различных переводах как на западноевропейские, так и на русский язык. Недоступный при первом издании материал позволил теперь начать отдел с крупной повести М. X. Хайкаля,[31] выпущенной еще в 1914 г., но в связи с обстоятельствами того времени прошедшей незаметно в самом арабском мире до второго издания (1929), когда она по всей справедливости была признана классическим произведением, положившим начало „деревенским повестям". Отрывком из повести и афоризмами, замечательными по силе выражения и по исключительной чеканности языка, представлен в хрестоматии многосторонний Täxä Хусейн, известный в то время, когда печатались „Образцы", только историко-литературными работами. Отдел дополнен и отрывком из романа популярного писателя старшего поколения — ал-Мазинй, который до этого славился преимущественно очерками историко-литературного и социально-культурного содержания, часто проникнутыми тонким юмором. Более молодое поколение представлено очень разносторонним современным писателем Тауфйком ал-Хакймом, который давно уже известен русским читателям переводом одной части его незаконченной трилогии „Возвращение духа". Стремление хоть несколько охарактеризовать широту его творческих
118 Общие очерки исканий побудило поместить извлечение из его деревенской повести „Дневник судебного следователя"—собрания афоризмов, которые по своей форме представляют интересную параллель к упомянутому произведению Т. Хусейна,и его своеобразно символической драмы „Сулейман премудрый". В хрестоматии явилась возможность отразить и некоторые новые, постепенно дифференцирующиеся жанры современной литературы. Двумя образцами представлены художественные путешествия, в которых так оригинально современная литература отражает старую любовь классической арабской письменности к географическим сюжетам в новом литературном оформлении. Глава „В Карпатах" М. А. Хассуны дает представление о его путешествии по Западной Европе и может быть отвечает особому интересу наших дней. Отрывок из „Современного Синдбада" Хусейна Фаузй, известного биолога с серьезным художественным дарованием, очень ярко показывает, как литература текущего дня умеет сочетать новейшие литературные тенденции с тонким вниманием к своему неувядающему наследию. Следовало быть может упомянуть, что тому же автору принадлежит оригинальное историко-литературное исследование „Старый Синдбад", а жанр художественных путешествий является одной из любимых форм таких писателей, как Т. Хусейн или М. Хайкал, а в последнее время и М. Теймура. С большим удовлетворением следует констатировать, что двадцать лет, протекших со времени „Образцов", позволили в особом отделе осветить современную литературную критику, которая до начала 20-х годов по существу не играла еще самостоятельной роли. Если представитель старшего поколения С. Муса был уже давно известен своими часто резкими историко-литературными очерками и критическими статьями, то писатель младшего поколения Сеййид Кутб ставит те же вопросы с большей остротой и зачастую оригинальностью. Если он по форме продолжает давнюю линию очерков-статей, то наряду с его произведениями теперь можно уже выделить ряд отдельных крупных монографий. Своеобразный художественный колорит отличает упомянутую уже книгу Ну?айме о Дже- бране; более строгий историко-литературный тон проникает в работы Назйха ал-Хакйма о Махмуде Теймуре и Ибрахйма Наджй о Тауфйке ал-Хакйме. Прогресс развития современной литературы в отдельных арабских странах позволил внести новый раздел, посвященный специально новелле в Ираке, которую характеризуют три автора: Ахмед ас-Сеййид, Зу-н-нун и сАбд ал-Маджйд Лутфй. Некоторые из них не скрывают своей связи с египетской новеллой, но иногда мы можем в их произведениях отметить отчетливые следы внимательного отношения к русской литературе и современной советской действительности. Мало известные еще в общеарабском масштабе, они с честью выполняют долг перед- своей страной и живо откликаются на животрепещущие проблемы современности. Отдел об арабских писательницах в настоящее время следовало бы значительно расширить, если бы позволял объем хрестоматии. Из новых
Предисловие к книге „Образцы новоарабской литературы" 779 имен добавлено только одно — писательницы, вышедшей из школы Египетского университета, которая в последние годы пишет под псевдонимом Бинт аш-Шатй и составила себе репутацию очень вдумчивой и отзывчивой публицистки в такой же мере, как оригинальной новел- листки. Отдел легко было бы дополнить произведениями целого ряда заслуживающих внимание писательниц не в одном только Египте. По тем соображениям, которые были уже изложены в „Образцах", в хрестоматии попрежнему не представлена поэзия и почти не представлена драматическая литература. Мне кажется, что упомянутые там основания, хотя бы и внешнего порядка, сохраняют свое значение и теперь. Менее принципиальные обстоятельства вызывают отсутствие некоторых других отделов. К таким можно относить ливанскую новеллу, которая, продолжая линии, намеченные старшим поколением „классиков" — ар-Рейханй, Джебраном, Ну'айме, богато развилась в последние десятилетия и теперь могла бы получить характеристику как самостоятельный серьезный жанр, занявший с достоинством место наряду с „египетской" новеллой; лучшие достижения последней она сумела органически вовлечь в сферу своего творчества и выработала свою собственную индивидуальность. Однако в значительном размере материал ливанской новеллы стал для нас доступен только с выходом в свет в Бейруте (1948) специального, посвященного ей сборника произведений 20 авторов. Интересную и совершенно еще не известную область представляет новая литература в Саудовской Аравии и других частях Аравии; благодаря некоторым представителям она тоже могла бы занять место не в традиционной уже, а именно современной литературе. К сожалению, и она известна нам преимущественно по одной лишь, хотя и солидной, антологии, изданной в Египте и доведенной до 1355/1936 г. Все эти примеры, как аналогии при издании „Образцов", с определенностью говорят, насколько трудно уловить не только статику любой живой литературы в определенный период, но и ее динамику, особенно в такой быстро развивающейся области, как литература многочисленных арабских стран. Единственный выход здесь — систематическое повторение аналогичных сборников, через небольшие промежутки времени и, быть может, в более дифференцированном виде. Будем надеяться, что с повышением интереса к арабским странам и к научному, равно как и непосредственно практическому изучению их литературы, такие опыты будут повторяться чаще, чем это было после „Образцов"; постепенно они составят полную хрестоматию, отражающую творческие успехи арабских писателей за XIX—XX вв. В настоящем издании не было необходимости, в противоположность „Образцам", прилагать особый словарь. Наличие „Арабско-русского словаря" проф. X. К. Баранова (1940—1946) поможет изучающим ориентироваться во всем лексическом материале, представленном в новом издании, без значительного труда. При темпах нашей жизни и осложне-
720 Общие очерки ниях военных, хорошо нам памятных событий, „Словарь" стал уже библиографической редкостью; настоятельная необходимость требует скорейшего выпуска его во втором издании с соответствующими дополнениями, которые вызываются быстрым развитием языка за военные и послевоенные годы. Точно так же не потребовались в настоящем предисловии специальные библиографические справки. Можно с удовлетворением констатировать, что если двадцать лет тому назад приходилось писать, что „общего пособия, которое могло бы помочь при ознакомлении с авторами, включенными в хрестоматию, не существует" и что „очерк новоарабской литературы еще не написан", то теперь эта лакуна в некоторой степени заполнена и притом на русском языке. Пользуясь двумя очерками и указанной в них библиографией предмета,1 начинаю? щий может значительно легче ориентироваться в материале, чем двадцать лет тому назад. В ряде случаев ему окажется полезным и новый справочник К. Брокельмана, составленный в части, касающейся новой литературы, с той же полнотой, которая отмечала тома, посвященные классической.2 На очереди для нашей русской учебно-научной литературы должно теперь стоять составление большого свода и различных указателей ко всем уже опубликованным, но очень разбросанным материалам. Надо, конечно, оговориться, что не о всех авторах, произведения которых теперь публикуются впервые, найдутся сведения в печатных пособиях. Некоторые деятели только недавно выступили на литературное поприще, а отдельные произведения относятся даже к 1947 г. Долгом всей нашей арабистической науки является постепенное восполнение пробелов и усиление работ по новой арабской литературе, настоятельно требуемых всей нашей жизнью. Есть все основания надеяться, что новая книга окажется полезным пособием и в педагогической практике и в сфере научного исследования. 1 Имею в виду две работы И. Ю. Крачковского: „Новоарабская литература" (ЗИВ, III, 1935, стр. 159—182) и „Арабская литература в XX веке" (Изд. ЛГУ, 1946, 63 стр.). [См. настоящий том, стр. 65—85, 86—106]. 2 См.: С. Brockelmann, GAL, II Sß, стр. 718—896; HI SB, стр. 1—499. Библиография, указанная мною в конце первой упомянутой статьи, в различных отделах треСует значительных дополнений за 15 лет. Среди общих очерков наиболее ценна соответствующая глава в кн.: Abd-El-Jalil. J. М. Breve histoire de la litterature arabe. Ed. 4, Paris, 1947. Для справок, в особенности о сиро-ливанских писателях, полезна работа: Laura Veccia Vagi i er i. Notizie bio-bibliografiche su autori arabi moderni. Rome, 1940 (Annali del R. Istituto Superiore Orientale di Napoli, Nuova Serie, I, стр. 259—298). -H80*-
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
Ш^ФШ?&^^^ ПРЕДИСЛОВИЕ [к кн. „Касим Амин. Новая женщина"] I (Положение мусульманской женщины в освещении современной науки. Зарождение литературы по женскому вопросу на арабском языке. Женские журналы. Произведения Муркоса Фехмй и Хабйба Заййат. Речь 'Омара Лутфй. Роль деятельности Касима Амина) Положение женщины в мусульманских странах, его прошлое и настоящее не раз привлекали внимание интересующихся Востоком. Вывод критиков и защитников долгое время был одинаков: современное положение создалось под влиянием религии ислама. Таково мнение не только широкой публики, но иногда даже и специалистов.1 Апологеты ислама — среди европейских ученых и среди мусульман — становились на ту же точку зрения в своей защите: приводя из исторического прошлого целый ряд данных о женщинах, достигавших выдающегося культурного уровня по своему времени, они делали вывод, что ислам как религия способствовал прогрессу женщины.2 Признавая даже верность наблюдения и в том и в другом случае, едва ли, однако, можно ограничивать все влияние исключительно религиозной стороной жизни. Во-первых, надо принять во внимание, что в самом мусульманском учении вопрос 1 Отголоски его можно найти даже у такого современного ученого, как барон Карра де Во (Саг г а de V а и х. La doctrine de ГЫат. Paris, 1909, стр. 161—193); в публицистических же работах эта тенденция сказывается иногда даже в заглавиях, например: Р. Ventura. La calvaire de la femme turque et la loi de l'Islam. 1911. У И. Голобородько при достаточно верном освещении состояния турецкой женщины, на основании фактического материала (Турция. 2-е изд., М., 1912, стр. 38—55), имеется все же следующая фраза: „Религия турок, определяющая в стране все общественные взаимоотношения, закрепила на вечные времена то унизительное положение, в котором находилась женщина много веков назад" (стр. 46). 2 Ср. статью О. Лебедевой о положении при халифах. (Actes du XII Congres des Orientalistes, I, Florence, 1901, стр. CLXXXVI). Той же идеей проникнута известная книга Перрона (А. Perron. Femmes arabes avant et depuis rislamisme. Paris et Alger, 1858), хотя она дает не столько исторический, сколько легендарный материал.
124 Литературные характеристики при теоретической постановке не решается абсолютно: и богословие, и право не дают однообразной формулировки в этом пункте. Это понятно, так как и здесь во втором источнике мусульманского вероучения — сунне — нет строго проведенной последовательности, в ней замечаются противоречия, и понятно, что сторонники различных взглядов с одинаковой легкостью находили и по этому вопросу данные, подтверждающие противоположные теории.1 Объяснение этому теперь легко найти в достаточно исследованной истории кодификации сунны, С другой стороны, помимо теоретических оснований, исторические данные, равно как и современное состояние, достаточно красноречиво говорят, что положение женщины в мусульманских странах сложилось под влиянием не столько религии, сколько этнографических условий и воздействия социальной среды.2 Конечно, правы те исследователи, которые указывают, что мусульмане могут привести из прошлого много славных женских имен; в дополнение следует, может быть, отметить, что они приобретали известность не только в поэзии или искусстве, но даже в религиозных науках, как сунна или хадйсы? Невозможность последнего явления в настоящее время указывает, конечно, не на изменение существа коранического учения, а только на изменившиеся социальные условия среды. Нельзя объяснить влиянием религиозного учения ислама ухудшение положения женщины во многих христианских общинах Востока — даже покрывало, этот специфический, по мнению многих, признак мусульманской женщины, составляет неотъемлемую принадлежность христианок при выходе на улицу во многих городах северной Сирии (например Хомсе). Положение женщины у коптов до последнего времени было значительно хуже, чем у мусульман — их соседей. Что многоженство и покрывало не являются обязательными принципами ислама, известно, наконец, и русским по некоторым мусульманским народностям России. Современное оживление женского движения на арабском Востоке и его отражение в местной литературе является лишним доказательством мысли о связи женского вопроса не столько с религией, сколько с социально-экономическим строем жизни. Движение это находится в самом зародыше если не по времени своего существования, то по интенсивности: из всех сторон жизни оно находит себе отражение пока только в литературе. В других проявлениях общественной жизни можно видеть лишь случайно обнаруживающиеся явления. Рост женского движения ближайшим образом связан с возрождением арабской литературы в XIX в.; как и она, это движение более всего обязано 1 Ср.: I. Goldziher. Verhandlungen des XIII Internationalen Orientalisten-Kon- gress. Leiden, 1904, стр. 319. 2 Ср. слова Ибрахйма Хилмй о различии между мусульманкой-горожанкой и бедуинкой в Месопотамии (Лугат ал-'араб, IV, 1914, стр. 68). 3 Ср.: М. Hartmann. The Arabis Press of Egypt. London, 1899, стр. 46.
Предисловие к книге „Касим Амин. Новая женщина11 125 сирийским христианам.1 Интересно оттенить, что деятельницы его выходили преимущественно из того же кружка, что и „столпы" возрождения: в Сирии еще и ныне здравствует поэтесса Варда ал-Иазиджй, дочь знаменитого шейха Насифа.2 Ни она, ни ее продолжательницы до конца XIX в. не затрагивали вопросов, сколько-нибудь специально связанных с женским движением: почти первым признаком стремления к самоопределению послужили женские журналы, некоторые с эфемерным существованием, другие существующие до сих пор.3 Во главе их обыкновенно стояли сирийские арабки, но местом издания почти всегда служил Египет в силу цензурных условий.4 Первым из этих журналов был „ал-Фатат" („Девушка"), основанный сирийской уроженкой Хинд Науфал в Каире в 1892 г.5 Он был недолговечен, равно как и некоторые другие: из 13, появившихся до 1908 г., в настоящее время выходят только два: „Анис ал-джалйс" („Собеседник"), издаваемый с 1898 г. Александрой Аверино, и „Фатат аш-шарк" („Восточная девушка"), существующий с 1906 г. под редакцией Лабйбы Хашим, бывшей сотрудницы первого журнала. Уничтожение цензурных стеснений с 1908 г. позволило и Сирии увидеть свои феминистские журналы. Первым из них был „ал-Хасна'" („Красавица"), выходящий в Бейруте с 1909 г. под редакцией Джирджй Никуда Баз. Его главнейшая заслуга в том, что в новом органе оказались объединенными почти все наиболее выдающиеся арабские писательницы Сирии. Кроме ветерана женского движения Варды Йазиджй, здесь принимают участие Селва Селаме, Асма Сайур, Эсфирь Мойел, доктор Анастасия Берекат, Марйам Зекка, Мария ?Аджемй, Юлия Та'ме и др. Одна из них, Мария сАджемй, основала с 1901 г. свой собственный журнал в Дамаске — „ал-?Арус" („Невеста"). Арабская диаспора в Америке не имеет специального органа, посвященного женскому движению, но таковой с успехом заменяет женский отдел , в ньюйоркской газете „ал-Худа" („Прямой путь"), редактируемый романисткой 'Афйфа Керем. 1 Ср.: И. Крачковский. Исторический роман в современной арабской литературе. СПб., 1911, стр. 9—11 (оттиск из ЖМНП). 2 Несколько слов о ней: С. Brockelmann. GAL, II, стр. 495, прим. 1; L. Cheikho. La litterature arabe au XIX siecle, II. Beyrouth, 1910, стр. 39. Одна из первых писательниц, выступавших в периодической печати, была М. Марраш (Тар рази. Та'рих ас-сихафа ал-'арабййа, II. Бейрут, 1913, стр. 241—245). 3 Если не считать нескольких женских обществ, возникших в Сирии уже с 1881 г. (Дж. Зейдан. Та'рих адаб ал-луга ал-'арабййа, IV. Каир, 1914, стр. 83, № 6; стр. 84, №№ 2, 5). 4 Перечень их дал Дж. Баз в своем журнале „ал-Хасна'" (I, Бейрут, 1909, стр. 12—15). Он был перепечатан в извлечении в кн.: К. Т. К h а і г а 11 а h. La Syrie. Paris, 1912, стр. 86—89. Ср. еще: М. Hartmann, ук. соч., стр. 48—50; ал-Хасна', II, 1910, стр. 167. 5 Первым арабским журналом, уделившим особое внимание женскому вопросу, Тарразй считает константинопольский ^ДаЛ <^^£. (Т а р р а з й, ук. соч., И, стр. 195).
126 Литературные характеристики Легко представить, какой огромный материал по женскому вопросу дают все эти журналы. Однако если обратиться к ним, можно быстро заметить две отличительные особенности. С одной стороны, они сравнительно редко касаются тем общественного характера, предоставляя их более общим газетам и журналам, а с другой, сравнительно мало уделяют места мусульманской женщине. Последнее объясняется как составом сотрудниц, так и цензурными условиями, особенно до 1908 г. Можно, не колеблясь, предположить, что формулировку женского вопроса в его целом едва ли удастся найти в одном из этих журналов. Более решительно к этой стороне дела подошел один египетский адвокат, Муркос Фехмй, в своей повести „Ал-Мар'а фй-ш-шарк" („Женщина на востоке"), напечатанной в 1894 г. Он энергично затронул все наболевшие вопросы египетской действительности: требовал уничтожения покрывала и многоженства, требовал права развода для жены, а не только для мужа, разрешения брака между коптами и мусульманами и т. д.1 Сколько-нибудь реальных последствий эта книга не имела, и влияние ее не распространилось далее ограниченного числа коптов — соплеменников автора. Также незамеченной прошла брошюра одного современного ученого Хабйба Зеййата, подошедшего к вопросу с другой стороны. Его брошюра „Ал-Мар'а фи-л-джахилййа" („Женщина у арабов-язычников") была разослана в 1899 г. как приложение к популярному в литературных кругах журналу „а^-Дийа'" („Сияние"), издававшемуся под редакцией Ибрахйма Йазиджй. В этой брошюре дамасский ученый старался, на основании памятников доисламской поэзии, охарактеризовать положение женщины до Мухаммеда. Работа была разбита на две главы, посвященные материальной и духовной жизни женщины, и выполнена с критическим чутьем, выгодно отличающим Зеййата среди некоторых современных арабских ученых. Вывод ее сводился к тому, что в доисламской Аравии женщина стояла выше, чем во многих современных мусульманских странах. Знакомый с условиями жизни на арабском Востоке легко поймет, что оба отмеченных произведения, которые заставляли о многом задумываться, не привлекали внимания мусульман прежде всего потому, что они были написаны христианами. Для характеристики публичных выступлений мусульман за этот период, известия о которых доходили, иногда и до Европы, можно вспомнить про речь скончавшегося в этом году юриста 'Омара Лутфй,2 произнесенную на женском конгрессе в 1896 г. Озаглавив ее „Права мусульманской женщины на Востоке" и основываясь исключительно на теоретических построениях мусульманского права, он приходил к заключению, что „восточная женщина уже тринадцать веков тому назад 1 Основные положения его произведения приводятся в брошюре Мухаммеда Тала'ат Харба „Фасл ал-хитаб фй-л-мар'а ва-л-хиджаб" (Каир, 1901, стр. 7). 2 Ср.: Мир ислама, I, 1912, № 3, стр. 499.
Предисловие к книге „Касим Амин, Новая женщина" 727 получила большинство прав, которых теперь добиваются европейские.1 Первым мусульманином в Египте, поднявшим энергично свой голос в защиту попираемых прав женщины, был Касим Амин. Заслуга его не только в том, что он впервые систематически формулировал женский вопрос и разработал его в деталях, но и в том, что защиту его он поставил целью своей жизни, посвятив специально ему свою писательскую деятельность. Его энергичный голос нельзя было заглушить, и этим характеризуется значение его книг среди других произведений, посвященных женскому вопросу в современной арабской литературе. II (Биографические сведения о Касиме Амине. Его произведения. Полемика с герцогом Д'Аркур. „Освобождение женщины". Предисловие книги. Ее содержание. Отношение критики. „Новая женщина". Полемика мусульман. Брошюры Тала'ат Харба. Их содержание. Посмертное произведение І£асима Амина) Касим Амин по происхождению был не араб: его отец, сын одного курдского князя, был взят заложником в Константинополь, а при хедиве Исма'йле (1863—1879) переселился в Египет, где поступил на военную службу. Касим Амин родился и вырос в Египте, в Каире он получил среднее образование, по окончании которого был отправлен на казенный счет во Францию для занятий юридическими науками. Со степенью доктора прав он вернулся в Египет, где занимал различные должности в Министерстве юстиции и внутренних дел, закончив свою служебную карьеру советником в апелляционном местном суде. Скончался он 21 апреля 1908 г., через два месяца после смерти другого крупного деятеля современного Египта — Мустафы Камиля, основателя „Национальной партии" и газеты „ал-Лива'".2 Первым крупным произведением Касима Амина был полемический трактат на французском языке, направленный против герцога Д'Аркур и напечатанный в 1894 г.3 Герцог Д'Аркур, французский путешественник, посетивший Египет, оставил свои путевые заметки, в которых достаточно поверхностно судил об исламе и многих восточных обычаях. В своем опровержении Касим Амин с особенной обстоятельностью 1 По-арабски речь приведена в журнале „Анис ал-джалйс" (I, 1898, № 4). 2 Я тщетно искал биографических сведений о Касиме Амине в доступных мне источниках. Египетский писатель-журналист Селим Коб'ейн, к содействию которого мне приходится часто обращаться, не отказался и на этот раз сообщить, что обстоятельной биографии покойного писателя до сих пор не существует; он указал лишь на некролог в газете „ал-Джерйда", любезно сообщенными выдержками из которого я и пользуюсь в приведенных выше данных. 3 Kassem-Amin. Les Egyptiens. Reponse a M. le due D'Harcourt. Le Caire, 1894, 12°, 299 стр. Обширные выдержки в арабском переводе дает в упомянутой выше брошюре Мухаммед Тала'ат Харб, см. особенно стр. 14—15.
128 Литературные характеристики останавливался на женском вопросе, и весьма вероятно, что эта работа дала ему серьезный толчок к специальному занятию этой стороной социальной жизни современного мусульманства. В 1899 г. появилась его новая книга „Тахрйр ал-мар'а" („Освобождение женщины")1 — произведение, которое даже по отзыву противников вызвало большее оживление в печати, чем самые серьезные политические вопросы.2 Это вполне понятно, так как оно впервые в строго систематической форме осветило женский вопрос с точки зрения мусульманина и впервые проводило идею, что ислам как религия не виноват в современном упадке женщины. Цель своей книги автор определяет в предисловии, которое достаточно характерно, чтобы быть приведенным целиком (стр. 1—3): „Каждый вопрос, который я формулировал в этих немногих строках, может быть темой отдельной книги. Я хотел кратко изложить их, чтобы показать связь этих вопросов друг с другом, как звеньев одной цепи. Целью моих стремлений является лишь намерение обратить внимание на ту тему, о которой думают немногие; я не собираюсь писать книгу, которая очертила бы полно положение женщины и ее роль в человеческом обществе. Такая книга может быть написана через много лет, когда это маленькое зерно даст свой росток в умах наших детей, когда растение укрепится и даст свои плоды. Тогда только их можно будет собрать на общую пользу. „Читатель моей книги заметит, что я не стремлюсь к осуществлению моих надежд в ближайшем будущем, потому что направить душевные состояния по пути совершенства не так легко; результат влияния различных факторов сказывается здесь очень медленно при скрытом движении. Всякая перемена в какой-либо нации, последствия которой обнаруживаются в ее жизни, не является чем-то простым: в сущности это целая сумма изменений, совершающихся постепенно в душе каждого индивидуума; затем уже от отдельных личностей эти изменения распространяются на всю нацию. Такая сложная перемена является возрождением нации. „Изменить наше настоящее положение сразу не под силу человеку. Дая нас не составляет позора, что мы очутились в таком положении, так как каждое поколение ответственно только в своих деяниях. Позорно для нас считать себя образцами совершенства и отрицать свои недостатки, утверждая, что наши обычаи самые лучшие для всякого времени и места. Позорно для нас бороться с истиной, которая для своего признания не нуждается в нашем подтверждении. Все, что мы говорим или делаем для ее отрицания, на нее не оказывает никакого влияния, нам же самим вредит, как ложь лжецу, воздвигает нам 1 Еще при жизни автора она была переиздана вторично. 2 См., например, упомянутое сочинение Мухаммеда Тала'ат Харба, стр. 3.
Предисловие к книге „Касим Амин. Новая женщина" 129 преграду перед возможностью исправления. Нация не может достичь в чем-либо прогресса, пока сознательно не признает нужды в нем и не узнает средств, ведущих к нему. „Я не думаю, что найдется хоть один из образованных египтян, который сомневается, что народ его крайне нуждается в улучшении своего состояния. И вот этим образованным, к которым я обращаюсь сегодня, я говорю, что на них лежит ответственность за наши страдания в этом веке. Ни их познания, ни их воля не позволяют обрекать самих себя и свой народ на бессилие, тоску и отчаяние. Это лишь особый вид лени или скрытая форма трусости, приличная тому, в ком нет уверенности в самом себе, ни в своей семье, ни в своей нации, ни в своем законе, ни в своем боге. Таким поведением они обрекают себя на жертву событиям, которые распоряжаются ими, как бессловесными тварями, направляя их, куда угодно им или не угодно. „Я указываю на одну дверь к этому прогрессу в нашем народе, я касаюсь только одной стороны в жизни личностей, которая оказывает сильнейшее влияние на весь народ. Говорю я об этом то, что считаю истиной; если я ошибаюсь, то мое благое намерение дает мне надежду на прощение моей ошибки. Если я прав, как мне кажется, то эти образованные люди должны постараться о распространении изложенного на этих листках и подтвердить это своим согласием и делом". Тезис вступительной главы (стр. 4—18) формулируется в его заглавии: „Положение женщины в социальном строе соответствует культурному уровню нации". Здесь автор отклоняет возможный упрек в вида— нововведении в исламе, так как он стремится к изменению не в исламской религии, а в обычаях, которые могут быть различны у мусульманских народов при единстве религии. К исторической части этой главы, развив ее более подробно, Касим Амин вернулся впоследствии и в предлагаемой теперь в переводе работе (стр. 7—19). Первая основная часть „Освобождение женщины" посвящена воспитанию женщины (стр. 19—63), значение которого сперва освещается для социального строя (стр. 22—29), а затем для семьи (стр. 30—63); попутно автор останавливается на предрассудке, будто воспитание и образование женщины влечет порчу ее нравов (стр. 57 ел.). Вторая часть трактует о'покрывале (стр. 64—113); указывая, что в своем опровержении герцога Д'Аркура он уже останавливался на покрывале и его социальном значении в общих чертах, Касим Амин определяет здесь понятие (хадд) хиджаб с религиозной точки зрения, дающей два толкования — ^покрывало' и сзатвор' (стр. 68—83). Вывод его уже известен: покрывало не есть законное установление ислама, а лишь древний обычай, существовавший до ислама и продолжающий существовать у некоторых народов помимо него (стр. 79). Губительное влияние покрывала на социаль- 9 И. Ю. Крачковский, т. III
130 Литературные характеристики ную жизнь мусульманских народов, охарактеризованное им обстоятельно (стр. 83—ИЗ), заставляет требовать уничтожения этого вредного обычая, конечно уничтожения постепенного (стр. 112—113). Следующая часть посвящена „Женщине и нации" (стр. 114—139). Констатируя общий упадок мусульманских народов, наблюдаемый всеми, Касим Амин делает вывод, что и причина этого упадка должна быть общая для всех (стр. 118). Разбирая всевозможные причины: различие климатов и национальностей (стр. 118 ел.), религию (стр. 119 ел.) и не отрицая упадка последней в настоящее время, он доказывает, что самой существенной причиной является низкое положение женщины и что для прогресса нации необходимо улучшение этого положения (стр. 139). Последняя часть разбирает семейный строй (стр. 140—185), так как без упорядочения его при одном образовании женщин нельзя еще улучшить их положение. Здесь он останавливается на современном браке у мусульман (стр. 140—151), многоженстве (стр. 151—161), горячим противником которого себя заявляет, называя „законной уловкой для удовлетворения животной страсти" (стр. 157), и разводе (стр. 161—186). Касим Амин требует предоставления права развода и жене, а не только мужу, и составляет примерный законопроект о разводе (стр. 179). В заключении книги (стр. 186—192) он формулирует двоякую цель, которую должны преследовать желающие улучшить положение мусульманской женщины. С одной стороны, она сводится к изменению обычаев и методов воспитания, с другой — к внушению авторитетам мусульманского вероучения (шариата) необходимости считаться с потребностями и настоятельными нуждами мусульманства в женском вопросе. Для достижения и той другой цели необходимы два условия: знание (стр. 186—190) и усилие воли (стр. 190—192). „Освобождение женщины" представляло далеко не обычное явление в текущей мусульманской литературе на арабском языке; это доказал эффект, вызванный появлением книги. Мнения разделились, конечно, самым резким образом, но во всех лагерях она не прошла незамеченной и везде споры о ней вносили одинаковое оживление. Защитники Касима Амина сравнивали его с Джемал ад-дйном Афганским,1 известным мусульманским деятелем во второй половине прошлого столетия; кто-то из более экспансивных наградил его даже титулом „Лютера Востока".2 До такого же преувеличения доходили и противники: автора упрекали в покушении на целость мусульманского строя, в неуважении к исламу* и т. д. Отчасти под влиянием поднявшегося волнения Касим Амин выпустил через два года новую книгу — ту самую, которая предлагается теперь в переводе русским читателям. „Новая женщина" не отличается уже такой систематичностью, как предшествующее произведение: вопрос 1 Мухаммед Тала'ат Харб, ук. соч., стр. 5. 2 Там же, стр. 6.
Предисловие к книге „Касим Амин. Новая женщина" 131 был поставлен и формулирован автором раньше. Теперь он останавливается только на некоторых детальных пунктах, вызывавших особенно разноречивое толкование. В другом отношении, однако, она была важнее „Освобождения женщины": автору пришлось здесь коснуться более общих условий жизни мусульманства в его настоящем и прошлом. Здесь он с большей определенностью, например, резюмировал свое отношение к ранней мусульманской культуре (стр. 90—96). Успех этой книги был не меньший, хотя резкий тон автора и нескрываемое презрение к противникам еще больше сократили число его защитников: Касима Амина стали обвинять даже в отрицании всякого значения мусульманской культуры.1 Полемика об обоих произведениях вышла далеко за пределы арабского Востока: с такой же горячностью они обсуждались, например, и в Индии.2 Несмотря на оживление газетной и журнальной литературы, вызванной произведениями Касима Амина, не совсем затихшее и до наших дней, трудно указать критику более серьезного характера, сколько-нибудь заслуживающую внимания.3 Из отдельных брошюр здесь можно отметить только ответ представителей ал-азхарской школы и два произведения Мухаммеда Тала'ат Харба. [32] О первом довольно часто говорится в „Новой женщине" (стр. 55, 67 и др.), и характер его довольно определенно вырисовывается по этим отрывкам: он служит еще одним доказательством того, что при объяснении социальных условий жизни современного мусульманства нельзя исходить только из Корана и сунны, как сделал автор ответа, уже потому, что толкования могут быть различны. Ко взгляду ал-азхарцев примыкает и Тала'ат Харб, современный публицист Каира, отозвавшийся на оба произведения Касима Амина отдельными брошюрками. Первая — „Тарбийат ал-мар'а ва-л-хиджаб" („Воспитание женщины и покрывало") — вышла в 1900 г., вторая—„Фасл ал-хитаб фй-л-мар'а ва-л-хиджаб" („Категорическое заключение о женщине и покрывале") — в 1901 г. В первой он доказывает тезис, что „мусульманская религия, которая появилась дая усовершенствования добрых нравов", устанавливает ал-^сиджаб в обоих смыслах, т. е. как закрывание женщиной головы и тела и как заключение ее в дом, за исключением случаев, необходимо требующих ее выхода. Ал-хиджиб—одно из оснований нравственности и сильнейший оплот целомудрия. Он не препятствует обучению, воспитанию и улучшению нравов женщины, а поэтому было бы крайне желательным 1 Мухаммед Тала'ат Харб, ук. соч., стр. 4—5. 2 Там же, стр. 16—17, прим. 3. 8 Основательнее сравнительно с другими книжка Мухаммеда Ферйд Вадждй „ал-Мар'а ал-муслима", выпущенная в Каире первым изданием после „Новой женщины" (стр. 3—4), вторым— после ее второго изд. в 1912 г. Ср. GAL, SB III, стр. 325 (гг. 1319, 1331) 'Абд ал-Маджйд Хайри ал-Мисрй, „ад-Даф ал-матйн фи-р-радд 'ала Касим Амин, Каир, матба'т ат-тараккй, 1317 (Саркйс, 1299). 9*
132 Литературные характеристики вернуться к ал-хиджйб, как это приказывает закон и устанавливает религия. Доказательства этого тезиса он заимствовал из Корана, сунны и изречений имамов старого и нового времени.х Вторая брошюра, которая дает значительно меньше самостоятельного, занята почти исключительно сопоставлением того, что говорил Касим Амин в своем опровержении герцога Д'Аркура, с высказываемым теперь. ТалаѴг Харб старается доказать, что взгляды автора изменились, чего не отрицал и сам Касим Амин, неоднократно подчеркивающий эволюцию своих воззрений. Отсюда он делает вывод, что нужно принимать во внимание тот период, когда автор „Новой женщины" еще не откололся от мнения большинства. Тала'ат Харб даже л в произведениях Мухаммеда сАбдо и Рашйда Ри$а, мнения которых приводил Касим Амин в своих книгах, нашел взгляды, несколько противоречащие тому, что высказывалось в „Освобождении женщины" и „Новой женщине".2 Как все авторы, занятые определенной темой и идеей, Касим Амин не отличался особой писательской производительностью и в двух работах по женскому вопросу вылился целиком. После них он уже не брался за перо для публичных выступлений. Быть может, самые условия его жизни в последние годы содействовали этому: отсутствие наглядных результатов своей деятельности, с одной стороны, отношение известной части общества, не останавливавшейся иногда и перед личными оскорблениями, с другой, — все это, конечно, мало располагало к продолжению литературного труда. Только после смерти его газетой „ал-Джерйда" были изданы его заметки из записной книжки „Калимат ли-Касим Бек Амин" (Слова Касима Бек Амина. Каир, 1908). Набросанные случайно под непосредственным впечатлением разных фактов личной и общественной жизни, эти изречения может быть лучше, чем большие книги, отражают всю фигуру египетского мыслителя. В них выясняется, что Касим Амин не был односторонним феминистом, что он живо откликался на все вопросы человеческой жизни. Даже как-то странно после тех юридических положений, которые с такой логичностью и иногда сухостью развиваются в его больших трактатах, слышать здесь почти романтические замечания того же самого человека, местами возвышающиеся до настоящей поэзии. Здесь проходят все те наболевшие думы и вопросы, которыми была заполнена жизнь Касима Амина: критики „Освобождения женщины" , осуждающие его, не дав себе труда прочитать (стр. 34), нравы ал-азхарцев, выдающих себя за соль ислама и носящих в себе внутреннее разложение (там же), и т. д. Больше всего, конечно, уделяется мыслям о браке (стр. 36, 37, 45), разводе (стр. 37), женщине (стр. 8, 35). Отдельные замечания о любви звучат иногда как настоящие стихотворения в прозе (стр. 5, 6, 7, 56, 58). 1 См.: Мухаммед Тала'а т Харб, „Фасл ал-хитаб фи-л-мар'а ва-л-хиджаб", стр. 3—4. 2 Там же, стр. 9, 10—13, 51 и др.
Предисловие к книге „Касим Амин. Новая женщина" 733 „Слова Касима Бека Амина" являются лучшим его литературным завещанием: в них, как в зеркале, отразилась вся его духовная жизнь, и видно, что он действительно жил теми идеями, которые с такой небывалой смелостью высказал в своих книгах. Подходящим эпиграфом для этой маленькой книжки была бы фраза: „Я рассказал врагам жизнь свою шаг за шагом, а теперь пусть они расскажут свою". III (Отсутствие прямых преемников у Касима Амина. Причина этого. Оживление лите - ратуры по женскому вопросу. Селим Коб'ейн. Перевод „Крейцеровой сонаты" и брошюры Агаева. Сборник статей Мелек Хифнй Насиф. Брошюра Амйра 'Алй. Оценка произведений Касима Амина европейскими ориенталистами. Характер настоящего перевода) Достойных преемников у Касима Амина в его общественно-публицистической деятельности не нашлось до сих пор. Его начинания разбились о ту же преграду, которая все резче и резче чувствуется в современном исламе. Выделяя иногда безусловно крупные фигуры, он лока не имеет среды, которая могла бы продолжить и укрепить их заветы. Одному человеку, даже при исключительных дарованиях, нельзя совершить того, что должно вырабатываться целым народом иногда в продолжение нескольких поколений. Было бы слишком печально, если бы произведения Касима Амина прошли совершенно безрезультатно для мусульманского, в частности арабского мира. Этого, конечно, не произошло; наоборот, их влияние сказалось по тем двум направлениям, о которых он говорил, заключая „Освобождение женщины", — в привлечении внимания правительства к этому вопросу и в развитии правильных воззрений в обществе. В первом отношении достаточно характерен выработанный египетским муфтием по поручению правительства законопроект, который приведен Касимом Амином в заключении „Новой женщины"; с другой стороны, однако, надо вспомнить, что еще в текущем году константинопольским шейху-л-исламом был издан декрет, подтверждающий усиление правил относительно покрывала.г Жизнь общества, тем не менее, идет, не всегда подчиняясь приказам власть имущих, и такой факт, например, как привлечение местных уроженок к высшему преподаванию в Каирском университете, едва ли мог бы иметь место десять лет тому назад.2 С несомненностью можно сказать одно, что произведения Касима Амина оказали непосредственное влияние на усиление литературной деятельности в этом направлении. Если после него и не появилось оригинальных произведений равной ценности, то некоторые факты литературной жизни заслуживают быть отмеченными. Почтенный еги- 1 См.: Мир ислама, I, № 3, стр. 509. 2 Там же, стр. 508.
134 Литературные характеристики петский журналист Селим Кобсейн, которому современная арабская литература обязана непосредственным знакомством с некоторыми русскими писателями,1 перевел в 1904 г. „Крейцерову сонату" Толстого и этим еще больше расширил горизонт вопроса, поставленного деятельностью Касима Амина.2 Для мусульман большой интерес представил напечатанный им в 1905 г. перевод с русского брошюры кавказского эмигранта Ахмеда Агаева „Права женщины в исламе". Переводчик дополнил ее значительным количеством примеров, из жизни мусульманских женщин в XIX в.; перевод посвящен Касиму Амину, и это с достаточной ясностью говорит, что работа была навеяна его произведениями. Не менее характерно оживление литературной деятельности среди мусульманок, обнаружившееся за последние 5—10 лет. Число работниц на журнальном поприще из их среды, бывшее раньше ничтожным, теперь возросло до небывалых размеров;3 своих сирийских сестер они превзошли тем, что с особенной интенсивностью касаются различных сторон женского вопроса, иногда даже как бы специализируются на нем. Таким примером может служить сотрудница газеты „ал-Дже- рйда", несколько лет скрывавшаяся под псевдонимом „Басисат ал-бадийа" („Исследовательница в пустыне"). Только когда она выпустила свои статьи в 1910 г. отдельным сборником под названием „Ан-ниса'ийат" („Посвященные женщинам"), стало известно, что автор их Мелек Хифнй Насиф—дочь небезызвестного современного ученого и поэта.4 Статьи посвящены самым разнообразным вопросам, связанным с положением мусульманской женщины, и достаточно полно его характеризуют: приложенные в конце книги критические отзывы крупных деятелей современного Египта дают ясное представление об отношении к этому вопросу различных слоев общества.5 Наряду с такими произведениями более „академического" характера, сравнительно спокойно обсуждающими предмет, появляются книги, писанные „кровью сердца" в таком тоне, который был немыслим еще 10 лет тому назад. Сборник неизвестного автора-мусульманина, изданный в Александрии в 1910 г., по самому своему заглавию „Та'исат 'ала мазабич: ал-инсанййа" („Несчастные на жертвенниках человечества") показывают настроение автора. Книга начинается эпиграфом из „Слов Касима Амина" и заканчивается гро- 1 О его деятельности в этом направлении я имел случай говорить в статье „Русские писатели в арабской литературе" (Вестник иностранной литературы, 1910, декабрь, стр. 39 и ел.). [См. наст, том, стр. 267—269]. 2 Условия появления этой работы достаточно характеризуются тем, что переводчик должен был ее напечатать без своего имени. 3 Ср.: Мир ислама, I, № 3, стр. 508. 4 Там же, стр. 503. 5 Достаточно характерен отзыв одного из представителей ал-Азхара (стр. 157—170), кончающийся мелкими стилистическими поправками.
Предисловие к книге „Касим Амин, Новая женщина" 135 мовой речью, обращенной к различным представителям „народа Лота", под которым разумеются современные египтяне. Ненормальность в положении женщины сознается более широкими кругами, чем во время появления работ Касима Амина; теперь едва ли кого-либо удовлетворят те теоретические формулы мусульманского права, на которые еще в этом году опять обратил внимание известный деятель индийского ислама — Амйр сАлй.г Жизнь и здесь пошла не по тому руслу, как намечали эти нормы; в различении этих двух факторов и состоит одно из многих достоинств книг Касима Амина. Пробежав набросанную выше страничку из истории культурных движений на Востоке за последнюю четверть века, читатель, вероятно, не будет удивляться, что мы остановились на переводе произведения именно Касима Амина: оно одинаково характерно как один из этапов женского движения в мусульманстве и как крупное произведение современной арабской литературы. В этой оценке не расходятся и те немногие европейцы, которые были с ним знакомы непосредственно. Честь ознакомления с ним ориенталистов принадлежит О. Лебедевой: в докладе „О новых правах мусульманской женщины" на XIII съезде ориенталистов она привела содержание той книги, которую мы теперь предлагаем в переводе.2 Миранте в своей статье о современной арабской печати3 считает работы Касима Амина наиболее крупными явлениями египетской публицистики;4 наконец в самое последнее время проф. Беккер, один из знатоков мусульманского мира в его прошлом и настоящем, признал книги нашего автора „имеющими несомненно историческое значение".5 Теперь нам остается только сказать несколько слов о самом переводе. Стремясь дать по возможности точное представление о произведении арабского публициста лицам, не знакомым с арабским языком, переводчик старался сохранить даже внешнюю оболочку труда, например нумерацию страниц подлинника, приводимую на полях, не исключая 1 The legal position of Women in Islam by Ameer Ali Syed. London, 1912. Переведено на арабский язык 'Алй Фехмй Мухаммедом, Каир, 1913 (см.: ал-Хил л, XXI, 1913, стр. 96). Автор известен и историческими трудами, рекомендуемыми в качестве пособий в Индии (см.: Мир ислама, I, № 3, стр. 448, прим. 1); довольно странно поэтому в этой брошюре видеть передачу годов хиджры христианским путем простого прибавления 622 (дважды! стр. 23). 2 Les nouveaux droits de la femme musulmane. Verhandlungen des XIII Internationalen Orientalisten-Kongress, Leiden, 1904, стр. 314—319 (стр. 315—317) — содержание книги, стр. 318—319 — перевод одиннадцати пунктов законопроекта Мухаммеда 'Абдо. 3 О ней см.: Мир ислама, I, № 3, стр. 492 и прим. 4. 4 М. Mir ante. La presse periodique arabe. Actes du XIV Congres des orientalis- tes, Alger, 1905; Paris, 1907, стр. 202. 5 Der Islam, II, 1911, стр. 408.
136 Литературные характеристики и таких случаев, когда сам не одобрял тех или иных приемов.1 Тем более не считал переводчик своей задачей дополнение или исправление предлагаемой работы; даже в случае явных недоразумений он избегал их оговаривать.2 Предполагая, что произведение Касима Амина даже в своих ошибках представляет известный интерес, как отражение взглядов определенной части мусульманского общества, переводчик приводил и цитаты из европейских авторов не в европейском подлиннике, а в переводе с арабского текста. Ему представлялась в данном случае не совсем парадоксальной мысль, что важно не то, как в действительности писал европейский автор, а как понимал его мысль арабский публицист. Примечаний у автора не имеется; так как все они принадлежат переводчику, то не было нужды оговаривать это каждый раз в отдельности; присоединяя их, переводчик имел в виду более широкий, чем обычно, круг читателей „Мира ислама", а поэтому и позволял себе пояснять даже совершенно элементарные вещи. Целью этих примечаний был лишь сжатый фактический комментарий, а отнюдь не полемика или разбор произведения. Переводчик ясно сознает, что предпринятый им труд оказался бы более удовлетворительным, если бы прошел через руки лица, ближе знакомого с историей женского движения в Европе и Америке; тогда, конечно, не осталось бы таких нежелательных недоразумений, как европейские фамилии, оказавшиеся неустановленными.3 При всем том можно надеяться, что труд и в настоящем виде не будет сочтен лишним, так как, с одной стороны, он впервые на русском языке дает крупное произведение современной арабской публицистики, а с другой — знакомит со страничкой литературы по женскому вопросу, мало кому известной в первоисточнике. 1 У Касима Амина, например, замечается злоупотребление новыми строками, сохраненное в переводе. 2 Таковы, например, места, касающиеся истории женского движения в России (стр. 15—16, 77). 3 Ср. стр. 12, прим. 1. -HS0*-
[Предисловие к кн. „Амин Рейхани. Избранные произведения41] I В одно ясное утро ранней сирийской весны 1910 г. я сидел в маленьком кабинете у своего приятеля Джирджй сАтййа, редактора бейрутской газеты „Наблюдатель". Я очень любил этот тихий уголок в мало оживленном базаре св. Георгия; улучив свободную минуту, я всегда направлялся по знакомым улицам в гостеприимную контору. Появлялось неизбежное кофе, и быстро завязывалась беседа, одинаково интересная для нас обоих; очень часто она незаметно затягивалась до того времени, когда моему другу надо было закрывать контору и ехать в прибейрутскую деревушку, где он постоянно жил. Нужно сказать, что редакции арабских газет мало похожи на европейские. Газета выходит обыкновенно раз в неделю, редактор сам является главным работником, в провинции даже часто единственным. Жизнь проходит гораздо медленнее и спокойнее; при арабской общительности трудно найти место, где было бы удобнее следить за всеми течениями, чем в помещении таких маленьких редакций. Почти всякий считает нужным зайти сюда: здесь можно встретить и ливанского крестьянина, приехавшего с жалобой на старшину, и игумена маронитского монастыря, ведущего с соседним православным нескончаемую тяжбу, которая и по причинам, и по делопроизводству напоминает гоголевскую историю об Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче. Сюда же наведается и эмигрант, только что вернувшийся из Америки и торопливо вбирающий все новости родной земли. Чаще всего заглядывает, конечно, свой брат — литератор и поэт. Не обошлось без посетителей и на этот раз. Вошел незнакомец, один из многочисленных друзей редактора, своеобразной наружности. Вместо традиционной фески мягкая фетровая шляпа обличала человека, долго жившего на Западе; выражение бледного матового лица поражало сдержанностью и сосредоточенностью, столь необычной у экспансивных арабов, в разговоре которых мимика играет такую же роль, как и жестикуляция. В глубоко сидевших черных глазах светилось что-тр страдальческое. По первому взгляду я связал это выражение с общей болезненностью, так как левая рука незнакомца оставалась в неизменном поло-
138 Литературные характеристики жении и, повидимому, была парализована. Новый посетитель при виде иностранца из обычной арабской вежливости заговорил по-английски; в самых звуках мне послышалось нечто больше школьных познаний. Я поспешил перевести разговор на арабский — не раз испытанное мною средство избавиться от условностей первой встречи. Беседа завязалась так же быстро, как и всегда; темой служили, конечно, наболевшие вопросы момента — ведь это были первые годы турецкой конституции, взрывов революции и контрреволюции, время надежд и горьких разочарований, когда арабы стали убеждаться, что для арабского народа от младотурок нечего ожидать. Много мне приходилось об этом слышать и на митингах, и в оживленных беседах, много писалось в газетах, но разговор с гостем привлек мое внимание не меньше, чем его наружность. Вдумчивость сквозила в его речах, мысли не скользили по поверхности, как у большинства арабских ораторов; особенно поражало отсутствие обычной горячности и всякой пристрастности. В противоположность распространенным суждениям, он признавал вину не только за самой властью, но и за народом, в особенности же — его интеллигенцией. „Того, что портилось веками, не могут исправить в несколько лет реформы сверху, — говорил незнакомец. — И, конечно, мы не доживем до заметных улучшений". Лицо его подернулось еще большей грустью, и он прибавил: „Печальнее всего, что даже в своей собственной среде не понимают того, кто ходит без ярлыка, кто не принадлежит к определенной партии". С улыбкой он докончил: „Меня самого спасает только обычный девиз: «Скажи слово свое и иди»". Чем-то знакомым пахнула на меня последняя фраза, но фамилии гостя я вначале не расслышал, и только когда он ушел, спросил у хозяина, кто это? „Амин", — кратко отвечал мой приятель, привыкший, что я по именам знаю всех его друзей. „Какой Амин?" — переспросил я. „Да Амин ар-Рейханй!". [33] Ар-Рейханй! Конечно, эта фамилия была мне знакома. Последние два года я ее часто встречал в сирийских газетах; еще более она была знакома мне по яростной полемике, которая как раз в это время разгорелась в бейрутской прессе вокруг этого имени. Я за ней следил. С обеих сторон было проявлено немало экспансивности и склонности к преувеличениям. С легкой улыбкой я читал сегодня статью, где ар- Рейханй величали „философом долины Фурейки"; завтра клерикальная партия во главе с органом иезуитов, стоящих на страже против всякого вольнодумства и непочтительности к власти, громила ар-Рейханй, как „подкидыша гнилого Запада". Не обходилось и без титула „масона"> покрывающего теперь на Востоке такую же смесь понятий, как „вольтерьянец" в России начала XIX в. Желание разобраться в этой полемике, особенно после встречи с ар-Рейханй, заставило меня внимательно следить за его произведениями. Сама судьба послала благоприятный случай: летом 1910 г. вышли две книги, в которых были собраны почти
Предисловие к книге Амин Рейхани. „Избранные произведения" 139 все его произведения до того времени. Встреча наша, к сожалению, оказалась единственной: в марте 1910 г. я покинул Бейрут, а летом вернулся в Россию. По газетам я узнал, что ар-Рейханй почти одновременно со мной уехал из Бейрута в Табарию (Тивериаду), известную своей водолечебницей для нервных больных. Через год или два после этого он вернулся сначала в Англию, а затем в Америку. II Одну из своих статей ар-Рейханй заканчивает словами: „На Ливане — моя душа, в Париже — сердце, а в Нью-Йорке теперь тело". И действительно, он дитя двух миров — Америки и Сирии. Совсем молодым юношей он покинул Ливан для Северной Америки. В противоположность большинству эмигрантов, он не столько занимался business, сколько вел свободную жизнь литературно-артистической богемы, сотрудничал в американских газетах, выступал на театральных подмостках и имел возможность очень хорошо познакомиться со всем укладом жизни в стране янки. Характерно, что его первые литературные произведения напечатаны именно по-английски; только в 1901 г., по предложению одного арабского общества эмигрантов в Нью-Йорке, он произнес первую речь на арабском языке. Тема ее, „Религиозная терпимость", ясно показывает, в какую сторону направлялась мысль ар-Рейханй уже в то время. Вопросы самосовершенствования, нравственности привлекают его не менее общественных задач и, во всяком случае, — больше политики, столь милой сердцу многих арабских писателей и почти всех читателей. Характерное для него вдумчивое отношение к действительности скоро обнаружило пред его взором ту фальшь, которая заложена в самой основе европейской цивилизации; он быстро заметил, каким резким диссонансом звучит эта фальшь в высокомерии представителей так называемой цивилизации по отношению ко всем чуждым ей мирам. В статье „С Бруклинского моста" еще чувствуется преклонение перед этой культурой; в иных статьях он уже беспощадно вскрывает противоречия жизни в стране „свободы". Нервная организация ар-Рейханй не вынесла слишком близкого прикосновения к этим язвам; он „бежал" к родной природе и провел здесь несколько лет в буквальном смысле отшельником. С этого времени его произведения проникает новый мотив возврата к природе; тогда он пишет едва ли не лучшие свои эскизы: „Одиночество", „Возврат к природе" и ряд стихотворений в прозе. Человек мысли, душа скорее созерцательно-поэтическая, чем деятельная, ар-Рейханй, вероятно, долго еще продолжал бы свою уединенную жизнь, если бы действительность не вызвала его вторично на арену общественной жизни. Сильный толчок этому дали события 1908 г. Ар-Рейханй быстро стал одним из популярных ораторов, выступал почти на всех собраниях как в Бейруте, так и в сирийской провинции,
740 Литературные характеристики писал статьи во многих газетах. Результат оказался тот же, как в Америке. Политика была чужда ар-Рейханй, и в ней он не мог руководительствовать. Если в личной жизни он проповедовал возврат к природе, а в общественной выставлял девиз: „В улучшении личности — улучшение общества, в улучшении общества — улучшение власти", то для реальных требований момента таких отвлеченных указаний было недостаточно. Если к этому прибавить обострявшуюся полемику, непонимание врагов и частое недоумение друзей, то не удивительно, что новые вспышки надежд у ар-Рейханй кончились быстрым разочарованием в самой возможности направить жизнь родины на верный путь. Предостерегающие нотки по адресу заблуждающихся вождей, которые видят все спасение во внешних реформах по образцу западных, звучат в его речи „Около свободы". В статье „Человек народа" эти ноты сливаются в призыв к своеобразной диктатуре, достаточно ярко рисующий охватившее ар-Рейханй отчаяние. Не менее характерно то, что эта статья помещена последней в сборнике и как бы служит заключением к этому этапу его литературной деятельности. Работа ар-Рейханй продолжается и после 1910 г., выражаясь преимущественно в той же форме небольших статей и этюдов. За этот промежуток он, между прочим, опять возвращается к английскому языку: в 1912 г. выходит его „The book of Khalid" — полуроман, полупоэма, посвященная волнующим вопросам внутренних переживаний и идее личного совершенствования. Мировая война застает ар-Рейханй опять в Америке: именно теперь, в 1916 г., он словом и делом работает для помощи несчастным ливанцам, в буквальном смысле погибающим от голода в невыносимых условиях, созданных турецким правительством. В литературе европейских народов такой писатель, как ар-Рейханй, может быть и не приобрел бы известности, выходящей за пределы средней; для новоарабской, которая существует около века, он представляет достаточно крупное явление, и с его именем в истории литературы будет связано определенное направление. Роль ар-Рейханй можно характеризовать как расширение рамок обычного в современной арабской литературе материала до пределов мировых вопросов, как попытку объединения двух противоположностей, которыми в ходячем представлении являются Восток и Запад.^Попытка, правда, кончается неудачей, но она, вероятно, и не по силам не только ар-Рейханй, но и всякому отдельному человеку. И нужно сказать, что именно эта сторона его личности, этот надрыв и раздвоенность делают его не всегда понятным современному арабскому миру, привыкшему к большей уверенности и к большей определенности с известной долей учительства. Арабским критикам не удается даже подметить, что Запад у ар-Рейханй проявляется в арабской литературе как нечто живое и органическое. Замена простой подражательности Западу критическим к нему отношением — такова несомненная заслуга ар-Рейханй.
Предисловие к книге Амии Рейхани. „Избранные произведения" 747 Характерно, что внешние толчки вообще оказывали большое влияние на направление арабской литературы в XIX в. Датировка периодов определенными годами или фактами всегда представляет большую опасность; в новой арабской литературе с двумя такими фактами приходится непременно связывать самое ее зарождение. Французская экспедиция в Египет в конце XVIII в. и усиленное насыщение религиозными миссиями Сирии с начала XIX в. обеспечили обеим странам почетное положение очагов новоарабской литературы, сохраняемое до наших дней. Для Египта отличительным признаком за все это время является подражательность французским образцам, лишь с 80-х годов XIX в. несколько отступающим перед английскими; в Сирии кратковременное итальянское влияние сменилось французско-английским, почти равноправно господствовавшим до 1914 г. В школе и жизни поддерживалось прямое и ясное мировоззрение; иногда оно переходило даже в органическое непонимание чужих мнений и теорий. Если появлялся дарвинист, как Шиблй Шмаййил, то он до конца своих дней оставался более правоверным, чем сам Дарвин: переводчик Толстого Селим Кобсейн начинал мечтать о жизни в толстовской колонии; „освободитель женщины" Касим Амин видит единственную причину упадка Востока в униженном положении женщины и борется за ее освобождение без всяких компромиссов всю жизнь. Расцвет новоарабской литературы после 50-х годов прошлого столетия связан именно с эмиграцией, первоначально только в ближайшую страну — Египет из Сирии. Большая свобода цензуры, прилив свежих сил вызвал здесь оживление журнально-газетной деятельности, сохраняющей свою жизненность до наших дней. Эмиграция в европейские страны, носившая более единичный и случайный характер, не могла, конечно, идти в сравнение с египетской, хотя и она выдвигала отдельных интересных представителей. Достаточно вспомнить хотя бы одного из первых младоарабов Ризкаллаха Хассуна, странствовавшего, между прочим, и по России в 70-х годах; первый переводчик Крылова на арабский язык, он кончил в Лондоне свою бурную жизнь в борьбе с турецким правительством, кончил, повидимому, не без участия яда, подсыпанного одним из приспешников падишаха. Теперь трудно еще оценить все значение для новоарабской литературы эмиграции в Америку. Но следует отметить, что здесь успешно развивается особая отрасль, одинаково интересная и по языку, и по содержанию, — сатирическая и юмористическая литература на народных диалектах, на которых до сих пор только в Египте изредка появлялись некоторые образцы. Отец и сын — Ас'ад и Михаил Рустумы, особенно же эмигрировавший в Бразилию Шукрй Хурй дали в этой области произведения, приятно поражающие своей оригинальностью и самобытностью. Очень характерны книжки последнего; в живой, обыкновенно диалогической форме они рисуют незатейливую жизнь и быт крестьянина-
142 Литературные характеристики ливанца с тем сумбуром, который вносит в него американская действительность. Нужно сказать, что в простой форме своих произведений через горький смех автор возвышается иногда до неподдельного драматизма. Насколько сильно американская жизнь меняет ясное и прямолинейное мировоззрение, хорошо говорит пример родственного ар-Рейханй по духу Джебрана, резко восстающего против условностей европейско- американского уклада. Ар-Рейханй хорошо проник в жизнь Америки, но было бы ошибочно считать его человеком Запада. Он — араб, мало того: он — сириец и даже еще уже — ливанец. Родина — Ливан—стоит у него на первом плане всех мечтаний, и оттого другие арабские страны встречаются в его статьях крайне редко, да и то в неясных очертаниях, таких же смутных, как Индия или Китай. К Ливану устремляются его мечты, где бы он ни был; „на Ливане его сердце", и потому так легко, иногда одним штрихом воспроизводит он бестолковую, но все же милую, как все родное, обстановку. Как в действительной жизни, проходят здесь нескончаемые религиозные раздоры, как живые вырисовываются медлительные чиновники, спокойно „прокуривающие" присутственные часы, назойливость арабских церемоний, незабываемых даже в самые тяжкие годины. Глубокая скорбь рисует эти штрихи, и со столь же глубокой любовью сливается почти в библейском пафосе, как, например, в эскизе „Бейрут", где с такой силой звучит могучий арабский язык. Ар-Рейханй восторженно любит природу. Я не знаю другого арабского писателя, у которого было бы так сильно развито чувство природы. Иногда он возвышается до пантеизма. Как ни странно, но у арабов — народа, всегда стоявшего близко к природе, чувство природы очень мало развито. В их древней поэзии мы находим иногда очень подробное, даже фотографическое воспроизведение окружающего мира, но никогда — восприятия природы. Даже такая форма, как психологический параллелизм, свойственная первобытной поэзии едва ли не всех народов, мало известна арабам. Тем менее приходится искать у них выработанного пейзажа, хотя надо сказать, что и в европейской поэзии он стал известен довольно поздно. Во всяком случае, эта особенность сохраняется у арабских писателей до наших дней. В произведениях Джирджй Зейдана, крупнейшего современного романиста, природа обыкновенно бывает очерчена немногими штрихами, лишь позволяющими угадывать фон действия. Тем более поражает при таком сравнении сила восприятия природы у ар-Рейханй. Чувство природы проникает все произведения ар-Рейханй; даже „С Бруклинского моста" автор как-то болезненно за это хватается. Поэзия и природа для него неразделимы („Ибн Сахл"). Иногда природа вызывает на его палитре мрачные краски, вселяющие жуткое чувство („Черный плащ"). В полной силе проявляется это чувство, когда измученная душа ищет прикосновения к матери-природе, чтобы найти силы для дальнейшей жизни.
Предисловие к книге Амин Рейхани. „Избранные произведения" 743 Тогда у ар-Рейханй рождаются лучшие поэмы—-те стихотворения в прозе, своеобразную прелесть и форму которых едва ли можно передать на каком-нибудь другом языке. III Я не задаюсь целью характеризовать во всей полноте литературное творчество ар-Рейханй и поэтому не останавливаюсь на всех его сторонах. Тем менее в мою задачу входит полемика с ним или поддержка его взглядов, равно как исправление фактических неточностей в статьях (между прочим касающихся и России). Мне хотелось бы только облегчить тем, кто может заинтересоваться предлагаемым переводом, знакомство с положением ар-Рейханй среди современных представителей литературы. С этой же целью мне приходится сказать несколько слов о самой форме его произведений. Большие произведения, изданные отдельными книгами, имеются у ар-Рейханй только на английском языке; на арабском языке, кроме нескольких драматических произведений, громадное большинство представляют речи и статьи, мало отличающиеся друг от друга по форме. Главнейшие из них (числом около 50), как я уже говорил, изданы в 1910 г. двумя сборниками; приблизительно шестая часть появляется теперь впервые в русском переводе. К статьям ар-Рейханй примыкают его „Зерна для сеятелей" — афоризмы различной величины, иногда — зародыши будущих статей, иногда просто беглые мысли. В современной арабской литературе есть другой аналогичный сборник: „Слова Касима Амина" — афоризмы известного борца за свободу мусульманки, изданные почитателями после его смерти. Если у ар-Рейханй сильнее выражена личность писателя, то у Касима Амина больше чувствуется жизнь среды, и, с этой точки зрения, для понимания современных арабов „Слова" интереснее, чем „Зерна". Совершенно новую струю в-арабскую литературу вносит ар-Рейханй своими „Стихотворениями в прозе" Как ни странно, но арабам до настоящего времени была совершенно неизвестна эта форма, кажущаяся нам столь привычной; объяснение на этот раз приходится искать не только в самом развитии арабской поэзии, крайне консервативной в отношении своих форм, но и в самом языке или мышлении, для которого понятие стиха непременно связано с понятием размера. Своим образцом ар-Рейханй считает поэта Уот Уитмэна; русским читателям, конечно, гораздо больше скажет имя Тургенева с его „Senilia" (по первоначальному названию). Строго говоря, и в староарабской литературе ар-Рейханй мог бы указать один пример стихотворений в прозе, оказавших, повидимому, несомненное влияние на некоторые из его опытов, — известные главы Корана, хотя, конечно, детали формы здесь совершенно не совпадают. Нужно сказать, что с точки зрения формы стихотворения в прозе ар-Рейханй не поддаются
144 Литературные характеристики никакому переводу. Они распадаются на большие или меньшие строфы с определенным, но различным ритмом; в строфах отдельные члены имеют обыкновенную рифму, но не проходящую через всю строфу и не всегда повторяющуюся в следующей. В некоторых стихотворениях появляется нечто вроде припева, повторяющегося с малыми изменениями после каждой строфы. При таких условиях мой перевод этих стихотворений может считаться только передачей последовательности мыслей подлинника. Язык ар-Рейханй не пользуется признанием арабских критиков; его упрекают за прямые неправильности, а еще больше — за сильное подчинение европейским оборотам речи. Нельзя, конечно, отрицать, что иногда стиль ар-Рейханй производит впечатление прямого перевода с иностранного; видно, что мыслит он иногда не по-арабски. Противного было бы трудно ожидать от автора, писавшего свои первые произведения по-английски. Во всяком случае, у него несомненен прогресс и чувствуется работа над языком, особенно сравнительно с первыми статьями. Кроме того, нужно иметь в виду, что критики старого лагеря в своих суждениях применяют мерки классического языка: все, что к ним не подходит, клеймится как неправильность, хотя бы и представляло результат вполне нормального органического развития. Один из таких досужих критиков насчитал 101 ошибку в одном романе знаменитого Дж. Зейдана, которого никак нельзя упрекнуть в пристрастии к иностранным оборотам; у ар-Рейханй без труда он мог бы отыскать 1001 ошибку, но это не мешает обоим писателям быть интересными представителями новоарабской литературы. Арабский же язык не настолько беден или слаб, чтобы замыкаться в раз навсегда установленных формах; случайные искажения ему не опасны. Нельзя помимо этого отрицать, что язык ар-Рейханй, несмотря на все его слабые стороны, обладает целым рядом достоинств. Он в высшей степени прост и прозрачен; фразы обыкновенно ложатся легко, не нагромождаются одна на другую, как это очень часто бывает в литературном языке при злоупотреблении широко развитыми местоименными суффиксами. Особенно сильное впечатление производят речи, если их сравнить с аналогичными произведениями современных арабских ораторов; ар-Рейханй совершенно разгрузил свои речи от балласта рифмован- ности и шумихи редких выражений, выискиваемых по словарям, которыми до сих пор щеголяют заправские ораторы. Единственный только раз, когда он получил из Сидона составленное в изысканно льстивых, хотя и обычных в данном кругу фразах приглашение произнести такую речь, „которая никогда еще не разрывала завесы слуха, подобной которой не произносилось в собрании", ар-Рейханй позволил себе на двух страницах пародию в аналогичном вычурном стиле, набитую рифмами и малоупотребительными словами; знакомый с арабским языком не может без улыбки читать этой речи.
Предисловие к книге Амин Рейхани. „Избранные произведения" 145 О всяком писателе трудно судить по переводам; эта трудность едва ли не превращается в невозможность, когда речь идет о представителе литературы, совершенно неизвестной среднему читателю. Своим предисловием я хотел несколько разъяснить, как мне самому представляется значение ар-Рейханй в этой литературе; вывод для меня только один — всякому образованному человеку может быть интересно познакомиться с этим далеким братом по человечеству. Если читатели найдут, что вывод мой ошибочен, что „рыба" и здесь „не стоит соуса", а в словах переводчика говорит обычное пристрастие специалиста к предмету его занятий, — утешением для меня останется то, что в данном случае я следовал девизу: „Скажи слово свое и иди!". -*°§И<- 10 И. Ю. Крачковский, т. III
*g^>re^g^^^ ПРЕДИСЛОВИЕ [к кн. „Амин Рейханй. Стихотворения в прозе"] Ароматом ливанских долин веет имя ар-Рейханй. Пахучее растение — базилику называют арабы „рейханой", от нее получила свое начало и фамилия Амина. Гармонирует это благоуханное имя с воспоминанием о долине ал-Фурейке, сирийской родине Амина, но как-то странно видеть подпись ар-Рейханй под статьей в ньюйоркской газете. Еще более странно читать его фамилию крупными буквами на афише в списке организаторов политического митинга в Бейруте. В этих странных сочетаниях отражение всей новоарабской литературы. Войны и смуты в Сирии и Египте вскормили ее, биржевая игра и спекуляция на хлопке не задушили ее развития в нильской долине. Творцов и деятелей этой литературы увидели и фабричные трубы Манчестера и многоэтажные конторы Нью-Йорка. Гордые своим прогрессом европейцы и американцы не успели вглядеться в новых выходцев с Востока, в этих „левантинцев", конкуренцию которых они иногда старались пресечь запретительными законами о въезде эмигрантов. Многие не подозревали, что эти мелкие торгаши — часто люди глубокой мысли, пытливым взором проникающие в самые недра новой цивилизации. Они и здесь ищут того единого, что на потребу человеку, — ответа на духовные запросы, и часто не выносят ничего, кроме горького разочарования и сурового осуждения. И Амина ар-Рейханй судьба жестоко кидала. После Сирии — Париж, Лондон, Америка, затем Бейрут в эпоху расцвета надежд после турецкой революции 1908—1909 гг.,—опять Англия и Америка, но уже с разбитыми надеждами — и, как долгий кошмарный финал, мировая война, истерзавшая и родину-страдалицу. И журнальная деятельность, и политические выступления, и театральные подмостки — через все это прошел ар-Рейханй, но не вынес он мира оттуда для своей души. Темперамент борца и деятеля чужд ему: все попытки выступлений кончались разочарованием и вызывали только порыв — бежать от людей к природе. Его „стихотворения в прозе" — яркий дневник всех исканий и горестей, а среди них „Ветка розы"—лучшая его автобиография, переходящая местами в трагедию глубокой, много пережившей души.
Предисловие к книге Амин Рейхани. „Стихотворения в прозе" 147 Боевые и бодрые ноты часто звучат в творчестве ар-Рейханй: он воспевает революцию, зовет к братству людей, но все же для его облика характерны не эти могучие тона. В одном из своих эскизов природы он рисует „благочестивую ромашку", которая живет под случайной защитой двух камней на проезжей дороге, цветет и благоухает, скрытая от копыт животных и ног прохожих. И мне кажется, что этот образ олицетворяет его самого: и в грохоте американской жизни, и в шуме переворотов на родине он сумел сохранить свой ливанский аромат, несущийся к нам — торопливым прохожим по дороге жизни. Мы, европейцы, часто любим говорить, что проникли во все неизведанные страны мира, но душа даже наших ближайших соседей для нас попрежнему непонятна. Чтобы не осталось так навсегда, утомленному прохожему полезно присмотреться к „благочестивой ромашке", растущей на его пути.1 1 Общая характеристика А. ар-Рейханй дана мною в книжке: Амин Рейхани. Избранные произведения. Перевод и примечания И. Ю. Крачковского (изд. „Огни", Пгр., 1917) и в готовом к печати томе „Литература арабских эмигрантов в Америке" (изд. „Всемирная литература"). 10*
ss^s ИЗ ПИСЕМ К ЕГИПЕТСКОМУ ПИСАТЕЛЮ МАХМУДУ ТЕЙМУРУ ПО ПОВОДУ ЕГО ПЕРВЫХ ДВУХ СБОРНИКОВ НОВЕЛЛ [] I Ленинград 18 мая 1925 г. ... Я прочитал то, что на этот раз создал Ваш яркий талант, с полным вниманием, вдумчиво и увидел в этом новую страницу современной арабской литературы, возможность создания которой я не мог бы себе представить в то время, когда, пятнадцать лет тому назад, я посетил любимый Египет. И Вы совершенно правы, когда пишете в предисловии, что Вы пошли по новому пути, раньше не проторенному... С первого же взгляда при чтении „Что глаза видят" я почувствовал аромат зарождения арабской национальной новеллы, и мне было очень тяжко, что серия этих рассказов оборвалась, что их автор похищен от меня жестокой судьбой... Новеллы, которые в этом сборнике поразили меня более всех остальных, две: „Хозяин Шихата" и „Проект Кифафй-эфенди". В этих двух новеллах я увидел перед своим мысленным взором отражение жизни, как будто я вижу ее своими собственными глазами. Я не хочу этим умалить достоинство других новелл, — все они прелестны, каждая на свой лад, хотя и есть в некоторых из них черта излишней, так сказать, сентиментальности, как, например, в новелле „Илтифат и Лавахиз". II 13 августа 1925 г. ... Я закончил сегодня чтение книги „Дядя Митваллй и другие рассказы"... И был этот второй дождь еще живительней для жаждущей души, чем первый весенний дождь, который предшествовал ему в (сборнике) „Шейх ДжумѴ. Что поразило меня, между прочим, в этой второй книге, так это единство стиля, хода изложения и согласованность частей во всех рассказах. Собственно говоря, в действительности они являются не чем иным, как рядом персонажей из одной большой картины, которая заслуживает быть названной „Люди современного Каира". Отсюда вытекает и специфическая особенность Вашей книги: все эти рас- S^^S^S^Ä^Sc
Из писем к Махмуду Те амуру 149 сказы не что иное, как психологический анализ эволюции душевных состояний у отдельной личности, — героя рассказа, причем с этим уж связывается изучение лиц, соседящих с главным в той же среде. Эта особенность является причиной того, что в рассказах мало движения, хотя отдельные части производят сильное впечатление, как драма на сцене, такова, например, смерть главного действующего лица в рассказе „Комедия смерти", или семейный суд в „ал-Хаджж Фйруз", или заключительная часть в (рассказе) „Должность во что бы то ни стало". Этот последний рассказ, по-моему, принадлежит к лучшим в этом сборнике вообще... ... Я увидел в этой Вашей книге несомненный прогресс в том, что в ней, по сравнению с первым сборником, мало сказывается влияние утонченного искусственного сентиментального направления. Налет его имеется только в последнем рассказе „Простак". О чем я при чтении Вашего драгоценного собрания немного сожалел, это то, что Вы мало применяете разговорный язык, а это иногда несколько вредит реализму и ослабляет впечатление... -»Hjgo*-
>g/^^^ РИЗКАЛЛАХ ХАССУН (1825—1880), ПЕРЕВОДЧИК БАСЕН КРЫЛОВА НА АРАБСКИЙ ЯЗЫК В Публичной библиотеке в Ленинграде имеется оригинальная арабская рукопись.1 В инвентарь она занесена как „Четвероевангелие мельчайшего почерка", но если развернуть большой лист, из которого она состоит, то с первого взгляда можно заметить только два слова „Александр Николаевич" (= j^-yi^f^ выписанные крупными арабскими буквами во весь лист. Всматриваясь ближе, нетрудно увидеть, что буквы составлены из мельчайших арабских строчек, еле разбираемых простым глазом, и таким путем вписан полный текст всех четырех евангелий на арабском языке. К аналогичным опытам прибегали каллиграфы всех, кажется, стран: на нашей памяти еще открытые письма с полным текстом „Демона" или „Евгения Онегина", портреты Толстого, составленные из букв его произведений, и т. д. На историю рукописи некоторый свет бросает выписанная внизу также каллиграфически, но крупными буквами следующая фраза по-арабски и русски:2 „Господи, да свершится над великим государем Александром наших дней, сказанное Дарию Александром времен давно минувших: «как не светить двум солнцам с небосклона, так не владеть Азиею двум царям»". По всей вероятности, рукопись предназначалась для поднесения Александру II и представляет собою труд одного из тех наивных восточных политиков, которыми так богаты были 50—70-е годы прошлого века. Отчет Библиотеки за 1868 г.3 говорит, что рукопись поступила от Ризкаллаха Хассуна, и это имя проливает окончательный свет. Еще и теперь в арабских рукописях ленинградских собраний можно иногда найти требования с его подписью. Он каллиграфически копировал крупнейшие литературные произведения везде, куда его забрасывала судьба, и в Бейруте, например в библиотеке Университета св. Иосифа 1 Арабск.. 86 (прежний шифр II. 3. 23). 2 Арабский текст таков: * ^aj.i)\3J A.JIS li C^S^ ^А ^.лЛСиИ '^і^і- *"Ѵ р-бг^ В русском переводе опущена последняя фраза: „Ведь он — един . 8 Стр. 233.
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 151 можно видеть копию стихотворений ал-Ахталя,1 снятую им артистически в 1867 г. с ленинградской рукописи бывшего Учебного отделения Министерства иностранных дел, которая долгое время считалась уником. Каллиграф и литератор, журналист и политический деятель — он занял свою полочку в истории новой арабской литературы и общественности, но как переводчик Крылова он и до сих пор не известен сколько-нибудь ближе даже специалистам.3 Русскому арабисту обрисовать эту сторону его деятельности легче европейских исследователей, хотя затяжной перерыв сношений с Востоком делает теперь почти неосуществимой полную характеристику.3 Детство Хассуна переносит нас в Алеппо — город, который был едва ли не крупнейшим культурным центром Сирии в первой половине XIX в. В Египте таким центром оставался Каир, где мечеть ал-Азхар, со своей школой, сохранила традиционную мусульманскую науку и литературу, а французская экспедиция и правление Мухаммеда сАлй, связав долину Нила с Европой, направили жизнь на новый путь. В Сирии этой эпохи Дамаск являлся самое большее слабым отражением ал-Азхара, Бейрут — тогда еще маленький приморский городок, уступавший даже Сидону и Акке, не играл никакой роли. Только после волнений 1860 года, с эмиграцией сюда большинства христианского населения из Дамаска, Бейрут занял первое место, остающееся за ним и посейчас. [35] До него экономическая и культурная гегемония принадлежала Алеппо. Старый торговый путь в Месопотамию и Индию еще не был заброшен благодаря Суэцкому каналу, большие европейские фактории, существовавшие здесь несколько веков, служили проводником европейского влияния. Создавалась своеобразная смешанная среда, в которой, благодаря большому количеству европейских экстерриториальных представителей, и местным христианам жилось быть может спокойнее, чем где бы то ни было в Сирии той эпохи, не исключая и Ливана. Литература среди христиан начинает здесь оживляться еще с XVII в. в кружке будущего патриарха 1 Diwan al-Ahtal, publie par le P. A. Salhani, Beyrouth, 1891, стр. 1—2. О другой копии Хассуна (диван Зу-р-Руммы) там же см.: ИРАН, 1918, стр. 369—370. 2 Я не нашел упоминаний о нем в специально посвященных переводам басен Крылова на иностранные языки статьях А. Ф. Бычкова и П. Д. Драганова (ЖМНП, 1895, июль, стр. 86, 91, 112). 3 Моим основным источником являются сочинения Хассуна, хотя далеко не все, к сожалению, они были у меня в руках, и беседы с ветеранами арабского движения 50—70-х годов в Сирии и Египте. Три ценных работы по истории новоарабской литературы, которые появились незадолго до войны, уделяют Хассуну несколько страниц (L. С h е i k h о. La litterature arabe au XIX siecle, II. Beyrouth, 1910, стр. 45—48; Ф. Тарразй. ^-Oj-äJI £sUe-«Ji gJ^lS, I. Бейрут, 1913, стр. 105—110; II, стр. 247— 248, 251; Дж. 3 ей дан. A-OjaJI ^kjJi і^>\>\ g*jl3, IV. Каир, 1914, стр. 273—274. Из европейских ученых краткие заметки ему посвятили Хартман и Хюар: М. Hartmann. Das arabische Strophengedicht, I, Al-Muwassah. Weimar, 1897, стр. 78, 232; Cl. Hu art. Litterature arabe2. Paris, 1912, стр. 412. Ср.: С. Brockelmann. GAL, II, SB, стр. 757-758, № 11.
152 Литературные характеристики Макария, известного России по его путешествиям при Алексее Михайловиче. Воспринимая некоторые новые течения и охраняя старую традицию, эта литература вливается в общий поток возрождения XIX в., хотя и тогда Алеппо долго дает себя знать не смешивающейся струей. Пестрая жизнь торгового, почти международного города вызывает другую черту в этой возрождающейся литературе, которая напоминает нам эпоху Багдада VIII—IX в, В Алеппо появляются, сталкиваются и живут самые разнообразные национальные элементы, но связующим звеном для них является арабский язык, как бы ассимилирующий всех приходящих с ним в соприкосновение, как в IX в., так и в XIX. Своих деятелей новая арабская литература вербует из всех народностей: и турки, и курды, и арамейцы-сирийцы — все подчиняются ее влиянию. Попадают в общее течение и армяне, которых забрасывает в северную Сирию торговля. Из такого армянского рода, обосновавшегося в Алеппо, и происходил Ризкаллах Хассун, родившийся здесь в 1825 г. Отец его был, конечно, коммерсант и занимал почетный на Востоке пост драгомана австрийского консульства. Зная общие условия того времени, нетрудно предугадать, что Хассун получил духовное образование. Школы, содержавшиеся преимущественно различными европейскими миссиями, сосредоточивались в эту эпоху на Ливане. У армян-католиков существовало нечто вроде семинарии в монастыре Бзуммар в ливанской области Кес- раван, где одно время была даже резиденция армяно-католического патриарха. О ходе преподавания в этой семинарии у нас данных нет, но параллельные примеры с определенностью говорят, что оно сводилось почти исключительно к богословским предметам и новым языкам. Как и большинство левантинцев, Хассун вырос практиком-полиглотом. Детство, проведенное в Алеппо, сделало для него одинаково родными три языка: армянский, арабский и турецкий; в школе он ознакомился с французским и, вероятно, итальянским, который в эту пору продолжал еще поддерживаться в Сирии по традиции старых связей с Венецией и Генуей; школа жизни научила его еще английскому и русскому. Уже в годы учения обнаружились в Хассуне те свойства, которые отличали его всю жизнь: каллиграфический талант и дар поэта. Тринадцати лет он сочинил (конечно, на арабском языке) торжественную оду в честь посетившего Бзуммар недавно рукоположенного армянского епископа. Пребывание Хассуна на родине после семинарии занято помощью отцу в его торговых и драгоманских делах. Мало-помалу он входит в кружок алеппских литературных деятелей, которые в это время группируются главным образом около талантливых семей Марраш и Даллал, давших немало видных представителей новой арабской литературе. Сношения с ними Хассун поддерживает всю свою жизнь, хотя скитания скоро увлекают его из Алеппо, куда он больше не возвращается на сколько-нибудь долгий срок.
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 153 Скитания эти начинаются сперва добровольно. Большое состояние и торговые предприятия позволяют Хассуну побывать в Лондоне, Париже и Египте. Во второй половине 40-х годов мы застаем его в Константинополе, и в этом периоде жизни, захватывающем почти двадцать лет, торговля начинает отступать на задний план. Интенсивнее сказываются литературные интересы, а обстоятельства все более и более вовлекают в общественно-политическую деятельность. И в столице Турции к этому времени создается небольшая арабская колония. В эти годы в Константинополе оказывается поэт-ветеран Бутрус Кераме (1774—1851), придворный стихотворец знаменитого ливанского эмира Бешйра; он не захотел покинуть своего мецената после лишения власти и сопровождал его в изгнание сначала на Мальту, а затем и в Стамбул. О дружбе его с Хас- суном говорят стихи на свадьбу последнего в 1848 г. Переписка с литературными друзьями и знакомыми принимает теперь более широкий и систематический характер. Наиболее регулярными корреспондентами из прежних алеппских друзей являются теперь престарелый поэт-библиофил Насраллах Трабулусй (ум. в 40-х годах) и юный еще Франсис Марраш (1836—1873), который внес в новую арабскую литературу сильную струю глубокого пессимизма, напоминая своими произведениями близкого земляка поэта XI в. Абу-л-сАла из Масарры. С братом Мар- раша Хассуну пришлось еще работать впоследствии в Англии. Важным толчком в литературной деятельности Хассуна оказалась Крымская война 1854—1855 гг. Желание познакомить своих соотечественников с ее перипетиями подало ему мысль основать арабскую газету: она стала выходить в 1854 г. под названием „Зерцало состояний".1 Арабская журналистика в эту эпоху была делом совершенно новым, и Хассун явился в полном смысле слова пионером. Единственным периодическим изданием на арабском языке в это время оставался официальный орган египетского правительства „Египетские события",2 печатавшийся с 1828 г.; уже тремя годами позже листка Хассуна, в 1858 г., появился официоз и в Сирии в виде „Сада вестей".3 Создали журнальный стиль и поставили арабскую прессу на должную высоту только разнородные издания Бутруса ал-Бустанй и его сына Селима, которые относятся уже к 60—70-м годам. Таким образом, газета Хассуна, помимо того, что была первым арабским периодическим изданием в Стамбуле, явилась первым неофициальным изданием даже во всем арабском мире. По своему типу газета носила чисто информационный характер, и можно отметить только одну ее черту, интересную для эволюции взглядов Хассуна: в ней еще нет никаких следов того руссофильства, кото- 1 Арабск.: Jl^.^1 Sl^. 2 Арабск.: i^-*a.*J\ ^ls^Ji. 3 Арабск.: ^U^I dJbyXs^.
154 Литературные характеристики рое проходит красною нитью через всю позднейшую его деятельность и отразилось в упоминавшейся рукописи евангелий. Пребывание в Стамбуле близко сталкивает Хассуна с двумя лицами, с которыми остается связанной вся его дальнейшая жизнь в том или ином отношении. Первое — Фу'ад паша (1815—1869), министр иностранных дел во время Крымской войны, неоднократно исполнявший различные государственные поручения как при европейских дворах, так и внутри Турции.1 В 1860 г. после известной дамасской резни, вызвавшей вмешательство европейских держав, он был послан чрезвычайным комиссаром в Сирию для расследования обстоятельств событий. Он взял с собой Хассуна в роли секретаря для перевода на арабский язык его декретов и объявлений. Пребыванием в Дамаске Хассун сумел также воспользоваться для поисков рукописей и знакомства с литературными знаменитостями. Среди последних выдающееся место занимал сАбд ал-Кадир Алжирский, известный Европе по борьбе с французами. Он жил в Дамаске с 1855 г. и привлек к себе еще раз внимание европейцев рыцарской защитой христиан во время дамасской резни. Фигура эмира запечатлелась в памяти Хассуна, и впоследствии он посвятил ему один сборник своих стихотворений. По возвращении в Константинополь Фу'ад паша был назначен в 1861 г. великим везиром и предоставил Хассуну место инспектора табачной таможни, оказавшееся для него роковым. Еще в следующем году он имел возможность посетить Лондонскую выставку как секретарь того же Фу'ада паши, командированного туда в роли представителя турецкого правительства. Но вскоре по возвращении из Лондона Хассун был арестован в связи с злоупотреблениями в его ведомстве и, спасая свою жизнь, бежал за границу в Россию. Семья его осталась в Константинополе, и в Турцию он уже больше не возвращался. История с арестом Хассуна достаточно темна до сих пор. Растраты должностных лиц в Турецкой империи далеко не такое необычное явление, чтобы за них платиться жизнью. Можно предполагать, что это обвинение было только фиктивным поводом, а причиной являлась все яснее выступавшая политическая неблагонадежность. Близкая дружба с представителями партии реформ -— упомянутым уже Фу'адом пашой и знаменитым Мидхатом, лидером младотурецкого движения, налагала некоторую тень; принадлежность ко всегда находящемуся под подозрением арабскому элементу еще более ее сгущала. Как раз около этого времени начал свою деятельность в Константинополе литературный и политический противник Хассуна, имя которого связано с его дальнейшей биографией еще больше, чем Фу'ада паши. Быть может именно он 1 ЕІ, И, стр. 122—123. Общую характеристику личности и деятельности дал недавно Лямменс в своей новой работе: Н. Lammens. La Syrie, И. Beyrouth, 1921» стр. 184—186.
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 155 был невольным (если не вольным) виновником злоключений, постигших Хассуна. Ахмед Фарис аш-Шидйак (1804—1887), один из „столпов" и основателей новоарабской литературы, еще до Стамбула прошел пеструю жизненную школу. По происхождению ливанский маронит, он побывал в Египте и уже протестантом оказался на Мальте, где помогал американским миссионерам готовить перевод Библии на арабский язык. Миссионеры познакомили его с Англией и Францией, но скоро он оказался советником и придворным поэтом у тунисского бея, уже приняв мусульманство. В конце 50-х годов аш-Шидйак появляется в Константинополе и при содействии правительства в 1860 г. выпускает свою арабскую газету-журнал „Новости",1 которая быстро приобрела мировую, в буквальном смысле, известность. Двадцать с лишним лет она была лидером всего мусульманского мира; к ней прислушивалась и европейская пресса, считая газету не без основания официозом турецкого правительства. Несомненно даровитый писатель, широко образованный не только в арабском смысле, аш-Шидйак, повидимому, не дорожил никакими принципами, но умел талантливо защищать то, что в данный момент представлялось ему нужным. Беспринципность давала ему особенно острое оружие в сатире, и его язвительные, часто грубые стрелы не щадили противника, если таковой осмеливался держаться другого мнения. На почве идеологии у него с Хассуном неминуемо должна была начаться борьба, вспыхнувшая теперь, но кончившаяся только со смертью Хассуна. Аш-Шидйак себя и свой орган выставлял проводником панислам- ской идеи: объединения всего мусульманского мира под главенством турецкого султана со слиянием всех национальностей в едином государстве. У Хассуна национальная идея, поскольку это касалось арабов, выступала на первый план. Он чувствовал себя не только арабом, но и сознательным христианином; уже два эти обстоятельства заставляли его энергично восстать против идеи аш-Шидйака. Чем дальше, тем меньше он думал о турках; что касается арабов, одно было для него несомненно — их культурное возрождение возможно только с избавлением от турецкой верховной власти. Способны ли арабы к самостоятельному существованию — на это Хассун едва ли смог бы ответить утвердительно; временный паллиатив он видел в протекторате или вернее протекторатах, а при мысли о Сирии его взгляды все определеннее начинали устремляться на север. Для Константинополя такая идеология, хотя бы еще и в смутных очертаниях, должна была казаться опасной, и, может быть, в этом и коренилась внутренняя причина и бегства и ареста. О пребывании Хассуна в России у нас нет определенных данных: можно строить только некоторые предположения, и на них придется 1 Арабск.: u^lyatJ\.
156 Литературные характеристики остановиться, когда будет речь о переводе басен Крылова. Его постоянным местопребыванием скоро делается Англия, где он проводит почти 15 лет в небольшом местечке (Уондсворт) около Лондона. В 1867 г. он едет во Францию, чтобы повидаться с находящимся там Фу'адом пашой, который [через два года кончает свои дни в Ницце в почетной опале» На родине Хассуна ходит легенда о том, что лет за 7 до смерти он побывал инкогнито в Алеппо в поисках рукописей, копируя наиболее интересные. Такая же легенда окружала и его смерть: раздраженный нападками Хассуна султан сАбд ал-Хамйд через одного из агентов отравил его в 1880 г. Едва ли это имеет особые основания, если верить его современникам: Хассун умер скоропостижно, но приближение смерти чувствовал, как об этом говорит сочиненная им самим эпитафия:г Судил бог умереть мне на чужбине, в стране, куда я изгнан против воли. А в сердце у меня сокровенные мысли, на которые ниспослан стих о покрывале.2 Время переселения Хассуна в Англию совпадает с пребыванием здесь Герцена, но каких-либо следов знакомства его с герценовским кружком или воздействия его идей мы не замечаем. Хассун вращался, повидимому, исключительно в турецко-арабской среде, а идеи издателя „Колокола" оставались ему чуждыми до самой смерти. За время пребывания в Англии Хассун особенно интенсивно развил свою журнальную и печатную деятельность. Около четырех газет в разное время издавалось им в Лондоне; он не остановился даже перед устройством своей типографии, для которой сам отливал шрифт по своим собственным образцам. Другие газеты собственноручно переписывались им для литографии и, как всегда у него, могут служить образчиком каллиграфического искусства. При помощи своих друзей несколько сборников в это же самое время он отпечатал в Бейруте, и, наконец, к этому периоду относится несколько произведений, оставшихся в рукописи. Газеты его часто бывали эфемерны, часто носили характер простых памфлетов, но всегда приобретали большую популярность и являются одним из крупных фактов в арабской политической прессе. Основные лозунги их: борьба за самостоятельность арабов, яркое руссо- фильство и такая же яркая ненависть к аш-Шидйаку, выражающаяся часто в простой неприкрашенной брани, которую нам даже странно видеть в печатной форме. Первый его листок, выпущенный в Лондоне 1 Арабский текст: 2 Намек на стих Корана 23, 53» рекомендующий покрывало для женщин. Смерть налагает завесу на оставшиеся невысказанными мысли.
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 157 в 1868 г., не скрывал этой основной цели в самом заглавии: „Камни и лед Фарису аш-Шидйаку".1 Можно было думать, что здесь сказывается острота первых впечатлений человека, лишенного родины и с ненавистью вспоминающего своих врагов, но эта злоба оставалась неугасимой до конца и под влиянием внешних толчков опять и опять вспыхивала ярким пламенем. В начале 70-х годов Хассун основывает собственную арабскую типографию, конечно в миниатюрных размерах, под названием „Род Сима"2 и под тем же названием выпускает в 1872 г. другую газету тоже небольшого размера, в которой уже не сдерживает своего руссофильства. Особенная популярность выпадает на долю третьего издания, начавшего выходить в Лондоне с 1876 г. под таким же названием „Зерцало состояний", как и первый его орган еще в Константинополе за 20 с лишним лет до этого. В своих предшествующих изданиях Хассун, как и многие арабские журналисты даже наших дней, был и единственным сотрудником, и редактором, нередко наборщиком и корректором. Здесь он впервые постарался привлечь и другие литературные силы, главным образом из среды своих алеппских друзей, живших в Европе. Одно время таким помощником явился Джибра'ил Даллал (1836—1892); длительнее было сотрудничество 'Абдаллаха Марраша (1839—1900), управлявшего тогда одной торговой фирмой в Манчестере. Тем не менее и его участие не могло упрочиться: резкий и нетерпимый характер Хассуна плохо подходил к совместной работе. Скоро он опять остался основным деятелем в своем издании. „Зерцало состояний" явилось апогеем его журнальной работы: о популярности ясно говорит то, что в одном Лондоне расходилось около 450 экземпляров — цифра при незначительности арабской колонии более чем показательная. Борьба с аш-Шидйаком и его „Новостями" оказывалась Хассуну, однако, не под силу: орган последнего пользовался поддержкой турецкого правительства. Хассун был предоставлен своим собственным силам и небольшому кругу единомышленников, где он не всегда встречал сочувствие за резкие выходки. Типография должна прекратить свою деятельность, и следующее издание „Решение вопросов восточного и египетского"3 Хассун выпускает уже опять в литографированном виде небольшими тетрадками, оправдываясь перед читателями недостатком средств. Издание — опять периодическое, выходит начиная с 1879 г. два раза в месяц и целиком написано в стихах. Особенно всколыхнуло Хассуна взятие Карса русскими войсками в 1878 г., опять полетели ядовитые сатиры и в Бейрут, и в Тунис по адресу коменданта крепости Мухтара паши Газй, но все это уже оказалось последней вспышкой: на этом издании, составившем томик около 300 страниц, Хассун кончил свою жизнь# 1 Арабск.: JJb^x-uXJl с^)^ L^l іЗ^^З еУ^> 2 Арабск.: ?U*j <JI. 3 Арабск.: iiv^o^Jl л ^*^sy*£Jl ^^XJU^^Jl ,Jä**
158 Литературные характеристики 60-е и 70-е годы позволили Хассуну с переселением в Англию опубликовать ряд произведений не только газетного типа. Его брошюра, выпущенная сейчас же после бегства из Турции, с оправданием во взводимых на него обвинениях, почти всем известна теперь только по названию.1 Однако уже в 1867 г. он напечатал в Лондоне интересующий нас ближайшим образом сборник „Дыхания",2 в который включил басни Крылова. В 1870 году в Бейруте типография американского колледжа выпускает второй его сборник „Самая поэтичная поэзия"3— стихотворный перевод-переложение ряда библейских, книг: Иова, Песни песней, Экклезиаста и плача Иеремиина. В предисловии он поясняет заглавие, заявляя, что первыми поэтами в мире являются автор книги Иова, Гомер и Шекспир. Интерес Хассуна к духовной литературе сказывается и в других работах: около этого времени в Бейруте же выходит его книга „Господняя жизнь"4 — нечто вроде диатессарона, сводки четырех евангелий. Занятия арабскими классиками выражались у Хассуна главным образом в копировании выдающихся произведений. Только одно из них издано им в собственной типографии в 1872 г.: собрание стихотворений доисламского поэта Хатима ат-Та'й. Издание, конечно,, не критическое: выполнено оно по одной рукописи Британского музея и с выходом в 1897 г. второго европейского издания5 утратило свое значение. Оно интересно, однако, и до наших дней как один из хороших образцов каллиграфического и типографского искусства Хассуна. Не все его произведения увидели свет. Существуют упоминания о сохранившейся в рукописи работе „Арабское печатание",6 о каком-то полемическом трактате с мало говорящим заглавием „Снятие покрывала",7 который относится к 1859 г. Уже в 1901 г. в Бразилии в Сан- Паоло был напечатан сборник его стихов „Подобранные",8 крайне характерный для всего его творчества и общественно-политического облика. Пять больших пьес, иногда построенных по форме известных всему мусульманскому миру од панегириста пророка Ка'ба ибн Зухайра или скептика-резонера ат-Тугра'й, представляют злейшую полемику с исламом и как религией и как политической силой. Тон их таков, что едва ли благопристойность позволила бы перевести хоть одну пьесу 1 Арабск. заглавие: (J^XäJI ^yo ^-cw.i.5 <<r^ ^y!Lr% ^uil J^ ^yc ^}y&. 2 Арабск. OUli-ДЛ. О значении заглавия еще будет речь ниже. 3 Арабск.: *.A.uxJ\ -аІоі. 4 Арабск.: Xj.i>^-4aJ\ ö^-wJ\. Бейрут, 1870, стр. 170. 5 F. Schulthess. Der Diwan des arabischen Dichtern Hätim Tey nebst Fragmenten. Leipzig, 1897. 6 Арабск.: 3Lo*~äJ\ £*Цк)1. 7 Арабск.: ?l£UI >д*»г»,. 8 Перевод заглавия: 0\-*--wL*J\ достаточно затруднителен: повидимому, оно дано по образцу сборника C->LuAa*JI 'подвешенные'.
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 159 полностью. В стихотворения вкраплены воспоминания о дамасских сс5 бытиях 60-х годов, призыв против турецкого владычества, неизбежные выходки против султана, аш-Шидйака, дамасских евреев и т. п. Заканчивается сборник стихами на взятие Карса и полемикой с тунисцами. Опубликован он анонимно без указания города и типографии; это не удивительно, так как едва ли и в XX в. могла бы уцелеть от мести мусульман та типография, которая открыто напечатала бы подобное произведение. Характерен для всего облика Хассуна и тот сборник, который нас ближайшим образом интересует. Ядовитым каламбуром встретил его появление аш-Шидйак — каламбуром, вся злостная соль которого понятна только в арабской форме: „Был Хассун вором, сказал он, и были за ним кражи: стал он ехидной, и у него теперь ядовитая слюна".1 Ярость аш-Шидйака понятна: сборник заканчивался (стр. 80—83) очередной выходкой, которая у нас, с одной ^стороны, вызывает улыбку своим детским характером, а с другой — полное недоумение, каким образом серьезные писатели могли тратить свою энергию и печатное слово на такие затеи. Взяв несколько стихов Корана, выбранных тоже с А несколько злым умыслом из мест, касающихся брачных отношений,2 Хассун показал, что из тех же 168 букв, составляющих фразы Корана, в иной их комбинации получается ряд ругательств по адресу аш-Шидйака, не лестных для его нравственного облика. Если отбросить эту диссонирующую в нашем восприятии выходку, то сборник дает очень хороший материал для характеристики поэтического дарования Хассуна и некоторых черт биографии. Основную часть его (стр. 5—69) составляет перевод басен Крылова, о котором нам придется говорить подробнее, и сверх него включен ряд стихотворений, относящихся уже ко времени после бегства из Константинополя и скитаний на чужбине. Под свежим впечатлением 1860 г. сборник посвящен сАбд ал-Кадиру и его же прославлением заканчивается большая ода с описанием путешествия автора через Кавказ (стр. 71—73). О не полном еще разрыве с турецким правительством говорят две хронограммы (стр. 70) на праздник воцарения султана сАбд ал-'Азйза в 1861 г. Два послания к султану из тюрьмы (стр. 78—80) указывают на попытку мирного выхода из положения, ставшего гранью в жизни Хассуна. Счастливые времена вспоминает послание к бейрутским друзьям (стр. 75—77) с грустным оправданием своего бегства: „Ведь всякое достояние можно добыть опять, кроме жизни человеческой, а теперь— только терпение прекрасно". В Константинополе он должен был 1 Арабский текст: CjLXa-ÜI ^J* М*о алліі CjUL^-j ^J* LoJ ^л^л. ^l^ (игра слов между лисе 'вор' и силл 'ехидна' с намеком на название сборника „ан-Нафасат— собств. 'ядовитые плевки, дыхание"). 2 Сура 23tl_7.
160 Литературные характеристики оставить свою семью, и маленькому сыну Альберту посвящены (стр. 77—78) два стихотворения, проникнутые нежным чувством, как-то непривычным в устах язвительного Хассуна. Новые страны выступают здесь на первый план: стихи о Кавказе, России (стр. 74—75) и Англии (стр. 83—84) с их наивным восхищением говорят о том, что жизненная энергия ищет себе выхода уже в мыслях о будущем. Во всех этих произведениях одинаково сказываются свойства поэтического таланта Хассуна, которые встретят нас и в баснях. Сила их не в языке. Язык — обычный, литературный, как у всех писателей XIX в., далекий от разговорного, питающийся преимущественно соками книги, а не жизни. Владеет им Хассун не всегда безукоризненно: редкие выражения, часто натянутые конструкции говорят о том, что иногда язык приходится приносить в жертву метру и рифме. Этот недостаток ослабляется, а иногда почти исчезает, когда Хассун берет ту форму, в которой он большой мастер, именно, строфическую — сравнительно новое достояние арабской поэзии. Здесь его язык и приемы как-то сразу оказываются естественнее, все течение делается более плавным и певучим, иногда переходя в романс, который просит музыки. И хорошим образчиком этого может служить послание к бейрутским друзьям. В двух произведениях, посвященных России, сохранена традиционно- литературная форма, и поэтому интерес их сосредоточивается преимущественно на сюжете. Из Константинополя Хассун попал сперва, по- видимому, на Кавказ, и путешествие из Поти по Риону было первым впечатлением. Сила его увеличивалась воспоминанием о том, что, по выражению поэта, „земля грузин и армян — моя родина, до переселения отца моего в другую". Величественная природа заставляет Хассуна забыть даже про красоту его второй родины. С рощами Кавказа не сравниться ни дамасской Гуте, ни каирской Шубре, не заслуживает упоминания ни сам Дамаск, ни его река Барада. Ничего подобного красоте Тифлиса поэт не видал, вкуснее кахетинского вина ему не приходилось пить. К сожалению, в большинстве этих отзывов приходится видеть не столько отражение действительного впечатления, сколько простой литературный шаблон или прием. Арабский поэт — безразлично, древний или новый — никогда не упустит случая воспользоваться аналогичными сравнениями, воспевая тот предмет, который в данный момент служит объектом его стихов. Этого свойства нельзя упускать из виду при чтении другого большого стихотворения под названием „Россия" (стр. 74—75), тоже посвященного впечатлениям от путешествия. Построено оно на противоположении между Востоком и Россией. Во время своих скитаний поэт видел только разрушенные города, несправедливость правителей и вечное рабство перед тиранами. Вся его горечь рассеялась, когда он попал в Россию, и мы с улыбкой читаем наивные фразы о том, что мельчайшая деревушка здесь похожа на Антиохию, что все живут в полной
Ризкаллах Хассун, переводчик басен Крылова на арабский язык 161 безопасности, избавленные от страха и боязни; грабежи на дорогах немыслимы — они такие же сказки, как те, что по вечерам рассказывают про ведьм; о тирании наместников и правителей известно русским только со слов китайцев, афганцев или татар. При виде России сердце поэта возрадовалось, и он даже благодарит судьбу за постигшее его несчастье; вспоминая свою родину, он опять плачет кровью. Вспомнив хотя бы отражение русской действительности того времени в нашей литературе, его отзывы придется принимать с большим скептицизмом. В лучшем случае они — результат плохого знакомства иностранца с новой для него страной, в худшем — литературный трафарет, как мы видели и на предшествующем стихотворении, или, наконец, политический прием. Нельзя забывать, что политика составляла один из наиболее жизненных импульсов в деятельности Хассуна. Нам не известны причины, побудившие его бежать в Россию. Обыкновенно арабская эмиграция — и политическая и экономическая — направлялась в Западную Европу, особенно во Францию и Англию. С Россией связь у арабов всегда была слабой; в экономической области она ограничивалась одной Одессой, где среди представителей торговых фирм иногда оказывались и уроженцы Сирии или Палестины. Сильнее была связь религиозная, она сказывалась довольно часто в появлении православных арабов в русских духовных учебных заведениях на юге России, в обеих столицах или Казани. Для Хассуна оба этих соображения роли играть не могли, особенно в его положении. Еще труднее гадать о тех обстоятельствах, при которых Хассун мог заинтересоваться именно Крыловым. Только одно побочное соображение может останавливать здесь внимание, особенно ввиду того, что оно объединяет случайно оба момента: и переезд в Россию, и басни Крылова. К началу 60-х годов в России уже давно жил земляк и современник Хассуна сАбдаллах Келзй (род. в 1819 г.), приехавший сюда еще юношей в 1837 г. Ставши впоследствии Федором Ивановичем Келзи, он был лектором арабского языка в С.-Петербургском университете (1856—1881) и умер в отставке в очень преклонных летах в 1912 г.1 Помимо того, что он был родом из Алеппо, по вероисповеданию он, как и Хассун, принадлежал к армяно-католикам. Зная про силу религиозной связи у арабов, кажется, прямо пропорциональной числу мелких религиозных разветвлений, можно предполагать, что пребывание Келзй послужило побочным толчком к появлению Хассуна в России. Это предположение несколько усиливает и следующий факт относительно Крылова. В качестве пособия для своих лекторских занятий Келзй в 1863 г. издал „Русско-арабские общественные разговоры", 1В „Биографическом словаре профессоров и преподавателей императорского С.-Петербургского университета за истекшую третью четверть его существования (1869 — 1884)" (I, СПб., 1896, стр. 306) его смерть по недоразумению отнесена до 1896 г. 11 И. Ю. Крачковский, т. III
162 Литературные характеристики в приложении к которым напечатал с русским текстом подстрочный перевод