ГОВАРД Ф. ЛАВКРАФТ
1993
ЕКАТЕРИНБУРГ
«ЛАДЬ»
1993
ББК 84.7 США
Л13
Подготовка текста
Агентства Кубин ЛТД, г. Екатеринбург
Составление И. Богданова
Комментарии Ф. Еремеева и В. Дорогокупли
Художник И. Мосин
Лавкрафт Г. Ф.
Л13 Локон медузы/ Пер. с англ. — Тольятти: ПМКФ
«Лада-Маком», Екатеринбург: «Ладь», 1993. — 560 с.
ISBN 5-87508-017-5
ISBN 5-7584-0077-7
В книгу вошли наиболее известные из рассказов Г. Ф.
Лавкрафта — отца литературы ужасов, признанного мэтра
жанра, развернувшего в своих многочисленных рассказах впечат-
ляющую картину параллельной реальности мира, пугающего
своей доступностью, калечащего физически> сводящего с ума.
Присутствующее у Лавкрафта зло — древнее Земли, его Боги
всесильны, они пребывают в оцепенении, пока любопытные
молодые люди или честолюбивые служители тайных культов
случайно или злонамеренно не инициируют их пробуждения,—
первыми расплачиваясь при этом жизнью или разумом.
Л 4293040100-014 teoGbw
Л В64(03)-93 063 О™1**-
ISBN 5-87508-017-5
ISBN 5-7584-0077-7
ББК 84.7 США
© Издательство *Ладъ», 1993
© И. Мосин, оформл., 1993
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ:
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
«Это слишком невероятно, слишком чудо-
вищно. Таким вещам не место в нашем благо-
устроенном мире... Да если бы такие происше-
ствия случались на самом деле, наша земля
превратилась бы в один невыносимый кошмар».
Артур Мейчен
«Великий бог Пан»
С 17 по 20 августа в Провиденсе, Род-Айленд, проходили торжества
по случаю столетней годовщины со дня рождения Говарда Филлипса
Лавкрафта, ныне общепризнанного отца «черной» литературы, Эдгара По
двадцатого века, великого мифолога и стилиста, визионера и мистика,
ученого и эрудита-энциклопедиста, а также носителя еще полдюжины
громких титулов, которыми современные писатели и критики, а в первую
голову читатели и почитатели, успели наградить еще два десятилетия
тому назад никому не известного автора «макулатурных» изданий. Кроме
международной конференции, в которой приняли участие такие мастера
и исследователи «хорора», как С.Т.Джоши, Роберт М.Прайс, Кеннет
У.Фэйг, Дэвид Е.Шульц, Питер Кэннон, Морис Леви, Джузеппе Липпи
и многие другие, состоялись: торжественное открытие мемориальной
доски Лавкрафту, презентация юбилейной почтовой марки, лавкрафтов-
ский кинофестиваль и серия приемов в Университете Брауна. К
сожалению, по неизвестным причинам в празднестве не смогла принять
участие одноименная с писателем рок-группа.
Эти события были призваны ознаменовать тот факт, что, по словам
С.Т.Джоши, самого серьезного на сей день исследователя жизни и
творчества писателя, «Лавкрафт прочно занял небольшую, но принад-
лежащую ему отныне и навсегда нишу в своде американской и
мировой литературы[1 ]».
* * *
Жизнь Говарда Филлипса Лавкрафта, изложенная языком дат и
событий, могла бы вполне уместиться в рамки знаменитого девяти-
стишья о Соломоне Гранди (не путать с Салманом Рушди), которое с
незначительным ущербом для имен собственных и с аннигиляцией
девятой строки можно перевести как
Соломон Грендик
Родился в понедельник
Во вторник крестился
В среду женился
В четверг простудился
В пятницу свалился
В субботу причастился
В воскресенье упокоился,
5
если бы не одно немаловажное обстоятельство: его смерть. Смерть
писателя, случившаяся в марте 1937 года, стала не только фундамен-
том его сегодняшней славы, но и полем, на котором было суждено
подняться и буйно расцвести многочисленным росткам легенд и слухов,
окружающих этого загадочного человека. От лавкрафтовских фэнов
можно наслышаться чего угодно: одни утверждают, что их кумир
заморил себя голодом, другие — мизантропией, третьи всерьез полага-
ют, что он пять раз выстрелил в себя из пистолета, четвертые
предпочитают оккультное разрешение, пятые и десятые вообще ничего
не говорят, а лишь темнеют лицом и таинственно вздымают брови, при
этом становясь удивительно похожими на Великого Ктулху со сложен-
ными крыльями и выпавшими от старости щупальцами. Говорят, что
Лавкрафт прожил всю жизнь в комнате с зарешеченными окнами,
ненавидел прогресс, женщин и крахмальные воротнички, выходил
подышать воздухом, которым, кстати, только и питался, неизменно
после полуночи, знался с подозрительными личностями, неизвестно
куда пропадал на целые недели, общался с людьми при помощи
малочитаемых каракулей — словом, вел настолько трансцендентную
жизнь, что остается только диву даваться, откуда он находил время для
творчества. Все эти домыслы достойны упоминания лишь потому, что
они являются отражением того дефицита знаний об истинной жизни
Лавкрафта, что столь явно проглядывает из его академически-азбучных
(«родился, крестился, женился...») жизнеописаний — этих стандарти-
зованных биографий, что при небольшой перестановке дат и названий
могут подойти к любому мало-мальски достойному, а то и вовсе
недостойному внимания человеку. Два этих полярных, этих противо-
стоящих и противоборствующих, этих, наконец, диалектических спосо-
ба восприятия личности писателя, в общем-то, заслуживают внимания
хотя бы потому, что в равной мере не дают ни малейшего понятия о
том, что он из себя представлял. Однако главное их значение
заключается в том, что они являются неоценимой путеводной вехой для
серьезного исследователя, наученного опытом смотреть в сторону,
противоположную любым указателям, и ходить тропами, не отмечен-
ными ни на одной из существующих карт. Поэтому, оставив в стороне
доводы почтенных седовласых профессоров и сбивчивые россказни
юнцов с горящими глазами, обратимся к немногочисленным, но
красноречивым и заслуживающим всяческого доверия свидетельствам
если не очевидцев, то уж несомненно современников того грандиозного
явления нашей эпохи, которое мы привыкли называть Говардом
Филлипсом Лавкрафтом.
Перелистывая воспоминания, письма, интервью друзей и деловых
контактеров Лавкрафта, мы встречаем следующее:
«Его внешний вид обличал в нем автора ужасных историй. Он был
очень высок и невероятно худ, а его костлявое лицо совмещало в себе
черты Бориса Карлова и Макса фон Зюдова. Но каким бы непривле-
кательным оно ни казалось, это впечатление тут же отступало, стоило
только заглянуть ему в глаза. Его взгляд был на редкость теплым и
дружелюбным и никогда не терял заинтересованности ко всему проис-
ходящему вокруг.
Несмотря на то, что слабое здоровье помешало Лавкрафту посещать
колледж, он обладал поразительными знаниями в области науки и
искусства. Он много читал, и его фотографическая память навеки
запечатлевала прочитанное. Он знал несколько языков и даже перепи-»
сывался на латыни со студентом-латинистом. В знании истории ему не
было равных, и довольно часто он развлекался тем, что составлял
6
списки ошибок и неточностей, встречавшихся в голливудских эпиче-
ских картинах [2]».
«Говард Филлипс Лавкрафт был необычной и во многих отношени-
ях уникальной личностью [3]».
«Он любил кошек и мороженое, Древний Рим и старинную
колониальную архитектуру своего родного Провиденса. Он зачитывался
историями Артура Мейчена. Он обожал восемнадцатый век и сверхъ-
естественное, астрономию и книги лорда Дансени. Он ненавидел
современность и механизацию, холодную погоду и все, что хотя бы
отдаленно было связано с морем [4]».
«Он был самым настоящим одиночкой, убежденным в своей
физической непривлекательности [5]...»
«Большую часть своей сравнительно недолгой жизни он провел в
добровольном изгнании, затворясь от современности в стенах своего
дома и не желая иметь никаких дел с живущми рядом с ним людьми.
Несмотря на кратковременный брак, он не имел опыта общения с
женщинами, да и не выказывал заметного интереса к ним [6]».
Уже в этих выдержках из воспоминаний друзей писателя, испол-
ненных самых искренних чувств, можно, хорошенько присмотревшись,
выделить тонкую, тревожно звучащую ноту недоумения, легкий шелест
отодвигаемой завесы, первые сиплые признаки остановки дыхания.
Упоминания о необычной внешности Лавкрафта слишком настойчивы,
а утверждения о его добровольном затворничестве вообще принимаются
как аксиома. Можно сколько угодно читать и перечитывать объемные
тома мемуаров и писем, но факт остается фактом — нам никогда не
узнать, что увидали в свое время люди, попытавшиеся заглянуть за
завесу, скрывавшую тайну существования Говарда Филлипса Лавкраф-
та, потому что тайна существования Говарда Филлипса Лавкрафта
заключается в том, что его никогда не видел ни один человек.
Доподлинно известно лишь то, что две не менее мифические, чем он
сам, тетушки долгое время жили с ним под одной крышей, некая Соня
Грин короткое время числилась его женой, Август Дерлет пару раз
сообщался с ним по телефону, а все остальные, называющие себя ныне
друзьями, учениками и даже сыновьями [7] писателя, состояли с ним
в переписке. Именно переписка, а отнюдь не редкие сохранившиеся
фотографии (на одной из которых Лавкрафт подозрительно сильно
напоминает Френсиса Скотта Фицджеральда, а на другой — вообще
не может быть Лавкрафтом, потому что рядом с ним присутствует
Франц Кафка), оказавшая на всех без исключения корреспондентов
такое огромное влияние, дает нам бесценные ключи к пониманию не
только истинного облика этой загадочной личности, но и причины и
цели ее явления миру.
Вот отрывок из недавнего интервью, взятого редактором журнала
«Текели-ли!» Джоном Б.Куком у писателя Роберта Блоха:
«Р.Б.: Я начал переписываться с Г.Ф.Лавкрафтом за несколько
недель до того, как мне исполнилось шестнадцать лет, а именно в
марте 1933 года, и мы продолжали обмениваться письмами до самой
его кончины в 1937 году, то есть на протяжении четырех лет.
Дж.К.: Вы когда-нибудь лично встречались с ним?
Р.Б.: Никогда. Видите ли, то были времена Великой Депрессии,
когда ни один из тех, кто выбирал нашу профессию, не мог позволить
себе путешествовать. Он все время собирался приехать на Средний
Запад, где кроме меня жили многие из его друзей — Август Дерлет,
Морис Мо и прочие, — однако так и не дожил до этого дня [8]».
А вот еще несколько свидетельств:
7
«Несмотря на весьма широкий круг искренне почитавших его
друзей, он почти не встречался с ними, предпочитая личным контактам
общение с помощью писем. Он был одним из самых плодовитых и
удивительных мастеров эпистолярного жанра всех времен и народов: в
особо напряженные периоды ему доводилось отправлять по 15—20
писем в день. И, нужно заметить, это были не просто короткие
отписки; по утверждению Августа Дерлета, друга, ученика и соавтора
многих произведений писателя, «иногда они состояли из тридцати,
пятидесяти, а то и семидесяти страниц машинописного формата,
покрытых убористым почерком [4]».
«Он был самым настоящим одиночкой, убежденным в своей
физической непривлекательности, что, однако, не мешало ему поддер-
живать переписку с многочисленными корреспондентами, среди кото-
рых было немало авторов, работавших в жанре сверхъестественного
ужаса, как то, например, Август Дерлет, Дональд Вандрай, Роберт
Блох, Кларк Эштон Смит, Фрэнк Белкнеп Лонг и Фриц Ляйбер [5]».
«По отношению к своим друзьям по переписке он был необычайно
щедр, жертвуя не только своими незначительными средствами, но и,
что гораздо важнее, своим временем и поддержкой — поддержкой, без
которой никто из нас даже и в мечтах не осмелился бы стать
писателем [2]».
«Именно его доброта и благожелательное отношение послужили
толчком к тому, что многие молодые люди стали зарабатывать себе на
жизнь литературным творчеством [8]».
«Он не только тратил на меня свое время и сбережения — он
предложил мне попробовать писать самому, пообещав прочитывать и
рецензировать все, что бы ни выходило из-под моего пера. Ну, я и
начал. Так что именно его доброте и самопожертвованию обязан я
своей карьерой профессионального писателя —- впрочем, не только я,
но и многие другие [7]».
«Говард Лавкрафт отводил душу в письмах к своим корреспонден-
там. Его послания, написанные мелким аккуратным почерком, блиста-
ют выдумкой и тонким юмором. Часто вместо даты и обратного адреса
в них можно встретить следующее:
Черные болота Гтхата
Час, когда шевелится ил
или
Черный Цилиндр, плывущий между двумя Вселенными
Час, когда пылают галактики.
А также многое другое [2]».
«Однажды я попросил разрешения использовать его в качестве
персонажа одного из моих рассказов, в конце которого его ждала
ужасная гибель. Он был настолько добр, что тут же прислал мне
письменное разрешение, заверенное подписями всех Старших Богов его
пантеона [7]...»
А вот отрывок из поэтического посвящения, произнесенного над
могилой Лавкрафта:
«Здесь Говард спит, Почтенный Джентльмен, Лавкрафт, Эйч, Пи,
Эл — он, что называл себя и «Теобальд» и «Дедушка», когда писал
своим друзьям и всем, кому писал [9]...»
Одного беглого взгляда на приведенные выше отрывки достаточно,
чтобы отмести наивную версию Роберта Блоха, объяснявшего недоступ-
ность Г.Ф.Лавкрафта тяжелыми временами, а пуще всего безденежьем
8
великого писателя. Все его корреспонденты в один голос заявляют о
присущих ему щедрости и благоволении не только духовного свойства.
Отчего же сей таинственный джентльмен, взрастивший немалочислен-
ную плеяду авторов «хорора», холивший и лелеявший своих учеников,
называвший себя их «дедушкой» и называемый ими «Old Gentleman»
(«Пожилой джентльмен» — один из принятых в английском языке
эвфемизмов, употребляемых вместо слова «дьявол») — отчего же он,
неизменно открывавший перед ними самые интимные секреты своего
мастерства, вынужден был скрывать от них такой пустяк, как собст-
венная внешность? Отрывки из приведенных выше воспоминаний
Маргарет Ронан и Роберта Блоха заставляют предположить, что это
происходило от внутренней зависимости, некой загадочной подчинен-
ности Лавкрафта, его несвободы не только распоряжаться собственной
судьбой (даже для заимствования его недостоверного образа ему
пришлось запрашивать разрешение свыше), но и постоянно находиться
в земных пределах. Запрет на явление своего облика миру свято
соблюдался Лавкрафтом, и только два раза писатель — невольно, а,
может быть, и вполне намеренно — нарушил его. В письме к Маргарет
Ронан наличествует абзац, естественно, воспринятый получателем, а
позднее и всеми остальными, как шутка, но нам говорящий о многом,
если не обо всем:
«Боюсь, что мое словесное описание, составленное мистером Стер-
лингом, не совсем соответствует действительности. Упоминаемые им
клейкие щупальца свешиваются с моего правого, а вовсе не с левого
плеча. На левом плече у меня располагается одна из моих четырех
безглазых голов. Ее не следует путать с головой, что растет у меня на
правом локте (той, что с зелеными клыками) [2]».
Вполне обоснованно не доверяя воображению современников, Лав-
крафт не удовольствуется этим вопиющим саморазоблачением и, кроме
этого словесного автопортрета, оставляет нам набросок, якобы в
рассеянности нацарапанный пером на полях письма к Р.Е.Барлоу. Этот
странноватый эскиз, выполненный неумелой рукой, явно непривычной
не только к перу, но скорее всего и к ложке, вилке, топору и другим
предметам, к которым в подавляющем большинстве привычны челове-
ческие руки, призван изображать Великого Ктулху, «Первосвященника
Старших богов затонувшего Р’льега, которому «глубинный народец»
посвящает свои ритуалы, исполняемые в рамках Ордена Дагона» [3].
Однако ни эта современная идентификация, ни бросающиеся в глаза
отличия наброска от приведенного выше словесного портрета не могут
нас обмануть. В обоих случаях мы имеем дело с воплощениями чего-то
«utterly unhuman» — «крайне нечеловеческого», гримасы которого в
равной степени убедительно проступают через любые гримы и маски.
Это трудноописуемое и почти не поддающееся графическому изображе-
нию «нечто» можно называть и Азатотом, и Шуб-Ниггуратом, и
Ньярлатхотепом, и Ктулху, и Йог-Сототом, и даже Гатанотоой, но ни
одно из этих, в общем-то безличных и безразличных для человеческого
слуха, имен по своему «драстическому» (термин принадлежит В.Голо-
вину, автору высокозанимательньной статьи «Лавкрафт — исследова-
тель аутсайда», см. Хауэрд Ф. Лавкрафт «за стеною сна», М.: Terra
Incognita, 1991) эффекту не может сравниться с таким незамысловатым
и одновременно немыслимым именем, как Лавкрафт. И теперь уже
абсолютно неважно, что за существо скрывалось за этим именем, как
оно выглядело и чем держало вилку и перо — гораздо важнее знать
причины и следствия его появления и недолгого функционирования в
мире на стыке двух переломных для него, мира, веков, один из
9
которых, правда, все никак не может кончиться, а другой — начаться.
Однако, об этом читателю гораздо интереснее (и страшнее) будет
узнать из оригинальных авторских текстов, нежели из предисловия.
Мы же, следуя лавкрафтовскому методу недомолвок и тем самым
рискуя стать объектами схожего с данной работой анализа, ограничим-
ся культовым посвящением писателю, сделанным Бретт Резерфорд,
членом общества «Друзья Лавкрафта» по случаю пятидесятилетия его
смерти:
«О наш Лавкрафт, властитель тьмы и повелитель полуночного
ужаса, о ты, изъеденный червями бедности, погубленный ужасным
Азатотом чешуйчатого рака и Ньярлат-хотепом
о
д
и
н
о
ч
е
с
т
в
а
* [9]
Игорь Богданов
Агентство «Кубин ЛТД» и издательство «Ладь» выра-
жают свою благодарность Роберту Вайнбергу и компании
«Вайнберг Букс», а также С. Т. Джоти и издательству
«Челси Паблишере Хауз» за помощь в подготовке этого
издания. Особо благодарим И. Г. Халымбаджу — одного
из первых энтузиастов Лавкрафта в России.
ТАИНА СРЕДНЕГО ПРОЛЕТА
Эта рукопись была обнаружена в ходе официального
расследования обстоятельств исчезновения Амброза Би-
шопа. Ее извлекли из бутылки, найденной неподалеку
от сгоревшего дома и, вероятно, выброшенной оттуда во
время пожара. Рукопись по сей день хранится в сейфе
у шерифа города Аркхэм, штат Массачусетс.
1
На седьмой день после отъезда из Лондона я прибыл
в тот уголок Америки, куда мои предки переселились из
Англии более двух веков тому назад. Забравшись в
самое сердце глухой, безлюдной местности, простираю-
щейся к северу от Данвича, что в штате Массачусетс,
вдоль верховьев реки Мискатоник, миновав каменные
стены, ограждающие — на пару с кустами шиповника —
довольно длинный участок дороги после пика Эйлсбери,
я очутился в царстве могучих вековых деревьев, засло-
няющих солнце, среди плантаций ежевики и развалин
покинутых жилищ, изредка проглядывающих сквозь гу-
стой подлесок. Я чуть было не прошел мимо нужного
мне дома, так как его не было видно за деревьями и
кустами, а дорожка, ведущая к нему, заросла травой, и
если бы не полуосыпавшийся каменный столб на обочи-
не дороги с тремя последними буквами фамилии Бишоп,
то я, пожалуй, так бы и не разыскал дома своего
двоюродного деда Септимуса Бишопа, пропавшего без
вести почти два десятилетия тому назад. Добрых пол-
мили мне пришлось карабкаться вверх по склону холма,
продираясь сквозь заросли шиповника и ежевики и
11
перелезая через обломившиеся ветви и сучья деревьев,
тянущихся по обе стороны тропинки.
Дом, стоявший недалеко от вершины, представлял
собой приземистое двухэтажное сооружение, сложенное
частью из каменных блоков, частью из бревен. Деревян-
ная часть строения была некогда выкрашена в белый
цвет, но с течением времени краска слезла, обнажив
дощатую облицовку стен. При первом же взгляде на дом
я поразился тому, насколько хорошо он сохранился: в
отличие от тех руин, что я встретил по дороге, он был
совершенно целехонек — ни выбоин, ни разбитых
стекол. Единственной частью строения, пострадавшей от
времени и непогоды, была его деревянная надстройка, в
особенности же венчавший ее круглый купол, где я
различил несколько прорех, образовавшихся, видимо, в
тех местах, где прогнила древесина.
Дверь была отворена, однако расположенная перед
ней крытая веранда надежно защищала внутренность
дома от непогоды. Бегло оглядев помещение, я убедился в
том, что в отсутствие хозяина в него никто не заходил —
вся мебель была на месте, на столе в кабинете лежала
открытая книга, и если бы не толстый слой пыли и
плесени, покрывавший все предметы, и не тяжелый
затхлый дух, от которого казалось невозможным изба?-
виться никакими проветриваниями и уборками, то мож-
но было подумать, что здесь по-прежнему живут.
Чтобы приобрести все необходимое для приведения
дома в порядок, мне надо было вернуться в деревню, а
потому я спустился на проезжий тракт, представлявший
собой обычную лесную тропу с колеей, сел в автомо-
биль, взятый напрокат в Нью-Йорке, и поехал обратно
в Данвич, убогую деревушку, приютившуюся между
мутными водами реки Мискатоник и угрюмой громадой
Круглой Горы, из-за которой в поселке царил вечный
полумрак. Прибыв на место, я направился в единствен-
ный в округе универсальный магазин — он располагался
в здании бывшей церкви и был снабжен помпезной
вывеской с именем своего владельца — Тобиаса Уэтли.
Несмотря на некоторый опыт общения с жителями
глухих деревень в самых разных уголках планеты, я
никак не был готов к приему, оказанному мне хозяином
лавки — обслуживая меня, этот седобородый старец с
худым, изможденным лицом не проронил ни слова и
только после того, как я выбрал все необходимые мне
12
товары и расплатился, он впервые поднял на меня глаза
и произнес:
— Сдается мне, что вы не здешний.
— Точно, — подтвердил я. — Я из Англии. Но у
меня тут жила родня. Бишопы. Может, слышали?
— Бишопы, — повторил он шепотом. — Вы сказали
«Бишопы»? — И, обращаясь скорее к себе, нежели ко
мне, старик добавил, на этот раз чуть громче:
— Ну да, вроде есть тут такие. Хотите сказать, что
вы их родственник?
— Нет, — ответил я. — Я внучатый племянник
Септимуса Бишопа.
При звуках этого имени с бледного лица Уэтли
сошла последняя краска. Подавшись к прилавку, он
сделал такое движение, будто хотел смахнуть с него
купленные мною предметы.
— Э, нет! — остановил я его. — Это мой товар, я за
него заплатил.
— Можете взять свои деньги обратно, — буркнул
хозяин. — Я не имею дело с родней Септимуса Бишопа.
Для меня не составило особого труда вырвать из
слабых рук старика свои покупки. Он отступил от
прилавка и прислонился спиной к полкам.
— Но вы не пойдете к нему в дом? — спросил он,
снова перейдя на шепот. На лице его появилось беспо-
койное выражение.
— Это уж мне решать, — сказал я.
— Никто из наших туда не ходит. Оставьте дом в
покое, — проговорил он раздраженно.
— С какой стати? — возмутился я.
— А то вы не знаете!
— Знал бы, не спрашивал. Мне известно лишь то,
что мой двоюродный дед пропал при невыясненных
обстоятельствах девятнадцать лет назад и я прибыл
сюда на правах его законного наследника. Где бы он
теперь ни находился, он наверняка мертв.
Он уже тогда был мертв, — произнес хозяин, снова
повысив голос. — Его убили.
— Как убили? Кто?
— Люди. Те, что жили по соседству. Обоих прикон-
чили.
— Но мой двоюродный дед жил один.
Этот деревенский олух со своими суеверными страха-
ми начал действовать мне на нервы. Судя по тому, как
13
мало он знал о Септимусе Бишопе, можно было с
уверенностью заключить, что его точка зрения представ-
ляет собой типичную реакцию темного, невежественного
человека на образованность и ученость, каковыми в
полной мере обладал мой двоюродный дед.
— Ночью... заживо зарыли в землю... — бормотал
Уэтли. — Обоих... а те их прокляли... потом их дома
обрушились, и они один за другим поумирали...
На этой мрачной ноте я покинул магазин, покляв-
шись, что впредь буду ездить за покупками только в
Аркхэм. Однако слова старика не выходили у меня из
головы, а потому я решил отправиться в город немед-
ленно, чтобы посмотреть там старые подшивки «Аркхэм
Адвертайзер». Увы, но мое благое намерение не получи-
ло достойного вознаграждения: просмотрев все номера за
июнь соответствующего года, я нашел всего две коррес-
понденции из Данвича, и лишь в одной из них говори-
лось о Септимусе:
«До сих пор нет никаких известий о Септимусе
Бишопе, исчезнувшим из своего дома в окрестностях
Данвича десять дней назад. Мистер Бишоп не был женат,
вел замкнутый образ жизни и за свои якобы сверхъесте-
ственные способности прослыл в округе знахарем и колду-
ном. Внешность: высок, худощав. Возраст: 57 лет».
Вторая заметка представляла собой любопытное сооб-
щение об упрочнении одной из опор среднего пролета
заброшенного моста через Мискатоник к северу от Данви-
ча. Ремонт, по всей видимости, был осуществлен силами
частных лиц, так как окружная администрация в ответ на
критические замечания, раздававшиеся в ее адрес по
поводу починки неиспользуемого моста, категорически
отвергла свою причастность к этому мероприятию.
Сопоставив содержание первой корреспонденции с
тем, что я слышал от Тобиаса Уэтли, я еще раз
убедился в том, что причина его странного поведения
лежит в суевериях, распространенных среди коренных
жителей. Старик всего-навсего выражал общепринятые
взгляды — взгляды, безусловно, смехотворные с точки
зрения любого образованного человека в наш просвещен-
ный век, когда вера в то, что не поддается научному
объяснению — например, во врачевание посредством
наложения рук или в колдовство — считается признаком
невежества. Мой двоюродный дед Септимус Бишоп пол-
учил образование в Гарварде, и представители англий-
14
ской ветви семьи Бишопов знали его как человека
большой учености и непримиримого противника каких
бы то ни было суеверий.
Уже смеркалось, когда я вернулся в усадьбу старого
Бишопа. Мой двоюродный дед не удосужился провести в
дом ни электричества, ни газа, зато свечей и керосино-
вых ламп здесь было в достатке, причем в некоторых из
последних еще оставался керосин. Я зажег одну из ламп
и приготовил себе скромный ужин. Потом я расчистил
себе место в кабинете, где можно было улечься без
особых неудобств, и сразу отошел ко сну.
2
С утра я занялся уборкой. Несмотря на летнюю
жару, в доме стояла такая сырость, что все предметы —
в том числе и книги в кабинете, где я ночевал — были
подернуты плесенью, и чтобы просушить эту часть
здания, мне пришлось затопить камин.
Затем я протер мебель и подмел пол на первом
этаже, где располагались кабинет с прилегающей к нему
спальней, кухонька, кладовая и столовая, служившая,
скорее, в качестве книгохранилища, на что указывали
горы книг и кипы бумаг. Управившись с первым эта-
жом, я поднялся на второй, но прежде чем заняться им,
проследовал в помещение купола, куда вела узкая,
рассчитанная на одного человека, лестница.
Купол оказался чуть просторнее, чем я предполагал,
глядя на него снаружи — в нем можно было стоять и
перемещаться, не нагибаясь. Судя по наличию телеско-
па, купол использовался для астрономических наблюде-
ний, хотя, на мой взгляд, это не могло служить
достаточным объяснением тому факту, что пол в нем
был покрыт всевозможными чертежами, состоявшими,
по большей части, из кругов, пятиугольников и звезд.
Среди многочисленных книг по астрономии я к удивле-
нию своему обнаружил несколько трудов по астрологии,
причем довольно древних — один из них датировался
аж 1623-им годом. Несколько текстов было на немец-
ком, но большинство — на латинском. Все они, без
сомнения, принадлежали моему двоюродному деду, но
зачем они ему понадобились, осталось для меня загад-
кой.
15
Помимо застекленного обзорного люка в северной
части купола, в нем было еще отверстие для телескопа,
закрытое изнутри щитом. Несмотря на многочисленные
щели, образовавшиеся в тех местах, где под воздействи-
ем дождя и снега прогнила древесина — именно на них
я обратил внимание, подходя к дому — в помещении не
было ни пыли, ни плесени, и, поразмыслив, я пришел к
выводу, что если я все же решусь обосноваться здесь
хотя бы на короткое время, то починка купола обойдет-
ся мне сравнительно дешево.
Но прежде надо было проверить, насколько хорошо
сохранилась подвальная часть здания. Бегло осмотрев
второй этаж — он состоял из двух спален, двух уборных
и кладовой, причем только одна из спален была мебли-
рована, да и то выглядела так, будто ею ни разу не
пользовались по назначению — я спустился на первый
этаж, а оттуда — в подвал, куда вела дверь из кухни.
Подвальное помещение занимало примерно половину
той площади, на которой располагался дом. Стены были
сложены из известняка и, как показывали оконные
проемы, имели толщину полтора фута. Что касается
пола, то он был не земляной, как в подвалах большин-
ства старых домов, а кирпичный. Это несколько озада-
чило меня, но внимательно обследовав его при свете
лампы, я пришел к выводу, что кирпич был настелен не
при постройке дома, а значительно позже — вероятно,
уже при моем двоюродном деде Септимусе.
В противоположных концах подвала виднелись два
квадратных люка с большими железными кольцами.
Один из них, судя по подведенной к нему из стены
трубе и стоявшему здесь же насосу, прикрывал резерву-
ар для воды. Под вторым скорее всего была яма для
фруктов или овощей. Желая убедиться в правильности
своего предположения, я приблизился к нему, взялся за
кольцо и рванул крышку на себя.
Моему удивлению не было предела, когда вместо ямы
моя лампа осветила ряд уходящих вниз кирпичных
ступеней. Спустившись по ним, я очутился в тоннеле,
который, насколько я мог судить, был прорыт в толще
холма и уводил далеко за пределы дома в северо-запад-
ном направлении. Пригнувшись, я двинулся вперед по
тоннелю, дошел до ближайшего поворота, завернул за
него и остановился, теряясь в догадках относительно
предназначения этого подземного коридора.
16
Не без оснований рассудив, что тоннель был прорыт
по инициативе моего двоюродного деда, я уже было
собрался повернуть назад, как вдруг свет моей лампы
упал на какой-то металлический предмет на небольшом
расстоянии впереди, и, сделав еще несколько шагов, я
очутился перед новым люком. Открыв его, я увидел под
собой большую круглую комнату, в которую вело семь
кирпичных ступеней.
Не в силах противиться искушению, я сошел вниз и
огляделся по сторонам, высоко подняв лампу. Посреди
комнаты высились какие-то загадочные сооружения из
камня, образуя композицию в виде алтаря и ряда
скамей. А на кирпичном, как и в подвале, полу
виднелось множество небрежно выполненных схем, весь-
ма напоминающих те, что я видел в доме. Но если
наличие астрономических чертежей под куполом объяс-
нялось тем, что оттуда открывался вид на небо, то для
чего они были нужны здесь, осталось для меня тайной.
Зато я ничуть не удивился, когда увидел в полу
перед алтарем очередной люк. Соблазн взяться за
большое железное кольцо был велик, но интуиция
подсказала мне не делать этого. Я ограничился тем, что
приблизился к нему, однако и этого оказалось достаточ-
но, чтобы ощутить сквозняк и сделать вывод, что под
этой подземной комнатой есть потайной ход, ведущий
наружу. Я вернулся в тоннель, но не пошел обратно в
дом, а проследовал дальше.
Пройдя примерно с три четверти мили, я уперся в
массивную деревянную дверь, запертую на засов с моей
стороны. Я поставил лампу на пол, снял засов и
толкнул дверь. Передо мной возникли густые заросли,
благодаря которым вход в тоннель был надежно зама-
скирован от посторонних глаз. Я двинулся напролом
через чащу, и вскоре моему взору открылся великолеп-
ный вид на сельскую местность, расстилавшуюся далеко
во все стороны от подножия холма, на склоне которого
я стоял. На некотором расстоянии впереди виднелся
Мискатоник с перекинутым через него каменным мос-
том; повсюду были разбросаны одиночные фермы, но,
судя по их запущенному виду, в них уже никто не жил.
С минуту я стоял, завороженно глядя на развернувшу-
юся передо мной панораму, а затем пустился в обрат-
ный путь, размышляя на ходу о предназначении хитро-
умного тоннеля, подземной комнаты и того, что в ней
17
находилось. Так и не придя ни к какому определенному
выводу, я остановился на том, что все это служило в
качестве потайного хода, но зачем и кому нужен этот
ход, осталось для меня неясным.
Вернувшись в дом, я решил, что вторым этажом
займусь как-нибудь в другой раз, а пока попытаюсь
навести порядок в кабинете. Бумаги, разбросанные по
столу и вокруг него, отодвинутый в спешке стул — все
указывало на то, что мой двоюродный дед был срочно
куда-то вызван и покинул кабинет, оставив в нем все, как
есть, с тем чтобы никогда больше в него не вернуться.
Я знал, что мой двоюродный дед Септимус Бишоп,
будучи человеком состоятельным, всецело посвятил себя
научным изысканиям. Не исключено, что предметом
этих изысканий была астрономия, в том числе и те ее
области, где она соприкасается с астрологией, хотя
последнее было маловероятно. Все это я мог бы разуз-
нать поточнее, если бы он постоянно переписывался с
кем-нибудь из своих братьев, живших в Англии, или вел
дневник или хотя бы пользовался записной книжкой —
но, увы, ни в письменном столе, ни среди бумаг я не
обнаружил ничего подобного- Содержание самих бумаг
было для меня темным лесом. Бесчисленные графики и
чертежи состояли сплошь из одних дуг и загогулин, в
которых я ничего не понял, а потому недолго думая
отнес их к геометрии. Текстовая же часть была выпол-
нена не на английском, а на каком-то древнем языке, и
даже для меня, свободно читающего по латыни и еще на
полудюжине языков, имеющих хождение на континенте,
была абсолютно непостижимой.
По счастью, в бумагах оказалась аккуратная связка
писем,и после легкого обеда, состоявшего из сыра, хлеба
и кофе, я взялся за их разборку. Первое же из писем
повергло меня в изумление. Оно было без адреса и
имело заголовок «Звездная мудрость». Вот что гласило
это письмо, начертанное затейливым почерком посредст-
вом плакатного пера:
«Именем Азатота, силой знака Сияющего Трапецоэд-
ра, ты постигнешь все, как только призовешь Духа
Тьмы. Дождись наступления ночи и не зажигай света,
ибо Тот, кто следует тропою тьмы, не показывает себя
и сторонится света. Ты узнаешь все тайны Рая и Ада.
Все загадки миров, не ведомых живущим на Земле,
откроются тебе.
18
Храни терпение и помни, что, несмотря на многие
невзгоды, мы по-прежнему благоденствуем — в тайне от
всего мира — у себя в Провиденсе».
В конце слояла подпись — Эйсенаф Баун (или Браун —
я точно не разобрал). Остальные письма были примерно
в том же духе, представляя собой послания самого
эзотерического толка. В них трактовались мистические
материи, занимавшие умы людей в средние века — в
эпоху расцвета всевозможных суеверий — и канувшие в
небытие вместе с этой эпохой, а потому ничего не
говорившие современному человеку. Какое было дело до
них моему двоюродному деду — если, конечно, он
специально не изучал проблему возрождения мистиче-
ской культовой практики в наши дни — осталось для
меня тайной.
Я прочел все письма до одного. Моего двоюродного
деда приветствовали в них от имени Великого Ктулху,
Хастура Невыразимого, Шуб-Ниггурата, Белиала, Вель-
зевула и так далее. Создавалось впечатление, что
корреспондентами старого Бишопа только и были, что
одни знахари и шарлатаны, а также маги-самоучки и
преступившие клятву священники. Одно письмо выделя-
лось среди прочих тем, что имело отчасти научный
характер. Почерк был весьма неразборчив : хорошо
читались лишь подпись — Уилбер Уэтли, дата — 17
января 1928 года, и место написания — окрестности
Данвича. С остальным текстом мне пришлось изрядно
помучиться, но мои усилия были вознаграждены стори-
цей, ибо письмо гласило следующее.
«Дорогой мистер Бишоп!
Да, применив формулу Дхо, можно увидеть внутрен-
ний город на магнитных полюсах. Когда будете в
Данвиче, загляните ко мне на ферму, и я открою вам
формулу Дхо. А заодно и Лхо-Хна. И еще я сообщу вам
углы плоскостей и формулы между Йр и Нххнгр.
Пришельцы из воздуха не могут обходиться без
человеческой крови. Как вам известно, они получают из
нее тело Вы и сами сможете сделать это, если будете
уничтожены не Знаком, а иначе. В наших краях
кое-кому известно о Знаке и его силе. Не болтайте
попусту. Держите язык за зубами, даже в Субботу.
Я видел вас — и того, кто ходит за вами в образе
женщины. Но силой зрения, которым меня наделили те,
кого я вызывал, я видел его истинный лик — вам он
19
тоже должен быть известен. А потому, я полагаю,
недалек тот день, когда вы сможете лицезреть то, что я
вызову, в моем собственном обличии. Надеюсь, что вас
это не испугает.
Преданный вам во имя Того, Кого Не Должно
Называть Вслух».
Автор письма, без сомнения, был членом той же
семьи, что и Тобиас, который так боялся этого дома.
Теперь мне стал понятен источник одолевавших беднягу
суеверий и страхов: имея такого родственника, трудно
было остаться здравомыслящим человеком. А раз мой
двоюродный дед Септимус находился в дружеских отно-
шениях с Уилбером Уэтли, то неудивительно, что
другой представитель рода Уэтли считал его одного поля
ягодой с Уилбером. Что бы не представляло собой это
поле. Только какая тут к черту могла быть дружба?
Видно, многого я еще не знал о своем двоюродном деде!
Перевязав письма, я убрал их на место и занялся
конвертом с газетными вырезками, взятыми, судя по
шрифту, из «Аркхэм Адвертайзер». Они оказались не
менее интригующими, нежели письма, поскольку содер-
жали сообщения о таинственных исчезновениях в окре-
стностях Данвича и Аркхэма, жертвами которых были в
основном, дети и молодые люди, а в один прекрасный
день, вероятно, стал и мой двоюродный дед Септимус. В
одной из заметок речь шла о том, как озлобленные
местные жители заподозрили в осуществлении похище-
ний одного из своих соседей, имя которого не сообща-
лось, и грозились расправиться с ним, и как местная
полиция предотвратила самосуд. Не исключено, что мой
двоюродный дед живо интересовался ходом тех событий.
Просмотрев вырезки, я отложил их в сторону и
погрузился в раздумья. Одно место из письма Уилбера
Уэтли не давало мне покоя. «Я видел вас — и того, кто
ходит с вами в образе женщины». В связи с этим местом
мне вспомнилась фраза, оброненная Тобиасом Уэтли,
когда он говорил о Септимусе Бишопе — «Обоих
прикончили». Прикончили. Кто знает, может быть суе-
верные уроженцы Данвича возложили вину за исчезно-
вения на моего двоюродного деда, а потом и вправду его
прикончили?
Внезапно у меня возникло непреодолимое желание
хотя бы ненадолго покинуть дом. День был в самом
разгаре, и после многочасового сидения в затхлом
20
помещении дала о себе знать потребность в свежем
воздухе. Я вышел из дома, спустился на дорогу и почти
инстинктивно повернул в противоположную от Данвича
сторону. Мне не терпелось узнать, что находится за
домом Бишопа, а заодно и посетить ту часть речной
долины, которую я разглядывал со склона холма непо-
далеку от входа в тоннель.
Как я и ожидал, местность оказалась глухой и
безлюдной. Дорога с нависавшими над ней с обеих
сторон деревьями и кустами выглядела совсем запущен-
ной — вряд ли ею пользовался кто-нибудь, кроме
сельского почтальона. Изредка в поле моего зрения
попадала гряда холмов, простиравшаяся по левую сторо-
ну тракта, в то время как справа тянулась извилистая
лента реки Мискатоник, то приближаясь к дороге и
следуя параллельно ей, то вновь отходя далеко в
сторону. Места были совершенно необитаемые, но вре-
менами мне попадались ухоженные поля, из чего я
сделал вывод, что сюда наезжают фермеры из других
мест. Жилых зданий не было — одни только развалины,
да покинутые хозяевами фермы; не было и скота; не
было вообще ничего, что бы указывало на недавнее
пребывание здесь людей, если не считать дороги, кото-
рая, возможно, вела в какой-то населенный пункт.
На одном из тех участков пути, где до реки было
довольно далеко, вправо от основной дороги отходила
боковая, обозначенная на покосившемся указательном
столбе, как «Крэйри-роуд», и перегороженная ржавым,
заросшим травой шлагбаумом, на котором висел щит с
надписью «Проезд закрыт». Ниже была приделана еще
одна дощечка, предупреждавшая о том, что мост вышел
из строя. Прочтя эту вторую надпись, я без колебаний
свернул на боковую дорогу и шел по ней чуть больше
полумили, продираясь сквозь кустарник и заросли еже-
вики, пока, наконец, не выбрался к реке и каменному
мосту.
От старого моста сохранился только средний пролет,
опиравшийся на два каменных быка. Один из них был
заметно толще другого за счет бетонного упрочнения, на
котором неведомый строитель вырезал большую пятико-
нечную звезду. В центр звезды был вделан камень, в
общих чертах воспроизводящий ее форму. Оба крайних
пролета вместе с концами моста покоились на дне реки,
и только средний пролет продолжал стоять как ни в чем
21
не бывало, напоминая прохожим о том, что в этой
долине некогда кипела жизнь. Как знать, подумалось
мне вдруг, может быть, это и есть тот самый мост, о
котором я читал в «Аркхэм Адвертайзер».
Мост был построен в чисто утилитарных целях и с
эстетической точки зрения представлял собой довольно
примитивное сооружение, и тем не менее я не мог
оторвать от него взгляда, ибо сама древность его имела
для меня притягательную силу. Безобразный бетонный
нарост, покрывавший одну из его опор от основания
почти до самого верха усугублял общее впечатление
убожества и безвкусицы, в то же время вряд ли
способствуя прочности сооружения. В любом случае,
мосту — или тому, что от него осталось — не суждено
было продержаться долго, ибо река в этом месте при
очевидно небольшой глубине имела внушительную ши-
рину, и течение воды ежеминутно подтачивало основа-
ния быков, поддерживавших средний пролет.
Я стоял и глядел на мост, пытаясь определить его
возраст, как вдруг неожиданно потемнело, и, обернув-
шись, я увидел огромные серые лохмотья дождевых
облаков, угрожающе надвигавшиеся с востока и северо-
востока и постепенно обволакивавшие небо. Я поспешил
вернуться в дом.
С моей стороны это было весьма благоразумно, ибо
не прошло и часа, как разразилась гроза, а за ней еще
одна, и еще одна: всю ночь бушевала буря, гремел гром
и сверкали молнии; всю ночь каскады дождя низверга-
лись с небес и сотнями ручьев и рек струились по
скатам крыши.
3
Вследствие ли того, что за. окном стояло свежее,
омытое дождем утро, или по какой-то иной, не ведомой
мне причине, но первое, о чем я подумал по пробужде-
нии, был мост. Ливень уже три часа как прекратился;
реки и ручьи превратились в тоненькие струйки; крыша
обсыхала под лучами утреннего солнца, и уже через
час-другой должны были полностью просохнуть травы и
кусты.
В полдень я отправился взглянуть на мост. Интуиция
подсказывала мне, что за ночь там все переменилось, и
22
она меня не обманула: пролета не было и в помине;
поддерживающие его быки рассыпались на куски, и
даже грандиозная бетонная опухоль вся покоробилась и
растрескалась — вероятно, в нее попала молния. Глядя
на реку — непомерно раздувшуюся, коричневую от
поднявшегося со дна ила — я живо представил себе тот
разъяренный поток, что бушевал здесь ночью, когда
уровень воды в реке, как показывали берега, поднимал-
ся на два с лишним фута. Неудивительно, что мощь
взбесившейся реки и попадание молнии нанесли послед-
ний, сокрушительный удар старому мосту, по которому
в не столь далеком прошлом мужчины, женщины и дети
переправлялись в ныне опустевшую долину на противо-
положном берегу.
Камни, из которых были сложены быки, снесло на
изрядное расстояние вниз по течению, а некоторые из
них даже выбросило на берег, и только бетонное
упрочнение — все в сколах и трещинах — осталось
стоять на месте среднего пролета. В тот момент, когда
я всматривался в ту сторону, куда устремлялся поток, и
отыскивал глазами камни, взгляд мой упал на что-то
белое, лежавшее далеко впереди на моем берегу почти
у самой воды. Я направился туда, и то, что я там
увидел, явилось для меня полной неожиданностью.
А увидел я кости, побелевшие, выцветшие кости —
вероятно, они долго пролежали в воде, и их только
недавно выбросило на берег. Может быть, они остались
от чьей-нибудь коровы, утонувшей в незапамятные
времена. Но не успела эта догадка прийти ко мне в
голову, как я тут же отмел ее, ибо часть костей,
лежавших предо мной, явно принадлежала человеку, и,
пошарив вокруг глазами, я увидел человеческий череп.
Но не все кости были человеческими. Среди них
были и такие, каких мне не случалось видеть никогда
раньше. Это были длинные и гибкие, как плети, кости,
которые, похоже, принадлежали какому-то не до конца
сформировавшемуся организму. При этом они так пере-
плелись с костями человека, что невозможно было
определить, где кончаются одни и начинаются другие. В
любом случае, все эти кости надлежало предать земле,
а для этого надо было прежде поставить в известность
кого следует.
Я огляделся по сторонам в поисках какой-нибудь
тряпки и увидел рваный холщовый мешок, тоже, веро-
23
ятно, выброшенный на берег во время бури. Я сходил за
ним, вернулся и расстелил еще не просохшую мешкови-
ну рядом с костями. Затем я принялся разбирать их.
Вначале я разложил их на несколько кучек, состоявших
из переплетенных между собой костей, потом стал
отделять их одну от другой, пока не разложил все по
косточкам. Завершив эту работу, я сложил кости в
мешок, взял его за четыре конца и оттащил в дом. Там
я снес его в подвал, с тем, чтобы во второй половине
дня отвезти кости в Данвич, а, может быть, потом и в
Аркхэм. Мне даже не пришло в голову, что власти вряд
ли будут рады такой находке и что лучше бы мне было
вовсе не собирать эти кости, а оставить их там, на
берегу.
Я подхожу к наиболее неправдоподобной части своего
повествования. Я уже упоминал о том, что снес кости в
подвал. Ничто не мешало мне оставить их на веранде
или хотя бы в кабинете, но я почему-то сразу прошел
в подвал и бросил мешок там. Затем я вернулся в дом
и занялся приготовлением пищи, о чем не успел
побеспокоиться с утра. Пообедав, я спустился в подвал
за костями, намереваясь отвезти их в город и предъ-
явить соответствующим органам.
Судите сами, как я был ошеломлен, когда, подняв
мешок, лежавший на том самом месте, где я его оставил
час назад, я обнаружил, что он пуст. Кости исчезли. Я
не поверил своим глазам. Поднявшись на первый этаж,
я зажег лампу, спустился с ней в подвал и обыскал в
нем каждую пядь. Безрезультатно. Ничто не изменилось
в подвале с тех пор, как я впервые побывал в нем: окна
были все так же затянуты паутиной, и, стало быть, к
ним никто не прикасался; никто, похоже, не трогал и
крышку люка, ведущего в тоннель. И, тем не менее,
кости исчезли бесследно.
Я вернулся в кабинет, окончательно сбитым с толку.
Может быть, никаких костей не было вовсе? Но как же
не было, когда я сам их нашел и принес в дом?
Единственное возможное объяснение, каким бы искусст-
венным оно ни выглядело, заключалось в том, что кости
были не такими прочными, как мне показалось, и после
кратковременного пребывания на открытом воздухе пре-
вратились в пыль. Но в таком случае хотя бы эта пыль
должна была остаться! Между тем, я прекрасно помнил,
что мешковина была совершенно чистой.
24
Разумеется, я не мог обратиться к властям с такой
сказкой — меня бы просто посчитали за сумасшедшего.
Но ничто не могло помешать мне навести справки, а
потому я поехал в Данвич, где из чувства противоречия
первым делом зашел в магазин Уэтли.
Увидев меня, Тобиас осклабился. «Ничего я вам не
продам!» — предупредил он меня прежде, чем я успел
раскрыть рот. Потом он повернулся к другому посетите-
лю — пожилому субъекту неряшливого вида — и
нарочито громко произнес:
— Вот он, этот самый Бишоп!
Сказанного было достаточно для того, чтобы субъект
поспешно ретировался.
— Я хочу задать вам один вопрос, — начал я.
— Валяйте!
— Я хотел узнать, нет ли на берегу реки за старым
мостом какого-нибудь кладбища?
— Не слыхал о таком. А что? — спросил он с
подозрением.
— Да нет, ничего, — ответил я. — Просто то, что я
там нашел, заставило меня предположить, что где-то
рядом есть кладбище.
Глаза хозяина сузились и заблестели. Он закусил
нижнюю губу. Потом он вдруг побледнел, как полотно,
и прошептал:
•— Кости! Вы нашли кости!
— Я ничего такого не говорил, — возразил я.
— Где вы их нашли? — потребовал он не терпящим
возражений тоном.
Я развел руками и показал ему ладони.
— Как видите, никаких костей у меня нет, — сказал
я и вышел из лавки.
Я направился к небольшой церквушке, которую я
приметил в переулке по пути в магазин. Обернувшись,
я увидел, что Уэтли запер его и теперь торопливо
удалялся вниз по центральной улице — вероятно, с тем
чтобы повсюду рассказать о тех подозрениях, которые
он мне только что высказал.
Надпись а почтовом ящике оповещала о том, что
местного священника зовут Эйбрэхэм Даннинг. Он как
раз оказался дома и сам открыл мне дверь — этакий
пухлый коротышка с румяными щечками и очками на
носу. На вид ему было лет шестьдесят пять. Как бы в
возмещение того морального ущерба, который я понес в
25
лавке Уэтли, мое имя ровным счетом ничего ему не
сказало. Я с ходу предупредил его, что пришел навести
кое-какие справки.
— Як вашим услугам, мистер Бишоп, — произнес
он, как только мы очутились в комнате для гостей,
служившей ему, вероятно, и в качестве кабинета.
— Скажите мне, Ваше Преподобие, вам не приходи-
лось слышать о том, что в окрестностях Данвича есть
колдуны?
Священник сомкнул пальцы и откинулся на спинку
стула. На лице его заиграла снисходительная улыбка.
— Видите ли, мистер Бишоп, у нас такой суеверный
народ. Здесь многие на полном серьезе верят в ведьм,
колдунов и всякую нечисть из потустороннего мира,
особенно после того, что произошло в 1928 году, когда
умер Уилбер Уэтли и тот, кого называли его братом-
двойняшкой. Уэтли вообразил себя волшебником и все
время твердил о том, что он якобы кого-то там вызвал
из воздуха. На самом деле он имел в виду брата —
говорят, что тот был страшно уродлив вследствие родо-
вой травмы. Но все эти слухи настолько запутаны и
противоречивы...
— Вы знали моего двоюродного деда, покойного Сеп-
тимуса Бишопа?
Он покачал головой.
— Нет, он умер еще до моего приезда сюда. Среди
моих прихожан есть семья Бишопов, но я не думаю, что
они его родня. Это простые, неграмотные люди. И потом
между ними нет никакого внешнего сходства.
Я заверил его, что это не наши родственники. К
этому времени мне уже стало ясйо, что здесь я не
узнаю ничего полезного, а потому я поспешил откла-
няться. Преподобный Даннинг отпустил меня с явной
неохотой: по всему было видно, что в этой глуши он
страшно стосковался по обществу образованных людей.
Отчаявшись узнать что-либо новое в Данвиче, я
вернулся домой и спустился в подвал, чтобы еще раз
удостовериться в том, что кости исчезли. Тут меня
впервые посетила мысль о крысах. Но если кости,
действительно, утащили крысы, то почему тогда я не
застал их там, внизу? Значит, из подвала должен быть
еще один вход!
Захватив с собой лампу, я снова спустился в подвал
и тщательно обшарил его на предмет отверстия, кото-
26
рым могли бы воспользоваться крысы. Я не терял
надежды найти какое-нибудь естественное объяснение
пропаже костей. Однако ничего похожего на такое
отверстие не оказалось. Мне ничего не оставалось, как
смириться с исчезновением костей, и весь остаток дня я
старался о них не думать.
Но как только я заснул, меня стали преследовать
кошмары: я видел, как принесенные мною кости скла-
дываются в скелет, и как этот скелет облекается
плотью. Я видел, как те кости, что походили на плети,
срастаются в нечто не от мира сего и как это нечто
постоянно меняет обличья, становясь то живым вопло-
щением вселенского ужаса, то огромной черной кошкой,
то гигантским спрутом, то обнаженной блудницей, то
громадной свиньей, то тощей сукой, прижимающейся к
ногам своего хозяина. Я проснулся весь в поту и тут же
услышал какие-то странные звуки, раздававшиеся изда-
лека — вначале сопенье и хныканье, доносившиеся,
казалось, глубоко из-под земли, а потом дикий скрежет
и треск, наводившие на мысль о какой-то разрушитель-
ной деятельности.
Чтобы стряхнуть с себя наваждение, я встал с
постели и принялся расхаживать в темноте по дому, то
и дело замирая у окна, чтобы поглядеть на залитый
лунным светом пейзаж. Поначалу это вроде бы помогло,
но спустя какое-то время галлюцинация добралась до
меня и здесь — мне показалось, что на опушке леса,
почти вплотную подступающего к дому, стоит высокая
худая фигура, а о ее ноги трется какая-то уродливая,
бесформенная тварь. Видение продолжалось всего не-
сколько секунд, после чего оба призрака скрылись в
лесной чаще, куда не проникал свет луны. Вот когда я
пожалел о том, что не наделен тем здравым смыслом,
каким, должно быть, отличался мой двоюродный дед
Септимус, ибо это новое видение было намного нату-
ральнее тех снов, от которых мне с таким трудом
удалось избавиться, и даже тех звуков, что доносились
из-под земли.
Как только рассвело — а это произошло довольно
скоро — я взял лампу, спустился с ней в подвал, оттуда —
в тоннель и прошел по нему к подземной комнате. Я
действовал не столько по собственной воле, сколько под
влиянием некой силы, которой не мог противиться.
Когда я подошел к люку, ведущему в подземную
27
комнату, мне показалось, что на земле перед ним
виднеются отпечатки не только моих, но и чужих ног,
а также широкий след, который тянулся со стороны
двери, ведущей в лес, и указывал на то, что оттуда
сюда по земле волочили какой-то тяжелый предмет.
Спускаясь вниз, я ощущал сильнейшую тревогу. Но я
беспокоился понапрасну, ибо в комнате никого не было.
Высоко подняв лампу, я огляделся по сторонам. Все
осталось без изменений — каменные скамьи, кирпичный
пол, алтарь... Алтарь! На нем что-то темнело, какое-то
большое пятно с неровными краями. В прошлый раз его
там не было, я точно это помнил. Не знаю, что
заставило меня приблизиться к алтарю. Я вовсе не
хотел этого делать, но было уже поздно, ибо я понял —
то, что издали казалось темным пятном, на самом деле
было лужей крови: она даже еще не просохла и влажно
поблескивала при свете лампы.
Только теперь, впервые стоя так близко от алтаря, я
увидел, что он весь покрыт пятнами, такими же темны-
ми бурыми пятнами, как это, но только гораздо более
старыми. Стало быть, кровь проливалась здесь неодно-
кратно.
Потрясенный увиденным, я бросился вон из комнаты,
промчался по тоннелю и поднялся по лестнице в подвал.
Там я остановился, чтобы перевести дух, и в этот момент
до меня донеслись звуки шагов. Наверху кто-то был!
Стараясь ступать неслышно, я поднялся на первый этаж.
Шаги доносились из кабинета. Я затушил лампу —
ибо даже того света, что пробивался в дом через
сомкнутый строй вековых деревьев, было более чем
достаточно — и направился в кабинет.
За столом сидел высокий худой мужчина мрачной
наружности. С его плеч ниспадала мантия. Он сверлил
меня взглядом.
— Вылитый Бишоп, — произнес он. — Только кто
именно?
— Амброз, — ответил я, сглотнув слюну, — сын
Уильяма, внук Питера. Приехал распорядиться имением
своего двоюродного деда Септимуса. А вы?
— А я и есть твой двоюродный дед Септимус, внучек.
Что-то зашевелилось позади него и мелькнуло за
спинкой стула. Он заслонил то, что там находилось,
краем мантии, но я успел разглядеть жуткую чешуйча-
тую тварь с лицом миловидной женщины.
28
В ту же секунду я упал без чувств.
Когда я немного очухался, мне показалось, что он
стоит рядом и обращается к кому-то со словами: «Нам
придется дать ему еще немного времени».
Приоткрыв один глаз, я поглядел в ту сторону
откуда раздавался голос. Там никого не было.
4
Спустя четыре дня я получил первый номер «Аркхэм
Адвертайзер» — почтальон оставил его на обломке
указательного столба на обочине дороги, придавив свер-
ху камнем. Я забыл упомянуть о том, что во время
своего посещения аркхэмской библиотеки я оформил
шестимесячную подписку на эту газету. Таким способом
я отблагодарил за предоставленное мне право просмот-
реть старые подшивки, где я искал материалы, касавши-
еся моего двоюродного деда. Газета как таковая меня
совершенно не интересовала, и поначалу я даже хотел
зашвырнуть полученный номер куда подальше, но потом
передумал и принес в дом.
Я все равно не стал бы его читать, если бы на глаза
не попался набранный крупным шрифтом заголовок,
который гласил: «Исчезновения в Данвиче — новая
волна». Почуяв недоброе, я прочел следующие строки:
«Поступило сообщение об исчезновении восемнадца-
тилетнего Сета Фрая, работавшего на ферме у Говарда
Коула, расположенной к северу от Данвича. Последний
раз его видели три дня назад по пути из города на
ферму. А два дня назад пропал без вести двадцатилет-
ний Гарольд Сойер, проживающий на окраине Данвича.
Шериф Джон Хоктон и его помощники прочесывают
округу, но пока без видимых успехов. Люди, близко
знавшие этих юношей, утверждают, что у тех не было
веских причин, чтобы имитировать исчезновение; таким
образом, есть основания предполагать, что дело пахнет
преступлением.
Наши старые читатели, наверное, еще помнят волну
подобных исчезновений, имевшую место более двадцати
лет тому назад и увенчавшуюся пропажей Септимуса
Бишопа летом 1929 года.
Данвич — типичное захолустье с довольно скандаль-
ной репутацией. Он нередко фигурирует в сводках
29
новостей в связи с какой-нибудь странной историей,
первой из которых было дело Уэтли в 1928 году...»
Я уронил газету на колени. Мой рассудок отказывал-
ся принять то единственное объяснение, которое напра-
шивалось в отношении всех этих событий. Именно в
этот момент я принял решение предать бумаге все, что
знал и чему был свидетелем. Я надеялся, что, располо-
жив все события по порядку, я смогу увидеть их в
истинном свете. Пока что у меня в голове царил полный
хаос: я вспоминал то об исчезнувших из подвала костях,
то о словах Уилбера Уэтли в письме к моему двоюрод-
ному деду: «Пришельцы из воздуха не могут обходиться
без человеческой крови. Они получают из нее тело... вы
тоже сможете это делать...», то о таинственном возвра-
щении и не менее таинственном исчезновении Септиму-
са Бишопа, который с тех пор, как я встретил его в
кабинете, больше не появлялся.
Я швырнул газету на пол. В голове у меня поднялся
еще больший хаос, чем прежде: предания о колдунах и
чародеях мешались со всевозможными поверьями, вроде
того, что в проточной воде могут обитать духи, ведьмы
и прочая нечисть. Мой здравый смысл задыхался под
натиском суеверий и предрассудков. Внезапно меня
охватило непреодолимое желание узнать обо всем как
можно больше. Я выбежал из дома, спустился по
тропинке к автомобилю, исцарапавшись при этом до
крови о кусты ежевики, и поехал в Данвич.
Едва я ступил ногой в магазин Тобиаса Уэтли, как
он набросился на меня с криками.
— Убирайтесь! Я не стану вас обслуживать! — орал он,
брызгая слюной и сверкая глазами. — Это все вы, вы!
Он не давал мне открыть рта.
— Убирайтесь вон из города, пока это не повтори-
лось! Мы сделали это тогда — сделаем и теперь. Я
знал того парня, Сета. Он был мне, как родной сын.
Это вы во всем виноваты, вы и все ваше бишоповское
отродье!
Перед лицом такой лютой злобы мне ничего не
оставалось, как убраться восвояси. Пока я шел к
автомобилю, я видел, как другие жители Данвича,
сбившись в кучки вдоль улицы, смотрят мне вслед с
неприкрытой ненавистью.
Я сел в автомобиль и покинул город. Впервые в
жизни я воочию убедился в том, какую власть над
30
человеком имеет страх перед неведомым — страх, перед
которым отступает здравый смысл.
Вернувшись в дом Бишопа, я взял лампу, спустился
в тоннель и прошел по нему к люку, ведущему в
подземную комнату. Едва я приподнял крышку, как на
меня дохнуло таким смрадом, что я почел за благо
остаться наверху. Запах, скорее всего, исходил от того,
второго, отверстия, в которое я ни разу не удосужился
заглянуть, ибо в самой комнате — насколько я мог
видеть при тусклом мерцании лампы — ничто йе
изменилось со времени моего последнего посещения.
Я опустил крышку люка и поспешил вернуться тем
же путем, каким пришел.
Вопреки всем доводам здравого смысла, теперь я
знаю, какой ужас, сам того не желая, я навлек на
Данвич — я и слепые стихии — ужас, который до поры
до времени таился в среднем пролете...
* * *
Позже. Мой двоюродный дед Септимус только что
оторвал меня от кошмарных снов, положив мне на
плечо свою тяжелую руку. Открыв глаза, я различил во
тьме его смутный силуэт, а за ним — белую фигуру
обнаженной женщины с длинными волосами и горящим
взором.
— Внук мой, мы в опасности, — сказал мне двоюрод-
ный дед. — Уходим.
Они оба развернулись и вышли из кабинета.
Я вскочил с постели, на которой спал не сняв
одежды, и теперь спешу дописать эти заключительные
строки в свой отчет о происшедшем.
Отсюда мне видны огни множества факелов. Там, на
лесной опушке, собрались озлобленные жители Данвича.
Я знаю, что у них на уме.
Мой двоюродный дед Септимус и его спутник ждут
меня в тоннеле. У меня нет другого пути.
Если только они не знают о существовании той
двери, что выходит в лес...
* * *
На этом рукопись Бишопа обрывается.
А через одиннадцать дней после того, как дом
старого Бишопа сгинул в огне пожара, «Аркхэм Адвер-
31
тайзер» опубликовал следующую заметку (любители
курьезов найдут ее на развороте):
«Данвичцы в своем амплуа.
После таинственного исчезновения Амброза Бишопа
данвичцев вновь одолел строительный зуд. Старый мост
по Крэйри-роуд, который полностью снесло во время
недавнего кратковременного разлива реки Мискатоник,
по-видимому, имеет в глазах жителей Данвича какую-то
особую прелесть, иначе вряд ли бы они стали отстраи-
вать заново — и притом в бетоне — один из централь-
ных быков, да еще и украшать его тем, что местные
старожилы именуют «Знаком Старейшин». Все попытки
нашего репортера добиться от данвичцев хоть сколько-
нибудь вразумительного объяснения этому факту оста-
лись без успеха...»
ПОСЛЕДНИЙ ОПЫТ
I
Немногим известна подоплека истории Кларендона,
как, впрочем, и то, что там вообще есть подоплека, до
которой так и не добрались газеты. Незадолго до пожара
Сан-Франциско эта история стала настоящей сенсацией
в городе — как из-за паники и сопутствовавших ей
волнений, так и вследствие причастности к ней губерна-
тора штата. Губернатор Дальтон, следует припомнить,
был лучшим другом Кларендона и впоследствии женился
на его сестре. Ни сам Дальтон, ни его жена никогда
публично не обсуждали эту тягостную историю, но
факты каким-то образом стали известны ограниченному
кругу людей. Но именно поэтому, а также ввиду всех
прошедших лет, придавших ее участникам некую безли-
кость и неопределенность, приходится помедлить, преж-
де чем пускаться в исследование тайн, столь тщательно
сокрытых в свое время.
Приглашение доктора Альфреда Кларендона на долж-
ность руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине
(это случилось в 189... году) было встречено в Калифор-
нии с живейшим энтузиазмом. Наконец-то Сан-Франци-
ско удостоился чести принимать одного из величайших
биологов и врачей того времени, и можно было ожидать,
что ведущие специалисты медицины со всего мира
начнут стекаться сюда, чтобы изучать его методы,
пользоваться его советами и методами исследований, а
так же помогать справляться с местными проблемами.
Калифорния буквально за одну ночь превратилась в
2 Г. Лавкрафт	33
центр медицинской науки с мировой репутацией и
влиянием.
Губернатор Дальтон, стремясь распространить эту
важную новость, позаботился о том, чтобы пресса
поместила подробные и достойные сообщения о вновь
назначенном лице. Фотографии доктора Кларендона и
его дома, расположенного неподалеку от старого Козли-
ного холма, описания его карьеры и многочисленных
заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных
открытий — все это печаталось в самых популярных
калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не
прониклась некой отраженной гордостью за человека,
чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и
прочих родственных заболеваний в других местах вскоре
обогатят медицину антитоксином, имеющим революци-
онное значение — универсальным антитоксином, кото-
рый будет подавлять лихорадку в самом зародыше и
обеспечит ее полное уничтожение во всех формах.
За этим приглашением стояла длинная и довольно
романтическая история ранней дружбы, долгой разлуки
и драматически^возобновленного знакомства. Десять лет
назад в Нью-Йорке Джеймс Дальтон и Кларендоны
были друзьями — и даже больше, чем просто друзьями,
так как единственная сестра доктора, Джорджина, в
юности была возлюбленной Дальтона, а сам доктор —
его ближайшим приятелем и протеже в годы учебы в
школе и колледже. Отец Альфреда и Джорджины, акула
Уолл-стрита из безжалостного старшего поколения, хо-
рошо знал отца Дальтона, настолько хорошо, что в
конце концов обобрал его до нитки в день памятной
схватки на фондовой бирже. Дальтон-старший, не наде-
ясь поправить свое положение и стремясь обеспечить
своего единственного и обожаемого сына с помощью
страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но
Джеймс не стремился отомстить. Таковы были правила
игры, считал он, и не желал зла ни отцу девушки, на
которой собирался жениться, ни многообещающему мо-
лодому ученому, чьим поклонником и защитником он
был в годы их учебы и дружбы. Вместо этого он
сосредоточился на изучении юриспруденции, понемногу
упрочил свое положение и через соответствующее время
попросил у «старого Кларендона» руки Джорджины.
Старый Кларендон отказал ему твердо и публично,
торжественно заявив, что нищий и самонадеянный вы-
34
скочка-юрист не годится ему в зятья. Последовала
бурная сцена. Джеймс, высказав наконец морщинистому
флибустьеру то, что следовало сказать давным-давно, в
гневе покинул его дом и сам город и окунулся в
политическую жизнь Калифорнии, надеясь после множе-
ства схваток придти к должности губернатора. Его
прощание с Альфредом и Джорджиной было кратким, и
он никогда не узнал о последствиях сцены в библиотеке
Кларендонов. Лишь на день разминулся он с известием
о смерти старого Кларендона от апоплексического удара,
и, таким образом, изменил весь ход своей карьеры. Он
не писал Джорджине все последующие десять лет, зная
о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное
состояние й положение смогут устранить все препятст-
вия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду,
который относился ко всему происшедшему с холодным
безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое
предназначение в этом мире. Храня постоянство, редкое
даже в те времена, он упорно поднимался по служебной
лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и
интуитивно веря, что Джорджина тоже ждет его.
И Дальтон не обманулся. Возможно, недоумевая, поче-
му от него нет никаких известий, Джорджина не обрела
иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и
ожиданиях, и со временем занялась новыми обязанностя-
ми, которые принесло ей восхождение брата к славе.
Альфред не обманул возлагавшихся на него в юности
ожиданий — этот стройный мальчик неуклонно возносился
по ступеням науки, и притом с ошеломляющей скоростью.
Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой
каштановой бородкой, доктор Кларендон в 25 лет был
крупным специалистом, а в 30 — мировым авторитетом в
своей области. С безразличием гения пренебрегая житей-
скими делами, он целиком зависел от заботы и попечения
своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе
удерживала ее от других, более реальных союзов.
Джорджина ведала делами и хозяйством великого
бактериолога и гордилась его успехами в покорении
лихорадки. Она терпеливо сносила его странности, успо-
каивала во время случавшихся у него иногда вспышек
фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями,
которые время от времени происходили из-за открытого
пренебрежения брата ко всему менее значительному,
чем целеустремленная преданность чистой науке. Не-
2*
35
сомненно, Кларендон временами вызывал раздражение у
обычных людей, так как никогда не уставал умалять
служение личному в противовес служению человечеству
в целом и осуждать тех ученых, которые смешивали
семейную жизнь или житейские интересы с занятиями
абстрактной наукой. Его враги называли его утомитель-
ным человеком, но его почитатели, замирая перед
накалом исступления, до которого он доводил себя
работой, почти стыдились того, что имеют какие-то
иные интересы или устремления за пределами божест-
венной сферы чистого знания.
Доктор много путешествовал, и Джорджина обычно
сопровождала его в коротких поездках. Однако трижды
он предпринимал долгие одинокие путешествия в стран-
ные и удаленные места, исследуя экзотические лихорад-
ки и полумифические виды чумы, потому что знал, что
именно из неизведанных земель таинственной древней
Азии происходило большинство болезней на земле. В
каждом из этих случаев он привозил с собой экзотиче-
ские сувениры, которые добавляли эксцентричности его
дому, и без того прослывшему странным ввиду неоправ-
данно большого штата слуг-тибетцев, подобранных где-
то в Учане в период эпидемии, о которой так никогда и
не узнали в мире, но во время которой Кларендон
обнаружил и выделил возбудителя черной лихорадки.
Эти люди были выше ростом, чем большинство тибетцев
и явно принадлежали к племени, малоизученному во
внешнем мире. Они были худыми, как скелеты, что
наводило на мысль о том, что таким образом доктор
пытался воплотить в жизнь анатомические модели своих
студенческих лет. В свободных черных шелковых одея-
ниях жрецов религии бон, которые он выбрал для них,
они выглядели в высшей степени гротескно, а какое-то
холодное безмолвие и жесткость их движений усиливали
окутывавшую их завесу таинственности и внушали
Джорджине странное и тревожное ощущение, что она
ступила на страницы «Ватека» или «1001 ночи».
Но самым необычным из челяди был главный дове-
ренный слуга, или ассистент Сурама. Кларендон привез
его с собой после долгого пребывания в Северной
Африке, во время которого он изучал некоторые непо-
нятные случаи перемежающейся лихорадки загадочных
туарегов Сахары, о происхождении которых от главного
племени исчезнувшей Атлантиды давно ходили слухи
36
среди археологов. Сурама, человек огромного ума и,
по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же пато-
логически худым, как тибетские слуги — его смуглая,
похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала
оголенную макушку и безволосое лицо, что все линии
черепа выступали чрезвычайно рельефно. Эффект «мер-
твой головы» усиливали тускло горящие глаза, посажен-
ные так глубоко, что видны были только темные пустые
глазницы. В отличие от идеального слуги он, несмотря
на внешнюю бесстрастность, казалось, не прилагал уси-
лий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его окру-
жала неуловимая атмосфера иронии или веселья, сопро-
вождавшаяся иногда глубоким гортанным смехом — так
могла бы смеяться гигантская черепаха, только что
разорвавшая на куски какого-то пушистого зверька и
теперь направлявшаяся к морю. Некоторые друзья Кла-
рендона считали, что Сурама похож на индуса высокой
касты, но многие соглашались с Джорджиной (он ей не
нравился), когда она говорила, что мумия фараона, если
бы ее каким-то чудом оживить, была бы подходящей
парой этому сардоническому скелету.
Дальтон, погруженный в тяжелые политические сра-
жения и отделенный от интересов Востока особой неза-
висимостью старого Запада, не следил за головокружи-
тельным взлетом своего бывшего товарища; Кларендон
же и подавно ничего не слыхал о губернаторе, который
был так далек от мира науки. Обладая независимым,
даже избыточным, состоянием, Кларендоны много лет
оставались верны своему старому дому в Манхэттене на
19-й Восточной улице, где духи предков, должно быть,
косо смотрели на Сураму и тибетцев. Потом доктор
пожелал сменить базу своих медицинских исследований,
и наступили большие перемены: они пересекли конти-
нент, чтобы продолжить уединенную жизнь в Сан-Фран-
циско, и купили мрачную старую усадьбу Бэннистер
возле Козлиной горы, выходившую на залив. Там они и
разместили свое странное хозяйство — в эклектичном
пережитке средне-викторианского дизайна и вульгарного
щегольства времен золотой лихорадки с мансардной
крышей и высокими стенами.
Хотя доктору Кларендону здесь нравилось больше,
чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность
применять и проверять свои теории на практике. Так
как он не был человеком светским, ему и в голову не
37
приходила мысль использовать свою репутацию для
получения должности, хотя он все яснее видел, что
только руководство государственным или благотвори-
тельным учреждением — тюрьмой, больницей или бога-
дельней — предоставит ему достаточно широкое поле
для того, чтобы завершить исследования и сделать
открытия, которые принесут величайшее благо человече-
ству и науке в целом.
Однажды днем он совершенно случайно столкнулся с
Джеймсом Дальтоном на Маркет-стрит, когда губернатор
выходил из отеля «Ройал». Джорджина была с доктором.
Это неожиданное и мгновенное узнавание только усили-
ло драму воссоединения. Взаимное неведение об успехах
друг друга породило долгие рассказы и объяснения, и
Кларендон с радостью узнал, что его друг стал важным
чиновником. Дальтон и Джорджина, обменявшись взгля-
дами, почувствовали нечто большее, чем простой отго-
лосок юношеской нежности; их дружба возобновилась,
что привело к частым визитам и постепенно возрастав-
шему взаимному доверию.
Джеймс Дальтон узнал, что его старому приятелю
необходима должность, и, вспомнив свою роль защитника
в школьные и студенческие годы, стал обдумывать способ
предоставить «маленькому Элфи» необходимое положение
и свободу действий. Правда, он обладал широкими полно-
мочиями в отношении назначений, но постоянные нападки
и посягательства со стороны законодательной власти за-
ставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительно-
стью. Однако, не прошло и трех месяцев после неожидан-
ного воссоединения, как освободился главный медицинский
пост в лечебном учреждении штата. Тщательно взвесив
все и убедившись, что репутация и достижения его друга
достойны самых существенных наград, губернатор наконец
почувствовал, что может действовать. Формальностей было
немного, и 8 ноября 189... года доктор Альфред Скуйлер
Кларендон стал начальником больницы тюрьмы штата
Калифорния в Сан-Квентине.
II
Менее чем через месяц надежды почитателей доктора
Кларендона вполне сбылись. Радикальные изменения
методов лечения внесли в болото тюремной медицины
38
эффективность, о какой никогда прежде и не мечталось,
и хотя, естественно, не обошлось без зависти и интриг
подчиненные были вынуждены признать, что руководст
во действительно великого человека дало чудесные ре
зультаты. Затем пришло время, когда простая призна
тельность сменилась искренней благодарностью за те,
что судьбе было угодно так удачно совместить место и
человека, так как однажды утром доктор Джоунз явился
к своему новому начальнику мрачный и объявил, что
заметил случай заболевания, которое не мог определить
иначе, как ту самую черную лихорадку, возбудителя
которой обнаружил и классифицировал Кларендон.
Доктор Кларендон не выказал никакого удивления и
продолжал писать.
— Я знаю, — спокойно сказал он. — Я видел его
вчера. Рад, что вы распознали это. Поместите больного
в отдельную палату, хотя я не считаю эту лихорадку
заразной.
Доктор Джоунз, имевший свое мнение насчет зараз-
ности заболевания, был обрадован такой предусмотри-
тельностью и поспешил выполнить указание. Когда он
вернулся, Кларендон собрался идти, заявив, что сам
займется этим. Разочарованный в мечтах изучить мето-
ды и приемы великого человека, младший врач смотрел,
как начальник направился к отдельной палате, куда
положили больного. В этот момент он был недоволен
новыми порядками больше, чем за все время, прошед-
шее с тех пор, как восхищение сменило первые присту-
пы зависти.
Поспешно войдя в палату, Кларендон бросил взгляд
на кровать и отступил назад — проверить, как далеко
может завести доктора Джоунза его любопытство. Убе-
дившись, что коридор пуст, он закрыл дверь и обернулся
к больному. Это был заключенный особенно отталкива-
ющего вида. Казалось, он корчился в жесточайших
предсмертных судорогах. Черты его лица были страшно
искажены в немом отчаянии. Кларендон внимательно
осмотрел больного, приподнял крепко сжатые веки,
измерил пульс и температуру и, наконец, растворив в
воде таблетку, влил раствор в рот страдальца. Вскоре
острота приступа ослабела, лицо приобрело нормальное
выражение, и дыхание стало легче. Затем, слегка поте-
рев его уши, доктор добился того, что больной открыл
глаза. В них была жизнь, они двигались из стороны в
39
сторону, хотя им недоставало того дивного огня, кото-
рый мы обыкновенно считаем отражением души. Кла-
рендон улыбнулся, видя, какое облегчение принесла его
помощь и чувствуя за собой силу всемогущей науки. Он
давно знал об этом случае и вырвал жертву у смерти в
одно мгновение. Еще час — и этот человек умер бы,
хотя Джоунз видел симптомы задолго до того, как
различил их, а различив, не знал, что делать.
Однако, победа человека над болезнью никогда не
может быть совершенной. Кларендон заверил сиделок,
что лихорадка не заразна, пациента вымыли, протерли
спиртом и уложили в постель, но на следующее утро
доктору сообщили, что больной скончался. Он умер
после полуночи в жесточайших мучениях, с такими
воплями и в таких корчах, что сиделки чуть не сошли
с ума от страха. Доктор принял это известие с обычным
спокойствием, каковы бы ни были его чувства как
ученого, и приказал захоронить тело в негашеной
извести. Затем он совершил обычный обход.
Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь.
На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и
уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия
черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживав-
шийся теории о незаразности этого страшного недуга,
явно терял авторитет и был поставлен в затруднитель-
ное положение отказом сиделок ухаживать за больными.
Ими двигала не добровольная преданность тех, кто
жертвует собой ради науки и человечества. Это были
заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, кото-
рых они не могли получить иным путем, но когда цена
стала слишком высока, они предпочли отказаться от
этих привилегий.
Но доктор все еще был хозяином положения. Посове-
товавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное
сообщение своему другу губернатору, он проследил за
тем, чтобы заключенным предложили специальное де-
нежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную
работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне
достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твер-
до, и ничто не могло поколебать его самообладания и
решимости. Известия о новых случаях вызывали у него
лишь отрывистый кивок головы. Казалось, усталость
была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке
по всей огромной каменной обители скорби и несчастья.
40
На следующей неделе заболело более сорока человек, и
пришлось приглашать сиделок из города. В это время
Кларендон очень редко уходил домой и часто спал на
койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной само-
отверженностью отдаваясь служению медицине и чело-
вечеству.
Затем появились первые глухие предвестники той
бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Фран-
циско. Сведения просочились наружу, и угроза черной
лихорадки нависла над городом, как туман с залива.
Репортеры, для которых сенсация была прежде всего,
давали волю воображению и торжествовали, когда нако-
нец смогли отыскать в мексиканском квартале больного,
у которого местный врач, возможно, любивший деньги
больше, чем истину, определил черную лихорадку.
Это стало последней каплей. При мысли о том, что
смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Фран-
циско просто помешались. Начался тот исторический
исход, весть о котором вскоре должен был разнести по
всей стране перегруженный телеграф. Паромы и гребные
шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные
дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи,
фургоны и тачки — все это спешно приспосабливалось
для немедленного использования. Сосалито и Тамальпа-
ис, находившиеся на пути в Сан-Квентин, тоже вклю-
чились в бегство, причем цены на жилье в Окленде,
Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин.
Возникали палаточные городки, импровизированные по-
селки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу
от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежи-
ща у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным
причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать
лишь самые основные потребности почти вымершего,
парализованного страхом города.
Деловая жизнь — исключение составляли конторы
докторов-мошенников, торговавших «верными средства-
ми» и «профилактическими лекарствами» против лихо-
радки — быстро угасала. Поначалу в барах предлагали
«лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что
население предпочитает, чтобы его дурачили более про-
фессиональные шарлатаны. На непривычно тихих ули-
цах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь
распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще
отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в
41
каждом потенциальную угрозу. Судебные и юридические
структуры начали распадаться, так как юристы и служа-
щие окружного суда один за другим поддавались иску-
шению спасаться бегством. Даже доктора бежали в
большом количестве — многие из них ссылались на
необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной
части штата. Школы и колледжи, театры и кафе,
рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну
неделю Сан-Франциско превратился в тихий и обескров-
ленный город, где свет, энергия и водопровод действова-
ли едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а
конные повозки и вагончики канатной дороги служили
жалкой пародией на транспорт.
Это было время всеобщего упадка. Долго так продол-
жаться не могло, поскольку нельзя было не заметить,
что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распрост-
ранялась, несмотря на несколько случаев заболевания
тифом в антисанитарных условиях палаточных приго-
родных поселков. Руководители общества и |рессы посо-
вещались и начали действовать, используя тех же самых
журналистов, которые приложили немало сил для воз-
буждения паники, но теперь их жажда сенсации была
направлена в более конструктивное русло. Появились
редакционные статьи и вымышленные интервью, в кото-
рых говорилось, что д-р Кларендон полностью контроли-
рует распространение болезни и что совершенно исклю-
чено ее проникновение за пределы тюрьмы. Эти сообще-
ния хотя и медленно, но делали свое дело, и постепенно
возник тонкий ручеек возвращавшихся горожан, кото-
рый вскоре принял вид мощного потока. Одним из
первых здоровых симптомов было начало газетной поле-
мики в испытанном язвительном тоне, пытавшейся пере-
нести вину за случившееся на того, кто, по мнению
участников дискуссии, все это вызвал. Возвращавшиеся
в город врачи, терзаемые завистью, начали атаку на
Кларендона, заверяя общественность, что они точно так
же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не сделал
того, что должен был сделать.
Кларендон, говорили они, допустил гораздо больше
смертных случаев, чем их должно было быть. Даже
новичок в медицине знает, что тут нужно делать; и если
прославленный ученый этого не знает, то здесь дело
нечисто. Он явно желал изучать конечные результаты
болезни и потому не прописывал лекарства, необходи-
42
мне для того, чтобы спасти жертву. Такая политика,
намекали они, может и хороша для осужденных убийц,
но не годится для всего Сан-Франциског где жизнь пока
еще остается неприкосновенной и священной. Газеты
охотно печатали все, что позволяло сгладить воцаривше-
еся смятение и восстановить умиротворение среди лю-
дей.
Кларендон на эти выпады не отвечал. Он только
улыбался, а его единственный помощник Сурама смеял-
ся своим беззвучным черепашьим смехом. Доктор теперь
все чаще просиживал дома, так как репортеры начали
осаждать ворота в огромной стене, которую он возвел
вокруг своего жилища. Правда, они так и не могли
добиться своего, поскольку Сурама следил за неприкос-
новенностью преграды между доктором и внешним ми-
ром. Газетчики, которым удавалось пробраться в пере-
днюю, мельком видели странное окружение Кларендона
и старались, как могли, описать Сураму и загадочных,
похожих на скелеты тибетцев. В каждой новой заметке,
естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и
результат такой рекламы оказался неблагоприятен для
великого врача. Большинство людей со страхом относит-
ся ко всему необычному, и сотни тех, кто мог бы
простить бессердечие и некомпетентность, никогда не
простят хихикающего помощника и восемь азиатов в
черных одеждах.
В начале января один особенно настойчивый молодой
человек из «Обсервера» взобрался на восьмифутовую
стену из кирпича, окруженную рвом, в задней части
поместья Кларендона, и стал осматривать внутреннее
строение усадьбы, невидимое за деревьями с централь-
ной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все —
живую беседку из роз, вольеры, в которых можно было
увидеть все виды млекопитающих от обезьян до морских
свинок и прочное, деревянное здание клиники с зареше-
ченными окнами в северо-западном углу двора. Его
пытливый взгляд пытался отыскать тайну, заключенную
в этих тысячах квадратных футов, обнесенных стеной.
Замышлялась большая статья, и он бы ушел невреди-
мым, если бы не лай Дика, огромного сенбернара,
любимца Джорджины Кларендон. Сурама схватил юно-
шу за воротник прежде, чем тот успел выразить про-
тест, и, встряхивая его, как терьер крысу, понес между
деревьев на передний двор к воротам.
43
Торопливое объяснение и требование увидеть д-ра
Кларендона были оставлены без внимания. Сурама толь-
ко хихикал и тащил свою жертву дальше. Внезапно
настоящий страх охватил ловкого журналиста, и он
страстно захотел, чтобы это таинственное существо
заговорило — хотя бы для того, чтобы доказать, что
действительно состоит из плоти и крови и является
жителем нашей планеты. Он почувствовал ужасную
слабость и старался не смотреть в глаза, которые, как
он знал, должны находиться на дне этих зияющих
черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись
ворота, и почувствовал, как его резко выпихнули нару-
жу; через мгновение он вернулся к грубой реальности,
приземлившись в грязь канавы, которую Кларендон
приказал вырыть вдоль всей стены. Страх уступил место
ярости, когда он услышал стук закрывшихся массивных
ворот, и он встал, весь мокрый, чтобы погрозить им
кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить,
сквозь маленькое окошко его ушей достиг приглушенный
раскат низкого, леденящего душу смеха Сурамы.
Этот молодой человек решил — и может быть,
вполне справедливо, — что с ним обошлись грубее, чем
он того заслуживал, и решил отомстить. Он подготовил
фиктивное интервью с доктором Кларендоном, якобы
проведенное в здании больницы, в котором тщательно
описал агонию дюжины больных черной лихорадкой.
Завершающим штрихом было изображение одного осо-
бенно трогательного пациента, который, задыхаясь, про-
сил воды, в то время, как доктор держал стакан со
сверкающей влагой так, чтобы больной не мог до него
дотянуться, и внимательно изучал страдания своего
подопечного. При этом статья была написана в пародий-
но-уважительном тоне, что заключало в себе двойной
яд. Доктор Кларендон, говорилось в ней, несомненно
является величайшим и самым целеустремленным уче-
ным в мире; но наука — это не служанка какой бы то
ни было личности, и едва ли справедливо продлевать
чужие страдания в целях каких-то научных опытов. Для
этого наша жизнь слишком коротка.
В целом статья была написана довольно искусно и
сумела настроить 9 из 10 читателей против д-ра Кларен-
дона и его методов. Другие газеты ее быстро перепеча-
тали, расшифровав имевшиеся в ней намеки, и вскоре
были опубликованы уже десятки поддельных интервью
44
со всеми соответствующими домыслами. Но ни одно из
них доктор не удостоил опровержения. У него было
слишком мало времени, чтобы замечать дураков и
лжецов, и его мало заботило мнение невежественной
толпы, которую он презирал. Когда Джеймс Дальтон по
телеграфу передал ему свои сожаления и предложил
помощь, Кларендон ответил ему с почти грубой кратко-
стью: он не обращает внимания на собачий лай, и
считает ниже своего достоинства предпринимать что-ли-
бо для того, чтобы заставить их замолчать. Кроме того,
вряд ли он поблагодарит кого-либо за вмешательство в
дело, которое его лично совершенно не интересует.
Молчаливый и высокомерный, он продолжал делать дело
со спокойной размеренностью автомата.
Но искра, пущенная молодым репортером, сделала
свое. Сан-Франциско снова обезумел, и на этот раз не
только от ярости, но и от страха. У людей пропал
здравый смысл, и хотя второго исхода не случилось,
повсюду воцарилось безрассудство, рожденное отчаяни-
ем, как это бывало во время эпидемий в средние века.
Бушевала ненависть против человека, который обнару-
жил болезнь и боролся, чтобы обуздать ее, и легкомыс-
ленный народ забыл о его заслугах перед наукой.
Казалось, что в своей слепоте они ненавидели его
больше, чем лихорадку, которая пришла в их овеваемый
здоровым морским ветром город.
Затем молодой репортер, обуреваемый нероновым
огнем ненависти, добавил к истории новый штрих.
Вспомнив унижение, которое он испытал от рук похоже-
го на мертвеца помощника, он написал мастерскую
статью о доме и окружении доктора Кларендона. И то,
и другое, как он объявил, способно испугать самого
здорового человека до степени лихорадки. Он попытался
представить костлявого помощника одновременно смеш-
ным и ужасным, и, пожалуй, последнее удалось ему
несколько больше, так как волна ужаса всегда поднима-
лась в нем, когда он вспоминал о своем кратком
знакомстве с этим существом. Он собрал все слухи,
которые ходили о нем, тщательно развил мысль о
нечистом источнике его предполагаемой учености и
туманно намекнул о той дьявольщине, которая царит в
Африке, где и нашел его доктор Кларендон.
Джорджину, которая читала газеты, эти слухи оскор-
бляли и причиняли ей страдания. Джеймс Дальтон,
45
часто к ней заходивший, как мог, пытался утешить ее.
Он был искренен и сердечен, ибо не только хотел
успокоить женщину, которую любил, но и в какой-то
степени выразить уважение, которое он всегда испыты-
вал к неземному гению — ближайшему товарищу его
юности. Он говорил Джорджине, что настоящее величие
никогда не свободно от стрел зависти, и приводил длин-
ный печальный перечень блестящих умов, раздавленных
пятою черни. Нападки, говорил он, служат только под-
тверждением гения. «Но они причиняют боль, — возража-
ла она, — и тем больше, что я знаю, как Эл страдает от
них, несмотря на все свое деланное равнодушие».
Дальтон поцеловал ей руку в манере, тогда еще не
утраченной людьми хорошего происхождения.
— А для меня в тысячу раз больнее знать, что это
причиняет боль тебе. Но ничего, Джорджина, мы выдер-
жим и вместе пройдем через это.
Так случилось, что Джорджина все более и более
полагалась на силу твердого по характеру губернатора,
который в молодости был ее поклонником, и все больше
поверяла ему свои опасения. Нападки прессы и эпиде-
мия — это еще далеко не все. Были некоторые сложно-
сти с хозяйством. Сурама, одинаково жестокий к людям
и животным, вызывал у нее невыразимое отвращение, и
она не могла не чувствовать, что он представлял для
Альфреда какое-то не поддающееся определению зло. Ей
не нравились и тибетцы и казалось очень странным, что
Сурама мог говорить с ними. Альфред не захотел
сказать ей, кем или чем на самом деле является
Сурама, но однажды очень неохотно объяснил, что он
гораздо старше, чем обычно считается возможным, и что
он овладел такими тайнами и прошел через такие
испытания, которые сделали его феноменом величайшей
ценности для любого ученого, исследующего скрытые
загадки природы.
Взволнованный ее беспокойством Дальтон стал еще
более частым гостем в доме Кларендонов, хотя и
замечал, что его присутствие глубоко возмущало Сура-
му. Костлявый слуга странно посматривал на него
своими пустыми глазницами и, встречая его или закры-
вая за ним дверь, часто хихикал так зловеще, что у
Дальтона мурашки бегали по спине. Между тем, доктор
Кларендон, казалось, забыл обо всем, что не касалось
его работы в Сан-Квентине, куда он каждый день
46
отправлялся на своей моторной лодке в сопровождении
одного Сурамы, который правил рулем пока доктор
читал или просматривал свои записи. Дальтон приветст-
вовал эти регулярные отлучки, поскольку они позволяли
ему вновь добиваться руки Джорджины. Когда он заси-
живался и встречался с Альфредом, тот неизменно
дружелюбно приветствовал его, несмотря на привычную
сдержанность. Со временем помолвка Джеймса и Джор-
джины стала делом решенным, и они ждали лишь
подходящего случая, чтобы поговорить с Альфредом.
Губернатор, благородный и твердый человек, не
жалел сил, чтобы повернуть настроение прессы в сторо-
ну своего давнего друга. Вскоре уже и пресса, и
чиновники ощутили его нажим. Ему даже удалось
заинтересовать ученых с востока, которые приехали в
Калифорнию, чтобы изучать лихорадку и исследовать
анти-бациллу, которую вывел и усовершенствовал Кла-
рендон. Эти медики и биологи, однако, не получили
желаемых сведений, и многие из них уехали весьма
рассерженными. Они напечатали враждебные Кларендо-
ну статьи, обвиняя его в популизме и нечестной игре,
намекая на то, что он скрывает свои методы из
недостойного для профессионала стремления извлечь из
них выгоду.
К счастью, другие были более благожелательны в
оценках и с энтузиазмом писали о Кларендоне и его
работе. Они видели пациентов и смогли оценить, как
великолепно он держал в узде ужасную болезнь. Его
скрытность в отношении антитоксина они сочли совер-
шенно оправданной, поскольку слишком раннее распро-
странение несовершенного препарата могло бы нанести
больше вреда, чем пользы. Сам Кларендон произвел на
них сильное впечатление, и они, не колеблясь, сравни-
вали его с Дженнером, Листером, Кохом, Пастером,
Мечниковым и другими великими людьми, чья жизнь
была непрерывным служением медицине и человечеству.
Дальтон аккуратно собирал для Альфреда все статьи, где
о нем говорилось хорошо, и лично приносил их как
предлог, чтобы увидеться с Джорджиной. Они, однако,
не производили на ученого впечатления, вызывая лишь
презрительную улыбку, и он, как правило, бросал их
для ознакомления Сураме, чей глубокий раздражающий
смех во время чтения доставлял доктору огромное
удовольствие.
47
Однажды в начале февраля, в понедельник вечером,
Дальтон пришел с твердым намерением просить у
Кларендона руки его сестры. Дверь ему открыла сама
Джорджина, и когда они направились к дому, он
остановился приласкать огромную собаку, которая под-
бежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. Это
был Дик, любимый сенбернар Джорджины, и Дальтон
вновь порадовался, что его любит существо, которое так
много значит для нее.
Дик был рад встрече — своим энергичным натиском
он развернул губернатора почти на 180 градусов, тихо
тявкнул и кинулся бежать между деревьями по направ-
лению к клинике. Но вскоре он остановился и обернул-
ся, как бы приглашая Дальтона последовать за ним.
Дальтон так и сделал. Джорджина, которая всегда
считалась с прихотями своего огромного любимца, зна-
ком показала Дальтону, чтобы он посмотрел, чего хочет
собака, и они медленно направились за псом, а тот с
готовностью пустился вглубь западной части двора, где
на фоне звезд над огромной кирпичной стеной вырисо-
вывалась остроконечная крыша клиники.
По краям темных штор пробивался свет, — Альфред и
Сурама еще работали. Внезапно изнутри раздался слабый
приглушенный звук, похожий на плач ребенка — печаль-
ный призыв «Мама! Мама!». Дик залаял, а Джеймс и
Джорджина вздрогнули. Потом Джорджина улыбнулась,
вспомнив о попугаях, которых Кларендон всегда держал
для экспериментов, и потрепала Дика по голове, то ли
в знак прощения за то, что он ввел ее и Дальтона в
заблуждение, то ли желая убедить его, что он обманул-
ся сам.
Когда они неспешно повернули к дому, Дальтон
сказал, что хочет этим вечером поговорить с Альфредом
об их помолвке. Джорджина не возражала. Она знала,
что брат едва ли захочет терять в ее лице преданного
управляющего, но верила, что он не будет препятство-
вать их счастью.
Позже в дом бодрым шагом вошел Кларендон. На
лице его было написано менее угрюмое выражение, чем
обычно. Дальтон, увидев в этом добрый знак, приобод-
рился. Доктор крепко пожал ему руку и, как обычно,
весело спросил: «А, Джимми, ну как поживает политика
в этом году?» Он взглянул на Джорджину, и она под
каким-то предлогом ушла, а двое мужчин сели и
48
заговорили на общие темы. Понемногу, через воспоми-
нания об их прежней юности, Дальтон шел к своей
цели, пока наконец не задал вопрос прямо: «Элфи, я
хочу жениться на Джорджине. Ты благословишь нас?»
Внимательно глядя на старого друга, Дальтон увидел,
как на его лицо легла тень. Темные глаза на секунду
вспыхнули, а потом потухли, и в них вернулось привычное
спокойствие. Итак, наука — или эгоизм — взяли верх!
— Ты просишь невозможного, Джеймс. Джорджина
уже не беспечный мотылек, каким она была годы назад.
У нее теперь есть место на службе истине и человече-
ству, и это место здесь. Она решила посвятить свою
жизнь моей работе — хозяйству, которое делает возмож-
ным мою работу, и здесь не может быть дезертирства и
потакания личным прихотям.
Дальтон ждал, когда он закончит. Все тот же старый
фанатизм — человечество против личности. Доктор явно
хотел испортить жизнь своей сестре! Потом он попытал-
ся ответить.
— Но послушай, Элфи, неужели ты хочешь сказать, что
Джорджина так необходима для твоей работы, что ее надо
превратить в рабыню и мученицу? Где же твое чувство
меры, мой милый? Если бы речь шла о Сураме или о
ком-то еще, без кого твои эксперименты невозможны — это
другое дело; но Джорджина всего лишь управляет домом.
Она обещала стать моей женой и говорит, что любит меня.
Разве ты имеешь право распоряжаться жизнью, которая
принадлежит ей? Разве ты имеешь право?
— Хватит, Джеймс! — лицо Кларендона было камен-
ным и бледным. — Имею я право или нет распоряжаться
своей собственной семьей, это посторонних не касается.
— Посторонних!.. И ты можешь это говорить челове-
ку, который!.. — Дальтон чуть не задохнулся от гнева.
Стальной голос доктора снова прервал его.
— Посторонний для моей семьи, а с этого момента и
для моего дома. Дальтон, ваша наглость заходит слиш-
ком далеко! Прощайте, губернатор!
И Кларендон вышел из комнаты, не подав на
прощанье руки.
Дальтон сидел в оцепенении, не зная, что делать,
когда вошла Джорджина. По ее лицу было видно, что она
говорила с братом. Дальтон порывисто схватил ее за руки.
— Ну, Джорджи, что ты скажешь? Боюсь, тебе
предстоит сделать выбор между Элфи и мной. Ты
49
знаешь, что я чувствую — знаешь, каково мне было
тогда, когда я бросил вызов твоему отцу. Что ты
ответишь на этот раз?
Он замолчал, и она медленно сказала:
— Джеймс, ты веришь, что я люблю тебя?
Он кивнул и с надеждой сжал ее руки.
— Тогда, если ты меня любишь, ты немного подо-
ждешь. Не обращай внимания на грубость Альфа. Его
стоит пожалеть. Я не могу сейчас рассказать тебе обо
всем, но ты ведь знаешь, как я беспокоюсь. Эта его
напряженная работа, ругань вокруг нее и это ужасное
создание Сурама с его глазами и смехом. Я боюсь, что
он не выдержит — он переутомлен больше, чем кажется
со стороны. Я это вижу, потому что знаю его всю
жизнь. Он меняется — медленно сгибается под своей
ношей, — и он прячет это за своей резкостью. Ты
понимаешь, что я хочу сказать, правда, дорогой?
Она остановилась, и Джеймс снова кивнул, прижи-
мая ее руку к своей груди. Потом она закончила:
— Обещай же мне, дорогой, быть терпеливым. Я
должна остаться с ним. Должна!
Дальтон какое-то время молчал, но голова его скло-
нилась в почти священном поклоне. В этой преданной
женщине было больше от Христа, чем в любом другом
человеке, и перед лицом такой любви и верности он не
мог больше настаивать.
Слова печали и расставания были коротки, и
Джеймс, чьи голубые глаза были полны слез, едва видел
сухопарого слугу, когда тот открывал перед ним ворота.
Но когда они с шумом захлопнулись, он услышал тот
леденящий душу смех, который так хорошо знал, и
понял, что это был Сурама — Сурама, которого Джор-
джина называла злым гением своего брата. Удаляясь
твердыми шагами, Дальтон принял решение быть насто-
роже и немедленно предпринять решительные действия
при первых же признаках беды.
III
Тем временем, эпидемия еще была у всех на устах,
и Сан-Франциско охватила глубокая неприязнь к Кла-
рендону. На самом деле случаев заболевания вне стен
тюрьмы было очень мало, и почти все они приходились
50
на беднейшие слои мексиканского населения, которое,
вследствие жизни в антисанитарных условиях, являлось
постоянным источником всевозможных недугов, но поли-
тикам и обывателям этого было достаточно, чтобы
поддержать нападки на доктора. Видя, что Дальтон
непоколебим, защищая Кларендона, оппозиционеры,
догматики от медицины и политиканы переключили
внимание на законодательную власть; расчетливо объе-
динив противников Кларендона и старых врагов губер-
натора, они готовились большинством голосов запустить
в действие закон, по которому право назначения в
лечебные заведения передавалось от главы исполнитель-
ной власти в различные заинтересованные комитеты или
комиссии.
Ни один лоббист так активно не поддерживал эту
идею, как главный помощник Кларендона, доктор Джо-
унз. С самого начала завидуя своему начальнику, он
усмотрел в этом возможность обернуть дело в свою
пользу и благодарил судьбу за то обстоятельство (из-за
которого он и занимал свое нынешнее положение), что
приходится родственником председателю попечительско-
го совета тюрьмы. Если бы новый закон был принят,
это, естественным образом вылилось бы в смещение
Кларендона и назначение на его место самого доктора
Джоунза, а потому он развил бурную деятельность,
заботясь о собственных интересах. Джоунз воплощал в
себе все те черты, которых не было у Кларендона:
интриган по натуре, льстивый оппортунист, служивший
прежде всего своей карьере, а науке — лишь между
прочим. Он был беден и жаждал занять должность с
твердым окладом в противоположность богатому и незави-
симому ученому, которого хотел вытеснить. Итак, с
крысиным коварством и упорством он подкапывался под
великого биолога и однажды был вознагражден радостным
известием о том, что долгожданный закон прошел. С этого
момента губернатор больше не мог производить назначе-
ния в государственных заведениях, и медицинское руко-
водство Сан-Квентином определялось советом тюрьмы.
Кларендон был единственным, кто не замечал всей
этой законодательной суматохи. Полностью поглощен-
ный своими делами и исследованиями, он оставался слеп
к предательству «этого осла Джоунза», который работал
рядом с ним, и глух ко всем сплетням в конторе
начальника тюрьмы. Он никогда в жизни не читал
51
газет, а изгнание Дальтона из его дома оборвало
последнюю реальную нить, связывавшую его с события-
ми внешнего мира. С наивностью отшельника он никог-
да не задумывался о непрочности своего положения.
Принимая во внимание преданность Дальтона и то, что
он прощал даже самые большие обиды (как показывало
его поведение в случае со старым Кларендоном, разда-
вившим его отца на фондовой бирже), разумеется, не
было и речи о том, чтобы губернатор мог сместить
доктора; политическое невежество Кларендона не могло
предвидеть внезапного поворота событий, когда право
назначения и смещения переходило бы в совершенно
иные руки. Поэтому, когда Дальтон уехал в Сакрамен-
то, он лишь удовлетворенно улыбнулся, убежденный,
что его место в Сан-Квентине и место его сестры в доме
одинаково надежно защищены от посягательств. Он
привык получать то, что хотел, и воображал, что удача
все еще сопутствует ему.
В первую неделю марта, через день-два после приня-
тия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в
Сан-Квентин. Кларендона не было, но доктор Джоунз с
радостью провел важного посетителя (между прочим,
своего собственного дядю) по огромному лазарету, вклю-
чая палату для больных лихорадкой, получившей пе-
чальную известность благодаря страху и усилиям прес-
сы. К этому времени, невольно убежденный уверенно-
стью Кларендона, что лихорадка не заразна, Джоунз с
улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предло-
жил внимательно осмотреть пациентов и особенно жут-
кий скелет, который некогда был настоящим гигантом,
полным сил и энергии, а теперь, как он намекнул,
медленно и мучительно умирал из-за того, что Кларен-
дон не хотел давать ему необходимого лекарства.
— Вы хотите сказать, — воскликнул председатель, —
что доктор Кларендон отказывается дать этому человеку
то, что необходимо, зная, что его можно спасти?
— Именно так, — подхватил доктор Джоунз и замол-
чал, так как дверь открылась и вошел сам Кларендон.
Он холодно кивнул Джоунзу и с неодобрением поглядел
на незнакомого посетителя.
— Доктор Джоунз, мне казалось, вы знаете, что
этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не
говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специ-
ального разрешения?
52
Но председатель вмешался, прежде чем его племян-
ник смог представить его.
— Простите, доктор Кларендон, но правильно ли я
понял, что вы отказываетесь дать этому человеку лекар-
ство, которое спасло бы его?
Кларендон холодно взглянул на него и ответил с
металлом в голосе:
— Это неуместный вопрос, сэр. Я здесь начальник, и
посетители не допускаются. Пожалуйста, немедленно
покиньте помещение.
Председатель совета, втайне обладавший немалым
актерским дарованием, ответил с большим высокомери-
ем, чем было необходимо.
— Вы меня неправильно поняли, сэр! Я, а не вы,
здесь хозяин. Вы разговариваете с председателем совета
тюрьмы, Более того, должен сказать, что считаю вашу
деятельность угрозой благополучию заключенных и дол-
жен сделать предложение о вашей отставке. С этого
момента руководить будет доктор Джоунз, а если вы
намерены оставаться здесь до официального решения, то
будете вынуждены подчиняться ему.
Это был великий миг в жизни Уилфреда Джоунза.
Больше ни разу в жизни не довелось ему пережить
момента такого торжества, а потому не будем питать к
нему недобрые чувства. В конце концов, он был не
столько плохим, сколько мелким человеком, и мог
следовать лишь кодексу мелкого человека — заботиться
о себе любой ценой. Кларендон застыл, уставившись на
говорившего, будто соображая, не сошел ли тот с ума,
но в следующий миг торжествующее выражение на лице
доктора Джоунза убедило его, что происходит действи-
тельно нечто важное. Он ответил с ледяной вежливо-
стью.
— Вы, несомненно, именно тот, кем себя называете,
сэр. Но, к счастью, меня назначил губернатор штата, и,
таким образом, только он и может это назначение
отменить.
Председатель и его племянник смотрели на него в
недоумении, не понимая, до какой степени может
доходить невежество этого человека в светских делах.
Затем старший, уяснив положение, рассказал ему все
подробно.
— Если бы я нашел, что поступающие сигналы
несправедливы к вам, — заключил он, — я бы отложил
53
принятие решения, но случай с этим несчастным и ваше
собственное заносчивое поведение не оставляют мне
выбора. Итак...
Но доктор Кларендон перебил его резким тоном.
— Итак, в настоящее время я здесь начальник, и
прошу вас немедленно покинуть это помещение.
Председатель побагровел и взорвался:
— Послушайте, да вы понимаете, с кем вы разгова-
риваете? Я вас выставлю отсюда, черт бы побрал вашу
наглость!
Но ему едва удалось закончить эту фразу. Внезапно
превращенный оскорблением в сгусток ненависти, вели-
кий ученый нанес двойной удар обоими кулаками с
такой сверхъестественной силой, какой никто бы в нем
не заподозрил. И если необычной была сила, то не
менее исключительной оказалась и точность этого удара:
даже чемпион ринга не мог бы добиться лучшего
результата. Оба — и председатель, и доктор Джоунз —
были сражены наповал, один — в лицо, другой — в
подбородок. Свалившись, как срубленные деревья, они
неподвижно лежали на полу без сознания. Кларендон,
успокоившись и совершенно овладев собой, взял шляпу
и трость и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в
лодке Сураме. Лишь когда они тронулись, доктор нако-
нец дал словесный выход снедавшей его ужасной ярости.
Затем, с перекошенным от ненависти лицом, он призвал
на головы своих врагов проклятия звезд и надзвездных
бездн, так что даже Сурама содрогнулся, сотворил
древний знак, который не описан ни в одной книге по
истории, и впервые забыл рассмеяться.
IV
Джорджина старалась, как могла, смягчить нанесен-
ный брату удар. Он вернулся домой, истощенный мо-
рально и физически, и бросился в кресло в библиотеке.
В этой сумрачной комнате его преданная сестра мало-
помалу узнала почти невероятную новость. Она сразу
же принялась нежно утешать его и заставила понять,
какой огромный, хотя и невольный, вклад в его величие
внесли все эти нападки, преследования и даже само
смещение с должности. Он пытался отнестись к этому с
присущим ему равнодушием, и, пожалуй, смог бы
54
добиться этого, если бы дело касалось лишь его личного
достоинства. Но потерять возможность заниматься науч-
ными исследованиями — этого он был не в силах
перенести, и, вздыхая, снова и снова повторял, что еще
три месяца работы в тюрьме могли бы наконец дать ему
столь долго искомую бациллу, которая сделала бы
любую лихорадку достоянием прошлого.
Тогда Джорджина прибегла к другому способу обод-
рения и сказала, что, разумеется, тюремный совет снова
пошлет за ним, если лихорадка не закончится или,
наоборот, вспыхнет с новой силой. Но даже это не
подействовало, и Кларендон отвечал лишь короткими,
горькими, ироническими и малопонятными фразами,
всем тоном показывая, как глубоко укоренились в нем
отчаяние и обида.
— Закончится? Снова вспыхнет? О, разумеется, за-
кончится! По крайней мере, они так подумают. Они
будут думать что угодно, независимо от событий! Неве-
жественные глаза не видят ничего, и плохие работники
никогда не делают открытий. Наука никогда не повора-
чивается лицом к таким людям. И они еще называют
себя врачами! Ты только представь этого осла Джоунза
моим начальником!
Ухмыльнувшись, он разразился таким дьявольским
хохотом, что Джорджина вздрогнула.
Все последовавшие дни уныние безраздельно царило
в доме Кларендонов. Неутомимый ум доктора погрузил-
ся в полную и безысходную депрессию, и он наверняка
отказался бы от еды, если бы Джорджина силой не
заставляла его принимать пищу. Большая тетрадь с
наблюдениями в закрытом виде лежала на столе в
библиотеке, а маленький золотой шприц с сывороткой
против лихорадки — его собственное искусное приспо-
собление с запасным резервуаром, прикрепленным к
широкому золотому кольцу на пальце, — праздно
покоился в маленьком кожаном футляре рядом с ней.
Энергия, честолюбивые замыслы и неутолимое желание
наблюдать и исследовать, казалось, умерли в нем; он
ничего не спрашивал о своей клинике, где сотни
пробирок с культурой вируса выстроились в ряд, напрас-
но ожидая его.
Бесчисленные животные, которых держали для опы-
тов, резвились, живые и хорошо откормленные, под
ранним весенним солнцем, и когда Джорджина, прогу-
55
ливаясь между рядами роз, подходила к клеткам, она
испытывала какое-то неуместное счастье. При этом она
понимала, как трагически мимолетно оно — ведь начало
новой работы вскоре сделало бы всех этих маленьких
созданий невольными жертвами науки. Зная это, она
усматривала в бездействии своего брата некое благо, и
поощряла его отдых, в котором он так отчаянно нуждал-
ся. Восемь слуг-тибетцев бесшумно двигались по дому,
как обычно, безукоризненно исполняя свои обязанности,
и Джорджина следила, чтобы заведенный в доме распо-
рядок не нарушался из-за того, что хозяин отдыхает.
Равнодушно оставив науку и стремление к успеху
ради халата и комнатных шлепанцев, Кларендон позво-
лял Джорджине обращаться с собой, как с ребенком. Он
встречал ее материнские хлопоты тихой печальной
улыбкой и неизменно подчинялся ее указаниям и распо-
ряжениям. Дом окутала смутная атмосфера апатии и
мечтательного блаженства. Единственный диссонанс в
нее вносил Сурама. Он был по-настоящему несчастен и
часто угрюмо и негодующе смотрел на светлое безмя-
тежное лицо Джорджины. Эксперименты были его един-
ственной радостью, и он тосковал без привычных заня-
тий — ему нравилось хватать обреченных животных,
тащить их, стиснув в руках, в клинику, и, зловеще
смеясь, наблюдать горящим застывшим взглядом, как
они постепенно погружаются в окончательную кому,
широко раскрыв воспаленные глаза и высунув изо рта
распухший, покрытый пеной язык.
Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде
беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у
Кларендона, нет ли у того каких распоряжений. Обна-
ружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не
желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под
нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою
комнату в подвале, где его голос иногда звучал в
странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших
какой-то обряд.
Все это действовало Джорджине на нервы, но не так
сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожи-
ло, что это состояние затягивается, и понемногу ее
покинуло радостное настроение, которое так раздражало
Сураму. Она сама разбиралась в медицине, и с точки
зрения психиатра находила состояние доктора весьма
неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсут-
56
ствие у него интереса и энергии, как прежде — его
фанатический пыл и переутомление. Неужели затянув-
шаяся меланхолия превратит человека некогда блестя-
щего ума в безнадежного идиота?
Однако к концу мая произошла внезапная перемена.
Потом Джорджина часто вспоминала мельчайшие дета-
ли, связанные с ней — такие незначительные, как
присланная Сураме накануне коробка с алжирским
почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприят-
ный запах, и внезапная сильная гроза — крайне редкое
для Калифорнии явление, — разразившаяся в ту ночь,
когда Сурама пел свои монотонные молитвы за запертой
дверью в подвале громче и напряженнее обычного.
А потом был солнечный день, и она собирала в саду
цветы для столовой. Войдя в дом, она мельком увидела
своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел
за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей
толстой тетради для наблюдений и делая новые записи
уверенными росчерками пера. Он был бодр и энергичен,
и в его движениях чувствовалась живость, когда он
переворачивал страницу за страницей или брал книгу из
стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и
облегчением поспешила поставить цветы, но когда она
вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там
уже не было.
Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть,
работает в клинике и обрадовалась при мысли, что его
прежний ум и целеустремленность вернулись к нему.
Понимая, что бесполезно из-за него откладывать за-
втрак, она поела одна и отложила немного еды на
случай, если он неожиданно вернется. Но он все не
приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда
она вышла погулять среди роз, все еще трудился в
большой, обшитой прочными досками клинике.
Бродя среди благоухающих цветов, она увидела, как
Сурама отбирал животных для опытов. Она хотела бы
реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее
всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял
ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе
он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсут-
ствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со
скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял
из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с
такою силой впившись длинными костлявыми пальцами
57
в пушистые бока, что она заверещала от испуга и боли.
От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее
прогулка закончилась. Все ее существо протестовало
против того неодолимого влияния на ее брата, которое
приобрел этот человек, и она с горечью подумала о том,
что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из
них был слугой, а кто — господином.
Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и
Джорджина заключила, что он поглощен одним из
самых долгих своих опытов, а значит, полностью поте-
рял контроль над временем. Ей очень не хотелось
ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном
выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожи-
даться бесполезно, она написала бодрую записку, поло-
жила ее на стол в библиотеке, а затем решительно
отправилась к себе.
Она еще не совсем заснула, когда услышала, как
открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все
же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел
перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась
к библиотеке, остановившись, лишь когда услышала
голоса из-за приоткрытой двери. Разговаривали Кларен-
дон и Сурама, и она ждала, когда слуга уйдет.
Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напря-
женный тон и содержание разговора показывали, что он
обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась
слушать, она невольно улавливала то одну, то другую
фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст,
который, будучи не до конца понятен ей, сильно
испугал ее. Голос брата, резкий и нервный, с тревожной
настойчивостью приковывал ее внимание.
— Во всяком случае, — говорил он, — нам не хватит
животных на следующий день, а ты знаешь, как трудно
достать приличную партию по первому требованию.
Глупо тратить так много сил на всякую ерунду, когда
можно получить человеческие экземпляры, приложив
немного дополнительных усилий.
От возможного смысла этих слов Джорджине стало
плохо, и она ухватилась за вешалку в холле, чтобы
удержаться на ногах. Сурама отвечал тем низким за-
гробным голосом, в котором, казалось, отражалось зло
тысяч веков и тысяч планет.
— Спокойней, спокойней! Что за ребяческая спешка
и нетерпение! Ты все сваливаешь в одну кучу! Если бы
58
ты жил так, как я, когда целая жизнь кажется одним
часом, ты бы не волновался из-за одного лишнего дня,
недели или месяца! Ты действуешь слишком быстро.
Животных в клетках хватит на целую неделю, если
только ты будешь двигаться разумными темпами. Ты
мог бы даже начать с более старого материала, если бы
только был уверен, что не переусердствуешь.
— Не приставай ко мне со своим деланым благоразу-
мием! — Грубо и резко прозвучал ответ. — У меня свои
методы. Я не хочу использовать наш материал, если без
этого можно обойтись, потому что предпочитаю их
такими, какие они есть. Во всяком случае тебе бы
лучше быть с ними поосторожнее — ты же знаешь, что
у этих хитрых собак есть ножи.
Раздался низкий смех Сурамы.
— Об этом не беспокойся. Эти твари едят, верно?
Что ж, я могу доставить тебе одного, когда понадобится.
Но не торопись — мальчишка умер, и их осталось
только восемь, а теперь, когда ты потерял Сан-Квентин,
будет трудно достать новых. Я бы посоветовал тебе
начать с Тсанпо, он тебе меньше всех полезен, и...
Но это было все, что услышала Джорджина. Прон-
зенная жутким страхом от мыслей, на которые наводил
этот разговор, она чуть не упала на пол там, где стояла,
и лишь с трудом сумела взобраться по лестнице и
дотащиться до своей комнаты. Что замышляет это
зловредное чудовище Сурама? Во что он втягивает ее
брата? Что за ужасные события скрываются за этими
загадочными фразами? В ее голове кружились мрачные
и угрожающие видения, и она бросилась на кровать,
уже не надеясь заснуть. Одна и та же мысль с жестокой
отчетливостью выделялась на фоне остальных, и она
чуть не вскрикнула, когда эта мысль с новой силой
вспыхнула у нее в мозгу. Затем, наконец, вмешалась
природа, которая, против ожидания, на этот раз оказа-
лась более милосердной. Закрыв глаза и погрузившись в
глубокое забытье, она не просыпалась до самого утра.
Ни один новый кошмар не добавился к тому, что был
вызван подслушанным разговором.
С восходом солнца напряжение спало. Ночью усталое
человеческое сознание воспринимает все в искаженном
виде, и Джорджина решила, что ее мозг, видимо, не
совсем правильно воспринял обрывки обычного медицин-
ского разговора. Заподозрить своего брата, единственно-
59
го сына благородного Франсиса Шуйлера Кларендона, в
варварском жертвоприношении во имя науки значило бы
проявить несправедливость по отношению к собственной
крови, и она решила не говорить никому о случайно
услышанном разговоре, чтобы Альфред не высмеял ее
фантастические догадки.
Когда она спустилась завтракать, то обнаружила, что
Кларендон уже ушел и пожалела о том, что и в это
второе утро не может поздравить его с возобновлением
работы. Не спеша съев завтрак, поданный ей старой
Маргаритой, совершенно глухой кухаркой мексиканского
происхождения, она прочла утреннюю газету и уселась
с каким-то шитьем возле окна в гостиной, выходившей
на широкий двор. Там все было тихо, и она видела, что
последняя из клеток с животными опустела. Наука была
удовлетворена, и все, что осталось от некогда милых
живых созданий пошло в яму. Эта бойня всегда огорча-
ла ее, но она не возражала, ибо знала, что это делается
для блага человечества. Быть сестрой ученого, повторяла
она себе, все равно что быть сестрой солдата, который
убивает, чтобы спасти соотечественников от врагов.
После ленча Джорджина снова заняла свое место у
окна и занималась шитьем — до тех пор, пока звук
раздавшегося на дворе выстрела не заставил ее в тревоге
выглянуть наружу. Там, недалеко от здания клиники, она
увидела фигуру Сурамы с пистолетом в руке. Его похожее
на череп лицо искривилось в странной гримасе, — он
хохотал над сползавшей по стене фигурой в черном
шелке с длинным тибетским ножом в руке. Это был
слуга Тсанпо, и она, узнав его сморщенное лицо, с
ужасом вспомнила о том, что слышала прошлой ночью.
Солнце сверкнуло на отполированном лезвии, и вдруг
пистолет выстрелил еще раз. На этот раз нож выпал из
руки монгола, и Сурама с жадностью уставился на свою
дрожащую жертву.
Затем Тсампо, быстро взглянув на свою невредимую
руку и на упавший нож, быстро отскочил от потихоньку
приближающегося Сурамы и бросился к дому. Однако
Сурама оказался проворнее и настиг его одним прыж-
ком, схватив за плечо и чуть не расплющив о стену.
Некоторое время монгол пытался сопротивляться, но
Сурама ухватил его за шиворот, как животное, и
потащил в клинику. Джорджина слышала, как он сме-
ялся и издевался над слугой на своем языке, и видела,
60
как желтое лицо жертвы затряслось от страха. Она
вдруг против воли поняла, что происходит. Глубокий
ужас охватил ее, и она потеряла сознание — второй раз
за сутки.
Когда она пришла в себя, комнату заливал золотой свет
заката. Джорджина, подняв упавшую корзинку и разбросан-
ные принадлежности, погрузилась в тягостные мысли, и
наконец пришла к убеждению, что все, что она видела,
представляет из себя трагическую реальность. Значит, ее
худшие опасения подтверждались. Что ей делать, она не
знала. Она была вдвойне благодарна тому, что ее брат все
еще не появлялся. Ей нужно было поговорить с ним, но не
сейчас. Сейчас она не могла говорить ни с кем. И, с
содроганием подумав о том, что происходит за зарешечен-
ными окнами клиники, она забралась в постель, чтобы
провести ночь в мучительной бессоннице.
Встав на следующее утро совершенно измученной,
Джорджина впервые после выздоровления увидела док-
тора. Он озабоченно сновал между домом и клиникой,
и, кроме работы, мало на что обращал внимание. Не
было никакой возможности завести с ним волновавший
ее разговор, а Кларендон даже не заметил изможденного
вида сестры.
Вечером она услышала, как он разговаривает сам с
собой в библиотеке. Это было абсолютно необычно для
него, и она поняла, что ее брат находится в чудовищном
напряжении, которое может закончиться новым присту-
пом апатии. Войдя в комнату, она попыталась успокоить
его, не касаясь опасной темы, и заставила выпить чашку
укрепляющего бульона. Наконец она мягко спросила,
что его беспокоит, и с тревогой ждала ответа, надеясь
услышать, что поступок Сурамы по отношению к бедно-
му тибетцу ужаснул и оскорбил его.
В его голосе звучало раздражение.
— Что меня беспокоит? Боже правый, Джорджина,
ты лучше спроси, что меня не беспокоит! Посмотри на
клетки и подумай, надо ли о чем-нибудь спрашивать! У
меня не осталось ни одного проклятого экземпляра, и
важнейшие культуры бактерий выращиваются в пробир-
ках без малейшего шанса принести пользу! Труд целого
дня насмарку, вся программа экспериментов встала —
этого вполне достаточно, что сойти с ума! Как я вообще
чего-то добьюсь, если не могу наскрести порядочного
материала для опытов?
61
Джорджина погладила его по голове.
— Я думаю, тебе следует немного отдохнуть, Эл,
дорогой.
Он отодвинулся от нее.
— Отдохнуть? Прекрасно! Чертовски замечательно!
Да что же я делал, если не отдыхал, прозябал и тупо
пялился в пространство все последние 50 или 100, или
1000 лет? Как раз тогда, когда я стал близок к победе,
у меня кончается материал, и мне снова предлагают
погрузиться в бессмысленное оцепенение! Боже! И в это
время какой-то подлый вор пользуется моими результа-
тами и готовится обойти меня, присвоив себе весь мой
труд. Стоит мне отстать от него на голову, и этот идиот
со всеми необходимыми средствами получит выигрыш. А
ведь мне нужна была всего лишь неделя и хотя бы
половина подходящих средств — и я бы победил!
Он раздраженно повысил голос, в котором угадыва-
лось душевное напряжение, что очень не понравилось
Джорджине. Она отвечала мягко, но не настолько,
чтобы он решил, что она успокаивает психопата.
— Но ведь ты убиваешь себя своим беспокойством и
напряжением — а если ты умрешь, как же ты сможешь
доделать свою работу?
Его улыбка скорее напоминала презрительную ух-
мылку.
— Я полагаю, неделя или месяц — все, что мне
нужно — не совсем доконают меня, и, кроме того, не
имеет особого значения, что в конце концов станет со
мной или любой другой конкретной личностью. Наука —
вот то, чему нужно служить; наука — вот цель нашего
существования. Я подобен тем обезьянам, птицам и
морским свинкам, которых использую для опытов. Я
всего лишь винтик в машине, которая служит вечному.
Они должны погибнуть, я, возможно, тоже должен
умереть — но что из того? Разве цель, которой мы
служим, не стоит всего этого и даже больше?
Джорджина вздохнула. На мгновенье она усомнилась
в том, действительно ли вся эта бойня чего-то стоит.
— Но ты абсолютно уверен, что твое открытие будет
достаточным благом для человечества, чтобы оправдать
такие жертвы?
Глаза Кларендона угрожающе сверкнули.
— Человечество! Что такое человечество, черт его
побери? Наука! Болваны! Снова и снова все толкуют об
62
отдельных людях! Человечество придумано для пропо-
ведников, для которых оно означает совокупность слепо
верующих. Человечество сделано для хищных богачей,
которые говорят с ним на языке доллара. Человечество
сделано для политиков, для которых оно значит коллек-
тивную мощь, употребленную ради собственной выгоды.
Что есть человечество? Ничто! Слава Богу, это грубое
заблуждение больше никого не собьет с толку! Взрослый
человек преклоняется перед истиной — знанием —
наукой — светом — срыванием покровов и отодвиганием
занавесов. Знание — это колесница Джаггернаута.
Смерть заключена в наших действиях. Мы должны
убивать, вскрывать, уничтожать — и все это во имя
открытия и поклонения невыразимому свету. Богиня
Наука требует этого от нас. Убивая, мы пробуем
сомнительный яд. Нам нужно узнать его действие.
Его голос сорвался, словно выдохся, и Джорджина
слегка вздрогнула.
— Но это ужасно, Эл! Ты не должен так думать!
Кларендон язвительно расхохотался, и это что-то
напомнило его сестре.
— Ужасно? Ты считаешь, то, что говорю я, ужасно?
Тебе бы послушать Сураму! Я тебе говорю, жрецам
Атлантиды было доступно такое знание, что ты бы
умерла со страху при одном упоминании о нем. Знание
это существовало уже сотни тысяч лет назад, когда
наши предки бродили по Азии в виде бессловесных
полуобезьян! Отдельные слухи о нем ходят в безлюдных
нагорьях Тибета, кое-что можно встретить в районе
Хоггара, а ^однажды я слышал, как один старик в Китае
призывал Йог-Сотота...
Он побледнел и сделал в воздухе странный знак
вытянутым указательным пальцем. Джорджина по-на-
стоящему встревожилась, но когда речь брата приняла
менее возбужденные формы, она немного успокоилась.
— Да, это, может быть, ужасно, но и великолепно
тоже. Я имею в виду поиски знания. Разумеется, тут
нет никаких меркантильных чувств. Разве Природа не
убивает постоянно и беспощадно, и разве кто-нибудь,
кроме глупцов, страшится борьбы? Убийства необходимы
для славы науки. Мы чему-то учимся через них, и мы
не можем пожертвовать знанием ради наших чувств.
Послушай только, как сентиментальные люди вопят о
вреде вакцинации. Они боятся, что она убьет ребенка.
63
Ну и что же, если убьет? А как еще можно обнаружить
законы этого заболевания? Как сестре ученого, тебе бы
следовало лучше знать все это, и не думать о чувствах.
Тебе бы следовало помогать моей работе, а не мешать ей!
— Но, Эл, — запротестовала Джорджина, — я
нисколько не собираюсь мешать твоей работе. Разве я
не старалась всегда помочь, сколько было в моих силах?
Я невежественна, знаю, и не могу помогать тебе
по-настоящему, но, по крайней мере, я горжусь тобой и
всегда старалась облегчить тебе жизнь и ради себя, и
ради нашей семьи. Ты не раз говорил о моих заслугах.
Кларендон внимательно посмотрел на нее.
— Да, — сказал он отрывисто, вставая и выходя из
комнаты, — ты права. Ты всегда старалась помочь, как
могла. Возможно, еще будет необходимость в твоей
помощи другого рода.
Джорджина последовала за ним во двор. Вдалеке за
деревьями горел фонарь, и подойдя, они заметили
Сураму, склонившегося над каким-то большим предме-
том, распростертым на земле. Кларендон коротко хмык-
нул, но когда Джорджина разглядела, что это такое,
она, вскрикнув, бросилась к нему. Это был Дик,
огромный сенбернар, лежавший неподвижно на гравие-
вой дорожке, раскрыв воспаленные глаза и высунув
язык.
— Он болен, Эл! — воскликнула она. — Пожалуйста,
сделай же что-нибудь! Скорее!
Доктор взглянул на Сураму, который пробормотал
что-то на непонятном Джорджине языке.
— Отнеси его в клинику, — велел Кларендон. —
Боюсь, Дик подхватил лихорадку.
Сурама взял Дика точно так же, как днем раньше
беднягу Тсанпо, и молча потащил к зданию близ аллеи.
На этот раз он не засмеялся, а посмотрел на Кларендо-
на с настоящей тревогой. Джорджине даже показалось,
что Сурама просит доктора спасти ее любимца.
Кларендон, однако, не последовал за ним, а минуту
стоял на месте, затем, не торопясь, зашагал к дому.
Джорджина, изумленная такой бесчувственностью, про-
должала осыпать его горячими и настойчивыми мольба-
ми, но бесполезно. Не обращая на нее ни малейшего
внимания, он пошел прямо в библиотеку и принялся
читать что-то в большой старой книге, лежавшей на
столе названием вниз. Она положила руку ему на
64
плечо, но он не обернулся и не заговорил. Он продол-
жал читать, и Джорджина, с любопытством заглянув
через его плечо, удивилась странности алфавита, каким
был исписан том в медном переплете.
Четверть часа спустя, сидя в одиночестве в темной
комнате по другую сторону холла, Джорджина приняла
решение. Что-то было не так — что именно и до какой
степени, она не осмеливалась признаться даже себе, —
и пришло время призвать на помощь кого-нибудь по-
сильнее. Конечно, это мог быть только Джеймс. Он
силен и умен, а его любовь и сочувствие подскажут ему
правильный выход. Он знает Элфи всю жизнь и все
поймет.
Было уже довольно поздно, но Джорджина решила
действовать немедленно. На другом конце холла, в
библиотеке, все еще горел свет, и она с тоской взгляну-
ла на эту дверь, надевая шляпу и покидая дом. От
мрачного особняка и всего исполненного ощущением
угрозы поместья было совсем недалеко до Джексон-
стрит, где, по счастью, ей попался экипаж, который
отвез ее на телеграф Вестерн Юнион. Там она написала
Джеймсу Дальтону в Сакраменто, прося его немедленно
вернуться в Сан-Франциско по делу, представлявшему
для всех них огромную важность.
V
Дальтон был откровенно озадачен посланием Джорд-
жины. Он не имел никаких известий от Кларендонов с
того бурного февральского вечера, когда Альфред объя-
вил, что он стал посторонним в его доме, и он, в свою
очередь, старательно воздерживался от контактов, даже
когда ему страстно хотелось выразить Элфи сочувствие
по поводу его скоропалительного смещения. Губернатор
вел упорную борьбу, чтобы расстроить политические
интриги и сохранить за собой право производить назна-
чения, и горько сожалел об устранении человека, кото-
рый, несмотря на недавний разрыв, все еще представ-
лялся ему идеалом научной компетенции.
Сейчас, читая этот явно испуганный призыв, он не
мог представить себе, что случилось. Однако Дальтон
знал, что Джорджина не из тех, кто теряет голову или
поднимает напрасную тревогу; поэтому, не теряя време-
3 Г. Лавкрафт
65
ни, он сел на поезд, уходивший в этот час из Сакрамен-
то. Прибыв в город, он сразу же поехал в свой клуб и
отправил к Джорджине посыльного с сообщением, что он
полностью в ее распоряжении.
Тем временем в доме Кларендонов все застыло. Доктор
по-прежнему отказывался разговаривать с сестрой и сооб-
щать о состоянии собаки. Тени зла, казалось, постепенно
сгущались над крышей усадьбы, но в какой-то момент
наступило временное затишье. Джорджина немного успо-
коилась, получив известие от Джеймса, и ответила, что
позовет его, когда в том возникнет необходимость. Напря-
женная атмосфера, похоже, немного разрядилась, и Джор-
джина в конце концов решила, что это произошло из-за
исчезновения тощих тибетцев, чьи вкрадчивые плавные
движения и экзотический вид всегда раздражали ее. Они
пропали все разом, и старая Маргарита, единственная
оставшаяся в доме служанка, сказала ей, что они помога-
ют хозяину и Сураме в клинике.
Утро следующего дня, 28 мая, которому суждено
было надолго сохраниться в памяти людей, выдалось
хмурым и пасмурным, и Джорджина почувствовала, как
тает непрочное спокойствие. Она совсем не видела
брата, но знала, что он погружен в работу в клинике,
несмотря на отсутствие экземпляров для опытов, на
которое он сетовал. Она думала, как там бедняга
Тсанпо, — неужели его действительно подвергли какой-
то серьезной операции, но надо признать, что больше
всего ее интересовал Дик. Ей страстно хотелось узнать,
сделал ли что-нибудь Сурама для верного пса в то
время, пока его хозяин сохранял странное безразличие.
Очевидная озабоченность Сурамы в ту ночь, когда
заболел Дик, произвела на нее огромное впечатление, и
она, быть может, впервые испытала доброе чувство к
ненавистному ассистенту. По мере того, как день кло-
нился к вечеру, она неожиданно для себя все больше и
больше стала думала о Дике. Это длилось до тех пор,
пока наконец весь ужас, царивший в доме, не воплотил-
ся в одной этой мысли, и ее расстроенные нервы не
могли дольше выносить обуревавших ее подозрений.
До этого она всегда уважала категорическое требова-
ние Альфреда никогда не приближаться к клинике и не
беспокоить его во время работы, но в тот роковой день
решимость нарушить запрет стала попросту невыноси-
мой. В конце концов, она пересекла двор и вошла в
66
вестибюль запретного здания с твердым намерением
выяснить судьбу собаки и причину скрытности брата.
Внутренняя дверь, как обычно, была заперта, и за
ней она услышала возбужденные голоса. Когда на ее
стук никто не отозвался, она изо всех сил загремела
дверной ручкой, но за дверью продолжали спорить, не
обращая на нее никакого внимания. Голоса принадлежа-
ли, разумеется, Сураме и ее брату, и пока Джорджина
стояла там, пытаясь достучаться, она невольно уловила
смысл их разговора. Судьба вторично сделала ее неволь-
ным слушателем, и опять то, что она услышала,
подвергло испытанию ее душевное равновесие и прочно-
сть нервов. Альфред и Сурама явно вели ожесточенную
перепалку. Одних отголосков этой ссоры было достаточ-
но, чтобы возбудить самые фантастические опасения и
подтвердить самые мрачные предположения. Джорджина
вздрогнула, когда в голосе брата послышались резкие,
пронзительные ноты фанатического исступления.
— Ты, черт побери, ты говоришь мне о поражении и
смирении?! Да кто же, если не ты, заварил всю эту
кашу? Разве имел я хоть малейшее представление о
ваших проклятых дьяволах-богах и о древнем мире?
Разве я когда-нибудь думал о ваших проклятых надзвез-
дных безднах и ползучем хаосе Ньярлатхотеп? Я был
обыкновенным ученым, будь ты проклят, пока не ока-
зался настолько глуп, что вытащил из пещеры тебя и
твои дьявольские тайны Атлантиды. Ты подстрекал
меня, а теперь хочешь разделаться со мной! Ты слоня-
ешься здесь без дела и твердишь мне «Не торопись!»,
когда с таким же успехом мог бы пойти и достать
материал. Ты же прекрасно понимаешь, что я не знаю,
что делать, а у тебя, должно быть, по этой части был
большой опыт еще до появления Земли. Это похоже на
тебя, ты, проклятый ходячий труп, — начать что-ни-
будь, что ты не хочешь или не можешь закончить!
Раздался зловещий смех Сурамы.
— Ты безумен, Кларендон. Это единственная причи-
на, почему я позволяю тебе нести этот бред, хотя мог
бы отправить тебя к чертям одним движением пальца.
Достаточно и есть достаточно, а у тебя действительно
было достаточно материала для любого новичка на твоей
стадии. Во всяком случае, у тебя было все, что я мог
тебе достать. Ты же всего лишь маньяк. Что за дешевая,
безумная идея — пожертвовать даже бедным псом,
3*
67
любимцем твоей сестры, хотя ты прекрасно мог бы
обойтись и без него! Ты не можешь взглянуть спокойно
ни на одно живое существо без желания воткнуть в него
этот золотой шприц. Нет, Дик должен был отправиться
туда, куда ушел мексиканский мальчик, куда ушли
Тсанпо и остальные, куда ушли все животные! Ничего
себе, ученик! Ты уже не забавляешься больше —
нервишки не выдержали. Ты собирался управлять собы-
тиями, а теперь они управляют тобой. Я намерен
развязаться с тобой, Кларендон. Я думал, у тебя есть
характер, но я ошибся. Пора мне попробовать с кем-ни-
будь другим. Боюсь, тебе придется уйти!
В ответе доктора прозвучали страх и ярость.
— Осторожней, ты!.. Есть силы и побольше твоей! Я
не зря ездил в Китай — в «Азифе» Аль-Хазреда есть
такое, чего не знали в твоей Атлантиде! Мы оба
впутались в опасную игру, но нечего воображать, что ты
знаешь все, на^что я способен. А как насчет Огненного
Возмездия? В Йемене я разговаривал с одним стариком,
который вернулся живым из Багровой пустыни; он видел
Ирем, Город столпов, и в подземных святилищах покло-
нялся Нугу и Йебу! Иэ! Шуб-Ниггурат!
Сквозь срывающийся фальцет Кларендона послышал-
ся низкий смех Сурамы.
— Заткнись, ты, идиот! Неужели ты думаешь, что
для меня что-то значит твой нелепый вздор? Слова и
формулы, формулы и слова — что все это тому, чья
сущность лежит вне их! Мы сейчас находимся в матери-
альном мире и подчиняемся законам материи. У тебя
есть твоя лихорадка, а у меня револьвер. У тебя нет
материала для опытов, а у меня — лихорадки, пока я
держу тебя перед собой, а это оружие — между нами!
Это было все, что смогла услышать Джорджина. Она
почувствовала, как все поплыло перед ней, и, шатаясь,
выбралась из вестибюля наружу за спасительным глотком
воздуха. Она понимала, что кризис, наконец, наступил, и
что теперь, чтобы спасти брата от неведомых глубин
безумия и тайны, ей срочно нужна помощь. Собрав
остаток сил, она сумела добраться до библиотеки, где
торопливо нацарапала записку, которую Маргарита долж-
на была немедленно отнести Джеймсу Дальтону.
Когда старуха ушла, Джорджине едва хватило сил
добраться до кресла. Упав в него, она застыла в
оцепенении. Так она пролежала, казалось, вечность,
6?
замечая лишь, как из углов огромной угрюмой комнаты
причудливо расползается полумрак. Ее мучили ужасные,
смутные видения, которые одно за другим, как бесфор-
менные призраки, проплывали в ее измученном затуха-
ющем сознании. Сумерки сгустились в темноту, но
оцепенение не проходило. Затем в холле раздались
твердые шаги, и она услышала, как кто-то вошел в
комнату и достал коробку со спичками. Сердце ее почти
замерло, когда один за другим в люстре загорелись
газовые рожки, но тут она увидела, что вошедший — ее
брат. Невольный вздох облегчения, что он еще жив,
вырвался у нее — глубокий, долгий и трепетный, —
после чего она впала в спасительное забытье.
При этом звуке Кларендон в тревоге обернулся к
креслу и был несказанно поражен, увидев свою сестру —
бледную и без сознания. Ее помертвевшее лицо потряс-
ло его, он бросился рядом с ней на колени, внезапно
осознав, что значила бы для него ее смерть. Давно
отвыкнув в своих бесконечных поисках истины от
практической работы, он утратил навыки первой помо-
щи и мог только звать ее по имени и машинально
растирать запястья, погружаясь в печаль и отчаяние.
Затем он вспомнил о воде и побежал в столовую за
графином. Спотыкаясь и натыкаясь на мебель в темноте,
где, казалось, гнездился ужас, он потратил изрядное
количество времени, чтобы найти то, что искал, но
наконец, схватил графин трясущимися руками и, поспе-
шив обратно, плеснул холодную влагу в лицо Джорджи-
не. Способ был грубым, но действенным. Она шевельну-
лась, еще раз вздохнула и открыла глаза.
— Жива! — воскликнул он и прижался щекой к ее
щеке. Она по-матерински гладила его голову. Она была
почти рада, что потеряла сознание, потому что из-за
этого странный, чужой Альфред исчез, и на его место
вернулся ее собственный брат. Она медленно села и
попыталась успокоить его.
— Все в порядке, Эл. Дай мне только стакан воды.
Грешно расходовать ее таким образом, уж не говоря о
том, чтобы портить мне блузку! Не стоит вести себя так
каждый раз, когда сестра немножко вздремнет. Не стоит
также думать, что я заболела — у меня нет времени на
такие пустяки!
По глазам Альфреда было видно, что ее спокойная
рассудительная речь возымела благотворное действие.
69
Его страх мгновенно исчез, и на лице появилось какое-
то неопределенное выражение, как будто его только что
осенила какая-то великолепная идея, и он что-то при-
кидывал в уме. Наблюдая, как менялось его лицо, едва
заметно выдавая хитрость и расчет, Джорджина засом-
невалась, что выбрала лучший способ утешения. Прежде
чем он заговорил, она почувствовала, что дрожит от
чего-то такого, что она не могла определить. Медицин-
ский инстинкт подсказывал ей, что момент просветления
рассудка у него миновал и что теперь он опять стал
неудержимым фанатиком науки. Было что-то ужасное в
том, как быстро сузились его глаза, когда она упомяну-
ла о своем великолепном здоровье. О чем он думал? До
какой неестественной степени доходила его страсть к
опытами? Почему такую важность имела ее здоровая
кровь и абсолютно безупречное состояние организма? Но
ни одно из этих дурных предчувствий, однако, не
тревожило Джорджину более секунды, и она вела себя
вполне естественно, когда пальцы брата уверенно легли
на ее пульс.
— Тебя немного лихорадит, Джорджи, — сказал он
отчетливым, искусно сдержанным голосом, профессио-
нально вглядываясь в ее глаза.
— Вот глупости, я здорова! — ответила она. —
Можно подумать, ты так и ищешь больных лихорадкой
лишь для того, чтобы продемонстрировать свое откры-
тие! Конечно, было бы очень возвышенно и поэтично,
если бы в качестве решающего доказательства ты выле-
чил собственную сестру!
Кларендон отпрянул резко и виновато. Заподозрила
ли она его желание? Произнес ли он что-нибудь вслух?
Он посмотрел на нее и понял, что она не имеет ни
малейшего представления об истине. Она улыбалась и
гладила его по руке. Затем он достал из кармана
пиджака небольшой продолговатый кожаный футляр и,
вынув маленький золотой шприц, начал задумчиво
вертеть его в руках, то нажимая на поршень, то
вытягивая его из пустого цилиндра.
— Интересно, — начал он вкрадчиво, — ты хотела
бы действительно помочь науке каким-нибудь... образом,
если бы возникла необходимость? Хватило бы у тебя
преданности, чтобы пожертвовать собой, как дочь Иеф-
фая, для медицины, если бы ты знала, что это послужит
полному завершению моей работы?
70
Джорджина, уловив отчетливый блеск в глазах брата,
наконец поняла, что ее худшие опасения были оправда-
ны. Теперь ничего нельзя было сделать — ей оставалось
лишь всеми силами успокаивать его и молиться, чтобы
Маргарита застала Джеймса Дальтона в его клубе.
— Ты выглядишь усталым, Элфи, дорогой, — мягко
сказала она. — Почему бы тебе не принять немного
морфия и не поспать? Ты так нуждаешься в этом!
Он ответил с какой-то хитрой осмотрительностью.
— Да, ты права. Я утомлен, да и ты тоже. Нам
обоим надо выспаться. Морфий — именно то, что
нужно. Подожди, я схожу приготовлю инъекцию, и мы
оба примем дозу.
Все еще вертя пустой шприц в руках, он тихо вышел
из комнаты. Джорджина огляделась в бессильном отчая-
нии, настороженно ожидая услышать шаги, предвещаю-
щие помощь. Ей показалось, что Маргарита снова
возится внизу на кухне, и она позвонила, чтобы узнать
о судьбе своего письма. Старая служанка тут же
отозвалась и сказала, что давным-давно отнесла его в
клуб. Губернатора Дальтона там не было, но служащий
обещал вручить записку, как только он появится.
Маргарита снова проковыляла вниз, но Кларендон
так и не возвращался. Что он делал? Что замышлял?
Она слышала, как за ним захлопнулась входная дверь,
и знала, что теперь он находится в клинике. Позабыл
ли он о своем первоначальном намерении в шатком
состоянии безумия? Тревога ожидания становилась поч-
ти невыносимой, и Джорджине пришлось крепко стис-
нуть зубы, чтобы не закричать.
Входной звонок, одновременно зазвеневший в доме и в
клинике, наконец, нарушил напряжение. Она услышала
кошачью поступь Сурамы, вышедшего из клиники, чтобы
открыть калитку, а затем почти с истерическим вздохом
облегчения узнала знакомый твердый голос Дальтона, кото-
рый разговаривал со зловещим помощником. Вскочив с
места, она неуверенной походкой пошла навстречу, когда
он возник в дверях библиотеки; не было сказано ни слова,
пока он целовал ей руку в своей изысканной старомодной
манере. Затем Джорджина принялась торопливо объяснять
все, что произошло, все, что она мельком увидела и
подслушала, все, чего она боялась и о чем подозревала.
Дальтон слушал хмуро и понимающе. Его первона-
чальное замешательство постепенно сменилось изумле-
71
нием, сочувствием и решимостью. Записка, задержанная
небрежным клерком, немного запоздала и застала его в
комнате отдыха в разгар спора о Кларендоне. Его
коллега по клубу, доктор Макнейл, принес с собой
медицинский журнал со статьей, способной вывести
любого ученого из равновесия, и Дальтон как раз
попросил разрешения взять ее, чтобы потом показать
Альфреду, когда ему наконец вручили записку. Отбро-
сив возникший было план посвятить доктора Макнейла
в то, что касалось Альфреда, он тотчас пошел за
шляпой и тростью, и, не теряя ни минуты, взял кеб и
поехал к Кларендонам.
Он подумал, что Сурама выглядел встревоженным,
когда увидел его, хотя он и смеялся, как обычно,
направляясь в клинику. Дальтон навсегда запомнил
походку и смех Сурамы в тот зловещий вечер, ибо ему
не суждено было вновь увидеть это таинственное суще-
ство. Когда насмешник вошел в вестибюль клиники, эти
низкие булькающие звуки как бы слились с глухими
раскатами грома на горизонте.
Когда Дальтон выслушал все, что должна была
рассказать Джорджина, и узнал, что Альфред может
вернуться в любую минуту с дозой морфия в шприце,
он решил, что ему лучше поговорить с доктором
наедине. Посоветовав Джорджине уйти в свою комнату
и подождать развития событий, он стал расхаживать по
мрачной библиотеке, разглядывая книги на полках и
прислушиваясь к тому, не раздаются ли нервные шаги
Кларендона на дорожке к клинике. В углах огромной
комнаты, несмотря на свет люстры, было темно, и чем
внимательнее смотрел Дальтон на книги своего друга,
тем меньше они ему нравились. Это не было похоже на
тщательно подобранную коллекцию книг обыкновенного
врача, биолога или человека с широким кругозором.
Здесь было слишком много томов на сомнительные
пограничные темы, вроде темных гипотез и ритуалов
Средних веков, и необычных экзотических книг, напи-
санных иностранными алфавитами, одновременно знако-
мыми и незнакомыми.
Толстая тетрадь с научными наблюдениями, лежав-
шая на столе, тоже оставляла неприятный осадок.
Почерк носил невротический отпечаток, а смысл заме-
ток неприятно поражал. Длинные отрывки были написа-
ны неразборчивыми греческими буквами, и когда Даль-
72
тон вспомнил все свои лингвистические познания, чтобы
перевести записи, он внезапно вздрогнул и пожалел, что
в колледже не так добросовестно штудировал Ксенофон-
та и Гомера. Здесь было что-то не так, наличествовали
какие-то чудовищные ошибки, и губернатор плюхнулся
в кресло возле стола, все внимательнее вчитываясь в
варварский греческий язык доктора. Вдруг очень близко
от него раздался шорох, на плечо ему резко легла рука,
и он нервно подскочил в кресле.
— Что, позвольте узнать, явилось причиной этого
вторжения? Вам нужно было изложить цель своего
визита Сураме.
Кларендон с холодным видом стоял возле кресла с
маленьким золотым шприцем в руках. Он был внешне
очень спокоен и рассудителен, и Дальтон на мгновение
подумал, что Джорджина преувеличила свои страхи. И
как мог он, плохо знающий греческий, выражать какие-
то сомнения по поводу этих отрывков? Губернатор
решил быть очень осторожным в разговоре и благодарил
счастливый случай, который поместил благовидный
предлог в карман его пиджака. Он был очень спокоен,
когда встал, чтобы начать разговор.
— Я не думаю, чтобы ты захотел раскрывать это
перед своим подчиненным, а потому решил, что ты
должен сам посмотреть эту статью.
Он вынул журнал, который ему дал д-р Макнейл, и
протянул его Кларендону.
— Как видишь, на странице 542 имеется заголовок
«Черная лихорадка побеждена новой вакциной». Это статья
д-ра Миллера из Филадельфии, и он считает, что обошел
тебя с твоим лекарством. Это обсуждалось в клубе, и д-р
Макнейл полагает, что аргументы статьи весьма убедитель-
ны. Я, как юрист, не могу претендовать на роль судьи, но
во всяком случае я подумал, что тебе не следует упускать
возможность познакомиться с этим материалом, пока он
еще свеж. Конечно, если ты занят, я не буду отвлекать...
Кларендон резко прервал его.
— Я собираюсь сделать сестре укол — она не совсем
здорова, но когда вернусь, я гляну, что там пишет этот
шарлатан. Я знаю Миллера. Это проклятый подхалим и
неуч, я не думаю, что у него хватит мозгов украсть мое
открытие из того немногого, что он видел.
Дальтон внезапно понял, что он не должен допу-
стить, чтобы Джорджине сделали укол. Во всем этом
73
было что-то зловещее. Судя по ее словам, Альфред
слишком долго возился для того, чтобы развести обыч-
ную таблетку морфия. Он решил как можно дольше
задержать доктора и тем временем как можно осторож-
нее все выяснить.
— Мне жаль, что Джорджина нездорова. Ты уверен,
что инъекция ей поможет? Что она ей не повредит?
То, как судорожно дернулся Кларендон, доказывало,
что его вопрос попал в цель.
— Повредит? — воскликнул он. — Что за чушь! Ты
же знаешь, что Джорджина должна чувствовать себя
отлично, чтобы служить науке, как все Кларендоны.
Она, во всяком случае, гордится тем, что она моя
сестра. Она считает, что нет таких жертв, которые она
не могла бы мне принести. Она такая же жрица истины
и всего нового в науке, как и я сам.
Почти задохнувшись, он прервал свою визгливую
тираду. Взор его был явно безумен. Дальтон заметил,
что его внимание переключилось на что-то новое.
— Впрочем, дай-ка мне взглянуть на то, что там
пишет этот мошенник, — продолжал он. — Если он
думает, что его псевдомедицинская риторика может
провести настоящего врача, то он еще больший дурак,
чем я думал.
Кларендон нервно отыскал нужную страницу и начал
читать стоя, стиснув в руке шприц. Дальтон снова задал
себе вопрос о том, как же обстоит дело в действитель-
ности. Макнейл уверял его, что автор статьи является
медиком высшего ранга и что, какие бы ошибки ни
заключались в его статье, ум, ее создавший, был
мощным, эрудированным и абсолютно честным.
Наблюдая за доктором, Дальтон видел, как его борода-
тое лицо побледнело. Большие глаза засверкали, и стра-
ницы захрустели в напрягшихся длинных тонких пальцах.
Пот выступил на высоком, цвета слоновой кости лбу, над
которым волосы уже начинали редеть. Наконец читавший,
задыхаясь, повалился в кресло, которое только что осво-
бодил его гость, продолжая поглощать текст. Затем раз-
дался дикий вопль, словно кричал загнанный зверь, и
Кларендон повалился вперед на стол, сметая вытянутыми
руками книги и бумаги, пока сознание его не померкло,
как пламя свечи, потушенное ветром.
Дальтон вскочил, чтобы помочь другу, подхватил его
худое длинное тело и откинул обратно в кресло. Заме-
74
тив рядом на полу графин, он плеснул воды в искажен-
ное лицо, и большие глаза медленно открылись. Теперь
это был взгляд вполне разумного существа. На Дальтона
смотрели глубокие, печальные и, безусловно, нормаль-
ные глаза, и он почувствовал себя неловко перед лицом
трагедии, глубину которой он никогда не надеялся и не
осмеливался полностью постичь.
Золотой шприц все еще был зажат в тонкой левой
руке, и когда Кларендон издал глубокий дрожащий
вздох, он разжал пальцы и внимательно посмотрел на
блестящую вещицу, перекатывающуюся на ладони. По-
том он заговорил — медленно, печально, голосом,
полным невыразимого отчаяния.
— Спасибо, Джимми, я в полном порядке. Но я
должен еще многое сделать. Ты недавно спрашивал
меня, не повредит ли Джорджи этот укол морфия.
Теперь я могу сказать тебе, что не повредит.
Он повернул маленький винтик в шприце и положил
палец на поршень, одновременно ухватив левой рукой
кожу у себя на шее. Дальтон тревожно вскрикнул, когда
увидел, как Кларендон стремительным движением пра-
вой руки ввел содержимое цилиндра под кожу.
— Боже мой, Эл, что ты наделал?
Кларендон мягко улыбнулся — улыбкой почти покой-
ной и смиренной, так не похожей на его сардонические
усмешки последних недель.
— Тебе следует узнать все, Джимми, если тебя еще
не оставил здравый смысл, благодаря которому ты стал
губернатором. Наверное, ты кое-что понял из моих
записей, чтобы прийти к выводу, что мне ничего больше
не остается делать. С твоими оценками по греческому,
какие ты получал в Колумбии, я думаю, ты немногое
упустил. Я могу только подтвердить, что все правда.
Джеймс, я не хочу перекладывать свою вину на чужие
плечи, и лишь справедливости ради говорю, что это
Сурама втянул меня. Не могу тебе объяснить, кто он,
или что он такое, потому что сам не знаю до конца, а
то, что знаю, едва ли полезно знать человеку в здравом
уме; скажу лишь, что он не является человеческим
существом в полном смысле слова. Более того, я не
уверен в том, что он вообще живой.
Ты думаешь, что я несу вздор. Хотел бы я, чтобы это
было так, но все это до ужаса реально. Я начинал
жизнь с чистой совестью и благородной целью. Я хотел
75
избавить мир от лихорадки. Я сделал попытку — и
провалился, и Боже мой, если бы я был достаточно
честен, чтобы признать поражение! Не верь моим
разговорам о науке, Джеймс, я не нашел никакого
антитоксина и никогда не был даже на полпути к
нему!
Не смотри на меня так изумленно, старина. Такой
опытный политический боец, как ты, должно быть,
навидался всякого. Говорю тебе, я никогда и не начинал
работу над лекарством. Но мои исследования привели
меня в некоторые загадочные области, и так сложилась
моя проклятая судьба, что мне довелось наслушаться
рассказов некоторых еще более странных людей.
Джеймс, если ты когда-нибудь захочешь сделать челове-
ку добро, посоветуй ему остерегаться древних, таинст-
венных мест, что еще существуют на нашей Земле.
Старые тихие заводи опасны — там происходят такие
вещи, от которых нормальным людям не поздоровится.
Я слишком много беседовал со старыми жрецами и
мистиками и понадеялся, что смогу достичь темными
путями того, чего не смог достичь законными.
Не стану тебе объяснять, что именно имею в виду,
потому что я причинил бы тебе этим такое же зло, как и
те жрецы, что погубили меня. Могу лишь сказать, что с
тех пор, как я узнал это, я содрогаюсь при мысли о мире
и его судьбе. Мир дьявольски стар, Джеймс, в его истории
были целые главы еще до появления органической жизни
и связанных с ней геологических эпох. Жутко сказать —
целые забытые циклы эволюции, живые существа и расы,
их мудрость, их болезни — все это жило и исчезало до
того, как первая амеба зашевелилась в тропических
морях, о чем толкует нам геология.
Я сказал исчезли, но это не совсем так. Хотя было
бы лучше, чтобы это было так. Кое-где сохранилась
традиция — не могу сказать тебе, каким образом, — и
некоторые архаические формы жизни сумели в потай-
ных местах пробиться сквозь века. Знаешь, в землях,
сейчас погребенных в море, существовали жуткие куль-
ты, отправляемые целыми толпами жрецов зла. Атлан-
тида была их очагом. Это было жуткое место. Бог даст,
никто никогда не поднимет этот ужас из глубины.
Однако, одна колония жрецов зла не утонула, и если
близко сойтись с одним из африканских туарегских
шаманов, он, возможно, и расскажет о ней дикие
76
истории, которые ходят среди безумных лам и полоум-
ных погонщиков яков на азиатских плато. Я все это
слышал и в конце концов узнал главное. Ты никогда не
узнаешь, что это было, но это имело отношение к
кому-то или чему-то, что пришло из невыразимо дале-
ких времен и снова может быть вызвано к жизни — или
казаться снова живым — при помощи некоторых при-
емов, которые были не слишком понятны человеку,
рассказавшему мне все это.
Ну вот, Джеймс, несмотря на мое признание по
поводу лихорадки, ты знаешь, что я неплохой врач. Я
усердно занимался медициной и постиг в ней почти
столько, сколько вообще возможно — может быть, даже
чуточку больше, потому что там, в стране Хоггар, я
сделал то, что никогда не удавалось ни одному жрецу.
Они привели меня с завязанными глазами в место,
которое было запечатано в течение многих поколений —
и я вернулся назад с Сурамой.
Спокойно, Джеймс! Я знаю, что ты хочешь сказать.
Откуда он знает все то, что знает? Почему он говорит
по-английски или на любом другом языке без акцента?
Почему он пошел со мной и так далее? Я не могу тебе
обо всем рассказать, но могу лишь поведать, что он
воспринимает идеи, образы и впечатления чем-то поми-
мо мозга и чувств. Он использовал меня и мои знания.
Он многое рассказывал мне. Он учил меня поклоняться
древним, изначальным и нечистым богам и наметил
путь к чудовищной цели, о которой я даже намекнуть
тебе не могу. Не заставляй меня, Джеймс, ради твоего
же рассудка и разума мира!
Для этого существа нет пределов. Он состоит в союзе
со звездами и всеми силами природы. Это не бред
сумасшедшего, Джеймс, клянусь, что нет! Я слишком
много видел, чтобы сомневаться. Он подарил мне много
новых наслаждений, происходящих из его древнего культа,
и самым большим из них была черная лихорадка.
Господи, Джеймс! Ты все еще не понимаешь? Неуже-
ли ты еще веришь, что черная лихорадка пришла из
Тибета и что я там узнал о ней? Пошевели мозгами,
дружище! Посмотри сюда, на статью Миллера! Он
нашел основной антитоксин, который за полвека покон-
чит со всеми лихорадками, когда его научатся приме-
нять для различных форм. Он выбил из-под меня почву,
сделал то, чему я отдал мою жизнь, убрал ветер из всех
77
парусов, на которых я когда-либо плыл под бризом
науки! Тебя удивляет, что эта статья так подействовала
на меня? Тебя удивляет, что она потрясла меня и
вернула из безумия к давним мечтам юности? Слишком
поздно! Слишком поздно! Но не поздно спасти других!
Я думаю, что сейчас немного заговариваюсь, старина.
Это, знаешь, от укола. Я тебе сказал, что ты так ничего
и не понял насчет черной лихорадки. Но как бы ты
смог? Разве Миллер не пишет, что вылечил семь
больных своей сывороткой? Все дело в диагнозе,
Джеймс. Он лишь думает, что это черная лихорадка. Я
же читаю у него между строк. Вот здесь, старина, на
странице 551, ключ ко всему. Прочти снова.
Видишь, да? Больные с побережья Тихого океана не
реагировали на его сыворотку. Это поразило его. Их
случаи даже не были похожи на настоящую лихорадку,
известную науке. Что ж, это были мои больные! Это
была настоящая черная лихорадка! И на свете нет
антитоксина, чтобы вылечить ее!
Почему я так уверен в этом? Да потому, что черная
лихорадка не с этого света! Она откуда-то еще,
Джеймс, и один Сурама знает, откуда, потому что он
принес ее сюда! Он принес, а я распространял! Вот
она, тайна, Джеймс! Вот для чего я добивался назначе-
ния! Вот чем я всегда занимался на самом деле! Я
распространял лихорадку с помощью этого золотого
шприца и еще более смертоносного кольца со шприцем,
которое ты видишь у меня на указательном пальце!
Наука? Слепец! Я хотел убивать, убивать и убивать!
Простое нажатие пальца, и черная лихорадка привита.
Я хотел видеть, как живые существа извиваются и
корчатся, вопят, а их рты покрываются пеной. Простое
нажатие на шприц, и я мог наблюдать, как они
умирают. Я не мог жить и мыслить, если рядом не было
моих пациентов. Вот почему я колол всех подряд этой
проклятой полой иглой. Животных, преступников, де-
тей, слуг, а следующей была намечена...
Голос Кларендона прервался, и он заметно согнулся
в своем кресле.
— Вот... вот, Джеймс... такова... была моя жизнь.
Сурама сделал ее такой, он учил меня и поддерживал в
этом, пока наконец я уже сам не мог остановиться.
Потом... потом это стало слишком даже для него. Он
попытался сдерживать меня. Но теперь я получил
78
последний экземпляр. Это мой последний опыт. Хоро-
ший материал, Джеймс — я здоров, дьявольски здоров.
Какая, однако, ирония — безумие прошло, поэтому не
будет никакого удовольствия наблюдать за агонией! Не
может быть... не может...
Жестокие судороги скрутили доктора, и Дальтон,
оцепенев от ужаса, переживал, что не может по-насто-
ящему пожалеть его. Насколько рассказ Альфреда был
вздором, а насколько кошмарной правдой, он не мог
сказать. Но в любом случае он чувствовал, что этот
человек был скорее жертвой, чем преступником, и,
кроме того, он был другом детства и братом Джорджи-
ны. Мысли о прошлом мелькали в его голове. «Малень-
кий Элфи — площадка в Эксетере — четырехугольный
двор в Колумбии — драка с Томом Кортландом, когда
он спас Элфи от побоев... »
Он посадил Кларендона в кресло и тихо спросил, что
он может сделать. Ничего. Альфред теперь мог лишь
шептать, но он попросил прощения за все оскорбления
и поручил свою сестру заботам друга.
— Ты... ты., сделаешь ее счастливой, — выговорил он
задыхаясь. — Она заслужила это. Мученица., мифа!
Придумай что-нибудь, Джеймс. Не., давай ей... узнать...
больше... чем нужно!
Его голос упал до невнятного бормотания, и он
потерял сознание. Дальтон позвонил, но Маргарита уже
спала, поэтому он отправился по лестнице за Джорджи-
ной. Она держалась уверенно, но лицо ее было бледным.
Крик Альфреда напугал ее, но она доверяла Джеймсу.
Она верила ему и в тот момент, когда он указал ей на
фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил
вернуться в свою комнату и не волноваться, какие бы
звуки она ни услышала. Он не хотел, чтобы она
присутствовала при страшной картине бреда, который
неизбежно должен был наступить. Он попросил ее
поцеловать брата на прощанье, пока он лежал тихо и
неподвижно, совсем как хрупкий мальчик, каким он
когда-то был. Таким она и оставила его — странного,
помешанного, читавшего по звездам гения, которого она
так долго лелеяла, и образ, который она унесла с собой,
был мил ее сердцу.
Дальтон же, вероятно, унесет с собой в могилу более
жестокое воспоминание. Его опасения насчет бреда
подтвердились, и все ночные часы он с трудом сдержи-
79
вал судороги безумного страдальца. То, что он слышал
из этих распухших, почерневших уст, он не повторит
никогда. С тех пор он уже не был прежним Джеймсом.
Он уверен, что никто, услышав такое, не сможет
остаться таким, как был. Поэтому ради всего мира он
не осмелился рассказать об этом и благодарил Всевыш-
него, что его невежество в некоторых научных областях,
сделало многие из этих откровений загадочными и
бессмысленными для него.
К утру Кларендон внезапно пришел в себя и загово-
рил твердым голосом:
— Джеймс, я не сказал тебе, что нужно сделать со
всем этим. Вычеркни все греческие записи и отошли
мою тетрадь доктору Миллеру. И все остальные мои
записи, какие найдешь. Он — крупный специалист, и
его статья лишь подтверждает это. Твой друг в клубе
был прав.
Но все, что есть в клинике, нужно уничтожить. Все,
без исключения, живое или мертвое. Адская чума
заключена в бутылках на полках. Сожги их, сожги все!
Если хоть что-то уцелеет, Сурама разнесет черную
смерть по всему миру. И самое главное, сожги Сураму.
Это существо не должно дышать чистым воздухом
небес. Ты теперь знаешь, почему этому существу нельзя
позволить остаться на земле. Это не будет убийством —
Сурама не человек; если ты все так же религиозен, как
был, Джеймс, мне не надо убеждать тебя. Вспомни
старые строки «Не стоит жалеть о ведьме» или что-то в
этом роде.
Сожги его, Джеймс! Не позволяй ему опять смеяться
над муками смертной плоти! Сожги его... Огненное
Возмездие — вот единственное, что может справиться с
ним, Джеймс, если только ты не застанешь его спящим
и не вонзишь ему кол в сердце... Убей его, истреби —
очисти мир от этого порока, который я пробудил от
векового сна!..
Доктор приподнялся на локте, и его голос сорвался
на пронзительный крик. Усилие, однако, оказалось
чрезмерным, и он внезапно впал в глубокую неподвиж-
ность. Дальтон, не боясь лихорадки, так как знал, что
ужасная болезнь незаразна, положил Альфреда на крес-
ло и набросил на его тело легкий шерстяной плед. В
конце концов, может быть, все это только преувеличе-
ние и бред? Возможно, старина док Макнейл сумеет
80
вылечить его? Губернатор боролся со сном и быстро
ходил по комнате взад и вперед, но это оказалось
слишком большим испытанием для его сил. Он присел в
кресло у стола отдохнуть на минуту и вскоре уже
крепко спал.
Дальтон вскочил, когда в глаза ему ударил ослепитель-
ный свет. На секунду он подумал, что рассвело. Но это
было не утро, и, потерев тяжелые веки, он увидел, что
резкий свет исходит от горящей клиники во дворе. Прочные
доски строения пылали, гудели и трещали в самом громад-
ном костре, какой ему приходилось когда-либо видеть. Это
действительно было «огненное возмездие», которого так
желал Кларендон, и Дальтон подумал, что какое-то нео-
бычное горючее вещество должно было способствовать
этому пожару — настолько бурному, что причиной его не
могла быть обычная сосна или красное дерево. Он с
тревогой взглянул на кресло, но Альфреда там не было.
Вздрогнув, он пошел позвать Джорджину, но встретил ее в
холле, разбуженную, как и он, заревом пожара.
— Клиника горит! — воскликнула она.— Как Альфред?
— Он исчез, пока я спал! — ответил Дальтон и
протянул руку, чтобы поддержать ее.
Осторожно проведя ее в ее комнату, он пообещал
немедленно найти Альфреда, но Джорджина только пока-
чала головой, а бушевавшее снаружи пламя бросало через
окно причудливый отсвет на лестничную площадку.
— Я думаю, он мертв, Джеймс. Он бы не смог
оставаться в здравом уме, сознавая, что он сделал. Я
слышала, как он ссорился с Сурамой, и знаю, что здесь
творились ужасные вещи. Он мой брат, но... так лучше.
Ее голос упал до шепота.
Вдруг через открытое окно донесся звук низкого,
отвратительного смеха, и пламя от горящей клиники
приняло новые очертания, в которых наполовину обоз-
начились какие-то гигантские, кошмарные образы.
Джеймс и Джорджина замерли в нерешительности,
всматриваясь в окно и затаив дыхание. Затем в небе
прозвучал громовой раскат, и зигзагообразная стрела
молнии с ужасной точностью ударила в самую середину
пылающих развалин. Смех замер, и вместо него раздал-
ся неистовый, завывающий вопль, как будто в муках
кричали тысячи вампиров и оборотней. Он затихал с
долгими отзвуками, и через некоторое время пламя
обрело обычные формы.
81
Наблюдавшие стояли не шевелясь, и ждали, пока
столб огня не стал затухать. Они были рады, что
пожарные не приехали вовремя, а стена отгородила
происходившее от любопытных взоров. То, что произош-
ло, не предназначалось для толпы — слишком уж много
вселенских тайн было заключено в этой истории.
В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Джорд-
жине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:
— Любимая, я думаю, он искупил свою вину. Види-
мо, он устроил пожар, пока я спал. Он говорил мне, что
нужно сжечь клинику и все внутри, Сураму тоже. Это
единственный способ спасти мир от неведомых ужасов,
которые он пробудил к жизни. Он сделал так, как
лучше. Он был великим человеком, Джорджи, не будем
забывать об этом. Мы должны гордиться им, потому что
он начал с желания помочь человечеству и был титаном
даже в своих грехах. Когда-нибудь я расскажу тебе о
нем. То, что он сделал, хорошо это или плохо, до него
не делал ни один человек. Он первым и последним
проник сквозь таинственные преграды, и даже Аполло-
ний Тианский идет на втором месте после него. Но мы
должны молчать об этом. Мы должны помнить лишь
маленького Элфи, которого мы знали ребенком и кото-
рый хотел быть врачом и победить лихорадку.
Днем нерасторопные пожарные разобрали руины и
нашли два скелета с клочками почерневшей плоти —
лишь два, так как остальные были уничтожены в
известковых ямах. Один скелет был человеческий, о
принадлежности второго все еще спорят биологи побе-
режья. Этот скелет не принадлежал ни обезьяне, ни
ископаемому ящеру. Он возбуждал тревожные предполо-
жения о линиях эволюции, еще не известных палеонто-
логии. Обугленный череп, как ни странно, был вполне
человеческой формы и, видимо, принадлежал Сураме;
но остальные кости разрушали привычные биологиче-
ские представления. Только хорошо скроенная одежда
могла бы сделать это тело похожим на человеческое.
Человеческий скелет принадлежал Кларендону. Ни-
кто не спорил с этим, и весь мир до сих пор оплакивает
безвременную кончину величайшего врача своего време-
ни, бактериолога, чья универсальная сыворотка далеко
бы превзошла антитоксин доктора Миллера, проживи он
достаточно, чтобы довести ее до совершенства. Последу-
ющие успехи Миллера в большой степени приписывают-
82
ся тем заметкам, которые достались ему от жертвы
йожара. Ушли былые соперничество и ненависть, и даже
доктор Уилфред Джоунз теперь гордится своим знаком-
ством с погибшим.
Джеймс Дальтон и его жена Джорджина хранили
молчание, которое вполне можно было объяснить скром-
ностью и семейным горем. Они опубликовали кое-что,
как дань памяти великого человека, но никогда не
подтверждали и не оспаривали ни расхожих мнений, ни
редких намеков на нечто удивительное, которые шепо-
том высказывали догадливые умы. Факты просачивались
наружу очень медленно и тихо. Возможно, Дальтон о
чем-то намекнул доктору Макнейлу, а у этой доброй
души не было секретов от сына.
Дальтоны, в общем, жили очень счастливо, так как
все ужасные события остались на заднем плане, а
глубокая взаимная любовь сохраняла мир вечно юным
для них. Но есть вещи, которые странным образом
волнуют их — мелочи, на которые другие не обращают
внимания. Они не выносят худых людей и людей с
очень низкими голосами, ниже определенного уровня, а
Джорджина бледнеет при звуке гортанного смеха. Сена-
тор Дальтон испытывает смешанный страх перед оккуль-
тизмом, путешествиями, подкожными инъекциями и
незнакомыми алфавитами, что как будто сложно объеди-
нить, и некоторые обвиняют его в том, что он тщатель-
но уничтожил обширную часть библиотеки погибшего
доктора.
Хотя Макнейл, видимо, его понял. Он был человеком
простым и произнес молитву, когда последняя из стран-
ных книг Альфреда Кларендона превратилась в пепел. И
никто из тех, кому довелось бы заглянуть внутрь этих
книг, не пожелал бы, чтобы хотя бы одно слово из этой
молитвы осталось непроизнесенным.
СИЯНИЕ ИЗВНЕ
К западу от Аркхэма высятся угрюмые кручи, пере-
межающиеся лесистыми долинами, в чьи непролазные
дебри не доводилось забираться ни одному дровосеку.
Там встречаются узкие лощины, поросшие деревьями с
причудливо изогнутыми стволами и столь густыми кро-
нами, что ни одному лучу солнца не удается пробиться
сквозь их своды и поиграть на поверхности сонно
журчащих ручьев. По отлогим каменистым склонам
холмов разбросаны древние фермерские угодья, чьи
приземистые, замшелые строения скрывают в своих
стенах вековые секреты Новой Англии. Там повсюду
царит запустение — массивные дымоходы разрушены
временем, а панелированные стены опасно заваливаются
под тяжестью низких двускатных крыш.
Местные жители давно покинули эти места, да и
вновь прибывающие переселенцы предпочитают здесь не
задерживаться. В разное время сюда наезжали франко-
канадцы, итальянцы и поляки, но очень скоро все они
собирались и следовали дальше. И вовсе не потому, что
обнаруживали какие-либо явные недостатки — нет,
ничего такого, что можно было бы увидеть, услышать
или пощупать руками, здесь не водилось, — просто само
место действовало им на нервы, рождая в воображении
странные фантазии и не давая заснуть по ночам. Это,
пожалуй, единственная причина, по которой чужаки не
селятся здесь: ибо доподлинно известно, что никому из
них старый Эми Пирс и словом не обмолвился о том,
что хранит его память о «страшных днях». Эми, которо-
го в здешних краях уже давно считают немного повре-
84
дившимся в уме, остался единственным, кто не захотел
покинуть насиженное место и уехать в город. И еще, во
всей округе только он один осмеливается рассказывать о
«страшных днях», да и то потому, что сразу же за его
домом начинается поле, по которому можно очень
быстро добраться до постоянно оживленной, ведущей в
Аркхэм дороги.
Некогда дорога проходила по холмам и долинам
прямиком через Испепеленную Пустошь, но после того,
как люди отказались ездить по ней, было проложено
новое шоссе, огибающее местность с юга. Однако следы
старой дороги все еще можно различить среди густой
поросли наступающего на нее леса, и, без сомнения,
кое-какие ее приметы сохранятся даже после того, как
большая часть низины будет затоплена под новое водо-
хранилище. Когда это случится, вековые леса падут под
ударами топоров, а Испепеленная Пустошь навсегда
скроется под толщей воды, на поверхности которой
будет отражаться безмятежное голубое небо и поигры-
вать бликами солнце. И тогда тайна «страшных дней»
станет всего лишь еще одной непостижимой тайной
водных пучин, еще одним сокрытым на века секретом
древнего океана, еще одной недоступной человеческому
пониманию загадкой древней планеты.
Когда я только собирался отправиться к этим холмам
и долинам на разметку нового водохранилища, меня
предупредили, что место это «нечистое». Дело было в
Аркхэме, старинном и, пожалуй, одном из немногих
оставшихся городков, где легенды о нечистой силе
дожили до наших дней, и я воспринял предупреждение
как часть обязательных страшных историй, которыми
седовласые старушки испокон веков пичкают своих
внуков на ночь. Само же название «Испепеленная
Пустошь» показалось мне чересчур вычурным и аффек-
тированным, и я, помнится, еще удивлялся, откуда вся
эта сверхъестественная чушь могла просочиться в преда-
ния потомков благочестивых пуритан. Однако, после
того, как я собственными глазами увидел эту невообра-
зимую мешанину темных ущелий и обрывистых склонов,
я перестал удивляться чему-либо, кроме загадочной
природы катаклизма, ее породившего. Когда я добрался
туда, было ясное раннее утро, но стоило мне ступить
под мрачные своды ущелий, как я оказался в вечном
полумраке. Для типичных лесов Новой Англии деревья
85
росли здесь слишком часто, а стволы их были слишком
широки. Да и мертвая тишина, царившая в узких
проходах, была чересчур мертвой, и слишком уж много
сырости таил в себе настил из осклизлого мха и
древнего перегноя.
На открытых местах, большей частью вдоль старой
дороги, мне попадались маленькие фермы, притулившие-
ся к склонам холмов. На некоторых из них все построй-
ки были в сохранности, на иных — только одна или две,
но встречались и такие, где среди развалин возвышалась
лишь одинокая печная труба или темнел разверстый зев
полузасыпанного мусором погреба. Повсюду властвовали
сорняки и колючки, в зарослях которых при моем
появлении начиналась беспокойная возня неведомых лес-
ных тварей. На всем, что меня окружало, лежала печать
тревоги и смертной тоски, некая вуаль нереальности и
гротеска, как если бы с привычной с детства картины
вдруг пропал жизненно важный элемент перспективы
или светотени. Теперь я уже не удивлялся тому, что
переселенцы не захотели обосновываться в этих местах,
ибо вряд ли нашелся бы хоть один человек, который
согласился бы остаться здесь на ночь. Слишком уж
похож был здешний пейзаж на пейзажи Сальватора
Росы, слишком уж сильно напоминал он нечестивые
гравюры из забытых колдовских книг.
Но все это не шло ни в какое сравнение с Испепе-
ленной Пустошью. Как только я наткнулся на нее
посреди очередной долины, я тотчас же понял, что это
она и есть, ибо ни одно другое название не могло бы
столь верно передать своеобразие этого места, как
впрочем и ни одно другое место на земле не могло бы
соответствовать этому названию. Казалось, это словосо-
четание родилось в голове какого-то неведомого поэта
после того, как он побывал здесь, в этой отдельной
географической точке необъятного материка. На первый
взгляд пустошь представляла собой обычную проплеши-
ну, какие остаются в результате лесного пожара — но
почему же, вопрошал я себя, на этих пяти акрах серого
безмолвия, въевшегося в окрестные леса и луга наподо-
бие того, как капля кислоты въедается в бумагу, с тех
пор не выросло ни одной зеленой былинки? Большая
часть пустоши лежала к северу от старой дороги, и
только самый ее краешек переползал за южную обочи-
ну. Когда я подумал о том, что мне придется пересекать
86
это неживое пепельное пятно, я почувствовал, что все
мое существо необъяснимым образом противится этому.
И только чувство долга и ответственности за возложен-
ное поручение заставили меня наконец двинуться даль-
ше. На всем протяжении моего пути через пустошь я не
встретил ни малейших признаков растительности. По-
всюду, насколько хватало глаз, недвижимо, не колыши-
мая ни единым дуновением ветра, лежала мельчайшая
серая пыль или, если угодно, пепел. В непосредственной
близости от пустоши деревья имели странный, нездоро-
вый видг а по самому краю выжженного пятна стояло и
лежало немало мертвых гниющих стволов. Как ни
ускорял я шаг, я все же успел заметить справа от себя
груду потемневших кирпичей и булыжника, высившуюся
на месте обвалившегося дымохода и еще одну такую же
кучу там, где раньше, по всей видимости, стоял погреб.
Немного поодаль зиял черный провал колодца, из недр
которого вздымались зловонные испарения и окрашивали
проходящие сквозь них солнечные лучи в странные,
неземные тона. После пустоши даже долгий, изнури-
тельный подъем под темными сводами чащобы показался
мне приятным и освежающим, и я больше не удивлялся
тому, что, стоит разговору зайти об этих местах,
жители Аркхэма переходят на испуганный шепот. Я не
смог различить поблизости ни одного строения или хотя
бы развалин: похоже, что и в старые времена здесь
редко бывали люди. В наступивших сумерках никакая
сила не смогла бы подвигнуть меня на возвращение
прежним путем, а потому я добрался до города по более
долгой, но зато достаточно удаленной от пустоши юж-
ной дороге. Все время, пока я шагал по ней, мне смутно
хотелось, чтобы налетевшие вдруг облака закрыли собой
неисчислимые звездные бездны, нависшие над моею
головой и рождавшие первобытный страх в глубине моей
души.
Вечером я принялся расспрашивать местных старожи-
лов об Испепеленной Пустоши и о том, что означала
фраза «страшные дни», которую они так часто повторя-
ли в своих уклончивых ответах. Как и раньше, мне не
удалось ничего толком разузнать, кроме, пожалуй, того,
что загадочное происшествие, возбудившее мое любо-
пытство, случилось гораздо позднее, чем я предполагал,
и было не очередной выдумкой, испокон веков передаю-
щейся из поколения в поколение, но совершенно реаль-
87
ным событием, многочисленные свидетели которого и по
сию пору находятся в добром здравии. Я выяснил, что
дело происходило в восьмидесятых i-одах прошлого сто-
летия, и что тогда была убита или бесследно пропала
одна местная фермерская семья, но дальнейших подроб-
ностей мои собеседники не могли, а, может быть, и не
желали мне сообщить. При этом все они, словно сгово-
рившись, убеждали меня не обращать внимания на
полоумные россказни старого Эми Пирса. Это порази-
тельное единодушие как раз и послужило причиной
тому, что на следующее утро, порасспросив дорогу у
случайных прохожих, я стоял у дверей полуразваливше-
гося коттеджа, в котором на самом краю леса, там, где
начинают попадаться первые деревья с уродливо толсты-
ми стволами, в полном одиночестве обитал местный
юродивый. Это было невероятно древнее строение, от
которого уже начинал исходить тот особый запах,
который имеют обыкновение издавать дома, простояв-
шие на земле чересчур долго. Пришлось изрядно поко-
лотить в дверь, прежде чем старик поднялся открыть
мне, и по тому, как медлительна была его шаркающая
походка, я понял, что он далеко не обрадован моему
посещению. Он оказался не такой развалиной, как я его
себе представлял, однако потухшие, опущенные долу
глаза, неряшливое платье и всклокоченная седая борода
придавали ему довольно изнуренный и подавленный вид.
Не зная, как лучше подступиться к старику, я
притворился, что мой визит носит чисто деловой харак-
тер, и принялся рассказывать о цели своих изысканий,
попутно вставляя вопросы, касающиеся характера мест-
ности. Мое невысокое мнение о его умственных способ-
ностях, сложившееся из разговоров с городскими обыва-
телями, также оказалось неверным — он был достаточно
сметлив и образован для того, чтобы мгновенно уяснить
себе суть дела не хуже любого другого аркхэмца.
Однако, он вовсе не походил на обычного среднестати-
стического фермера, каких я немало встречал в районах,
предназначенных под затопление. Во всяком случае, я
не услышал от него ни одного протеста по поводу
уничтожения переросших лесов и запущенных угодий,
хотя, возможно, он отнесся к этому так спокойно
потому, что его собственный дом находился вне границ
будущего озера. Единственным чувством, отразившимся
на его лице, было чувство облегчения, как будто он
88
только и желал, чтобы мрачные вековые долины, по
которым ему довелось пробродить всю свою жизнь,
исчезли навсегда. Конечно, их лучше затопить, мистер,
а еще лучше — если бы их затопили тогда, сразу же
после «страшных дней». И вот тут-то, после этого
неожиданного вступления, он понизил голос до довери-
тельного хриплого шепота, подался корпусом вперед и,
выразительно покачивая дрожащим указательным паль-
цем правой руки, начал свой рассказ.
Я безмолвно слушал, и по мере того, как его
дребезжащий голос все больше завладевал моим созна-
нием, ощущал, как, несмотря на теплый летний день по
моему телу все чаще пробегает невольный озноб. Не раз
мне приходилось помогать рассказчику находить поте-
рянную нить повествования, связывать воедино обрывки
научных постулатов, слепо сохраненные его слабеющей
памятью из разговоров проезжих профессоров, или же
преодолевать иные запутанные места, в которых ему
изменяло чувство логики и последовательности событий.
Когда старик закончил, я более не удивлялся ни тому,
что он слегка тронулся умом, ни тому, что жители
Аркхэма избегают говорить об Испепеленной Пустоши.
Не желая снова очутиться один на один со звездами, я
поспешил вернуться в гостиницу до захода солнца, а на
следующий день уже возвращался в Бостон сдавать свои
полномочия. Я не мог заставить себя еще раз прибли-
зиться к этому мрачному хаосу чащоб и крутых склонов
или хотя бы взглянуть в сторону серого пятна Испепе-
ленной Пустоши, посреди которой, рядом с грудой
битого кирпича и булыжника, чернел бездонный зев
колодца. Теперь уже недалек тот день, когда водохрани-
лище будет построено, и несколько саженей воды надеж-
но упрячут под собою всю эту стародавнюю жуть.
Однако, я отнюдь не уверен, что даже после того, как
это произойдет, я когда-либо отважусь проезжать по тем
местам ночью — и уж ничто на свете не заставит меня
искать хотя бы глоток воды из нового аркхэмского
водопровода.
По словам Эми, все началось с метеорита. До той
поры по всей округе невозможно было сыскать и одного
страшного предания — все они повывелись после пре-
кращения ведьмовских процессов, но даже в те глухие
времена, когда охота на ведьм шла в полную силу,
прилегающие к Аркхэму западные леса не таили в себе
89
и десятой доли того ужаса, каким люди наделили,
например, небольшой островок на Мискатонике, где у
причудливой формы каменного алтаря, установленного
там задолго до появления на материке первых индейцев,
сатана имел обыкновение устраивать свои приемы.
Здешние же леса нечистые духи обходили стороной, и
до наступления «страшных дней» в их таинственном
полумраке не скрывалось ничего зловещего. А потом
появилось это белое полуденное облако, эта цепочка
разрывов по всему небу и, наконец, этот огромный
столб дыма, выросший над затерянной в дебрях леса
лощиной. К вечеру того дня всему Аркхэму стало
известно: порядочных размеров скала свалилась с неба и
угодила прямо во двор Нейхема Гарднера, где и упоко-
илась в огромной воронке рядом с колодцем. Дом
Нейхема стоял на том самом месте, где позднее суждено
было появиться Испепеленной Пустоши. Это был на
редкость опрятный, чистенький домик, и стоял он
посреди цветущих садов и полей.
Нейхем поехал в город рассказать тамошним жите-
лям о метеорите, а по дороге завернул к Эми Пирсу.
Эми тогда было сорок лет, голова у него работала не в
пример лучше, чем сейчас, и потому все последовавшие
события накрепко врезались ему в память. На следую-
щее утро Эми и его жена вместе с тремя профессорами
Мискатоникского университета, поспешившими собствен-
ными глазами узреть пришельца из неизведанных глу-
бин межзвездного пространства, отправились к месту
падения метеорита. По прибытии их прежде всего
удивил тот факт, что размеры болида оказались не
такими громадными, как им за день до того обрисовал
хозяин фермы. «Он съежился», — объяснил Нейхем,
указывая на довольно высокий буроватый холмик, воз-
вышавшийся посреди неровного пятна искореженной
почвы и обуглившейся травы рядом с колодцем, однако
ученые мужи тут же возразили, что метеориты «съежи-
ваться» не могут. Нейхем добавил еще, что жар,
исходящий от раскаленной глыбы, не спадает с течением
времени и что по ночам от нее исходит слабое сияние.
Профессора потыкали болид киркой и обнаружили, что
он на удивление мягок. Он действительно оказался
мягким, как глина или как смола, и потому небольшой
кусочек, который ученые мужи унесли в университет
для анализа, им пришлось скорее отщипывать, нежели
90
отламывать от основной глыбы. Им также пришлось
поместить образец в старую бадью, позаимствованную
на кухне у Нейхема, ибо даже столь малая частичка
метеорита упрямо отказывалась охлаждаться на воздухе.
На обратном пути они остановились передохнуть у Эми,
и тут-то миссис Пирс изрядно озадачила их, заметив,
что кусочек метеорита за это время значительно умень-
шился в размерах, да к тому же еще почти наполовину
прожег дно гарднеровской бадьи. А впрочем, он и с
самого начала был не очень велик, и, может быть, тогда
им только показалось, что они взяли больше.
На следующий день — а было это в июне восемьде-
сят второго — сверх меры возбужденные профессора
опять всей гурьбой повалили на ферму Гарднеров.
Проходя мимо дома Эми, они ненадолго задержались,
чтобы порассказать ему о необыкновенных вещах, кото-
рые выделывал принесенный ими накануне образец,
прежде чем исчезнуть без следа после того, как они
поместили его в стеклянную мензурку. Мензурка также
пропала, и университетские умники долго покачивали
головами, рассуждая о странном сродстве ядра метеорита
с кремнием. И вообще, в их образцовой исследователь-
ской лаборатории анализируемый материал повел себя
неподобающим образом: термическая обработка древес-
ным углем не произвела на него никакого воздействия и
не выявила никаких следов поглощенных газов, бура
дала отрицательную реакцию, а нагревание при самых
высоких температурах, включая и те, что получаются
при работе с кислородно-водородной горелкой, выявило
лишь его полную и безусловную неспособность к испа-
рению. На наковальне он только подтвердил свою
податливость, а в затемненной камере — люминесцент-
ность. Его нежелание остывать окончательно взбудора-
жило весь технологический колледж, и после того, как
спектроскопия показала наличие световых полос, не
имеющих ничего общего с полосами обычного спектра,
среди ученых только и было разговоров, что о новых
элементах, непредсказуемых оптических свойствах и
прочих вещах, которые обыкновенно изрекают ученые
мужи, столкнувшись с неразрешимой загадкой.
Несмотря на то, что образец сам по себе напоминал
сгусток огня, они пытались расплавить его в тигле со
всеми известными реагентами. Вода не дала никаких
результатов. Азотная кислота и даже царская водка
91
лишь яростно шипели и разлетались мелкими брызгами,
соприкоснувшись с его раскаленной поверхностью. Эми
с трудом припоминал все эти мудреные названия, но
когда я начал перечислять ему некоторые растворители,
обычно применяемые в такого рода процедурах, он
согласно кивал головой. Да, они пробовали и аммиак, и
едкий натр, и спирт, и эфир, и благоуханный дисульфид
углерода и еще дюжину других, но, хотя образец и
начал понемногу остывать и уменьшаться в размерах, в
составе растворителей не было обнаружено никаких
изменений, указывающих на то, что они вообще вошли
в соприкосновение с исследуемым материалом. Однако,
вне всякого сомнения, вещество это было металлом.
Прежде всего потому, что оно выказывало магнетиче-
ские свойства, а кроме того, после погружения в
кислотные растворители, ученым удалось уловить сла-
бые следы видменштеттеновских линий, обычно получа-
емых при работе с металлами метеоритного происхожде-
ния. После того, как образец уже значительно поостыл,
опыты были продолжены в стеклянных ретортах, в
одной из которых и были оставлены на ночь образцы,
полученные в ходе работы из исходного куска. На
следующее утро все они исчезли вместе с ретортой,
оставив после себя обугленное пятно на деревянном
стеллаже, куда накануне вечером их поместил лаборант.
Все это профессора поведали Эми, остановившись
ненадолго у дверей его дома, и дело кончилось тем, что
он опять, на этот раз без жены, отправился с ними
поглазеть на таинственного посланника звезд. За два
прошедших дня метеорит «съежился» настолько заметно,
что даже не верящие ни во что профессора не смогли
отрицать очевидность того, что лежало у них перед
глазами. За исключением нескольких осыпаний почвы,
между краями воронки и сжимающейся бурой глыбой
теперь было изрядное количество пустого места, да и
ширина самой глыбы, равнявшаяся накануне семи фу-
там, теперь едва ли достигала пяти. Она все еще была
невыносимо горяча, и потому городским мудрецам при-
шлось соблюдать максимальную осторожность, исследуя
ее поверхность и — при помощи молотка и стамески —
отделяя от нее еще один довольно крупный кусок. На
этот раз они копнули глубже и, потянув на себя свою
добычу, обнаружили, что ядро метеорита было не столь
однородным, как они полагали вначале.
92
Взору их открылось нечто, напоминавшее боковую
поверхность сверкающей глобулы, наподобие икринки,
засевшей в основной массе болида. Цвет глобулы, отчасти
схожий с некоторыми полосами странного спектра, полу-
ченного учеными накануне, невозможно было определить
словами, да и цветом-то его можно было назвать лишь с
большой натяжкой — настолько мало общего имел он с
земной цветовой палитрой. Легкое пробное постукивание
по лоснящемуся телу глобулы выявило, с одной стороны,
хрупкость ее стенок, а с другой — ее полую природу.
Потом один из профессоров врезал по ней, как следует,
молотком и она лопнула с тонким неприятным звуком,
напоминающим хлюпанье. Однако, более ничего не про-
изошло: разбитая глобула не только не выпустила из себя
никакого содержимого, но и сама моментально исчезла,
оставив после себя лишь сферическое, в три дюйма
шириной, углубление в метеоритной породе, да надежду
на то, что со временем обнаружатся другие подобные
глобулы, в голове ученых мужей.
Надежда эта оказалась напрасной, и после несколь-
ких неудачных попыток пробурить раскаленный болид в
поисках новых глобул, в руках неутомимых исследова-
телей остался все тот же образец, который им удалось
извлечь нынешним утром и который, как выяснилось
позднее, в лабораторных условиях повел себя ничуть не
лучше своего предшественника. Кроме уже известной
пластичности, энергоемкости, магнетизма, способности
светиться в темноте, немного охлаждаться в концентри-
рованных кислотах и неизвестно куда улетучиваться в
воздушной среде, а также уникального спектра и пред-
расположенности к бурному взаимодействию с кремни-
ем, результатом которого являлось взаимное уничтоже-
ние обоих реагентов, исследуемое вещество не выказало
ровным счетом никаких индивидуальных свойств. В
конце концов, исчерпав все существующие методы ана-
лиза, университетские ученые вынуждены были при-
знать, что в их обширном хранилище знаний для него
просто не существует подходящей полки. Метеорит явно
не имел ничего общего с нашей планетой — он был
плоть от плоти неведомого космического пространства и,
как таковой, был наделен его неведомыми свойствами и
подчинялся его неведомым законам.
Той ночью разразилась гроза, а когда на следующее
утро профессора опять появились на ферме Нейхема, их
93
ожидало горькое разочарование. Обладая ярко выражен-
ным магнетизмом, метеорит, очевидно, таил в себе
некие неизвестные электростатические свойства, ибо,
согласно свидетельству Нейхема, во время грозы «он
притягивал к себе все молнии подряд». Ему довелось
наблюдать, как в течение часа молния шесть раз
ударяла в невысокий бугорок посреди его двора, а когда
гроза миновала, от пришельца со звезд не осталось
ничего, кроме наполовину засыпанной оползнем ямы
рядом с колодцем. Раскопки не принесли никакого
результата, и ученые были вынуждены констатировать
факт полного исчезновения метеорита. Больше им тут
делать было нечего, и они отправились назад в лабора-
торию продолжать свои опыты над неуклонно уменьша-
ющимся в размерах образцом, который они на этот раз
предусмотрительно запрятали в свинцовый контейнер.
Этого последнего кусочка им хватило на неделю, по
окончании которой они так и не узнали ничего ценного
о его природе. Когда же образец наконец прогорел
окончательно, от него не осталось ни шлака, ни осадка,
ни каких-либо иных следов его материального существо-
вания, и с течением времени профессора начали терять
уверенность в том, что вообще видели этот загадочный
обломок нависшей над нами необъятной бездны, этот
необъяснимый знак, посланный нам из других галактик,
где властвуют иные законы материи, энергии и бытия.
Вполне естественно, что аркхэмские газеты, куда
университетские мужи бросились помещать свои статьи
о необычном феномене, устроили грандиозную шумиху
по поводу метеорита, и чуть ли не ежедневно посылали
корреспондентов брать интервью у Нейхема Гарднера и
членов его семьи. А после того как у него побывал и
репортер одной из бостонских ежедневных газет, Нейхем
быстро начал становиться местной знаменитостью. Он
был высоким, худым, добродушным мужчиной пятидеся-
ти лет от роду. У него была жена и трое детей, и все
они в добром согласии жили на небольшой, но по всем
показателям образцовой ферме посреди долины. Нейхем
и Эми, впрочем, как и их жены, частенько заглядывали
друг к другу в гости, и за все годы знакомства Эми не
мог сказать о нем ничего, кроме самого хорошего.
Нейхем, кажется, немного гордился известностью, кото-
рая нежданно-негаданно выпала на долю его фермы, и
все последующие недели только и говорил, что о
94
метеорите. Между тем, в июле и августе того года для
фермеров выдались горячие деньки, и ему пришлось
изрядно повозиться с заготовкой сена, от темна до темна
курсируя по лесным просекам, соединяющим ферму с
пастбищем за Чапменовским ручьем, на своей грохочу-
щей телеге. В этом году работа давалась ему не так
легко, как прежде, и он с грустью замечал, что
чувствует приближение старости.
А затем наступила осень. День ото дня наливались
соком яблоки и груши, и торжествующий Нейхем клял-
ся всякому встречному, что никогда еще его сады не
приносили столь роскошного урожая. Достигавшие неви-
данных размеров и крепости плоды уродились в таком
поразительном изобилии, что Гарднерам пришлось зака-
зать добавочную партию бочек для хранения и перевоз-
ки своего будущего богатства. Однако, когда пришло
время собирать фрукты, Нейхема постигло ужасное
разочарование, ибо среди неисчислимого множества
этих, казалось бы, непревзойденных кандидатов на
украшение любого стола не обнаружилось ни одного,
который можно было бы взять в рот. К нежному вкусу
плодов примешивались неизвестно откуда взявшиеся
тошнотворная горечь и приторность, так что даже самый
малейший надкус вызывал непреодолимое отвращение.
То же самое творилось с помидорами и дынями, и
вскоре упавший духом Нейхем вынужден был прими-
риться с мыслью о том, что весь его нынешний урожай
безвозвратно потерян. Будучи сообразительным малым,
он тут же сопоставил это событие с недавним космиче-
ским феноменом и заявил, что это метеорит отравил его
землю и что теперь ему остается только благодарить
Бога за то, что большая часть остальных посадок
находилась на удаленном от дороги предгорье.
В том году зима пришла рано, и выдалась она на
редкость суровой. Эми теперь видел Нейхема не так
часто, как прежде, но и нескольких коротких встреч ему
хватило, чтобы понять, что его друг чем-то не на шутку
встревожен. Да и остальные Гарднеры заметно измени-
лись: они стали молчаливы и замкнуты, и с течением
времени их все реже можно было встретить на воскрес-
ных службах и сельских праздниках. Причину внезап-
ной меланхолии, поразившей доселе цветущее фермер-
ское семейство, невозможно было объяснить, хотя време-
нами то один, то другой из домашних Нейхема жаловал-
95
ся на ухудшающееся здоровье и расстроенные нервы.
Сам Нейхем выразился по этому поводу достаточно
определенно: однажды он заявил, что его беспокоят
следы на снегу. На первый взгляд то были обыкновен-
ные беличьи, кроличьи и лисьи следы, но наметанный
глаз потомственного фермера уловил нечто не совсем
обычное в рисунке каждого отпечатка и в том, как они
располагались на снегу. Он не стал вдаваться в подроб-
ности, но у его собеседников сложилось впечатление,
что таинственные следы только отчасти соответствовали
анатомии и повадкам белок, кроликов и лис, водивших-
ся в здешних местах испокон веков. Эми не придавал
этим разговорам большого значения до тех пор, пока
однажды ночью ему не довелось, возвращаясь домой из
Кларкс-Корнерз, проезжать мимо фермы Нейхема. В
ярком свете луны дорогу перебежал кролик, и было в
этом кролике и его гигантских прыжках нечто такое,
что очень не понравилось ни Эми, ни его лошади. Во
всяком случае, понадобился сильный рывок вожжей,
чтобы помешать последней стремглав броситься наутек.
После этого случая Эми серьезнее относился к рассказам
Нейхема и уже не удивлялся тому, что каждое утро
гарднеровские псы испуганно жались по углам, а со
временем настолько утратили мужество, что и вовсе
перестали лаять.
Как-то в феврале сыновья Макгрегора, что с Медоу-
Хилл, отправились поохотиться на сурков и неподалеку
от фермы Гарднеров подстрелили весьма странный эк-
земпляр. Тушка зверька приводила в замешательство
своими непривычными размерами и пропорциями, а на
морде было написано жутковатое выражение, какого до
той поры никому не приходилось встречать у сурков.
Изрядно напугавшись, мальчишки тут же забросили
уродца подальше в кусты и вернулись домой, так что по
округе принялся ходить лишь их ничем не подтвержден-
ный, довольно фантастический рассказ. Однако тот
факт, что поблизости от дома Нейхема лошади станови-
лись пугливыми, больше не отрицался никем, и посте-
пенно отдельные темные слухи начали слагаться в
легенды, которые и до сих пор окружают это проклятое
место.
Весной стали поговаривать, что близ фермы Гардне-
ров снег тает гораздо быстрее, чем во всех остальных
местах, а в начале марта в лавке Поттера, что в
96
Кларкс-Корнерз, состоялось возбужденное обсуждение
очередной новости. Проезжая по гарднеровским угодьям,
Стивен Райс обратил внимание на пробивавшуюся вдоль
кромки леса поросль скунсовой капусты. Никогда в
жизни ему не доводилось видеть скунсовую капусту
столь огромных размеров — и такого странного цвета,
что его вообще невозможно было передать словами.
Растения имели отвратительный вид и издавали резкий
тошнотворный запах, учуяв который, лошадь Стивена
принялась храпеть и взбрыкивать. В тот же полдень
несколько человек отправились взглянуть на подозри-
тельную поросль и, прибыв на место, единодушно
согласились в том, что подобные чудовища не должны
пускать ростков в христианском мире. Тут все заговори-
ли о пропавшем урожае предыдущей осени, и вскоре по
всей округе не осталось ни единого человека, который
не знал бы о том, что земли Нейхема отравлены.
Конечно, все дело было в метеорите — и, памятуя об
удивительных историях, которые в прошлом году расска-
зывали о нем университетские ученые, несколько фер-
меров, будучи по делам в городе, выбрали время и
потолковали с профессорами о всех происшедших за это
время событиях.
Однажды те заявились к Нейхему и часок-другой
покрутились на ферме, но, не имея склонности доверять
всякого рода слухам и легендам, пришли к очень
скептическим заключениям. Действительно, растения
выглядели довольно странно, но скунсовая капуста в
большинстве случаев имеет довольно странный вид и
окраску. Кроме того, возможно, что какая-нибудь мине-
ральная составляющая метеорита и в самом деле попала
в почву, но если это так, то она вскоре будет вымыта
грунтовыми водами. А что касается следов на снегу и
пугливых лошадей, то это, без сомнения, всего лишь
обычные деревенские байки, порожденные таким редким
научным явлением, как аэролит. Серьезному человеку
не следует обращать внимание на нелепые пересуды,
ибо давно известно, что сельские жители только и
знают, что рассказывают небылицы и верят во всякую
чушь. А потому, когда наступили «страшные дни»,
профессора держались в стороне от происходящего и
только презрительно фыркали, услышав очередное неве-
роятное известие. Только один из них, получив полтора
года спустя от полиции для анализа две наполненные
4 Г. Лавкрафт
97
пеплом склянки, припомнил, что непередаваемый отте-
нок листьев скунсовой капусты, с одной стороны, очень
напоминал одну из цветовых полос необычного спектра,
снятого университетским спектроскопом с образца мете-
орита, с другой — был сродни окраске хрупкой глобулы,
обнаруженной в теле пришельца из космической бездны.
Припомнил он это потому, что две горстки праха,
принесенные ему для анализа, дали в своем спектре все
те же странные полосы, однако, через некоторое время
явление это прекратилось, и все снова пришло в норму.
На деревьях вокруг гарднеровского дома рано набух-
ли почки, и по ночам их ветви зловеще раскачивались
на ветру. Таддеус, средний сын Нейхема, уверял, что
ветки качаются и тогда, когда никакого ветра нет, но
этому не могли поверить даже самые заядлые из
местных сплетников. Однако, никто не мог не чувство-
вать повисшего в воздухе напряжения. У всех Гарднеров
появилась привычка временами безмолвно вслушиваться
в тишину, как если бы там раздавались звуки, доступ-
ные им одним. Выйдя из этого своеобразного транса, они
ничего не могли объяснить, ибо находившие на них
моменты оцепенения свидетельствовали не о напряжен-
ной работе сознания, а скорее о почти полном его
отсутствии. К сожалению, такие случаи становились все
более частыми, и вскоре то, что «с Гарднерами творится
неладное», стало обычной темой местных пересудов.
Когда расцвела камнеломка, было замечено, что ее
бутоны опять-таки имели странную окраску — не совсем
такую, как у скунсовой капусты, но несомненно чем-то
родственную ей и уж конечно непохожую ни на какую
другую на земле. Нейхем сорвал несколько цветков и
принес их редактору «Аркхэмских ведомостей». Однако,
сей почтенный джентльмен не нашел ничего лучшего,
как написать по этому поводу пространный фельетон,
очень изящно выставляющий на посмешище темные
страхи невежественных людей. Нейхему и впрямь не
следовало бы рассказывать ни одному горожанину о том,
что некоторые бабочки, а в особенности черные, немыс-
лимых размеров траурницы, вытворяли при виде этих
камнеломок.
В апреле среди местных жителей распространилась
настоящая эпидемия страха, которая и привела к тому,
что пролегающая мимо дома Нейхема аркхэмская дорога
была окончательно заброшена. Причиной страха была
98
растительность. Деревья в гарднеровском саду оделись
странным цветом, а на каменистой почве двора и на
прилегающих к дому пастбищах пробилась к свету
невиданная поросль, которую только очень опытный
ботаник мог бы соотнести с обычной флорой региона.
Все, за исключением трав и листвы, было окрашено в
различные сочетания одного и того же призрачного,
нездорового тона, которому не было места на земле.
Один взгляд на бикукуллу внушал ужас, а невероятная
пестрота волчьей стопы, казалось, служила треклятому
цветку для того, чтобы издеваться над проходившими
мимо людьми. Эми вместе с Гарднерами долго размыш-
ляли о том, что бы могла означать эта зловещая
окраска, и в конце концов пришли к выводу, что она
очень напоминала окраску хрупкой глобулы, найденной
в ядре метеорита. Бессчетное количество раз Нейхем
перепахивал и засевал заново свои пастбища в долине и
на предгорьях, но так ничего и не смог поделать с
отравленной почвой. В глубине души он знал, что труды
его были напрасны, и надеялся лишь на то, что
уродливая растительность нынешнего лета вберет в себя
всю дрянь из принадлежащей ему земли и очистит ее
для будущих урожаев. Однако, уже тогда он был готов
к самому худшему и, казалось, только и ожидал того
момента, когда нависшая над его семьей туча разразится
страшной грозой. Конечно, на нем сказалось и то, что
соседи начали их сторониться, но последнее обстоятель-
ство он переносил гораздо лучше, чем его жена, для
которой общение с людьми значило очень многое.
Ребятам, каждый день посещавшим школу, было не так
тяжело, но и они были изрядно напуганы ходившими
вокруг их семьи слухами. Более всего страдал от этого
Таддеус, самый чувствительный из троих детей.
В мае появились насекомые, и ферма Нейхема пре-
вратилась в сплошной жужжащий и шевелящийся кош-
мар. Большинство этих созданий имело не совсем обыч-
ный вид и размеры, а их ночное поведение противоре-
чило всем существующим биологическим законам. Гард-
неры начали дежурить по ночам — они вглядывались в
темноту, окружавшую дом, со страхом выискивая в ней,
сами не ведая что. Тогда же они удостоверились и в
том, что странное заявление Таддеуса относительно
деревьев было чистой правдой. Сидя однажды у окна, за
которым на фоне звездного неба простер свои разлапи-
4*
99
стые ветви клен, миссис Гарднер обнаружила, что
несмотря на полное безветрие, ветви эти определенно
раскачивались, как если бы ими управляла некая внут-
ренняя сила. Это уже были явно не те старые добрые
клены, какими они видели их еще год назад! Но
следующее зловещее открытие сделал человек, не имев-
ший к Гарднерам никакого отношения. Привычка при-
тупила их бдительность, и они не замечали того, что
сразу же бросилось в глаза скромному мельнику из
Болтона, который в неведении последних местных спле-
тен как-то ночью проезжал по злосчастной старой
дороге. Позднее его рассказу о пережитом той ночью
даже уделили крохотную часть столбца в «Аркхэмских
ведомостях», откуда новость и стала известна всем
фермерам округи, включая самого Нейхема. Ночь выда-
лась на редкость темной, от слабеньких фонарей, уста-
новленных на крыльях пролетки, было мало толку, но
когда мельник спустился в долину и приблизился к
ферме, которая, судя по описанию, не могла быть
ничьей иной, кроме нейхемовской, окружавшая его тьма
странным образом рассеялась. Это было поразительное
зрелище: насколько хватало глаз, вся растительность —
трава, кусты, деревья — испускала тусклое, но отчетли-
во видимое свечение, а в одно мгновение мельнику даже
почудилось, что на заднем дворе дома, возле коровника,
шевельнулась какая-то фосфоресцирующая масса, от-
дельным пятном выделявшаяся на общем светлом фоне.
До последнего времени трава оставалась незаражен-
ной, и коровы спокойно паслись на прилегающем к дому
выгоне, но к концу мая у них начало портиться молоко.
Тогда Нейхем перегнал стадо на предгорное пастбище, и
положение как будто выправилось. Вскоре после того
признаки недуга, поразившего траву и листву деревьев
в саду Гарднеров, можно было увидеть невооруженным
глазом. Все, что было зеленым, постепенно становилось
пепельно-серым, приобретая по мере этого превращения
еще и способность рассыпаться в прах от малейшего
прикосновения. Из всех соседей теперь сюда наведывал-
ся только Эми, да и его визиты становились все более
редкими. Когда школа закрылась на летние каникулы,
Гарднеры практически потеряли последнюю связь с
внешним миром и потому охотно согласились на предло-
жение Эми делать для них в городе кое-какие покупки.
Вся семья медленно, но верно угасала как физически,
100
так и умственно, и когда в округе распространилось
известие о сумасшествии миссис Гарднер, никто особен-
но не удивился.
Это случилось в июне, примерно через год после
падения метеорита. Несчастную женщину преследовали
неведомые воздушные создания, которых она не могла
толком описать. Речь ее стала малопонятной — из нее
исчезли все существительные, и теперь она изъяснялась
только глаголами и местоимениями. Что-то неотступно
следовало за ней, оно постоянно изменялось и пульсиро-
вало, оно надрывало ее слух чем-то лишь очень отда-
ленно напоминающим звук. С ней что-то сделали — из
нее высасывают что-то — в ней есть нечто, чего не
должно быть — его нужно прогнать — нет покоя по
ночам — стены и окна расплываются, двигаются...
Поскольку она не представляла серьезной угрозы для
окружающих, Нейхем не стал отправлять ее в местный
приют для душевнобольных, и некоторое время она как
ни в чем ни бывало бродила по дому. Даже после того,
как начались изменения в ее внешности, все продолжало
оставаться по-старому. И только когда сыновья уже не
смогли скрывать своего страха, а Таддеус едва не упал
в обморок при виде гримас, которые ему корчила мать,
Нейхем решил запереть ее на чердаке. К июлю она
окончательно перестала говорить и передвигалась на
четвереньках, а в конце месяца старик Гарднер с
ужасом обнаружил, что его жена едва заметно светится
в темноте — точь-в-точь, как вся окружавшая ферму
растительность.
Незадолго до того со двора убежали лошади. Что-то
испугало их посреди ночи, и они принялись ржать и
биться в стойлах с поистине ужасающей силой. Все
попытки успокоить животных не принесли успеха, и
когда Нейхем наконец открыл ворота конюшни, они
вылетели оттуда, как стадо встревоженных лесных оле-
ней. Четырех беглянок пришлось искать целую неделю,
а когда их все же нашли, то оказалось, что они не
способны даже нагнуться за пучком травы, росшей у
них под ногами. Что-то сломалось в их дурацких
мозгах, и в конце концов всех четверых пришлось
застрелить для их же собственной пользы. Для заготов-
ки сена Нейхем одолжил лошадь у Эми, но это на
редкость смирное и послушное животное наотрез отказа-
лось приближаться к сараю. Она упиралась, взбрыкива-
101
ла и оглашала воздух ржанием до тех пор, пока ее не
увели обратно во двор, и мужчинам пришлось на себе
волочить тяжеленный фургон до самого сеновала. А
между тем растения продолжали сереть и сохнуть. Даже
цветы, сначала поражавшие всех своими невиданными
красками, теперь стали однообразно серыми, а начинаю-
щие созревать фрукты имели, кроме привычного уже
пепельного цвета, карликовые размеры и отвратитель-
ный вкус. Серыми и искривленными выросли астры и
золотарники, а розы, цинии и алтеи приобрели такой
жуткий вид, что нейхемов первенец Зенас однажды
забрался в палисадник и вырезал их всех под корень.
Примерно в это же время начали погибать заполонив-
шие ферму гигантские насекомые, а за ними и пчелы,
перед тем покинувшие ульи и поселившиеся в окрест-
ных лесах.
К началу сентября вся растительность начала бурно
осыпаться, превращаясь в мелкий сероватый порошок, и
Нейхем стал серьезно опасаться, что его деревья погиб-
нут до того, как отрава вымоется из почвы. Каждый
приступ болезни у его жены теперь сопровождался
ужасающими воплями, отчего он и его сыновья находи-
лись в постоянном нервном напряжении. Они стали
избегать людей, и когда в школе вновь начались
занятия, дети остались дома. Теперь они видели только
Эми, и как раз он-то во время одного из своих редких
визитов и обнаружил, что вода в гарднеровском колодце
больше не годилась для питья. Она стала не то, чтобы
затхлой, не то, чтобы соленой — во всяком случае,
настолько омерзительной на вкус, что Эми посоветовал
Нейхему не откладывая дела в долгий ящик вырыть
новый колодец на лужайке выше по склону. Нейхем,
однако, не внял предупреждению своего старого прияте-
ля, ибо к тому времени стал нечувствителен даже к
самым необычным и неприятным вещам. Они продолжа-
ли брать воду из зараженного колодца, апатично запи-
вая ею свою скудную и плохо приготовленную пищу,
которую принимали в перерывах между безрадостным,
механическим трудом, заполнявшим все их бесцельное
существование. Ими овладела тупая покорность судьбе,
как если бы они уже прошли половину пути по
охраняемому невидимыми стражами проходу, ведущему
в темный, но уже ставший привычным мир, откуда нет
возврата.
102
Таддеус сошел с ума в сентябре, когда в очередной
раз, прихватив с собой пустое ведро, отправился к
колодцу за водой. Очень скоро он вернулся, визжа от
ужаса и размахивая руками, но даже после того, как его
удалось успокоить, от него ничего невозможно было
добиться, кроме бессмысленного хихиканья да еле слыш-
ного шепота, каким он бесконечно повторял одну-един-
ственную фразу: «Там, внизу, живет свет...» Два случая
подряд — многовато для одной семьи, но Нейхема не
так-то просто было сломить. Неделю или около того он
позволял сыну свободно разгуливать по дому, а потом,
когда тот начал натыкаться на мебель и падать на что
ни попадя, запер его на чердаке, в комнате, располо-
женной напротив той, в которой содержалась его мать.
Отчаянные вопли, которыми эти двое обменивались
через запертые двери, держали в страхе остальную
семью. Особенно угнетающе они действовали на малень-
кого Мервина, который всерьез полагал, что его брат
переговаривается с матерью на неизвестном людям язы-
ке. Болезненная впечатлительность Мервина пугала
Нейхема, который к тому же заметил, что после того,
как его брата и товарища по играм заперли наверху,
Мервин просто не находил себе места.
Примерно в это же время начался падеж скота. Куры
и индейки приобрели сероватый оттенок и быстро издох-
ли одна за другой, а когда их попытались приготовить
в пищу, то обнаружилось, что мясо их стало сухим,
ломким и непередаваемо зловонным. Свиньи сначала
непомерно растолстели, а затем вдруг стали претерпе-
вать такие чудовищные изменения, что ни у кого просто
не нашлось слов, чтобы дать объяснение происходящему.
Разумеется, их мясо тоже оказалось никуда не годным,
и отчаяние Нейхема стало беспредельным. Ни один
местный ветеринар и на милю не осмелился бы подойти
к его дому, а специально вызванное из Аркхэма светило
только и сделало, что вылупило глаза от изумления и
удалилось, так ничего и не сказав. А между тем свиньи
начинали понемногу сереть, затвердевать, становиться
ломкими и в конце концов разваливаться на куски, еще
не успев издохнуть, причем глаза и рыльца несчастных
животных превращались в нечто совершенно невообрази-
мое. Все это было очень странно и непонятно, если
учесть, что скот не получил ни единой былинки с
зараженных пастбищ. Затем мор перекинулся на коров.
юз
Отдельные участки, а иногда и все туловище очередной
жертвы непостижимым образом сжималось, высыхало,
после чего кусочки плоти начинали отваливаться от
пораженного места, как старая штукатурка от гладкой
стены. На последней стадии болезни (которая во всех
без исключения случаях предшествовала смерти) наблю-
далось появление серой окраски и общая затверделость,
ведущая к распаду, как и в случае со свиньями. О
преднамеренном отравлении не могло быть и речи, так
как животные содержались в запертом коровнике, распо-
ложенном вплотную к дому. Вирус не мог быть занесен
и через укусы хищников, ибо ни одна из обитающих на
земле тварей не смогла бы проникнуть через наглухо
сколоченные стены. Оставалось предположить, что это
была все-таки болезнь — однако, что это за болезнь, да
и существует ли, вообще, на свете болезнь, которая
могла бы приводить к таким ужасным результатам, было
непостижимо уму. Когда пришла пора собирать урожай,
на дворе у Нейхема не осталось ни единого животного —
птица и скот погибли, а все собаки исчезли однажды
ночью, и больше о них никто не слышал. Что же
касается пятерых котов, то они убежали еще на исходе
лета, но на их исчезновение вряд ли кто-нибудь обратил
внимание, ибо мыши в доме давным-давно перевелись, а
миссис Гарднер была не в том состоянии, чтобы заме-
тить пропажу своих любимцев.
Девятнадцатого октября пошатывающийся от горя
Нейхем появился в доме Пирсов с ужасающим извести-
ем. Бедный Таддеус скончался в своей комнате на
чердаке — скончался при обстоятельствах, не поддаю-
щихся описанию. Нейхем вырыл могилу на обнесенном
низкой изгородью семейном кладбище позади дома и
опустил в нее то, что осталось от его сына. Как и в
случае со скотом, смерть не могла прийти снаружи, ибо
низкое зарешеченное окно и тяжелая дверь чердачной
комнаты оказались нетронутыми, но бездыханное тело
Таддеуса носило явные признаки той же страшной
болезни, что до того извела всю гарднеровскую жив-
ность. Эми и его жена, как могли, утешали несчастного,
в то же самое время ощущая, как у них по телу
пробегают холодные мурашки. Смертный ужас, каза-
лось, исходил от каждого Гарднера и всего, к чему бы
они не прикасались, а самое присутствие одного из них
в доме было равносильно дыханию бездны, для которой
104
у людей не было и никогда не будет названия. Эми
пришлось сделать над собой изрядное усилие, прежде
чем он решился проводить Нейхема домой, а когда они
прибыли на место, ему еще долго пришлось успокаивать
истерически рыдавшего маленького Мервина. Зенас не
нуждался в утешении. Все последние дни он только и
делал, что сидел, невидящим взором уставясь в про-
странство и механически выполняя, что бы ему ни
приказал отец — участь, показавшаяся Эми еще не
самой страшной. Временами рыдания Мервина сопровож-
дались душераздирающими женскими криками, доносив-
шимися с чердака. Заметив вопросительный взгляд Эми,
Нейхем сказал, что его жена слабеет не по дням, а по
часам. Когда начало смеркаться, Эми удалось улизнуть,
ибо даже старая дружба не смогла бы задержать его до
утра в доме, окруженном светящейся травой и деревья-
ми, чьи ветви колыхались без малейшего намека на
ветер. Эми еще повезло, что он уродился ни особо
сообразительным, ни чересчур чувствительным, и все
пережитое лишь слегка повредило его рассудок. Обладай
же он хоть каплей воображения и способностью сопо-
ставлять отдельные факты зловещих событий, ему бы не
миновать буйного помешательства. Он почти бежал
домой в сгущавшихся сумерках, а в ушах его все
звучали пронзительные крики малыша и его безумной
матери.
Прошло три дня, а ранним утром четвертого (Эми
только что отправился куда-то по делам) Нейхем вор-
вался на кухню Пирсов и заплетающимся языком выло-
жил оцепеневшей от ужаса хозяйке известие об очеред-
ном постигшем его ударе. На этот раз пропал маленький
Мервин. Накануне вечером, прихватив с собой ведро и
лампу, он пошел за водой — и не вернулся. В последнее
время состояние его резко ухудшилось. Он практически
не отдавал себе отчета в том, что делает и где
находится, и с криком шарахался от собственной тени.
Его отчаянный крик, донесшийся со двора в тот вечер,
заставил Нейхема вскочить на ноги и что есть мочи
ринуться к дверям, но когда он выскочил на крыльцо,
было уже поздно. Мервин исчез без следа, нигде не
было видно и зажженного фонаря, который он взял,
чтобы посветить себе у колодца. Сначала Нейхем поду-
мал, что ведро и фонарь пропали вместе с мальчиком,
однако, странные предметы, обнаруженные им у колодца
105
на рассвете, когда после целой ночи бесплодного обша-
ривания окрестных полей и лесов, он, почти падая от
усталости, вернулся домой, заставили его изменить свое
мнение. На мокрой от росы полоске земли, опоясываю-
щей жерло колодца, поблескивала расплющенная и
местами оплавленная решетка, которая когда-то несом-
ненно являлась частью фонаря, а рядом с нею валялись
изогнутые, перекрученные от адского жара обручи вед-
ра. И больше ничего. Нейхем был близок к помешатель-
ству, миссис Пирс — на грани обморока, от вернувше-
гося домой и узнавшего о случившемся Эми тоже было
мало проку. Нечего было даже думать о том, чтобы
искать помощи у соседей, которые от одного вида
Гарднеров убегали, как от огня. Обращаться же к
горожанам было и того не лучше, ибо в Аркхэме давно
уже только похохатывали над россказнями деревенских
простофиль. Тед погиб, видно, пришла очередь Мервина.
Какое-то зловещее облако надвигалось на несчастную
семью, и недалеко уже был тот миг, когда гром и
молния истребят ее всю. Уходя, Нейхем попросил Эми
приглядеть за его женой и сыном, если ему суждено
умереть раньше их. Все происходящее представлялось
ему карой небесной — вот только за какие грехи ему
ниспослана эта кара, он так и не мог понять. Ведь
насколько ему было известно, он ни разу в жизни не
нарушал заветов, которые в незапамятные времена
Творец оставил людям.
Две недели о Нейхеме ничего не было слышно, и в
конце концов Эми поборол свои страхи и отправился на
проклятую ферму. Представшая его взору картина была
поистине ужасна: пепельно-серый ковер из увядшей,
рассыпающейся в прах листвы покрывал землю, высох-
шие жгуты плюща свисали с древних стен и фронтонов,
а огромные мрачные деревья, казалось, вонзили в
хмурое ноябрьское небо свои острые сучья и терзали
ими низко пролетавшие облака (Эми показалось, что
это впечатление возникло у него из-за того, что наклон
ветвей и впрямь изменился, и они смотрели почти
перпендикулярно вверх). Огромный дом Гарднеров ка-
зался пустым и заброшенным, над высокой кирпичной
трубой не вился, как обычно, дымок, и на секунду Эми
овладели самые дурные предчувствия. Но, к его радости,
Нейхем оказался жив. Он очень ослаб и лежал без
движения на низенькой кушетке, установленной у ку-
106
хонной стены, но несмотря на свой болезненный вид,
находился в полном сознании и в момент, когда Эми
переступал порог дома, громким голосом отдавал какие-
то распоряжения Зенасу. В кухне царил адский холод,
и, не пробыв там и минуты, Эми начал непроизвольно
поеживаться, пытаясь сдержать охватывающую его
дрожь. Заметив это, хозяин отрывисто приказал Зенасу
подбросить в печь побольше дров. Обернувшись к очагу,
Эми обнаружил, что туда и в самом деле уже давно не
подбрасывали дров — слишком давно, если судить по
тому, как холоден и пуст он был и как неистово
крутилось в его глубине облако сажи, вздымаемое
спускающейся вниз по трубе струей ледяного воздуха. А
когда в следующее мгновение Нейхем осведомился,
стало ли ему теперь теплее или следует послать сорван-
ца за еще одной охапкой, Эми понял, что произошло.
Не выдержала, оборвалась самая крепкая, самая здоро-
вая жила, и теперь несчастный фермер был надежно
защищен от новых бед.
Несколько осторожных вопросов не помогли Эми
выяснить, куда же подевался Зенас. «В колодце... он
теперь живет в колодце...», — вот и все, что удалось
ему разобрать в бессвязном лепете помешанного. Вне-
запно в голове у него пронеслась мысль о запертой в
комнате наверху миссис Гарднер, и он изменил направ-
ление разговора. «Небби? Да ведь она стоит прямо перед
тобой!», воскликнул в ответ пораженный глупостью
друга Нейхем, и Эми понял, что с этой стороны помощи
он не дождется и что надо приниматься за дело самому.
Оставив Нейхема бормотать что-то себе под нос на
кушетке, он сдернул с гвоздя над дверью толстую связку
ключей и поднялся по скрипучей лестнице на чердак.
Там было очень тесно, пахло гнилью и разложением. Ни
откуда не доносилось ни звука. Из четырех дверей,
выходивших на площадку, только одна была заперта на
замок. Один за другим Эми принялся вставлять в
замочную скважину ключи из связки, позаимствованной
им внизу. После третьей или четвертой попытки замок
со щелчком сработал, и, поколебавшись минуту-другую,
он толкнул низкую, выкрашенную светлой краской
дверь.
Внутри царил полумрак, так как и без того малень-
кое окошко было наполовину перекрыто толстыми дере-
вянными брусьями, и Эми поначалу не удалось разгля-
107
деть ровным счетом ничего. В лицо ему ударила волна
невыносимого зловония, и прежде чем двинуться даль-
ше, он немного постоял на пороге, наполняя легкие
пригодным для дыхания воздухом. Войдя же и остано-
вившись посреди комнаты, он заметил какую-то темную
кучу в одном из углов. Когда ему удалось разобрать,
что это было такое, из груди его вырвался протяжный
вопль ужаса. Он стоял посреди комнаты и кричал, а от
грязного дощатого пола поднялось (или это ему только
показалось?) небольшое облачко, на секунду заслонило
собою окно, а затем с огромной скоростью пронеслось к
дверям, обдав его обжигающим дыханием, как если бы
это была струя пара, вырвавшаяся из бурлящего котла.
Странные цветовые узоры переливались у него перед
глазами, и не будь он в тот момент напуган до
полусмерти, они бы, конечно, сразу же напомнили ему
о невиданной окраске глобулы, найденной в ядре мете-
орита и разбитой профессорским молотком, а также о
нездоровом оттенке, который этой весной приобрела
едва появившаяся на свет растительность вокруг гардне-
ровского дома. Но как бы то ни было, в тот момент он
не мог думать ни о чем, кроме той чудовищной, той
омерзительной груды в углу чердачной комнаты, кото-
рая раньше была женой его друга и которая разделила
страшную и необъяснимую судьбу Таддеуса и большин-
ства остальных обитателей фермы. А потому он стоял и
кричал, отказываясь поверить в то, что этот воплощен-
ный ужас, продолжавший у него на глазах разваливать-
ся, крошиться, расползаться в бесформенную массу, все
еще очень медленно, но совершенно отчетливо двигался
вдоль стены, словно стараясь уйти от опасности.
Эми не стал вдаваться в дальнейшие подробности
этой чудовищной сцены, но из его рассказа я понял, что
когда он покидал комнату, бесформенная груда в углу
больше не шевелилась. Есть вещи, о которых лучше не
распространяться, потому что акты человеческого со-
страдания иногда сурово наказываются законом. Так или
иначе, на чердаке не было ничего, что могло бы
двигаться, и я полагаю, что Эми принял верное реше-
ние, ибо оставить живую человеческую душу претерпе-
вать невиданные муки в этом адском месте было бы
гораздо более страшным преступлением. Любой другой
на его месте несомненно свалился бы без чувств или
потерял рассудок, но сей достойный потомок твердоло-
108
бых первопроходцев лишь слегка ускорил шаги, выходя
за порог, и лишь чуть дольше возился с ключами,
запирая за собой низкую дверь и ужасную тайну, что
она скрывала. Теперь следовало позаботиться о Нейхеме
— его нужно было как можно скорее накормить и
обогреть, а затем перевезти в безопасное место и
поручить заботам надежных людей.
Едва начав спускаться по полутемному лестничному
пролету, Эми услышал, как внизу, в районе кухни, с
грохотом свалилось на пол что-то тяжелое. Ушей его
достиг слабый сдавленный крик, и он, как громом
пораженный, замер на ступеньках, тотчас вспомнив о
влажном светящемся облаке, обдавшем его жаром в той
жуткой комнате наверху. Что же за дьявольские бездны
всколыхнули его внезапное появление и невольный
крик? Охваченный неизъяснимым ужасом, он продолжал
прислушиваться к происходившему внизу. Сначала он
различил глухие шаркающие звуки, как если бы какое-
то тяжелое тело волочили по полу, а затем, после
непродолжительной тишины, раздалось настолько отвра-
тительное чавканье и хлюпанье, что Эми всерьез решил:
это сам сатана явился из ада высасывать кровь у всего
живого, что есть на земле. Под влиянием момента в его
непривычном к умопостроениям мозгу вдруг сложилась
короткая ассоциативная цепочка, и он явно представил
себе то, что происходило в комнате наверху за секунду
до того, как он открыл запертую дверь. Господи, какие
еще ужасы таил в себе потусторонний мир, в который
ему было уготовано нечаянно забрести? Не осмеливаясь
двинуться ни вперед, ни назад, он продолжал стоять,
дрожа всем телом, в темном лестничном проеме. С того
момента прошло уже четыре десятка лет, но каждая
деталь давнего кошмара навеки запечатлелась у него в
голове — отвратительные звуки, гнетущее ожидание
новых ужасов, темнота лестничного проема, крутизна
узких ступеней и — милосердный Боже! —слабое, но
отчетливое свечение окружавших его деревянных пред-
метов: ступеней, перекладин, опорных брусьев крыши и
наружной обивки стен.
Прошло несколько страшных минут, и Эми вдруг
услыхал, как во дворе отчаянно заржала его лошадь, за
чем последовал дробный топот копыт и грохот подскаки-
вающей на выбоинах пролетки. Звуки эти быстро удаля-
лись, из чего он совершенно справедливо заключил, что
109
напуганная чем-то Геро стремглав бросилась домой,
оставив оцепеневшего от ужаса хозяина торчать на
полутемной лестнице и гадать, какой бес в нее вселился
в самый неподходящий момент. Однако, это было еще
не все. Эми был готов поклясться, что в разгар всего
этого переполоха ему почудился негромкий всплеск,
определенно донесшийся со стороны колодца. Поразмыс-
лив, Эми решил, что это был камень, который выбила
из невысокого колодезного бордюра наскочившая на него
пролетка, ибо именно возле колодца он оставил свою
лошадь, ввиду ее мирного нрава не удосужившись
проехать несколько метров до привязи. Он стоял и
раздумывал над всеми этими вещами, а вокруг него
продолжало разливаться слабое фосфоресцирование, ис-
ходившее от старых, изъеденных временем стен. Боже,
каким же древним был этот дом! Главное здание было
возведено около тысяча шестьсот семидесятого года, а
пристройки и двускатная крыша — не позднее семьсот
тридцатого.
Доносившиеся снизу шаркающие звуки стали теперь
гораздо более отчетливыми, и Эми покрепче сжал в
руках тяжелую палку, прихваченную им на всякий
случай на чердаке. Не переставая ободрять себя, он
спустился с лестницы и решительным шагом направился
на кухню. Однако, туда он так и не попал, ибо того, за
чем он шел, там уже не было. Оно лежало на полпути
между кухней и гостиной и все еще проявляло признаки
жизни. Само ли оно приползло сюда или было принесе-
но некой внешней силой, Эми не мог сказать, но то, что
оно умирало, было очевидно. За последние полчаса оно
претерпело все ужасные превращения, на которые рань-
ше уходили дни, а то и недели, и отвердение, потемне-
ние и разложение уже почти завершилось. Высохшие
участки тела на глазах осыпались на пол, образуя кучки
мелкого пепельно-серого порошка. Эми не мог заставить
себя прикоснуться к нему, а только с ужасом посмотрел
на разваливающуюся темную маску, которая еще недав-
но была лицом его друга, и прошептал:
— Что это было, Нейхем? Что это было?
Распухшие, потрескавшиеся губы раздвинулись, и
увядающий голос прошелестел в гробовой тишине:
— Не знаю... не знаю... просто сияние... оно обжига-
ет... холодное, влажное, но обжигает... живет в колод-
це... я видел его... похоже на дым... тот же цвет, что у
1 ю
травы этой весной... колодец светится по ночам... Тед и
Мервин, и Зенас... все живое... высасывает жизнь из
всего живого... в камне с неба... оно было в том камне
с неба... заразило все кругом... не знаю, чего ему надо...
та круглая штука... ученые выковыряли ее из камня с
неба... они разбили ее... она была того же цвета... того
же цвета, что и листья, и трава... в камне были еще...
семена... яйца... они выросли... впервые увидел его на
этой неделе... стало большое, раз справилось с Зенасом...
Зенас был сильный, много жизни... сначала селится у
тебя в голове... потом берет всего... сжигает тебя... вода
из колодца... ты был прав... вода была плохая... Зенас
не вернулся с колодца... от него не уйти... оно притяги-
вает... ты знаешь... все время знаешь, что будет худо...
но поделать ничего нельзя... я видел его не раз с тех
пор, как оно взяло Зенаса... не помню, где Небби,
Эми?., у меня в голове все смешалось... не помню, когда
кормил ее последний раз... оно заберет ее, если мы не
помешаем... просто сияние... оно светится... ее лицо
точь-в-точь так же светится в темноте... а оно обжигает
и высасывает... оно пришло оттуда, где все не так, как
у нас... так сказал профессор... он был прав... берегись,
Эми, оно не только светится... оно высасывает жизнь...
Это были его последние слова. То, чем он говорил,
не могло больше издать ни звука, ибо составляющая его
плоть окончательно раскрошилась и провалилась внутрь
черепа. Эми прикрыл останки белой в красную клетку
скатертью и, пошатываясь, вышел через заднюю дверь
на поля. По отлогому склону он добрался до десятиак-
рового гарднеровского пастбища, а оттуда по северной
дороге, что шла прямиком через леса, побрел домой. Он
не мог пройти мимо колодца, от которого убежала его
лошадь, ибо перед тем, как отправиться в путь, бросил
на него взгляд из окна и убедился в том, что пролетка
не оставила на каменном бордюре ни малейшей царапи-
ны — скорее всего, она вообще проскочила мимо.
Значит, это был не камень, а что-то другое... Что-то
неведомое, что скрылось в колодце после того, как
разделалось с беднягой Нейхемом.
Вернувшись домой, Эми обнаружил там свою лошадь,
пролетку и сильно испуганную жену, которая уже
начала строить самые мрачные предположения относи-
тельно его судьбы. Не вдаваясь в объяснения, он
успокоил ее и сразу же отправился в Аркхэм заявить
111
полиции, что семьи Гарднеров больше не существует. В
полицейском участке он вкратце сообщил о гибели
Нейхема и Небби (о Таддеусе уже знали в городе) и
высказал предположение, что причиной смерти послужи-
ла та же самая неведомая болезнь, что ранее погубила
весь скот на ферме. Кроме того, он заявил об исчезно-
вении Мервина и Зенаса. После этого Эми подвергли
форменному допросу, а кончилось дело тем, что его
заставили сопровождать на злосчастную ферму трех
сержантов, коронера, судебно-медицинского эксперта и
ветеринара, обследовавшего гарднеровский скот. Угово-
рить его стоило огромных трудов — близился полдень,
и он опасался, что расследование затянется до темноты —
но в конце концов, поразмыслив и решив, что с такой
оравой ему нечего опасаться, он согласился.
Шестеро представителей закона разместились в лег-
ком фургоне, Эми уселся в свою пролетку, и около
четырех часов пополудни они уже были на ферме. Даже
привыкшие к самым жутким ипостасям смерти полицей-
ские не смогли сдержать невольной дрожи при виде
останков, найденных на чердаке и под белой в красную
клетку скатертью в гостиной. Мрачная пепельно-серая
пустыня, окружавшая дом со всех сторон, сама по себе
могла вселить ужас в кого угодно, однако эти две груды
праха выходили за границы человеческого разумения.
Никто не мог долго глядеть на них, и даже судмедэкс-
перт признался, что ему тут, собственно, не над чем
работать, разве что только собрать образцы для анализа.
Тогда-то две наполненные пеплом склянки и попали на
лабораторный стол технологического колледжа Мискато-
никского университета. Помещенные в спектроскоп, оба
образца дали абсолютно неизвестный спектр, многие
полосы которого совпадали с полосами спектра, снятого
в прошлом году с кусочка странного метеорита. Однако,
в течение месяца образцы утратили свои необычные
свойства, и спектральный анализ начал стабильно ука-
зывать на наличие в пепле большого количества щелоч-
ных фосфатов и карбонатов.
Эми и словом бы не обмолвился о колодце, если бы
знал, что за этим последует. Приближался закат, и ему
хотелось поскорее убраться восвояси. Но как он ни
сдерживался, взгляд его постоянно возвращался к камен-
ному парапету, скрывавшему черное круглое жерло, и
когда наконец один из полицейских спросил его, в чем
112
дело, он вынужден был признаться, что Нейхем ужасно
боялся этого колодца — боялся настолько, что ему даже
в голову не пришло заглянуть в него, когда он искал
пропавших Мервина и Зенаса. После этого заявления
полицейским ничего не оставалось, как досуха вычер-
пать колодец и обследовать его дно. Эми стоял в
сторонке и дрожал всеми членами, в то время как
полицейские поднимали на поверхность и выплескивали
на сухую, потрескавшуюся землю одно ведро зловонной
жидкости за другим. Люди у колодца морщились, зажи-
мали носы, и неизвестно, удалось бы им довести дело до
конца, если бы уровень воды в колодце не оказался на
удивление низок и уже через четверть часа работы не
обнажилось дно. Полагаю, нет необходимости распрост-
раняться в подробностях о том, что они нашли. Доста-
точно сказать, что Мервин и Зенас оба были там.
Останки их представляли из себя удручающее зрелище
и почти целиком состояли из разрозненных костей да
двух черепов. Кроме того, были обнаружены небольших
размеров олень и дворовый пес, а также целая россыпь
костей, принадлежавших, по-видимому, более мелким
животным. Ил и грязь, скопившиеся на дне колодца,
оказались на редкость рыхлыми и пористыми, и воору-
женный багром полицейский, которого на веревках
опустили в колодезный сруб, обнаружил, что его орудие
может полностью погрузиться в вязкую слизь, так и не
встретив никакого препятствия.
Спустились сумерки, и работа продолжалась при
свете фонарей. Через некоторое время, поняв, что из
колодца не удастся более выжать ничего ценного, все
гурьбой повалили в дом и, устроившись в древней
гостиной, освещаемой фонарями да призрачными блика-
ми, которые показывавшийся иногда из-за облаков ме-
сяц отбрасывал на царившее кругом серое запустение,
принялись обсуждать результаты проведенных изыска-
ний. Никто не скрывал своего замешательства, равно
как и не мог предложить убедительной версии, которая
связывала бы воедино необычную засуху, поразившую
близлежащую растительность, неизвестную болезнь,
приведшую к гибели скота и людей на ферме, и,
наконец, непостижимую смерть Мервина и Зенаса на
дне зараженного колодца. Конечно, им не раз доводи-
лось слышать, что говорят об этом в округе, но они не
могли поверить, чтобы рядом с ними могло произойти
из
нечто, не отвечающее законам природы. Без сомнения,
метеорит отравил окрестную землю, но как объяснить
тот факт, что пострадали люди и животные, не взявшие
в рот ни крошки из того, что выросло на этой земле?
Может быть, виновата колодезная вода? Вполне возмож-
но. Было бы очень недурно отправить на анализ и ее.
Но какая сила, какое безумие заставило обоих мальчи-
ков броситься в колодец? Один за другим они прыгнули
туда, чтобы там, на илистом дне, умереть и рассыпаться
в прах от все той же (как показал краткий осмотр
останков) серой иссушающей заразы. И вообще, что это
за болезнь, от которой все сереет, сохнет и рассыпается
в прах?
Первым свечение у колодца заметил коронер, сидев-
ший у выходившего во двор окна. Снаружи уже совсем
стемнело, и все окружавшее дом пространство было
залито таким ярким лунным светом, что, казалось,
земля, деревья и деревянные пристройки светятся сами
по себе. Однако, это новое сияние, отчетливо выделяв-
шееся на общем фоне, не было иллюзией. Оно поднима-
лось из черных недр колодца, как слабый луч фонарика,
и терялось где-то в вышине, успевая отразиться в
маленьких лужицах зловонной колодезной воды, остав-
шихся на земле после очистных работ. Сияние это было
весьма странного цвета, и когда Эми, толкавшийся за
спинами сгрудившихся у окна людей, наконец получил
возможность выглянуть во двор, он почувствовал, как у
него останавливается сердце. Ибо окраска загадочного
луча, вздымавшегося к небу сквозь плотные клубы
испарений, была хорошо знакома ему. Это был цвет
хрупкой глобулы, найденной позапрошлым летом в ядре
зловещего метеорита, цвет уродливой растительности,
появившейся этой весной, и, наконец — теперь он мог
в этом поклясться, — цвет того движущегося облачка,
что не далее как сегодня утром на мгновение заслонило
собой узенькое окошко чердачной комнаты, таящей в
себе невыразимый ужас. Одно лишь мгновение перели-
валось оно у окошка, а в следующее — влажная
обжигающая струя пара пронеслась мимо него к дверям,
и какая-то тварь точно такого-же цвета прикончила
внизу беднягу Нейхема. Умирая, тот так и сказал: того
же цвета, что и трава весной, что и проклятая глобула.
И лошадь понеслась прочь со двора, и что-то тяжелое
упало в колодец — а теперь из него угрожающе
114
выпирал в небо бледный, мертвенный луч все того же
дьявольского света.
Нужно отдать должное крепкой голове Эми, которая
даже в тот напряженный момент была занята разгадкой
парадокса, носящего чисто научный характер. Его пора-
зил тот факт, что светящееся, но все же достаточно
разреженное облако выглядело совершенно одинаково
как на фоне светлого квадратика окна, за которым
сияло раннее погожее утро, так и в кромешной тьме
посреди черного, опаленного смертью ландшафта. Что-то
здесь было не так, не по законам природы, и он
невольно подумал о последних страшных словах своего
умирающего друга: «Оно пришло оттуда, где все не так,
как у нас... так сказал профессор... он был прав».
Во дворе отчаянно забились и заржали лошади,
оставленные на привязи у двух чахлых ив, росших на
самой обочине дороги. Кучер фургона направился было
к дверям, чтобы выйти и успокоить испуганных живо-
тных, когда Эми положил трясущуюся руку ему на
плечо. «Не ходи туда», прошептал он, «Там нечто такое,
что нам и не снилось. Нейхем сказал, там, в колодце,
живет что-то... Оно высасывает жизнь. Он сказал, оно
выросло из круглой штуки — такой же, что была в этом
треклятом метеоритном камне, который упал прошлым
летом. Все видели эту штуку — такую круглую, как
яйцо. Он сказал, оно жжет и высасывает, а из себя как
облачко — просто сияние — и цвет у него такой же,
как у вон того облачка за окном, такого бледного, что
с трудом видать, а уж сказать, что это такое, и вообще
нельзя. Нейхем говорил, оно пожирает все живое, и чем
больше ест, тем сильнее становится. Он сказал, что
видел его на этой неделе. Оно пришло издалека, оттуда,
где кончается небо, — так сказали доктора из колледжа,
когда были здесь в прошлом году. Оно устроено не так,
как весь остальной Божий мир, и живет оно не по его
законам. Это нечто извне».
Кучер в нерешительности остановился у дверей, а
между тем сияние во дворе становилось все ярче, и все
отчаяннее ржали и дергали поводья привязанные у
дороги лошади. Это был поистине ужасный момент:
мрачное, навевающее ужас жилище, четыре чудовищных
свертка с останками (включая поднятые со дна колодца)
в дровянике у задней двери и столб неземного, демони-
ческого света, вздымающийся из осклизлой бездны во
115
дворе. Под влиянием этого момента Эми и удержал
кучера — он совсем забыл, что влажная струя светяще-
гося пара, пронесшаяся утром близ него на чердаке, не
причинила ему никакого вреда — но, может быть, это
было и к лучшему. Теперь уже никто никогда не
узнает, какой опасности они подвергались в ту ночь, и
хотя до той поры адский огонь, разгоравшийся в ночи,
казалось, был бессилен причинить вред собравшимся в
доме людям, неизвестно, на что он был способен в те
последние минуты, когда готова была высвободиться вся
его устрашающая сила и когда на черном небосводе,
наполовину скрытом облаками, вот-вот должна была
обозначиться его конечная цель.
Внезапно один из толпившихся у окна полицейских
издал короткий сдавленный вопль. Все присутствующие,
вздрогнув от неожиданности, проследили его взгляд до
того участка внешней тьмы, к которому он был прико-
ван. Ни у кого не нашлось слов, да и никакие слова не
смогли бы выразить охватившее всех смятение. Ибо в
тот вечер одна из самых невероятных легенд округи
перестала быть легендой и превратилась в жуткую
реальность — и когда несколько дней спустя свидетели
этого превращения подтвердили его истинность, весь
Аркхэм содрогнулся от ужаса, и с тех пор там уже не
осмеливались во весь голос обсуждать события «страш-
ных дней». Нужно заметить, что в тот вечер в воздухе
не ощущалось ни дуновения ветерка. Позднее поднялась
настоящая буря, но в тот момент воздух был абсолютно
недвижим. Даже высохшие лепестки поздней полевой
горчицы, пепельно-серые и наполовину осыпавшиеся, не
колыхались, как обычно, в струях исходившего от земли
тепла, и, как нарисованная, застыла окаймляющая кры-
шу фургона бахрома. Вся природа замерла в жутком
оцепенении, но то, что вселилось в черные, голые ветви
росших во дворе деревьев, по-видимому, не имело к
природе никакого отношения, ибо как объяснить тот
факт, что они двигались на фоне всеобщего мертвого
затишья! Они судорожно извивались, как одержимые,
пытаясь вцепиться в низколетящие облака, они дерга-
лись и свивались в клубки, как если бы какая-то
неведомая чужеродная сила дергала за связывающую их
с корнями невидимую нить.
На несколько секунд все затаили дыхание. Затем
набежавшее на луну плотное облачко ненадолго скрыло
116
силуэты шевелящихся деревьев в кромешной тьме — и
тут из груди каждого присутствующего вырвался хрип-
лый, приглушенный ужасом крик. Ибо тьма, поглотив-
шая бившиеся в конвульсиях ветви, лишь подчеркнула
царившее снаружи безумие: там, где секунду назад были
видны кроны деревьев, теперь плясали, подпрыгивали и
кружились в воздухе тысячи бледных, фосфорических
огоньков, облепивших каждую ветвь наподобие огней
Св.Эльма, что сошли на головы апостолам в Троицын
день. Это чудовищное созвездие замогильных огней,
напоминающих рой обожравшихся светляков-трупоедов,
светило все тем же пришлым неестественным светом,
который Эми отныне суждено было запомнить и смер-
тельно бояться всю оставшуюся жизнь. Между тем
исходивший из колодца столб света становился все ярче
и ярче, а в головах сбившихся в кучу дрожащих людей,
напротив, все более сгущалась тьма, рождая мрачные
образы и роковые предчувствия, выходившие далеко за
границы обычного человеческого сознания. Теперь сия-
ние уже не исходило, а вырывалось из темных недр,
плавно и бесшумно подымаясь к нависшим над головой
тучам.
Ветеринар поежился и направился к дверям, чтобы
положить поперек них добавочный деревянный брусок.
Эми продолжало трясти, и ему стоило больших трудов
поднять руку — в ту минуту голос отказался служить
ему — и указать остальным на деревья, которые с
каждой секундой светились все ярче и напоминали
теперь скорее брызжущие во все стороны фосфорические
фонтаны. Ржание и беспокойство лошадей у привязи
становились невыносимым, но ни один из бывших в
доме ни за какие земные блага не согласился бы выйти
наружу. Свечение деревьев все нарастало, а их извива-
ющиеся ветви все более вытягивались к небу, принимая
почти вертикальное положение. Теперь светилось и
деревянное коромысло над колодцем, а когда один из
полицейских молча ткнул пальцем в сторону каменной
ограды, все обратили внимание на то, что притуливши-
еся к ней пристройки и навесы тоже начинают излучать
свет, и только полицейский фургон да пролетка Эми
оставались невовлеченными в эту огненную феерию.
Через некоторое время со стороны дороги донесся шум
отчаянной возни и громкий стук копыт. Эми поспешно
погасил лампу, и прильнувшие к стеклу люди увидали,
117
как оборвавшая наконец поводья пара гнедых удирает
вместе с фургоном по направлению к городу.
Это происшествие немного ослабило напряжение,
царившее в доме, и присутствующие принялись возбуж-
денно шептаться. «Оно... это явление... распространяется
на все органические материалы, какие только есть
поблизости», пробормотал судмедэксперт. Ему никто не
ответил, но тут полицейский, которого опускали в
колодец, заявил, содрогаясь всем телом, что его длин-
ный багор, очевидно, задел нечто такое, чего не следо-
вало было задевать. «Это было ужасно», добавил он, «там
совсем не было дна. Одна только муть и пузырьки — да
ощущение, что кто-то притаился там., внизу». Лошадь
Эми все еще билась и ржала во дворе, наполовину
заглушая дрожащий голос своего хозяина, которому
удалось выдавить из себя несколько бессвязных фраз:
«Оно вышло из этого камня с неба... выросло там,
внизу... оно убивает все живое... пожирает душу и
тело... Тед и Мервин, Зенас и Небби... Нейхем был
последним... все они пили воду... плохую воду... оно
взяло их... становилось все сильнее... оно пришло извне,
где все не так, как у нас... теперь оно собирается
домой».
В этот момент сияющий столб во дворе вспыхнул
ярче прежнего и начал приобретать определенную фор-
му — но форму такую фантастическую, что позднее ни
один из видевших это явление собственными глазами
так и не смог толком его описать. Одновременно бедная,
привязанная у дороги Геро издала жуткий рев, какого
ни до, ни после того не доводилось слышать человеку.
Все присутствующие зажали ладонями уши, а Эми,
содрогнувшись от ужаса и тошноты, поспешно отвернул-
ся от окна. Смотреть на то, что там происходило, было
выше человеческих сил, и когда он наконец набрался
достаточно мужества, чтобы снова выглянуть в окно, он
различил в том месте, где стояла его лошадь, лишь
темную бесформенную груду, возвышавшуюся между
расщепленными оглоблями пролетки. Ему больше не
довелось увидеть свою бедную, смирную Геро — по-
лицейские, которые на следующий день обследовали
развалины фермы, похоронили все, что от нее осталось,
в ближайшем овраге. Однако, в тот момент Эми было
не до траура по своей бедной лошадке — один из
полицейских знаками давал понять остальным, что
118
пылающая смерть уже находится вокруг них, в этой
самой гостиной! Лампа, которую Эми незадолго до того
затушил, теперь не мешала видеть, как все деревянные
предметы вокруг них начинали испускать все то же
ненавистное свечение. Оно разливалось по широким поло-
вицам и брошенному поверх них лоскутному ковру, мерца-
ло на переплете окон, пробегало по выступающим угловым
опорам, вспыхивало на буфетных полках и над камином и
уже распространялось на двери и всю мебель. Оно усилива-
лось с каждой минутой, и вскоре уже ни у кого не осталось
сомнений в том, что если они хотят остаться в живых, им
нужно немедленно покинуть этот дом.
Через заднюю дверь Эми вывел всю компанию на
тропу, пересекавшую поля в направлении пастбища.
Они брели по ней, как во сне, спотыкаясь и покачива-
ясь, не смея оборачиваться назад, до тех пор, покуда не
оказались на высоком предгорье. Все очень обрадовались
существованию этой тропинки, ибо никто не рискнул бы
пройти по двору мимо дьявольского колодца. И без того
они натерпелись страху, когда пришлось миновать све-
тящиеся загоны и сараи, не говоря уже об изуродован-
ных фруктовых деревьях, ветви которых — хвала Созда-
телю, на достаточном удалении от земли — продолжали
свою сумасшедшую пляску. Когда они пересекали Чап-
меновский ручей, луну окончательно заволокло облака-
ми, и им пришлось ощупью выбираться на открытое
место.
Когда они остановились, чтобы в последний раз
посмотреть на долину, их взору предстала ужасающая
картина: вся ферма — трава, деревья, постройки, и
даже те участки растительности, что еще не были
затронуты обжигающим дыханием серой смерти — все
было охвачено зловещим сиянием. Ветви деревьев те-
перь смотрели вертикально в небо, и на концах их
плясали тоненькие язычки призрачного пламени, в то
время как другие огневые струйки переливались на
кровле дома, коровника и других строений. Все это
напоминало одно из видений Фюсли: светящееся аморф-
ное облако в ночи, в центре которого набухал перелив-
чатый жгут неземного, неописуемого сияния. Холодное
смертоносное пламя поднялось до самых облаков — оно
волновалось, бурлило, ширилось и вытягивалось в дли-
ну, оно уплотнялось, набухало и бросало в тьму блики
всех цветов невообразимой космической радуги.
119
А затем, не дав потрясенным зрителям прийти в себя
от этого сверхъестественного зрелища, отвратительная
тварь стремительно рванулась в небо и бесследно исчез-
ла в идеально круглом отверстии, которое, казалось,
специально для нее кто-то прорезал в облаках. Онемев-
шие от изумления люди застыли на склоне холма. Эми
стоял, задрав голову и тупо уставившись на созвездие
Лебедя, в районе которого пущенная с земли сияющая
стрела была поглощена Млечным Путем, когда донес-
шийся из долины оглушительный треск заставил его
опустить взор долу. Позднее многие ошибочно утверж-
дали, что это был взрыв, но Эми отчетливо помнит, что
в тот момент они услышали только громкий треск и
скрежет разваливающегося на куски дерева. Однако
последствия этого треска были действительно очень
похожи на взрыв, ибо в следующую секунду над
обреченной фермой забурлил искрящийся дымовой гей-
зер, из сердца которого, ослепляя окаменевшую группу
людей на холме, вырвался и ударил в зенит ливень
обломков таких фантастических цветов и форм, каких
наверняка не существовало в нашей Вселенной. Сквозь
быстро затягивающуюся дыру в облаках они устреми-
лись вслед за растворившейся в космическом простран-
стве тварью, и через мгновение от них не осталось и
следа. Теперь внизу царила кромешная тьма, а сверху
резкими, ледяными порывами уже налетал ураган, при-
несшийся, казалось, непосредственно из распахнувшейся
над людьми межзвездной бездны. Ветер свистел и завы-
вал вокруг, подминая под себя поля, неистово сражался
с лесами, и перепуганные, дрожащие люди на склоне
холма решили, что, пожалуй, им не стоит ждать, пока
появится луна и высветит то, что осталось от гарднеров-
ского дома, а лучше поскорее отправиться восвояси.
Слишком подавленные, чтобы обмениваться замечания-
ми, все семеро поспешили прочь по северной дороге, что
должна была вывести их к Аркхэму. Эми в тот день
досталось больше других, и он попросил всю компанию
сделать небольшой крюк и завести его домой. Он просто
представить себе не мог, как пойдет один через эти
мрачные, стонущие под напором ветра леса. Ибо минуту
тому назад бедняге довелось пережить еще одно потря-
сение, оставившее в глубине его души свинцовую печать
ужаса, от которого он так и не сумел избавиться за все
прошедшие годы. В то время как все остальные благора-
120
зумно повернулись спиной к проклятой долине и ступи-
ли на ведущую в город тропу, Эми замешкался и еще
раз взглянул в клубящуюся тьму, которая навеки скры-
ла его несчастного друга. Он задержался лишь на
мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы
увидеть, как там, далеко внизу, с обожженной, безжиз-
ненной земли поднялась тоненькая светящаяся струйка —
поднялась только затем, чтобы тут же нырнуть в
бездонную черную пропасть, откуда совсем недавно
стартовала в небо светящаяся нечисть. Что это было?
Просто сияние, маленькая цветная змейка — но цвета,
в который она была окрашена, не существовало ни на
небесах, ни под ними. Эми узнал этот цвет и понял, что
последний слабый отросток чудовищной твари затаился
все в том же колодце, где и будет теперь сидеть, ожидая
своего часа. Именно в тот момент что-то и повернулось
у Эми в голове, и с тех пор он так уже и не оправился.
Эми больше не бывал на ферме Гарднеров. Прошло
уже сорок четыре года, и все это время он старательно
обходил проклятое место стороной. Он изрядно обрадо-
вался, когда узнал, что долина будет затоплена под
водохранилище. Откровенно говоря, при мысли об этом
я тоже испытываю огромное облегчение, ибо мне вовсе
не нравятся те странные, неземные тона, в которые
окрашивались лучи заходящего солнца над заброшенным
колодцем. Я также очень надеюсь, что вода в этом
месте будет достаточно глубока, но даже если и так, я
ни за что не соглашусь отпить и глотка из аркхэмского
водопровода. И вообще, я не думаю, что когда-нибудь
снова приеду сюда.
На следующий после происшествия день трое пол-
ицейских вернулись на ферму, чтобы осмотреть развали-
ны при дневном свете. Однако, они не нашли там
практически никаких развалин — только кирпичный
дымоход, завалившийся каменный погреб, разбросанный
по двору щебень вперемешку с металлическими облом-
ками да бордюр ненавистного колодца. Все живое или
сделанное из органического материала — за исключени-
ем мертвой лошади Эми, которую они оттащили в
ближайший овраг и закопали в землю, да его же
пролетки, которую они в тот же день доставили вла-
дельцу, — исчезло без следа. Остались лишь пять акров
жуткой серой пустыни, где с тех пор так и не выросло
ни одной былинки. Так и лежит она посреди лесов и
121
полей, как въедшаяся в бумагу капля кислоты, и те
немногие местные жители, у которых хватило духу
сходить посмотреть на нее, окрестили ее Испепеленной
Пустошью.
Странные слухи расползаются по округе. Но если
ученые когда-нибудь удосужатся взять на анализ воду
из заброшенного колодца или серую пыль, которую
никакой ветер не может вынести за пределы пустоши,
реальные факты могут оказаться еще более странными.
Ботаникам также следовало бы заняться изучением
причудливой, медленно гибнущей растительности по
краям выжженного пятна и заодно опровергнуть, если,
конечно, удастся, бытующую в округе легенду, глася-
щую, что это самое пятно медленно, почти незаметно —
не более дюйма в год — наступает на окружающий его
лес. Еще люди говорят, что каждую весну в долине
появляются молодые побеги очень необычного цвета, а
зимою на снегу можно встретить ни на что не похожие
следы. Между прочим, на Испепеленной Пустоши снега
выпадает гораздо меньше, чем в остальной округе.
Лошади — те немногие, что еще остались в наш
автомобильный век — проявляют неожиданно буйный
норов, стоит им только приблизиться к долине, а
охотящиеся в окрестных лесах фермеры не могут поло-
житься на своих собак.
Еще говорят, что проклятое место влияет и на
душевное здоровье. Со времени гибели Нейхема было
много случаев помешательства, и всякий раз чувствовав-
шим приближение болезни людям не хватало духа
покинуть родные очаги. Однако, мало-помалу старожилы
набирались решимости и уезжали в город, и теперь
только иностранцы время от времени делают попытки
прижиться под крышами древних, обветшалых строений.
Но и они не остаются здесь надолго. Если же кто-нибудь
начинает подтрунивать над горе-переселенцами и обви-
нять их в том, что они запугивают друг друга нелепыми
страшными байками, они шепчут в ответ, что кошмары,
мучающие их по ночам в этой жутковатой глухомани,
не похожи на обычные земные кошмары, и это-то их
пугает больше всего. И немудрено — одного взгляда на
это царство вечного полумрака бывает достаточно, что-
бы пробудить в человеке самые нездоровые фантазии.
Ни один путешественник, побывавший в этих краях не
избежал гнетущего ощущения чьего-то чужеродного при-
122
сутствия, а художники, которым доводилось забираться
в здешние ущелья с мольбертом, не могли удержаться
от невольной дрожи, перенося на полотно недоступную
глазу обычных смертных загадку древнего леса. Сам я
навсегда запомню ужас, охвативший меня во время
одинокой прогулки накануне того дня, когда я повстре-
чался с Эми. Я буду помнить, как в сгущавшемся
ночном сумраке мне смутно хотелось, чтобы налетевшие
вдруг облака закрыли собой неисчислимые звездные
бездны, нависшие над моей головой и рождавшие перво-
бытный страх в моей душе.
Не спрашивайте меня, что я обо всем этом думаю. Я
не знаю — вот и все. Эми был единственным, кто
согласился поговорить со мной тогда — из жителей
Аркхэма невозможно было вытянуть и слова, а все три
профессора, видевшие метеорит и сверкающую глобулу,
давно умерли. Однако в том, что там были другие
глобулы, можете не сомневаться. Одна из них выросла,
набралась сил, пожрав все живое вокруг, и улетела, а
еще одна, как видно, не успела. Я уверен, что она до
сих пор скрывается в колодце — недаром мне так не
понравились краски заката, игравшие в зловонных испа-
рениях над его жерлом. В округе говорят, что серое
пятно расширяется примерно на один дюйм в год —
следовательно, засевшая в колодце тварь все это время
питается и копит силы. Но какой-бы дьявол ни высижи-
вал там свои яйца, он, очевидно, накрепко привязан к
этому месту, иначе давно уже пострадали бы соседние
леса и поля. Может быть, его держат корни деревьев,
что вонзают свои ветви в небо в напрасной попытке
вцепиться в облака? Недавно в Аркхэме как раз прошел
слух о том, что могучие дубы окрестных лесов внезапно
обрели привычку светиться и двигаться в темноте, чего
обычно деревья себе не позволяют.
Что это такое, знает один только Бог. Если верить
описаниям Эми, то это несомненно газ, но газ этот не
подчиняется физическим законам нашей Вселенной. Он
не имеет никакого отношения к звездам и планетам,
безобидно мерцающим в окулярах наших телескопов или
безропотно запечатлевающимся на наших фотопластин-
ках. Он не входит в состав атмосфер, чьи параметры и
движения усердно наблюдают и систематизируют наши
астрономы. Это просто сияние — сияние извне —
грозный вестник, явившийся из бесконечно удаленных,
123
неведомых миров, о чьей природе мы не имеем даже
смутного представления, миров, одно существование ко-
торых заставляет содрогнуться наш разум и окаменеть
наши чувства, ибо при мысли о них мы начинаем
смутно прозревать черные, полные угрозы пропасти, что
ждут нас в космическом пространстве.
У меня есть все основания сомневаться в том, что
рассказ старого фермера был намеренной выдумкой или,
как меня уверяли в городе, бредом душевнобольного.
Что-то поистине ужасное поселилось в здешних лесах и
полях после падения памятного многим метеорита, и это
что-то — не знаю, правда, в каком качестве —
несомненно обитает в них до сих пор. Так или иначе, я
буду рад, когда вся эта жуткая местность скроется под
водой. И надеюсь, что до той поры ничего не случится
со стариком Пирсом. Он слишком часто встречался с
этой тварью — а ведь она, как известно, не отпускает
своих жертв. Не потому ли он так и не собрался
перебраться в город? Не мог же он забыть последние
слова умирающего Нейхема: «от него не уйти... оно
притягивает... ты знаешь... все время знаешь, что будет
худо... но поделать ничего нельзя». Эми такой милый
старик — пожалуй, когда строители выедут на место, я
накажу главному инженеру построже присматривать за
ним. Мне ужасно не хочется, чтобы он превратился в
пепельно-серое, визжащее, разваливающееся на куски
чудовище, что день ото дня все чаще является мне в
моих беспокойных снах.
КОШМАР В РЕД-ХУКЕ
«В каждом из нас тяга к добру уживается со
склонностью к злу, и, по моему глубокому убеж-
дению, мы живем в неизвестном нам мире —
мире, исполненном провалов, теней и сумереч-
ных созданий. Неизвестно, вернется ли когда-
нибудь человечество на тропу эволюции, но в
том, что изначальное ужасное знание до сих
пор не изжито, сомневаться не приходится».
Артур Мейнен
I
Пару недель тому назад внимание зевак, собравших-
ся на углу одной из улиц Паскоуга, небольшой деревуш-
ки в Род-Айленде, было привлечено необычным поведе-
нием высокого, крепко сложенного, цветущего вида
человека, спустившегося с холма по дороге из Чепачета
и направлявшегося по главной улице в центральный
квартал, образуемый несколькими ничем не примеча-
тельными кирпичными строениями — главным образом
лавками и складами, — которые одни только и прида-
вали поселению оттенок урбанистичности. Именно в
этом месте, без всякой видимой причины, с незнаком-
цем и случился странный припадок: пристально вглядев-
шись в самое высокое из зданий, он на секунду-другую
застыл, как вкопанный, а затем, издав серию пронзи-
тельных истерических воплей, бросился бежать, словно
за ним гнались все демоны ада, но на ближайшем
перекрестке споткнулся и грохнулся оземь. Когда забот-
ливые руки помогли ему подняться на ноги и отряхнуть
от пыли костюм, выяснилось, что он находился в
здравом уме и, если не считать легких ушибов, полно-
стью оправился от нервного срыва. Смущенно пробормо-
тав несколько фраз, из которых явствовало, что в
недавнем прошлом он перенес глубокую душевную трав-
му, незнакомец повернулся и, не оглядываясь, зашагал
обратно по чепачетской дороге. Когда он скрылся из
глаз, все свидетели этого маленького происшествия
сошлись во мнении, что подобного рода припадков
125
меньше всего приходится ожидать от таких крупных,
сильных и энергичных мужчин, каким, без сомнения,
был давешний пострадавший, и всеобщее удивление
ничуть не уменьшилось от того, что один из стоявших
поблизости зевак сказал, что признал в нем постояльца
известного в округе молочника, жившего на окраине
Чепачета.
Как вскоре выяснилось, человек этот был нью-йорк-
ским детективом Томасом Ф. Мелоуном, находящимся
ныне в длительном отпуске по состоянию здоровья,
подорванного в результате непомерного объема работы,
взваленного им на плечи во время расследования одного
жутковатого дела, которому несчастная случайность
придала весьма трагическое завершение. Во время обла-
вы, в которой он принимал участие, рухнуло несколько
старых кирпичных домов, под обломками которых по-
гибли как преследуемые, так и товарищи Мелоуна по
службе. Обстоятельства катастрофы столь потрясли де-
тектива, что с тех пор он испытывал необъяснимый
ужас при одном виде строений, хотя бы отдаленно
напоминающих обрушившиеся, и в конце концов специ-
алисты по умственным расстройствам посоветовали ему
уехать из города на неопределенный срок. Полицейский
хирург, у которого были родственники в Чепачете,
предложил это небольшое поселение, состоящее из двух
десятков домов в колониальном стиле, как идеальное
место для исцеления душевных ран. Недолго думая,
больной оправился в путь, пообещав держаться подаль-
ше от главных улиц более крупных деревень до тех пор,
пока на то не будет особого разрешения вунсокетского
психиатра, под наблюдение которого он поступал. Про-
гулка в Паскоуг за свежими журналами была явной
ошибкой, и несчастный пациент заплатил за свое ослу-
шание испугом, синяками и стыдом.
Это было все, что удалось выведать сплетникам из
Чепачета и Паскоуга; ровно столько же знали и зани-
мавшиеся Мелоуном специалисты с самыми высокими
научными степенями. Однако, последним детектив пы-
тался рассказать гораздо больше, и лишь откровенное
недоверие, с каким воспринимались его слова, заставило
его замолчать. С тех пор он носил пережитое в душе и
ни единым словом не выразил несогласия с единодуш-
ным мнением окружающих, винивших в нарушении его
психического равновесия внезапный обвал нескольких
126
дряхлых кирпичных домов в бруклинском Ред-Хуке и
последовавшую в результате смерть доблестных блюсти-
телей закона. Он потратил слишком много сил, говорили
ему, чтобы разорить это гнездо порока и преступности;
по совести говоря, там было много такого, от чего может
содрогнуться даже самый мужественный человек, а
неожиданная трагедия явилась всего лишь последним
ударом. Это простое объяснение было доступно каждому,
а потому как Мелоун был отнюдь не прост, он решил в
своих же интересах им и ограничиться. Ибо намекать
лишенным воображения людям на ужас, выходящий за
рамки всех человеческих представлений, ужас, поглоща-
ющий и переваривающий древние дома, кварталы и
города со времен прежних эпох, означало, что вместо
оздоровительного отдыха в деревне он бы прямиком
отправился в войлочную камеру психиатрической лечеб-
ницы — но для этого он был слишком разумным
человеком, если, конечно, не считать некоторой склон-
ности к мистицизму. Его отличало чисто кельтское
видение страшных и потаенных сторон бытия и одновре-
менно присущая логикам способность замечать внешне
неубедительные вещи — сочетание, которое послужило
причиной тому, что в свои сорок два года он оказался
далеко от родного дома и занялся делом, не подобаю-
щим выпускнику Дублинского университета, появивше-
муся на свет на георгианской вилле поблизости от
Феникс-Парка.
А потому сейчас, перебирая мысленным взором вещи,
которые ему довелось видеть, слышать или только
смутно прозревать, Мелоун был даже рад тому, что он
остался единственным хранителем тайны, способной пре-
вратить бесстрашного бойца во вздрагивающего от каж-
дого шороха психопата, а кирпичные ущелья трущоб,
высящиеся посреди океана смуглых, не отличимых друг
от друга лиц — в жуткое напоминание о вечно стерегу-
щем нас кошмаре. Это был не первый случай, когда
Мелоуну приходилось скрывать свои чувства, ибо знав-
шие детектива люди считали его добровольное погруже-
ние в многоязычную бездну нью-йоркского дна чем-то
вроде внезапного и необъяснимого каприза. Но как мог
поведать он добропорядочным горожанам о древних
колдовских обрядах и уродливых культах, следы кото-
рых предстали его чуткому взору в этом бурлящем
котле вековой нечисти, куда самые низкие подонки
127
минувших развращенных эпох влили свою долю отравы
и непреходящего ужаса? Он видел отсветы зеленоватого
адского пламени, возжигаемого при помощи потаенного
знания в самом сердце этого крикливого, пестрого
людского хаоса, личиной которого была алчность, а
душой — богохульное зло, и он только едва заметно
улыбался в ответ на сыпавшиеся со всех сторон насмеш-
ки по поводу его нововведений в полицейскую практику.
Доказывая Мелоуну бесплодность погони за фантастиче-
скими призраками и непостижимыми загадками, друзья-
острословы цинично уверяли его, что в наши времена в
Нью-Йорке не осталось ничего, кроме пошлости и
ханжества, а один из них даже готов был биться об
заклад на крупную сумму, что, несмотря на свои
прежние острые публикации в «Дублинском обозрении»,
детективу не удастся написать по-настоящему интерес-
ной статьи о жизни городских трущоб. Сейчас, вспоми-
ная те времена, Мелоун не мог не удивляться заложен-
ной в основу нашего мироздания иронии, которая обра-
тила в явь слова насмешливого пророка, хотя и вразрез
с изначально заложенным в них смыслом. Ужас, навсег-
да отпечатавшийся в его сознании, не мог быть описан,
потому что наподобие книги, упоминавшейся однажды
Эдгаром По, «es laesst sich nicht lesen» — он не
позволял себя прочесть [1].
II
Ощущение скрытой тайны бытия постоянно преследо-
вало Мелоуна. В юности он находил в самых обыкновен-
ных вещах недоступную другим красоту и высокий
смысл, что служило ему источником поэтического вдох-
новения, однако нужда, страдания и вынужденные ски-
тания заставили его обратить взор в другую сторону, и
он содрогнулся при виде многообразия ликов зла, тая-
щихся в окружающем мире. С этого момента жизнь его
превратилась в фантасмагорический театр теней, в кото-
ром одни персонажи быстро сменялись другими, и на
сцене являлись то резко очерченные, исполненные угро-
зы образы в духе лучших работ Бердслея [2], то самые
невинные фигуры и предметы, за которыми лишь смутно
угадывались контуры ужасающих созданий, наподобие
тех, что воплощены на гравюрах более тонкого и
128
изощренного Гюстава Доре [3]. Ему часто приходило в
голову, что насмешливое отношение людей, обладающих
высоким интеллектом, ко всякого рода сокровенным
знаниям является счастьем для остального человечества,
ибо стоит им хоть раз вплотную заняться изучением
секретов, на протяжении многих веков сберегаемых в
рамках колдовских культов, как результаты их деятель-
ности не замедлят сказаться в энтропии, которая не
только разрушит нашу планету, но и поставит под
вопрос существование всей вселенной. Без сомнения,
подобного рода размышления накладывали несколько
мрачноватый оттенок на мелоунский склад ума, однако,
мрачность эта с лихвой компенсировалась врожденными
логическими способностями и тонким чувством юмора.
Его вполне устраивало, что эти неясные, запретные
видения оставались всего лишь объектом абстрактных
умозаключений, и только когда выполнение служебного
долга привело его к столкновению со слишком неожи-
данным и ужасающим откровением, этот баланс нару-
шился, и наступило безумие.
Ред-Хукское дело впервые привлекло внимание де-
тектива, когда он работал в полицейском участке на
бруклинской Батлер-стрит, куда его временно прикоман-
дировали для оказания помощи тамошним сотрудникам.
Ред-Хук представляет из себя грязный людской муравей-
ник, образовавшийся на месте старых портовых кварта-
лов напротив Гавернер-Айленд, сгрудившихся вдоль не-
скольких неухоженных магистралей, что берут начало
от доков и бегут вверх по холму, чтобы в конце концов
соединиться с некогда оживленнейшими, а теперь почти
не использующимися Клинтон- и Корт-стрит, ведущими
в направлении Боро-Холл. В районе преобладают кир-
пичные строения, возведенные между первой четвертью
и серединой прошлого столетия, а потому некоторые
наиболее темные улочки и переулки до сих пор сохра-
нили тот своеобразный мрачный колорит, который лите-
ратурная традиция определяет не иначе как «диккенсов-
ский». Состав населения Ред-Хука остается неразреши-
мой головоломкой для многих поколений статистиков:
сирийские, испанские, итальянские и негритянские кор-
ни слились здесь воедино и, щедро посыпанные амери-
канским и скандинавским навозом, явили свету свои
буйные ростки. Весьма странные крики вырываются
порою из недр этого шумного столпотворения и вплета-
5 Г Лавкрафт
129
ются в чудовищную органную литанию пароходных
гудков, исполняемую под аккомпанемент равномерного
биения покрытых мазутной пленкой волн о мрачные
причалы. Однако в давние времена Ред-Хук был совсем
иным: на нижних улицах жили честные трудяги-моряки,
а повыше, в изящных резиденциях на склоне холма,
селились состоятельные коммерсанты. Следы былого бла-
гополучия можно различить и в основательной архитек-
туре старых домов, и в редкой красоте немногочислен-
ных сохранившихся церквей, и в некоторых других
разбросанных там и сям по всему району свидетельствах
прежней заботы и любви — прогнивших балясинах
лестничных проемов, покосившихся, а порою и сорван-
ных с петель массивных дверях, изъеденных червями
декоративных пилястрах или безжалостно вытоптанных
лужайках с поваленным ржавым ограждением. А иногда
посреди плотно примыкающих друг к другу строений
можно встретить легкий остекленный купол, в котором
в стародавние времена собиралась семья капитана, что-
бы часами наблюдать за океаном и ждать, когда на
горизонте появится знакомый крылатый силуэт.
Отсюда, из этой морально и физически разлагающей-
ся клоаки, к небу несутся самые изощренные проклятия
на более чем сотне различных языков и диалектов.
Бранясь на все лады и горланя грязные куплеты, по
улицам шастают толпы подозрительного вида бродяг, а
стоит случайно забредшему сюда прохожему скользнуть
взглядом по окнам домов, как в них тут же гаснет свет
и видневшиеся за стеклами смуглые, отмеченные пе-
чатью порока лица торопливо скрываются за плотными
занавесками. Полиция давно уже отчаялась навести
здесь хотя бы видимость порядка и заботится лишь о
том, чтобы скверна не выходила за границы района и не
заражала внешний мир. При появлении патруля на
улицах воцаряется мрачное, напряженное молчание, и
таким же молчанием отвечают на все вопросы следова-
телей задержанные в Ред-Хуке правонарушители. По
свое пестроте состав преступлений здесь не уступает
этносу — в посвященном этому району разделе полицей-
ского архива можно найти все виды беззакония, начиная
от контрабанды спиртным и «белой костью» и кончая
самыми отвратительными случаями убийства и членов-
редительства. И если статистический уровень преступно-
сти в Ред-Хуке не выше, чем в остальных примыкаю-
130
щих районах, то в этом заслуга отнюдь не полиции, но
ловкости, с какой здесь умеют скрывать грязные дела.
Достаточно заметить, что отнюдь не все люди, ежеднев-
но прибывающие в Ред-Хук, возвращаются обратно —
обычно только самые неразговорчивые.
В настоящем положении дел Мелоун обнаружил едва
уловимые признаки некой тщательно оберегаемой, некой
ужасной тайны, не сравнимой ни с одним из самых
тяжких общественных пороков, о которых столь отчаян-
но вопиют добропорядочные граждане и которые столь
охотно бросаются исцелять священники и филантропы.
Ему, совмещавшему в себе пылкое воображение со
строгим научным подходом, как никому другому было
ясно, что современный человек, поставленный в условия
беззакония, неумолимо скатывается до того, что в своей
повседневной и религиозной практике начинает следо-
вать не указаниям разума, а темным инстинктам,
сохранившимся у него с доисторических времен, когда
он еще мало чем отличался от обезьяны. Именно
поэтому горланящие и сыплющие ругательствами про-
цессии молодых людей с невидящими глазами и отме-
ченными оспой лицами, попадавшиеся детективу в пред-
рассветные часы на замусоренных улицах Ред-Хука,
заставляли его всякий раз вздрагивать от отвращения
чисто антропологического свойства. Группки этих моло-
дых людей можно было увидеть повсюду: то они приста-
вали к прохожим на перекрестках, то, развалившись на
дверных ступенях, наигрывали на примитивных музы-
кальных инструментах какие-то непостижимые мелодии,
то пьянствовали или пичкали друг друга грязными
историями у столиков кафетерия в Боро-Холл, а то
заговорщицки шептались о чем-то, столпившись вокруг
заляпанного грязью такси, припаркованного у высокого
крыльца одного из полуразвалившихся домов с заколо-
ченными окнами. При всей своей омерзительности они
интересовали Мелоуна гораздо больше, чем он мог
признаться своим товарищам по службе, ибо за ними
скрывалась некая чудовищная сила, берущая начало в
неведомых глубинах времени, некое враждебное непо-
стижимое и бесконечно древнее социальное существо, в
своих проявлениях не имеющее ничего общего с беско-
нечными списками деяний, повадок и притонов преступ-
ного мира с таким тщанием составляемыми в полицей-
ских архивах. В нем зрело убеждение, что эти молодые
5*
131
подонки являются носителями какой-то жуткой доисто-
рической традиции, хранителями беспорядочных, разроз-
ненных обломков культов и обрядов, возраст которых
превосходит возраст человечества. Слишком уж сплочен-
ными и осмысленными были их действия, и слишком уж
строгий порядок чувствовался за их внешней безалабер-
ностью и неряшливостью. Мелоуну не доводилось попу-
сту тратить время на чтение таких книжонок, как
принадлежащие перу мисс Мюррей «Колдовские культы
Западной Европы», а потому ему и в голову не
приходило усомниться в том, что среди крестьян и
некоторых других слоев населения издревле существует
обычай устраивать нечестивые тайные сборища и оргии,
восходящий к темным религиозным системам доарийско-
го периода и запечатленный в народных преданиях как
«черная месса» или «ведьмовский шабаш». Он ничуть не
сомневался и в том, что зловещие порождения урало-ал-
тайского шаманства и азиатских культов плодородия
дожили до наших дней, и лишь иногда содрогался
пытаясь представить себе, насколько древнее и ужаснее
должны они быть своих самых древних и самых ужас-
ных описаний.
III
Заняться серьезным изучением Ред-Хука Мелоуна
заставило дело Роберта Сейдема. Сейдем, ученый пото-
мок древнего голландского рода, после смерти родителей
унаследовал ровно такое количество денег, которое
позволяло ему не гнуть спину ради хлеба насущного, и
с тех пор жил отшельником в просторном, но изрядно
пострадавшем от времени особняке, что его дед своими
руками построил во Флэтбуше во времена, когда эта
деревушка представляла из себя не более, чем живопис-
ную группу коттеджей в колониальном стиле, притулив-
шихся к островерхой, увитой плющом протестантской
церквушке с небольшим голландским кладбищем позади.
В этом уединенном жилище, возвышающемся в окруже-
нии почтенного возраста деревьев, Сейдем провел за
книгами и размышлениями без малого шестьдесят лет,
отлучившись лишь однажды, лет сорок тому назад, к
берегам Старого Света, где и пребывал, занимаясь
неизвестно чем, полных восемь лет. Он не держал слуг
132
и мало кому позволял нарушать свое добровольное
затворничество. Старых друзей он давно научился избе-
гать, а немногочисленных знакомых, с кем еще поддер-
живал отношения, принимал в библиотеке — единствен-
ной из трех комнат первого этажа, которая содержалась
в относительном порядке и была заставлена по стенам
высоченными — от пола до потолка — стеллажами с
наваленными на них кипами пухлых, замшелых от
древности и отталкивающих с виду томов. Расширение
городских пределов и последовавшее вслед за этим
поглощение Флэтбуша Бруклином прошло для Сейдема
абсолютно незамеченным, да и город постепенно пере-
стал замечать его. Если пожилые люди при редких
встречах на улице еще узнавали его, то для молодого
поколения он был не более чем забавным толстым
старикашкой, чей несуразный облик, включавший в себя
нечесаную седую шевелюру, всклокоченную бороду, по-
тертую до блеска черную пиджачную пару и старомод-
ную трость с позолоченным набалдашником, неизменно
служил поводом для улыбок. До тех пор, пока этого не
потребовала служебная необходимость, Мелоуну не до-
водилось лично встречаться с Сейдемом, однако ему не
раз рекомендовали голландца как крупнейший авторитет
в области средневекового оккультизма, и однажды он
даже собрался было взглянуть на принадлежащую его
перу монографию, посвященную влиянию Каббалы [3 ]
на легенду о докторе Фаусте — труд, который один из
друзей детектива взахлеб цитировал наизусть, — но то
обстоятельство, что книга была стремительно раскупле-
на, и нигде невозможно было найти ни одного экземп-
ляра, помешала осуществлению сего намерения.
Сейдем стал представлять из себя «дело» после того,
как какие-то его отдаленные и чуть ли не единственные
родственники потребовали вынесения судебного опреде-
ления о его невменяемости. Требование это, каким бы
неожиданным оно ни показалось людям несведущим,
явилось результатом длительных наблюдений и ожесто-
ченных споров внутри семьи. Основанием для него
послужили участившиеся в последнее время странные
высказывания и поступки почтенного патриарха: к пер-
вым можно было отнести постоянные упоминания ка-
ких-то чудесных перемен, которые вот-вот должны
явиться миру, к последним — недостойное пристрастие
к самым грязным и подозрительным притонам Бруклина.
133
С годами он все меньше обращал внимание на свой
внешний вид, и теперь его можно было принять за
заправского нищего, что, кстати, не раз случалось с его
друзьями, которые, к своему стыду и ужасу, замечали
знакомые черты в опустившемся бродяге, доверительно
шепчущимся со стайками смуглых, бандитского вида
обитателей трущоб на станции подземки или на скамей-
ке возле Боро-Холл. Все разговоры с ним сводились к
тому, что, загадочно улыбаясь и через каждое слово
вставляя мифологемы типа «Зефирот», «Асмодей» и
«Самаэль», он принимался распространяться о каких-то
могущественных силах, которые ему уже почти удалось
подчинить своей власти. Судебное дознание установило,
что почти весь свой годовой доход и основной капитал
Сейдем тратил на приобретение старинных фолиантов,
которые ему доставляли из Лондона и Парижа, да на
содержание убогой квартиры, снятой им в цокольном
этаже одного из домов в Ред-Хуке. В этой квартире он
проводил чуть ли не каждую ночь, принимая странные
делегации, состоящие из экзотического вида иностран-
ных и отечественных подонков всех мастей, и проводя
за ее наглухо зашторенными окнами нечто вроде цер-
ковных служб и священнодействий. Сопровождавшие его
по пятам агенты докладывали о странных воплях и
песнопениях, что доносились до них сквозь громовой
топот ног, служивший аккомпанементом этим ночным
сборищам, и невольно поеживались, вспоминая их нече-
стивую, неслыханную даже для такого давно уже при-
выкшего к самым жутким оргиям района, как Ред-Хук,
экстатичность и разнузданность. Однако, когда началось
слушание дела, Сейдему удалось сохранить свободу. В
зале суда манеры его снова стали изящными, а речи —
ясными и убедительными. Ему не составило труда
объяснить странности своего поведения и экстравагант-
ность языка всецело погруженностью в особого рода
научное исследование. Он сказал, что все последнее
время посвящал детальному изучению некоторых явле-
ний европейской культуры, что неизбежно требовало
тесного соприкосновения с представителями различных
национальностей, а также непосредственного знакомства
с народными песнями и танцами. Что же касается
абсолютно нелепого предположения о том, что на его
деньги содержится некая секретная преступная организа-
ция, так оно лишь еще раз подчеркивает то непонима-
134
ние, с каким, как ни прискорбно, зачастую приходится
сталкиваться настоящему ученому в своей работе. За-
кончив эту блистательно составленную и хладнокровно
произнесенную речь, он дождался вынесения вердикта,
предоставлявшего ему полную свободу действий, и уда-
лился восвояси, исполненный гордости и достоинства, —
чего нельзя было сказать о пристыженных частных
детективах, нанятых на деньги Сейдемов, Корлеаров и
Ван Брунтов.
Именно на этой стадии к делу подключились феде-
ральные агенты и полицейские детективы, в числе
последних и Мелоун. Блюстители порядка присматрива-
лись к действиям Сейдема со все нараставшим интере-
сом и довольно часто приходили на помощь частным
детективам. В результате этой совместной работы было
выявлено, что новые знакомые Сейдема принадлежали к
числу самых отъявленных и закоренелых преступников,
которых только можно было сыскать по темным закоул-
кам Ред-Хука, и что по крайней мере треть из них
неоднократно привлекалась к ответственности за воров-
ство, хулиганство и незаконный ввоз эмигрантов. Пожа-
луй, не будет преувеличением сказать, что круг лиц, в
котором вращался ныне престарелый затворник, почти
целиком включал в себя одну из самых опасных пре-
ступных банд, издавна промышлявшую на побережье
контрабандой живого товара — в основном, всякого
безымянного и безродного азиатского отребья, которое
благоразумно заворачивали назад на Эллис-Айленде. В
перенаселенных трущобах квартала, известного в те
времена как Паркер-Плейс, где Сейдем содержал свои
полуподвальные апартаменты, постепенно выросла весь-
ма необычная колония никому неведомого узкоглазого
народца, родство с которым, несмотря на сходство
языка, в самых энергичных выражениях отрицали все
выходцы из Малой Азии, жившие по обе стороны
Атлантик-авеню. За отсутствием паспортов или каких-
либо иных удостоверений личности они, конечно, подле-
жали немедленной депортации, однако шестерни меха-
низма, именуемого исполнительной властью, порою рас-
кручиваются очень медленно, да и вообще, редко кто
отваживался тревожить Ред-Хук, если его к тому не
принуждало общественное мнение.
Все эти жалкие создания собирались в полуразвалив-
шейся, по средам используемой в качестве танцевально-
135
го зала каменной церкви, которая возносила к небу свои
готические контрфорсы в беднейшей части портового
квартала. Номинально она считалась католической, но в
действительности во всем Бруклине не нашлось ни
одного святого отца, который бы не отрицал ее принад-
лежность к конгрегации, чему охотно верили полицей-
ские агенты, дежурившие около нее по ночам и слышав-
шие доносящиеся из ее недр странные звуки. Им
становилось не по себе от воплей и барабанного боя,
сопровождавших таинственные службы; что же касается
Мелоуна, так он гораздо больше страшился зловещих
отголосков каких-то диких мелодий (исходящих, каза-
лось, из установленного в потайном подземном помеще-
нии расстроенного органа), которые достигали его слуха
в моменты, когда церковь была пуста и не освещена.
Дававший по этому поводу объяснения в суде Сейдем
заявил, что, по его мнению, этот действительно не
совсем обычный ритуал представлял из себя смесь
обрядов несторианской церкви и тибетского шаманства.
Как он полагал, большинство участников этих сборищ
относились к монголоидной расе и происходили из
малоизученных областей Курдистана (при этих словах у
Мелоуна захолонуло в груди, ибо он вспомнил, что
Курдистан является местом обитания йезидов [5], по-
следних уцелевших приверженцев персидского культа
почитания дьявола). Однако, чем бы ни кончилось
слушание дела Сейдема, оно пролило свет на постоянно
растущую волну нелегальных иммигрантов, при актив-
ном содействии контрабандистов и по недосмотру тамо-
женников и портовой полиции захлестывающую Ред-Хук
от Паркер-Плейс до верхних кварталов, где, подчиняясь
законам взаимовыручки, вновь прибывших азиатов при-
ветствовали их уже успевшие обжиться в новых услови-
ях братья. Их приземистые фигуры и характерные
узкоглазые физиономии, странным образом контрастиру-
ющие с надетыми на них крикливыми американскими
нарядами, все чаще можно было увидеть в полицейских
участках среди взятых с поличным на Боро-Холл вори«г
шек и бродячих гангстеров, и в конце концов былб
решено произвести их перепись, установить, откуда они
берутся и чем занимаются, а потом передать в ведение
иммиграционных властей. По соглашению между феде-
ральными и городскими властями, дело это было пору-
чено Мелоуну, и вот тогда-то, едва начав свое скитание
136

по выгребным ямам Ред-Хука, он и оказался в положе-
нии человека, балансирующего на лезвии ножа над
пропастью, имя которой было ужас и в глубине которой
можно было различить жалкую, потрепанную фигурку
Роберта Сейдема.
IV
Методы работы полиции отличаются широтой и раз-
нообразием. За время своего бродяжничества Мелону
удалось узнать немало разрозненных фактов, касающих-
ся организации, чьи нелицеприятные контуры начали
вырисовываться в голове детектива благодаря разговорам
с тщательно отслеженными «случайными знакомыми»,
когда вовремя предложенной фляжке с дешевым пойлом,
отныне неизменно присутствующей в его заднем брюч-
ном кармане, а когда и суровым допросам вконец
перепуганных заключенных. Иммигранты действительно
оказались курдами, однако говорили они на неведомом
современной лингвистической науке диалекте. Те немно-
гие из них, что добывали себе пропитание честным
трудом, в основном работали на подхвате в доках или
спекулировали всякой мелочью, хотя некоторых из них
можно было увидеть и за плитой греческого ресторанчи-
ка, и за стойкой газетного киоска. Однако подавляющая
их часть не имела видимых средств к существованию и
специализировалась по различным уголовным професси-
ям, самыми безобидными из которых были контрабанда
и бутлегерство. Все они прибывали на пароходах —
трамповых сухогрузах, судя по описанию, и темными,
безлунными ночами переправлялись в шлюпках к какой-
то пристани, соединенной потайным каналом с неболь-
шим подземным озером, расположенным под одним из
домов на Паркер-Плейс. Что это были за пристань,
канал и дом, Мелоуну узнать не удалось, поскольку все
его собеседники сохранили лишь самые смутные воспо-
минания о своем прибытии, к тому же излагаемые на
столь ужасном наречии, что расшифровать его было не
под силу самым способным переводчикам. Неясной оста-
валась и цель, с которой все новые и новые партии
курдов завозились в Ред-Хук. На все расспросы относи-
тельно их прежнего места жительства, равно как и
агентства, предложившего им переехать за океан, они
138
отвечали молчанием, однако было замечено, что как
только речь заходила о причине, побудившей их посе-
литься здесь, на их лицах появлялось выражение не-
прикрытого ужаса. В равной степени неразговорчивы
оказались и гангстеры других национальностей, и все
сведения, которые в конце концов удалось собрать,
ограничивались лишь смутными упоминаниями о каком-
то боге или великом жреце, который пообещал курдам
неслыханное доселе могущество, власть и неземные
наслаждения, которые они обретут в далекой стране.
Вновь прибывшие иммигранты и бывалые гангстеры
продолжали с завидной регулярностью посещать строго
охраняемые ночные бдения Сейдема, а вскоре полиция
установила, что бывший затворник снял еще несколько
квартир, куда можно было войти, только зная опреде-
ленный пароль. В целом эти конспиративные жилища
занимали три отдельных дома, которые и стали постоян-
ным пристанищем для сейдемовских странных друзей.
Сам он теперь почти не появлялся во Флэтбуше,
изредка забегая туда лишь затем, чтобы взять или
положить обратно какую-нибудь книгу. Внешний облик
старого голландца продолжал медленно, но неуклонно
меняться — теперь в чертах его лица, равно как и в
поведении сквозила некая неизвестно откуда взявшаяся
диковатость. Дважды Мелоун пытался заговорить с ним,
но оба раза разговор кончался тем, ему было велено
убираться восвояси. Сейдем заявил, что он знать ничего
не знает ни о каких заговорах и организациях и
понятия не имеет о том, откуда в Ред-Хуке берутся
курды и чего они хотят. Его забота — изучать, по
возможности в спокойной обстановке, фольклор всех
иммигрантов района, а забота полицейских — охранять
правопорядок, по возможности не суя нос в чужие дела.
Мелоун не забыл упомянуть о своем восхищении, кото-
рое вызвала в нем монография Сейдема, посвященная
Каббале и древним европейским мифам, но смягчить
старика ему не удалось. Почувствовав подвох, послед-
ний весьма недвусмысленно посоветовал детективу ка-
титься куда подальше, что тот и сделал, решив отныне
прибегать к иным источникам информации.
Что еще удалось бы раскопать Мелоуну, продолжай
он постоянно работать над этим делом, мы теперь
никогда не узнаем. Случилось так, что идиотская распря
между городскими и федеральными властями на долгие
139
месяцы затормозила расследование, и Мелоуну при-
шлось заняться другими делами. Но он ни на секунду
не забывал о Ред-Хуке и потому был удивлен чуть ли
не больше других, когда с Робертом Сейдемом начали
происходить удивительные перемены. Как раз в то
время, когда весь Нью-Йорк был взбудоражен прокатив-
шейся по городу волной похищений и таинственных
исчезновений детей, старый неряха-ученый претерпевал
метаморфозы весьма загадочного и в равной степени
абсурдного характера. Однажды он появился в Боро-
Холл с чисто выбритым лицом, аккуратно подстрижен-
ными волосами и в безупречно подобранном костюме. С
тех пор каждый новый день добавлял к его облику все
новые черты светскости, и вскоре он уже мало чем
отличался от самых утонченных щеголей, поражая зна-
комых несвойственными ему ранее блеском глаз, живо-
стью речи и стройностью некогда грузной фигуры.
Теперь, снова обретя эластичность походки, бойкость
манер и (как ни странно!) природный цвет волос, он
выглядел гораздо моложе своих лет. С течением времени
он начал одеваться все менее консервативно и в конце
концов окончательно сразил своих друзей серией много-
людных приемов, устроенных в его заново переоборудо-
ванном флэтбушском доме, куда он пригласил не только
всех, кого мог припомнить, но и своих полностью
прощенных родственников, которые еще совсем недавно
яростно добивались его изоляции. Некоторые из гостей
приезжали ради любопытства, другие — из чувства
долга, но и те и другие не могли скрыть приятного
удивления, вызванного умом и обворожительными мане-
рами бывшего отшельника. Он заявил, что в основном
закончил работу всей своей жизни, и теперь, после
получения кстати пришедшегося наследства, завещанно-
го ему одним полузабытым другом из Европы, он
собирается потратить остаток своих дней на удовольст-
вия, которые обещает ему вторая юность, ставшая
возможной благодаря покою, диете и тщательному уходу
за собой. Все реже и реже можно было увидеть его в
Ред-Хуке, и все чаще и чаще появлялся он в обществе,
для которого был предназначен от рождения. Полицей-
ские отметили, что гангстеры, ранее собиравшиеся в
цокольном помещении на Паркер-Плейс, теперь зача-
стили в старую каменную церковь, используемую по
средам в качестве танцевального зала, но и прежние,
140
все еще принадлежащие Сейдему квартиры, не были
забыты, и там по-прежнему селилась вся районная
нечисть.
Затем произошли два на первый взгляд ничем не
связанных между собой, но в равной степени важных
для Мелоуна события. Первым из них явилось короткое
объявление в «Орле», извещающее о помолвке Роберта
Сейдема и юной мисс Корнелии Герристен, дальней
родственницы новоиспеченного жениха, проживавшей в
Бейсайде и прекрасно зарекомендовавшей себя в самых
высших слоях общества. Вторым — обыск, проведенный
городской полицией в старой церкви после того, как
какой-то насмерть перепуганный горожанин доложил,
что в одном из полуподвальных окон здания ему на
секунду померещилось лицо ребенка. Мелоун, принимав-
ший участие в облаве, воспользовался случаем и с
особым тщанием исследовал каждую деталь интерьера.
Полиция не нашла ровным счетом ничего — более того,
все место выглядело так, будто его не посещали уже
тысячу лет, — но обостренное кельтское восприятие
Мелоуна не могло пройти мимо некоторых очень подо-
зрительных, очень неуместных в церкви вещей. Чего
стоили хотя бы фрески, грубо намалеванные на панели-
рованных стенах! Фрески, на которых лицам святых
были приданы такие сардонические выражения и такие
вольные позы, что, пожалуй, их не одобрил бы и самый
заядлый атеист. Да и греческая надпись, что шла поверх
кафедры, пробудила в нем отнюдь не самые приятные
ассоциации, ибо бывший студент Тринити-Колледж не
мог не узнать в ней древнее колдовское заклинание, на
которое он однажды наткнулся, перебирая пыльные
рукописи, в университетской библиотеке и которое бук-
вально гласило следующее:
«О друг и возлюбленный ночи, ты, кому по душе
собачий лай и льющаяся кровь, ты, что крадешься в
тени надгробий, ты, что приносишь смертным ужас и
взамен берешь кровь, Горго, Мормо, тысячеликая луна,
благоволи принять наши скромные подношения!»
При виде этой надписи, странным образом пробудив-
шей у него в памяти отголоски диких органных мело-
дий, что во время его ночных бдений у стен церкви
доносились, казалось, откуда-то из-под земли, Мелоуна
охватила невольная дрожь. Ему пришлось содрогнуться
еще раз, когда, обследуя алтарь, он обнаружил металли-
141
ческую вазу, по краям которой шла темная, похожая на
ржавчину полоска, а удушливая волна смрада, внезапно
налетевшая невесть откуда и ударившая ему в нос,
заставила его на минуту-другую застыть на месте от
ужаса и отвращения. Память о варварских органных
наигрышах не давала ему покоя, и, прежде чем уйти,
он тщательно обшарил все подвальные помещения, но
так ничего и нашел. Каким бы подозрительным ни
казалось ему это место, он ничего не смог бы доказать,
а все его интуитивные догадки относительно богохульст-
венных фресок и надписей могли быть легко опровер-
гнуты предположением, что они являются всего лишь
плодом невежества и неискусности церковного худож-
ника.
Ко времени сейдемовской свадьбы похищения детей,
вылившиеся в настоящую эпидемию, стали привычной
темой газетных пересудов. Подавляющее большинство
жертв этих странных преступлений происходили из
семей самого низкого пошиба, однако все увеличиваю-
щееся число исчезновений вызвало у общественности
настоящую бурю эмоций. Заголовки газетных статей
призывали полицию положить конец беспрецедентной
вспышке насилия, и властям не оставалось ничего иного,
как вновь послать детективов из полицейского участка
на Батлер-стрит искать в Ред-Хуке возможные улики,
новые обстоятельства и потенциальных преступников.
Мелоун обрадовался возможности снова пойти по старо-
му следу и с готовностью принял участие в облаве,
проведенной в одном из домов Сейдема на Паркер-
Плейс. Несмотря на поступившие сообщения о доносив-
шихся из дома криках и найденной на заднем дворе
окровавленной ленточки — из тех, что маленьким
девочкам вплетают в волосы, — полиция не обнаружила
внутри никаких следов похищенных детей. Однако чудо-
вищные рисунки и надписи, выцарапанные на облупив-
шихся стенах почти во всех комнатах, а также прими-
тивная химическая лаборатория, оборудованная на чер-
даке, утвердили Мелоуна во мнении, что за всем этим
скрывается какая-то поистине ужасная тайна. Рисунки
были на редкость отталкивающими — никогда ранее
детективу не доводилось видеть такого количества чу-
дищ всех мастей и размеров. Многочисленные надписи
были выполнены каким-то красным веществом и являли
собою смешение арабского, греческого, латинского и
142
древнееврейского алфавитов. Мелоун не смог толком
прочитать ни одной из них, однако и того, что ему
удалось расшифровать, хватило, чтобы остановить кровь
в его жилах. Ибо одна из наиболее часто повторявшихся
инскрипций, нацарапанная на эллинистическом вариан-
те древнегреческого языка, изрядно сдобренного иври-
том, носила очевидное сходство с самыми жуткими
заклинаниями, которыми когда-либо вызывали дьявола
под крышами безбожной Александрии:
’HEL . HELOYM . SOTHER . EMMANVEL .
SABAOTH . AGLA . TETRAGRAMMATON . AGYROS .
OTHEOS . ISCHIROS . ATHANATOS . IEHOVA . VA .
ADONA! . SADAY . HOMOVSION . MESSIAS .
ESCHEREHEYE’
Встречавшиеся на каждом шагу магические круги и
пентаграммы весьма недвусмысленно указывали на пред-
мет религиозного поклонения обитателей этого весьма
обшарпанного жилища, прозябавших в нищете и убого-
сти. Последнее обстоятельство было тем более странно,
если учесть, что в погребе полицейские обнаружили
совершенно невообразимую вещь — небрежно прикры-
тую куском старой мешковины груду полновесных золо-
тых слитков, на сияющей поверхности которых присут-
ствовали все те же загадочные иероглифы, что и на
стенах верхних помещений! Во время облавы полицей-
ским не пришлось столкнуться со сколько-нибудь орга-
низованным сопротивлением — узкоглазые азиаты, вы-
сыпавшие из каждой двери в неисчислимом количестве,
позволяли делать с собою, что угодно. Не найдя ничего
существенного, представители власти убрались восвояси,
но возглавлявший отряд капитан позднее послал Сейде-
му записку, в которой рекомендовал последнему быть
более разборчивым в отношении своих жильцов и про-
теже ввиду сложившегося вокруг них неблагоприятного
общественного мнения.
V
А потом наступил июнь, и Сейдем отпраздновал
свадьбу, которая надолго запомнилась местным обывате-
лям. Ни одно событие на их памяти не могло сравниться
по своему великолепию с этим празднеством, которое
Сейдемы и Герристены устроили им на удивление.
143
Начиная с полудня, весь Флэтбуш был запружен рос-
кошными автомобилями, чьи разноцветные флажки
весело развевались на ветру, а имена многочисленных
приглашенных, сопровождавших новобрачных на при-
стань Кунард-Пиэр, если и не составляли украшение
нью-йоркских светских хроник, то, по крайней мере,
регулярно фигурировали в них. В пять часов прозвучали
последние прощания; огромный трансатлантический лай-
нер медленно отвалил от длинного причала и, неуклюже
развернувшись носом на восток и отдав буксирные
концы, величественно направился в безбрежные водные
просторы, за которыми лежали все чудеса и соблазны
Старого Света. К наступлению сумерек лайнер вышел за
пределы внешней гавани Нью-Йорка, и припозднившие-
ся на прогулочной палубе пассажиры получили возмож-
ность вволю полюбоваться отражением звезд на неза-
мутненных водах океана.
Сейчас уже никто не может сказать, что именно —
гудок следовавшего встречным курсом парового сухогру-
за или жуткий вопль, донесшийся с нижней палубы, —
первым нарушило мирное течение жизни на судне.
Возможно, оба прозвучали одновременно, но сейчас это
уже не имеет никакого значения. Кричали в каюте
Сейдема, и вполне вероятно, что если бы матросу,
взломавшему дверь и поспешившему на помощь молодо-
женам, удалось сохранить рассудок, он мог бы порасска-
зать немало странных и ужасных вещей о том, что он
там увидел. Однако, этого ему не удалось — издав
душераздирающий крик, по громкости превосходивший
первые вопли жертв, он выскочил из каюты и принялся,
завывая, носиться по всему кораблю. Потребовалось
немало труда, чтобы изловить его и заковать в железо.
Корабельный врач, минуту спустя вошедший в покои
новобрачных, избежал сей жалкой участи, но все после-
дующие годы хранил гробовое молчание относительно
того, что предстало его взору в то роковое мгновение.
Исключением послужило одно-единственное письмо, ко-
торое он отправил Мелоуну в Чепачет. В нем он
подтвердил, что кошмарное происшествие было запрото-
колировано как убийство, однако, естественно, ни в
одном полицейском протоколе не были засвидетельство-
ваны такие очевидные пустяки, как, например, глубокие
царапины на шее миссис Сейдем, которые не могли быть
оставлены рукой ее супруга, да и вообще любой другой
144
человеческой рукой, или кроваво-красная надпись, неко-
торое время зловеще мерцавшая на стене каюты и
позднее восстановленная доктором по памяти как хал-
дейское «ЛИЛИТ». Стоило ли обращать внимание на
подобные вещи, которые, к тому же, через несколько
минут пропали без следа? Что же касается тела Сейде-
ма, то врачу потребовалось сделать над собой изрядное
усилие, прежде чем он смог приступить к осмотру
омерзительных останков. В своем послании к Мелоуну
доктор сделал особый упор на то, что ему не довелось
лицезреть саму ТВАРЬ. За секунду до того, как он
включил свет, за открытым иллюминатором каюты
промелькнула какая-то фосфоресцирующая тень и в
воздухе прозвучал слабый отголосок дьявольского смеш-
ка, но ничего более определенного ему явлено не было.
Доказательством тому, утверждал доктор, может послу-
жить тот факт, что он все еще находится в здравом уме.
Несколько минут спустя внимание экипажа целиком
переключилось на подошедший вплотную к ним сухо-
груз. С парохода была спущена шлюпка, и вскоре толпа
смуглых, вызывающего вида оборванцев, облаченных в
потрепанную форму береговой полиции, уже карабка-
лась на борт лайнера, который ввиду всех этих весьма
необычных обстоятельств временно застопорил машины.
Вновь прибывшие тут же потребовали выдать им Сейде-
ма или его тело — как видно, они знали не только о
том, что он находится на борту, но и каким-то непости-
жимым образом уже пронюхали о его смерти. В тот
момент на капитанском мостике воцарилось настоящее
столпотворение, ибо два таких события, как доклад
перепуганного доктора об увиденном им в каюте и
последовавшее непосредственно за ним дикое требование
невесть откуда взявшихся полицейских, могло поставить
в тупик и мудрейшего из мудрецов, а не то что простого
служаку-моряка. Капитан все еще колебался, не зная,
как ему поступить, когда предводитель назойливых
визитеров, темнокожий араб с пухлыми губами, свиде-
тельствовавшими о том, что в его жилах течет негри-
тянская кровь, протянул ему порядком помятый и
замызганный листок бумаги. Он был подписан Робертом
Сейдемом и содержал следующее странноватое сообще-
ние:
«В случае, если мне суждено стать жертвой внезап-
ного, равно как и необъяснимого, несчастного случая, и
145
буде он приведет к моей смерти, прошу вас незамедли-
тельно и беспрекословно передать мое тело в руки
подателя сего послания и его помощников. От вашей
сговорчивости целиком и полностью зависит как моя
собственная, так и, вполне возможно, ваша дальнейшая
судьба. Все объяснения будут представлены позднее —
исполните лишь то, о чем я вас прошу сейчас!
Роберт Сейдем.»
Капитан и доктор обменялись удивленными взгляда-
ми, после чего последний прошептал что-то на ухо
первому. В конце концов оба беспомощно пожали пле-
чами и повели непрошенных гостей к апартаментам
Сейдема. Когда они отпирали дверь каюты, доктор
посоветовал капитану не смотреть внутрь. Все последу-
ющее время, пока пришельцы находились внутри, он
провел, как на иголках, немного успокоившись только
после того, как вся эта разношерстная толпа повалила
наружу, унося на плечах свою плотно завернутую в
простыню ношу. Он возблагодарил Бога за то, что
сверток оказался достаточно тугим для того, чтобы не
выдавать очертаний сокрытого внутри предмета, и что у
носильщиков хватило ловкости не уронить его по дороге
к ожидавшей их у правого борта шлюпке. Лайнер
возобновил свой путь, а доктор и корабельный гробов-
щик вновь отправились в злосчастную каюту, чтобы
оказать последние услуги остававшейся в ней мертвой
женщине. Там врачу пришлось пережить очередное
ужасное откровение, еще более усугубившее его скрыт-
ность и даже принудившее к откровенному искажению
истины. Ибо когда гробовщик спросил, зачем доктору
понадобилось выпускать всю до последней капли кровь
из тела миссис Сейдем, у него не хватило смелости
признаться, что он не имел к этому злодеянию ни
малейшего отношения. Равно как не стал он обращать
внимание своего спутника и на пустые ячейки в сетке
для бутылок, и на резкий запах спиртного, доносивший-
ся из водослива, куда, несомненно, и было вылито их
изначальное содержимое. Только тут он вспомнил, что
карманы темнокожих моряков — если, конечно, они
были моряками и вообще людьми — сильно оттопырива-
лись, когда они возвращались к своей шлюпке. Как бы
то ни было, но два часа спустя на берег была послана
радиограмма, и мир узнал все, что ему полагалось знать
об этой трагедии.
146
VI
Тем же самым июньским вечером ничего не подозре-
вавший о случившемся на судне Мелоун носился по
узким улочкам Ред-Хука в состоянии крайнего возбуж-
дения. Район бурлил, как потревоженный муравейник, а
таинственные азиаты — все как на подбор старые
знакомцы детектива, — словно оповещенные каким-то
неведомым сигналом, в огромном количестве собирались
и, казалось, ожидали чего-то возле старой церкви и
сейдемовских квартир на Паркер-Плейс. Только что
стало известно о трех новых похищениях — на этот раз
жертвами стали белокурые, голубоглазые отпрыски нор-
вежцев, уже два века мирно населявших Гауэнес, до тех
пор относительно благополучный район нью-йоркских
пригородов, — и до полиции дошли слухи, что взбешен-
ные потомки викингов формируют ополчение, призван-
ное навести порядок в Ред-Хуке и наказать виновных
средствами самосуда. Мелоун, который уже несколько
недель убеждал начальство произвести всеобъемлющую
чистку в этом районе, наконец преуспел в своих
попытках — под давлением обстоятельств, более понят-
ных трезвому рассудку, чем домыслы дублинского меч-
тателя, руководство городской полицией все-таки реши-
лось нанести сокрушительный удар по гнезду порока.
Накаленная обстановка, сложившаяся в районе в тот
вечер, только ускорило дело, и около полуночи сводные
силы трех близлежащих полицейских участков ворва-
лись на площадь Паркер-Плейс и прилегающие к ней
улицы, арестовывая всех, кто только ни подворачивался
под руку. Когда были взломаны двери конспиративных
жилищ, из полутемных, освещаемых только чадящими
канделябрами комнат наружу хлынули неописуемые
орды азиатов, среди которых попадалось немало таких,
что имели на себе митры, пестрые узорчатые халаты и
другие ритуальные параферналии, о значении которых
можно было только догадываться. Большинство улик
было утрачено в суматохе, ибо арестованные умудрялись
выбрасывать какие-то предметы в узкие колодцы, о
существовании которых полиция ранее и не подозревала
и которые вели, казалось, к самому центру земли.
Густой аромат поспешно воскуренного благовония скрыл
все подозрительные запахи, но кровь — кровь была
повсюду, и Мелоун содрогался от отвращения всякий
147
раз, как взгляд его натыкался на очередной алтарь с
еще дымящейся на нем жаровней.
Мелоун разрывался на части от желания попасть
всюду разом, и наконец, после того, как ему сообщили
о том, что старинная церковь на Паркер-Плейс полно-
стью очищена от злоумышленников и что там не
осталось ни одного необследованного уголка, остановил
свой выбор на полуподвальной квартире Сейдема. Он
полагал, что именно там спрятана отмычка, которая
позволит ему проникнуть в самое сердце таинственного
культа, центральной фигурой которого — теперь уже
без всякого сомнения — являлся пожилой ученый-мис-
тик. Поэтому понятно то рвение, с каким он рылся в
пыльных, пахнущих сыростью и могилой комнатах,
перелистывая диковинные древние книги и изучая неви-
данные приборы, золотые слитки и небрежно разбросан-
ные там и сям пузырьки, запечатанные стеклянными
пробками. Один раз он едва не споткнулся о тощего,
черного с белыми пятнами кота, который скользнул у
него между ногами, попутно опрокинув стоящую на
полу склянку с какой-то темно-красной жидкостью. Он
здорово испугался, но отнюдь не от неожиданности. И
по сей день детектив толком не может сказать, что ему
померещилось тогда; однако всякий раз этот кот являет-
ся ему в снах, и он снова и снова видит, как тот
поспешно уносится прочь, претерпевая на ходу чудовищ-
ные превращения. Потом он наткнулся на эту ужасную
подвальную дверь и долго искал, чем бы ее выбить. Под
руки ему попалось старинное тяжелое кресло, сиденьем
которого можно было сокрушить порядочной толщины
кирпичную стену, не то что трухлявые от времени доски
двери, и он принялся за работу. Нескольких ударов
оказалось достаточно, чтобы дверь затрещала, заскрипе-
ла и, наконец, рухнула целиком — но под давлением с
другой стороны! Оттуда, из зияющей черноты проема, с
ревом вырвалась струя ледяного воздуха, в которой,
казалось, смешались все самые отвратительные миазмы
ада. Оттуда же, из неведомых на земле и на небесах
областей, пришла неодолимая затягивающая сила, кото-
рая сомкнула свои щупальца вокруг парализованного
ужасом детектива и потащила его вниз — сквозь
дверной проем и дальше, через необъятные сумеречные
пространства, исполненные шепотов и криков и раскатов
громового хохота.
148
Конечно, то был всего лишь сон. Так сказали врачи, и
ему нечем было им возразить. Пожалуй, для него самого
было бы лучше принять все случившееся как сон — тогда
старые кирпичные трущобы и смуглые лица иноземцев не
повергали бы его в такой ужас. Но сны не врезаются в
память настолько, что никакая сила на свете не может
потом вытравить из памяти мрачные подземные склепы,
гигантские аркады и бесформенные тени адских созданий,
что чередою проходят мимо, сжимая в когтях полуобглодан-
ные, но все еще живые тела жертв, вопиющих о пощаде
или заходящихся безумным смехом. Там, внизу, дым
благовоний смешивался с запахом тлена, и в облаках этих
тошнотворных ароматов, проплывавших в ледяных воздуш-
ных струях, копошились глазастые, похожие на амебы
создания. Темные, маслянистые волны бились об ониксовую
набережную, и один раз в их мерный шум вплелись
пронзительные, дребезжащие звуки серебряных колокольчи-
ков, приветствовавших появление обнаженной фосфоресци-
рующей твари (ее нельзя было назвать женщиной), кото-
рая, идиотски хихикая, выплыла из клубившегося над водой
тумана, выбралась на берег и взгромоздилась на стоящий
неподалеку резной позолоченный пьедестал, где и уселась
на корточки, ухмыляясь и оглядываясь по сторонам.
Во все стороны от озера расходились черные, как
ночь, тоннели, и могло показаться, что в этом месте
находится источник смертельной заразы, которой в
назначенный час предстоит расползтись по всему свету
и затопить города и целые нации зловонною волною
поветрия, пред которым побледнеют все ужасы чумы.
Здесь веками назревал чудовищный гнойник Вселенной,
и сейчас, когда его разбередили нечестивыми ритуалами,
он готовился начать пляску смерти, цель которой состо-
яла в том, чтобы обратить всех живущих на земле во
вздутые пористые свертки гниющей плоти и крошащихся
костей, слишком ужасные даже для могилы. Сатана
правил здесь свой Вавилонский бал, и светящиеся,
покрытые пятнами разложения руки Лилит были омыты
кровью невинных младенцев. Инкубы и суккубы [6]
возносили хвалу Великой Матери Гекате [7], им втори-
ло придурочное блеянье безголовых имбециллов. Козлы
плясали под разнузданный пересвист флейт, а эгипа-
ны[8], оседлав прыгавшие, подобно огромным лягушкам,
валуны, гонялись за уродливыми фавнами. Естественно,
не обошлось и без Молоха [9] и Астарты [10] — ибо
149
посреди этой квинтэссенции дьяволизма границы челове-
ческого сознания рушились, и его взору представали все
ипостаси царства зла и все его запретные измерения,
когда-либо являвшиеся или прозревавшиеся на земле. Ни
созданный человеком мир, ни сама Природа не смогли бы
противостоять натиску этих порождений тьмы, освобож-
денных от своих сумрачных узилищ, равно как ни крест,
ни молитва не смогли бы обуздать вальпургиеву пляску
ужаса, развязанную тщеславным схоластом, подобравшим
ключ к наполненному дьявольским знанием сундуку,
который ему принесла невежественная азиатская орда.
Внезапно эту исполненную фантазмов тьму прорезал
яркий луч света, и посреди адского гвалта, поднятого
богопротивными тварями, Мелоун расслышал плеск весел.
Он становился все громче, и вскоре на мутной поверхно-
сти озера появилась лодка, на носу у которой был
установлен зажженный фонарь. Она пришвартовалась у
массивного, вделанного в осклизлый булыжник набереж-
ной кольца и извергла из своих недр толпу смуглых,
странной наружности людей, тащивших на плечах тяже-
лый, завернутый в простыни куль. Они бросили его к
ногам обнаженной фосфоресцирующей твари, что восседа-
ла на резном золотом пьедестале, и та довольно захихи-
кала и похлопала по нему рукой. Затем вновь прибывшие
развернули куль и извлекли из него полуразложившийся
труп дородного старика со щетинистой бородой и всклоко-
ченными седыми волосами, который тут же и прислонили
стоймя к пьедесталу. Фосфоресцирующая тварь издала
еще один идиотский смешок, после чего люди с лодки
достали из карманов какие-то бутыли и, окропив ноги
мертвеца наполнявшей их красной жидкостью, передали
их твари. Она принялась жадно пить.
В то же самое мгновение в одном из бесконечных
сводчатых тоннелей раздались треск и тяжелое сопение
раздуваемых органных мехов, и через секунду из его
темного зева вырвались низкие надтреснутые звуки
нечестивой мелодии, дьявольским образом пародирую-
щей святые гимны. Все вокруг пришло в движение:
козлы, сатиры, эгипаны, инкубы, суккубы, лемуры,
амебы, кособокие лягушки, ревуны с собачьими мордами
и просто безмолвные тени — все это кошмарное сбори-
ще образовало своего рода процессию и под предводи-
тельством отвратительной фосфоресцирующей твари, что
до того, хихикая, сидела на золотом троне, а теперь
150
важно выступала, сжимая в руках окоченевший труп
дородного старика, направилось туда, откуда доносились
холодящие душу звуки. Участники процессии скакали и
кривлялись в приступе дионисийского безумия, им вто-
рили танцующие в хвосте колонны странные люди с
лодки. Ослепленный, растерянный, потерявший уверен-
ность в своем земном или каком-либо ином существова-
нии Мелоун автоматически сделал было несколько неу-
веренных шагов вслед удалявшемуся шествию, но тут
же пошатнулся и, хватая руками воздух, повалился на
мокрый холодный булыжник набережной, где и лежал,
задыхаясь и дрожа всем телом, в то время как нарастаю-
щие звуки демонического органа постепенно поглощали
издаваемые процессией визг и вой, и барабанный бой.
До его притупленного ужасом слуха доносились обрыв-
ки непристойных песнопений и отдаленные отзвуки не-
внятных квакающих голосов. Пару раз он слышал, как вся
компания принималась выть и стенать в богохульственном
экстазе. Однако вскоре все эти звуки сменились мощным,
изрыгаемым тысячами глоток речитативом, в котором
Мелоун узнал ужасную греческую надпись-заклинание,
что ему довелось прочесть однажды над кафедрой старой,
служащей ныне танцевальным залом церкви.
«О друг и возлюбленный ночи, ты, кому по душе
собачий лай (в этом месте адское сборище испустило
отвратительный вой) и льющаяся кровь (здесь после-
довали душераздирающие вопли вперемешку со звуками,
которым нет названия на земле), ты, что крадешься в
тени надгробий, (затем, после глубокого свистящего
выдоха) ты, что приносишь смертным ужас и взамен
берешь кровь, (далее, вслед за короткими, сдавленными
воплями, исшедшими из неисчислимого множества гло-
ток) Горго, (и эхом повторенное) Мормо, (и затем в
исступлении экстаза) тысячеликая луна, (и на выдохе,
в сопровождении флейт) благоволи принять наши
скромные подношения!»
Завершив песнопение, вся компания разразилась бур-
ным весельем. К их крикам примешивались странные
свистящие звуки, похожие на змеиное шипение, и на
секунду за общим гвалтом не стало слышно даже
органа, который на протяжении всей церемонии не
переставал оглашать воздух своим басовитым дребезжа-
нием. Затем из бесчисленных глоток вырвался вопль
восхищенного изумления, и стены тоннеля затряслись от
151
оглушительных криков, лая и блеяния — в зависимости
от того, каким органом та или иная тварь выражала
свой восторг, — общий смысл которых сводился к
бесконечному повтору пяти жутких слов: «Лилит, о
Великая Лилит! Воззри на своего Жениха!» Новые
вопли, шум борьбы — и из тоннеля донеслись быстрые
влажные шлепки, как если бы кто-то бежал босиком по
мокрому камню. Звуки эти явственно приближались, и
Мелоун приподнялся на локте, чтобы лицом к лицу
встретить это новое испытание своему рассудку.
Окутывавший подземелье полумрак немного рассеял-
ся, и в исходившем от стен призрачном свечении взору
Мелоуна предстал неясный силуэт бегущего по тоннелю
существа, которое по всем законам Божьего мира не
могло ни бегать, ни дышать, ни даже собственно
существовать. То был полуразложившийся труп старика,
оживленный дьявольскими чарами только что завершив-
шегося ритуала. За ним гналась обнаженная фосфорес-
цирующая тварь, сошедшая с резного пьедестала, а у
нее за спиной неслись, пыхтя от усердия, смуглые люди
с лодки и вся остальная омерзительная компания.
Напрягая каждый полуистлевший мускул, мертвец на-
чал понемногу отрываться от своих преследователей —
он явно держал курс на позолоченный резной пьедестал,
очевидно, являвшийся призом в этой жуткой гонке. Еще
мгновение — и он достиг своей цели, при виде чего
отвратительная толпа у него за спиной взвыла и наддала
скорости. Но было уже поздно. Ибо, собрав последние
силы, труп того, кто был некогда Робертом Сейдемом,
одним прыжком одолел последние несколько метров,
отделявшие его от пьедестала и со всего размаха
налетел на предмет своего вожделения. Сила удара была
столь чудовищна, что не выдержали и с треском лопну-
ли мускулы богомерзкого создания и его растерзанное
тело бесформенной массой стекло к подножию пьедеста-
ла, который, в свою очередь, покачнулся, наклонился и,
немного побалансировав на краю набережной, соскольз-
нул со своего ониксового основания в мутные воды
озера, скрывавшие под собой немыслимые бездны Тарта-
ра. В следующий момент милосердная тьма сокрыла от
взора Мелоуна окружавший его кошмар, и он без чувств
повалился на землю посреди ужасающего грохота, с
которым, как ему показалось, обрушилось на него
подземное царство тьмы.
152
VII
Рассказ ничего не подозревавшего о смерти Сейдема
детектива о том, что ему довелось пережить в адском
подземельи, странным образом подтверждается нескольки-
ми весьма красноречивыми уликами и совпадениями,
выявленными в ходе расследования — однако это еще не
является основанием для того, чтобы принимать его
всерьез. Во время облавы без всякой видимой причины
обрушились три старых, изъеденных временем и плесенью
дома на Паркер-Плейс, погребя под собой половину
полицейских и большую часть задержанных, причем за
редким исключением и те, и другие были убиты на месте.
Спастись удалось лишь тем, кто в тот момент находился
подвалах и цокольных этажах. В числе счастливчиков
оказался и Мелоун, которого обнаружили в состоянии
глубокого обморока на берегу черного озера, раскинувше-
гося глубоко под домом Роберта Сейдема, чье обезобра-
женное тело, представлявшее из себя равномерную массу
гниющей плоти и перемолотых костей и идентифициро-
ванное лишь по пломбам и коронкам на верхней челюсти,
лежало в двух шагах от бесчувственного детектива. Дело
представлялось властям совершенно ясным: подземелье
было соединено с побережьем узким каналом, по которому
остановившие лайнер смуглые псевдотаможенники и до-
ставили Сейдема домой. Их, кстати, так никогда и не
нашли — во всяком случае, среди трупов, извлеченных
из-под обломков, не нашлось никого, кто хотя бы отдален-
но подходил под описание, предоставленное корабельным
врачом, до сих пор не разделяющим уверенность полиции
в столь простой природе этого таинственного дела.
Очевидно, Сейдем возглавлял обширную организацию
контрабандистов, так как ведущий к его дому канал был
лишь частью разветвленной сети подземных каналов и
тоннелей, опутывавшей всю округу. Один из таких
тоннелей соединял его дом с огромным пустым простран-
ством под старой церковью, куда из последней можно
было попасть лишь через узкий потайной проход, имев-
шийся в северной стене здания. В этом подземельи были
обнаружены весьма необычные и страшные вещи, в том
числе расстроенный орган, установленный посреди про-
сторной молельни с длинными рядами скамеек и оттал-
кивающего вида алтарем. Стены молельни были испещ-
рены темными отверстиями, ведущими к невероятно
153
узким и тесным камерам, в семнадцати из которых были
обнаружены скованные по рукам и ногам узники, пре-
бывавшие в состоянии тихого и абсолютно неизлечимого
умопомешательства. Страшно сказать, но среди них
оказались четыре женщины с новорожденными младен-
цами на руках, и младенцы эти мало напоминали сынов
человеческих. Все они умерли вскоре после того как их
вынесли на свет, и полицейские врачи сошлись во
мнении, что это был для них самый лучший исход.
Однако, ни у кого из осматривавших этих странных
выродков специалистов не всплыл в памяти мрачный
вопрос старика Дельрио: «Ап sint unquam daemones
incubi et succubae, et an ex tali congressu proles enascia
quea?» Ни у одного, кроме Мелоуна.
Прежде чем подземные каналы были засыпаны, их
осушили и тщательно обследовали дно. В результате было
обнаружено огромное количество костных обломков раз-
личной величины. После того всем стало ясно, что именно
отсюда исходила зловещая эпидемия киднэпинга, что в
последнее время будоражила весь город. Однако из остав-
шихся в живых задержанных только двоих удалось притя-
нуть к ответу, да и то они отделались всего лишь
тюремным заключением, ибо прямых доказательств их
участия в кошмарных убийствах так и не было найдено.
Что же касается позолоченного резного пьедестала, кото-
рый, по словам Мелоуна, представлял из себя предмет
первостепенной важности для членов мерзкой секты
убийц, то все поиски его оказались безрезультатными.
Возможно, конечно, что он угодил в бездонную впадину,
что находилась непосредственно под домом Сейдема и
была слишком глубока для осушения. В конце концов
жерло ее окружили стеной и сверху залили бетоном,
чтобы она не мешала закладке фундаментов новых домов,
но Мелоун так и не смог заставить себя забыть о ее
страшном содержимом. Удовлетворенные успешным завер-
шением операции по разгрому опасной банды религиозных
маньяков и контрабандистов, полицейские чиновники пе-
редали тех курдов, что оказались непричастными к ее
преступным деяниям, федеральным властям. Последние
тут же депортировали из страны нежелательных азиатов,
попутно установив, что они и в самом деле являются
йезидами-дьяволопоклонниками. Паровой сухогруз и его
смуглый экипаж так и остались зловещей загадкой для
всех, хотя не боящиеся ни Бога, ни черта полицейские и
154
утверждают во весь голос, что в любой момент готовы
оказать самый достойный прием этой своре контрабанди-
стов и бутлегеров, стоит им появиться вместе во своим
кораблем в здешних водах. На все эти хвастливые
утверждения Мелоун лишь печально покачивал головой,
удивляясь про себя безнадежной ограниченности блюстите-
лей закона, которая не позволяет им обратить внимание
как на тысячи лежащих перед самым их носом необъясни-
мых улик, так и на темную природу этого дела в целом;
в равной степени сетует он и на газеты, помещающие на
своих страницах лишь отдельные сенсационные подробно-
сти ред-хукского кошмара и в то же время принимающие
за незаслуживающую публичного освещения секту манья-
ков-садистов то, что является манифестацией вселенского
ужаса на Земле. Однако ему не остается ничего другого,
как мирно сидеть в Чепачете, залечивая расшатанную
нервную систему и моля Бога о том, чтобы все пережитое
им за последние месяцы перешло из сферы реальной
жизни в область причудливого, невероятного вымысла.
Роберт Сейдем покоится рядом со своей невестой на
Гринвудском кладбище. Его омерзительные останки зары-
ли в землю без обычной в таких случаях церемонии, а
многочисленные родственники молодоженов смогли облег-
ченно вздохнуть лишь после того, как ужасное происше-
ствие поросло наконец быльем. Соучастие пожилого уче-
ного в кошмарных ред-хукских убийствах так и не было
доказано юридически, поскольку смерть помогла ему
избежать дознания, которому, в противном случае, он бы
неминуемо подвергся. Даже обстоятельства его смерти не
получили широкой огласки, а потому у клана Сейдемов
есть все основания надеяться, что последующие поколения
запомнят его лишь как тихого затворника, питавшего
безобидную страсть к изучению магии и фольклора.
Что же до Ред-Хука, то он ничуть не изменился.
Сейдем пришел и ушел — так же мимолетен был
сопровождавший его ужас. Но зловещее дыхание тьмы и
разложения по прежнему овевает эти скопища старых
кирпичных домов, а стайки молодых подонков продол-
жают сновать по своим неведомым делам под окнами, в
которых время от времени мелькают странные огни и
перекошенные лица. Переживший века ужас неистре-
бим, как тысячеголовая гидра, а сопровождающие его
культы берут свои истоки в святотатственных безднах,
что будут поглубже демокритова колодца. Дух Зверя
155
вездесущ и всемогущ, а потому горланящие и сыплющие
ругательствами процессии молодых людей с невидящими
глазами и отмеченными оспой лицами будут продолжать
появляться в Ред-Хуке, который является для них некой
перевалочной базой, где они ненадолго останавливаются
на пути из одной неведомой бездны в другую — на
пути, куда их толкают бездушные биологические зако-
ны, которые они сами вряд ли понимают. Как и прежде,
сегодня в Ред-Хук прибывает больше людей, чем возвра-
щается обратно, и среди местных жителей уже поползли
слухи о новых подземных каналах, прорытых контрабан-
дистами и ведущих к тайным центрам торговли спиртным
и другими, гораздо более предосудительными вещами.
В старой церкви, что ранее использовалась как танце-
вальный зал только по средам, теперь каждую ночь
устраиваются весьма странные увеселения, а редкие про-
хожие не раз видели в подвальных окнах искаженные
ужасом и страданием лица. А совсем недавно один
полицейский ни с того ни с сего заявил, что засыпанное
подземное озеро, то самое, с зацементированным жерлом
глубоководной впадины, было разрыто опять — но кем и
с какой целью, он не мог даже предположить.
Кто мы такие, чтобы противостоять Злу, появивше-
муся на Земле во времена, когда не существовало еще
ни человеческой истории, ни самого человечества? Что-
бы умилостивить это Зло, наши обезьяноподобные ази-
атские предки совершали ритуалы, которые и сейчас,
подобно раковой опухоли, пожирают все новые и новые
кварталы древних кирпичных домов.
Мелоунские страхи отнюдь не лишены оснований —
всего лишь два дня тому назад патрулировавший по
Ред-Хуку полицейский услыхал, как в одной темной
подворотне смуглая узкоглазая старуха учила крохотную
девочку какому-то малопонятному заклинанию. Заинте-
ресовавшийся происходящим, он остановился и напряг
слух. И вот, что он услышал:
«О друг и возлюбленный ночи, ты, кому по душе
собачий лай и льющаяся кровь, ты, что крадешься в
тени надгробий, ты, что приносишь смертным ужас и
взамен берешь кровь, Горго, Мормо, тысячеликая луна,
благоволи принять наши скромные подношения!»
ТЕНЬ В МАНСАРДЕ
I
Мой двоюродный дед Урия Гаррисон был не из тех
людей, кому вам захотелось бы стать поперек дороги —
вечно угрюмый, темнолицый, с косматыми бровями и
копной жестких черных волос, он являлся неизменным и
весьма деятельным участником всех моих детских ночных
кошмаров. Мне довелось встречаться с ним лишь в очень
юном возрасте. Позднее он и мой отец крупно повздорили
по какому-то поводу, и вскорости отец умер — умер
внезапно и странно, задохнувшись в собственной посте-
ли за сотню миль от Аркхэма, где жил двоюродный дед.
Моя тетка София открыто порицала последнего и после
этого прожила недолго — бедняжка свалилась с лестни-
цы, запнувшись о какое-то невидимое препятствие. Кто
знает, сколько еще людей подобным же образом попла-
тилось за собственную неосторожность? Рассказы о тем-
ных силах, с которыми якобы знался Урия Гаррисон,
передавались из уст в уста с оглядкой и только
опасливым шепотом.
Я не берусь судить, в какой степени эти рассказы
имели под собой реальные основания, а в какой были
всего лишь пустыми злонамеренными сплетнями. Никто
из членов нашей семьи не виделся с ним после смерти
отца, а моя мать с тех пор и до конца своих дней
питала к родному дяде глубокую неприязнь, даже
ненависть; но при этом она никогда не забывала о его
существовании. Не забывал и я — как его самого, так
и его старинный особняк на Эйлсбери-Стрит, в той
157
части Аркхэма, что лежит на южном берегу реки
Мискатоник неподалеку от известного Пригорка Палача
с его заросшим вековыми деревьями кладбищем. Ручей,
берущий начало на этом пригорке, протекает через
земли моего деда, также почти сплошь занятые лесом.
Он жил один в своей обширной усадьбе, если не считать
какой-то женщины, которая — как правило, по ночам —
делала уборку в доме. Я хорошо помнил эти комнаты с
высокими потолками, небольшие окна, из которых в
большинстве случаев были видны только густые заросли
деревьев и кустарника; помнил полукруглый оконный
проем над входной дверью и вечно запертую глухую
мансарду, куда почему-то никто не решался заходить в
дневное время и где строго запрещалось появляться с
лампой или свечой после наступления темноты. Дома,
подобные этому, не могут не оставить след в детском
сознании, и, действительно, все время, пока я в нем
жил, меня тревожили странные фантазии, а порой и
кошмарные сновидения, спасаясь от которых, я обычно
бежал в мамину спальню. В одну из таких ужасных
ночей я, свернув по ошибке не в тот коридор, наткнулся
на дедушкину экономку; мы молча уставились друг на
друга, ее неподвижное лицо не выражало никаких
эмоций — мне оно показалось как бы висящим в
бесконечной дали пустого пространства. Оправившись от
первого потрясения, я развернулся и бросился наутек,
подгоняемый новым кошмаром вдобавок к тем, что
увидел во сне.
Я никогда не скучал по своему двоюродному деду.
Мы не были с ним особо близки в ту пору, когда я жил
в его доме; позднее же наши контакты сводились к
ежегодной отправке мною двух коротких поздравитель-
ных открыток — в день рождения старика и на
Рождество, — которые неизменно оставлялись им без
ответа.
Тем большим сюрпризом явилось для меня сообщение
о том, что именно я по завещанию унаследовал всю его
собственность, причем без каких-либо условий и огово-г
рок, кроме разве что одного пункта, который обязывал
меня провести летние месяцы первого года после смерти
Урии Гаррисона в его усадьбе. Выполнение этой стари-
ковской причуды не должно было доставить мне особых
хлопот — он недаром предусмотрительно упомянул о
летних месяцах, прекрасно зная, что в остальное время
158
я буду занят своей преподавательской работой вдали от
Аркхэма.
Я не делал секрета из своих планов относительно
этого неожиданного наследства. Аркхэм к тому времени
заметно разросся, и городская черта, некогда удаленная
от дедовского дома, ныне подошла к нему почти вплот-
ную, так что в желающих приобрести эту землю
недостатка не было. Я не питал особой любви к
Аркхэму, хотя он и представлял для меня определенный
интерес благодаря своей старинной архитектуре, в кото-
рой, казалось, оживали новоанглийские легенды двухве-
ковой давности. В любом случае, перебираться сюда
надолго я не собирался. Но прежде, чем продать усадьбу
старого Гаррисона, я должен был, согласно условиям
завещания, провести в ней три летних месяца.
И вот в июне 1928 года я — невзирая на протесты и
просьбы своей матери, уверявшей, что над Урией Гарри-
соном и всей его собственностью тяготеет какое-то ужас-
ное проклятье — переселился в старый дом на Эйлсбери-
Стрит. Мне не потребовалось много времени для обустрой-
ства — по приезде из Братлборо [1] я застал в доме
чистоту и порядок. Очевидно, старой экономке в свое
время были даны соответствующие указания.
Разъяснения на этот счет я надеялся получить у
мистера Сэлтонстолла, поверенного в делах моего двою-
родного деда, к которому я направился, дабы изучить
все подробности завещания. Однако престарелый адво-
кат, по сей день сохранивший приверженность к высо-
ким воротничкам и строгим черным костюмам, отгово-
рился полным неведением.
— Я никогда не бывал внутри дома, мистер Дункан, —
сказал он. — Если ваш дед распорядился содержать дом
в порядке, он должен был передать кому-то второй
ключ. У меня имелся только один — тот самый, что я
переслал вам. О существовании других ключей от дома
мне ничего не известно.
Что касалось последней воли Урии Гаррисона, то
здесь все было предельно ясно. Я должен был провести
в доме три месяца — июнь, июль и август — либо
девяносто дней с момента моего приезда, если дела
задержат меня в Братлборо после первого июня. Ника-
ких иных условий, ограничивающих мою свободу дейст-
вий, в завещании указано не было — в том числе и
запрета на посещение таинственной мансарды.
159
— Первое время у вас, возможно, будут нелады с
соседями, — предупредил меня мистер Сэлтонстолл. —
Ваш двоюродный дед был человеком странным и мало-
приятным в общении. Он не позволял никому появлять-
ся вблизи дома, соседи же, в свою очередь, порвали с
ним знакомство — в последние годы он практически не
выходил за пределы усадьбы, если не считать регуляр-
ных прогулок на старое кладбище. Злые языки погова-
ривали, что он предпочитает компанию мертвецов обще-
ству живых людей.
— А как он выглядел в последнее время? — спросил я.
— Вы же знаете, это был очень крепкий, энергичный
старик, — сказал адвокат, — но, как это часто бывает,
однажды заболев, он очень быстро сдал и умер неделю
спустя. «Умер от старости», как заявил местный доктор,
не найдя иного определения для диагноза.
— А его рассудок?
Сэлтонстолл натянуто улыбнулся.
— Ну, мистер Дункан, коль уж речь зашла о его
рассудке, вам должно быть известно, что у людей имелись
на сей счет серьезные сомнения. Взять хотя бы его
интерес к ведьмам, колдовству и прочей демонической
дребедени. На одно только исследование Салемского про-
цесса [2] он истратил целую кучу денег. Впрочем, вы и
сами убедитесь, когда заглянете в его библиотеку — она
забита книгами подобного сорта. А в остальном, если не
брать во внимание эти его причуды, он был достаточно
разумным, я бы даже сказал, расчетливым человеком.
Судя по этому описанию, Урия Гаррисон нисколько
не изменился с того времени, когда я видел его
последний раз, еще в далеком детстве. Не изменился и
дом. При виде его мне почему-то пришло в голову
сравнение с кучкой сгрудившихся под дождем людей,
напряженно вглядывающихся вдаль, откуда вот-вот дол-
жен появиться почтовый дилижанс — именно дилижанс,
поскольку никакое другое, более современное средство
передвижения не вязалось с этим двухсотлетним домом,
где по сей день отсутствовали такие обычные ныне
вещи, как электрическое освещение и водопровод. За
исключением мебели и кое-каких элементов отделки,
старое здание не представляло ни малейшей ценности —
дело было в самом земельном участке, к которому с
каждым годом все ближе придвигались городские квар-
талы.
160
Старинная мебель из вишневого, орехового и красно-
го дерева сравнительно неплохо сохранилась, и я был
почти уверен в том, что Рода — моя невеста —
пожелает перевезти ее в наш новый дом, который я
намеревался построить на средства, вырученные от про-
дажи аркхэмской усадьбы. Наших совместных доходов —
я работал на факультете английского языка и литерату-
ры, а Рода преподавала филологию и археологию —
вполне хватило бы на содержание приличного особняка.
Я решил, что в течение трех месяцев как-нибудь
проживу без электричества и водопровода; труднее было
обойтись без телефона, поэтому я в первый же день
отправился в Аркхэм и договорился о скорейшем прове-
дении в усадьбу телефонной линии. По пути я завернул
на телеграф и отправил послания моей матери и Роде,
в которых сообщил о своем благополучном вселении в
дом Гаррисона и, кроме того, пригласил Роду приехать
сюда на досуге и осмотреть мою новообретенную собст-
венность. Плотно пообедав в ресторане, я закупил еще
кое-каких продуктов, не желая возиться с растопкой
старинной кухонной плиты, и поехал обратно в свою
временную резиденцию.
В то время я работал над докторской диссертацией и
захватил с собой необходимые книги и документы;
кроме того, к моим услугам была библиотека Мискато-
никского университета, расположенного всего лишь в
миле от усадьбы — там я мог найти все недостающие
сведения о Томасе Харди [3] и топографии Уэссекса [4].
Просидев за работой до вечера, я почувствовал уста-
лость и отправился в спальню деда, которая, в отличие
от комнаты для гостей, находилась на втором этаже.
Так завершился первый день моего пребывания в доме
Урии Гаррисона.
II
Рода приятно удивила меня, приехав уже на следую-
щий день — без предварительного уведомления, сама за
рулем двухместного родстера [5]. Рода Прентис — это
чопорное имя никак не шло столь жизнерадостной и
энергичной девушке. Я не слышал шума двигателя и
скрипа отворяемой двери и вздрогнул от неожиданности,
когда в холле раздался знакомый голос:
6 Г. Лавкрафт
161
— Адам! Ты здесь?
Выйдя из кабинета, где я сидел за книгами — при
свете лампы, поскольку день был пасмурным и надвига-
лась гроза — я увидел ее: дождевые капли блестели в
распущенных по плечам светлых волосах, тонкие губы
были полуоткрыты, а голубые глаза с любопытством
оглядывали обстановку дома.
Обнимая свою невесту, я почувствовал, как по телу
ее пробежала легкая дрожь.
— Неужели ты должен будешь три месяца жить в
этом доме?! — вскричала она.
— Он как-будто специально предназначен для напи-
сания докторских диссертаций, — улыбнулся я. — Здесь
никто меня не беспокоит.
— Но меня беспокоит сам дом, — сказала Рода с
необычной для нее мрачной серьезностью. — Здесь
как-то жутко.
— Все, что было здесь жуткого, теперь уже мертво.
Я говорю о своем двоюродном деде. Когда он был жив,
этот дом и впрямь казался мне средоточием зла.
— Он кажется таким и сейчас.
— Ты что, действительно веришь в призраки?
Она хотела сказать что-то еще, но я сменил тему
разговора.
— Ты подоспела как раз к обеду. Едем в Аркхэм, там
неподалеку от Французского Холма есть очень прилич-
ный старомодный ресторанчик.
Она промолчала, хотя по ее нахмуренным бровям я
видел, что ей не терпится высказать какую-то мысль. За
обедом ее настроение улучшилось, и мы добрых два часа
просидели в ресторане, говоря о своей работе и о наших
планах на будущее. По возвращении в усадьбу я
предоставил Роде на ночь комнату для гостей, которая
находилась как раз под моей спальней, так что она
могла просто постучать в потолок, если ей, как я
выразился, «будут слишком уж досаждать всякие при-
зраки».
Шутки шутками, но я и впрямь почувствовал, как
после приезда моей невесты в атмосфере дома появилась
какая-то напряженность. Казалось, дом освободился от
спячки и теперь внимательно следил за каждым моим
шагом, словно был осведомлен о моих намерениях
продать дедовскую собственность и догадывался об опас-
ности, грозившей ему в этом случае, ибо новый владе-
162
лец почти наверняка распорядился бы о его сносе.
Ощущение это необъяснимым образом завладевало мной,
усиливаясь на протяжении всего вечера. Впрочем, если
подумать, здесь не было ничего особо странного —
любой дом с годами накапливает своего рода энергию,
получая ее от людей, которые поколение за поколением
живут и умирают в его стенах. Соответственно, чем
старше дом, тем сильнее проявляется его энергетическое
поле. Именно обилие старинных зданий придает Аркхэ-
му его неповторимую атмосферу, и дело здесь не только
в архитектуре города, но и в людях, чьи дела, помыслы
и судьбы наложили незримый отпечаток на дома и
вещи, окружавшие их при жизни.
В этот момент мои мысли приняли иной оборот — а
что, если тревожившие меня ощущения были вызваны не
просто импульсивной реакцией Роды на мрачную обста-
новку дома, а самим фактом ее появления здесь, ускорив-
шим развитие событий, которые при иных обстоятельствах
подготавливались бы исподволь, медленно и незаметно?..
Было уже довольно поздно, когда мы разошлись по
своим комнатам. Я уснул почти сразу, благо дом
находился в стороне от проезжей дороги; кроме того,
насколько я успел заметить, здесь никогда не было
шорохов и скрипов, обычных для большинства старых
домов. Засыпая, я слышал, как Рода внизу беспокойно
ходит по комнате — она еще не ложилась.
Далеко за полночь я внезапно открыл глаза.
Несколько секунд я лежал неподвижно, силясь по-
нять, что послужило причиной моего пробуждения.
Звуки собственного дыхания? Чье-то постороннее при-
сутствие? Или то и другое вместе?
Я вытянул руку и тотчас наткнулся — ошибки быть
не могло — на обнаженную женскую грудь! Одновре-
менно я почувствовал рядом с собой жаркое прерывистое
дыхание — еще миг, и кровать опустела, и я скорее
угадал, чем услышал, как кто-то открыл дверь и вышел
прочь из моей спальни.
Окончательно проснувшись, я сбросил легкую про-
стыню — ночь была душной и влажной, и я спал без
одеяла, — выбрался из постели, слегка трясущимися
руками зажег лампу и долго в одних трусах стоял
посреди комнаты, не зная, что предпринять дальше.
Признаться, я сперва подумал было о Роде, что лишь
доказывает степень моей растерянности, поскольку подо-
6*
163
бный поступок был совсем не в ее духе — пожелай она
провести ночь в моей постели, она бы прямо так и
сказала; это случалось между нами уже не раз. И
потом, женская грудь, которую я нащупал рукой, была
не упругой и восхитительно округлой, как у моей
невесты, а старой и вялой, с большими дряблыми
сосками. Прикосновение к ней не вызвало у меня
никаких чувств, кроме ужаса и отвращения.
Взяв лампу, я вышел из комнаты, намереваясь обыскать
дом. В тот момент, когда я достиг центрального холла,
где-то высоко вверху и — как мне показалось — вне дома
раздался истошный женский вопль, в котором явственно
слышались боль и страх. Звук этот, медленно угасая,
проплыл над домом и вскоре окончательно растаял в
вышине. Все это продолжалось не более тридцати секунд, в
течение которых я стоял совершенно неподвижно, а затем,
развернувшись, медленно отступил в свою спальню.
Прошло еще около часа, прежде чем я вновь задре-
мал, а когда на рассвете проснулся, воспоминания о
ночных событиях перемешались в моей голове с обрыв-
ками сновидений, так что я уже готов был усомниться
в их реальности.
Однако, появившись на кухне, где Рода была занята
приготовлением завтрака, я по выражению ее лица
сразу догадался, что здесь не все ладно.
— Этой ночью в доме была посторонняя женщина! —
сказала она, даже не ответив на мое приветствие.
— Значит, это мне не приснилось! — вскричал я.
— Кто она такая? — Рода смотрела на меня в упор.
— Понятия не имею.
— Что за причуда — затевать уборку в доме среди
ночи, — продолжила она. — Эта женщина...
— Так ты ее видела?
— Видела, разумеется. А что, тебя это удивляет?
— И как она выглядела?
— Она показалась мне довольно молодой, но только
сначала — потом у меня возникло впечатление, будто я
вижу перед собой древнюю старуху. Ее лицо было
лишено всякого выражения — словно окаменело, и
только глаза казались живыми.
— А она тебя заметила?
— Вряд ли. По крайней мере, я в этом не уверена.
— Все точно! — воскликнул я. — Это была экономка
моего двоюродного деда! Когда я сюда приехал, в доме
164
была чистота, ни одной пылинки. Да и сейчас —
посмотри вокруг. Старик не отменил своих прежних
распоряжений, и она продолжает приходить сюда каж-
дую ночь. Однажды в детстве я ее уже видел...
— Чушь какая-то! Урия Гаррисон умер в марте —
больше трех месяцев назад. Самый последний дурак
давно бы уже сообразил, что раз хозяина нет в живых,
приходить сюда незачем. В конце концов, кто ей
платит?
И действительно — кто? Я ничего не мог на это
ответить.
Разумеется, я не стал распространяться обо всех
подробностях ночных событий. Я только заверил Роду,
что ни разу не видел этой женщины со времени той
первой и единственной встречи, когда еще малолетним
ребенком застал ее за ночной уборкой.
— Я хорошо запомнил ту же самую особенность, о
которой говорила ты — странную невыразительность ее
лица.
— Адам, это было более двадцати лет назад, —
сказала Рода. — Вряд ли мы с тобой видели одну и ту
же женщину.
— Почему бы нет? Во всяком случае, я не исключаю
такой возможности. Как бы то ни было, у нее имеются
ключи от дома. А мистер Сэлтонстолл уверял меня в
обратном.
— Сейчас это не так уж важно. Мне хотелось бы
знать другое... Впрочем, ты приехал сюда лишь накану-
не и просто не успел бы нанять прислугу.
— Я и не пытался.
— В это я верю. Ты не пошевелишь и пальцем,
чтобы убрать пыль, даже если будешь сидеть в ней по
самые уши. — Она пожала плечами. — Обязательно
выясни, кто эта женщина и запрети ей здесь появляться.
Вовсе незачем давать людям лишний повод для сплетен
Покончив с этой темой, мы наконец приступили к
завтраку, после которого Рода должна была отправлять-
ся в обратный путь.
За едой мы почти не разговаривали, Рода казалась
чем-то озабоченной и отвечала на мои вопросы лишь
односложными репликами, а потом ни с того ни с сего
воскликнула:
— О, Адам! Разве ты не чувствуешь это?
— Чувствую что?
165
— Что этот дом хочет тобой завладеть. Не ты им, а
он тобой — я это чувствую. Он тебя как будто
подстерегает.
После минутного замешательства, я начал с самым
серьезным видом втолковывать ей, что дом этот являет-
ся неодушевленным объектом и кроме меня — да еще
быть может, каких-нибудь мышей — здесь нет ни
одного живого существа, а само по себе здание не может
хотеть или не хотеть чего бы то ни было.
Как ни странно, ее мои слова не убедили, и когда
час спустя она собралась уезжать, я вдруг услышал ее
умоляющий голос.
— Адам, поехали вместе — прямо сейчас.
— Ты хочешь, чтобы я лишил нас обоих целого
состояния ради одной твоей прихоти?
— Это вовсе не прихоть, Адам. Будь осторожен.
На том мы и расстались. Рода обещала заехать ко мне
еще через некоторое время и попросила писать ей чаще и
подробней обо всем, что здесь будет происходить.
III
События этой ночи пробудили во мне воспоминания
далекого детства — я вновь живо представил себе
зловещий и мрачный облик Урии Гаррисона и припом-
нил свои детские фантазии и страхи, связанные с
наглухо закрытой мансардой, куда не смел входить
никто из нашей семьи за исключением двоюродного
деда. И вот я решил, что настала пора проникнуть в
мансарду и разобраться, наконец, со всеми дедовскими
секретами.
Вчерашняя дождливая погода сменилась ярким солн-
цем, которое, врываясь в раскрытые окна, придавало
внутреннему убранству дома оттенок спокойной и благо-
родной старины, не имевшей ничего общего с теми
зловещими образами, что прежде рисовало мне вообра-
жение. Этот день был как будто специально создан для
того, чтобы раз и навсегда покончить с темными
загадками прошлого. Не долго думая, я взял связку
ключей, переданную мне мистером Сэлтонстоллом, и
отправился наверх, прихватив с собой керосиновую
лампу, поскольку в лишенной окон мансарде не было
никакого естественного освещения.
166
Что касается ключей, то они не понадобились. Ман-
сарда была не заперта.
«И пуста», — подумал я, перешагнув порог и
оглядываясь по сторонам. Впрочем, не совсем пуста.
Посреди комнаты стоял один-единственный стул, на
котором лежали предметы женской одежды и резиновая
маска — из числа тех, что отливают по форме челове-
ческого лица. Поставив лампу на пол, я приблизился,
чтобы внимательно рассмотреть эти вещи.
Вот что я обнаружил: простое домашнее платье из
хлопчатобумажной ткани, очень старомодного фасона и
расцветки, с преобладанием серых и темных тонов;
передник; пару резиновых перчаток; чулки с подвязка-
ми; комнатные туфли и, наконец, маску. Последняя
оказалась вполне обычным изделием подобного рода,
если не считать прикрепленного к ней парика —
необычным был лишь сам факт нахождения ее среди
этих вещей. Одежда скорее всего принадлежала эконом-
ке Урии Гаррисона — вероятно, она пользовалась этой
комнатой для переодевания. С другой стороны, если это
делалось с ведома старика, мне было непонятно, почему
он позволял уборщице так запросто входить в мансарду,
являвшуюся запретной зоной даже для его близких
родственников.
С маской тоже было не все ясно. Вряд ли она
завалялась здесь по чистой случайности; на ощупь
резина была не затвердевшей, а мягкой и гибкой —
стало быть, ею пользовались еще сравнительно недавно.
Потрогав рукою пол, я убедился, что мансарда, как и
весь дом в целом, содержалась в безукоризненной
чистоте.
Закончив осмотр одежды, я поднял лампу повыше и
только сейчас заметил рядом со своей тенью другую,
огромную тень, захватывавшую всю высоту стены и
часть скошенного потолка мансарды — темное расплыв-
чатое пятно, как будто выжженное на дереве языками
пламени. Приглядевшись, я обнаружил в ее очертаниях
сходство с человеческой фигурой, точнее — с уродливо
искаженной человеческой фигурой, поскольку на месте
головы у нее было какое-то непропорционально малень
кое бесформенное пятно.
Когда я попытался подойти к стене поближе, конту
ры тени расплылись и почти исчезли. Насколько я моь
судить, дерево в этом месте и впрямь было опаленс
16
чем-то похожим на струю пламени. Отступив на не-
сколько шагов, я прикинул угол падения тени и, сделав
нехитрый расчет, пришел к выводу, что источник пла-
мени должен был находиться где-то на уровне пола.
Повернувшись кругом, я тщательно исследовал про-
тивоположную сторону комнаты и обнаружил в искомой
точке, прямо напротив тени, небольшое отверстие в том
месте, где пол мансарды сходился с крышей — в этой
части дома между полом и скатом крыши не было
промежуточной перегородки. Отверстие по размерам не
превосходило обычную мышиную норку, да оно и не
могло быть ничем иным; куда больше меня заинтересо-
вали начертанные на полу красным мелом или масляной
краской странные геометрические фигуры, расположен-
ные таким образом, что мышиная нора оказывалась как
бы притягивающим их центром. Я вспомнил о черной
магии, к которой, по слухам, был неравнодушен мой
покойный родственник, однако в этих рисунках не было
ничего похожего на пентаграммы, тетраэдры и круги,
связанные в моем представлении с различными колдов-
скими действиями — скорее наоборот.
Я поднес лампу поближе и увидел лишь беспорядоч-
ное переплетение линий, которые — стоило мне отойти
на несколько шагов назад, к самому центру мансарды —
вновь сложились в рисунок, расположенный как будто в
иной пространственной плоскости. Когда был сделан
рисунок — тридцать, а может, и сто лет назад —
определить я не смог, хотя его давнее происхождение
было вполне очевидным.
По мере того, как я обследовал сначала огромную тень,
а после — загадочные линии на полу перед мышиной
норой, я чувствовал постепенно нараставшее напряже-
ние, которое, казалось, исходило отовсюду; у меня
возникло впечатление, будто мансарда — как ни стран-
но это звучит — ЗАТАИЛА ДЫХАНИЕ, наблюдая за
моими действиями. Огонек фитиля задрожал и начал
коптить, темнота вокруг заметно сгустилась. На какой-то
миг я ощутил себя как бы висящим в бездонном простран-
стве космоса, тогда как Земля, вращаясь в обратную
сторону, исчезала где-то далеко внизу — но этот момент
прошел, нормальное вращение Земли восстановилось, ком-
ната вновь была освещена, фитиль горел ярко и ровно.
Мое отступление из мансарды сильно смахивало на
бегство; в памяти вновь ожили фантастически чудовища
\68

из моих детских кошмаров — казалось, будто они
преследуют меня по пятам. Очутившись на лестнице, я
отер со лба и висков капли холодного пота, погасил
лампу, и, понемногу приходя в себя, начал спускаться
вниз. На сей раз тревожные предчувствия моей невесты
уже не представлялись мне лишенными всякого повода.
Тем не менее, я не собирался отказываться от дедовско-
го наследства и потому должен был провести в старом
доме все три долгих летних месяца, каких бы тревог и
волнений мне это не стоило.
Я не без оснований горжусь своим методическим
складом ума. Иногда в шутку Рода называет меня
«маленьким педантом» — имея в виду, разумеется, мое
пристрастие к абсолютно точному и достоверному изло-
жению фактов, касающихся книг, писателей и вообще
всех обстоятельств литературной жизни. Если уж я за
что-то берусь, то не успокаиваюсь, пока не довожу дело
до конца. И вот теперь передо мной стояла задача —
найти разумное объяснение ночному происшествию и
тому, что мне довелось увидеть и пережить в мансарде.
Неужели я в обоих случаях оказался жертвой галлюци-
наций?
Прежде всего следовало разобраться с экономкой.
Телефонный разговор с мистером Сэлтонстоллом не
внес в это дело ясности. Он лишь еще раз подтвердил
то, что сказал мне накануне — он ни разу не слышал,
чтобы Урия Гаррисон нанимал кого-нибудь для ухода за
домом, и ничего не знал о наличии второго ключа.
— Впрочем, вам, мистер Дункан, должно быть изве-
стно, — сказал он напоследок, — что ваш двоюродный
дед был очень скрытным и необщительным человеком.
Если он не хотел, чтобы люди знали о каких-то его
делах, то — можете не сомневаться — именно так оно
и случалось. Хотя, почему бы вам не поспрашивать у
соседей? Я-то бывал в доме лишь пару раз, а они год за
годом торчат поблизости. Соседи, знаете ли, народ
любопытный — он них мало что может укрыться.
Поблагодарив его за совет, я попрощался и повесил
трубку.
С соседями все обстояло не так уж просто. К ним
нужно было найти особый подход. Я уже отмечал, что
усадьба Гаррисона стояла как бы на отшибе; ближайший
дом находился в сотне метров отсюда и первое время
казался мне вообще необитаемым. Однако на сей раз,
170
выглянув из окна, я заметил на его крыльце человека,
который грелся на солнышке, сидя в кресле-качалке.
Так и не придумав никакого подходящего повода для
знакомства, я решил вести разговор напрямик. Выйдя из
дома, я быстрым шагом пересек лужайку, разделявшую
две усадьбы. Человек в качалке оказался глубоким
старцем.
— Доброе утро, сэр, — приветствовал я его. — Не
могли бы вы помочь мне в одном вопросе?
— А кто вы, собственно, такой? — прозвучало в
ответ.
Я представился, объяснив, что являюсь наследником
мистера Гаррисона. Мой собеседник тотчас оживился.
— Дункан, говорите? Старик ни разу вас не поминал.
Да и, сказать по правде, беседовал-то я с ним всего раз
десять за эти годы. Чем могу быть полезен?
— Я бы хотел найти женщину, которая при нем
занималась уборкой в доме.
Он быстро взглянул на меня из-под прищуренных век.
— Молодой человек, я и сам был бы не прочь
взглянуть на нее поближе — из чистого любопытства.
Она не появляется нигде, кроме дома вашего деда. —
Вы видели, когда она приходит?
— Нет. Видел ее только в окнах, по ночам.
— А когда она покидает дом?
— Не знаю. Я не видел ее ни входящей, ни выходя-
щей. Вообще не видел ее при свете дня. Может, она
живет где-то внутри — откуда мне знать?
Его слова меня порядком озадачили. Сперва я поду-
мал было, что старик намеренно вводит меня в заблуж-
дение, но вскоре отбросил эту мысль, убедившись в его
искренности.
— Это еще не все, Дункан. Вы уже видели голубые
огни?
— Нет.
— А слышали что-нибудь странное?
Я замешкался с ответом.
— Значит, слышали, — ухмыльнулся старик. —
Ну-ну. старый Гаррисон любил заниматься этакими
вещами. Не удивлюсь, если он и сейчас занимается ими.
— Мой двоюродный дед скончался еще в марте, —
напомнил я.
— А чем вы мне это докажете? — спросил он. —
Нет, конечно, я видел, как из дома вытащили гроб и
171
отнесли его на кладбище — но это все, что мне
известно. Я не знаю, кто или что находилось в гробу.
Старик продолжал разглагольствовать в том же духе,
но, кроме своих догадок и подозрений, не смог сообщить
ничего конкретного. Многое из сказанного я уже слышал
раньше — о нелюдимости моего деда, о его занятиях
«дьявольскими штучками», и о том, что мертвый Урия
Гаррисон гораздо лучше живого — «если только он и
вправду мертв». Старик назвал усадьбу деда «дурным
местом» и в заключение признал, что, если ее хозяина
оставляли в покое, тот не причинял никакого вреда
соседям. А беспокоить его опасались с тех пор, как старая
миссис Бартон однажды вздумала пойти к нему в дом и
выбранить его за то, что он тайком от людей держит у
себя какую-то женщину. На следующее утро миссис
Бартон была найдена мертвой в своей спальне — «разрыв
сердца от испуга», как объяснил ее смерть мой собеседник.
На примере этого разговора я убедился, что обра-
щаться за информацией к соседям не имело смысла.
Оставался еще один источник — личная библиотека
моего покойного деда, где я обнаружил весьма солидную
подборку книг, древних и современных, так или иначе
связанных с черной магией и колдовством. Там были
старинные издания Олауса Великого, Евнапия, де Роха-
са, а также «Malleus Maleficarum» и множество иных
сочинений, названия которых мне ровным счетом ничего
не говорили — «De Natura Daemonum» Анания,
«Quaestio de Laniiis» де Виньята, «Fuga Satanae» Стампа
[6] и многие другие.
О том, что мой дед внимательно прочел все эти
книги, свидетельствовали бесчисленные пометки и заме-
чания, сделанные его рукой на полях. Я с трудом
разбирал старинный шрифт, но главное было ясно —
Урия Гаррисон интересовался не просто демонологией и
колдовством в их распространенном понимании, но в
первую очередь всем, что было связано с суккубами, а
также с переходом некой «сущности» из одного состоя-
ния в другое — перевоплощениями, двойниками и тому
подобными вещами. Немало пометок было сделано на-
против магических формул и заклинаний, имевших
своей целью причинение смерти кому-либо в отместку
за нанесенную обиду.
Перелистывая страницу за страницей, я постепенно
перестал обращать внимание на сам текст, сосредоточив-
172
шись на замечаниях и сносках, в которых из книги в
книгу повторялась одна и та же тема — о «сущности»,
«душе» или «жизненной силе», как по разному именова-
лось это понятие, о возможности обретения новой
телесной оболочки путем изгнания оттуда прежней «ду-
ши» и вселения на ее место иной, чужеродной «сущности».
Нельзя сказать, чтобы я был очень удивлен, разбирая
дедовские каракули — в конце концов, мало ли какой еще
вздор может прийти в голову престарелому одинокому
человеку, находящемуся на самом пороге смерти.
Я все еще возился с книгами, когда раздался теле-
фонный звонок. Это была Рода, и звонила она из
Бостона.
— Бостон! — я был в недоумении. — Не очень-то
далеко ты успела отъехать к этому времени.
— Я задержалась здесь, чтобы посмотреть в библио-
течных архивах некоторые редкие книги. Это касается
твоего покойного родственника.
— А книги, наверное, о колдовстве, — догадался я.
— Да. Адам, я думаю, тебе лучше будет уехать из
этого дома.
— И ни за что ни по что отказаться от целого
состояния? Благодарю покорно.
— Не будь таким упрямым. Я тут провела небольшое
исследование и кое-что выяснила. Только не перебивай,
послушай меня серьезно. Твой дед неспроста выдвинул
такое условие — ты был нужен ему для какой-то вполне
определенной цели. Добра из этого не выйдет, вот
увидишь. Как ты там вообще?
— Я в полном порядке.
— Ничего ТАКОГО не случалось? Ты понимаешь, о
чем я говорю.
Я в подробностях описал все события этого дня. Она
слушала меня молча, а когда я закончил, снова взялась
за свое.
— Ты должен немедленно уехать оттуда, Адам.
По мере того, как она говорила, во мне нарастало
раздражение. С какой стати она взяла на себя право
распоряжаться моими поступками? Она всерьез уверена,
будто лучше меня самого знает, что идет мне во благо,
а что во вред. Нет, это уж слишком!
— Я остаюсь здесь, — сказал я твердо.
— Но, Адам, эта тень в мансарде — ты разве не
понял? — оттуда, из отверстия, появляется что-то
173
неведомое и ужасное. Именно его тень выжжена на
стене.
Я не выдержал и рассмеялся:
— Я всегда говорил, что женщины — создания
нерациональные.
— Адам, то, что бродит ночью по дому — это не
человек. Я боюсь.
— Приезжай ко мне, — сказал я, — и не бойся. Я
буду тебя защищать.
Она повесила трубку.
IV
Следующая ночь оказалась богатой на то, что я с
недавних пор решил считать галлюцинациями. Все нача-
лось со звука шагов на лестнице вскоре после того, как
я лег в постель. Несколько секунд я прислушивался, а
затем, встав, осторожно прокрался к двери и, слегка
приоткрыв ее, выглянул наружу.
Женщина только что миновала мою дверь, направля-
ясь на первый этаж. Я бросился назад к своему
чемодану, вытащил из него халат — которым до сей
поры еще не имел случая воспользоваться — и поспе-
шил вниз, надеясь застать ее за работой.
Я старался двигаться как можно тише, нащупывая
ногами ступени. Лампу я не взял, но лунный свет,
проникая в окна, отчасти рассеивал мрак и позволял
мне ориентироваться. На полпути вниз я начал испыты-
вать уже знакомое мне ощущение — как будто за мной
следили.
Я обернулся.
В темной пропасти позади и чуть выше меня непод-
вижно висел призрак Урии Гаррисона — заросшее бородой
лицо, горящие глаза, копна густых волос, высокие, туго
обтянутые кожей скулы — ошибиться было невозможно. С
минуту мы молча смотрели друг на друга, а затем видение
исчезло, сжалось, как проколотый булавкой воздушный
шарик; осталась лишь тонкая лента из какого-то темного
вещества, которая, змееподобно извиваясь, поплыла вниз
по лестнице и растаяла без следа в нескольких метрах от
того места, где я стоял.
Выйдя из оцепенения, я попытался рассуждать здраво
и в конечном счете пришел к выводу, что в данной
174
галлюцинации не было ничего неожиданного, поскольку
в течение целого дня мои мысли так или иначе вращались
вокруг двоюродного деда и его колдовских занятий. Стран-
но только, что призрак явился мне наяву — или это все
же был сон? Я долго соображал, как и зачем я очутился
на лестнице, и уже направился было обратно в спальню,
когда, наконец, вспомнил о ночной женщине. Я должен
был ее выследить. Собравшись с духом, я зашагал по
ступеням вниз.
На кухне горел свет — лампа была зажжена, но
светила тускло и как-то неровно. Я подкрался к двери
и заглянул внутрь.
Женщина была здесь и, как всегда, занималась
уборкой. Настал момент заговорить с ней и потребовать
объяснений.
Я уже открыл было рот, но что-то меня задержало.
Эта женщина вызывала во мне инстинктивное отвраще-
ние. Я вдруг вспомнил прежнюю экономку, с которой
однажды встречался в детстве, и, приглядевшись, узнал
в нынешней ту же самую женщину. Ее неподвижное,
лишенное выражения лицо нисколько не изменилось за
двадцать прошедших лет, движения были столь же
размеренны и однообразны — и даже платье ее показа-
лось мне тем же самым! Я уже не сомневался в том, что
именно она прошлой ночью была у меня в постели.
С трудом преодолевая отвращение, я шагнул через
порог, с моих губ уже готов был сорваться сердитый
окрик.
Но я не издал ни звука. Она медленно повернула
голову, и на несколько мгновений наши взгляды скре-
стились — я увидел страшную огненную бездну, глаза,
не имевшие ничего общего с человеческими. Это было
что-то непередаваемое — голод и похоть, ненасытная,
всепоглощающая злоба пылали в ее взоре. В остальном
эта встреча точь-в-точь повторяла ту, что запомнилась
мне с детских лет — женщина стояла совершенно
неподвижно, лицо ее, за исключением глаз, не выража-
ло ни малейших эмоций. Не в силах более выдержать
этот взгляд, я попятился за порог, в спасительную
темноту холла.
Одним духом взбежав вверх по лестнице, я закрыл
за собой дверь комнаты и замер, прислонясь к ней
спиной. По лицу моему струился пот, мысли были в
ужасном смятении — да, конечно, это существо не
175
могло быть обыкновенной женщиной; между ней и
покойным дедом существовала какая-то особая связь, в
силу которой она до сих пор каждую ночь приходит в
дом и механически выполняет свою работу. Но вот
откуда приходит — это оставалось загадкой.
Я все еще стоял за дверью, когда на лестнице вновь
раздались шаги. Сперва я подумал, что она опять — как
в прошлую ночь — направляется ко мне в спальню, и весь
похолодел от ужаса. Но шаги миновали второй этаж и
начали подниматься по лестнице, ведущей в мансарду.
По мере ее удаления ко мне возвращалась былая
решимость, и в конце концов я отворил дверь и
выглянул наружу.
Повсюду была темнота. Но нет — наверху, там, где
заканчивался лестничный пролет, из-под двери мансар-
ды пробивалось голубоватое свечение. Я медленно дви-
нулся вверх, с каждым моим шагом свечение как-будто
ослабевало.
Дойдя до двери мансарды, я прижался к ней ухом.
Ни звука. Я рывком распахнул дверь.
Женщины в комнате не было. И только у самого
пола, в том месте, где он смыкался с крышей, разлива-
лось пятно голубого света, который, словно вода из
раковины, стремительно вытекал наружу через мыши-
ную нору! В то же время окружавшие ее каббалистиче-
ские рисунки светились сами по себе, и свет их также
медленно угасал.
Я зажег спичку и огляделся. Женское платье, как и
в прошлый раз, лежало на стуле. Здесь же была и
маска.
Подойдя к стулу, я дотронулся рукой до маски.
Она была еще теплой.
Спичка догорела и обожгла мои пальцы.
Теперь меня обступала сплошная стена мрака. Но с
той стороны, где была расположена мышиная нора, исхо-
дило необъяснимое притяжение, столь сильное, что я
невольно опустился на колени и едва не устремился вслед
за исчезнувшим голубым сиянием. Вновь Земля подо мной
перестала вращаться, время остановилось, и дикий, безум-
ный страх окончательно парализовал мою волю.
Я замер, не в силах двинуться с места.
И тогда из глубины мышиной норы в комнату снова
хлынул поток яркого голубого света. С его появлением
я враз освободился от сковывавших меня незримых пут
176
и, как был, на карачках, бросился прочь из мансарды.
В дверях я обернулся, ожидая увидеть преследующее
меня по пятам сверхъестественное чудовище.
Но позади меня была лишь темнота — неподвижная,
непроницаемая темнота.
Добравшись до своей комнаты, я упал на кровать и
уставился в пространство перед собой, ожидая дальней-
ших событий. Я понимал, что Рода была права — мне
следовало уехать — но одновременно что-то во мне
сопротивлялось отъезду; это была уже не просто боязнь
лишиться наследства, а нечто иное, какая-то жуткая
связь, возникшая между мной и этим домом.
Ожидание затянулось, никакие посторонние звуки не
нарушали тишины, если не считать шума ветра за
стенами дома и хриплого плача совы где-то в районе
старого кладбища.
В конце концов я задремал и увидел во сне, как
голубое сияние заполняет мансарду, течет вниз по
ступеням лестницы, проникает в мою спальню, а из
мышиной норы наверху одна за другой вырастают
фигуры женщины-экономки — то одетой и с маской на
лице, то в виде безобразной старухи или же полностью
обнаженной, ослепительно красивой девушки — и вслед
за ней мой двоюродный дед Урия Гаррисон, заполняю-
щий собою весь дом, мою комнату и, наконец, меня
самого. Я проснулся в холодном поту уже на исходе
ночи — небо за окнами начинало светлеть.
А разбудил меня громкий стук в парадную дверь
дома. Я чувствовал себя совершенно обессиленным и не
без труда спустился вниз.
На крыльце перед дверью стояла Рода.
— Что случилось, Адам?! — вскричала она. — Ты
выглядишь ужасно.
— Убирайся, — сказал я ей. — Ты нам не нужна.
В первый момент я сам удивился своим словам, но я
и вправду был возмущен ее несвоевременным появлени-
ем — можно было подумать, я не смогу обойтись без ее
дурацких назиданий.
— Стало быть, \ опоздала, — вздохнула она.
— Убирайся, — повторил я. — Оставь нас в покое.
Она оттолкнула меня и вошла в дом. Я последовал
за ней. Она сразу направилась в кабинет и вскоре
вышла оттуда с моими дневниками и рукописью диссер-
тации о Томасе Харди.
177
— Тебе это уже не понадобится? — спросила она.
— Забирай, — сказал я. — Забирай это все.
Она пошла к двери.
—До свиданья, Адам.
— До свиданья, Рода.
К моему удивлению, она и впрямь безропотно удали-
лась. Не скажу, что я вовсе не был этим встревожен, но
где-то в глубине души я испытал удовлетворение —
такой оборот дела меня устраивал.
V
Большую часть дня я провел в полном бездействии,
с нетерпением ожидая прихода ночи. Сейчас я затруд-
няюсь описать тогдашнее мое состояние. Страха не было
и в помине, оставалось лишь любопытство и страстное
желание новой встречи.
День тянулся бесконечно. Часть его я проспал; есть
совсем не хотелось — у меня разыгрался аппетит иного
рода, но это обстоятельство меня нисколько не тревожило.
Наконец, наступила ночь. Я заранее предвкушал
грядущие события и, не в силах усидеть на месте, долго
расхаживал по первому этажу, то и дело бросая взгляд
на лестницу, ведущую наверх, пока не сообразил, что
мне следует находиться в комнате моего деда и там
ждать появления ночных гостей.
Время шло, часы в холле пробили девять, потом
десять, одиннадцать. Я сидел и ждал — вот-вот на
лестнице послышатся шаги, шаги женщины, которую,
как я знал, зовут Лилит[7]; но прежде возникло голубое
сияние, оно просочилось в щель под дверью и заполнило
собой всю комнату, как это уже бывало во сне.
Только на сей раз я не спал, чувства мои были
обострены до предела.
Голубой свет, становясь все ярче, слепил глаза, и я
едва различал фигуру обнаженной женщины, появившу-
юся в центре комнаты. Рядом с ней обозначились
хорошо знакомые черты моего двоюродного деда; темная
змееподобная лента, плавно изгибаясь, потянулась от
него к моей постели...
Но тут, к моему ужасу и отчаянию, ход событий был
грубейшим образом прерван. Я почувствовал запах ды-
ма, а затем характерный треск горящего дерева.
178
С улицы донесся голос Роды.
— Адам! Адам! — кричала она.
Видение начало на глазах распадаться. Последнее,
что я успел заметить, было выражение дикой ярости на
призрачном лице Урии Гаррисона; его спутница из
очаровательной девушки в один миг превратилась в
кипящую от бешенства старую каргу. Но мне теперь
уже было не до них. Бросившись к окну, я распахнул
его настежь и что было силы завопил:
— Рода!
Моя тревога оказалась напрасной — она позаботилась
обо всем. К подоконнику была приставлена садовая
лестница.
* * *
Старый дом сгорел дотла вместе со всем содержимым.
Пожар, однако, не внес изменений в порядок насле-
дования. Мистер Сэлтонстолл подвел под это дело
юридическую базу, пояснив, что я исправно выполнял
последнюю волю моего деда вплоть до момента, когда не
зависящие от меня стихийные обстоятельства сделали
дальнейшее ее выполнение невозможным. Итак, я унас-
ледовал земельный участок, тут же выгодно сбыл его с
рук, и вскоре мы с Родой поженились.
Несмотря на все вполне очевидные недостатки ее
характера.
— Я сама подожгла дом, — сказала она мне после.
Оказывается, в тот день, прихватив мои записи, она
отправилась в библиотеку Мискатоникского университе-
та, знаменитого своей коллекцией редких старинных
книг. Просмотрев те из них, которые имели отношение
к колдовству и демонологии, она заключила, что при-
зрак, населяющий дом, являлся духом Урии Гаррисона.
По ее словам, тот самый пункт был внесен в завещание
единственно для того, чтобы какое-то время держать
меня в пределах досягаемости потусторонних сил, по-
скольку старый Гаррисон намеревался — ни много, ни
мало — завладеть моим телом, изгнав из него мою
«сущность» и заменив ее своею собственной. Женщина
эта якобы была суккубом, возможно, его повелительни-
цей, а мышиная нора являлась выходом в другое
измерение.
Вот уж воистину — доверьте дело женщине, и она
вмиг состряпает вам романтическую историю даже из
179
такого, казалось бы, совсем не подходящего материала.
Суккуб — это же надо придумать!
Временами ее рассуждения начинают действовать мне
на нервы. А иногда я и впрямь сомневаюсь — кто я, в
конце концов, такой: Адам Дункан или Урия Гаррисон?
С Родой на эту тему лучше не заговаривать. Один раз
я попробовал, и вот что она мне ответила:
— Знаешь, Адам, тебе этот опыт в чем-то даже
пошел на пользу.
Нет, что там не говорите, женщины — создания
нерациональные. Рода упрямо не желает отказываться
от этих нелепых суеверий. К сожалению, я не могу
предложить ей более разумную, научно обоснованную
версию происшедшего. Я все ищу и не нахожу ответа на
те вопросы, что порой задаю сам себе, сидя в одиноче-
стве и вспоминая странные события, участником — или
жертвой? — которых мне однажды случилось стать.
ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСЛЕДНИК
«Иные дома, подобно иным людям, способны
однажды раз и навсегда снискать себе мрачную
репутацию обиталища сил зла. Наверное, все
дело в своеобразной ауре злодеяний, свершив-
шихся некогда под их крышами — она-то и
пробуждает в вашей душе необъяснимый страх
спустя много лет после того, как реальные
злодеи во плоти и крови покинули этот лучший
из миров. Неведомые флюиды темных страстей
убийцы и предсмертного ужаса его жертвы
проникают в ваше сердце, и вы, будучи просто
любопытствующим наблюдателем, не имеющим
никакого отношения к некогда совершенному
здесь преступлению, внезапно чувствуете, как
напряглись ваши нервы, забегали по телу му-
рашки и похолодела в жилах кровь...»
Алджернон Блэквуд [1]
У меня нет ни малейшего желания возвращаться к
тайне дома Шарьера — ни один здравомыслящий чело-
век не стал бы цепляться за подобные воспоминания, а
напротив, постарался бы как можно скорее от них
избавиться или, в крайнем случае, убедить себя в их
нереальности. И все же мне придется поведать миру о
своем недолгом знакомстве с таинственным домом на
Бенефит-стрит и о причине моего панического бегства
из его стен, ибо я считаю своим долгом спасти невинов-
ного человека, оказавшегося на подозрении у полицей-
ских после безуспешных попыток последних найти объ-
яснение одному слишком поздно сделанному открытию.
Несколько лет тому назад мне довелось стать участни-
ком событий, немногие сохранившиеся следы которых
ныне приводят в ужас почтенных обитателей города.
Как известно, многие любители и знатоки старины
печальным образом сочетают в себе интерес к древним
домам и предметам с поразительным нежеланием выяс-
нять что-либо о судьбе, помыслах и намерениях их
создателей и прежних владельцев. А ведь практически
каждый исследователь, посвятивший себя изучению люд-
ских обиталищ, имеет все шансы столкнуться с тайной
куда более важной и увлекательной, нежели дата соору-
жения какого-нибудь флигеля или двускатной крыши, и
найти правильную разгадку этой тайны, какой бы она
ни была невероятной, ужасающей или даже — кто
знает? — дьявольской. Имя Элайджи Этвуда кое-что
181
значит в среде истинных любителей старины; из сообра-
жений скромности не стану распространяться здесь о
собственной персоне, но думаю, не будет зазорным
упомянуть о том факте, что в справочниках по антиква-
риату вашему покорному слуге уделен не один абзац.
Я приехал в Провиденс, штат Род-Айленд, в 1930
году, намереваясь пробыть в нем лишь несколько дней
и затем отправиться в Новый Орлеан. Но все мои планы
расстроились в первый же день, когда я увидел дом
Шарьера на Бенефит-стрит — так неожиданно и беспо-
воротно может завладеть сердцем любителя старины
только какой-нибудь необычный дом на улице новоанг-
лийского города, явно выделяющийся на фоне соседних
зданий своим почтенным возрастом и окруженный не-
коей не поддающейся определению аурой, отталкиваю-
щей и притягательной в одно и то же время.
Информация, которую я получил о доме Шарьера
(заключавшаяся в том, что в нем обитает нечистая
сила), мало чем отличалась от почерпнутых мною в
«Журнале Американского фольклора» сведений о боль-
шинстве старых, покинутых людьми жилищ — будь то
основательные постройки представителей цивилизован-
ного мира, землянки австралийских аборигенов, хижины
полинезийцев или примитивные вигвамы американских
индейцев. Не хочу распространяться здесь о призраках,
однако скажу, что мой богатый жизненный опыт позво-
ляет вспомнить кое-какие явления, которые никак не
поддаются объяснению с научной точки зрения, хотя, с
другой стороны, обладая достаточно трезвым умом, я
верю в то, что рано или поздно, когда наука сделает
очередной шаг вперед, эти объяснения будут найдены.
В доме Шарьера, конечно же, не водилось нечистой
силы в прямом смысле этого слова. По его комнатам не
бродили, гремя цепями, угрюмые призраки, в полночь
под его крышей не раздавалось страшных завываний, и
замогильные силуэты не вставали в колдовской час, неся
предупреждение о близком наступлении рокового конца.
Но нельзя было отрицать того, что некая мрачная аура —
зла? ужаса? иных необъяснимых явлений? — витает над
домом, и, не надели меня природа достаточным хладно-
кровием, этот особняк, без сомнения, давно бы свел
меня с ума. В сравнении с другими домами подобного
рода этот обладал не столь ощутимой аурой, но в то же
время он прямо-таки давил на сознание своей, если
182
хотите, старинностью — нет, не тяжестью веков своего
существования на этой земле, но глубочайшей седой
древностью несравненно более ранних эпох бытия, когда
мир был еще совсем молодым; и это показалось мне
странным, ибо дом, как бы ни был он стар, все же вряд
ли стоял здесь более трех столетий.
Я не мог сдержать восхищения, увидев его в первый
раз, и это было восхищение знатока, нежданно-негаданно
встретившего среди скучных зданий типичной новоанглий-
ской постройки замечательный образец архитектуры 17-го
века в квебекском стиле [2], о котором я имел достаточно
четкое представление, ибо в Квебеке, да и в других
городах Северной Америки, бывал много раз. В Провиден-
се же я оказался впервые; впрочем, в мои намерения не
входило останавливаться здесь надолго — меня ждал
Новый Орлеан, а Провиденс был всего лишь промежуточ-
ным пунктом, куда я завернул, чтобы проведать своего
старого друга, тоже весьма известного антиквара. Направ-
ляясь к нему на Барнз-стрит, я и наткнулся на дом, о
котором веду сейчас свой рассказ. Переполнившее меня
тогда чувство сугубо профессионального восхищения не
помешало мне, однако, разглядеть, что он стоит незасе-
ленным, и, враз позабыв о запланированной поездке в
Новый Орлеан, я тут же принял решение снять его для
себя и пожить в нем некоторое время. Быть может, это
желание, будучи минутной блажью, так и осталось бы
неосуществленным, если бы не та странная неохота, с
которой Гэмвелл (так звали моего друга) отвечал на мои
настойчивые расспросы об этом особняке. Более того, я
почувствовал, что мой приятель не желает, чтобы я даже
близко подходил к этому дому. Боюсь, впрочем, показать-
ся несправедливым по отношению к бедняге — ведь тогда
дни его были уже сочтены, хотя оба мы еще не подозре-
вали об этом. Гэмвелл принял меня не в кабинете, как
обычно, а в спальне, где он лежал в постели, мрачно
уставившись в потолок. Видимо, он чувствовал себя
прескверно, и даже мой визит не очень его обрадовал,
несмотря на то, что мы не виделись вот уже несколько
лет. Пристроившись у изголовья больного, я с ходу
принялся расспрашивать его о доме, предварительно весь-
ма подробно обрисовав его. Столь детальное описание
понадобилось мне для безошибочной идентификации этого
сооружения — ведь я не знал тогда о нем ровным счетом
ничего, в том числе и названия.
183
Гэмвелл сказал, что владельцем дома был некий
Шарьер — французский хирург, в свое время приехав-
ший сюда из Квебека. «А кто его построил?» — спросил
я у Гэмвелла, но этого мой друг не знал; единственным
именем, которое он назвал мне, было имя Шарьера.
«Высокий человек с грубой, словно потрескавшейся
кожей — я видел его от силы два-три раза, но никто не
может похвастаться тем, что встречал его чаще. Он
тогда уже оставил свою практику», — вот что сообщил
мне Гэмвелл о Шарьере. Что и говорить — не очень-то
щедрая информация о загадочном хозяине заинтересо-
вавшего меня дома. Впрочем, после некоторого молча-
ния Гэмвелл продолжил изложение фактов о докторе и
его таинственной обители, и я узнал, что уже в то
время, когда мой друг только начал проявлять интерес
к необычному особняку, Шарьер жил там — возможно,
вместе со старшими членами его семейства, хотя отно-
сительно последних у Гэмвелла не было твердой уверен-
ности. Три года тому назад, в 1927 году, этот мрачный
отшельник тихо скончался; во всяком случае, местная
«Джорнел» настаивала именно на упомянутой дате — к
слову сказать, единственной дате, выловленной мною из
крайне скудного жизнеописания доктора Шарьера; все
остальное было сокрыто пеленой неизвестности. За все
время, прошедшее после смерти отставного хирурга, в
доме лишь однажды поселились жильцы — семья заез-
жего адвоката — однако уже через месяц они уехали
оттуда, жалуясь на сырость и неприятные запахи. С тех
пор он так и стоит пустым, до некоторого времени
надежно защищенный от посягательств городских вла-
стей, среди представителей которых нашлось бы немало
охотников сровнять его с землей — дело в том, что
доктор Шарьер, оставив после себя солидную сумму,
поручил одной юридической конторе своевременно вы-
плачивать из нее все налоги в городскую казну в
течение, как говорили, двадцати лет, обеспечивая тем
самым сохранность дома на случай, если объявятся
наследники доктора — кто-то припомнил в этой связи,
что в письмах покойного хирурга содержались туманные
намеки на некоего племянника, якобы состоящего на
военной службе во Французском Индокитае [3]. Все
попытки разыскать этого племянника не увенчались,
однако, успехом, и дом был оставлен в покое до истечения
указанного в завещании доктора Шарьера срока.
184
— Я хотел бы его снять, — сказал я Гэмвеллу.
Услышав мои слова, Гэмвелл, несмотря на свое
плохое самочувствие, резко приподнялся на локте в знак
протеста.
— Это блажь, Этвуд, — произнес он дрожащим
голосом. — Она пройдет. Лучше оставь свою затею — я
слышал много нехорошего об этом доме.
— Например? — стал допытываться я. Но Гэмвелл не
желал говорить на эту тему, а только слабо покачал
головой и закрыл глаза.
— Думаю посмотреть его завтра, — продолжал я
— После Квебека ты не найдешь там ничего нового,
поверь мне, — сказал Гэмвелл.
В конечном счете, отговаривая меня от этой сделки,
мой друг добился прямо противоположного результата,
лишь укрепив во мне желание поближе познакомиться с
домом Шарьера. Конечно, я отнюдь не собирался прове-
сти в нем всю оставшуюся жизнь — в моих планах было
снять дом на полгода или что-то около того и превра-
тить его в базовый пункт для своих экспедиций в
сельскую местность вокруг Провиденса, весьма привле-
кательную для меня с профессиональной точки зрения —
я рассчитывал найти немало интересного в старинных
усадьбах и небольших селениях... В конце концов
Гэмвелл сдался и назвал мне юридическую контору, на
попечение которой был оставлен дом Шарьера. Не
мешкая, я обратился туда с соответствующим заявлени-
ем и вскоре стал полноправным хозяином особняка «на
период, не должный превышать шести месяцев, или
меньший период, в случае, если того пожелает нанима-
тель».
Я сразу же перебрался в снятый мною дом и первым
делом обнаружил, что в нем не проведено электричест-
во. Признаться, это не очень-то меня обрадовало; слава
Богу, что хоть работал водопровод. Многочисленные
комнаты особняка освещались керосиновыми лампами
самых разнообразных форм и размеров — иные из них,
без сомнения, были изготовлены еще в позапрошлом
столетии. Я ожидал встретить в доме следы запустения,
которое у меня привычно ассоциируется с многолетними
скоплениями пыли и паутины, и был немало удивлен,
обнаружив полное отсутствие вышеупомянутых свиде-
тельств заброшенности жилья. Это было тем более
странно, что юридическая контора, о которой я говорил
185
выше — «Бейкер и Гринбоу», — как будто бы не
ставила своей задачей содержать вверенную ей недвижи-
мость в чистоте и порядке в ожидании единственного
оставшегося в живых представителя рода Шарьеров,
могущего в любую минуту прибыть в Провиденс и
заявить о правах на свою собственность.
Дом полностью оправдал все мои ожидания. Несмот-
ря на свой немалый возраст, он был еще крепок —
«построен на века», как говорится в таких случаях.
Комнаты отличались какой-то несуразностью размеров —
они были либо огромными, либо крошечными — и
давили на психику мрачной, неестественной желтизной
своих стен, обнажившихся под давным-давно отклеивши-
мися обоями. Здание было двухэтажным, однако до
отказа набитый старым хламом верхний этаж выполнял
скорее роль чердака — видимо, в последнее время там
никто не жил; и в то же время вся обстановка, да и
самый дух нижнего этажа красноречиво свидетельствова-
ли о том, что еще не так давно в этих стенах обитал
хирург-отшельник. Одна из комнат явно служила ему
лабораторией, а другая, примыкавшая к ней, наверняка
была кабинетом; оказавшись в этих помещениях, я не
мог отделаться от чувства, что каким-то странным и
непостижимым образом приблизился к покойному Шарь-
еру чуть ли не на расстояние вытянутой руки — как в
пространстве, так и во времени; во всяком случае, обе
комнаты выглядели так, будто доктор находился в них
всего минуту назад, проделывая какой-нибудь диковин-
ный опыт, но, захваченный врасплох моим неожидан-
ным появлением, принужден был поспешно скрыться.
Похоже, что проживавший здесь в течение недолгого
месяца адвокат ни разу не заходил ни в кабинет, ни в
лабораторию; впрочем, дом был достаточно велик для
того, чтобы можно было разместиться в нем, не вторга-
ясь в эти уединенные помещения, обращенные окнами в
сад, сейчас сильно заросший невзрачными кустами и
деревьями. Расположенный позади особняка, сад зани-
мал в ширину примерно одинаковое с ним пространство,
а от участка, примыкавшего к соседнему дому, его
отделяла высокая каменная стена.
Было очевидно, что смерть застигла доктора Шарьера
в момент проведения какого-то опыта; признаюсь, суть
его очень заинтересовала меня, ибо он явно выпадал из
разряда обычных — хотя бы потому, что человеческий
186
организм являлся в нем не единственным и далеко не
главным предметом исследования. Во всяком случае, на
столе в кабинете я нашел великое множество рисунков
с изображениями самых разнообразных рептилий и
земноводных; причудливые, почти каббалистические,
эти рисунки походили на виденные мною ранее физио-
логические карты. Среди изображенных на них видов
преобладали представители отряда Loricata и родов
Crocodylus и Osteolaemus, хотя встречались здесь и
рисунки Gavralis, Thomistoma, Gaiman и Alligator [4], а
также наброски с изображениями более ранних предста-
вителей класса рептилий, живших чуть ли не в юрском
периоде. Впрочем, эти интригующие рисунки, которые
красноречиво свидетельствовали о более чем странной
направленности научных интересов усопшего хирурга,
все же не вызвали бы у меня охоты выяснять обстоя-
тельства жизни и смерти доктора, если бы в самой
атмосфере этого дома я не ощущал какой-то тайны,
возможно, уходящей корнями вглубь столетий.
И дом, и его интерьер были совершенно типичными
для своего времени; водопровод здесь провели, конечно
же, намного позже. Сначала я склонялся к мысли, что
доктор построил его сам, однако Гэмвелл в ходе нашей
беседы, состоявшей в основном из моих настойчивых
расспросов и его уклончивых ответов, дал мне понять,
что я ошибаюсь; не упомянул он и о том, в каком
возрасте скончался доктор. Ну хорошо, рассуждал я,
пусть Шарьер покинул наш мир, будучи примерно
восьмидесяти лет от роду — но и в этом случае он,
конечно же, никак не мог быть создателем дома,
воздвигнутого что-то около 1700 года, то есть более чем
за два столетия до его смерти! Так что, скорее всего,
дом просто носил имя своего последнего долговременного
обитателя, но не творца. На том я бы и успокоился,
если бы, решая эту задачу, не наткнулся на несколько
весьма странных фактов, плохо согласующихся как друг
с другом, так и со здравым смыслом вообще.
Например, мне не удалось найти ни одного достовер-
ного источника, который бы содержал такую немаловаж-
ную информацию, как год рождения доктора Шарьера.
Я разыскал его могилу; к моему удивлению, она
оказалась в собственных его владениях — в свое время
он получил от властей разрешение быть захороненным в
саду рядом с домом. Могила располагалась неподалеку
187
от старого колодца, который, хотя и являлся едва ли не
ровесником этого необычного особняка, стоял, как ни в
чем не бывало, под аккуратным навесом с ведром и
прочими необходимыми приспособлениями. Однако, даты
рождения доктора не было и на могильной плите: на ней
стояли только имя: Жан-Франсуа Шарьер, род занятий:
хирург, места проживания или занятия врачебной прак-
тикой: Байонна, Париж, Пондишери, Квебек, Провиденс
и год его смерти: 1927. Эта пелена таинственности
вокруг даты рождения доктора подвигла меня на новые
поиски, и, припомнив имена своих знакомых, которые
жили в указанных на могильной плите городах, я
разослал туда письма с просьбой сообщить о Жане-
Франсуа Шарьере все, что им только было известно.
Результат не заставил себя долго ждать — уже через
две недели я получил от своих адресатов массу интере-
сующих меня сведений. Однако и на этот раз меня
ожидало разочарование, ибо туман вокруг таинственной
личности доктора Шарьера ни в коей степени не
рассеялся — напротив, теперь он казался еще более
непроницаемым. Прежде всего я распечатал письмо из
Байонны — города, название которого стояло первым на
могильной плите; скорее всего, именно в Байонне или в
ее окрестностях доктор появился на свет. Следующими
были письма из Парижа, идущего вторым в упомянутом
перечне городов, и из Лондона, где жил мой приятель,
имевший доступ к архивам колониальной администрации
в Индии. Последним шло письмо из Квебека. Что же
удалось мне выудить из этой корреспонденции? В об-
щем-то ничего, кроме загадочной последовательности
дат. Но каких дат! Начнем с того, что Жан-Франсуа
Шарьер действительно родился в Байонне — но родился
в 1636 году! В Париже его имя тоже было известно —
носивший его семнадцатилетний юноша прибыл в столи-
цу в 1653 году и в течение трех лет обучался там
врачебному искусству у Ричарда Уайзмена, бежавшего
из Англии роялиста [5]. В Пондишери, а позже на
Коромандельском Берегу [6] в Индии слышали о некоем
докторе Жане-Франсуа Шарьере, хирурге французской
армии, который состоял там на службе с 1674 года. И,
наконец, последнее упоминание о докторе Шарьере
относилось к Квебеку — начиная с 1691 года он
практиковал там в течение шести лет, а потом уехал из
города неизвестно куда и с какой целью.
188
Вывод напрашивался сам собой — пресловутый док-
тор Жан-Франсуа Шарьер, родившийся в 1636 году в
Байонне и бесследно затерявшийся после своего отъезда
из Квебека в тот самый год, когда был возведен дом на
Бенефит-стрит, являлся предком последнего его обитате-
ля и носил одно имя с ним. Но в этом случае налицо
был зияющий пробел между 1697 годом и периодом
жизни доктора Шарьера, скончавшегося три года назад,
ибо о семье доктора Жана-Франсуа Шарьера, жившего
на исходе 17-го века, не было известно ровным счетом
ничего; даже если мадам Шарьер и дети, рожденные ею
от доктора, когда-то и существовали в природе — а
иначе как бы смогла протянуться до двадцатого века
линия этого старинного рода, — то о них не было
никаких достоверных свидетельств. Могло статься и так,
что, живя в Квебеке, Шарьер оставался холостым и
женился только по приезде в Провиденс, будучи тогда в
почтенном уже возрасте — ему должен был исполниться
в то время 61 год. Однако мне не удалось найти ни
одной записи о его женитьбе, чем я был в высшей
степени озадачен, хотя как специалист отдавал себе
отчет в том, что при разгадке такого рода тайн
трудности совершенно неизбежны. В общем, я был
твердо настроен продолжать свои поиски.
Решив подойти к решению проблемы с другой стороны,
я обратился в фирму «Бейкер и Гринбоу» в надежде
узнать от них что-нибудь существенное о покойном
Шарьере. На этот раз господа юристы встретили меня с
еще меньшим энтузиазмом, нежели во время моего пред-
ыдущего визита, тем более что первый же мой вопрос
явно поставил их в тупик. «Как выглядел доктор Шарь-
ер?» — спросил я, и после долгого напряженного молчания
оба законника признались, что они в глаза его не видели
и что все распоряжения он отдавал в письмах, прилагая к
ним чеки на солидные суммы; они начали оказывать
услуги доктору примерно за шесть лет до его смерти и
продолжают оказывать их сейчас, однако до того Шарьер
никогда не прибегал к их помощи.
Удовлетворившись пока этим, я принялся расспраши-
вать их о племяннике покойного хирурга, поскольку
наличие такого родственника подразумевало по крайней
мере тот факт, что у Шарьера были некогда брат или
сестра. Но и здесь меня подстерегала неудача — Шарьер
никогда не именовал своего загадочного родственника
189
«племянником», сообщая лишь о «единственном остав-
шемся в живых наследнике рода Шарьеров по мужской
линии». Конечно, этот наследник вполне мог оказаться
племянником покойного доктора, однако с таким же
успехом он мог и не быть им. Нелишне отметить и то,
что в завещании Шарьера стоял пункт, согласно которо-
му «Бейкер и Гринбоу» не должны были предпринимать
никаких шагов по розыску «единственного наследника»;
им оставалось только терпеливо ожидать его появления,
причем ему вовсе не обязательно было приезжать собст-
венной персоной — он мог просто послать на их адрес
письмо по специально оговоренной форме, исключавшей
вероятность какой бы то ни было ошибки. За этим явно
что-то скрывалось, однако юристам в свое время хорошо
заплатили за молчание, и они отнюдь не горели жела-
нием выложить мне все, что им было известно; впрочем,
и известно-то им было совсем немного. В конце концов
мои собеседники довольно-таки раздраженно заметили,
что с момента смерти доктора прошло только три года,
и у предполагаемого наследника есть еще масса времени
заявить о себе.
Я вновь отправился к старине Гэмвеллу — после
фиаско в юридической конторе мне не оставалось ничего
другого. Мой друг так и не встал с постели, и его лечащий
врач, с которым я столкнулся в прихожей, сообщил мне,
понизив голос, что болезнь зашла уже слишком далеко, и
потому лучше не волновать пациента и не утомлять его
разговорами. Я и сам понимал, что Гэмвеллу нужен
покой, но у меня не было иного выхода, и, как только
доктор ушел, я обрушился на беднягу с градом вопросов.
Гэмвелл пристально посмотрел на меня, и под этим
взглядом мне стало жутко — я почувствовал себя так, как
будто в моей внешности после менее чем трехнедельного
пребывания в доме Шарьера произошли некие зловещие
изменения, которые, однако, ничуть не удивляли моего
несчастного друга.
Итак, с первых же слов я перевел беседу на
интересовавший меня предмет. Начав с банальной фразы
о необычности дома Шарьера, я стал подробно расспра-
шивать своего приятеля о покойном докторе, упирая на
то, что Гэмвеллу доводилось встречаться с ним лично.
— Но это было Бог знает когда, — отвечал Гэмвелл. —
Погоди, дай подумать... Вот уже три года как он умер.
Ну да — мы встречались где-то в 1907 году.
190
— Что?! — изумился я. — В 1907 году? За двадцать
лет до его смерти?
— Да, за двадцать лет до его смерти, — отозвался
Гэмвелл. — А что тут удивительного, собственно говоря?
— Ну хорошо, — сдался я, решив не терять времени
на этой путанице с датами. — Расскажи лучше, как он
выглядел — хотя бы примерно...
Тут я вынужден был констатировать, что преклонный
возраст и неизлечимая болезнь основательно подточили не
только здоровье Гэмвелла, но и его некогда ясный ум.
— Возьми тритона, увеличь его в размерах, научи
ходить на задних лапах и одень в элегантный костюм —
вот тебе и Жан-Франсуа Шарьер собственной персоной, —
раздраженно ответил мой приятель. — Да еще сделай
ему для полного сходства дубленую шкуру.
— Дубленую шкуру? — озадаченно переспросил я.
— О господи, ну конечно, — подтвердил Гэмвелл,
раздражаясь еще больше. — Кожа у него была шерша-
вой, даже какой-то ороговевшей. Странный тип. Холод-
ный, как рыба. Он как будто жил в другом мире.
— А сколько ему было лет? — продолжал расспраши-
вать я. — Восемьдесят?
— Восемьдесят? — задумался мой собеседник. —
Погоди — я впервые увидел его, когда мне только
двадцать стукнуло, и тогда ему на вид где-то и было
около того. А в следующий раз я встретил его два
десятка лет назад, и не поверишь ли? — он ни капли
не изменился! Вот так, дружище Этвуд. Он выглядел на
восемьдесят в первый раз. Может быть, в то время он
показался мне таким старым, потому что сам я был
очень молод — не спорю. Но и в 1907 году он тоже
выглядел на восемьдесят. И умер спустя двадцать лет.
— То есть, тогда ему было сто.
— Вполне возможно. Почему бы и нет?
Я уходил от Гэмвелла, будучи страшно разочарован-
ным. Опять мне не удалось узнать ничего конкретного
и определенного — только смутные впечатления и
недомолвки о человеке, которого Гэмвелл непонятно
почему недолюбливал, и при этом, испытывая своеобраз-
ную ревность профессионала к многообещающим чужим
изысканиям, старался скрыть от меня причину своей
неприязни.
Следующим этапом моих исследований явилось зна-
комство с соседями. Большинство из них были сравни-
191
тельно молоды и практически ничего не знали о покой-
ном хирурге, хотя нашлись и такие, кто сохранил более
чем отчетливые воспоминания о жившем рядом с ними
мрачном затворнике, на голову которого они не устава-
ли посылать проклятия, ибо ползучие гады, которыми
кишел его дом несколько лет тому назад, вызывали у
моих собеседников суеверный ужас — они подозревали,
что эти омерзительные твари нужны были доктору для
каких-то дьявольских лабораторных экспериментов. Из
опрошенных мною соседей одна лишь миссис Хепзиба
Коббет отличалась почтенным возрастом; маленький
двухэтажный домик, где она жила вместе со своей
дочерью, стоял позади особняка Шарьера, сразу же за
стеной, огораживающей старый сад с могилой и колод-
цем. Она приняла меня, сидя в инвалидной коляске,
что, по правде сказать, сразу настроило меня скептиче-
ски — вряд ли я мог ожидать от этой дряхлой старухи
каких-нибудь заслуживающих доверия сведений. Дочь
старой миссис, стоявшая позади коляски, искоса погля-
дывала на меня сквозь стекла пенсне,которое неуклюже
сидело на ее огромном крючковатом носу. Но уже в
самом начале беседы я понял, что был несправедлив к
миссис Хепзибе Коббет, заподозрив ее в слабоумии —
ибо едва я только произнес имя ее покойного соседа,
как хозяйка тут же встрепенулась и, по всей вероятно-
сти, сообразив, что в настоящее время я живу в доме
Шарьера, принялась излагать известные ей факты.
— Вы там долго не задержитесь, помяните мои слова.
Нечистый это дом, — начала она довольно громким
голосом, который, впрочем, быстро угас до хриплого
старческого шепота. — Я ведь живу тут по соседству, и
уж доктора-то видала много раз. Он был такой высокий,
долговязый, согнут как крючок и борода наподобие
козлиной... Да... А что у ног его вечно волочилось —
ох, не приведи вам Господь такое увидеть. Какая-то
длинная, черная гадина, но не змея, нет — для змеи-то
она была великовата, хоть эти твари — змеи, то есть,
постоянно мне на ум приходили, как только доктора
увижу... Ох, а как кто-то кричал в ту ночь... И в
колодце не то выли, не то лаяли — не как лиса или
собака, уж этих-то я ни с чем не спутаю — нет, там
будто тюлень тявкал, если вы, конечно, когда-нибудь
тюленя слышали... Я уж всем про то рассказывала, —
разочарованно махнула она рукой, — да только кто
192
мне, старой развалине, поверит... Вы ведь то же самое
думаете — сидит, мол, тут старуха и несет невесть что,
чего уж там...
Интересно, какие выводы сделали бы вы на моем
месте? С одной стороны, я склонялся к тому, чтобы
признать правоту дочери миссис Коббет, которая, прово-
жая меня, сказала: «Не обращайте внимания на мамину
болтовню — артериосклероз, сами понимаете, так что
она уже понемногу выживает из ума». С другой сторо-
ны, я никак не мог согласиться с тем, что старая миссис
«понемногу выживает из ума» — стоило мне только
вспомнить, как сверкали ее глаза и как цепко следили
они за мной, когда она рассказывала о своем загадочном
соседе. Казалось, она с наслаждением вовлекает меня в
некий сатанинский розыгрыш, истинные масштабы кото-
рого были доступны только ей одной.
Неудачи подстерегали меня на каждом шагу. Все
направления моих поисков давали в сумме не больше,
чем какое-нибудь одно из них в отдельности. Я прошту-
дировал огромное количество старых регистрационных
документов, газетных вырезок и прочих записей, но
результатом были только две даты: 1697 — год возведе-
ния дома, и 1927 — год смерти доктора Жана-Франсуа
Шарьера. Если в истории города и был какой-либо
другой Шарьер, то о нем не сохранилось ни одного
письменного свидетельства. Казалось невероятным, что
все без исключения более-менее близкие родственники
доктора Шарьера, покинувшие мир живых еще до его
кончины, предпочли умереть за пределами Провиденса,
и тем не менее только эта гипотеза в какой-то степени
могла объяснить тот факт, что доктор Жан-Франсуа
Шарьер являлся единственным известным здесь предста-
вителем своего семейства.
И все же однажды удача улыбнулась мне. Как-то
раз, обследуя донельзя захламленные комнаты верхнего
этажа, я обнаружил в одной из них портрет доктора
Шарьера, который висел в самом дальнем от входа углу
и был почти совершенно завален различной рухлядью.
Вместо полного имени на портрете стояли только ини-
циалы — Ж.-Ф.Ш. — но и этого мне было вполне
достаточно для того, чтобы идентифицировать изобра-
женную на нем личность. Высокие скулы, впалые щеки
и остроконечная бородка придавали тонко очерченному
лицу доктора суровое, аскетическое выражение, а от
7 Г. Лавкрафт
193
взгляда темных, лихорадочно блестевших глаз веяло
замогильным холодом.
Однако на этой ценной находке мое движение вперед
основательно застопорилось, и мне снова пришлось
взяться за изучение книг и бумаг, лежавших на столах
в лаборатории и кабинете. Если раньше я проводил
большую часть времени вне дома, занимаясь сбором
информации о докторе Шарьере, то сейчас буквально
дневал и ночевал в мрачном особняке. Возможно, благо-
даря именно этому добровольному заточению в стенах
дома Шарьера я стал гораздо острее ощущать его ауру —
как физически, так и психически. Постоянно думая об
адвокате и его семье, которые покинули особняк, будучи
не в состоянии вынести здешний воздух, я невольно
начал обонять дом и смог наконец-то уловить причудли-
вую смесь разнообразных запахов, до сих пор ускользав-
ших от моего восприятия. Среди них были вполне
обычные, характерные запахи старого жилища, но пре-
обладали иные, в данной обстановке совершенно неожи-
данные. Основная составляющая этой странной смеси не
вызывала никаких сомнений — это был терпкий мускус-
ный дух, непременный спутник зоопарков, болот или
просто луж с застоявшейся водой — своего рода миазм
[7], явственно свидетельствовавший о присутствии ре-
птилий. «Но откуда он взялся?» — спрашивал я себя.
Вполне возможно, что в саду за домом Шарьера нашли
себе пристанище несколько ползучих гадин, но не могли
же они, в самом деле, расплодиться в таких страшных
количествах, чтобы все вокруг пропахло ими насквозь.
Я убил добрых полдня, разыскивая источник этого
запаха — как внутри дома, так и вокруг него — но
безрезультатно; и хотя однажды мне показалось, что
мускусный аромат исходил из старого колодца, я с ходу
отмел эту версию как неприемлемую.
Запах проникал в каждый закоулок дома. Особенно
сильно он ощущался, когда шел дождь, повисал туман
или на траву ложилась роса, что было вполне естествен-
но — во влажном воздухе запахи всегда обостряются.
Впрочем, и в сухую погоду в доме было довольно-таки
сыро. Сырость эта не вызывала у меня особо приятных
эмоций, но, с другой стороны, и не являлась причиной
для излишнего беспокойства.
Однако вскоре в доме стали происходить явления,,
встревожившие меня куда больше. Я имею в виду
194
галлюцинации, что с некоторых пор начали меня неот-
вязно преследовать — казалось, дом протестовал против
моего вторжения в кабинет и лабораторию. Однажды
посреди ночи мне послышался необычный лающий звук,
который доносился будто бы из сада. В другой раз мне
почудилось, что из окна кабинета выпрыгнула в кро-
мешную тьму некая странная согбенная фигура, своими
очертаниями напоминавшая рептилию. На этом галлю-
цинации не прекратились — напротив, они стали дони-
мать меня с удручающим постоянством; я же, в свою
очередь, упорно воспринимал все эти неведомые звуки и
видения как не имеющие никакого отношения к реаль-
ному миру и продолжал думать о них так до той самой
ночи, когда меня поднял с постели совершенно отчетли-
вый плеск воды, доносившийся откуда-то из сада. Всей
кожей ощущая, что в доме есть еще кто-то, кроме меня,
я вылез из-под одеяла, надел халат и ночные туфли,
зажег лампу и помчался в кабинет.
Представшее моим глазам видение было явно навеяно
содержанием бумаг покойного доктора, с которыми я
успел ознакомиться к тому времени; несомненно, только
эти странные документы могли вызвать в моем мозгу
зародыш будущего кошмара. Кто-то действительно побы-
вал в доме и стащил из кабинета несколько принадле-
жавших доктору бумаг. Я ворвался туда в тот самый
момент, когда силуэт непрошенного визитера мелькнул
в проеме окна и исчез в темном зеве сада. Это
продолжалось секунду, не больше, и все же в тусклом
свете лампы мне удалось разглядеть вторгшегося в мои
владения субъекта — он был облачен в черный, туго
обтягивавший его костюм из какой-то грубой блестящей
ткани. Я бросился было за ним, но то, что я увидал на
освещенном участке пола, остановило мой порыв.
Пришелец оставил на полу следы — отпечатки
мокрых ступней. Но какие следы! Судя по ним, у
ночного гостя были чудовищно широкие стопы, а ногти
на пальцах его ног отросли на такую длину, что,
загибаясь вниз, оставили зарубки перед отпечатками
ступней. На том месте, где он стоял, склонившись над
бумагами, осталось большое мокрое пятно. По всему
помещению витал такой жуткий мускусный смрад, что
я зашатался и едва не упал в обморок, несмотря на то,
что давно уже воспринимал это зловоние как непремен-
ный атрибут занимаемого мною дома.
7*
19
Прислонившись к стене, я некоторое время приходил
в себя, одновременно пытаясь найти мало-мальски прав-
доподобное объяснение происшедшему. В конце концов я
решил, что в кабинет наведался кто-то из соседей —
наведался с недоброй целью, очевидно, замыслив что-то
против ненавистного ему особняка. Но почему этот
некто был мокрым, как будто он вылез из бассейна, и
зачем ему понадобилось хватать со стола бумаги? А
оставленные на полу странные следы ?.. В общем,
объяснение у меня вышло довольно неубедительным, но
что еще я мог предположить?
Что касается бумаг, то кое-какие из них действительно
исчезли со стола — к счастью, как раз те, которые я уже
успел просмотреть и сложил в отдельную стопку. Я так и
не мог понять, кому и зачем вдруг вздумалось прокрасться
ночью в дом и прихватить с собой эти документы.
Допустим, злоумышленник заинтересовался домом Шарье-
ра с корыстной целью — например, желая отсудить его
себе — но ведь эти бумаги не имели никакой ценности с
юридической точки зрения, ибо представляли собой всего-
навсего научные заметки о долголетии крокодилов, алли-
гаторов и прочих подобных им тварей. Одержимость, с
которой покойный доктор изучал вопрос долголетия репти-
лий, уже не составляла для меня тайны; однако если он
и открыл какие-то секреты выдающейся продолжительно-
сти жизни пресмыкающихся, то ничто в бумагах не
указывало на это. Впрочем, дважды или трижды мне
попадались довольно туманные упоминания о неких «опе-
рациях» по продлению жизни, но чья жизнь имелась в
виду, мне установить не удалось.
Я принялся разбирать бумаги дальше и обнаружил в
них массу листков, исписанных одним и тем же —
скорее всего, докторским — почерком. Просматривая их,
я познакомился с несколько странным ответвлением его
научных поисков — то была подборка материалов о
неких загадочных мифических существах, одно из кото-
рых именовалось Ктулху, а другое Дагон. Очевидно, они
были морскими божествами, происходившими из неизве-
стной мне древней мифологии; наряду с ними в рукопи-
сях упоминалось о так называемых «глубоководных» —
людях-амфибиях, которые обитали в морских глубинах
и были, по всей вероятности, жрецами — служителями
культа Ктулху и Дагона. Эти «глубоководные», насколь-
ко я понял, тоже отличались завидным долголетием.
196
Среди исписанных листков я нашел две фотографии.
На первой из них была запечатлена статуя некой на
редкость отвратительной земноводной твари, грубо высе-
ченная из огромного монолита. Фото было снабжено
пометкой: «Вост, побережье Хиваоа, Маркизск. о-ва.
Объект поклонения?» На втором снимке я увидел тотем
североамериканских индейцев; взятое за его основу
животное тоже было земноводным или пресмыкающим-
ся. Это изображение сопровождалось надписью: «Тотем
племени Квакиутл. Пролив Квацино. Такой же т. воздв.
индейцами плем. Тлингит». Похоже было, что в стрем-
лении достичь своей вожделенной цели доктор Шарьер
глубоко изучил древние колдовские обряды и первобыт-
ные религиозные верования.
Что это была за цель, я понял довольно скоро.
Проблема долголетия являлась для него не теоретиче-
ским, но чисто практическим вопросом — он желал
продлить свою собственную жизнь. Некоторые зловещие
намеки, содержавшиеся в рукописях доктора, позволяли
предположить, что он преуспел в своих самых безумных
дерзаниях, и это вызвало в моей душе новый приступ
тревоги — я опять вспомнил о загадочной личности
Шарьера-первого, волею судьбы тоже хирурга, послед-
ние годы жизни и смерть которого были окутаны столь
же непроницаемой завесой тайны, как рождение и
юность Шарьера-второго, скончавшегося в Провиденсе в
1927 году.
Хотя события прошедшей ночи не слишком меня
напугали, я все же счел за благо не искушать судьбу и
приобрел в лавке подержанных вещей уже далеко не
новый, но вполне надежный и, самое главное, отличав-
шийся мощным боем «Люгер». Другой моей покупкой
стал фонарь с отражателем — он давал яркий свет и в
то же время, в отличие от старой лампы, не слепил
глаза. Если ночным визитером был кто-то из соседей,
рассуждал я, то наверняка похищенные бумаги только
раздразнят его аппетит, и рано или поздно он предпри-
мет повторное вторжение. На этот случай я и запасся
оружием и новым фонарем; я был полон решимости не
колеблясь открыть огонь по мародеру, если он вдруг
снова заберется в дом и, будучи застигнут мною в его
стенах, попытается удрать безо всяких объяснений.
Впрочем, я искренне надеялся, что до стрельбы дело не
дойдет.
197
На следующую ночь я возобновил изучение книг и
бумаг доктора Шарьера. Многие из книг были датирова-
ны семнадцатым-восемнадцатым веками, из чего я за-
ключил, что они достались Шарьеру от его далеких
предков. Несколько книг на французском языке пред-
ставляли собой перевод с английского и принадлежали
перу Р. Уайзмена — того самого, у которого обучался
живший в 17-м веке молодой Жан-Франсуа Шарьер.
Налицо была связь между Шарьером-первым — париж-
ским учеником Уайзмена — и Шарьером-вторым, скон-
чавшимся в Провиденсе, штат Род-Айленд, три года
тому назад.
Вообще же эта библиотека представляла собой до-
вольно причудливую мешанину из самых разнообразных
изданий на многих языках — от французского до
арабского. Названия большинства из них ничего мне не
говорили, хотя я довольно неплохо владею французским
и чуть-чуть знаком с другими романскими языками.
Например, тогда я не имел ни малейшего представле-
ния, что скрывается под таким заглавием, как
«Unaussprechlichen Kutten» барона фон Юнцта, хотя и
подозревал, что оно перекликается с названием книги
графа д‘Эрлетта «Cultes des Goules», поскольку оба эти
издания стояли рядом на книжной полке. Книги по
зоологии соседствовали с увесистыми томами, посвящен-
ными древним культурам. Томов этих было великое
множество; я только перечислю некоторые из них —
«Исследование связи культур народов Полинезии и
индейцев Южной Америки, в частности Перу», «Пнако-
тические Рукописи», «De Furtivis Literaruni Notis» Джо-
ванни-Батисты Порты, «Kryptografik» Тикнесса,
«Daemonolatreia» Ремигиуса [8], «Век амфибий» Бэн-
форта... Были здесь подшивки старых газет — «Транск-
рипта», издававшегося в Эйлсбери, штат Массачусетс,
аркхэмской «Газетт» и многих других. Что же касается
книг, то некоторые из них, без преувеличения, являлись
изданиями огромной ценности. Судите сами — самое
позднее из них было датировано 1820, а самое раннее —
1670 годом! Все они были изрядно зачитаны, но в целом
сохранились неплохо, принимая в расчет их весьма
солидный возраст.
К сожалению, в то время я не уделил библиотеке
Шарьера достаточного внимания, действуя по пословице,
согласно которой избыток знаний вредит человеку боль-
198
ше, нежели их недостаток. Я, однако, успел обнаружить
среди древних фолиантов нечто, напоминавшее на пер-
вый взгляд толстый научный журнал, но при более
детальном рассмотрении оказавшееся тетрадью для запи-
сей, которые, судя по датам, относились к периоду
времени, явно выходившему за рамки лет, прожитых
Шарьером-вторым. Тем не менее все записи (и это не
вызывало у меня никаких сомнений) были сделаны
рукой покойного хирурга; несмотря на более чем поч-
тенный возраст первых страниц в сравнении с последни-
ми, почерк на всех был одинаков — мелкие крючкова-
тые буквы, теснящиеся одна к другой в ровные, плотные
строки. Записи эти представляли собой своеобразную
хронологическую регистрацию явлений, связанных с
излюбленной темой доктора и, насколько я мог судить,
бравших свое начало с очень давних времен. Некоторые
тексты сопровождались небрежно выполненными иллю-
страциями, производившими тем не менее довольно
сильное впечатление — похожее чувство мы испытываем,
глядя на наскальные рисунки первобытных художников.
На первой же странице этой рукописи я увидел
запись следующего содержания: «1851. Аркхэм. Азеф
Гоуд, Г.В.». Она относилась к иллюстрации, на которой
был изображен этот самый Азеф Гоуд, омерзительный
жабоподобный тип с безобразно широким ртом, отвислы-
ми складками губ и полуприкрытыми кожистой пленкой
глазами, едва видневшимися из-под тяжелых надбровий.
Глядя на эту физиономию, я невольно представил себе,
как ее обладатель сидит на корточках, плотно припав к
земле — настолько напоминал он земноводное. Рисунок
занимал большую часть страницы, а сопровождавший
его текст представлял собой комментарии человека,
столкнувшегося с этим необычным Явлением — вряд ли
во плоти и крови, но скорее всего при изучении
документов какого-нибудь малоизвестного архива (кста-
ти, не могли ли буквы Г.В. расшифровываться как
«глубоководные», упоминание о которых встретилось
мне ранее?). Безусловно, находки такого рода утвержда-
ли доктора Шарьера в его вере, что между человеком и
многочисленными представителями амфибий и рептилий
существует тесная биологическая связь, которая может
быть прослежена на подобных примерах.
Я обратился к другим записям, однако после первого
прочтения они показались мне на редкость туманными,
199
почти бессмысленными. Чтобы не быть голословным,
приведу вам хотя бы следующие образцы:
«1857. Сент-Огастин. Генри Бишоп. Кожа густо по-
крыта чешуей, но не рыбьей. По слухам, 107 лет от
роду. Процесса старения организма не наблюдается.
Острота всех пяти чувств. Происхождение точно не
установлено: предки занимались торговлей с полинезий-
цами.
1861. Чарлстон. Семья Балашей. Ороговевшие руки.
Двойная челюсть. Одинаковые стигматы у всех членов
семьи. Антон: 117 лет, Анна: 109. Испытывают сильное
беспокойство вдали от водной среды.
1863. Иннсмут. Семьи Маршей, Уэйтов, Элиотов,
Гилменов. Капитан Абед Марш: торговец в Полинезии,
женат на полинезийке. Физиономические характеристи-
ки сходны с ф.х. Азефа Гоуда. Очень скрытный образ
жизни. Женщины редко показываются на улицах. По
ночам много купаются — целыми семьями; заплывают
на Риф Дьявола. Ярко выраженное родство с Г.В.
Постоянное передвижение между Иннсмутом и Понапе
[9]. Тайные религиозные обряды.
1871. Джед Прайс, карнавальный конферансье. «Че-
ловек-аллигатор». Появляется в бассейне с аллигатора-
ми. Вытянутая вперед челюсть, заостренные зубы; не
мог определить, от природы или заточены специально».
Другие записи в найденной мною тетради были
выдержаны примерно в таком же духе. Их география
впечатляла своей обширностью — Канада, Мексика,
западное побережье США. Заметки эти явились для
меня фоном, на котором вдруг неожиданно четко обоз-
начилась фигура человека, одержимого бредовой идеей
доказать, казалось бы, недоказуемое — прямую связь
долголетия отдельных представителей рода человеческо-
го с их близостью к земноводным или пресмыкающимся.
Приведенные в записях факты я рассматривал всего
лишь как надуманно утрированные описания физиче-
ских дефектов людей, но доктор-то, доктор! Он прини-
мал их за чистую монету и под тяжестью этих собран-
ных им «свидетельств» окончательно утвердился в своей
странной, зловещей вере. Однако за пределы чистой
догадки его выносило не часто. На мой взгляд, больше
всего его интересовала глубинная взаимосвязь примеров,
которые он с таким тщанием собрал в своей тетради, и
связь эту он искал в трех направлениях. Наиболее
200
тривиальным из них мне показалась мифология негри-
тянского культа «Вуду» [10]. Второе направление охва-
тывало древнеегипетскую культуру с ее поклонением
отдельным видам животных. Третьей, и, судя по запи-
сям доктора, наиболее значимой сферой поисков была
совершенно незнакомая мне доселе мифология, старая
как мир, а то и еще старше; фигурировавшие в ней
«Властители Древности» вели жесточайшую непримири-
мую войну с такими же, как и они сами, ровесниками
мира — «Богами Седой Старины», носившими имена
Ктулху, Хастур, Йог-Сотот, Шуб-Ниггурат и Ньярлат-
хотеп. Им поклонялись шантаки, глубоководные, народ
чо-чо, снежные люди и другие существа; из них одни
стояли на ступенях эволюционной лестницы, которая
вела к зарождению современных людей, а другие пред-
ставляли собой чудовищные мутации доисторического
человека или вовсе не имели никакого отношения к
человеческому роду. Все это было, конечно же, безумно
интересно, но (и тут мне пришлось бы разочаровать
покойного Шарьера) о какой-либо прочной органической
связи между собранными им разрозненными «свидетель-
ствами» родства отдельных людей-долгожителей с репти-
лиями и упомянутыми мною древними мифологиями
говорить не приходилось. Впрочем, здесь мой усопший
оппонент мог бы успешно возразить мне, указав на то,
что уже в легендах «Вуду» и древнего Египта содержа-
лись — пусть и несколько туманные — аллюзии,
связанные с рептилиями, а мифология Ктулху целиком
основывалась на культе невероятно древних видов зем-
новодных и пресмыкающихся, без сомнения, возникших
в одно время с тиранозаврами, бронтозаврами, мегало-
заврами и другими рептилиями мезозойской эры.
Помимо этих интригующих заметок, я обнаружил
некие диаграммы, которые при более детальном рассмот-
рении оказались схемами весьма и весьма странных
хирургических операций, природа которых к тому вре-
мени еще оставалась загадкой для меня. Тогда я мог
лишь с большой долей вероятности утверждать, что
схемы эти скопированы из двух древних книг — из
труда Людвига Принна «Таинственные Черви» и еще
одного фолианта, название которого я не смог даже
прочесть. Что же до самих операций, то они вызвали у
меня приступ сильнейшего отвращения — настолько
суть их была противна самой человеческой природе.
201
Например, одна из них состояла в нанесении на кожу
множества надрезов с целью ее растяжения ("для обес-
печения роста», как пояснялось в сопроводительном
тексте), а другая представляла собой перекрестное иссе-
чение основания позвоночника с целью «вытяжения
хвостовой кости». Эти дьявольские диаграммы вызвали в
моей душе неподдельный ужас, но я продолжал внима-
тельно рассматривать их, ибо они, несомненно, были
одним из направлений зловещей деятельности доктора
Шарьера и могли многое объяснить мне — например,
его доходившее до фанатизма затворничество, которое
являлось совершенно необходимым условием для сохра-
нения тайны его безумных экспериментов; ибо в против-
ном случае он стал бы откровенным посмешищем в
глазах своих ученых коллег.
Многие бумаги содержали пространные ссылки на
различные события, причем манера изложения не остав-
ляла никаких сомнений в том, что описанные случаи
произошли с самим рассказчиком. Все они были датиро-
ваны не позднее, чем 1850 годом; иногда на документе
вместо года было обозначено десятилетие. Я вновь без
труда угадал характерный почерк доктора, и это —
исключая, разумеется, возможность того, что Шарьер
просто переписал своей рукой чужие заметки — явилось
для меня почти неопровержимым доказательством оши-
бочности моих предположений относительно возраста
доктора. Было совершенно очевидно, что он умер от-
нюдь не в восьмидесятилетием, но в куда как более
преклонном возрасте, и уже от одной этой мысли мне
стало не по себе — я в очередной раз вспомнил о жившем
в 17-м веке предшественнике покойного хирурга.
Здесь можно было подвести кое-какие итоги. В
соответствии с моими выводами, гипотеза доктора Шарь-
ера, в которую он столь фанатично уверовал, заключа-
лась в том, что с помощью особых хирургических
операций и неких таинственных ритуалов можно было
значительно — на сто пятьдесят и даже двести лет —
удлинить короткую человеческую жизнь, то есть сделать
ее равной по продолжительности веку крокодилов, яще-
риц и прочих ползучих гадов. Необходимым условием
для этого являлся период своеобразного полубессозна-
тельного оцепенения, проводимый в каком-нибудь сы-
ром, темном месте, где шло вызревание иного уже
организма и обретение им новых физиологических ха-
202
рактеристик. По завершении означенного периода под-
опытный индивидуум вновь возвращался к жизни, одна-
ко глубокие внешние и внутренние изменения, явивши-
еся результатом операции, сопутствовавших ей колдов-
ских обрядов и анабиоза [11], вынуждали его вести
качественно иной, отличный от прежнего, образ жизни.
Для подтверждения этой гипотезы доктор Шарьер собрал
обширную коллекцию сказок, легенд и мифов, но наи-
более впечатляющим доказательством своей правоты он,
безусловно, считал подборку упоминаний о людях-му-
тантах, живших в последние двести девяносто лет —
нет, даже двести девяносто один год, если быть точным.
Уточнение этой внушительной цифры оказалось вовсе
небесполезным, ибо некоторое время спустя я с замира-
нием сердца обнаружил, что именно столько времени —
двести девяносто один год — пролегло между датами
рождения Шарьера-первого и смерти Шарьера-второго.
Размышляя над гипотезой доктора Шарьера, я про-
никся невольным уважением к ее необычности и дерзно-
венности. В то же время нельзя было не отметить, что
ей явно недоставало строгого научного подхода и сколь-
ко-нибудь убедительных доказательств — все эти наме-
ки, недомолвки и устрашающие предположения вполне
могли сойти для досужего любителя страшных историй,
но вряд ли были способны пробудить искренний интерес
у настоящего ученого, опирающегося на факты и реаль-
ные законы бытия, а не на мистику.
С каждым днем я все глубже и глубже погружался в
пучину этой безумной теории; и не случись однажды
событие, речь о котором пойдет ниже, я преспокойно
остался бы в доме на Бенефит-стрит еще Бог весть на какой
срок и продолжал бы свои скрупулезные поиски истины. Но
я навсегда покинул это жуткое обиталище и тем самым
бросил его на произвол судьбы, ибо последний отпрыск рода
Шарьеров — сейчас я знаю это точно — никогда больше
не явится в Провиденс с притязаниями на дом, который
будет передан городским властям и разрушен до основания.
Надеюсь, я достаточно заинтриговал вас этим не
слишком вразумительным пассажем — а теперь попыта-
юсь как можно более подробно описать происшедшее.
Итак, рассматривая «находки» доктора Шарьера, я вдруг
ощутил на себе чей-то пристальный взгляд — такую
защитную реакцию организма некоторые любят назы-
вать «шестым чувством». Соблазн обернуться был велик,
203
но я пересилил себя; открыв крышку часов, я поймал на
ее зеркальную поверхность отражение находившегося
позади меня окна — и с содроганием увидел размытые
очертания чудовищного подобия человеческой физионо-
мии. В испуге я тут же повернулся лицом к окну, но в
оконном проеме не было никого и ничего — лишь
какая-то тень мелькнула и исчезла в зарослях старого
кустарника. А потом... Боже, я до сих пор не могу
понять, действительно ли я видел тогда ту высокую,
странно согнутую фигуру, проковылявшую неуклюжей
походкой в темноту сада. Во всяком случае, в тот момент
у меня достало разума не преследовать ее. «Эта тварь
явится сюда еще раз, кем бы она ни была» — решил я.
Мне оставалось полагаться только на свое терпение.
В ожидании повторного появления неуловимого ночного
пришельца я напряженно размышлял над тем, откуда он
мог взяться, и прокрутил у себя в голове имена всех
обитателей Провиденса, у которых дом на Бенефит-
стрит уже давно не вызывал ничего, кроме глухой
ненависти. Вполне возможно, что они хотели запугать
меня и тем самым заставить убраться прочь из особняка
Шарьера — видимо, отсутствие жильцов в доме устраи-
вало их куда больше, нежели наличие таковых. Предпо-
ложение, что в кабинете хранилось нечто, представляю-
щее для них значительный интерес, я вынужден был
отбросить — у злоумышленников была уйма времени
для того, чтобы растащить все находившееся в доме
имущество за те три года после смерти доктора, когда
особняк стоял совершенно пустым. В общем, тогда я так
и не пришел к какому-то определенному выводу. Даже
весьма необычный облик моего ночного гостя не навел
меня на действительное объяснение творившихся в доме
и вокруг него странностей — это был как раз тот
случай, когда дилетант имеет преимущество перед про-
фессионалом, который привык доверять только фактам и
никогда не давать воли своей фантазии.
Сидя в кромешной тьме, я как никогда остро ощущал
ауру этого дома. Даже сама темнота казалась одушев-
ленной, но как непередаваемо далека была эта жизнь от
Провиденса с его повседневной будничной суетой! Поми-
мо мускусной вони, столь характерной для вольеров с
рептилиями в зоопарках, я отчетливо различал запах
гниющего дерева и пропитанного сыростью известняка,
из которого были сложены стены погреба. Это был дух
204
тлена — всесильное время наконец-то основательно
взялось за старинный особняк. С каждой минутой я все
больше и больше чувствовал себя хищным зверем,
который терпеливо поджидает добычу в засаде, опреде-
ляя ее приближение по надвигающемуся запаху —
сравнение более чем точное, ибо слабый аромат живо-
тного мускуса, витавший по темным помещениям дома,
усиливался с каждой минутой, покуда не превратился в
кошмарное удушающее зловоние.
Мое напряженное ожидание длилось уже больше часа.
За все это время я не услышал ни единого звука — дом
был абсолютно безмолвен, и если бы не эта чудовищная,
едва не сводившая меня с ума мускусная вонь, я давно бы
уже решил, что нахожусь в доме один, и со спокойной
душой оставил бы свой пост. Но я знал, что ночной
пришелец уже совсем рядом, и, сжимая в кармане
рукоятку «Люгера», терпеливо ожидал его появления.
Внезапно тягостную тишину нарушил какой-то сла-
бый, непонятный звук; он чем-то напоминал отрывистый
рык аллигатора, но я не осмелился довериться своему
вконец расстроенному воображению и решил, что это
просто скрип дверных петель. Как бы то ни было, кто-то
действительно вторгся в мои владения, и это не прошло для
меня незамеченным. Но следующий звук буквально потряс
меня — это был шелест бумаг в кабинете. Таинственный
визитер каким-то непостижимым образом прокрался туда у
меня под носом и преспокойно рылся в документах! Столь
самоуверенное, если не сказать наглое, поведение незваного
гостя подвигло меня на решительные действия и, выхватив
из кармана фонарь, я направил яркий луч света на стол,
откуда доносилось шуршание листов.
Первые несколько секунд я просто отказывался верить
своим глазам, ибо стоявшее у стола существо не было
человеком, — это была омерзительная пародия на него,
какой-то мутант, гуманоид-рептилия. От растерянности и
страха я совсем потерял голову и, слепо повинуясь
инстинкту самосохранения, выхватил револьвер и четы-
режды выстрелил в монстра. Я стрелял практически в
упор, и ни одна из четырех пуль не прошла мимо цели.
Я до сих пор не устаю благодарить Всевышнего за то,
что память моя сохранила лишь смутные, фрагментар-
ные воспоминания о дальнейших событиях. Страшный
грохот... исчезновение чудовища... свет фонаря... пресле-
дование... Пустившись в погоню, я убедился в точности
205
своих выстрелов — от стола в кабинете к окну вели
кровавые следы. Оконное стекло было высажено вместе
с рамой — безусловно, ночной пришелец отличался как
недюжинной прытью, так и огромной физической силой.
Тем не менее он был тяжело ранен, и это значительно
уменьшало его шансы на спасение; к тому же блестев-
шие в свете фонаря кровавые следы и густая мускусная
вонь выдавали направление, в котором он убегал от
меня. Следы уводили меня вглубь сада, и в конце
концов я обнаружил, что стою у залитого кровью
колодезного сруба. Темная утроба колодца показалась
мне сначала совершенно недоступной, но затем, пригля-
девшись, я увидел внутри закрепленную на стене лест-
ницу с какими-то необычными ступеньками. Осторожно
нащупав ногой верхнюю из них и ухватившись руками
за окровавленный край сруба, я начал спуск в колодец.
Моя решимость подкреплялась обилием пролитой крови
на траве у колодца — из этого я заключил, что
преследуемый мною монстр смертельно ранен и не
может представлять для меня серьезной опасности.
Боже Всевышний, зачем я полез тогда в этот коло-
дец? Почему я не повернулся и не убежал прочь от
этого адского подземелья и от этого проклятого дома?
Из всех моих поступков, которые я успел совершить с
тех пор, как стал пленником чар дома Шарьера, этот
был бы самым разумным; но в то время разуму моему
не суждено было взять верх над безрассудным любопыт-
ством, и, заинтригованный страшным обличием застиг-
нутого мною в кабинете чудовища, я продолжал спу-
скаться в темную шахту колодца, с каждой секундой
приближаясь к поблескивавшей внизу воде. Ступеньки,
однако, не доходили до нее — они обрывались у
сделанного в стене отверстия, которое оказалось входом
в прорытый параллельно поверхности земли туннель.
Держа в одной руке зажженный фонарь, а в другой
взведенный револьвер, я с трудом протиснулся в зловон-
ный зев подземного хода и ползком двинулся вперед.
Туннель забирал немного вверх и завершался подобием
небольшого грота — человек нормального роста уместил-
ся бы в нем разве что стоя на коленях. Луч света
выхватил стоявший там продолговатый ящик, и я
вздрогнул, мгновенно распознав направление туннеля —
он вел прямиком к могиле доктора Шарьера в старом
саду, а ящик был, конечно же, гробом.
206
Но отступать было уже поздно. Кровавый след дохо-
дил до самого края гроба, крышка которого была
откинута в сторону. Сгорая от желания увидеть повер-
женного врага, я стал на колени перед гробом и
направил свет фонаря внутрь...
Дорого заплатил бы я за то, чтобы моя память не
сохранила увиденной тогда картины! Но увы, это жут-
кое зрелище отныне и навсегда запечатлелось в моем
мозгу — распростертое во чреве полуистлевшего гроба
существо, которое только что испустило дух. Облик
убитой мною твари был непередаваемо страшен: передо
мной лежал получеловек-полуящерица — уродливое
подобие того, что являлось некогда человеком. Одна
только мысль о том, что я в течение нескольких недель
жил бок о бок с этим исчадием ада, вызвала неподдель-
ный ужас в моей душе. Одежды, покрывавшие тело моей
жертвы, были разорваны и перекручены, будучи не в
силах сдержать натиск подвергшейся чудовищным мута-
циям плоти. Кожа на суставах ороговела, ладони и
босые ступни (вернее сказать, то, что являлось когда-то
ими) были плоскими, очень широкими и завершались
огромными когтями. В безмолвном ужасе уставился я на
неестественно длинный хвостовидный отросток, торчав-
ший как гвоздь из основания позвоночника, на вытяну-
тую крокодилью челюсть с сохранившимся на ней
жалким пучком бороды...
Сомнений быть не могло — передо мной лежал не
кто иной, как доктор Жан-Франсуа Шарьер, впервые
очутившийся в этом адском склепе еще в 1927 году,
когда он погрузился здесь в каталептическое оцепене-
ние, ожидая своего часа, чтобы восстать из гроба и
вернуться в новом чудовищном обличье в мир живых —
доктор Жан-Франсуа Шарьер, рожденный в Байонне в
1636 году и «умерший» в Провиденсе в 1927. Теперь я
знал, что за наследника, о котором упоминалось в его
завещании, он выдавал самое себя, воскресшего в новом
качестве после совершения давным-давно забытых демо-
нических обрядов, древностью своей превосходящих че-
ловечество и возникших еще в ту пору, когда Земля
была совсем юным порождением Космоса и являла на
свет огромных, неведомых нам тварей, которые жили,
плодились и умирали на ней.
УЖАС В МУЗЕЕ
I
То, что впервые привело Стивена Джонса в музей
Роджерса, было всего лишь праздно-ленивым любопыт-
ством. Ему сказали, что в просторном подвале за рекой,
на Саутварк-стрит, выставлены восковые штуковины не
в пример пикантнее любых страшилищ, какие завела в
своем музее небезызвестная мадам Тюссо — вот он и
забрел туда в один из апрельских дней, дабы самому
убедиться, какая это все чушь. Однако, странное дело,
вышло иначе. Как ни крути, поглядеть тут было на что.
Ну, само собой, не обошлось без всяких кровавых
банальностей вроде Ландрю, доктора Криппена, мадам
Демер, Риццо, леди Джейн Грэй, бесчисленных изуве-
ченных жертв войн и революций, а также монстров
наподобие Жиля де Реса и маркиза де Сада; при всем
том кое-какие экспонаты заставили Стивена дышать
учащенно и более того — пробыть в зале до той самой
минуты, когда зазвонил колокольчик, возвестивший о
закрытии музея. Да, человек, собравший такую коллек-
цию, не мог быть заурядным балаганщиком. Здесь
правило бал исключительно богатое воображение, если
не сказать — больной гений.
Заинтригованный увиденным, Джонс попытался кое-
что разузнать о владельце музея. Оказалось, что в свое
время Джордж Роджерс работал у мадам Тюссо, но
что-то там такое с ним приключилось, после чего он
уволился. Позже распространились всякие недобрые слу-
хи о его умственном нездоровье, о склонности его к
неким нечестивым делам, о причастности к какому-то
тайному культу; впрочем, несомненный успех собствен-
208
ного его музея, устроенного в обширном подвале на
тихой улочке, притупил остроту нападок одной части
критиков, что не помешало усилиться подозрительности
другой их части. Особым увлечением Роджерса были
тератология [1 ] и иконография ночных кошмаров, и
потому вскоре ему пришлось проявить известную осто-
рожность — излишне впечатляющие экспонаты были
спрятаны за перегородкой с табличкой «Только для
взрослых». Здесь выставлялись вовсе уж монструозные
гибридные существа, какие могла породить лишь не в
меру разыгравшаяся фантазия, к сему следует добавить,
что исполнены они были с поистине дьявольским мас-
терством и окрашены в пугающе жизнеподобные цвета.
Одни фигуры представляли фантастические персона-
жи общеизвестных мифов — горгон, химер, драконов,
циклопов и прочих подобных им, вгоняющих в дрожь,
чудовищ. Другие вели свое происхождение из куда более
темных и загадочных, передаваемых лишь из уст в уста,
тайных легенд древности — таковы были, например,
черный, бесформенный Тсатхоггуа, обладающий множе-
ством щупалец Ктулху, снабженный ужасным хоботом
Чхаугнар Фаугн и прочие чудовищные создания, знако-
мые избранным людям по запретным книгам наподобие
«Некрономикона», «Книги Эйбона» или труда фон Юнц-
та «Сокровенные культы». И все же наиболее порази-
тельные экспонаты являлись плодом воображения самого
Роджерса — в таком жутком виде их не смогло бы
представить никакое древнее сказание. В некоторых из
этих фигур угадывались ужасающие пародии на привыч-
ные для взгляда человека формы органической жизни на
земле, другие же, казалось, были навеяны кошмарными
сновидениями о далеких планетах и галактиках. Многое
могли бы здесь подсказать фантастические полотна
Кларка Эштона Смита, но даже и эти аналогии не
позволили бы приблизиться к эффекту острого, пронзи-
тельного ужаса, внушаемого гигантскими размерами
чудовищ, сатаническим мастерством исполнения и пора-
зительным искусством осветителей.
Стивену Джонсу, слывшему знатоком-любителем все-
го причудливого в искусстве, захотелось поговорить с
самим Роджерсом, и он нашел его в довольно запущен-
ной комнате — одновременно служащей и конторой, и
рабочим помещением, — расположенной позади сводча-
того выставочного зала и скорее напоминающей склеп;
209
скудный свет проникал в нее сквозь пыльные щелевид-
ные окна, пробитые горизонтально в кирпичной стене на
одном уровне с древним булыжником заднего двора.
Здесь реставрировались утратившие прежний вид музей-
ные экспонаты, и здесь же изготовлялись новые. На
скамьях самой разнообразной формы и высоты в живо-
писном беспорядке лежали восковые руки и ноги, голо-
вы и туловища, а вокруг, на громоздящихся ярусами
полках, были разбросаны как попало парики, плотоядно
щерящиеся челюсти и глаза со стеклянным остановив-
шимся взглядом. С многочисленных крюков свисали
одеяния всех родов и видов; в одной из стенных ниш
высились груды восковых плиток, окрашенных в цвет
мяса, тут же пестрели полки, забитые разноцветными
жестянками с краской и кистями всевозможного назна-
чения. Середину комнаты занимала большая плавильная
печь для разогрева воска при отливке фигур; над ее
топкой висел на шарнирах огромный металлический ящик
с носиком, позволяющим вылить расплавленную массу в
форму одним лишь легким прикосновением пальца.
Прочие предметы в этом мрачном склепе гораздо
менее поддавались описанию — то были отдельные
части загадочных организмов, которые вкупе, видимо,
обращались в самые бредовые фантомы. В глубине
комнаты виднелась сбитая из тяжелых досок дверь,
запертая на необычно громадный висячий замок, на ней
был грубо намалеван многозначительный символ. Джонс,
некогда имевший доступ к «Некрономикону», невольно
вздрогнул при виде знакомого зловещего знака. Очевид-
но, владелец музея и в самом деле был вхож в темные,
сомнительные сферы и мог беспрепятственно изучать
запретные книги.
Ни в малой степени не разочаровала Джонса и беседа
с Роджерсом. То был высокий худощавый человек с
большими черными глазами, пылающими с каким-то
вызовом на бледном, щетинистом лице; едва ли знала
гребень его шевелюра. Вторжение Джонса не возмутило
его — напротив, он был, видимо, рад возможности
всласть выговориться перед гостем, проявившем интерес
к его занятиям. Он обладал голосом необычной глубины
и звучности, словно таящим в себе некую приглушен-
ную до времени энергию, граничащую с лихорадочным,
истерическим состоянием. И Джонс более не удивлялся
тому, что многие полагали Роджерса маньяком.
2Г0
С каждой встречей — а они через несколько недель
вошли в привычку и сделались оживленнее — Джонс
находил нового своего знакомца все более общительным
и склонным довериться гостю во всем. С самого начала
владелец музея не скрывал неординарности своих убеж-
дений и деятельности, а со временем чрезвычайно
странными стали казаться и его рассказы, экстравагант-
ность которых, даже подтвержденная столь же диковин-
ными фотографиями, производила почти комическое
впечатление. В один из июньских вечеров Джонс принес
с собой бутылку превосходного виски и принялся щедро
потчевать им хозяина; тогда-то впервые и завязалась
поистине безумная беседа. Бывало, что и прежде Род-
жерс рассказывал достаточно дикие истории — о каких-
то таинственных экспедициях в Тибет, в глубину Афри-
ки, в аравийские пустыни, в долину Амазонки, на
Аляску, на малоизученные острова в южной части
Тихого океана; вдобавок ко всему он утверждал, что
прочел такие чудовищные, неправдоподобные фантасма-
горические книги, как собрание фрагментов из доисто-
рических сказаний Пнакотических рукописей и песнопе-
ния Дхол, приписываемые злобному и бесчеловечному
Ленгу,— но ничто из всего этого не показалось Джонсу
в тот июньский вечер столь безумным, как вырвавшееся
из уст его хозяина под воздействием виски, признание.
Роджерс начал с туманных, но притом хвастливых
намеков — ему якобы удалось открыть в природе нечто
совершенно неизведанное, и он привез с собой из
экспедиции реальное подтверждение своего открытия.
Судя по пьяным его разглагольствованиям, он ушел
намного дальше всех прочих мистиков в толковании
загадочных, исходящих из седой древности книг, и они
ясно указали ему на некоторые удаленные места земли,
где затаились феноменальные реликтовые существа —
пережитки эпох и жизненных циклов, протекших задол-
го до появления человека, а в иных случаях связанных
и с другими мирами и измерениями, общение с которы-
ми было достаточно частым в давно забытые времена.
Джонса поражали неистовость воображения, способного
породить подобные идеи, и теперь ему все мучительней
хотелось угадать, какой же путь духовного развития
прошел обладающий подобной фантазией человек. Дала
ли ей толчок работа в музее мадам Тюссо, среди
болезненно гротесковых восковых фигур, или то была
211
врожденная его склонность, и выбор рода занятий стал
лишь одним из ее проявлений? Так или иначе, станови-
лось ясно, что деятельность этого человека была тесней-
шим образом связана с его неповторимо оригинальными
понятиями об окружающем мире. Все яснее выступала
природа самых мрачных его намеков по поводу кошмар-
ных монстров в отгороженной части демонстрационного
зала с табличкой «Только для взрослых». Не боясь быть
осмеянным, Роджерс исподволь внушал Джонсу мысль,
что далеко не все эти дьявольские диковины сотворены
человеком.
И только совсем уж откровенный скептицизм и
насмешки, которыми Джонс отвечал на эти бездоказатель-
ные притязания нового своего знакомца, нарушили быстро
нараставшую сердечность их отношений. Роджерс — это
было ясно — воспринимал сам себя в высшей степени
всерьез, он вдруг обратился в обиженного угрюмца,
терпящего присутствие недавно еще желанного приятеля
лишь из упрямого стремления рано или поздно разру-
шить стену вежливого и благодушного недоверия. При
встречах по-прежнему звучали замысловатые россказни
и таинственные намеки на ритуалы и жертвоприноше-
ния в честь чудовищных Властителей древности, но все
чаще вконец раздосадованный Роджерс подводил своего
гостя к одному из самых жутких монстров в отгорожен-
ной части зала и сердито указывал на те его черты,
какие трудно было соотнести даже с самыми искусными
образцами человеческого мастерства. Побуждаемый
странным, острым влечением к открывшейся вдруг но-
визне, Джонс по-прежнему захаживал в музей, хотя и
понимал теперь, что былое благорасположение его вла-
дельца уже утрачено им. Впрочем, по временам, выка-
зывая притворное согласие, он пытался потворствовать
некоторым намекам или утверждениям Роджерса, но
того подобная тактика уже редко обманывала.
Растущая между ними неприязнь достигла пика в
сентябре. Однажды, в послеобеденный час, Джонс по
старой привычке забрел в музей и стал не спеша
прохаживаться вдоль мрачных его экспозиций со столь
уже знакомыми ему ужасами, как вдруг до него донесся
своеобразный долгий звук, изошедший откуда-то со
стороны рабочей комнаты Роджерса. Другие посетители
музея тоже уловили его и стали прислушиваться к
отголоску, прокатившемуся вдоль обширного сводчатого
212
подземелья. Трое служителей музея обменялись стран-
ными взглядами, а один из них — смуглый молчаливый
малый с внешностью чужеземца, постоянный помощник
Роджерса в качестве реставратора и дизайнера — ух-
мыльнулся загадочной улыбкой, видимо, озадачившей
даже его коллег и грубо задевшей какую-то грань
чувствительности Джонса. То был собачий лай или визг,
и его могли исторгнуть только испытываемые одновре-
менно дикий испуг и предсмертная агония. Его страст-
ное, мучительное исступление было непереносимо для
слуха, а присутствие в зале гротесковых уродств удваи-
вало жуткое впечатление. Джонс вдруг вспомнил, что в
музей никогда не допускались собаки.
Он было уже направился к двери, ведущей в рабочую
комнату, когда смуглый помощник хозяина жестом
остановил его. Мистера Роджерса, сказал он мягким, но
настойчивым тоном, одновременно извиняющимся и
смутно язвительным, — мистера Роджерса сейчас нет, а
в его отсутствие никого в рабочую комнату впускать не
велено. Что же касается собачьего лая, добавил он, то,
видимо, что-нибудь такое стряслось во дворе за музеем.
По соседству полно приблудных дворняжек, и они
иногда устраивают ужасно шумные драки. В самом же
музее никаких собак нет. Но если мистер Джонс желает
увидеть мистера Роджерса, то сможет найти его здесь
незадолго до закрытия музея.
Взобравшись по старым каменным ступеням, Джонс
вышел наружу и на сей раз более внимательно обозрел
убогое окружение музея. Покосившиеся, ветхие дома —
прежде жилые, а теперь большей частью обращенные в
лавочки и склады — поистине были древние. Некоторые
из них, напоминая о временах Тюдоров, завершались
остроконечными крышами, и над всей округой висела
тонкая миазматическая вонь. Рядом с мрачным строени-
ем, подвал которого занимал музей, виднелась низкая
арка ворот, откуда начиналась темная, выложенная
булыжником аллея, и Джонс двинулся по ней в смутном
желании обследовать двор позади рабочей комнаты —
мысль о собаке не давала ему покоя. Двор был бледно
освещен поздним предвечерним светом и огорожен со
всех сторон глухими стенами, внушающими неопреде-
ленную угрозу и еще более угрюмыми, нежели обшар-
панные фасады старых зловещих зданий, тесно сгрудив-
шихся вокруг музея. Никаких собак не оказалось здесь
213
и в помине, и Джонсу показалось удивительным, как
скоро смогли исчезнуть всякие следы странного происше-
ствия, породившего такой болезненно-пронзительный визг.
Помня заверения помощника Роджерса, что в музее не
водится никаких собак, Джонс тем не менее недоверчиво
заглянул во все три маленькие оконца подвальной рабочей
комнаты — узкие прямоугольнички, горизонтально протя-
нувшиеся вдоль поросшего травой тротуара, с тусклыми
оконными стеклами, которые таращились отчужденно и
тупо, наподобие глаз дохлой рыбы. Слева от них вниз,
непроницаемой для взгляда и накрепко запертой двери,
вела лестница с истертыми каменными ступенями. Что-то
побудило Джонса наклониться пониже к сырым, потре-
скавшимся булыжникам и заглянуть внутрь в надежде,
что толстые зеленые шторы, подымаемые с помощью
длинных шнуров, могли оказаться незадернутыми. Наруж-
ную поверхность стекол густо покрывала грязь, но он
протер их носовым платком и понял, что его взгляду не
препятствует никакая темная завеса.
В подвале было так темно, что увидеть в нем
удавалось немногое, однако, переходя от одного оконца
к другому, Джонс все же постепенно рассмотрел все
призрачное хозяйство комнаты, производящей для музея
эти фантомные гротески. Поначалу ему думалось, что
внутри помещения нет ни души, но когда он пристально
вгляделся в крайнее справа оконце — самое ближнее ко
входу на аллею, — то заметил в дальнем углу световое
пятно. Изумлению его не было конца. Света там быть
не могло! Он помнил, что в той стороне комнаты не
было ни газового, ни электрического светильника. При-
смотревшись внимательней, он определил источник све-
чения как широкий, вертикально поставленный, прямо-
угольник. И тут его вдруг осенило. Свет горел в том
конце комнаты, где он всегда видел тяжелую дощатую
дверь с необычно большим висячим замком — ту дверь,
которая никогда не открывалась и на которой был грубо
намалеван страшный тайный символ, упоминаемый в
запретных книгах древних чародеев и магов. Значит,
сейчас она распахнута, и в расположенном за ней
помещении горит свет. Уже давно занимающие его ум
соображения о том, куда ведет эта дверь и что находит-
ся за ней, заклубились в душе его с утроенной силой.
До самых шести часов Джонс все бродил и бродил
бесцельно вокруг мрачного места, но потом повернул ко
214
входу в музей, чтобы все-таки повидаться с Роджерсом.
Едва ли он осознавал отчетливо, почему вдруг ему
захотелось именно сейчас встретиться с угрюмым, недоб-
ро глядящим человеком — может быть, как раз из-за
этих странных фактов, внушающих самые тяжкие подо-
зрения: необъяснимого, не имеющего определенного ис-
точника собачьего визга, загадочного света в проеме
таинственной двери с тяжелым висячим замком... Когда
он появился в музее, служители уже готовы были уйти,
и ему показалось, что Орабона — смуглый, с чертами
чужеземца, помощник Роджерса — глянул на него
словно бы с затаенной, подавленной усмешкой. Взгляд
этот неприятно поразил его, хотя, впрочем, Джонс
помнил, что дерзкий малый точно так же посматривал
порой на собственного хозяина.
В своем безлюдье сводчатый демонстрационный зал
выглядел еще ужасней, но Джонс решительно, широки-
ми шагами пересек его и негромко постучал в дверь
рабочей комнаты. С ответом явно медлили, хотя внутри
слышались шаги. Наконец, после повторного стука,
запор загрохотал, и старинная шестифиленчатая дверь,
заскрипев, как бы с неохотой, отворилась, чтобы пока-
зать словно бы нахохлившуюся, но с лихорадочно
горящим взором, фигуру Джорджа Роджерса. С первого
взгляда можно было понять, что он не в своем обычном
настроении. В его приветственных словах сквозило
странное смешение двух чувств — нежелания видеть
сейчас помешавшего ему человека, и в то же время
явного злорадства из-за того, что он все-таки явился; и
сейчас же он горячо заговорил о предмете самого
зловещего и неправдоподобного рода.
Реликтовые древние боги — отвратительные ритуалы
жертвоприношений — намеки на вовсе, пожалуй, не
искусственное происхождение иных ужасных экспонатов,
собранных за перегородкой с табличкой «Только для
взрослых» — то была уже ставшая привычной для
Роджерса хвастливая болтовня, но звучащая сегодня в
тоне особенной, все возрастающей доверительности. По-
хоже, думал про себя Джонс, безумие все более властно
овладевало бедным малым.
Временами Роджерс поглядывал то на тяжелую, с
висячим замком, внутреннюю дверь в глубине комнаты,
то на кусок грубой джутовой мешковины, лежавшей на
полу невдалеке от нее и, по всей видимости, покрывав-
215
шей какой-то небольшой предмет. С каждой минутой
нервы Джонса все более напрягались, и он уже начал
сомневаться, следует ли сейчас упоминать о странном
собачьем визге, ради чего он сюда и пришел.
Замогильно звучащий бас Роджерса едва не ломался
от его возбужденной, лихорадочной скороговорки.
— Ты помнишь, — воскликнул он, — что я тебе
говорил о том городе-руинах в Индокитае, где обитал
Тхо-Тхос? Ты должен был поверить, что я в самом деле
был там, когда я показывал тебе фотографии, пусть даже
ты подозревал, что длинное тело, плавающее во мраке,
сделано мной самим из воска. Если б тебе самому
довелось увидеть его извивающимся в подземных озерах,
как видел его я... А то, о чем я говорю сейчас, еще
больших размеров. Никогда не упоминал о нем при тебе,
потому что хотел изготовить оставшиеся его части, чтобы
выставить на обозрение все целиком. Сейчас ты увидишь
фотографии и поймешь, что подделать само бывшее
местоположение его невозможно, к тому же я имею
возможность и другим способом доказать, что это вовсе не
восковая фальсификация. Тебе не приходилось еще гля-
деть на Него, потому что я продолжаю свои опыты...
Владелец музея метнул странный взгляд в сторону
запертой на висячий замок двери.
— Всему начало — тот долгий ритуал в восьмом
фрагменте из Пнакотических рукописей. Когда мне
удалось постигнуть его до конца, я понял, что он имеет
единственное значение. Все это было там, на севере,
задолго до существования страны Лоиар — даже до
появления человечества — уже тогда были Они, и то, о
чем я говорю — одно из Них. Мы отправились за ним
в Аляску, из Форта Мортона ввер^ по Ноатаку, но Оно
все же обнаружилось именно там, где мы и предполага-
ли Его найти. Великие циклопические руины на не-
скольких акрах. Конечно, мы рассчитывали на большее,
но ведь прошло три миллиона лет! И разве не это
направление указывали все легенды эскимосов? Нам не
удалось уговорить никого из этих парней пойти с нами,
пришлось вернуться на санях с собаками назад, к Ному,
за американцами. Орабоне тот климат был, видимо, не
на пользу — он сделал его угрюмцем и ненавистником.
Потом я расскажу тебе подробней, как мы нашли
Его. Когда мы взорвали лед вокруг пилонов главной
руины, там оказалась точно такая лестница, какую мы
216
и ожидали увидеть. Сохранились кое-какие резные изо-
бражения жуткого вида, и нам не стоило труда удержать
этих янки от того, чтобы они увязались за нами.
Орабона весь дрожал как лист — ты никогда бы не мог
поверить в это, глядя на его нынешнюю наглую занос-
чивость. Он ведь знал достаточно много о Древнем
Предании, чтобы перепугаться до смерти. Дневной свет
уже угас, но наши факелы светили неплохо. Мы видели
кости других людей, они тоже побывали здесь — многие
века назад, когда климат был теплым. Часть останков
принадлежала таким монстрам, что ты не можешь даже
представить их себе. В третьем слое раскопок мы
обнаружили трон из слоновой кости, о котором так
много говорилось в тех фрагментах — и вот могу
сказать тебе теперь: он отнюдь не был пуст!
Тот, кто восседал на нем, не пошевелился — и тогда
мы поняли, что ему нужна пища в виде жертвоприно-
шения. Но в тот момент мы не хотели будить Его.
Сначала следовало добраться до Лондона. Мы вернулись
наверх за большим контейнером, но когда уложили туда
Его, то не смогли поднять на поверхность — надо было
преодолеть целых три марша той ужасной лестницы. Ее
ступени оказались слишком высоки для нас — они же
не были предназначены для людей. Короче, нам при-
шлось дьявольски попыхтеть. Все же потребовалось
обратиться за помощью к американцам. Они отказыва-
лись спускаться туда, понадобилось уламывать их. Но,
конечно, самое сложное было поднять наверх в целости
и сохранить наш бесценный ящик. Мы сказали амери-
канцам, что якобы в нем лежат всякие резные штучки
из слоновой кости — так сказать, археологические
материалы, и, когда они увидели внизу трон, то, видно,
поверили нам. Удивительно, что они не приняли нас за
искателей сокровищ и не потребовали своей доли.
Думаю, потом они плели всякие басни насчет этого
Нома, хотя, впрочем, едва ли они осмелились вернуться
туда, пусть даже там их ждал трон из слоновой кости.
Роджерс помолчал, потом пошарил рукой в ящике
стола и вынул конверт с фотографиями довольно боль-
шого формата. Одну из них он положил на стол перед
собой лицевой стороной вниз, а остальные протянул
Джонсу. Поистине, тут было на что посмотреть: покры-
тые льдом холмы, санные собачьи упряжки, люди в
меховых одеждах и, на заснеженном пространстве, ши-
217
роко разбросанные тут и там, древние руины, составлен-
ные из громадных каменных блоков таких причудливых
очертаний, что им трудно было бы подыскать достаточно
четкое определение. Один из снимков, сделанных с
магниевой вспышкой, изображал внутренность огромно-
го, диковинной, фантастической архитектуры залы и
стоящий посередине загадочный трон, по своим пропор-
циям не могущий быть предназначенным для жителя
земли. Барельефы и резные узоры на циклопической
каменной кладке высоких стен и сводчатого потолка
носили главным образом символический характер и
включали в себя таинственные эмблемы, а также, судя
по всему, иероглифы, о которых столь темно толкуется
в неудобосказуемых легендах. Сомнений почти не оста-
валось, Роджерс, очевидно, и в самом деле побывал в
более чем странных местах и навидался всяких диковин-
ных вещей. Впрочем, причудливый этот интерьер легко
мог быть сфальсифицирован с помощью хитроумных
декораций. Все же не следовало бы до конца доверяться
такому фантазеру. Но тот невозмутимо продолжал:
— Так вот, этот ящик мы доставили морем из Нома
в Лондон без особых хлопот. Впервые нам удалось
привезти с собой хоть что-то, сохранившее шанс остать-
ся в живых. Я не выставил Его в качестве экспоната,
потому что намерен был совершить для Него нечто
значительное. Скажу тебе прямо — Оно было богом и
заслуживало особого питания, которое могло дать только
жертвоприношение. Конечно, не в моих силах предла-
гать ему жертву такого вида, к которому Оно привыкло
в прежние века своего бытия. Но кровь... Кровь — это
жизнь, ты ведь знаешь. Даже призраки-лемуры и перво-
родные существа, которые старше самой Земли, вернут-
ся на землю снова, если при соответствующих условиях
им будет предложена кровь людей или животных...
Выражение лица говорившего становилось все более
отталкивающим и пугающим, так что Джонс поневоле
заерзал на стуле. Роджерс, видимо, заметил растущую
нервозность гостя и продолжал свою речь уже с отчет-
ливо злой усмешкой:
— Я привез Его в прошлом году и тогда же начал
совершать подобающие Ему ритуалы и жертвоприноше-
ния. Орабона помогал мало, он всегда был против идеи
разбудить Его — может быть, потому, что боится всего
того, что может принести с собой в мир Оно. Чтобы
248
защититься от Него, он всегда держит наготове пистолет —
глупец, как будто существует человеческое средство
противостоять Ему! Пусть только вытащит когда-нибудь
свой дурацкий пугач — придушу его! Он хочет, чтобы
я убил Его и сделал из Него выставочный экспонат. Но
у меня свой замысел, я верен ему и уже иду по пути к
исполнению его вопреки сопротивлению всех трусов,
подобных Орабоне, и насмешкам проклятых скептиков
вроде тебя, Джонс! Я сделал все, что подобало сделать,
и, благодаря мне, на прошлой неделе воскрешение
состоялось. Жертвы были принесены и приняты!
Тут Роджерс плотоядно облизал губы, в то время как
Джонс с трудом сохранял самообладание. Владелец музея
помедлил, потом поднялся и, промерив широкими шагами
комнату, приблизился к куску мешковины возле двери, на
который прежде так часто поглядывал. Наклонившись, он
взялся за один из его углов и снова заговорил:
— Ты немало посмеялся надо мной, но пришло время
открыть тебе глаза на кое-какие существенные факты.
Орабона сказал, что сегодня ты слышал здесь собачий
визг. Знаешь, что он означает?
Джонс потрясенно замер. Как ни мучило его любо-
пытство, сейчас он много бы дал, чтобы немедленно
исчезнуть отсюда, забыв навсегда свои сомнения и
вопросы. Но Роджерс был неумолим, он уже поднимал
мешковину. Под ней лежала сплющенная, почти бесфор-
менная масса, природу которой Джонс не сумел опреде-
лить сразу. Неужели еще недавно то было живое
существо — вот это тело, испещренное тысячью укусов
или уколов, истерзанное до состояния жуткой и жалкой,
почти бескостной груды, из которой высосали без остат-
ка всю кровь? Спустя момент Джонс уже все понял. То
были останки собаки — довольно крупной, светлой
масти. Породу ее уже нельзя было распознать, так как
искажение первоначального ее облика производилось
неведомыми и крайне жестокими способами. Большая
часть шерсти была словно бы выжжена едкой кислотой,
а оставшаяся незащищенной кожа изрешечена бесчис-
ленными круглыми ранками или надрезами. Формы
мучительства, приведшие к столь ужасному исходу,
находились за гранью воображения.
Словно наэлектризованный острым приступом нена-
висти, пересилившим даже отвращение, Джонс с криком
отскочил.
219
— Ты проклятый садист — ты безумец — ты тво-
ришь такие дела и осмеливаешься после этого говорить
с порядочным человеком!..
Роджерс со злой усмешкой швырнул вниз мешковину
и уставился в глаза подступившего к нему со сжатыми
кулаками гостя. В словах его сквозило сверхъестествен-
ное хладнокровие.
— С чего же вдруг ты, глупец, вообразил себе, что
это сделал я? Допустим, что с нашей, ограниченной,
человеческой точки зрения результат непривлекателен.
Что из этого следует? Да, действие бесчеловечно, но он
и не претендует называться таковым. Жертвовать — это
всего лишь предлагать. Я пожертвовал этого пса Ему, И
то, что случилось, результат Его действий, а не моих.
Оно нуждалось в питании посредством предложенной
ему жертвы и приняло ее в свойственной Ему манере.
Хочешь, я покажу тебе, как Оно выглядит?
Пока Джонс медлил в нерешительности, Роджерс
вернулся к столу и взял в руки фотографию, лежавшую
лицевой стороной вниз. Теперь, с испытующим взгля-
дом, он протянул ее Джонсу. Тот машинально взял
снимок в руки и столь же бездумно принялся рассмат-
ривать его. Но уже в следующий миг взгляд его
сделался острее и сосредоточеннее, ибо поистине сата-
нинская сила изображенного там объекта произвела
почти гипнотический эффект. Определенно, Роджерс
здесь превзошел самого себя в моделировании безгранич-
ного ужаса, запечатленного затем фотокамерой. То было
произведение истинного, но инфернального гения, и
Джонсу невольно захотелось предугадать, как восприня-
ла бы этот адский шедевр публика, будь он выставлен
на всеобщее обозрение. Он просто не имел права на
существование, и, возможно, сами мысли Роджерса о
нем после того, как работа была закончена, довершили
повреждение разума его творца и породили манию
поклонения идолу, приведшую к столь жестоким послед-
ствиям. Лишь здравый рассудок способен был противо-
стоять коварному искушению, какое несло в себе это
чудовище — то ли плод больного воображения, то ли
некая сверхуродливая, экзотическая форма действитель-
ной жизни отдаленных времен.
Страшилище стояло на полусогнутых конечностях,
как бы балансируя на самом краю того, что казалось
искусным воспроизведением трона владыки, сплошь
220
изукрашенного резьбой, более ясно различимой на дру-
гой фотографии. Было бы невозможно описать его
обычными словами, так как ничто даже отдаленно
соответствующее ему не могло бы возникнуть в вообра-
жении целого человечества, повредившегося в уме. Ка-
кие-то его черты, возможно, слабо напоминали высших
позвоночных животных нашей планеты. Масса его была
гигантской, так что даже в полуприседе оно превосходило
почти вдвое рост Орабоны, заснятого рядом с чудовищем.
Оно обладало почти шарообразным туловищем с
шестью длинными извилистыми конечностями, оканчи-
вающимися клешнями, как у краба. Над массивным
телом, выдаваясь вперед, громоздился еще один подо-
бный пузырю шар; три тупо взирающих рыбьих глаза,
целый ряд гибких на вид — каждый длиной с фут —
хоботков, а также раздувшиеся, подобные жабрам, обра-
зования по бокам пузыря позволяли предположить, что
это была голова. Большая часть туловища была покрыта
тем, что с первого взгляда казалось мехом, но при
ближайшем рассмотрении оказывалось порослью темных,
гибких щупалец или присосков, каждое из которых
оканчивалось гадючьим зевом. На голове и под хоботка-
ми щупальца были длиннее, толще и отмечены спираль-
ными полосками, имеющими сходство с пресловутыми
змеевидными локонами Медузы Горгоны. Было бы пара-
доксальным утверждать, что лицевая часть такой чудо-
вищной твари могла иметь выражение, и все же Джонс
почувствовал, что треугольник безумно выпученных
рыбьих глаз и эти косо расставленные хоботки — все
они вместе выражают смесь ненависти, алчности и
крайней жестокости, непостижимую для человека, ибо
она была сопряжена с другими неведомыми эмоциями не
от нашего мира или даже не от нашей галактики. В
этом сатанински извращенном создании, рассуждал про
себя Джонс, воплотились все зловещее безумие Роджер-
са и весь его инфернальный гений скульптора. Рассудок
не допускал его существования — и все же фотография
неопровержимо доказывала его реальность.
Роджерс прервал его размышления:
— Ну, так что ты об этом думаешь? Неужели и
теперь тебе неинтересно увидеть — кто уничтожил пса
и высосал всю его кровь миллионом ртов? Оно нужда-
лось в питании — но Оно больше не будет иметь в нем
недостатка. Он — Бог, а я — Верховный Жрец в Его
221
новой жреческой иерархии. Йэ! Шуб-Ниггурат! Всемогу-
щий Козел с легионом младых!
Охваченный отвращением и жалостью, Джонс опу-
стил руку с фотографией.
— Послушай, Роджерс, не нужно ничего этого. Всюду
есть предел, ты знаешь. Творение твое — шедевр, как и
все остальное, сделанное тобой, но тебе это не пойдет во
благо. Не нужно больше видеть такое — пусть Орабона
покончит с этим, а ты постарайся все забыть. И позволь
мне порвать в клочья эту дерзкую фотографию.
Свирепо рыкнув, Роджерс вырвал из его рук снимок,
и спрятал его в стол.
— Ты идиот! Ты все еще думаешь, будто все, что с
Ним связано — обман! Ты все еще думаешь, что я сам
смастерил Его, что все мои фигуры — не больше, чем
безжизненный воск! Да почему же, черт побери? Ты сам
мертвее любой восковой поделки! Но ты ошибаешься, у
меня теперь есть доказательство, и я предъявлю его!
Нет, не сейчас, потому что Оно отдыхает после жерт-
воприношения, но — позже... да — тогда у тебя не
останется сомнений в Его мощи!
Роджерс снова посмотрел в сторону запертой на вися-
чий замок двери, а Джонс взял со скамьи шляпу и трость.
— Прекрасно, Роджерс, мы подождем. Теперь мне
пора, но завтра днем я снова приду. Поразмысли о моем
совете и, если он не покажется тебе разумным, поступай
как знаешь и поговори с Орабоной.
Роджерс оскалил зубы в мерзкой усмешке.
— Уходишь? Все же ты испугался! Испугался, забыв
все свои смелые речи! Говоришь, что все мои фигуры
только мертвый воск и все-таки пускаешься наутек,
когда я начинаю доказывать тебе на деле, что все не
так. Ты не лучше тех парней, которые бьются со мной
об заклад, что не побоятся провести в музее ночь — они
тоже приходят с отважно выпяченной грудью, а уже
через час начинают стучаться и вопить, чтобы их
выпустили! Ты хочешь, чтобы я посоветовался с Орабо-
ной, да? Вы оба - всегда против меня! Вы не хотите
допустить Его грядущего немного владычества!
Джонс спокойно возразил:
— Нет, Роджерс, никто здесь тебе не враг. И я не боюсь
твоих восковых фигур — напротив, восхищаюсь твоим
искусством. Но сегодня мы оба немножко понервничали, и,
думаю, небольшой отдых нам обоим будет на пользу.
222
И снова Роджерс не дал ему уйти.
— Ты не испугался, да? Тогда отчего же так спе-
шишь? Ну-ка, прикинь — хватит у тебя смелости
остаться здесь на всю ночь или нет? К чему такая
спешка, если ты не веришь в Него?
Очевидно, Роджерса осенила какая-то новая идея, и
Джонс внимательно вгляделся в его лицо.
— Почему же, никуда я особенно не спешу. Но ради
чего мне оставаться здесь одному? Что это докажет?
Впрочем, затрудняет меня только одно — тут не очень
приятно спать. Ради чего терпеть такие неудобства,
возьми хоть кого из нас?
Но тут новая мысль озарила самого Джонса. И он
продолжал в примирительном тоне:
— Послушай-ка, Роджерс, — я только что* задал тебе
вопрос: какой смысл проводить мне здесь целую ночь,
если все равно каждый из нас останется при своей
правоте. Пусть уж тогда это станет доказательством, что
твои восковые фигуры просто-напросто изделия из воска>
а потому ты не должен больше позволять своему вообра-
жению следовать и дальше тем же путем. Допустим^ я
останусь. Если я продержусь до утра, согласишься ли ты
принять новый взгляд на вещи — отдохнуть месяца три
на природе, а Орабоне велеть уничтожить эту твою новую
штуковину? Ну, как — недурно придумано?
В лице Роджерса нелегко было прочитать что-либо
определенное. И все же казалось очевидным, что мысль
его напряженно работает, и что над множеством проти-
воречивых эмоций берет верх чувство зловещего торже-
ства. Наконец, прерывающимся от возбуждения голосом,
он заговорил:
— Даже очень недурно! Если ты претерпишь это, я
последую твоему совету. Но ты должен, обязан претер-
петь. Сейчас мы отправимся обедать, а после вернемся
обратно. Я запру тебя в выставочном зале, сам же уйду
домой. Утром войду сюда раньше Орабоны — он
приходит в музей за полчаса до появления остальных
сотрудников — и погляжу, каково тебе тут поживается.
Но не обещай ничего, если не очень тверд в своем
скептицизме. Все другие отступились — и у тебя есть
этот шанс. Думаю, что если ты погромче постучишь в
дверь, сюда непременно явится полицейский. Через
некоторое время — учти: тебе тут кое-что может не
понравиться — все же ты будешь находиться в одном с
223
Ним доме, хотя, конечно, не в одном и том же
помещении.
Когда, черным ходом, они вышли в грязный задний
двор, Роджерс нес с собой кусок мешковины, которым
была обернута страшная его ноша. Посередине двора
виднелся люк, и хозяин музея спокойно, внушающим
ужас привычным движением, поднял его крышку. Меш-
ковина вместе с содержимым ушли в клоачный лаби-
ринт, в забвение. Джонс вздрогнул и едва нашел в себе
силы не отдалиться от тощей фигуры своего спутника,
когда они вышли на улицу.
По взаимному молчаливому сговору они не пошли
обедать вместе, но условились встретиться перед музеем
в одиннадцать вечера.
Джонс поспешно окликнул кеб и только тогда вздох-
нул свободней, когда проехал по мосту Ватерлоо и
приблизился к ярко освещенному Стрэнду. Он поужинал
в нешумном кафе, а потом отправился домой на Порт-
ленд Плейс, чтобы принять ванну и прихватить с собой
кое-какие вещицы. Лениво размышлял он о том, чем же
в эти часы занимается Роджерс. Говорили, что у него
большой мрачный дом на Уолворт-роуд, полный темных,
запретных книг, всякого рода оккультных штук и воско-
вых фигур, не предназначенных для показа публике.
Орабона, как слышал Джонс, жил в отдельной квартире,
расположенной в том же доме.
В одиннадцать вечера Джонс обнаружил Роджерса
спокойно ожидающим его у двери подвала на Саутварк-
стрит. Они мало разговаривали друг с другом, но каждый
из них чувствовал в другом затаенное, грозовое напряже-
ние. Они условились, что местом бодрствования Джонса
будет сводчатый демонстрационный зал, и Роджерс вовсе
не настаивал на том, чтобы испытуемый непременно
поместился в отгороженной части его с табличкой «Только
для взрослых», где сосредоточилось все самое ужасное.
Пользуясь рубильниками, расположенными в рабочей ком-
нате, владелец музея погасил всюду электрический свет, а
затем запер дверь этого жуткого склепа одним из много-
численных ключей, висящих на его кольце. Не пожав
Джонсу руку, он вышел на улицу, запер за собой
наружную дверь, и сейчас же истертые каменные ступени
лестницы, ведущей к тротуару, загудели под его каблука-
ми. Когда шаги смолкли, Джонс понял, что его долгое,
нудное бодрствование началось.
224
II
Позже, в кромешной тьме огромного сводчатого подзе-
мелья, Джонс проклял свое ребячество, приведшее его
сюда. В первые полчаса он время от времени включал
карманный электрический фонарик, но затем, сидя в
полном мраке на одной из скамей, служащих для отдыха
посетителей, почувствовал приближение чего-то более
сильно действующего на нервы. Вспыхивая, фонарик вся-
кий раз освещал какой-нибудь из жутких, болезненно
гротескных экспонатов — то гильотину, то неведомого
монстра-гибрида, то бледное бородатое лицо со злобной
хитрецой во взгляде, то тело с потоками крови из разодран-
ного рта. Джонс понимал, что с этими мертвыми предмета-
ми не связана никакая зловещая реальность, но после
первого получаса уже предпочел вообще не видеть их.
Теперь он не мог даже представить себе, зачем
понадобилось ему потворствовать блажи сумасшедшего
фантазера. Куда проще было оставить его в покое или
предоставить попечению специалиста по умственным
расстройствам. Возможно, размышлял он, здесь сыграло
роль товарищеское сочувствие одного художника друго-
му. Настолько ярким был талант Роджерса, что хотелось
не упустить ни единой возможности, чтобы уберечь его
от грозно надвигающейся мании. Человек, способный
измыслить и создать столь неотразимой жизненной силы
творения, конечно, близок к истинному величию. Он
обладал фантазией Сима или Дорэ, соединенной с
отточенным, научно подтвержденным мастерством Блан-
ки. Поистине, он сотворил для мира кошмаров то, что
Бланка, с его поразительно точными моделями растений
из тонко выработанного и искусно окрашенного стекла,
создал для мира ботаники.
В полночь сквозь густой мрак пробился бой далеких
часов, и Джонс несказанно обрадовался этому посланию
из еще живущего снаружи мира. Сводчатый музейный
зал был подобен гробнице, ужасной в своем полнейшем
безлюдье. Даже мышь показалась бы здесь веселой
спутницей жизни, но Роджерс однажды похвастался, что —
как он выразился, «по известным резонам» — ни одна
мышь, ни даже насекомое не осмеливались приближать-
ся к этому подземелью. Слышать такое было странно,
но, видимо, слова эти находили полное свое подтверж-
дение. Мертвенность воздуха и тишина были поистине
8 Г. Лавкрафт
225
абсолютны. Хоть бы единый отзвук чего бы то ни было!
Джонс шаркнул ногами, и из мертвого безмолвия донес-
лось призрачное эхо. Он покашлял, но в стаккато
отзвуков слышалась насмешка. Начать разговаривать
самому с собой? Он поклялся себе, что не сделает этого.
Уступка означала бы непорядок в нервах. Время тяну-
лось, казалось, с ненормальной, выводящей из равнове-
сия медленностью. Он мог бы поклясться, что протекли
уже целые часы с того момента, как он в последний раз
осветил фонариком циферблат на собственных часах, но
ведь пробило только полночь.
Ему хотелось, чтобы чувства его не были сейчас так
обострены. В этой темноте, в совершенном безмолвии,
казалось, некая сила намеренно изощряла их до такой
степени, что они отзывались на самые слабые сигналы,
едва ли достаточно сильные для того, чтобы породить
истинно адекватные впечатления. Уши его, мнилось, по
временам улавливали некие ускользающие шорохи, кото-
рые не могли быть вполне идентифицированы с ночным
шумом на убогих окрестных улочках снаружи, и он
поневоле задумывался о смутных, не относящихся к
нынешнему его положению вещах — наподобие музыки
сфер и неизведанной, недоступной человеку жизни в
других измерениях, сосуществующей с нашей собственной.
Роджерс частенько разглагольствовал о таких материях.
Блуждающие искорки света в его погруженных в
тьму глазах, казалось, были склонны воспринять чуж-
дую, необычную систему форм и движения. Он часто
размышлял об этих странных лучах, исходящих из
неизмеримых глубин, которые сияют перед нами при
полном отсутствии всякого земного света, но никогда не
примечал, чтобы они вели себя так, как сейчас. В них
не было безмятежной бесцельности обычных световых
вспышек — здесь присутствовала некая воля и направ-
ленность, недоступные земному восприятию.
Потом возникло чувство, что вокруг него происходит
непонятное движение. Все окна и двери были плотно
закрыты, и все же, вопреки царящей кругом неподвиж-
ности, Джонс ощущал некую неоднородность даже в
самом покое воздушной сферы. Происходили какие-то
неопределенные перемены давления — недостаточно
ощутимые, чтобы предположить гадостные прикоснове-
ния невидимых простейших существ. Он испытывал
также странный озноб. Все это начинало ему не нра-
226

виться. Воздух отдавал привкусом соли, словно бы он
был смешан с густо солеными подземными водами, и
одновременно чувствовался легкий запах непередаваемой
затхлости. Никогда днем он не замечал, чтобы восковые
фигуры чем-нибудь пахли. Да и сейчас этот почти
неуловимый привкус едва ли исходил от них. Он был
ближе к запаху экспонатов в каком-нибудь естественно-
историческом музее. Как ни странно, но в свете утвер-
ждений Роджерса, что его фигуры имеют не вполне
искусственное происхождение, могло же случиться, что
эти выдумки все же внушили самому Джонсу ложное
обонятельное восприятие. Да, надо ставить предел соб-
ственному воображению — не его ли излишек и привел
беднягу Роджерса к безумию?
И все же унылое безлюдье этих мест становилось
просто убийственным. Даже отдаленный бой часов,
казалось, исходил из космических бездн. Мысль о
космосе напомнила Джонсу о той немыслимой фотогра-
фии, которую днем показывал ему Роджерс — украшен-
ный фантастической каменной резьбой зал с таинствен-
ным троном, являвшийся, по словам этого безумца,
только малой частью руин трехмиллионнолетней давно-
сти, затерянных в недоступных безлюдных просторах
Арктики. Возможно, Роджерс и побывал на Аляске, но
эта фотография, без сомнения, не что иное, как искус-
ная имитация. Было бы нелепо признать все это за
реальность, вместе с фантасмагорическими изображени-
ями и ужасными символами. А эта чудовищная, как бы
восседающая на троне фигура — что за болезненный
полет фантазии! Джонс начал прикидывать, как далеко
от него может сейчас находиться это жуткое восковое
страшилище — возможно, оно хранится за той тяжелой
дощатой дверью с висячим замком. Но ни к чему
слишком много думать о восковом идоле. Разве этот зал
не полон такими же штуковинами? Иные из них,
наверное, не менее ужасны, чем это неведомое «Оно». А
за тонкой холщовой занавеской, налево от него, распо-
ложена запретная часть зала с ее бредовыми фантомами
и надписью «Только для взрослых».
По мере того, как протекали одна четверть часа за
другой, близость множества восковых фигур все неотв-
ратимее действовала на нервы Джонса. Он знал музей
настолько хорошо, что даже в полнейшей темноте не
мог отделаться от всплывающих в памяти привычных
228
образов. А темень эта и сама, похоже, обладала свойст-
вом расцвечивать их весьма зловещими красками. Порой
начинало казаться, что гильотина то и дело зловеще
поскрипывает, а бородатое лицо Ландрю — убийцы
пятидесяти своих жен — искажается в безмолвной
угрозе. Из перерезанного горла мадам Демер будто бы
исходил страдальческий стон, а безголовые, безногие
жертвы расчленителя трупов пытались все ближе и
ближе придвинуться на своих окровавленных обрубках.
Джонс, в надежде, что страшные образы сами собой
потускнеют в воображении, плотно прикрывал веки, но
все было тщетно. Кроме того, стоило зажмурить глаза —
и эти странные, поначалу безобидные узоры из световых
пятен под веками становились зловеще вызывающими.
Неожиданно для себя он стал вдруг пытаться удер-
жать в памяти ужасные образы восковых монстров, от
которых только что мечтал отделаться, потому что они
стали уступать место чему-то еще более жуткому.
Помимо воли воображение его начало рисовать еще
неведомые ему химерические чудовища, населяя ими
самые темные углы зала, и эти бесформенные, мерзкие,
ублюдочные порождения странным образом растекались,
струились и ползли к нему, как к добыче, загоняемой в
ловушку. Черный Тсатхоггуа переливал сам себя из
жабоподобной готической горгульи в длиннейшую змее-
видную кишку с тысячами рудиментарных ножек, и весь
тянущийся, как резина, расправлял в сумраке чудовищ-
ные свои крылья, словно грозя прильнуть к непрошено-
му соглядатаю и задушить его... Джонс обхватил себя
руками, чтобы удержаться от крика. Он чувствовал, что
возвращается к давно забытым кошмарным видениям
детства, и заставил себя использовать весь свой зрелый
разум, чтобы не допустить эти фантомы в сознание. И
это, как он обнаружил, возымело свое действие —
настолько, чтобы он осмелился снова включить фонарик.
И, как бы ни были страшны восковые фигуры в
реальности, они не навевали сейчас такого ужаса, какой
струился от них в кромешной тьме.
Но и этого было недостаточно. Даже при свете
фонаря Джонс не мог отделаться от впечатления, будто
один из краев холщовой занавески, скрывавшей монст-
руозную экспозицию «Только для взрослых», еле замет-
но, как бы украдкой, подрагивает. Он знал, что нахо-
дится там, и затрепетал от ужаса. Воображение подска-
229
зало ему очертания легендарного Йог-Сотота — то была
лишь груда радужных шаров, но она всегда поражала
посетителей музея своей зловещей многозначительно-
стью. Что знаменовала собой эта проклятая косная
масса, тянущаяся к нему и бьющаяся на своем пути о
зыбкую преграду? Правее небольшая выпуклость на
холсте обозначала острый рог Гнопх-Кеха, властного
мифического существа из гренландских льдов, передви-
гающегося, по преданию, то на двух, то на четырех, то
на шести ногах. Желая изгнать все эти страхи из
головы, Джонс решительно направился к самой жуткой
части зала с включенным фонариком. Действительно, ни
одно из его подозрений не имело под собой никакой
почвы. И все же — разве и сейчас еще не шевелились,
медленно и коварно, длинные лицевые щупальца вели-
кого Ктулху? Он знал и ранее, что они способны легко
изгибаться, но не сознавал того, что даже слабого тока
воздуха, вызванного его приближением, было достаточ-
но, чтобы заставить их шевелиться.
Вернувшись на место, он закрыл глаза, дав волю
симметричным световым искоркам под веками творить
худшее из того, на что они были способны. Далекие
часы отбили один удар. Неужели всего лишь час ночи?
Он направил луч фонарика на циферблат и убедился,
что так оно и есть. Действительно, дождаться утра будет
нелегко. Роджерс спустится сюда к восьми, немного
раньше Орабоны. Где-то в другой части подвала, види-
мо, горел свет, но ни единый его луч не достигал сюда.
Все окна здесь заложены кирпичом, и только три узкие
щели выходили во двор. Да, он нашел себе недурное
занятьице, нечего сказать!
Теперь слух его, очевидно, оказался полностью во
власти галлюцинаций — он мог бы поклясться, что
слышит чью-то крадущуюся тяжкую поступь в рабочей
комнате, за запертой на ключ дверью. Ну какое ему
дело до той невыставленной восковой штуки, которую
Роджерс именовал «Он»? Она пагубна по сути своей, она
привела своего творца к безумию, и даже фотография ее
способна нагнать страху. Впрочем, ее еще не было в
рабочей комнате; наверняка, она помещалась за той
запертой на висячий замок тяжелой дверью. И шаги в
соседней комнате, конечно, были игрой воображения.
Но, похоже, кто-то уже поворачивает ключ в замке.
Включив фонарик, он не увидел ничего, кроме старой
230
шестифиленчатой двери в прежнем ее положении. Он
снова попытался, закрыв глаза, спокойно погрузиться во
мрак, но сейчас же последовала мучительная иллюзия
негромкого скрипа — но на сей раз не гильотины.
Кто-то медленно, осторожно открывал дверь, ведущую в
рабочую комнату. Он удержал себя от крика. Довольно
вскрикнуть раз, и он пропал. Теперь слышалось нечто
вроде мягкого шарканья чьих-то ног по полу, и этот звук
медленно приближался к нему. Нужно хранить самообла-
дание. Разве не так он поступил, когда казалось, что те
ужасные, шарообразные глыбы пытаются приблизиться к
нему? Шарканье, крадучись, подступало к нему все
ближе, и его решимости настал предел. Он не закричал,
но просто вытолкнул из себя вызывающий оклик:
— Кто здесь? Кто ты? Что тебе нужно?
Ответа не последовало, но шарканье все приближа-
лось. Джонс не знал, чего он больше боялся — вклю-
чить фонарик или оставаться в темноте, в то время, как
нечто неизвестное все ближе подкрадывалось к нему.
То, что происходило в эти мгновения, резко отличалось
от уже пережитых ужасов. Пальцы его и горло спазма-
тически сжимались. Молчать дальше было невозможно,
а мучительное ожидание во мраке начинало становиться
самым невыносимым из всех других вероятных состоя-
ний. Он снова вскрикнул истерически: «Остановись! Кто
здесь!», одновременно дав вспыхнуть все проявляющим
лучам фонарика. Но тут же, парализованный тем, что
пришлось увидеть перед собой, выронил из рук фонарик
и издал несколько пронзительных воплей.
То, что подкрадывалось к нему во тьме, было
гигантское черное существо — полуобезьяна, полунасе-
комое. Шкура его складками покрывала тело, а морщи-
нистая, с мертвыми глазами, голова-рудимент раскачи-
валась, как у пьяного, из стороны в сторону. Передние
его лапы с широко раздвинутыми когтями были протя-
нуты вперед, а туловище напряжено в убийственно
злонамеренной готовности в резком контрасте с полней-
шим отсутствием какого-либо выражения на том, что
можно было бы назвать лицом этого существа. Когда
раздались вопли и вслед за тем мгновенно воцарилась
темнота, оно рванулось вперед и в один миг распластало
тело своей жертвы на полу. Сопротивления оказано не
было, так как непрошеный свидетель ночных ужасов
оказался в глубоком обмороке.
231
Но, очевидно, обморок длился не более момента,
потому что сознание вернулось к жертве, когда неведо-
мое существо, все еще неуклюже, по-обезьяньи волокло
ее сквозь мрак. Что заставило Джонса полностью оч-
нуться — это звуки, производимые чудовищем. То был
человеческий голос, и голос этот был знаком ему.
Только одно живое существо могло произносить хрип-
лые, лихорадочные восклицания, являвшие собой гимн
вновь открытому чудовищному божеству.
— Йе! Йе! — завывало оно. — Я иду, о Ран-Тегот, я
иду к тебе с пищей. Ты долго ждал и питался скудно, но
теперь получишь обещанное. Оно больше того, что ты
ждал, это не Орабона, но одна из тех тварей рангом
повыше, что сомневались в тебе. Ты произведешь его в
ничто, ты выпьешь его кровь вместе с его сомнениями и
тем самым сделаешься сильным. А потом он будет показан
другим людям как свидетельство твоей славы... О Ран-Те-
гот, бесконечно великий и непобедимый, я твой раб и
твой Верховный Жрец! Ты голоден, и я дам тебе пищу. Я
прочел твои знаки и повел тебя к могуществу. Я б^ду
питать тебя кровью, а ты меня — своей мощью... Ие!
Шуб-Ниггурат! Священный Козел с Легионом младых!..
В единый миг все страхи ночи спали с Джонса как
сброшенный за ненадобностью плащ. Он снова был
хозяин своему рассудку, ибо знал, что ему грозит
совершенно земная, материальная опасность. Ему проти-
востояло не страшилище из легенд, но опасный безумец.
То был Роджерс, наряженный в чудовищное одеяние,
сотворенное по его собственному безумному замыслу и
к моменту ужасного жертвоприношения в честь сатанин-
ского божества выделанное из воска. Теперь было ясно,
что он вошел в рабочую комнату через заднюю дверь,
надел свою ужасающую личину и перешел в зал, чтобы
схватить умело завлеченную в ловушку и уже сломлен-
ную ужасом жертву. Он очень силен, и если оказывать
ему сопротивление, то действовать надо стремительно.
Джонс решил использовать уверенность безумца, что
жертва не скоро очнется, и напасть на него неожиданно,
когда хватка немного ослабнет. Чутье подсказало ему,
что вот сейчас противник переступает порог рабочей
комнаты, погружаясь в ее чернильную тьму.
С энергией, приданной ему смертельным страхом,
Джонс совершил мощный неожиданный рывок из полу-
лежачего положения, в котором его тащили по полу. В
232
единый миг он высвободился из рук ошеломленного
маньяка, а следующим ловким броском во тьму попы-
тался схватить его за горло, но оно оказалось странным
образом чем-то прикрытым. Завязалась отчаянная схват-
ка не на жизнь, а на смерть. Единственным верным
шансом Джонса на спасение была его постоянная атле-
тическая тренированность — безумный его противник,
свободный от любых условностей честной игры или
приличий и даже от инстинкта самосохранения, являлся
сейчас слепой машиной свирепого разрушения, столь же
грозной, как волк или пантера.
Место жестокой схватки во тьме обозначали порой
только гортанные вопли маньяка. Брызнула кровь, за-
трещала разрываемая ткань, и наконец Джонсу удалось
нащупать истинное горло противника, с которого была
сорвана его призрачная, страшная личина. Джонс не
произносил ни слова, вкладывая каждую каплю энергии
в защиту собственной жизни. Роджерс пинался, бодался,
щипался, кусался, царапался — и все же порой находил
в себе силы, чтобы хрипло пролаивать отрывистые
фразы. Большую часть его восклицаний составляли
слова ритуального жаргона, полные обращений к «Нему»
или к Ран Теготу, а в переутомленном мозгу Джонса
они звучали отголосками дьявольского рыканья и лая,
доносящихся откуда-то из бесконечных пространств. В
смертельной схватке они катались по полу, опрокидывая
скамьи, ударяясь о стены и кирпичное основание пла-
вильной печи. До самого конца Джонс не мог быть уверен
в собственном спасении, но все же настал момент, когда
чаша весов перевесила в его сторону. Удар коленом в
грудь Роджерсу сделал свое дело, сразу стало легче
бороться, а минуту спустя он уже знал, что победил.
Едва способный владеть своим телом, Джонс все же
поднялся на ноги и побрел вдоль стены, ища выключа-
тель — ибо фонарик его был утерян вместе с большей
частью одежды. Пошатываясь от слабости, он волок за
собой бессильное тело противника из боязни, что тот
очнется и снова совершит неожиданное нападение. Най-
дя распределительный щиток, он долго шарил рукой,
пока не нащупал нужный рубильник. Затем, когда
оказавшаяся в диком беспорядке комната озарилась
внезапным сиянием, он связал Роджерса всеми веревками
и ремнями, какие только сумел найти. Личина недавнего
приятеля — или то, что еще осталось от нее, —
233
по-видимому, была сфабрикована из поразительно
странного вида кожи. Какая-то тайная сила заставляла
плоть Джонса трепетать, когда он касался ее, и от нее,
казалось, исходил чуждый, недобрый запах. Под личи-
ной, в собственной одежде Роджерса отыскалось кольцо
с ключами, и его-то измученный победитель в первую
очередь и схватил — как решающий все пропуск в
свободу. Все шторы на щелевидных оконцах были надеж-
но закрыты, но он оставил их в том же положении.
Смыв кровавые следы битвы над раковиной, Джонс
осмотрел развешанные на крюках причудливые одеяния
и, выбрав менее экстравагантную и более подходящую к
его фигуре одежду, облачился в нее. Подергав дверь,
ведущую во двор, он обнаружил, что она заперта на
внутреннюю щеколду, которую можно было открыть без
ключа. И все же он держал кольцо с ключами при себе,
чтобы можно было снова войти сюда, когда он вернется
с медицинской помощью — ибо, по всей очевидности,
первое, что сейчас следовало сделать, так это пригла-
сить психиатра. В музее телефон отсутствовал, но делом
нескольких минут было отыскать поблизости ночной
ресторан или аптеку, где он мог бы оказаться. Джонс
уже распахнул дверь, чтобы шагнуть за порог, когда
пронесшийся через всю комнату поток грубой брани дал
понять, что Роджерс — чьи видимые повреждения на
теле ограничивались длинной и глубокой царапиной
сверху вниз через левую щеку — пришел в сознание.
— Олух! — вопил он. — Отродье Нот-Йидика и
испарение К’Тхуна! Щенок, воющий в водовороте Аза-
тота! Ты, кто мог быть принесен в жертву и стать
бессмертным, а теперь предающий Его и Его жреца!
Берегись — ибо Оно страдает от голода! На твоем месте
мог оказаться Орабона — этот проклятый предатель и
пес, готовый восстать против меня и Его, но я предоста-
вил право первенства тебе! А теперь вы оба берегитесь,
потому что Оно, лишившись своего Жреца, перестает
быть милосердным.
Йо! Йо! Отмщение за мной! Понимаешь ли ты, что
тебе дано было стать бессмертным? Посмотри на эту
печь! В ней огонь, готовый вспыхнуть, и воск в котле.
Я поступил бы с тобой точно так, как с другими, тоже
когда-то жившими на земле! Хей! Ты — кто клялся, что
все мои фигуры из мертвого воска — мог бы сам
превратиться в восковую фигуру! Печь всегда наготове!
234
Когда Оно насытилось бы тобой, и ты стал бы подобным
тому псу, которого я показал тебе, я сделал бы твои
сплющенные, испещренные ранами останки бессмертны-
ми! Это под силу моему воску. Тебе ведь говорили, что
я — великий художник? Воск в каждую твою пору —
воск на каждый квадратный дюйм твоего тела — Йо!
Йо! И потом целый мир смотрел бы на твою пустую,
искореженную оболочку и снова поражался бы моему
искусству. Хей! А потом к тебе присоединился бы
Орабона, а за ним и другие — ты ведь понимаешь, как
сильно пополнилась бы вскоре моя восковая семья!
Пес — неужели ты все еще воображаешь, что это я
сам сделал все эти фигуры? Почему ты никак не
возьмешь себе в башку, что я только сохранил их? Ты
ведь знаешь теперь места, где я побывал, и видел
славные вещицы, которые я привез оттуда. Трус — ты
никогда не посмел бы встретиться лицом к лицу с тем
неуклюжим чудовищем, чью шкуру я надел, чтобы
испугать тебя — тебе хватило бы только глянуть на
него, только помыслить о нем, чтобы тут же испустить
дух! Йо, йо! Оно, Великое Божество, лишенное пищи,
ждет крови, дарующей ему жизнь!..
Роджерс, упираясь в стену, бился и извивался в
своих ременных узлах.
— Послушай, Джонс, — снова заговорил он, — если я
позволю тебе уйти отсюда живым, ты отпустишь меня?
Его Верховный Жрец обязан позаботиться о Нем. Будет
достаточно и одного Орабоны, чтобы поддерживать Его
жизнь — а потом я сделаю останки этого подлеца
бессмертными, чтобы мир всегда видел их. На его месте
мог оказаться ты, но ты пренебрег этой высокой честью.
Я не стану больше уговаривать тебя. Отпусти меня, и я
поделюсь с тобой великой мощью, которой одарит меня
Оно. Йо, йо! Велик Ран-Тегот! Отпусти меня! Отпусти
меня! Оно мучается от голода там, внизу, за этой дверью,
и если Оно умрет, Старые Боги никогда не вернутся на
землю. Хей! Хей! Отпусти меня!..
Джонс только упрямо помотал головой, хотя ужасы,
рисуемые владельцем музея, бесконечно возмущали его.
Роджерс, не отводя взгляда от запертой на висячий
замок двери, все бился и бился о каменную стену и
стучал в пол стянутыми веревкой конечностями. Джонс
опасался, что пленник нанесет себе серьезные раны, и
стал приближаться к нему, чтобы крепко привязать его
235
к какому-нибудь неподвижному предмету. Но Роджерс,
пресмыкаясь по полу, отполз от него и издал целый ряд
яростных воплей, ужасающих своей нечеловеческой при-
родой и неимоверной силой звучания. Трудно было
представить себе, чтобы человеческое горло могло про-
извести столь громкие и пронзительные завывания, и
Джонс понял, что если они продолжатся, телефон уже
не понадобится. Если даже учесть, что в этом безлюд-
ном торговом районе особенно некому было прислуши-
ваться к дикому шуму, доносившемуся из подвала, все
равно появления полицейского ждать оставалось недолго.
— Уза-и'эй! — выл безумный. — РРкаа хаа —
бхо-ии, Ран-Тегот-Ктулху фхтагн — Эй! Эй! Эй! Эй!
— Ран-Тегот, Ран-Тегот, Ран-Тегот!
Крепко связанное безумное существо, извиваясь, про-
должало ползти все дальше по захламленному полу,
добралось наконец до двери с висячим замком и приня-
лось с грохотом биться о нее головой. Джонса, измучен-
ного предыдущей схваткой, просто пугала необходимость
снова заняться пленником. Уже примененные им на-
сильственные меры и без того изнурили его нервы, он
чувствовал, что малодушие, охватившее его во мраке,
снова подступает к нему. Все относящееся к Роджерсу и
его музею мучительно напоминало об адских черных
безднах, скрытых под поверхностью обычной жизни!
Было невыносимо вспоминать о восковом шедевре безум-
ного гения, таящемся сейчас совсем рядом во мраке за
тяжелой, запертой на висячий замок дверью.
Но тут произошло нечто ужасное, отозвавшееся тре-
петом во всем позвоночнике Джонса и побудившее
каждый его волосок — вплоть до мельчайших завитков
на запястьях — подняться дыбом от смутного, не
подлежащего определению страха. Роджерс вдруг пере-
стал визжать и биться головой о жесткую дверь, он
успокоился и сел, склонив голову набок, как бы внима-
тельно прислушиваясь к чему-то. По лицу его разлилась
улыбка дьявольского торжества, он снова начал рассуж-
дать разумно — на этот раз хриплым шепотом, зловеще
контрастирующим с недавним громовым рычанием.
— Слушай, олух! Слушай внимательно! Оно услыша-
ло меня и теперь идет сюда. Ты ведь почуял плеск
воды, когда Оно вышло из бассейна — его я устроил в
конце подземного хода? Я сделал его очень глубоким,
чтобы Ему было удобно и хорошо. Ведь Оно — амфи-
236
бия, ты ведь видел жабры на фотографии. Оно пришло
на землю из свинцово-серого Йугготха — там, под
теплым глубоководным океаном, еще существуют древ-
ние города. Ему трудно распрямиться в моем бассейне
во весь рост — Оно ведь слишком высоко и должно
сидеть или стоять пригнувшись. Верни мне ключи, мы
должны выпустить Его и преклонить перед Ним колени. А
потом мы с тобой выйдем наружу и отыщем собаку или
кота — или, может быть, заблудшего пьяницу, — чтобы
предложить Ему в жертву, в которой он нуждается...
Нет, не слова, произносимые свихнувшимся фантазе-
ром так поразили Джонса, но сам тон его речи. Безогляд-
ная, безрассудная доверительность и искренность безумно-
го этого шепота с заразительной силой проникали в самую
душу. Ведь воображение, подталкиваемое столь неотрази-
мым стимулом, могло и в самом деле усмотреть реальную
угрозу в дьявольской восковой фигуре, невидимо затаив-
шейся за тяжелой дверью. Уставившись на нее в дьяволь-
ской зачарованности, Джонс заметил на ней несколько
отчетливых трещин, хотя с наружной стороны не видно
было никаких следов попыток взломать ее. Он пытался
представить себе размеры помещения, находившегося за
ней, и сообразить — могла ли там расположиться восковая
фигура. Идея маньяка об устройстве бассейна и подземно-
го хода к нему была столь же изощренной, как и все
прочие его измышления.
В следующий момент у него перехватило дыхание.
Кожаный ремень, прихваченный им с целью еще больше
ограничить свободу пленника, выпал из его ослабевших
рук, и дрожь сотрясла все его тело с головы до ног. Ведь
он давно предугадал ужасное место, которое лишит его
рассудка, как оно лишило рассудка Роджерса — и вот
теперь он стал сумасшедшим. Он спятил с ума, потому
что вместил в себя галлюцинации куда более ужасные,
чем все, что он пережил за эту ночь. Безумец требовал
от него услышать плесканье мифического монстра в
бассейне за этой дверью — но ведь, помоги Боже, он и
в самом деле слышал теперь его.
Роджерс уловил спазм испуга, прокатившийся по
лицу и телу Джонса, а затем обратившийся в неподвиж-
ную маску ужаса. Он торжествующе захихикал.
— А, наконец-то, олух, ты веришь! Наконец ты все
понял. Ты слышишь Его и Оно идет сюда! Отдай мне
ключи, глупец — мы должны поклониться и услужить Ему.
237
Но Джонс уже не был способен внимать никаким
человеческим словам — ни безумным, ни разумным.
Паралич ужаса вверг его в состояние столбняка и полупо-
тери сознания, в помертвевшем его мозгу проносились
фантасмагорические образы. Там слышался плеск. Там
слышались тяжкие шаги, словно бы чьи-то огромные
мокрые стопы шлепали по твердой поверхности пола.
Что-то явственно приближалось. В ноздри Джонса,
сквозь трещины в этой кошмарной дощатой двери, била
ужасная животная вонь, похожая и все же непохожая на
ту, что исходит от клеток в зоологическом парке.
Он не осознавал, говорил ли что-нибудь Роджерс в
эти мгновения. Все реальное лишилось красок и звуков,
а он сам обратился в живое изваяние, полное видений
и галлюцинаций столь неестественных, что они сдела-
лись почти чужими, отдалившимися от него. Он слышал
сопение и урчанье из неведомой бездны за дверью, и
когда в его уши резко ворвались лающие, трубные
звуки, он не был уверен, что они исходили от крепко
связанного ремнями и веревками маньяка, чей образ
теперь лишь смутно колыхался в его потрясенном
воображении. Сознанием его упорно владела фотография
той проклятой, еще не виденной им в натуре восковой
фигуры. Такая вещь, конечно, не имела права на
существование. И не она ли довела его до безумия?
Он еще рассуждал, но уже новое свидетельство его
безумия подступало к нему. Кто-то с той стороны
нащупывал щеколду тяжелой двери с навесным замком.
Кто-то похлопывал по доскам, щупал их громадной
лапой, толкался в дверь. То были глухие удары по
твердому дереву, становившиеся все настойчивей и
громче. Стоял страшный смрад. И вот уже тупой напор
на доски изнутри обратился в зловещий, отчетливый
грохот, как от ударов тарана в стену. Что-то угрожающе
затрещало — расщепилось — внутрь хлынуло резкое
пронзительное зловоние — выпала доска — и черная
лапа с клешней как у краба...
— Помогите! Помогите! О Боже, помоги мне!..
А-а-а-!..
...Лишь отчаянным усилием воли заставлял себя
Джонс припомнить теперь невероятное, неожиданное
обращение вызванной ужасом скованности в попытку
спастись, в безумное, беспамятное бегство. Его действия
в те минуты можно было бы сравнить, как ни странно,
238
с неистовыми, стремительными полетами в самых
страшных сновидениях; казалось, в один прыжок он
преодолел этот хаотически разворошенный склеп, рас-
пахнул наружную дверь, которая затворилась за ним на
щеколду с оглушительным грохотом, взлетел по истер-
той каменной лестнице вверх, перескакивая через три
ступеньки враз, и неистово ринулся, не зная сам куда,
через мощенный булыжником двор и убогие улочки
Саутварка.
Это все, что он мог вспомнить. Джонс не ведает,
каким образом добрался домой, и ничто не говорит о
том, что он нанимал кеб. Скорей всего, он, руководи-
мый слепым инстинктом, весь путь промчался пешком —
через мост Ватерлоо, вдоль Стрэнда и Черинг Кросса,
сквозь Хей Маркет и Регент-стрит — в свои родные
места. Когда он почувствовал, что он в состоянии
вызвать врача, на нем все еще был весьма причудливый
наряд — смешение из разнообразных частей музейных
одеяний для восковых фигур.
Неделей позже невропатолог разрешил ему встать с
постели и выйти на свежий воздух.
Врачам он рассказал очень немногое. Над его при-
ключениями нависал покров безумия и ночных кошма-
ров, и он чувствовал, что молчание окажется предпоч-
тительней всего. Немного оправившись, он внимательно
просмотрел все газеты, накопившиеся в доме с той
ужасной ночи, но не нашел ни малейших упоминаний о
странном происшествии в музее. Так что же, после
всего, осталось здесь реального? Где закончилась явь и
началось болезненное сновидение? Не рассыпался ли
весь его разум в том мрачном музейном зале на осколки
и не была ли та схватка с Роджерсом всего лишь
фантастическим всплеском лихорадки? Сумей он увязать
в одно целое все эти сводящие с ума детали, это
помогло бы ему окончательно победить недуг. Он дол-
жен вновь увидеть ту проклятую фотографию восковой
фигуры, названной Роджерсом «Оно», ибо ни один мозг,
кроме мозга этого фантазера, не мог измыслить такое
чудовище.
Лишь через две недели Джонс осмелился снова
придти на Саутварк-стрит. Было позднее утро, и вокруг
старинных, обшарпанных лавок и складов уже кипела
оживленная, вполне здравая деятельность. Музейная
вывеска виднелась на прежнем месте и, подойдя ближе,
239
он увидел, что музей действует как ни в чем не бывало.
Привратник с улыбкой кивнул ему как старому знако-
мому, когда он наконец набрался решимости войти
внутрь, а внизу, в сводчатом демонстрационном зале
один из служителей весело, в знак приветствия, коснул-
ся пальцами козырька своего кепи. Очевидно, то был
только страшный сон. Но осмелится ли он постучать в
дверь рабочей комнаты и справиться, на месте ли
Роджерс?
К нему подошел поздороваться Орабона. Его темное,
гладкое лицо светилось, как всегда, несколько насмеш-
ливой улыбкой, но в глазах не было ни грана недруже-
любия.
— Доброе утро, мистер Джонс, — заговорил он с
заметным акцентом чужеземца. — Давненько мы вас не
видели. Вы хотели видеть мистера Роджерса? Очень
жаль, но его сейчас нет. У него дела в Америке, и он
должен был уехать... Да, это вышло очень неожиданно.
Теперь за него я — и здесь, и дома. Но я стараюсь
поддерживать высокие стандарты мистера Роджерса —
пока он не вернется.
Чужеземец улыбнулся — может быть, просто из
вежливости. Джонс едва ли сам знал, что ему следовало
ответить, и все же задал несколько не очень решитель-
ных вопросов о том, все ли было благополучно на
другой день после его последнего визита в музей.
Орабону эти вопросы, похоже, немало позабавили, но он
старался отвечать достаточно уклончиво, держась в
неких рамках.
— О, да, мистер Джонс — это было двадцать восьмое
число прошлого месяца. Я хорошо помню этот день —
по многим причинам. Утром — как вы понимаете, до
того, как сюда пришел мистер Роджерс — я обнаружил
рабочую комнату в ужасном беспорядке. Дел было хоть
отбавляй — по уборке, я имею в виду. Поздно ночью,
сами понимаете, было много работы. Нужно было отлить
из воска один важный экспонат, совсем новый. Мне
пришлось довести дело до конца.
Само собой, справиться было непросто — но, конеч-
но, мистер Роджерс многому научил меня. Вы же сами
знаете, он — великий художник. Он пришел позже, и
помог мне закончить экспонат — уверяю вас, весьма
существенно, — но скоро отбыл, даже не попрощавшись
с другими служащими. Я же сказал вам, его вызвали
240
неожиданно. Пришлось провести и кое-какие химиче-
ские процессы. Такой был шум! В самом деле. Кое-кто
из возчиков во дворе вообразил себе, что это были
выстрелы из пистолета — весьма забавное сравнение!
Что же касается судьбы нового экспоната — с этим не
все в порядке. Конечно, это великий шедевр, задуманный
и исполненный — вы же понимаете — мистером Роджер-
сом. Но он сам о нем позаботится, когда вернется.
Орабона снова улыбнулся.
— Вмешалась полиция, вы же понимаете. Мы выста-
вили его на обозрение неделю назад, но уже случилось
два или три обморока у посетителей. Одного беднягу
даже свалил приступ эпилепсии. Видите ли, этот экспо-
нат немножко — покруче, что ли — чем прочие. Ну и,
прежде всего, покрупнее. Конечно, его поместили в
раздел «Только для взрослых». Но на следующий день
двое ребят из Скотланд Ярда тоже осмотрели его и
заявили, что он производит чересчур болезненное впе-
чатление. Велели его убрать. Ужасный позор — ведь
такой шедевр!- но в отсутствие мистера Роджерса я не
счел необходимым обращаться в суд. Ведь это полиция,
мистеру Роджерсу не пришлась бы по вкусу такая
огласка, но когда он вернется — когда он вернется...
Сам не зная почему, Джонс испытывал все большее
беспокойство и отвращение. Но Орабона продолжал:
— Вы же у нас знаток, мистер Джонс. Уверен, что
не нарушу закон, если предложу вам — в частном
порядке, разумеется — взглянуть на этот экспонат.
Вполне возможно — само собой, если пожелает сам
мистер Роджерс, — что мы в скором времени уничто-
жим его, но это, конечно, было бы преступлением...
Больше всего Джонсу хотелось отказаться от осмотра и
поскорее убежать отсюда, но Орабона, с энтузиазмом
художника, уже тащил его за руку к новому экспонату. В
разделе «Только для взрослых» посетителей не было. Одну
из больших ниш в дальнем углу закрывала занавеска, к
ней-то и направился с улыбкой ассистент владельца музея.
— Думаю, вы догадываетесь, мистер Джонс, что
этому экспонату присвоено название «Жертвоприноше-
ние Ран-Теготу».
Джонса пробрала дрожь, но Орабона словно бы не
заметил этого.
— Это безобразное, колоссальное божество главенст-
вует в некоторых малоизвестных преданиях, которые
241
изучал мистер Роджерс. Все это, конечно, вздор, как вы
и сами часто уверяли мистера Роджерса. Предполагает-
ся, однако, что оно явилось к нам из космоса и обитало
в Арктике три миллиона лет назад. Как вы увидите,
обходится оно со своими жертвами, пожалуй, необыч-
ным и даже ужасным образом. Мистер Роджерс воспро-
извел его дьявольски жизненно — вплоть до замечатель-
ного сходства в чертах лица самой жертвы.
Дрожа всем телом, Джонс ухватился за латунную
оградку перед занавешенной нишей. Свободной рукой он
потянулся было к Орабоне, чтобы остановить его, но
полог уже начал отодвигаться в сторону, и какое-то
противоречивое побуждение заставило его отдернуть
руку. Чужеземец торжествующе улыбался.
— Ну вот, смотрите!
Джонс, хотя и крепко держался за ограду, пошатнулся.
— Бог! Великий Бог!
Внушающее неизъяснимый ужас чудовище — огром-
ное, высотой в десять футов — несмотря на неуклюжую,
как бы в полуприседе, позу, выражало безграничную,
нездешнюю, космическую злонамеренность и было пред-
ставлено в грозном движении вперед с циклопического
трона слоновой кости, изукрашенного гротескными рез-
ными изображениями. Шестиногое, оно в средней паре
конечностей держало смятое в лепешку, искаженное,
обескровленное мертвое тело, испещренное бесконечным
множеством мелких, подобных укусу, точек, а местами
словно бы обожженное едкой кислотой. Только изуве-
ченная, отвисшая на одну сторону голова жертвы свиде-
тельствовала о том, что некогда она принадлежала
человеческому существу.
Для того, кто видел прежде фотографию чудовища,
не нужно было называть его имени. Жуткий снимок был
до омерзительности достоверен, но даже в нем не
заключалась вся полнота ужаса, какой внушала эта
реальная гигантская масса. Шарообразное тело — пу-
зырчатое подобие головы — треугольники рыбьих глаз —
бесконечное множество растущих, как волосы из тела,
змеевидных присосков — шесть гибких конечностей с
черными когтями и, как у краба, клешнями — Боже,
как они были схожи с той черной лапой!..
Улыбка Орабоны сделалась нестерпимо отвратитель-
ной. Джонс задыхался, он вглядывался в страшный
экспонат со все нарастающим гипнотическим влечением,
242
смущавшим ум и обжигавшим душу. Какой не до конца
осознанный ужас держал его в плену, побуждая все
пристальнее всматриваться в чудовище, выискивая в нем
все новые и новые подробности? Это оно привело к
безумию Роджерса... И это Роджерс, не знающий себе
равных художник, уверял, что его экспонаты имеют не
совсем искусственное происхождение...
Теперь наконец, Джонс осознал, что именно притя-
гивало его взгляд. То была изувеченная, свисающая
вниз, восковая голова жертвы, и в ней заключался
некий страшный смысл. Она не окончательно была
лишена лицевой своей стороны, и лицо это казалось ему
все более знакомым. Оно чрезвычайно напоминало бе-
зумное лицо Роджерса. Джонс пригнулся поближе, едва
ли понимая, что заставляет его поступать так. Разве не
было естественным желание сумасшедшего эгоиста при-
дать восковому шедевру свои собственные черты? Но
одно ли это уловил Джонс подсознательным чутьем,
стараясь подавить в себе новый прилив беспредельного
ужаса?
Воск искаженного лица был обработан с чрезвычай-
ным мастерством. Эти следы проколов — как идеально
воспроизводили они мириады ранок, неведомым, жутким
образом нанесенных тому несчастному псу! Но тут было
нечто большее. Левая щека сохранила след какого-то
несовершенства, какого-то ненамеренного отступления
от общего замысла — как если бы мастер пытался
прикрыть некий незначительный дефект, допущенный в
начале работы. Чем больше Джонс приглядывался к щеке,
тем более она повергала его в мистическую дрожь — и
вдруг он вспомнил реальное обстоятельство, в миг
доведшее его ужас до предела. Та ночь кошмаров —
бешеная схватка — связанный безумец — и длинная
глубокая царапина сверху вниз через левую щеку живого
Роджерса...
Рука Джонса, державшаяся отчаянной хваткой за
латунную ограду, расслабилась, и он погрузился в
глубокий обморок.
Орабона продолжал улыбаться.
ВНЕ ВРЕМЕН
[Рукопись, найденная среди вещей покойного Ричарда
X. Джонсона, доктора философии, хранителя Археологиче-
ского Музея Кабо в Бостоне, что в штате Массачусетс]
I
Едва ли кто из жителей Бостона — да и всякий
чуткий читатель — забудет странное происшествие,
случившееся в музее Кабо. Статьи в газетах, посвящен-
ные той дьявольской мумии; шумные толки о столь же
ужасных, отдаленно связанных с ней древних предани-
ях; волна нездорового интереса и бурной активности
среди приверженцев всяческих запретных культов, нео-
жиданно поднявшаяся по всему миру в 1923 году; и,
наконец, жуткая, трагическая судьба двух посетителей,
тайком пробравшихся в музей ночью 1 декабря того же
года — все это вместе стало классическим примером
формирования мифа, который впоследствии передается
из поколения в поколение и становится зерном целого
цикла чудовищных вымыслов.
Но всякий же, очевидно, понимает при том, что
публикации о кульминационных моментах этой истории
сознательно умалчивали нечто весьма существенное,
имеющее роковое значение для человечества. Слишком
поспешно постарались заглушить и предать забвению
даже первые тревожные намеки на более чем странное
состояние одного из этих двух мертвых тел — не были
также прослежены до конца совсем уж необычные
изменения, которые претерпела мумия и которые в
244
нормальных условиях привлекли бы ненасытный интерес
прессы. Крайне подозрительным показалось людям и то
обстоятельство, что мумию больше уже не возвратили в
ее прежнюю застекленную витрину. И вовсе уж неубе-
дительной была ссылка на то, что все усиливающееся
разложение тканей сделало невозможным дальнейшее ее
экспонирование — это в наши-то дни, когда так высоко
развилось искусство таксидермии [1 ].
Мне, хранителю музея, видимо, следовало бы обнаро-
довать все преданные умолчанию факты, но при жизни
я не сделаю этого. Существует в нашем мире и во
Вселенной нечто такое, о чем большинству людей лучше
бы и не ведать — таково мнение, на котором все мы —
персонал музея, врачи, журналисты и полиция —
сошлись единодушно, когда случился весь этот ужас, и
от которого я не отделяю и себя. И в то же время
кажется неоспоримым, что сведения столь ошеломляю-
щего научного и исторического значения не должны
оставаться целиком недокументированными; из этих
соображений я и подготовил для серьезных ученых
настоящий отчет о феноменальных событиях. Он займет
свое место в ряду других материалов, предназначенных
для изучения после моей смерти, и решение их судьбы
я предоставляю благоразумию моих душеприказчиков.
Добавлю, что решение это может воспоследовать в очень
скором времени, так как некоторые зловещие и необъяс-
нимые события последних недель привели меня к мысли,
что моей жизни — также как и жизни других должност-
ных лиц музея — грозит опасность ввиду острой неприяз-
ни к нам со стороны приверженцев тайных культов,
широко распространенных среди азиатов, полинезийцев, а
также мистиков всякого толка. (Примечание душеприказ-
чика: доктор Джонсон неожиданно и, пожалуй, таинствен-
ным образом скончался 22 апреля 1933 года от паралича
сердца. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, бесследно
исчез в середине предыдущего месяца. 18 февраля того же
года доктор Уильям Мино, руководивший анатомическим
вскрытием мертвых тел, был ранен ударом ножа в спину
и на следующий день умер.)
Фактически началась эта история, как я полагаю, в
1879 году — задолго до моего назначения хранителем
музея, — в те дни, когда музей приобрел эту чудовищ-
ную, не поддающуюся определению мумию у Восточной
Судоходной Компании. Само ее открытие произошло
245
при невероятных и опасных обстоятельствах — ее
нашли в гробнице неизвестного происхождения и баснос-
ловной древности, на небольшом островке, внезапно
поднявшемся со дна Тихого океана.
11 мая 1878 года Чарльз Уэзерби, капитан торгового
судна «Эриданус», вышедшего из Веллингтона в Новой
Зеландии и взявшего курс на Вальпараисо в Чили,
заметил в открытом море неведомый остров, не отмечен-
ный ни на каких картах и имевший, по всей видимости,
вулканическое происхождение. Высоким усеченным кону-
сом он круто вздымался над поверхностью воды. Высадив-
шаяся на него группа матросов под командой самого
капитана обнаружила на обрывистых склонах, по которым
они вскарабкались наверх, свидетельства длительного его
пребывания под водой, вершина же его казалась разру-
шенной совсем недавно, как бы от подземного толчка.
Среди рассеянного вокруг щебня виднелись и массивные
камни, еще хранившие следы искусственной их обработки,
и даже поверхностное обследование островка открыло
здесь циклопическую каменную кладку явно доисториче-
ских времен, наподобие той, что время от времени
обнаруживается на некоторых древних островах Тихого
океана и представляет вечную археологическую загадку.
Наконец матросы вошли в огромную каменную гроб-
ницу, прежде являвшуюся, очевидно, лишь частью дру-
гого, еще более грандиозного строения, и находившуюся
под землей; в одном из углов гробницы и таилась эта
страшная мумия. Матросов, охваченных паническим
ужасом — причиной которого послужила отчасти оше-
ломляюще жуткая резьба на каменных стенах, — все же
удалось убедить перенести мумию на борт судна, хотя
даже дотронуться до нее они смогли, лишь преодолев
неизъяснимый страх и отвращение. Рядом с телом, как
бы вдвинутый в его одежду, был найден цилиндр,
сделанный из неизвестного металла и содержащий в себе
свернутую трубкой тонкую голубоватую пленку из столь
же неведомого материала — она была исчерчена с
помощью загадочного серого пигмента непонятными
письменами. На самой середине каменного пола обнару-
жилось некое подобие гигантского люка, но за неимени-
ем достаточно мощных приспособлений матросы не су-
мели поднять его тяжелую крышку.
Музей Кабо, в то время еще только основанный,
немедленно приобрел и мумию, и цилиндр, но скудость
246
капитанского отчета о сделанном им открытии была
очевидна. Хранитель музея Пикман лично отправился в
Вальпараисо и снарядил в порту шхуну для поиска
загадочной гробницы, но потерпел неудачу. Там, где
предполагалось быть острову, теперь расстилалась лишь
безбрежная ширь океана; исследователи поняли, что те
же сейсмические силы, какие внезапно вытолкнули
участок суши наверх, вскоре вновь увлекли его в
мрачные водные хляби, где он находился и прежде
неисчислимые века. С ним навсегда скрылся и секрет
тяжелой крышки таинственного люка. Остались лишь
мумия да цилиндр — они-то и были выставлены на
обозрение публики уже в ноябре 1879 года, в зале,
специально отведенном для древних останков.
Археологический музей Кабо, специализирующийся
на реликвиях древних и неизученных цивилизаций,
которые не имеют прямого отношения к искусству —
небольшое и едва ли пользующееся широкой известно-
стью учреждение, впрочем, достаточно высоко ценимое в
научных кругах. Оно расположено на Маунтин Вернон-
стрит, близ Джоя, в самом центре Бэконхилла — района
Бостона, населенного самой избранной публикой, — зани-
мая бывший частный особняк с пристроенным позади
флигелем, и до последних ужасающих событий, принес-
ших ему дурную славу, являлось для чопорных соседей
предметом гордости.
Зал мумий, расположенный на третьем этаже здания
(построенного в 1819 году по проекту архитектора
Булфинча), теперь получил признание историков и
антропологов как сокровищница крупнейших во всей
Америке коллекций. Здесь хранятся типичные образцы
древнеегипетского искусства бальзамирования от самых
ранних экспонатов из Саккара [2] до последних, вось-
мого века после Рождества Христова, коптских попыток
сохранения мертвых тел; мумии других цивилизаций,
включая доисторические индейские захоронения, най-
денные недавно на Алеутских островах; запечатлевшие
предсмертную агонию человеческие фигуры из Помпеи,
вылитые из гипса в трагических пустотах, образовав-
шихся в пепле; мумифицированные самой природой тела
погибших в шахтах и иных раскопках во всех частях
земли, многие из которых поражают самыми невероят-
ными позами, в каких застали их последние смертные
муки — сказать короче, здесь находится все, что может
247
находиться во всякой коллекции подобного рода. В 1879
году экспозиции музея, естественно, были не столь
обширны, как сейчас, но и тогда они уже привлекали
пристальное внимание. При всем том новый экспонат —
зловещего вида мумия из первобытной циклопической
гробницы, обнаруженная на эфемерном, порожденном
океаном островке — всегда являл собой главную притя-
гательную достопримечательность музея.
Мумифицирован был мужчина среднего роста, неиз-
вестной науке расы, застывший в необычной скрюченной
позе. Лицо его, наполовину прикрытое похожими на
лапы верхними конечностями, с выдвинутой вперед
нижней челюстью, поражало своими ссохшимися черта-
ми, искаженными таким ужасом, что иных посетителей
просто бросало в дрожь. Глаза мумии были крепко
зажмурены, а за веками угадывались выпуклые, сильно
выдающиеся вперед глазные яблоки. На верхней части
головы и на скулах сохранились кустики волосяного
покрова;окраска тела в целом была близка к нейтраль-
но-тусклому серому цвету. Поверхность мумии напоми-
нала наощупь что-то среднее между кожей и камнем,
представляя для специалистов, пытавшихся установить
способ бальзамирования, неразрешимую загадку. Неко-
торые участки тела пострадали от времени и разложи-
лись. Мумию облегали куски ткани необычной выделки
и, похоже, неведомого покроя.
Едва ли кто мог бы точно определить, что же именно
делало этот экспонат столь жутким и отталкивающим. С
одной стороны здесь было тонкое, необъяснимое ощуще-
ние беспредельной вечности и наивысшей чужеродности
иссохшего тела — как если бы вы с края чудовищной
пропасти заглянули в некую таинственную тьму; но
главным все же было выражение безумного испуга на
сморщившемся, полузащищенном верхними конечностя-
ми лице с выдавшейся вперед нижней челюстью. Это
олицетворение бесконечного, нечеловеческого, космиче-
ского ужаса не могло не внушить те же чувства любому
посетителю музея, — их еще более обостряла атмосфера
таинственности и тревожности, окутывавшая все здание.
В не очень широком кругу постоянных посетителей
этот реликт древнейшего, давно забытого мира вскоре
приобрел недобрую славу, хотя, конечно, уединенность
положения и нешумная деятельность музея не способст-
вовали взрыву сенсационного интереса, какой породил,
248
например, «Кардиффский гигант». В минувшем столетии
стихия вульгарной шумихи еще не захлестнула научные
сферы в такой степени как сейчас. В то же время
ученые самого разного профиля настойчиво, хотя и
безуспешно, пытались определить характер ужасного
объекта. В их среде имели свободное хождение разнооб-
разные теории о сущности былых цивилизаций, оставив-
ших ощутимые следы в виде каменных статуй острова
Пасхи и мегалитических построек Понапе и Нан-Матола
[3]; научные журналы полнились рассуждениями о
таинственном континенте, следы которого обозначили
бывшие его горные вершины в виде бесчисленных
островов Меланезии и Полинезии. Разнобой в определе-
нии периода существования этой исчезнувшей цивилиза-
ции — или континента — одновременно поражал и
забавлял, и все же в некоторых мифах Таити и других
тихоокеанских регионов кое-какие идущие к делу аллю-
зии были обнаружены.
Тем временем все большее внимание стали привле-
кать бережно хранимые в библиотеке музея цилиндр и
содержащийся в нем загадочный свиток с непонятными
иероглифами. Их прямое отношение к мумии вопросов
не вызывало: все понимали, что разгадка их тайны
могла дать ключ и к тайне ужасной сморщившейся
мумии. Цилиндр этот, длиной около четырех футов и
диаметром в семь восьмых фута, был изготовлен из
странно переливающегося разными цветами металла,
совершенно не поддающегося химическому анализу и,
видимо, не вступающего в реакцию ни с какими веще-
ствами. Он был плотно закупорен крышкой из того же
металла и покрыт гравировкой явно декоративного, а
также, возможно, и символического характера — соот-
носимыми друг с другом знаками, которые, казалось,
исходили из какой-то причудливо-чуждой, парадоксаль-
ной и, пожалуй, необъяснимой геометрической системы.
Не менее загадочным представал и содержащийся в
нем свиток — аккуратно свернутая трубочкой тонкая,
голубовато-белая, ускользающая от всякого анализа
пленка, накрученная вокруг тонкого стержня из того же
металла, длиной, в развернутом состоянии, около двух
футов. Крупные отчетливые иероглифы, идущие узкой
полосой к центру свитка и выписанные, или нарисован-
ные серым, также неразгаданного свойства пигментом,
не имели сходства ни с чем доныне известным лингви-
249
стам и палеографам, а потому и не смогли быть
расшифрованы, хотя копии их были разосланы всем
ныне здравствующим специалистам в данной области.
Правда, некоторые ученые, достаточно сведущие в
литературе по оккультизму и магии, обнаружили смут-
ное сходство кое-каких иероглифов с символами перво-
бытных людей, описанными в двух или трех весьма
древних, невразумительных и эзотерических текстах —
таких как Книга Эйбона, восходящая, как считается, к
забытой Гиперборее, или как чудовищный, запретный
«Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда.
Ни одна из этих параллелей, однако, не оказалась
бесспорной, и, ввиду преобладающей среди серьезных
ученых низкой оценки оккультистских исследований, не
было сделано попыток распространить копии свитка
среди знатоков мистики. Будь это сделано своевременно,
ход всего дела мог оказаться совершенно иным —
довелись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта
«Сокровенные культы» взглянуть на эти знаки, и он
сейчас же установил бы безусловные аналогии. В то
время, однако, число читателей оккультистских трудов
было крайне ограниченным, экземпляры сочинения фон
Юнцта встречались неимоверно редко, особенно в пери-
од между первым изданием его в Дюссельдорфе (1839
год) и появлением перевода Брайдуэлла (1845 год), а
также публикацией оскопленного репринтного переизда-
ния, предпринятой издательством «Голден Гоблин
Пресс» в 1909 году. Собственно говоря, по-настоящему
внимание ни одного из оккультистов или исследователей
эзотерических преданий доисторических времен так и не
было привлечено к загадочному свитку вплоть до недав-
него взрыва журналистского сенсационного интереса,
ускорившего трагическую развязку всей истории.
II
Такое положение дел сохранялось после покупки
музеем мумии еще полстолетия. Ужасный этот экспонат
сделался для образованных жителей Бостона местной
достопримечательностью и предметом гордости, но не
более того, а самое существование сопутствующих ему
цилиндра и свитка — после десятилетия бесплодного их
исследования — было фактически забыто. Деятельность
250
музея Кабо отличалась таким консерватизмом и скром-
ностью, что ни одному репортеру или очеркисту и в
голову не приходило вторгнуться в его бессобытийные
пределы ради статьи в газете, которая оказалась бы
способной расшевелить публику.
Шумиха началась весной 1931 года, когда приобретение
вовсе уж экстравагантных экспонатов — а именно: дико-
винных предметов и необъяснимо хорошо сохранившихся
тел, найденных в гробницах близ французского города
Аверуань, под почти исчезнувшими и приобретшими злове-
щую известность руинами Шато Фоссесфламм — вынесло
музей на газетные столбцы как нечто выдающееся. Верная
своей манере «работать локтями» городская газета «Бостон
Пиллар» заказала своему очеркисту, для воскресного номе-
ра, большую статью о новых приобретениях и посоветовала
приправить ее общим описанием музея; но этот молодой
человек — по имени Стюарт Рейнолдс, — наткнувшись на
давно всем известную чудовищную мумию, увидел в ней
материал для сенсации куда более сногсшибательной неже-
ли описание вновь приобретенных находок, ради которых
его и послал сюда редактор. Поверхностное знакомство с
теософскими трудами, увлечение вымыслами таких писате-
лей, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, повествую-
щих об исчезнувших континентах и забытых первобытных
цивилизациях, одарили Рейнолдса особым вкусом к любой
реликвии вечности.
В музее журналист долго досаждал всем бесконечны-
ми и не всегда умными вопросами, а также требовани-
ями помочь ему сфотографировать мумию в необычных
ракурсах, для чего понадобилось без конца передвигать
ее то туда, то сюда. В музейной библиотеке, располо-
женной в подвальном этаже, он часами разглядывал
странный металлический цилиндр и свиток, снимая их
под разными углами, а также запечатлев во всех
подробностях загадочный иероглифический текст. Он
попросил показать все книги, хоть в какой-то мере
относящиеся к примитивным культурам и затонувшим
континентам, а потом по три часа в день делал выписки
из них, покидая музей только для того, чтобы тут же
поспешить в Кембридж, где можно было полистать (если
получить разрешение), в библиотеке Уайденера, этот
ужасный, запретный «Некрономикон».
5 апреля большая его статья появилась в воскресном
номере «Бостон Пиллара» — обильно уснащенная фото-
251
графиями мумии, цилиндра и свитка с иероглифами,
написанная как бы с глуповатой усмешкой, в обычном
инфантильном духе, в каком газета привыкла вещать в
угоду широкому кругу своих умственно незрелых чита-
телей. Полная несообразностей, преувеличений, потуг на
сенсацию, она в точности соответствовала тому роду
статей, какие обычно возбуждают поверхностный и
недолгий интерес черни, — ив результате еще недавно
малолюдные, полные тишины залы музея заполнились
тупо глазеющими и болтливыми толпами, каких велича-
вый его интерьер прежде не знавал никогда.
При всем инфантилизме статьи приходили в музей и
умные, образованные посетители — фотографии в ней
говорили сами за себя, — ведь случается и многим
серьезным людям заглядывать в «Бостон Пиллар». Вспо-
минаю, например, одного странного посетителя, появив-
шегося в музее в ноябре,— темнолицего, в тюрбане, с
густой бородой, с каким-то вымученным, неестествен-
ным голосом и удивительно бесстрастным лицом, с
неловкими руками, затянутыми в нелепо выглядевшие
здесь белые перчатки; он сказал, что живет в трущобах
Уэст-Энда, и назвался именем Свами Чандрагупта.
Малый этот оказался феноменальным эрудитом в ок-
культных науках и, по-видимому, был глубоко и серьез-
но тронут близостью иероглифов свитка с некоторыми
знаками и символами забытого древнего мира, о кото-
ром, по его признанию, он составил себе широкое
интуитивное представление.
В июне известность мумии выплеснулась за пределы
Бостона, и в адрес музея от оккультистов и других
знатоков мистических учений посыпались вопросы, а
также требования выслать фотографии. Это, в общем, не
слишком радовало персонал музея, поскольку наше
чисто научное учреждение не симпатизирует всяким
фантастам и мечтателям, и все же мы деликатно
отвечали на все письма. Одним из результатов такой
переписки явилась высокоученая статья знаменитого
новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи в
журнале «Оккультревю», где он доказывал абсолютное
тождество многих геометрических орнаментов цилиндра
и иероглифов свитка некоторым идеограммам зловещего
значения (транскрибированных с первобытных моноли-
тов и, по слуху, с тайных ритуалов засекретившихся
банд знатоков-эзотериков и приверженцев культов), ко-
252
торые воспроизведены в чудовищной «Черной книге», а
также в труде фон Юнцта «Сокровенные культы».
Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта,
случившуюся в 1840 году, спустя год после опубликова-
ния в Дюссельдорфе зловещей его книги, и рассказал о
леденящих кровь легендах и прочих в достаточной
степени подозрительных источниках информации, кото-
рыми пользовался ученый. Главное же, он подчеркивал
поразительно близкое отношение этих легенд к затрону-
той теме — легенд, с которыми фон Юнцт связывал
большинство воспроизводимых им идеограмм. Никто не
мог отрицать того факта, что древние предания, настой-
чиво упоминавшие о цилиндре и свитке, явным образом
имели прямое отношение к экспонатам музея, но при
всем том они характеризовались такой захватывающей
дух экстравагантностью — включая совершенно неимо-
верные диапазоны времен и невероятные, фантастиче-
ские аномалии забытого древнего мира, — что намного
легче было восхищаться ими, нежели поверить в них.
А восхищению публики поистине не было предела,
так как перепечатки в прессе шли повсеместно. Статьи
с многочисленными иллюстрациями, рассказывающие
или кратко передающие суть легенд из «Черной книги»,
многословно распространяющиеся об ужасе, внушаемом
мумией, сравнивающие орнамент на цилиндре и иерог-
лифы свитка со знаками, воспроизведенными фон Юнц-
том, и пускающиеся в самые дикие, самые нелепые и
иррациональные измышления и теории, — такие статьи
появились всюду. Число посетителей музея утроилось, а
всеобъемлющий характер вспыхнувшего вдруг интереса
подтверждался избытком получаемой нами корреспон-
денции — по большей части бессодержательной. Похо-
же, мумия и ее происхождение создали — для людей с
воображением — достойного соперника депрессии, став-
шей в 1931 и 1932 годах главной темой для разговоров.
Что касается меня, то главный эффект всего этого
фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось
одолеть чудовищный том фон Юнцта в сокращенном
издании «Голден Гоблин» — и это внимательное чтение,
с одной стороны, заставило меня не раз испытать
головокружение и тошноту, но вместе с тем и побла-
годарить судьбу за то, что она избавила меня от диких
гнусностей последовавшего вскоре полного издания
текста.
253
Ill
Древние толки и слухи, приведенные в «Черной
книге» и связанные с орнаментами и символами, столь
близко родственными знакам и иероглифам свитка и
цилиндра, и в самом деле ошеломляли и внушали
немалый страх. Преодолев неимоверную гряду веков —
поверх всех цивилизаций, рас и государств, какие
только нам извест-ны — они сосредоточились вокруг
исчезнувшего народа и сгинувшего континента, относя-
щихся к баснословно далеким, туманным, первоначаль-
ным временам... вокруг того народа и континента, к
которым древнейшее предание относит имя Му и о
которых на первобытном языке Наакаль говорится с
огромным пиететом: они процветали двести тысяч лет
назад, когда Европа была еще прибежищем неких
гибридных существ, а не дожившая до наших времен
Гиперборея поклонялась страшному чудовищу — черно-
му аморфному Тсатхоггуа.
Там упоминалось также царство или край К’наа, в
котором первое человеческое племя обнаружило гранди-
озные, монструозные руины, оставленные теми, кто жил
там еще раньше — неведомыми существами, волна за
волной проникавшими сюда с далеких звезд и отбывав-
шими здесь предназначенные им долгие века во вновь
нарождающемся, никому еще не нужном мире. Царство
К’наа было священным местом поклонения, поэтому из
самой его сердцевины возносились к небу мрачные
базальтовые утесы почитаемой всеми горы Йаддитх-Гхо,
а ее увенчивала гигантская, сложенная из циклопиче-
ских каменных блоков, крепость, бесконечно более древ-
няя, чем само человечество и построенная чуждым
Земле племенем, живым порождением темной планеты
Йугготх, колонизировавшей наш мир задолго до появле-
ния на нем жизни.
Чужаки с Йугготха исчезли многие века назад, но
оставили после себя чудовищное, жуткое живое сущест-
во, которое не подвержено смерти — своего ужасающего
бога или покровителя Гхатанотхоа, спустившегося
вглубь горы Йаддитх-Гхо и таящегося вечно, хоть и
невидимо, в подземелье под крепостью. Ни один человек
никогда не взбирался на Йаддитх-Гхо и не видел ту
зловещую крепость, разве лишь порой на фоне вечерне-
го неба вырисовывались ее отдаленные, построенные по
254
законам странной геометрии, очертания; и большинство
людей безотчетно верило, что Гхатанотхоа всегда живет
там, переваливаясь и барахтаясь в таинственных безднах
под мегалитическими стенами. И многие твердо полага-
ли, что чудовищу должны постоянно приноситься жерт-
вы — чтобы оно не выбралось из своих тайных глубин
и не принялось снова, неуклюже переваливаясь, шатать-
ся среди людей, как это уже случилось однажды, еще во
времена существования на Земле живого порождения
планеты Йугготх.
Если не приносить жертвы — говорили люди —
Гхатанотхоа выберется на дневной свет и тяжкой по-
ступью спустится с базальтовых утесов Йаддитх-Гхо
вниз, неся погибель всякому на своем пути. Ибо ни одно
живое существо не может взглянуть не только на само
чудовище, но и на близко к натуре исполненное резное
изображение его, пусть небольшого размера, без того,
чтобы не претерпеть изменение своего тела более ужас-
ное, чем сама смерть. Увидеть Великого Бога или его
изображение, как в один голос твердят легенды о живом
порождении планеты Йугготх, — это значит впасть в
паралич и в окаменение необычайно жуткого вида, в
результате которого тело жертвы обращается в нечто
среднее между кожей и камнем, в то время как мозг ее
остается вечно живым, непостижимым образом застыв-
шим и замурованным на века, в безумной тоске созна-
ющим свое прохождение сквозь бесконечные эпохи бес-
помощности и бездействия до тех пор, пока случай или
само время не довершат разрушение окаменевшей обо-
лочки и тем самым, оставив серое вещество без внешней
защиты, не выставят его на погибель. Но, конечно, по
большей части жертве суждено было впасть в безумие
задолго до того, как придет это отсроченное на многие
эпохи избавление от мук в образе смерти. Ни единое
человеческое око, говорят легенды, до сей поры не
посмело бросить взгляда на Гхатанотхоа, ибо и поныне
опасность столь же велика, как и в те бесконечно
далекие времена.
Каждый год в жертву Гхатанотхоа приносились двенад-
цать юных воинов и двенадцать девушек. Их тела
возлагались на пылающие алтари в мраморном храме,
построенном внизу, у подножия горы, ибо никто не смел
взобраться на базальтовые утесы Йаддитх-Гхо и тем более
приблизиться к циклопической твердыне, возведенной на
255
их вершине еще до появления на Земле человека.
Власть жрецов Гхатанотхоа была безграничной, так как
только они могли защитить К’наа и всю страну Му от
Великого Бога, в любое время могущего выйти из
тайного убежища наружу и обратить всех в камень.
Сто жрецов Темного Бога находились под эгидой
Имаш-Мо, Верховного Жреца, который на празднестве
Натх всегда шел впереди царя Тхабона и гордо стоял,
выпрямившись во весь рост, перед часовней Дхорик, в
то время как царь смиренно преклонял перед ней
колена. Каждый жрец обладал мраморным жилищем,
сундуком золота, двумя сотнями рабов и сотней налож-
ниц, не говоря уж о его независимости от гражданского
закона и о власти даровать жизнь или покарать смертью
любого жителя К’наа за исключением царских жрецов.
Но как ни велика была власть жрецов, в стране всегда
царил страх — как бы Гхатанотхоа не выскользнул из
мрачных глубин и не спустился бы вниз, пылая злобой,
чтобы принести человечеству ужас и окаменение. В
последние годы жрецы запретили людям даже помыш-
лять о Темном Боге или воображать себе ужасный его
облик.
То был Год Красной Луны (по расчетам фон Юнцта
в 173, 148 году до Рождества Христова), когда впервые
человеческое существо осмелилось высказать неповино-
вение Гхатанотхоа и восстать против чудовищной его
угрозы. Этим отважным еретиком был Т’йог, Верховный
Жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Все-
могущего Козла с Легионом Младых Отпрысков. Он
долго размышлял о власти различных богов, ему были
посланы свыше странные сны и откровения, связанные с
жизнью этого и более ранних миров. В конце он обрел
уверенность, что добрых богов можно настроить против
злых, ~и поверил, что Шуб-Ниггурат, Нуг и Йэб, так же
как Йиг и Бог-Змей, в борьбе против тирании и
надменности Гхатанотхоа примут сторону людей.
По внушению Матери Богини Т’йог вписал в На-
аскаль — иератический текст своего жреческого ордена —
небывалое прежде заклинание, способное, как ему каза-
лось, предотвратить опасность окаменения, исходящую
от Темного Бога. Под его прикрытием, полагал он,
отважившийся на подвиг человек сумеет подняться на
базальтовые утесы и — первым из всех людей — войти
в циклопическую цитадель, под которой таится Гхата-
256
нотхоа. Т’йог был уверен, что став лицом к лицу с
ужасным богом, при поддержке могучего Шуб-Ниггурата
и его сыновей, он сможет вынудить его к соглашению и
навсегда освободит человечество от затаившейся в без-
дне угрозы. Благодарные люди будут готовы воздать
своему освободителю все почести, которые только он сам
установит для себя. К нему перейдут все привилегии
жрецов Гхатанотхоа, и заведомо станут достижимыми
для него даже царский сан, а, может быть, и ореол
нового божества.
Свое охранительное заклятие Т’йог начертал на
свитке, сделанном из пленки «птхагон» (по фон Юнцту
внутренней плены давно вымершей ящерицы йакитх), и
заключил его в орнаментированный цилиндр из металла
«лагх», принесенного Старыми Богами с планеты Йуг-
готх. Магическая эта формула даже имела силу вернуть
окаменевшим жертвам первоначальный их облик. Жрец-
еретик решился наконец, спрятав цилиндр под мантией,
вторгнуться в крепость из циклопического камня с
очертаниями, словно исходящими из чужеродной геомет-
рии, и сойтись лицом к лицу с монстром в его же
логовище. Что за этим последует, он не знал вполне, но
надежда стать спасителем человечества вселяла в него
могучую волю.
Не учел он одного — зависти и корысти избалован-
ных почестями жрецов Гхатанотхоа. Едва услышав о
намерении Т’йога, они, испугавшиеся утраты своего
престижа и привилегий, подняли неистовую шумиху
против так называемого святотатства, крича повсюду,
что ни один человек не сумеет возобладать над Гхата-
нотхоа, что любая попытка восстать против него лишь
навлечет на человечество яростное его нападение и что
никакое заклятие и никакое жреческое искусство не
спасут от его гнева. Этими воплями они надеялись
повернуть мнение народа против жреца-еретика, но так
сильно было стремление людей освободиться от ужасного
тирана и так доверяли они магическому искусству и
рвению Т’йога, что все протесты жрецов ни к чему не
привели. Даже царь Тхабон — обычно всего лишь
марионетка в руках жрецов — отказался запретить
Т’йогу смелое его паломничество.
И тогда жрецы втайне совершили то, чего не сумели
сделать открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, Верховный
Жрец, тайком проник в комнату Т’йога при храме и
9 Г. Лавкрафт
257
выкрал из его спальных одежд цилиндр с заветным
свитком, подменив его другим, очень схожим с ним, но
не имеющим магической его силы. Когда фальшивый
талисман скользнул обратно в покровы спящего еретика,
не было конца ликованию Имаш-Мо, ибо он был уверен,
что подмена не будет замечена. Считая себя огражден-
ным истинным заклятием, Т’йог взойдет на запретную
гору и вступит в Обитель Зла — и тогда все прочее
довершит сам Гхатанотхоа, огражденный от всех чар.
Жрецам Темного Бога больше не было нужды высту-
пать против неповиновения высшей силе. Пусть Т’йог
идет навстречу собственной погибели. А они всегда
будут хранить втайне украденный свиток — имеющий
истинную силу заклятия — и передавать по наследству
от одного Верховного Жреца другому в надежде исполь-
зовать его в отдаленном будущем, когда, возможно,
понадобится нарушить священный закон — волю Дьяво-
ла-Бога. А потому остаток ночи Имаш-Мо провел в
безмятежном сне.
На рассвете Дня Небесных Огней (не истолкованного
фон Юнцтом) Т’йог, с благословения царя Тхабона,
возложившего руку на его голову, отправился в сопро-
вождении молящегося и поющего гимны народа на
ужасную гору, держа в правой руке посох из дерева
тлатх. Под своей мантией он нес цилиндр со свитком,
содержащим, по его мнению, истинное заклинание про-
тив мощи Темного Бога — он ведь и в самом деле не
сумел обнаружить подлог. Не уловил он и насмешки в
словах, которые Имаш-Мо и другие жрецы поминутно
вплетали в молитвы, якобы прося у неба даровать
посланнику народа успех и благополучие.
В безмолвии стоял внизу народ, глядя, как все
удаляется и уменьшается вдали фигура Т’йога, с трудом
восходящего по запретному базальтовому взгорью, до
сей поры чуждому человеческой поступи; и многие люди
еще долго стояли здесь, глядя вверх, и после того, как
он исчез за опасным выступом горы, закрывавшим
прибежище Темного Бога. В эту ночь некоторым чувст-
вительным мечтателям чудилась слабая дрожь, сотрясав-
шая вершину ненавистной горы, но другие люди смея-
лись над ними. На утро огромные толпы все молились
да смотрели на гору — не вернется ли Т’йог? То же
повторилось и на второй день, и на следующий. И еще
многие недели люди ждали и надеялись, а потом стали
259
плакать. С той поры никто уже никогда не видел
Т’йога, который должен был избавить человечество от
страхов.
Неудача дерзкого предприятия жреца-еретика навсег-
да устрашила людей, и они старались даже не задумы-
ваться о наказании, постигшем смельчака, который
проявил непочтение к богам. Л жрецы Гхатанотхоа
насмехались над теми, кто вздумал бы противиться воле
Темного Бога или оспорить его право на жертвоприно-
шение. В последующие годы хитрая уловка Имаш-Мо
стала известна народу, но и это не переломило привыч-
ного всеобщего мнения, что Гхатанотхоа лучше оставить
в покое. Впредь никто уже не смел проявить открытое
неповиновение. Так проходили века, царь сменял царя,
Верховный Жрец наследовал другому Верховному Жре-
цу, народы приходили и уходили, страны поднимались
над морем и вновь погружались в него. Через вереницу
столетий царство К’наа пришло в упадок, и наконец в
один ужасный день начался шторм, загремела гроза,
загрохотал гром, горами поднялись волны — и вся
страна Му навсегда погрузилась в океан.
Но все же в последние века существования Му
тонкие струйки древних тайн просочились за ее преде-
лы. В далеких странах собирались вместе серолицые
беженцы с затопленных островов, избежавшие кары
морского дьявола, и теперь уже чужие небеса упивались
дымом с алтарей, воздвигаемых в честь давно исчезнув-
ших богов и демонов. Никто не знал, в какие бездонные
хляби погрузилась священная вершина Йаддитх-Гхо и
циклопическая цитадель ужасного Гхатанотхоа, но все
еще бродили по земле существа, бормочущие имя Тем-
ного Бога и совершающие в его честь чудовищные
жертвоприношения, чтобы, разгневавшись, он не про-
бился сквозь толщу океанских вод и не стал бродить
неуклюжей массой среди людей, сея ужас и окаменение.
Вокруг рассеянных по всему свету жрецов нарастали
рудименты темного и тайного культа — потому тайного,
что народы новых стран почитали уже других богов и
демонов, и в Старых Богах и Дьяволах видели лишь одно
зло, — но приверженцы тайного культа по-прежнему
совершали многие преступные деяния и поклонялись древ-
ним чудовищным идолам. Из уст в уста передавалась
молва, что якобы один из жреческих родов до сей поры
хранит истинное заклятие против мощи Гхатанотхоа,
9*
259
выкраденное Имаш-Мо у спящего Т’йога, хотя уже и не
осталось никого, кто мог бы прочитать или разгадать
тайные письмена или указать, в какой части света
затерялись погибшее царство К’наа, ужасная вершина
Йаддитх-Гхо и титаническая крепость Бога-Дьявола.
Переживший века культ процветал главным образом
в тех районах Тихого океана, в пределах которых
некогда существовала сама Му, но в легендах глухо
намекалось о поклонении омерзительному Гхатанотхоа
также и в злосчастной Атлантиде и на ненавистном
плато Ленг. Фон Юнцт предполагает его проникновение
и в сказочное подземное царство К’н-йан, приводит
ясные доказательства его следов в Египте, Халдее,
Китае, в забытых семитских империях Африки, а также
в Мексике и Перу. Более чем прозрачно фон Юнцт
намекает на связь этого культа и с шабашами ведьм в
Европе, против которых тщетно направлялись грозные
папские буллы. Впрочем, Запад никогда не был к ним
благосклонен; и народное негодование, побуждаемое сви-
детельствами об ужасных ритуалах и жертвоприношени-
ях, начисто вымело многие ветви тайного культа. В
конце концов он сделался гонимым, трижды запретным,
затаившимся, хотя зерна его нельзя считать навсегда
уничтоженными. Так или иначе, но он постоянно выжи-
вал — главным образом, на Дальнем Востоке и на
островах Тихого океана, где его сущность влилась в
эзотерические знания полинезийского Ареои.
Фон Юнцт неоднократно тонко и тревожно намекал на
свое непосредственное соприкосновение с этим культом, и
эти намеки потрясли меня, когда я поставил их в связь со
слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил об
оживлении некоторых идей, связанных с ожидаемым появ-
лением Дьявола-Бога — таинственного создания, которого
ни один человек (если не считать отважного Т’йога, так
и не вернувшегося назад) никогда не видел, и сопоставлял
сам характер этих рассуждений с табу, наложенным в
древнем Му на любые попытки даже представить себе
образ этого чудовищного существа. Особые опасения вну-
шали ученому толки на эту тему, распространившиеся в
последнее время среди испуганных и зачарованных при-
верженцев культа — толки, полные болезненного желания
разгадать истинную природу той адской твари, с которой
Т’йог мог встретиться лицом к лицу в дьявольской
цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его
260
постиг (если это случилось на самом деле) ужасный
конец; и я сам был странно встревожен косвенными и
зловещими ссылками ученого на эти обстоятельства.
Едва ли менее пугающими были предположения фон
Юнцта о нынешнем местонахождении украденного свитка
с заклятием против мощи Гхатанотхоа и о конечных
целях и возможностях использования его. При полной
моей уверенности, что вся эта история есть полнейшая
мистика, я не мог не содрогнуться при одном лишь
нелепом предположении, что вдруг и в самом деле явится
на свет чудовищное это божество и обратит все человече-
ство в скопище ужасных статуй, сохранивших в себе
живой мозг и обреченных на инертное, беспомощное
существование на протяжении несказанно бесчисленных
будущих веков. Старый дюссельдорфский ученый присвоил
себе отвратительную манеру в большей степени туманно
намекать, чем положительно утверждать, и я мог понять,
почему окаянная его книга была отвергнута во многих
странах как богохульная, нечистая и опасная.
Меня трясло от отвращения, и все же книга фон
Юнцта таила в себе некое кощунственное очарование, я
не смог отложить ее в сторону не дочитав до конца.
Приложенные к ней репродукции орнаментов и идеог-
рамм из страны Му были поражающе сходны со знака-
ми, изображенными на странном цилиндре и свитке, да
и все повествование изобиловало подробностями, содер-
жащими смутные, но неприятно возбуждающие намеки
на удивительную близость сущности древней легенды к
обстоятельствам появления на свет страшной мумии.
Цилиндр и свиток — район Тихого океана — твердая
убежденность старого капитана Уэзерби, что циклопиче-
ская гробница, где была обнаружена мумия, прежде
находилась под обширным строением... так или иначе, в
глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вул-
канический остров исчез в глубине океана раньше, чем
смогли бы открыть на нем нечто ужасное, таящееся под
тяжелой крышкой люка.
IV
Сведения, почерпнутые мной из «Черной книги»,
оказались чертовски полезными, когда вдруг весной 1932
года на меня обрушилась новая волна газетных публи-
261
каций и совсем свежих событий. Сейчас я едва ли
припомню точно, с какого времени меня особенно
начали беспокоить участившиеся сообщения о полицей-
ских акциях против причудливых, фантастических рели-
гиозных культов на Востоке, да и в иных местах; но в
мае или июне я уже отчетливо осознал, что необъясни-
мые и зловещие взрывы активности тайных и эзотери-
ческих мистических сообществ, доселе мирно существо-
вавших, редко давая о себе знать, теперь прокатились
по всему миру.
Тревожные газетные сообщения теперь связывались
для меня, пожалуй, не со зловещими намеками фон
Юнцта и не с шумихой вокруг мумии и цилиндра,
хранящихся в музее, но с тем обстоятельством, что
внимание публики во всем мире привлекло бросавшееся
в глаза — и упорно, в сенсационном духе подчеркивае-
мое прессой — сходство, в некоторых многозначитель-
ных подробностях, ритуалов и словесного обрамления
сборищ приверженцев самых разнообразных тайных
культов. Во всяком случае, я не мог не отметить с
беспокойством постоянное повторение на этих сходках
одного имени — в различных искаженных формах,
вокруг которого, похоже, сосредоточивались ритуалы
большинства культов и которое возбуждало в собрав-
шихся странное смешение двух чувств — почитания и
ужаса. Некоторые имена звучали как Г’танта, Танотах,
Тхан-Тха, Гатан и Ктан-Тах — и тут не требовались
подсказки моих ныне многочисленных оккультистских
корреспондентов, чтобы увидеть ужасное и подозритель-
ное родство всех этих вариантов с чудовищным именем,
представленным фон Юнцтом в форме Гхатанотхоа.
Проявлялись и другие весьма тревожные признаки.
Снова и снова газеты ссылались на смутное, исполнен-
ное благоговейного страха упоминание на этих сходках
некоего «истинного свитка», с которым, по всей видимо-
сти, связывались какие-то ужасающие угрозы и опасно-
сти и который якобы содержался под охраной «Нагоба»,
кто бы или что бы не подразумевалось под этим именем.
Настойчиво повторялось также имя, звучавшее в разных
вариантах как Тог, Тиок, Йог, Зоб или Йоб и невольно
связывающееся в моем возбужденном сознании с именем
злосчастного жреца-еретика Т’йога, упоминаемым в
«Черной книге». Имя это произносилось в сочетании с
такими таинственными фразами, как «Никто иной как
262
он», «Он видел его в лицо», «Он знает все, хотя не
может ни видеть, ни чувствовать», «Он пронес память
сквозь века», «Истинный свиток освободит его», «Нагоб
обладает истинным свитком», «Он может сказать, где
найти Это».
Во всей атмосфере, несомненно, витало нечто очень
странное, и я не удивился тому, что скоро мои оккуль-
тистские корреспонденты, так же как и полные сенсаций
воскресные выпуски газет, начали связывать необычные
пики деятельности культов с оживлением легенд о
стране Му, с одной стороны, и с нынешним утилитар-
ным, кощунственным использованием мумии, с другой
стороны. Обширные статьи в первой волне газетной
шумихи, с их настойчивыми намеками на прямую связь
мумии, цилиндра и свитка с преданиями из «Черной
книги», с их безумными, фантастическими измышлени-
ями по этому поводу, могли вызвать сильную вспышку
до сей поры скрытого фанатизма в группах привержен-
цев экзотических культов, которыми изобилует наш
непростой мир. И вот пресса опять начала подливать
масла в огонь — ответом же были новые, еще более
неистовые волнения фанатиков.
С началом лета служители музея стали замечать в
залах особую категорию посетителей, вновь — после
небольшого периода успокоения, последовавшего за пер-
вым фурором — привлеченных сюда публикуемыми в
газетах сенсационными сообщениями. Все чаще и чаще
среди них оказывались люди странной, экзотической
внешности — смуглые азиаты, длинноволосые личности
типа ни то ни се, бородатые коричневокожие чужезем-
цы, явно не имеющие привычки к европейской одежде;
и все они неизменно требовали показать им зал мумий,
а вскоре за тем их можно было застать неотрывно
вперившимися в чудовищные тихоокеанские экспонаты с
выражением истинного экстаза на лице. Это внешне
спокойное, но зловещее подводное течение в пестром
половодье посетителей, видимо, сильно тревожило смот-
рителей музея, да и сам я был далек от полного
хладнокровия. Я не мог не думать о преобладающем
распространении тайных культов среди публики именно
такого рода, о связи культовых волнений с мифами, с
этой ужасной мумией и свитком в цилиндре.
Порой я испытывал желание снять мумию с экспози-
ции, особенно же это чувство усилилось, когда один из
263
смотрителей сказал мне, что уже не раз замечал, как
иные чужеземцы совершали нечто вроде странного риту-
ала, и слышал украдкой чье-то горячее бормотание,
похожее на молитву или песнопение — это случалось в
те часы, когда толпы посетителей несколько редели.
Один из смотрителей начал испытывать странные галлю-
цинации и нервное возбуждение — ему стало казаться,
что заключенное в стеклянную витрину тело мумии
претерпевает неуловимо тонкие и бесконечно легкие, но
день ото дня усиливающиеся изменения, особенно же в
положении костистых, исступленно скрюченных клеш-
ней и в выражении искаженного ужасом каменно-кожа-
ного лица. Он не мог отделаться от жуткого впечатле-
ния, что страшные, выпяченные вперед глаза мумии
вот-вот широко раскроются.
Это случилось в начале сентября, когда любопытству-
ющие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда
пустовал — была совершена попытка разрезать стекло
витрины и добраться до тела мумии. Покушавшийся,
смуглый полинезиец, был замечен и схвачен смотрителем
прежде чем экспонату было нанесено какое-либо повреж-
дение. В результате расследования этот малый оказался
жителем Гавайских островов, и прежде известным своим
деятельным участием в запретных религиозных культах —
однажды он уже привлекался по делу совершения бесче-
ловечных обрядов и жертвоприношений. Некоторые бума-
ги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочны-
ми и внушающими подозрения — многие листы были
испещрены иероглифами, близко напоминающими знаки
на музейном свитке и в «Черной книге»; но что-либо
сообщить по поводу этих вещей он наотрез отказался.
Едва ли прошла неделя, как за новой попыткой
добраться до мумии — на этот раз путем взлома замка
стеклянной витрины — последовал второй арест. Задер-
жанный — сингалезец, — так же как житель Гавайских
островов, ранее был уличен полицией в противозаконной
культовой деятельности и явил точно такое же нежела-
ние объясняться со следователем. Вдвойне интересным и
мрачно-таинственным сделало этот случай то обстоя-
тельство, что смотритель еще и прежде неоднократно
замечал, как этот человек обращался к мумии со
странным песнопением, в котором безошибочно угадыва-
лось повторение слова «Т’йог». В результате всего я
удвоил число смотрителей в зале мумий и приказал ни
264
на миг не упускать из виду ставшие столь известными
экспонаты.
Как и следовало ожидать, пресса извлекла из обоих
инцидентов немалую пользу, сейчас же заведя разговор
о древней баснословной стране Му и отважно провозгла-
сив, что ужасная мумия есть не что иное, как тело
дерзкого еретика Т’йога, обращенное в камень и остав-
шееся неповрежденным на протяжении последних 175
тысяч лет бурной истории нашей планеты. В самой
сенсационной манере было заявлено, что эти странные
правонарушители представляют культ, ведущий свое
происхождение из страны Му, и что они совершали
поклонение мумии — или, возможно, пытались пробу-
дить ее к жизни заклинаниями и колдовскими чарами.
Авторы статей не преминули упомянуть настойчивые
утверждения древних легенд, что мозг обращенных в
камень жертв Гхатанотхоа оставался живым, неповреж-
денным и сознающим себя — и этот пункт послужил
газетам поводом для самых невероятных и диких из-
мышлений. Должное внимание было уделено и «истин-
ному свитку», что дало повод выдвинуть теорию, будто
бы украденное у Т’йога заклятие против мощи Гхата-
нотхоа еще не утратило свой силы, а задержанные
полицией приверженцы культа пытались с его помощью
войти в контакт с самим Т’йогом ради каких-то собст-
венных целей. Результатом этих сенсационных выдумок
стала третья, затопившая музей, волна посетителей,
глазеющих на мумию, которая и сделалась вскоре
виновницей трагического развития этой странной, трево-
жащей душу истории.
Именно в этой волне посетителей, многие из которых
стали посещать музей многократно, и начали впервые
распространяться упорные толки о постепенно меняю-
щемся внешнем виде мумии. Думаю, что сам персонал
музея — вопреки тревожным заявлениям не в меру
нервного смотрителя, сделанным несколько месяцев на-
зад — слишком привык постоянно видеть эти страшные
экспонаты, чтобы уделять пристальное внимание дета-
лям, так что, очевидно, именно взволнованное перешеп-
тывание посетителей привлекло внимание одного из
служителей музея к действительным, все нарастающим
изменениям тела мумии. Почти сразу этот факт стал
достоянием прессы — а шумные последствия его можно
легко себе представить.
265
Естественно, я постарался должным образом изучить
ситуацию и к середине октября пришел к выводу, что и
в самом деле началось заметное разложение тканей
мумии. Из-за определенного воздействия химических
или физических субстанций воздуха полукожаные-полу-
каменные волокна, по всей видимости, постепенно теря-
ли упругость, что и послужило причиной перемен во
взаимном расположении членов тела, а также лицевых
мускулов. Тем не менее факты эти обескураживали,
если иметь в виду, что мумия хранилась в музее всего
лишь полвека и притом в оптимальных условиях. Я
вынужден был попросить таксидермиста музея, доктора
Мура, тщательным образом изучить состояние экспона-
та. Вскоре он установил общее расслабление и размягче-
ние тканей тела и сделал два или три впрыскивания
вяжущих средств, но, опасаясь внезапного разрушения
или разложения мумии, не осмелился применить какие-
либо решительные меры.
Странной оказалась реакция праздных толп посетите-
лей. Прежде каждая новая газетная сенсация вызывала
бурный наплыв зевак и болтунов, но теперь — хотя
пресса без умолку трещала о переменах в состоянии
мумии — публика, очевидно, начала испытывать неве-
домый ей прежде страх, который и поставил в опреде-
ленные рамки даже нездоровое любопытство явных
бездельников. Казалось, люди почувствовали, что музей
окружила некая зловещая аура, и с небывалого пика его
посещаемость упала до уровня значительно ниже нор-
мального. Относительное малолюдье сделало особенно
заметным все усиливающийся приток причудливо выгля-
дящих иностранцев.
18 ноября один из посетителей — перуанец, по крови
индиец — испытал весьма странный истерический или
эпилептический припадок, а помещенный после того в
больницу кричал в постели — «Оно попыталось открыть
глаза! Т’йог пытался открыть глаза и взглянуть на
меня!» В тот день я особенно был расположен убрать
ужасный экспонат из зала, но все же позволил совету
наших на удивление консервативных директоров пере-
убедить себя. Однако было очевидно, что музей начина-
ет приобретать в его чопорном и чинном соседстве
дурную репутацию нечестивого учреждения. Последний
инцидент вынудил меня дать смотрителям строгую инс-
трукцию — не позволять никому простаивать перед
266
чудовищным реликтом более нескольких минут за один
раз.
Это случилось 24 ноября, в пять часов вечера, после
закрытия музея — один из смотрителей заметил, что
мумия на мгновение приоткрыла глаза. Особого чуда в
том не усматривалось: просто в обоих глазах стал виден
узкий полумесяц роговой оболочки; тем не менее сам
факт представлял высочайший интерес. Спешно вызван-
ный в зал доктор Мур вознамерился было изучить
открывшиеся участки глазных яблок с помощью лупы,
но даже слабое его прикосновение к мумии привело к
тому, что кожистые веки вдруг упали и плотно закры-
лись. Все попытки вновь приоткрыть их потерпели
неудачу, и таксидермист не решился на большее. Когда
он известил меня о происшедшем по телефону, я, не
скрою, испытал чувство все нарастающего ужаса, трудно
согласуемое с обычной физической природой явления.
На какой-то миг мне, как и большинству посетителей,
показалось, что над музеем нависла некая злая, безли-
кая сила, грозящая из неизмеримых глубин времени и
пространства всеобщей гибелью.
Через два дня некий, угрюмого вида, филиппинец
попытался спрятаться в музее после его закрытия. Аресто-
ванный и доставленный в полицейский участок, он отка-
зался даже назвать свое имя и был задержан до выяснения
личности. Меж тем строгое наблюдение за мумией, оче-
видно, обескуражило тех странного вида чужеземцев, и
они стали реже бывать в музее. И совсем заметно упало
число экзотических посетителей после введения нового
строго порядка — «проходите, не задерживайтесь!»
И вот в среду, 1 декабря, после полуночи, разрази-
лась трагическая кульминация всей истории. Около часу
ночи из музея донеслись душераздирающие вопли —
свидетельства смертельного испуга и агонии, а множест-
во телефонных звонков от перетрусивших жителей со-
седних зданий заставили быстро и почти одновременно
появиться на месте действия наряд полиции и офици-
альных лиц музея, включая и меня. Часть полицейских
оцепила здание, другие же, вместе с нами, осторожно
вошли внутрь. В главном коридоре мы обнаружили
задушенного ночного сторожа — обрывок веревки из
остиндской конопли еще опутывал его шею, — и
поняли, что вопреки всем предосторожностям сюда про-
никли злобные и жестокие незваные гости. Сейчас,
267
однако, в музее царила гробовая тишина, но мы не
решились сразу подняться по лестнице, ведущей в
роковое крыло здания, где должна была, без сомнения,
крыться главная причина переполоха. Лишь когда зда-
ние озарилось светом электрических ламп, включенных
с центрального пульта в коридоре, мы наконец без
охоты, еле таща ноги, поднялись по винтовой лестнице
и прошли под высокой аркой в зал мумий.
V
Начиная с этого момента, любые газетные сообщения
об ужасном происшествии в музее проходили строгую
цензуру — все свидетели его согласились, что если
широкая публика будет осведомлена об ожидающих
нашу планету переменах, ничего доброго не получится.
Итак, я остановился на том, как включили во всем
здании электрический свет и вошли в зал мумий. Под
балками свода, тяжело нависшими над сверкающими
стеклянными витринами с их жутким содержимым, мы
застали в прямом смысле разлитый кругом немой ужас, и
каждая ставящая в тупик деталь открывшейся нам карти-
ны свидетельствовала о том, что здесь случилось нечто
недоступное нашему пониманию. Незваные гости — их
было двое, — которые, как мы сообразили позже,
спрятались в музее до его закрытия, находились здесь,
но им не суждено было понести наказание за убийство
ночного сторожа. Казнь уже постигла их.
Один из них был бирманец, второй — житель одного
из островов Фиджи, оба преследовались полицией за
участие в бесчеловечной и отвратительной культовой
деятельности. Они были мертвы, и чем внимательней мы
вглядывались в их трупы, тем более поражались тому,
какой же несказанно чудовищной смертью пришлось им
умереть. На лицах обоих застыло безумное, нечеловече-
ское выражение ужаса — ничего подобного не мог
припомнить даже самый старый и бывалый из наших
полицейских; но в положении их тел обнаружились
весьма существенные различия.
Бирманец лежал вблизи витрины с мумией — из
верхнего стекла ее был аккуратно вырезан квадратный
кусок. Правая его рука сжимала свиток из голубоватой
пленки, испещренной серыми иероглифами, — почти
268
точное подобие того свитка, что хранился, вложенный в
цилиндр, в музейной библиотеке; позже более тщатель-
ное изучение все же обнаружило отличия между ними.
На его теле не оказалось ни единого следа насилия, и
только по исступленному, искаженному агонией выраже-
нию лица мы смогли заключить, что преступник умер
на месте от крайнего испуга.
Но самый глубокий шок мы испытали, обратив взгляд
на лежавшего рядом с ним жителя фиджийских островов.
Первым посмотрел на него полицейский, и крик ужаса,
вырвавшийся у него, заставил всех живших по соседству
с музеем вновь задрожать в эту ночь сплошного кошмара.
Уже по смертельной бледности и искаженным чертам его
темнокожего лица, по окостеневшим рукам — одна из
которых все еще держала электрический фонарик — мы
должны были понять, что с ним случилось нечто чудовищ-
но-непостижимое; и все же ни один из нас не был еще
готов к тому, что открыло нерешительное прикосновение
к его телу полицейского офицера. Даже теперь я способен
помыслить об этом, лишь заново испытав приступ отвра-
щения и страха. Сказать короче, несчастный правонару-
шитель, менее часа назад еще живой и сильный мелане-
зиец, отважившийся взглянуть в лицо неведомым силам
зла, обратился теперь в жестко застывшую, пепельно-се-
рую мумию из камня и кожи, по всем признакам
подобную скрючившемуся, пережившему бесчисленные ве-
ка и лежащему теперь в порушенной стеклянной витрине
мертвому созданию.
Но не это было самое худшее. Венцом всех наших
ужасов и тем, что поистине захватило наше потрясенное
внимание прежде, чем мы обратились к трупам, распростер-
тым на полу, было состояние самой мумии. Более нельзя
уже было назвать изменения в нем неопределенными и
тонкими, ибо разительно переменилась вся поза чудовищ-
ного этого тела. Оно все осело и опало, странно утратив
былую свою жесткость, окостеневшие передние конечности
с когтями опустились, так что теперь они даже частично не
прикрывали кожисто-каменное лицо, искривленное безум-
ным страхом; и — о Господи, помоги нам! — жуткие
выпуклые глаза мумии были широко открыты и, казалось
нам, неподвижно устремлены прямо на этих двух ночных
преступников, умерших от ужаса или чего-то еще худшего.
Этот недвижно-леденящий, как у мертвой рыбы,
взгляд как бы гипнотизировал и преследовал нас во
269
всякий миг, пока мы обследовали лежавшие на полу
трупы. Его воздействие на наши нервы было до дьяволь-
щины странным — мы будто постоянно испытывали
непонятную застылость, прокрадывающуюся по всему
телу и затрудняющую простейшие движения — засты-
лость, которая удивительным образом исчезла, когда мы
сгрудились вокруг принесенного бирманцем свитка с
иероглифами, пытаясь получше разглядеть его. Всякую
минуту я чувствовал, что мой взгляд непреодолимо
притягивается к ужасным глазам мумии, лежащей в
стеклянной витрине, и когда, осмотрев трупы, я снова
вернулся к ней, мне померещилось что-то сверхъестест-
венное в стеклянистой оболочке глазного яблока над
темными, загадочно сохранившимися зрачками. Чем
пристальней я вглядывался в них, тем неотвратимей они
притягивали меня к себе, и наконец, не выдержав, я
спустился вниз, в контору — преодолевая необъяснимую
застылость в теле — и принес мощную, многократно
увеличивающую лупу.
Прежде я всегда, пожалуй, весьма скептически отно-
сился к утверждениям, что будто бы в момент смерти
человека или в коматозном состоянии на сетчатке глаза
запечатлеваются сцены и предметы, виденные им по-
следними; но довольно было мне заглянуть в лупу,
чтобы сразу же понять, что там, в выпученных остекле-
невших глазах этого чудовищного порождения веков,
читается вовсе не отражение зала мумий, в котором мы
находились, но некое особое изображение. Ошибки быть
не могло — на сетчатке давно отжившего глаза смутно
проглядывался сложный образ, и нельзя было сомневать-
ся, что в нем представлено было то последнее, на что
смотрели эти глаза при жизни — неисчислимые тысяче-
летия назад. Мне показалось, что изображение посте-
пенно угасает, и я лихорадочно принялся вертеть в
руках оптический мой аппарат, желая сменить линзу. В
конце концов, должен же этот образ быть достаточно
ясным и резко очерченным — ведь при всей своей
микроскопичности он оказался способным воздействовать
на людей, попытавшихся использовать злое заклятие
или совершить еще какое-то злонамеренное действие,
настолько сильно, чтобы испугать их буквально до
смерти. Установив самую мощную динзу, я и в самом
деле смог разглядеть многие прежде неразличимые дета-
ли, в то время как все остальные тесно окружили меня,
270
утопая в потоке слов и восклицаний, которыми я
пытался обрисовать увиденное мной.
Но ведь и было же чему поразиться! В наше время, в
1932 году, в современном городе Бостоне, человек смотрел
на нечто таинственное, принадлежащее неизвестному и
бесконечно чуждому миру — миру, исчезнувшему с лица
земли и изгладившемуся из нормальной человеческой
памяти многие тысячелетия тому назад. Моим глазам
предстало обширное помещение — огромный зал в цикло-
пическом каменном строении, и я, казалось, смотрел на
него, стоя в одном из его углов. Стены зала были
испещрены резными изображениями столь ужасного ха-
рактера, что даже в этом несовершенном отражении
беспредельная их кощунственность и демонизм вызвали у
меня дурноту. Невозможно допустить, чтобы исполнившие
эту работу резчики были просто людьми или видели
когда-либо в глаза хоть одно человеческое существо —
созданные ими образы дышали неистовой, безмерной
злобой. В середине зала виднелось подобие колоссального
люка, распахнутого настежь как бы для того, чтобы
позволить кому-то выйти наружу. Тот, кто должен был
выйти — или уже вышел, — видимо, уже предстал
испуганному взору ночных правонарушителей, когда вне-
запно открылись глаза мумии; но под моими линзами
пока что расплывалось едкое темное пятно.
Я изучал правый глаз, применив самое сильное
увеличение, когда случилось то, что потрясло меня
окончательно. Мгновение спустя мне уже хотелось на
том и закончить обследование. Но страсть открытия,
откровения взяла верх, и я обратил свои мощные линзы
на левый глаз мумии, надеясь обнаружить на его
сетчатке более отчетливое изображение. Руки мои,
трясущиеся от возбуждения и неестественно, словно
покоряясь чьей-то злой воле, непослушные мне, медлен-
но двигались, наводя оптику на фокус, но моментом
позже я уже понял, что и в самом деле здесь изображе-
ние менее тускло, чем в другом глазу. В каком-то
мучительном проблеске я различил нечто нестерпимое
для взгляда — оно вздымалось в гигантском люке
циклопической, незапамятно древней гробницы исчез-
нувшего мира — ия, издав нечленораздельный вопль,
которого даже не устыдился, едва не лишился чувств.
Когда я оправился от потрясения и снова припал к
оптике, в другом глазу монструозной мумии нельзя
271
было различить ничего. Впрочем, я уже и не находил в
себе сил снова увидеть чудовищное существо, и оптикой
занялся сержант Киф. Я же благодарил все силы
космоса за то, что мне не пришлось заглянуть в глаза
мумии хоть минутой раньше. И я должен был собрать
всю свою решимость, а также подвергнуться настойчи-
вой атаке присутствующих, чтобы приступить к рассказу
о том, что довелось мне увидеть в этот ужасный момент
откровения. Поистине я рта не мог раскрыть, пока мы
все не сошли вниз, в контору — подальше от образа
адского создания, которое просто не имело права на
существование. Ибо я уже начал ощущать в своем мозгу
средоточие самых диких и фантастических представле-
ний о мумии и ее остекленевших, выпученных глазах —
ведь в них отражался некий род демонического созна-
ния, навсегда вобравшего в себя то, что ему пришлось
вдруг увидеть, и тщетно пытающегося пронести страш-
ное послание через бездны времен. Это явно грозило
мне безумием — но, в конце концов, подумал я, мне
легче будет избежать этого, если рассказать другим о
том, что я увидел, пусть и вполовину.
Собственно, рассказ мой и не был долог. В глазах
мумии я увидел отражение вываливающегося из широ-
кого зева люка, занимавшего середину циклопической
гробницы, столь ужасного бегемотоподобного чудовища,
что сразу отпали сомнения в его способности убивать
все живое уже одним своим видом. Даже сейчас мне
недостает слов, чтобы описать его. Я мог бы назвать его
гигантской тварью — со щупальцами — с хоботом — с
глазами спрута — полуаморфным — перетекающим —
наполовину чешуйчатым, наполовину покрытым кожа-
ными складками — брр! Но ничто из сказанного не
могло бы даже в малой мере очертить весь внушаемый
им омерзительный, кощунственный, невообразимый для
человека, внегалактический ужас и всю неописуемую
злобность этого угрожающего всеобщей гибелью порож-
дения мрачного хаоса и безграничной ночи. Когда я
пишу эти строки, возникающий в моем мозгу образ
вновь отбрасывает меня, обессиленного и расслабленно-
го, назад, в те жуткие минуты, и вызывает во мне
приступ тошноты. Рассказывая обо всем увиденном
собравшимся в конторе людям, я напрягал все силы,
чтобы вновь не лишиться сознания, вернувшегося ко
мне после мгновенного обморока.
272
Не менее были потрясены и мои слушатели. В течение
целой четверти часа никто из них не посмел поднять
голос выше робкого шепота; слышались испуганные, ук-
лончивые ссылки на ужасные легенды из «Черной книги»,
на недавние газетные сообщения о культовых волнениях,
на зловещие предшествующие инциденты в музее. Этот
Гхатанотхоа... Даже самое малое, в меру искусное изобра-
жение его грозило окаменением — жрец-еретик Т’йог —
подложный свиток — жрец так и не вернулся назад —
истинный свиток, способный полностью или частично
снять жестокие, злобные чары — дошел ли он до наших
дней? — жуткие, кровавые культы — подслушанные в
музее фразы — «Никто как он» — «Он тогда взглянул в
его глаза» — «Он знает все, хотя и не может ни видеть,
ни чувствовать» — «Он пронес память через века» —
«истинный свиток освободит его» — «только он может
сказать, где найти Это»... И лишь целительный сумрак
рассвета вернул нас к нормальному психическому состоя-
нию, к здравомыслию, которое, к счастью, и наложило
запрет на тему, порожденную тем, что пришлось мне
увидеть — как на нечто такое, о чем не следует больше
говорить и думать.
Прессе мы предоставили весьма краткую информацию
и в дальнейшем соблюдали достигнутый с газетами уговор
о том, что ныне следует предпринимать, понадобились
также и другие предупредительные меры. Мы не захотели
возникновения новой шумихи и тогда, например, когда
вскрытие трупа фиджийца показало, что внутренние его
органы, будучи герметически запечатанными со всех сто-
рон окаменевшей плотью, сами по себе остались неизме-
нившимися и представили аномалию, которую врачи долго
и с удивлением обсуждали. Мы слишком хорошо понима-
ли, куда завели бы все эти подробности желтую прессу,
помнящую о легендарных жертвах Гхатанотхоа с их
нетронутым мозгом и сохранившимся сознанием.
Как показали дальнейшие события, желтым журнали-
стам все же удалось сообщить публике, что один из двух
проникших в музей правонарушителей — тот, что
держал в руках свиток и по всей очевидности просунул
его к мумии через пролом в стеклянной витрине — не
подвергся окаменению, в то время как другой — не
имевший свитка — обратился в камень. Когда же они
потребовали провести эксперимент — приложить свиток
к каменисто-кожистому телу фиджийца и к самой
273
мумии — мы с негодованием отказались потворствовать
вредным суевериям. Мумию, естественно, скоро убрали
с глаз публики и перевели в музейную лабораторию,
чтобы в свое время провести, в присутствии медицин-
ских авторитетов, надлежащее научное обследование. Па-
мятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под строгой
охраной, но даже и при том 5 декабря в 2 часа 25 минут
ночи была совершена новая попытка проникнуть в музей.
Благодаря немедленно сработавшей системе сигнализации
преступный замысел был пресечен, хотя, к сожалению,
преступнику — или преступникам — удалось скрыться.
Я чрезвычайно рад, что ни один намек на все
случившееся после не стал достоянием широкой публи-
ки, и вообще с благоговейным ужасом желаю, чтобы в
дальнейшем она оставалась в полном неведеции. К
сожалению, некоторая утечка информации вполне воз-
можна, и я не знаю также, как поступят с этой
рукописью мои душеприказчики, если что-нибудь слу-
чится со мной; но, по крайней мере, к тому времени,
когда раскроются все факты, эта история уже не будет
в памяти множества людей столь болезненно свежей.
Кроме того, никто не поверит в ее действительность,
если обо всем открыто расскажут. Такова странная
реакция большинства читающей публики. Она готова
проглотить что угодно, если это исходит от желтой
прессы, но осмеивает и отвергает как явную ложь самые
замечательные и парадоксальные откровения. Впрочем,
возможно, что для поддержания нормальной психики у
широкого круга людей так оно и лучше.
Я сказал, что мы назначили научное обследование
ужасной мумии. Оно состоялось 8 декабря, ровно через
неделю после трагической кульминации, и было прове-
дено под руководством выдающегося ученого, доктора
Уильяма Мино, которому помогал наш таксидермист
доктор Уэнтворт Мур. За неделю до этого доктор Мино
засвидетельствовал вскрытие трупа странным образом
окаменевшего фиджийца. На процедуре присутствовали
также господа Лоуренс Кабо и Дадли Солтонстолл —
доверенные лица музея; персонал музея представили
доктора Мэйсон, Уэллс, Карвер и я; были приглашены
и двое журналистов. За последнюю неделю во внешно-
сти мумии видимых изменений не произошло, хотя,
впрочем, некоторая потеря упругости в волокнах ее
ткани привела к кратковременным слабым переменам в
274
позиции остекленевших открытых глаз. Никто из персо-
нала музея более не осмеливался взглянуть на ужасный
этот экспонат — любые увещевания относиться к нему
здраво и спокойно отвергались с негодованием, — да и
сам я лишь значительным усилием воли принудил себя
к участию в обследовании.
Доктор Мино явился вскоре после часу дня и через
несколько минут уже приступил к осмотру мумии.
Первые же прикосновения к ней привели к значитель-
ному разрушению тканей, а потому — учитывая также
постепенную потерю упругости волокон мышц после 1
октября, о чем мы и заявили врачу — доктор решился
на полное вскрытие мумии прежде, чем вещество ее
претерпит дальнейшее разложение. Так как в нашем
лабораторном оборудовании нашелся весь необходимый
инструментарий, он сразу приступил к делу и скоро
провозгласил во всеуслышание о весьма странной, во-
локнистой природе серого мумифицированного вещества.
Но удивленные его восклицания сделались еще гром-
че, когда он произвел первый глубокий надрез, так как
из-под ланцета начала медленно сочиться густая алая
струйка, природа которой — невзирая на бесконечные
века, протекшие со времени жизни этого чудовищного
существа — не вызывала ни малейшего сомнения. Еще
несколько искусных движений ланцета показали, что
внутренние органы мумии в удивительной степени со-
хранились — поистине все они оказались незатронутыми
гниением, за исключением участков, подвергшихся де-
формации или тлену из-за повреждения окаменевшей
поверхности тела. Сходство состояния внутренностей
мумии и убитого испугом фиджийца было столь рази-
тельным, что выдающийся врач не мог прийти в себя от
изумления. Совершенная сохранность выпятившихся в
ужасе глазных яблок была просто сверхъестественной,
но определить в точности степень их окаменения оказа-
лось делом крайне затруднительным.
В половине четвертого был вскрыт череп — и десятью
минутами позже вся ошеломленная наша группа дала
клятву вечно хранить тайну, которую сможет когда-либо
нарушить только разглашение таких секретных докумен-
тов как настоящая рукопись. Даже оба журналиста были
рады присоединиться к клятве. Ибо вскрытие черепа
мумии обнаружило живой, еще пульсирующий мозг.
ШЕПОТЫ ВО МРАКЕ
I
Обратите внимание: на протяжении всего этого
странного приключения ничего действительно ужасного
я не видел. Однако, только отмахнувшись от бесспорных
фактов из моего личного опыта можно объяснить все
происшедшее неким нервным потрясением, которое яко-
бы и заставило меня сломя голову бежать из одинокой
усадьбы Эйкли и мчаться ночью на случайно подвернув-
шемся автомобиле по лесной глухомани в горах Вермон-
та. Я был прекрасно осведомлен обо всем, что происхо-
дило в усадьбе, знал, что думает по этому поводу сам
Генри Эйкли, наконец, я лично видел и слышал нечто
невероятное, способное потрясти кого угодно — и тем не
менее даже сейчас я не могу сказать с полной уверен-
ностью — в какой мере я прав в своих чудовищных
выводах. В конце концов, исчезновение Эйкли еще
ничего не значит. И хотя на стенах дома — как внутри,
так и снаружи — остались следы от пуль, никаких иных
признаков чего-то неладного обнаружено не было. Все
выглядело так, будто хозяин просто вышел прогуляться
в горы и почему-то не вернулся. Невозможно было
доказать, что в усадьбе побывали посторонние, а в
кабинете когда-либо хранились эти страшные цилиндры
и прочие устройства. Ни о чем не говорит и тот факт,
что Эйкли панически боялся покрытых густым лесом гор
с вечно журчащими под кронами деревьев ручьями —
тех мест, где он родился и вырос. Подобным страхам
подвержены тысячи людей. Что же до мрачных проро-
276
честв и непонятных поступков Эйкли, то их можно
легко объяснить странностями его характера.
Все началось — по крайней мере, для меня — с того
памятного, невиданного по силе наводнения, что случи-
лось в штате Вермонт 3 ноября 1927 года. Тогда, как и
ныне, я работал преподавателем литературы в Мискато-
никском университете города Аркхэм, штат Массачусетс,
и сильно увлекался, на любительском уровне, изучением
фольклора Новой Англии. После наводнения в газетах и
журналах много писали о разрушениях, жертвах и ходе
спасательных работ. Вскоре среди этих репортажей
стали появляться сообщения о загадочных предметах,
замеченных в водах разлившихся рек; многие мои
знакомцы принялись оживленно обсуждать эти сенсаци-
онные новости и в конце концов попросили меня
прокомментировать их. Я был польщен столь серьезным
отношением к моему увлечению фольклором и постарал-
ся как мог сгладить впечатление от этих невнятных, но
неизменно жутковатых историй, которые, без всякого
сомнения, имели своим источником древние сельские
суеверия. Мне показалось забавной та убежденность, с
которой образованные люди настаивали на том, что эти
слухи могут быть основаны на неких, пусть искажен-
ных, но все же имеющих место таинственных фактах.
Проанализированные мною рассказы, большей час-
тью, основывались на информации из газет, а одна
история передавалась устно — о ней моему приятелю
написала мать, проживающая в Хардуике, штат Вер-
монт. Во всех случаях говорилось практически об одном
и том же явлении, причем география его сводилась к
трем конкретным точкам: первый случай зарегистриро-
ван на реке Уинуски возле Монпелье, второй — на
уиндемской Уэст-Ривер, сразу же за Ньюфейном, а
третий — на каледонском Пассампсик, чуть выше
Линдонвилла. Разумеется, было немало упоминаний и о
других случаях, но при ближайшем рассмотрении все
они сводились к трем перечисленным выше. В каждом
случае местные жители сообщали о том, что видели в
потоках, ворвавшихся на равнину с необитаемых гор
необычайно отталкивающие и ужасные с виду предметы,
причем подавляющее большинство очевидцев связывало
эти загадочные явления с древними, полузабытыми
преданиями, которые не преминули вспомнить и распро-
странить по всей округе старики.
277
Все без исключения очевидцы утверждали, что якобы
видели останки неких живых существ, совершенно не
похожих на что-либо известное в природе. Конечно, в
те трагические дни бушующие потоки несли предоста-
точно трупов; однако, очевидцы утверждали, что то
были останки, размером и формой даже отдаленно не
напоминавшие человеческие тела. С другой стороны,
свидетели считали, что эти предметы не были похожи
ни на одно животное, обитающее на территории штата
Вермонт. То были розоватые полутораметровые тела,
покрытые какой-то коркой или панцирем; у каждого из
них имелось несколько пар суставчатых конечностей, на
спине красовалась пара широких плавников, сильно
напоминавших перепончатые крылья, а там, где должна
бы находиться голова наличествовало нечто изогнутое и
яйцеобразное, увенчанное множеством коротких антенн.
Поразительно, до какой степени совпадали описания,
полученные из различных источников: впрочем, это
удивительное единообразие могло отчасти объясняться и
тем, что в старинных преданиях, хорошо известных
местным жителям, мифические существа изображались с
поразительной степенью яркости, и это вполне могло
повлиять на воображение очевидцев. Я пришел к выво-
ду, что, скорее всего, все эти простоватые и невежест-
венные обитатели затерянных в невообразимой глуши
ферм видели в бурлящих потоках сильно поврежденные
и раздувшиеся трупы людей или домашних животных, а
затем, благодаря различным полузабытым легендам, при-
писали этим останкам некие фантастические свойства.
Старинные предания, несмотря на их туманность и
расплывчатость, отличались крайним своеобразием и,
судя по всему, претерпели влияние со стороны еще
более древних индейских легенд. И хотя я никогда не
был в Вермонте, мне это было прекрасно известно, ибо
в свое время я ознакомился с совершенно уникальной
монографией Эли Давенпорта, в которой были представ-
лены истории, собранные до 1839 года и записанные со
слов самых старых жителей штата. Кроме того, этот
материал во многом совпадал с тем, что я лично слышал
от сельских старожилов в горах Нью-Гэмпшир. Во всех
этих историях содержались намеки на некое тайное
племя чудовищ, скрывающееся в недоступных горных
уголках — среди непроходимых лесов, в темных лощи-
нах, где из неведомых источников берут свое начало
27Я
реки. Эти существа мало кому попадались на глаза,
однако их следы нередко обнаруживали смельчаки,
рискнувшие выше обычного подняться в горы и исследо-
вать глубокие, узкие, крутостенные ущелья, которые
обходили стороной даже волки.
Там, на илистых берегах ручьев и на пыльных
пустошах встречались странные отпечатки не то ног, не
то лап, а порой попадались некие загадочные, сложен-
ные из камней круги с увядшей вокруг них травой,
причем сооружения эти появились там явно не в
результате каприза природы. Кроме того, на склонах гор
имелись неведомой глубины пещеры с аккуратно закупо-
ренными огромными валунами входами. К самим пеще-
рам и во все стороны от них вели все те же странные
следы, образуя хорошо протоптанные тропинки, направ-
ление которых не осмелился проследить ни один из
побывавших там смельчаков. А в отдельных случаях
любителям приключений даже удавалось увидеть нечто
абсолютно непостижимое в укромных темных лощинах и
густых лесах, стеной вздымавшихся намного выше тури-
стских и прочих троп.
Все это выглядело бы гораздо правдоподобнее, если
бы многочисленные разрозненные сообщения не столь
сильно напоминали друг друга. Между тем, почти во
всех историях было несколько общих моментов: так,
утверждалось, что существа походили на огромных розо-
вых или красноватых крабов со множеством парных
конечностей и двумя большими перепончатыми крылья-
ми на спине. Иногда существа передвигались на всех
ногах, а иногда — только на задней паре, сжимая в
остальных конечностях какие-то непонятные крупные
предметы. Однажды существа были замечены в большом
количестве, огромный их отряд шествовал вдоль русла
мелкой лесной речушки, причем шли они рядами по
трое. Однажды ночью был отмечен полет: существо с
шумом поднялось с вершины голой, стоящей особняком
горы, его огромные крылья мелькнули на фоне полной
луны и тут же растворились в темноте.
В целом эти существа, похоже, ничуть не интересо-
вались людьми; но иногда именно их называли в
качестве виновников исчезновения некоторых авантюри-
стов и храбрецов — особенно из числа тех, кто построил
дома слишком близко к определенным лощинам или
слишком высоко на склонах определенных гор. Многие
279
места приобрели дурную славу, старожилы не советова-
ли их обживать, хотя и сами уже давно не помнили
почему. Люди с испугом поглядывали на соседние
вершины и крутые утесы, даже если не могли в
точности припомнить, сколько поселенцев пропало и
сколько фермерских домов сгорело дотла на нижних
склонах этих мрачных, словно что-то стерегущих гор.
В самых древних преданиях говорилось о том, что
эти существа причиняли вред лишь тем, кто совал нос
в их дела, однако более поздние легенды свидетельство-
вали об их определенном интересе по отношению к
людям и даже о попытках создать свои тайные поселе-
ния и форпосты среди людей. По утрам возле окон
фермерских домов обнаруживали странные следы лап, а
иногда люди пропадали даже за пределами считавшихся
проклятыми областей. Кроме того, рассказывали, что в
глухих местах на пеших и проезжих дорогах некие
жужжащие голоса, подражавшие человеческим, настига-
ли одиноких путешественников и смущали их странны-
ми предложениями и что дети, бывало, пугались до
смерти, увидев или услышав нечто ужасное в подступа-
ющих вплотную к домам чащобах. Самые последние
истории — а они относятся к тому времени, когда люди
стали селиться подальше от нехороших мест — повест-
вовали об отшельниках и одиноких фермерах, у которых
под воздействием каких-то неведомых событий происхо-
дили чудовищные изменения психики. Этих людей сто-
ронились под тем предлогом, что они якобы продали
душу неведомым чудовищам. В самом начале прошлого
века в одном из северо-восточных округов Вермонта было
даже принято обвинять всех чудаковатых и малообщитель-
ных затворников в том, что они являются союзниками и
пособниками этих отвратительных существ.
О том, что представляли собой лесные твари, естест-
венно, были разные суждения. В легендах они обычно
упоминались как «эти самые» или «эти древние», хотя в
разное время в разных областях употреблялись и другие
выражения. Большинство поселенцев-пуритан без обиня-
ков причисляло их к родне дьявола и использовало в
качестве самых жутких пассажей своих богословских
рассуждений. Те же, кто унаследовал кельтские преда-
ния — в основном, это были жители штата Нью-Гэмп-
шир, имевшие шотландско-ирландское происхождение, а
также их родственники, осевшие в штате Вермонт
280
благодаря колониальным ссудам губернатора Уэнтуорта —
смутно связывали этих тварей со злыми волшебниками и
«маленьким народцем», населявшим болота и заброшенные
форты, и защищались от них с помощью неодолимых
заклинаний, которые передавались из поколения в поколе-
ние. Однако, самые невероятные представления бытовали
среди индейцев. У каждого племени были свои легенды,
но в одном, весьма важном, пункте все они определенно
сходились: существа прибыли сюда из космоса.
Самое большое хождение имели мифы племени пен-
накуков; в них говорилось, что Крылатые Существа
явились на Землю с Большой Медведицы и вырыли в
окрестных горах специальные шахты, откуда добывали
особую разновидность камня, какой не найти ни на
одной» из их планет. На Земле они не жили, а только
имели временные поселения. Собрав же достаточное
количество камней, они отправлялись домой — к род-
ным звездам, расположенным в северной части земного
небосвода. Они причиняли вред лишь тем землянам, что
по неосторожности подбирались к ним чересчур близко
или же намеренно следили за ними. Животные избегали
их в силу чисто инстинктивного страха, ибо существа не
проявляли к ним ни малейшего интереса. Они вообще не
ели земной пищи и привозили себе продукты со звезд.
Лучше было держаться подальше от этих существ —
иногда молодые охотники, попав к ним в горы, исчезали
бесследно — равно как и не слышать, о чем они
перешептывались по ночам в лесу своими пчелиными
голосами, которые пытались сделать похожим на челове-
ческие. Они владели языками самых разных племен —
пеннакуков, гуронов, Пяти Народов, — однако собствен-
ного языка у них то ли не было, то ли он им был не
нужен. Во время разговора их головы меняли цвет в
зависимости от того, что требовалось сообщить.
Разумеется, все эти легенды, независимо от того,
кому — индейцам или белым поселенцам — они
принадлежали, в течение девятнадцатого века значи-
тельно потускнели, и страсти по пришельцам лишь
изредка вспыхивали с новой силой. Жители Вермонта
постепенно обживали штат; поселения и дороги занима-
ли свои места согласно определенному плану, и люди
все реже вспоминали о том, чего боялись их предки, не
желая селиться в той или иной местности. В конце
концов было забыто и то, что они вообще чего-то
281
боялись. Большинство было уверено, что некоторые
участки в горах считаются нехорошими, несчастливыми,
бесплодными — одним словом, непригодными для жиз-
ни, и чем дальше держишься от них, тем меньше у тебя
будет бед и хлопот. Со временем привычка и материаль-
ная выгода настолько привязала поселенцев к хорошим
землям, что у них уже не возникало никакой необходи-
мости менять их на другие, и горы с дурной славой
были заброшены по чисто утилитарным соображениям.
О существах, обитавших в этих горах, вспоминали разве
что в редкие дни больших несчастий и стихийных
бедствий, в другое же время о них могли перешепты-
ваться разве что какие-нибудь суеверные кумушки да
совсем древние старожилы; но все знали: для серьезных
опасений, в сущности, не было оснований, поскольку
«древние» привыкли к соседству домов и людских посе-
лений, да и сами люди старались лишний раз Не
заходить на заповедную территорию.
Все это было мне давно известно как из различных
антропологических трудов, так и из преданий, собран-
ных мною в Нью-Гэмпшире; поэтому я легко догадался,
на чем основаны фантастические истории, в огромном
количестве распространившиеся после наводнения. Я
неустанно объяснял это своим не на шутку встревожен-
ным приятелям и был немало удивлен тому, что
несколько самых отчаянных спорщиков упорно желали
видеть во всех этих бреднях некую, пусть даже чрезмер-
но раздутую, истину. Они упирали на неоспоримое
единообразие древних легенд, а равно и на то, что горы
штата Вермонт практически не исследованы по сей день,
и, стало быть, невозможно со всей очевидностью утвер-
ждать, кто на самом деле обитает. Мне никак не
удавалось доказать этим упрямцам, что все мифы
строятся по одной и той же схеме, общей для всех
народов Земли, и что возникновение их определяется
начальными фазами развития человеческой фантазии,
которые всегда сопровождались одними и теми же
заблуждениями. Было бессмысленно говорить, что леген-
ды штата Вермонт по сути мало чем отличаются от
общечеловеческих мироописательных мифов, породив-
ших фавнов, дриад и сатиров античности, «калликандза-
ри» современной Греции и таинственные племена пе-
щерных людей, страшных и жестоких обитателей под-
земных царств, о которых перешептываются жители
282
глухих уголков Уэльса и Ирландии. Так же бессмыслен-
но было указывать на еще более поразительное сходство
вермонтских мифов с верованиями непальских горцев,
до сих пор вздрагивающих при одном упоминании о
Ми-Го, или чудовищном Снежном Человеке, который,
как известно, прячется среди ледников и скалистых
остроконечных вершин Гималаев. Когда же я все-таки
перечислил все эти факты, спорщики тут же обернули
их против меня, заявив, что они придают определенную
достоверность древним легендам о некой таинственной
земной працивилизации, представителям которой при-
шлось скрываться после того, как на Земле появились и
начали размножаться люди; вполне возможно, утвержда-
ли они, что остатки этой расы уцелели и дожили до
наших времен.
Чем больше я смеялся над подобными теориями, тем
категоричнее стояли на своем их сторонники; при этом
они заявляли, что, даже если не принимать во внимание
дополнительные подробности из древних преданий, со-
временные представляли из себя на редкость живопис-
ную, цельную и полную картину. По их мнению, они
были настолько трезвыми и прозрачными по части
изложения, что от них нельзя было просто так отмах-
нуться. Два-три фанатика даже дошли до того, что в
качестве возможной разгадки предложили старинные
индейские легенды, в которых этим таинственным суще-
ствам приписывалось внеземное происхождение; пытаясь
обосновать свои гипотезы, эти сумасброды цитировали
антинаучные сочинения Чарльза Форта, считавшего, что
представители иных миров и вселенных не раз посещали
нашу планету. Однако, в большинстве своем, мои оппо-
ненты были всего-навсего романтиками, которые упорно
пытались сочленить с реальной жизнью фантастическое
описание подземного «маленького народца», ставшее
столь популярным в последнее время благодаря замеча-
тельным ужасным историям Артура Мейчена [1].
II
В сложившейся ситуации было вполне естественно,
что развернувшиеся вокруг проблемы споры в конце
концов попали в печать — в основном в виде писем,
адресованных редакции «Аркхэм адвертайзер». Некото-
283
рые материалы были перепечатаны газетами тех районов
штата Вермонт, откуда и стали распространяться связан-
ные с наводнением истории. «Ратленд геральд» посвяти-
ла добрую половину полосы отрывкам из писем как
сторонников, так и противников идеи о существовании
пришельцев, а «Братлборо реформер» полностью перепе-
чатала из «Пендрифтер» один из моих больших истори-
ко-мифологических обзоров, снабдив его глубокомыслен-
ными комментариями, суть которых сводилась к поддер-
жке и горячему одобрению моих полных скепсиса выво-
дов. К весне 1928 года я стал довольно известной
личностью в штате Вермонт, хотя ни разу не был там.
Затем появились загадочные письма Генри Эйкли. Они
произвели на меня неизгладимое впечатление, и это
из-за них я в первый и последний раз побывал в
чарующем царстве лесистых зеленых гор и журчащих
лесных ручьев.
Большая часть сведений о Генри Уэнтуорте Эйкли,
которыми я располагаю сегодня, была получена мною
путем переписки с его соседями и единственным сыном,
проживающим ныне в Калифорнии — но все это было
уже после того, как я побывал в его уединенной
усадьбе. Генри Эйкли был последним представителем
старинного, знаменитого в своей округе семейства юри-
стов, руководителей и прогрессивных фермеров, прочно
обосновавшихся на своих родовых землях. Впрочем,
Генри Эйкли не был типичным представителем, по-
скольку, в отличие от предков, практическим занятиям
предпочел чистую науку — в университете штата Вер-
монт он выделялся обширными познаниями в математи-
ке, астрономии, биологии, антропологии и фольклори-
стике. Прежде я о нем никогда не слыхал, а в письмах
он о себе почти ничего не рассказывал, однако я с
первых же строк распознал в нем образованного, умного
и смелого человека, пусть и отличающегося склонностью
к затворничеству и отсутствием светскости.
Эйкли сообщал мне совершенно неправдоподобные
вещи, но, тем не менее, я с самого начала воспринял
его гораздо серьезнее, чем остальных своих оппонентов.
Во-первых, он действительно находился в непосредствен-
ном контакте с некими видимыми и осязаемыми фено-
менами, о которых столь причудливо рассуждал; во-вто-
рых, все свои выводы он упорно подавал всего лишь как
предположения — а так поступает только истинный
284
ученый, — и, наконец, в своих рассуждениях он
продвигался не за счет личных предпочтений, а всегда
опираясь на достоверные, по его мнению, факты. Конеч-
но же, поначалу я решил, что он заблуждается, однако
позднее посчитал, что заблуждается он не как невежда
или глупец. В конце концов я склонился к тому, чтобы
разделить точку зрения его друзей, которые объясняли как
его идеи, так и страх перед заповедными зелеными горами
легким помешательством. Я понимал, что Эйкли —
человек достойный, и что причиной его писем наверняка
стали какие-то странные обстоятельства, засуживающие
внимания, даже если и не имели ничего общего с теми
фантастическими выводами, которые делал мой корреспон-
дент. Позднее я получил от него отдельные вещественные
доказательства, и вся эта история приняла иной, неверо-
ятный и отчасти даже дикий оборот.
Пожалуй, лучше всего будет привести, насколько это
возможно полностью, первое и самое длинное письмо
Эйкли, в котором он рассказал о себе и обо всем
происходящем с ним и которое оказалось важной вехой
в становлении моего сегодняшнего мировоззрения. Пись-
мо это у меня не сохранилось, однако я почти слово в
слово помню текст этого удивительного послания; и я
опять-таки уверен, что написал его вполне здравомысля-
щий человек. Вот это письмо, написанное неразборчи-
вым старомодным почерком, обладатель коего, будучи
ученым затворником, по-видимому, мало соприкасался с
окружающей действительностью.
Сельская почта, № 2,	Альберту Н. Уилмарту,
Таунсенд, округ Уиндем,	эсквайру,
штат Вермонт	118, Солтонстолл-стрит,
5 мая 1928 года	Аркхэм,
Массачусетс.
Уважаемый мистер Уилмарт!
Я с огромным интересом ознакомился с перепечаткой
вашего письма, помещенной в «Братлборо реформер» от
23 апреля 1928 года, где вы анализируете недавние
слухи о странных телах, замеченных осенью прошлого
года в водных потоках во время наводнения, и сопостав-
ляете их со схожими древними легендами и преданиями.
Нетрудно понять причины, по каким вы, житель другого
штата, занимаете эту крайне негативную позицию. Не
285
вызывает удивления и тот факт, что «Пендрифтер»
поддерживает вас целиком и полностью. Вашей точки
зрения придерживается большинство образованных лю-
дей как в самом Вермонте, так и за его пределами; я
тоже разделял ее в молодости (сейчас мне 57 лет) — до
того, как, изучив соответствующие материалы и ознако-
мившись с монографией Давенпорта, решил исследовать
некоторые редко посещаемые уголки близлежащих гор.
Заняться подобными исследованиями меня побудили
удивительные легенды, которые мне довелось услышать
от суеверных и малообразованных фермеров-старожилов;
теперь я сожалею, что вообще заинтересовался ими. Без
ложной скромности признаюсь, что весьма сносно разби-
раюсь в антропологии и фольклоре. Я довольно серьезно
изучал эти предметы в колледже и имею представление
о трудах многих авторитетных личностей в обоих обла-
стях, мне знакомы Э. Тайлор, Дж. Лаббок, Дж. Фрей-
зер, Кятрефаж, Марри, Озборн, Кит, Боул, Дж. Элиот
Смит [2] и прочие. Поэтому я хорошо знаю, что
предания о тайных обитателях нашей планеты сущест-
вуют испокон веков. В «Ратленд геральд» я ознакомился
с перепечаткой вашей полемики с оппонентами и, как
мне кажется, составил верное представление о том, на
какой стадии развития она находится сегодня.
Со своей стороны я хотел бы заметить, что ваши
оппоненты, боюсь, все же ближе к истине, чем вы, хотя
все приведенные вами доводы, казалось бы, свидетельст-
вуют в вашу пользу. Ваши оппоненты и сами не
подозревают, насколько они близки к истине, ибо они
опираются лишь на теоретические построения и не
знают того, что знаю я. Но я не считал бы возможным
разделять их точку зрения, если бы имел на руках
такое же ничтожное количество данных, какое имеется
у них. В таком случае я был бы солидарен с вами.
Как видите, мне нелегко приступить к главному —
возможно, я просто боюсь этого. Суть моего письма
заключается в том, что у меня есть неоспоримые
свидетельства того, что некие чудовищные существа
действительно обитают в лесах, покрывающих верши-
ны безлюдных гор Вермонта» Мне не довелось увидеть
тела, которые, как сообщалось, были замечены в пото-
ках во время наводнения, однако, я наблюдал похожие
на них существа при таких обстоятельствах, о которых
боюсь рассказывать. Я видел их следы и даже в письме
286
не решаюсь вам сказать, до чего близко от моего дома
они начали появляться с недавних пор (я живу в
старинной родовой усадьбе Эйкли, расположенной на
склоне Темной Горы к югу от Таунсенда). Кроме того,
мне случалось слышать их голоса — обычно это проис-
ходило в таких диковинных местах, что у меня даже
рука не поднимается описать их вам.
В одном из этих мест голоса слышались настолько
часто, что я однажды отправился туда с записывающим
устройством, снабженным микрофоном и восковой мат-
рицей. Я постараюсь устроить так, чтобы вы смогли
услышать эту запись. Я проигрывал ее на патефоне
нескольким местным старикам, и один из звучащих на
ней голосов напугал их до смерти — настолько он был
похож на членораздельное жужжание (о нем, кстати,
упоминает Давенпорт), каким их в детстве, рассказывая
о затаившейся в лесах нечисти, пугали столетние ста-
рушки. Я знаю, что обычно думают о тех, кому
«слышатся голоса» — однако не спешите с выводами, а
просто послушайте запись и спросите у какого-нибудь
лесного старожила, что он об этом думает. Если этим
звукам найдется какое-то разумное объяснение, я буду
от всей души рад, но, по-моему, за всем этим кроется
нечто ужасное. Как говорится, ex nihilo nihil fit [3].
Я пишу вам не в качестве очередного оппонента —
я просто хочу снабдить вас кое-какой информацией,
которая вам как человеку искушенному непременно
покажется заслуживающей внимания. Все, о чем гово-
рится в этом письме, должно остаться исключитель-
но между нами. Для всех остальных я на вашей стороне,
ибо, исходя из некоторых известных одному мне сообра-
жений, я считаю, что подобные сведения не стоит
предавать широкой огласке. Я никому не сообщал о
своих исследованиях и впредь не намерен разглашать
имеющиеся у меня сведения, ибо это может вызвать
значительный интерес публики к исследуемым мною
местам и в конце концов выльется в массовое паломни-
чество. Ужасная истина заключается в том, что на
Земле есть иные разумные существа, постоянно следя-
щие за нами; среди людей у них имеются шпионы,
поставляющие им информацию. Я получил много цен-
ных данных от одного бедняги, который был таким
шпионом. Многие считали его сумасшедшим, но я
придерживаюсь иного мнения. Недавно он наложил на
287
себя руки, но у меня есть основания полагать, что ему
тут же нашли замену.
Эти существа явились на Землю с другой планеты.
Они способны жить в межпланетном пространстве и
пересекать его с помощью неуклюжих, но мощных
крыльев, которые хорошо действуют в космическом
вакууме, однако в земных условиях малопригодны,
поскольку в плотной атмосфере ими почти невозможно
управлять. Позднее я расскажу вам об этом подробнее,
если, конечно, вы сразу не отмахнетесь от меня как от
сумасшедшего. На Землю эти существа наведываются
ради металлов, добываемых из расположенных глубоко в
горах шахт. По-моему, я знаю, откуда эти существа.
Если их не трогать, они не причинят людям ни
малейшего вреда, однако стоит им почувствовать инте-
рес к себе со стороны землян, последствия могут быть
непредсказуемыми. Хорошо вооруженное войско, конеч-
но же, без труда уничтожило бы их шахты и поселения.
Без сомнения, пришельцы опасаются этого. Однако, если
это произойдет, вместо уничтоженных извне прибудут
новые — ив несметных количествах. Они способны с
легкостью завоевать всю Землю, и если до сих пор не
сделали этого, так только потому, что у них не 'было
такой необходимости. Их больше устраивает нынешнее
положение дел: так гораздо меньше хлопот.
Как мне кажется, они хотят избавиться от меня, ибо
мои исследования зашли чересчур далеко. В лесу, на
склонах Круглой Горы (к востоку от моего дома), я
нашел большой черный камень с полустершимися от
времени и неизвестными современной науке иероглифа-
ми; я принес этот камень домой, и с того времени за
мной началась слежка. Если они решат, что я догадыва-
юсь о слишком многом, они либо убьют меня, либо
заберут туда, откуда явились. Время от времени они
поступают так с нашими учеными, ибо хотят быть в
курсе развития человечества.
Теперь вам будет понятнее основная цель моего
письма. Я прошу вас всеми имеющимися у вас средства-
ми приглушить не стихающие доселе споры по этому
поводу и не привлекать к ним всеобщего внимания.
Людям следует держаться подальше от этих гор, а
потому не следует еще больше разжигать их любопытст-
во. Одному небу известно, какой опасности человечество
подвергается уже сейчас, когда благодаря энергичной
288
работе агентов по продаже недвижимости и земельных
участков в Вермонт хлынули толпы людей, а туристиче-
ские компании осваивают все более отдаленные уголки
штата и наскоро застраивают окрестные горные склоны
летними домиками для отдыха.
Надеюсь продолжить нашу с вами переписку; кроме
того, попытаюсь переслать вам по почте — если вы,
конечно, того желаете — пластинку с записью и
найденный мною черный камень (его поверхность на-
столько истерта, что на фотоснимках ничего не разгля-
деть). Я намеренно употребил слово «попытаюсь». Как
мне кажется, эти существа способны вмешиваться в
происходящие у нас события. На одной из ферм недале-
ко от поселка живет угрюмый, скрытный человек по
фамилии Браун — у меня есть все основания полагать,
что он является их шпионом. Эти существа стараются
постепенно отрезать меня от мира людей, поскольку я
слишком много знаю о их собственном мире.
Они пускаются на невообразимые хитрости для того,
чтобы узнать, чем я занимаюсь в тот или иной момент.
Возможно, это письмо вовсе не дойдет до вас. Если
обстановка изменится к худшему, я буду вынужден
покинуть эти места и уехать к своему сыну в Сан-Дие-
го, штат Калифорния. Однако мне будет нелегко оста
вить дом, где я родился и где жило шесть поколений
моих предков. К тому же, я едва ли решусь продать
кому-либо свой старый особняк — ведь теперь эти твари
не оставят его в покое. Судя по всему, они хотят
вернуть черный камень и уничтожить пластинку с
записью, но я, по мере сил своих, постараюсь не
допустить этого. У меня есть огромные сторожевые псы,
которые держат пришельцев на порядочном расстоянии
от дома: тех пока не слишком много, и передвигаются
они в земных условиях не слишком проворно. Я уже
говорил, что их крылья плохо приспособлены для поле-
тов над поверхностью Земли. Я почти полностью рас-
шифровал иероглифы на черном камне (Боже мой, это
ужасно!) и надеюсь, что вы, как знаток фольклора
могли бы помочь мне восстановить некоторые туманные
места. Я полагаю, вы прекрасно осведомлены относи-
тельно страшных преданий о населении нашей планеты
в доисторические времена. Я имею в виду легенды о
Йог-Сототе и Ктулху, содержащиеся в знаменитом «Не-
крономиконе». Однажды я имел возможность ознако-
10 Г. Лавкрафт
289
миться с этой книгой; и, как я слышал, один ее
экземпляр хранится под замком в библиотеке вашего
университета [4].
В заключение, господин Уилмарт, позвольте выразить
надежду на дальнейшее сотрудничество и объединение
наших познаний. Мне не хотелось бы подвергать вас
какой-либо опасности, и потому я считаю своим долгом
предупредить вас, что хранение камня и пластинки
связано с определенным риском; но, как я полагаю, вы
готовы пойти на любой риск ради возможности узнать
что-нибудь новое. Все, что вы сочтете необходимым, я
могу послать заказным письмом из Ньюфейна или
Братлборо; мне кажется, почте пока можно доверять.
Сейчас я живу в полном одиночестве, ибо не в состоя-
нии содержать ни слуг, ни работников. Они отказывают-
ся жить в моем доме, поскольку по ночам к нему
постоянно подкрадываются эти существа, отчего собаки
лают не переставая. Я рад, что оказался замешан в этой
истории уже после смерти супруги, которая наверняка
лишилась бы рассудка, довелись ей хоть раз услышать
этот ночной лай. Надеюсь, я не слишком побеспокоил
вас. Надеюсь также, что вы не бросите это письмо в
мусорную корзину, посчитав его бредом сумасшедшего.
Искренне ваш, Генри Эйкли
Р S. Я намерен сделать копии с некоторых фотогра-
фий, могущих послужить доводами в пользу тех или
иных выдвинутых мною тезисов. Местным старожилам
эти снимки представляются чудовищно правдоподобны-
ми. Если вас это интересует, я готов послать вам копии
в самое ближайшее время. Г. Э.»
Сложно описать те чувства, что охватили меня при
первом же прочтении столь странного документа. По
всем правилам, мне следовало бы от души посмеяться
над подобными чудачествами, превосходившими по
своей изобретательности иные относительно разумные
теории, развлекавшие меня несколько последних недель;
однако в этом письме было нечто такое, что заставило
меня воспринять его на редкость серьезно. И хотя я ни
на минуту не поверил в существование таинственных
пришельцев-инопланетян, о которых меня информировал
мой корреспондент, я, тем не менее, после нескольких
дней сомнений и колебаний, почти полностью уверовал
290
в здравомыслие и искренность этого человека, а также
и в то, что Генри Эйкли на самом деле столкнулся с
неким реальным и при всем при том загадочным
явлением, которое мог объяснить лишь при помощи
фантастических образов. Конечно, я полагал, что вряд
ли все описанное им соответствовало действительности;
с другой стороны, изложенные им факты, безусловно,
заслуживали самого тщательного исследования. Судя по
письму, его автор был чрезвычайно возбужден и встре-
вожен, причем складывалось такое впечатление, что у
него имелись на то веские основания. Почти во всех
пунктах его рассказ отличался точностью и логично-
стью; в целом же он совмещал в себе отличительные
особенности некоторых древних мифов и самых фанта-
стических индейских преданий.
Я вполне допускал, что Генри Эйкли действительно
слышал в горах странные голоса и действительно нашел
описанный им черный камень; я допускал это, несмотря
на сделанные им безумные выводы — они могли
сложиться в результате длительного общения с челове-
ком, который якобы шпионил в пользу пришельцев, а
позднее покончил с собой. Несмотря на свою невменяе-
мость, этот полуграмотный фермер, очевидно, обладал
недюжинной способностью убеждать людей в своих
бредовых идеях, и наивный Эйкли поверил его россказ-
ням, причем увлечение фольклором послужило для этой
веры благодатной почвой. Что же касается нынешнего
положения дел, то, скорее всего, у Эйкли просто не
было средств для того, чтобы нанять себе слугу или
работника, а его менее просвещенные соседи, местные
фермеры, да и сам Эйкли отнесли это на счет того, что
его дом по ночам осаждают какие-то страшные сущест-
ва. К тому же, собаки действительно имеют обыкнове-
ние лаять в ночное время.
И еще одно обстоятельство — пластинка с записью,
которая (я в этом не сомневался) была сделана именно
в тех обстоятельствах, что описывались в послании
Эйкли. Эта запись должна содержать что-то необычное:
возможно, какие-нибудь животные производили звуки,
похожие на человеческую речь, а, может быть, то и в
самом деле была человеческая речь — но речь совер-
шенно одичавшего, ведущего ночной образ жизни лесно-
го жителя, опустившегося до почти животного состоя-
ния. Затем я вернулся мыслями к черному камню с
10*
291
иероглифами и стал соображать, какое из известных в
природе явлений могло вдохновить Эйкли на эту выдум-
ку. А как надо было относиться к упоминанию о фотогра-
фиях, которые он намеревался выслать мне и которые
показались старожилам «чудовищно правдоподобными»?
Перечитывая каракули Эйкли, я вдруг со всей ясно-
стью осознал, что у моих легковерных оппонентов
может найтись гораздо больше подтверждений их бредо-
вых теорий, чем я предполагал. В конце концов, среди
этих глухих гор могло из поколения в поколение
обитать племя каких-нибудь деградировавших изгоев,
которых местные жители принимали за чудовищных
пришельцев из космоса, и в таком виде запечатлевали в
своих легендах. А если в горах действительно водились
отшельники такого рода, то весьма вероятно, что во
время наводнения в потоках были замечены их мертвые
тела. В таком случае без особой самонадеянности можно
считать, что как древние легенды, так и современные
свидетельства имеют под собой одну и ту же реальную
основу. Я перебирал в уме все эти соображения, откровен-
но стыдясь того, что породила их такая невероятная
чепуха, как бредовое письмо неведомого мне Генри Эйкли.
Как бы там ни было, я откликнулся доброжелатель-
но-заинтересованным посланием, в котором предлагал
сообщить подробности. Ответ от Эйкли пришел почти
сразу же; в конверте, как и было обещано, лежали
фотографии упомянутых в предыдущем письме мест и
предметов. Когда я извлек снимки из конверта и
взглянул на них, меня охватил внезапный страх, как
если бы я прикоснулся к чему-то запретному. Хотя
изображение почти всегда было расплывчатым, эти
снимки сами по себе обладали какой-то жуткой силой.
Казалось, они воздействовали на зрителя одной своей
подлинностью — сознанием того, что они были непос-
редственными зримыми отпечатками бытия, результатом
обезличенного процесса передачи изображения, исклю-
чавшим возможность любого рода предвзятости, лживо-
сти или неточности.
Чем больше я смотрел на фотографии, тем сильнее
понимал, почему с самого начала столь серьезно воспри-
нял рассказ Эйкли. Эти снимки, несомненно, приводили
явные доказательства того, что в горах штата Вермонт
скрывается нечто выходящее за рамки наших современ-
ных научных познаний и представлений. Самое тягост-
292
ное впечатление производила фотография следа — она
была сделана при ярком солнечном свете в каком-то
пустынном месте с мягкой и жирной почвой. С первого
же взгляда мне стало ясно, что это не какая-нибудь
дешевая подделка: объектив фотоаппарата четко зафик-
сировал мелкие камешки и травинки рядом с отпечат-
ком, а это сразу же определяло масштаб изображения и
исключало возможность фотомонтажа с целью обмана.
Судя по снимку, это была скорее лапа, чем нога. Даже
сейчас мне трудно описать этот след — скажу лишь, что
его мог оставить какой-нибудь чудовищных размеров
краб. Как я ни вглядывался, я так и не смог определить
направление движения. Отпечаток был не особенно
глубоким и по размеру соответствовал следу человека.
От подошвы в противоположных направлениях расходи-
лись парные отпечатки зубчатых клешней неведомого
назначения. Впрочем, я не могу с уверенностью сказать,
что эта лапа служила только для передвижения.
На другой фотографии (сделанной при довольно слабом
освещении) был запечатлен закрытый правильной формы
валуном вход в пещеру, расположенную где-то посреди
леса. На голой земле перед ней протянулись многочислен-
ные цепочки странных следов; когда же я изучил снимок
при помощи лупы, мне вновь стало не по себе, ибо следы
эти как две капли воды напоминали отпечаток на пред-
ыдущей фотографии. На третьем снимке я увидел круг из
вертикально поставленных камней на вершине безлюдного
холма — подобные круги некогда делали друиды [5].
Пожухлая трава вокруг была сильно вытоптана, однако
даже с помощью увеличительного стекла я не обнаружил
никаких следов. Местность эта казалась абсолютно пус-
тынной: на заднем плане виднелись необитаемые горы,
тянущиеся до самого горизонта.
Если снимок с отпечатком ноги (или лапы) вызывал
смутную тревогу, то фотография большого черного кам-
ня, найденного в лесах на склоне Круглой Горы,
невероятно будоражила воображение. Должно быть,
Эйкли запечатлел этот камень на рабочем столе в своем
кабинете: на заднем плане можно было разглядеть ряды
книг и бюст Мильтона. Судя по всему, объект был
установлен вертикально и обращен к фотокамере своей
относительно неровной поверхностью размером тридцать
на шестьдесят сантиметров. Никакими словами не смог
бы я описать ни поверхность камня, ни его форму и
293
очертания. У меня даже не возникло никаких догадок
относительно тех диковинных геометрических принци-
пов, по которым он был высечен (а в его искусственном
происхождении я не сомневался). Впервые в жизни я
столкнулся с предметом, столь явно принадлежащим
неземной материи. Иероглифы на поверхности камня
были почти не видны: я сумел разглядеть всего один или
два, но и они выглядели достаточно впечатляюще.
Конечно, не стоило исключать возможность подделки,
поскольку не один я был знаком с чудовищным «Некро-
номиконом» — этой книгой кошмаров безумного араба
Абдула Аль-Хазреда; и все же я невольно содрогнулся,
когда разобрал некоторые иероглифы, упоминаемые,
насколько мне было известно, в леденящих душу преда-
ниях о том бессмысленном хаосе, что царил во Вселен-
ной до того, как возникла Земля и прочие миры
Солнечной системы.
На следующих трех снимках были изображены болоти-
стые и холмистые места, покрытые следами некой абсо-
лютно не понятной для меня деятельности. Еще одна
фотография запечатлела странный след, оставленный ря-
дом с домом Эйкли, — сам Эйкли утверждал, что сделал
этот снимок после той ночи, когда собаки лаяли особенно
яростно. Изображение оказалось весьма расплывчатым и
не позволяло прийти к какому-либо определенному выво-
ду, однако я был вынужден признать, что след этот весьма
напоминал отпечаток лапы на первой фотографии. И
наконец, последний снимок давал представление непосред-
ственно о доме Эйкли: это был аккуратный двухэтажный
особняк белого цвета с мансардой, построенный лет сто
двадцать тому назад; перед ним имелся ухоженный газон
с обрамленной камнями дорожкой, ведущей к изящному
крылечку, выполненному в старинном английском стиле.
На газоне сидело несколько огромных сторожевых псов, а
посреди них стоял мужчина с приятным лицом и неболь-
шой седой бородкой — должно быть, Генри Эйкли
сфотографировал себя сам, ибо в правой руке у него
наличествовала специально для таких случаев используе-
мая фотографами груша с проводом.
Рассмотрев снимки, я принялся читать длинное,
написанное убористым почерком Эйкли послание — и
на следующие три часа погрузился в пучину неизъясни-
мого ужаса. Если в первом письме Эйкли нарисовал
самую общую картину, то теперь он приступил к
294
изложению деталей: обстоятельно перечислил все слова,
услышанные им ночью в лесу, описал ход своих наблю-
дений за отвратительными розоватыми существами, ко-
торых он встречал вечерами в самой чаще леса, а также
привел жуткую космогоническую концепцию, составлен-
ную им благодаря глубоким и разнообразным познани-
ям, извлеченным из давнишних рассказов сумасшедшего
фермера-шпиона, наложившего на себя руки. Читая
письмо Эйкли, я столкнулся с именами и понятиями,
которые прежде встречались мне в самом жутком кон-
тексте: Юггот, Великий Ктулху, Цхатоггуа, Йог-сотот,
Р’лайх, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йан, Ленг, Озе-
ро Хали, Бетмура, Желтый знак, Лмур-Катулос, Бран и
Магнум Инноминандум [6]. Я словно перенесся сквозь
необозримые пространства и неисчислимые века в древ-
нейшие неземные миры, о которых лишь самым смут-
ным образом догадывался безумный автор книги «Некро-
номикон». Я узнал о пучинах первобытной жизни и о
пробившихся из них потоках, одним из крошечных
ручейков которых стало человечество.
Голова у меня шла кругом; если раньше я пытался
искать рациональные объяснения необычным фактам, то
теперь начал верить в самые кошмарные и невероятные
чудеса. Перечень непосредственных свидетельств был
чертовски обширен и соблазнителен, и нужно признать,
что на мои мысли и суждения оказала огромное влияние
трезвая, научно выдержанная манера Эйкли — насколь-
ко это было возможно, он отстранялся от бредовых,
фанатичных и истеричных идей, веками терзавших
человечество, и бежал любых сверхъестественных пред-
положений. Когда я отложил в сторону этот жуткий
манускрипт, я уже не удивлялся страхам Генри Эйкли —
я был готов сделать все возможное для того, чтобы
держать людей подальше от этих исполненных жуткой
угрозы гор. Даже теперь, когда мои впечатления со
временем потускнели и я порой ставлю под сомнение
собственные ощущения и догадки, я не решаюсь проци-
тировать отдельные места из этого письма ни вслух, ни
на бумаге. Я почти рад тому, что и письмо, и мои
записи, и фотографии исчезли, и мне очень хотелось бы
(почему — вскоре станет ясно), чтобы новая планета за
Нептуном не была бы открыта никогда [7].
После этого письма я наотрез отказался от всякого
публичного обсуждения страшных загадок штата Вер-
295
монт. Возражения оппонентов я оставлял без ответа или
же обещал ответить на них как-нибудь потом; в резуль-
тате споры вокруг этой тайны постепенно сошли на нет.
Весь конец мая и июнь мы с Эйкли вели интенсивную
переписку; иногда письма пропадали, и нам приходилось
восстанавливать пропуски, тратя огромное количество
времени на трудоемкое копирование. В целом, мы
пытались сравнить представления о загадочных мифоло-
гических объектах, накопленные в результате различных
исследований и установить более четкую связь ужасных
событий в штате Вермонт с общей массой преданий о
доисторических временах.
Прежде всего, мы установили, что чудовищные вер-
монтские существа и гималайский снежный человек
Ми-Го принадлежат к одному ряду дьявольских вопло-
щений. Кроме того, у нас возникла любопытнейшая
гипотеза зоологического порядка, относительно которой
я не стал советоваться со своим университетским колле-
гой профессором Декстером лишь потому, что Эйкли
запретил сообщать кому-либо о нашем совместном исс-
ледовании. Сейчас я нарушаю этот запрет по одной
простой причине: я считаю, что общественной безопас-
ности в большей степени будет способствовать не умол-
чание, а рассказ-предупреждение. Люди не должны
беспокоить глухие уголки вермонтских гор, равно как
и те труднодоступные гималайские вершины, которые в
последнее время все настойчивее стремятся покорить
альпинисты. Но самое главное, чего мы добивались, —
это расшифровать иероглифы на проклятом черном
камне; если бы эта затея увенчалась успехом, мы могли
бы стать обладателями таких тайн, глубже и головокру-
жительнее которых человечество не знало за все время
своего существования.
III
В конце июня пришла посылка с граммофонной
пластинкой. Эйкли отправил ее из Братлборо, так как
не слишком доверял почтовой службе, действовавшей на
местной вспомогательной линии. Он уже давно и все
явственнее ощущал за собой слежку, пропажа несколь-
ких наших писем еще сильнее укрепила его подозрения.
Теперь он часто поговаривал о коварных деяниях неко-
296
торых местных жителей, коих считал не только ушами,
но и руками скрывающихся в горах таинственных
существ. Прежде всего он подозревал угрюмца Уолтера
Брауна, в одиночестве обитавшего на своей захолустной
ферме, расположенной на склоне горы, вплотную под-
ступавшему к густым лесам: этот Браун нередко торчал
в самых людных местах Братлборо, Саунт-Лондондер-
ри, Беллоуз Фолз и Ньюфейна, причем появлялся там
совершенно необъяснимым образом и, похоже, без вся-
кой надобности. Эйкли был уверен, что голос Брауна
звучал в одном особенно жутком разговоре, записанном
им при особых обстоятельствах; кроме того, однажды он
обнаружил близ дома Брауна след — все тот же отпечаток
когтистой лапы, — и это обстоятельство навело его на
самые мрачные предположения. Любопытно, что этот
отпечаток находился почти рядом со следами самого
Брауна, причем оба они — отпечаток лапы и человече-
ский след — были направлены навстречу друг другу.
Итак, пластинка была отправлена из Братлборо, куда
Эйкли добрался на своем «форде» по пустынным вермон-
тским дорогам. Во вложенной в посылку записке он
признавался, что уже опасается этих дорог и за покуп-
ками в Таунсенд отныне намеревается ездить исключи-
тельно днем. Затем он повторил, что человеку, узнавше-
му слишком многое о чудовищах, нужно уйти подальше
от этих безмолвных и загадочных гор, если, конечно, он
не хочет, чтобы его тайна умерла вместе с ним. Он
писал, что вскоре переедет жить к сыну в Калифорнию,
хотя ему будет нелегко расставаться с местом, с кото-
рым у него связано ощущение своих корней и огромное
количество воспоминаний.
Прежде чем прослушать пластинку на граммофоне,
позаимствованном в административном корпусе универ-
ситета, я внимательно просмотрел пояснения Эйкли,
разбросанные по страницам его писем. Как сообщал
Эйкли, эта запись была сделана первого мая 1915 года
около часа ночи подле закрытого входа в пещеру, что
расположена в том месте, где западный лесистый склон
Темной Горы вздымается над топкой лощиной Ли.
Именно в этом месте издавна слышались странные
голоса, а потому Эйкли и решил прийти сюда с
граммофоном, диктофоном и чистым диском в надежде
на успех. Опыт подсказывал ему, что канун Майской
ночи — ночи чудовищного шабаша, о которой повеству-
297
ют все ведьмовские предания Старого Света — может
оказаться самым удачным временем для его охоты, и он
не был разочарован в своем выборе. Примечательно,
однако, что именно в этом месте он больше никогда не
слышал никаких голосов.
В отличие от всех подслушанных им в лесу разгово-
ров записанный на пластинку походил на некое риту-
альное чтение, причем один из голосов был явно
человеческим — хотя чьим именно, Эйкли так и не смог
определить. Но это был не Браун, потому что, речь
этого человека была более образованной. Главная же
загадка таилась во втором голосе — в том самом
проклятом жужжании: в нем даже близко не было ничего
человеческого, хотя говоривший изъяснялся на хорошем
английском Языке и даже с признаками учености.
Записывающее устройство и диктофон действовали с
переменным успехом — сказались не самые подходящие
для записи условия, — отчего звуковая картина свер-
шавшегося ритуала казалась отдаленной и приглушен-
ной, и ясно можно было разобрать лишь отдельные
фразы. Настраивая граммофон для прослушивания, я
еще раз просмотрел восстановленный текст, присланный
вместе с пластинкой. Запись содержала в себе не
столько явный ужас, сколько некую зловещую таинст-
венность; впрочем, зная, где, когда и каким образом все
это было записано, я невольно искал в этих обрывочных
фразах недобрый подтекст, который, нужно заметить,
тут же и обнаруживался. Я привожу текст целиком по
памяти. В том, что я знаю его наизусть до последней
буквы, я совершенно твердо уверен, ибо не только видел
его в письменной форме, но и не раз прослушивал
пластинку. А то, что я слышал, забыть нелегко!
(НЕВНЯТНЫЕ ЗВУКИ)
(МУЖСКОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)
есть Властелин лесов, и даже... приношения
подданных Ленга... и да вознесется хвала из пропасти
тьмы до бездонного космоса, из бездонного космоса до
пропасти тьмы, и будет эта хвала Великому Ктулху,
Цатоггуа и Ему, чье имя назвать не дано. Вечная им
хвала, а Всемогущему Козлу из Диких Лесов да пошлет-
ся изобилие! Йэ! Шуб-Ниггурат! Всемогущий Козел с
легионом младых..!
(ЖУЖЖАЩИЙ ЗВУК, ПОДРАЖАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕ-
ЧЕСКОЙ РЕЧИ)
298
Йэ! Шуб-Ниггурат! Всемогущий Козел из Диких
Лесов с легионом младых!
(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)
И суждено было тогда, чтобы Властелин Лесов,
будучи... семь и девять, по ступеням из оникса...
(по) чести Ему там, в Пропасти, Азатот, Тот, чьим
чудо(действиям) Ты научил и нас... в полете из тьмы и
за пределы космоса, за пределы са... Туда, где Юггот,
самое последнее творение, одиноко кружится в окутан-
ном мраком пространстве у огибающей...
(ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)
... затеряться среди людей и найти путь, о котором
Ему там, в Пропасти, дано знать. Ньярлатхотепу же,
Всесильному Посланнику, должно рассказать обо всем.
И тогда Он примет человеческое обличье, спрятавшись
под восковой маской и широкими одеждами, и сойдет на
Землю из мира Семи Солнц, чтобы посмеяться...
(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)
...Ньярлатхотеп, Великий Посланник, курьер, что
доставил через космическую бездну неведомую радость
на Юггот, Отец Легиона Особо Отмеченных, идущий
впереди тех...
(РАЗГОВОР ОБРЫВАЕТСЯ НА ПОЛУСЛОВЕ ВВИ-
ДУ ОКОНЧАНИЯ ЗАПИСИ)
Вот такой разговор мне предстояло прослушать. Не-
поддельный страх овладел мною, едва я, нажав на
ручку, услышал вступительное поскребывание сапфиро-
вой иглы. Признаюсь, в тот момент мне хотелось этим
все и кончить, и, помнится, я как ребенок обрадовался
тому, что первые, едва слышные обрывки фраз произнес
человеческий голос — мягкий, размеренный и, похоже,
с легким бостонским акцентом; безусловно, никто из
уроженцев вермонтского горного края так говорить не
мог. Вслушиваясь в дразнящую своей приглушенностью
речь, я как будто стал различать слова, встречавшиеся
в старательно восстановленном тексте Эйкли. Меж тем
мягкий голос с бостонским акцентом продолжал закли-
нать... «Йэ! Шуб-Ниггурат! Всемогущий Козел с легио-
ном младых!...»
А затем я услышал другой голос. И по сей день я
содрогаюсь при одном воспоминании о нем. Несмотря на
то, что я был предварительно подготовлен письмами
Эйкли, этот голос едва не убил меня на месте. Те, кому
я впоследствии рассказывал о пластинке, заявляли, что
299
все это, несомненно, было дешевой подделкой или
бредом сумасшедшего; но услышь они сами этот прокля-
тый голос, прочитай они хотя бы малую толику посла-
ний Эйкли (достаточно было бы того ужасного второго
письма), то наверняка отозвались бы иначе. Теперь я
очень жалею о том, что не ослушался Эйкли — надо
было показать пластинку другим специалистам; а еще
жаль, что все его письма потерялись. Мне — то есть,
человеку, который собственными ушами слышал злове-
щие лесные звуки и, к тому же, знал подоплеку и
сопутствующие этой истории обстоятельства — этот
голос показался чудовищным. Он живо вторил ритуаль-
ным фразам, которые произносил человек, но мне все
время чудилось, что это отвратительное жужжание
вообще не является звуком — скорее, это было потусто-
роннее эхо, которое доносилось из адских инопланетных
глубин через немыслимые бездны пространства. Более
двух лет минуло с тех пор, как я в последний раз
прослушал дьявольскую восковую матрицу; однако в
голове у меня ни на секунду не смолкает зловещее
жужжание — отдаленное и прерывистое, каким я его
услышал в первый раз.
«Йэ! Шуб-Ниггурат! Всемогущий Козел из Диких
Лесов с легионом младых!»
Несмотря на то, что этот голос постоянно звучит у
меня в ушах, я так и не сумел подыскать ему точных
сравнений из числа тех, что существуют в человеческом
языке. Он напоминает жужжание отвратительного гиган-
тского насекомого, неуклюже подражающего четкой ре-
чи какого-то даже отдаленно не похожего на него
существа; и я совершенно уверен, что у издававшей
подобный звук твари голосовые связки не имеют ничего
общего с голосовым аппаратом как человека, так и
млекопитающих в целом. И тембр, и диапазон, и
оттенки звучания были какими-то чужеродными —
подобного звука не найти среди явлений не только
человеческого бытия, но и земного бытия вообще. В тот
самый первый раз его неожиданное вторжение в привыч-
ный мне мир так потрясло меня, что всю последующую
часть пластинки я прослушал рассеянно, пытаясь стрях-
нуть с себя послешоковое оцепенение. Когда же в
записи началось то место, где жужжание становилось
продолжительнее, ощущение дьявольской безысходности,
поразившее меня при первоначальных вкраплениях го-
300
лоса, вдруг усилилось. Наконец, запись кончилась —
оборвалась на полуслове в тот момент, когда дуэт
человеческого и инопланетного голосов зазвучал необы-
чайно отчетливо. Граммофон автоматически выключил-
ся, а я все сидел, тупо вперив в него взгляд.
Нет нужды говорить, что потом я еще не раз
прослушивал эту умопомрачительную пластинку и не
раз всеми силами пытался постичь ее содержание,
сверяя свои выводы с замечаниями Эйкли. Пересказы-
вать весь ход нашей переписки, пожалуй, ни к чему;
замечу только, что мы оба были убеждены, что напали
на след, ведущий к истокам некоторых из самых
безобразных древних обрядов, сохранившихся в тайных
культах нашей цивилизации. Кроме того, нам стало
ясно, что между затаившимися в горах инопланетными
пришельцами и некоторыми представителями человече-
ской расы существует древняя и довольно непростая
связь. Насколько эта связь была развита в прежние
времена и как она осуществлялась сегодня — установить
было трудно; во всяком случае, перед нами открылись
бескрайние просторы для самого жуткого фантазирова-
ния. Похоже, жители Земли были с незапамятных
времен связаны нерасторжимыми и страшными узами с
безымянной космической бездной, и узы эти имели
самые различные формы. Судя по записи, сатанинское
зло пришло на Землю с погруженного во мрак Юггота,
расположенного у самого края Солнечной системы; одна-
ко эта планета является лишь пересыльным пунктом
ужасной межзвездной цивилизации, родина которой рас-
положена, вероятно, далеко за пределами пространствен-
но-временного континуума Эйнштейна и вообще не
имеет никакого отношения к известному на сегодня
космосу.
Попутно мы продолжали обсуждать загадку черного
камня, а также самый надежный способ его доставки в
Аркхэм: Эйкли считал, что мне не следует ехать к нему
в усадьбу — ибо при сложившейся ситуации это было
бы небезопасно. С другой стороны, руководствуясь ка-
кой-то неизвестной мне причиной, он не желал отправ-
лять камень ни почтой, ни даже с оказией. В конце
концов он предложил такой вариант: он отвезет камень в
Беллоуз Фолз и отправит его оттуда поездом «Бостон —
Мэн», следующим через Кин, Уинчендон и Фитчберг
[8], хотя для этого ему и придется ехать глухими,
301
пролегающими через лес дорогами, а не по главной
братлборской автостраде. Эйкли писал, что отправляя из
Братлборо посылку с пластинкой, он обратил внимание
на весьма странного человека: в его поведении и
выражении лица сквозило нечто явно подозрительное.
Он чересчур дотошно расспрашивал о чем-то почтовых
служащих и в конце концов уехал тем же поездом,
которым отправили посылку. Эйкли признался, что
успокоился лишь после того, как получил от меня весть
о ее благополучном прибытии.
Приблизительно в это же время — то есть, ближе к
середине июля — пропало еще одно мое письмо, о чем
я узнал из тревожного послания Эйкли. Он попросил
меня впредь писать не на его таундсендский адрес, а в
общий отдел доставки почтового отделения в Братлборо,
куда он будет наведываться либо на своей машине, либо
междугородным автобусом, который обслуживает теперь
пассажиров вместо допотопного поезда-тихохода. Судя
по всему, беспокойство Эйкли постоянно росло: он
подробно останавливался на том, как безумными ночами
все дольше заходились лаем собаки и как наутро он
находил на проезжей дороге и на заднем дворе свежие
следы когтистых лап. Однажды он обнаружил следы
целого полчища чудовищ: казалось, они растянулись
цепью и атаковали дом, а напротив тех, не менее
плотным строем, стояли не желавшие отступать собаки.
В доказательство тому Эйкли приложил к письму про-
изводивший тягостное впечатление фотоснимок: он был
сделан наутро после той страшной ночи, на протяжении
которой собаки неистово лаяли и выли, не смолкая ни
на секунду.
В среду утром, восемнадцатого июля, я получил
телеграмму с пометкой «Беллоуз Фолз»: Эйкли сообщал,
что посылает черный камень поездом № 5508 «Бостон —
Мэн», который отправляется с вокзала «Беллоуз Фолз»
в 12.15 по декретному времени и прибывает на бостон-
ский вокзал «Норт-Стейшн» в 16.12. По моим расчетам,
посылку должны были доставить в Аркхэм по крайней
мере к полудню следующего дня, и поэтому все утро
четверга я провел дома в ожидании почтальона. Но ни
к полудню, ни даже к вечеру почтальон не появился, а
когда я позвонил на почту, мне ответили, что никакой
посылки на мое имя не поступало. Заказывая междуго-
родный звонок в отдел почтовых доставок бостонского
302
вокзала «Норт-Стейшн», я был охвачен все возрастав-
шей тревогой и потому почти не удивился, узнав, что
такой посылки не поступало и к ним. Поезд № 5508
прибыл накануне с опозданием всего на 35 минут, но
никакого груза на мое имя в почтовом вагоне не было.
Тем не менее служащий отдела пообещал разобраться с
этой историей; мне же ничего не оставалось, как
отправить вечерней почтой письмо Эйкли, в котором я
вкратце рассказал о случившемся.
Бостонское почтовое отделение работало с похвальной
расторопностью — уже на следующий день мне позво-
нил тот самый служащий, с которым я разговаривал
накануне, и поспешил сообщить результаты своего рас-
следования. Как оказалось, проводник почтового вагона
поезда № 5508 припомнил одно происшествие, которое,
возможно, имеет прямое отношение к моей пропаже:
когда в начале второго часа пополудни поезд стоял на
станции в Кине, штат Нью-Гэмпшир, к нему обратился
какой-то худощавый рыжеволосый мужчина с очень
странным голосом — судя по виду, сельский фермер из
глубинки.
По словам проводника, незнакомец сильно переполо-
шился из-за какой-то коробки с тяжелым грузом, кото-
рую он якобы должен б.ыл получить и которой не
оказалось ни в вагоне, ни в списках почтовой компании.
Незнакомец представился как Стэнли Адамс; он говорил
на редкость низким и каким-то жужжащим голосом, от
которого на проводника вдруг напала необъяснимая
дремота, так что он слушал этого Адамса будто сквозь
сон. Чем кончился их разговор, проводник сказать не
мог: он помнил лишь, что пришел в себя, когда поезд
уже тронулся. Бостонский служащий также не преминул
аттестовать проводника как молодого, безупречно чест-
ного и надежного человека без «темных пятен» в
биографии, зарекомендовавшего себя за долгое время
работы в компании с самой лучшей стороны.
В тот же вечер я отправился в Бостон, чтобы лично
расспросить проводника — его фамилию и адрес я узнал
в бостонском почтовом отделе. Он оказался человеком
откровенным, приятным в общении, однако, ничего
нового добавить к своему рассказу не имел. Как это ни
странно, но он вообще сомневался в том, что при
встрече сможет опознать своего загадочного собеседника.
Убедившись, что ему и впрямь нечего больше сказать, я
зоз
вернулся в Аркхэм и всю ночь писал письма: одно —
Эйкли, а остальные — в почтовую компанию, полицей-
ское управление и железнодорожному служащему кин-
ского вокзала. У незнакомца с необычным голосом,
нагнавшем на проводника столь странную дремоту,
наверняка имелся какой-то отправной пункт, с которого
он повел свое темное дело, а, следовательно, оставалась
надежда, что с помощью служащих кинского вокзала и
учетных ведомостей телеграфного отдела можно выяс-
нить что-нибудь как о нем самом, так и о том, где,
когда и каким образом он раздобыл нужные сведения.
Признаюсь сразу, что мое расследование окончилось
безрезультатно. Да, восемнадцатого июля, в самый
разгар дня, на вокзале в Кине действительно видели
человека со странным голосом; один из свидетелей даже
припомнил, что вроде бы заметил у него в руках
какую-то коробку. Но кто это был, так и осталось
неизвестным, ибо ни до, ни после того случая его никто
больше не видел. Насколько можно было судить по
ведомостям, в телеграфный отдел он не заходил, ника-
ких сообщений не получал и вообще, телеграфный
отдел не принимал ничего похожего на извещение о
следовании посылки с черным камнем в поезде № 5508.
Разумеется, Эйкли провел параллельное расследование
и даже лично съездил в Кин, чтобы * расспросить о
незнакомце привокзальную публику; но он относился к
происшествию с большей обреченностью, чем я, и
усматривал в пропаже коробки дурное знамение и
зловещее проявление роковых сил. Во всяком случае,
он даже не надеялся, что она отыщется. Он и прежде
говорил, что обитатели гор и их агенты явно обладают
телепатическими и гипнотическими способностями, а
потому в следующем письме он высказывал твердое
убеждение в том, что камень уже находится не на
нашей планете. Прочитав все это, я воспылал благо-
родным гневом: выходило, что мы безвозвратно потеря-
ли соблазнительную возможность проникнуть с по-
мощью древних полустертых иероглифов в удивитель-
ные тайны пришельцев. Быть может, это происшествие
еще долго терзало бы мою душу, если бы свежие
письма Эйкли не отвлекли меня от него: как оказалось,
вся эта история внезапно получила новый оборот,
заставивший меня на время позабыть обо всем осталь-
ном на свете.
304
IV
Неведомые существа, о которых Эйкли писал в своем
дневнике — почерком уже до того неровным, что больно
было глядеть — начали преследовать его с откровенной
одержимостью. Лай собак — особенно в темные или
полностью безлунные ночи — стал надрывно-кошмарным; а
на глухих дорогах, по которым ездил Эйкли, на него
неоднократно пытались напасть средь бела дня. Второго
августа, когда он направлялся в соседний городишко, путь
машине преградило поваленное толстое дерево. Это случи-
лось на том участке трассы, где густой и темный лес
вплотную подступал к дороге, и, судя по бешеному лаю
двух огромных псов, которых Эйкли взял с собой, неведо-
мые существа явно скрывались где-то поблизости. Ему было
страшно подумать, чем могло кончиться дело, не будь
рядом собак — ис той поры он не покидал усадьбы, не
прихватив с собой хотя бы пару своих верных и сильных
стражей. Два следующих происшествия имели место пятого
и шестого августа: в первом случае по капоту машины
царапнула пуля, а во втором собаки снова подняли лай,
указывая на близость жутких лесных обитателей.
Пятнадцатого августа я получил от Эйкли душераз-
дирающее письмо и не на шутку встревожился. Не пора
ли ему, подумал я, перестать скрывать ото всех свой
кошмар и призвать на помощь полицию? В ночь с
двенадцатого на тринадцатое августа усадьба подверг-
лась настоящему приступу: кругом свистели пули, а
наутро три собаки из двенадцати лежали застреленные
насмерть. Дорога была испещрена следами когтистых
лап, среди которых виднелись и отпечатки человеческих
ступней: Эйкли был уверен в том, что их оставил
Уолтер Браун. Эйкли бросился звонить в Братлборо —
хотел закупить еще собак, однако, едва он начал
говорить, как телефон отключился. Тогда он отправился
туда на своей машине, и, прибыв на телефонную
станцию, узнал, что посланные проверить линию монте-
ры обнаружили в безлюдных горах в северу от Ньюфей-
на аккуратно перерезанный главный кабель. Несмотря
на это Эйкли купил четырех отменных псов, несколько
комплектов патронов для своего крупнокалиберного ав-
томатического ружья и вернулся домой. Письмо было
написано им прямо в городском почтовом отделении и
пришло ко мне без задержек.
305
Мой научный интерес к этому случаю уже давно
перерос в чисто человеческий, и даже, если угодно,
личный. Я боялся за Эйкли, осажденного кошмарными
чудовищами в своей далекой усадьбе, и отчасти за себя:
ведь я был непосредственным участником всей этой
загадочной истории! Тайные противники Эйкли прони-
кали повсюду. Вдруг они доберутся и до меня? В своем
ответном письме я убеждал Эйкли обратиться за по-
мощью в полицию, намекнув, что в противном случае
оставляю за собой право действовать самостоятельно. Я
писал, что, хочет он того или не хочет, а я лично поеду
в Вермонт и помогу ему объясниться с представителями
соответствующих ведомств. Однако в ответ я тут же
получил срочную телеграмму с пометкой «Беллоуз
Фолз», и эта телеграмма гласила:
«ЦЕНЮ ВАШУ СМЕЛОСТЬ НО НИЧЕГО НЕ МОГУ
ПОДЕЛАТЬ НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАЙТЕ ИНАЧЕ
БУДЕТ ПЛОХО ОБОИМ ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ
ГЕНРИ ЭЙКЛИ»
Дело неуклонно принимало все более серьезный
оборот. Вскоре после этой телеграммы я получил от
Эйкли ошеломляющее короткое послание, без сомнения,
написанное дрожащей от слабости рукой: оказалось, что
он не только не посылал никакой телеграммы, но и не
получал вызвавшего ее письма. Из беглых расспросов
служащих почтового отделения города Беллоуз Фолз он
узнал, что телеграмму отправил какой-то приезжий —
мужчина с рыжеватыми волосами и очень низким,
каким-то жужжащим голосом; ничего более ему узнать
не удалось. Один из почтовых служащих показал бланк
с нацарапанным на нем текстом телеграммы; почерк
отправителя был незнаком Эйкли. Любопытно, что его
фамилия была написана с ошибкой: «Экли», без буквы
«й». Само по себе это вызывало определенные предполо-
жения, но углубляться в них Эйкли не стал — момент
был и без того критический.
Он сообщал о гибели еще нескольких собак и
приобретении новых, а также об уже ставших традици-
онными ночных перестрелках. Следы Брауна, а также
по меньшей мере еще двух человек, обутых в ботинки с
подковами, теперь постоянно появлялись среди отпечат-
ков когтистых лап на дороге и позади дома.
В конце концов Эйкли был вынужден согласиться с
тем, что дело приняло нешуточный оборот и что ему
306
остается лишь как можно скорее переехать к сыну в
Калифорнию, бросив родовое имение на произвол судь-
бы. И все же ему было нелегко расставаться с тем
единственным для каждого человека местом, имя кото-
рому — домашний очаг. Эйкли решил повременить с
отъездом и попробовать продержаться еще немного: он
надеялся отвадить непрошеных гостей, показав им, что
не желает больше докапываться до их тайн.
Я тут же ответил Эйкли, снова предложив ему свою
помощь и выразив желание немедленно приехать к
нему, чтобы вместе с ним рассказать полицейским
властям об угрожающей ему страшной опасности. В
своем ответном послании Эйкли противился моим пред-
ложениям несколько меньше, чем я мог ожидать, —
исходя из его предыдущих настроений. Однако он
попросил подождать до тех пор, пока он не уладит все
свои финансовые дела и не свыкнется с мыслью о
расставании с родным домом, благоговение перед кото-
рым переходило у него всякие границы. Местные жители
не одобряли его научных занятий и сумасбродных
теорий, а потому он собирался покинуть эти края без
лишнего шума, не привлекая к себе внимания и не
вызывая кривотолков о здравости его ума. Последнего,
признавался он, ему и без того хватало, и он хотел бы
уйти со сцены по возможности достойно.
Я получил это письмо двадцать восьмого августа и
постарался, как только мог, ободрить Эйкли в своем
ответном послании. Мои старания явно не прошли
даром, ибо его следующее письмо почти не содержало
леденящих душу живописаний. Впрочем, особым опти-
мизмом оно тоже не дышало — Эйкли был уверен, что
нашествия чудовищ прекратились лишь благодаря тому,
что в последнее время ночи выдавались все как на
подбор лунные, и окрестности дома были освещены как
днем. Он лелеял надежду, что еще некоторое время небо
будет в основном ясное или чуть облачное, а когда этот
период закончится, он переберется в Братлборо. Я снова
написал ему ободряющее письмо, однако пятого сентяб-
ря получил его внеочередное послание — видимо, наши
письма разминулись, — из которого понял, что мои
слова утешения несколько запоздали. Учитывая важ-
ность послания, приведу его настолько полно, насколько
мне позволит память. Вот что написал мне своей
дрожащей рукой Эйкли:
307
«Понедельник
Дорогой Уилмарт!
Я посылаю вам этот малоутешительный постскриптум
к моему предыдущему письму. Прошлой ночью все небо
заволокло тучами — дождя, правда, не было, но и
лунного света тоже. Дела мои совсем плохи, и, по-види-
мому, вопреки всем нашим радужным надеждам близит-
ся конец. Посреди ночи что-то завозилось на крыше
дома; и собаки, все до одной, бросились посмотреть, что
там такое. Я слышал, как они бесновались, щелкая
зубами; одна из них, изловчившись, вскочила на ни-
зенькую пристройку, а оттуда перебралась на крышу.
Завязалась страшная схватка — и тут я услышал такое
жуткое жужжание, что, боюсь, оно не изгладится из
моей памяти. Затем я почувствовал какой-то отврати-
тельный запах, и тотчас же в комнате засвистели пули.
Они влетали в окно, и только чудом ни одна из них не
задела меня. Очевидно, основная цепь наступавших
подобралась к дому, когда привлеченные шумом на
крыше собаки сгрудились около пристройки. Что там
сидело на самом деле, пока не знаю, но опасаюсь, что
эти существа научились искуснее управлять своими
крылышками, рассчитанными для дальних космических
перелетов. Я погасил в доме свет, превратив окна в
бойницы, а потом вышел во двор и принялся палить во
все стороны, чуть над головами собак. Я думал, дело
этим и кончится, однако утром обнаружил во дворе
огромные лужи крови, а рядом — такие же лужи
зеленого тягучего вещества с невыразимо омерзительным
запахом. Пятеро из собак погибли, причем одна по моей
вине: пуля попала ей в ляжку — наверное, я слишком
низко опустил ружье. Сейчас я занимаюсь тем, что
вставляю стекла взамен пробитых, а затем поеду в
Братлборо — купить еще собак. В собачьем питомнике
уже наверняка решили, что я сумасшедший. Чуть позже
напишу вам подробнее. Недели через две буду, очевид-
но, готов к отъезду, хотя сама мысль об этом не
укладывается у меня в голове.
Извините за краткость.
Эйкли»
Однако письмо Эйкли оказалось не единственным
внеочередным. На следующее утро, шестого сентября,
пришло еще одно; написано оно было ужасно: буквы
зов
прыгали, строчки наползали друг на друга — я совер-
шенно пал духом и до того растерялся, что не знал, что
посоветовать или предпринять. Как и в предыдущем
случае, приведу его настолько полно, насколько позво-
лит память:
«Вторник
Тучи не рассеиваются — значит, меня снова ожида-
ют безлунные ночи. К тому же, луна все равно пошла
на убыль. Я бы обнес дом проволокой, и пустил по ней
ток, и установил мощный прожектор, да ведь они тут
же перережут кабель. Все бесполезно.
По-моему, я схожу с ума. Может статься, что все, о
чем я писал вам, — сон или бред умалишенного. Если
до этого мои дела были плохи, то теперь они — хуже
некуда. Вчера ночью существа говорили со мной своими
проклятыми жужжащими голосами и наговорили такое,
что я не решаюсь пересказать вам. Я слышал их очень
отчетливо: их голоса перекрывали собачий лай, а им
этого не удавалось, им помогал громкий человеческий
голос. Не вмешивайтесь в эту историю, Уилмарт: все
обстоит гораздо страшнее, чем мы предполагали. Они
вовсе не собираются отпускать меня в Калифорнию —
они намерены забрать меня сейчас с собой, причем не
на Юггот, а гораздо дальше — за пределы нашей
галактики, а, возможно, и за пределы огибающей
известное нам космическое пространство кривой. Меня
повезут живьем — вернее, в том виде, который теоре-
тически и с точки зрения сохранения мозга можно
считать жизнедеятельным. Я сказал, что никуда с ними
не поеду — во всяком случае, в том ужасном виде,
какой они мне уготовили; но вряд ли мой отказ
что-либо решает. Усадьба стоит в такой глуши, что им
никто не помешает явиться и днем. Погибло еще шесть
собак, а проезжая по лесистым участкам ведущей в
Братлборо дороги, я постоянно чувствовал, что за мной
следят.
Я допустил ошибку, послав вам пластинку и черный
камень. Разбейте ее, пока не поздно. Я еще напишу
вам, поскольку намереваюсь ненадолго задержаться в
усадьбе. Хорошо бы прямо теперь перевезти книги и
вещи в Братлборо и поселиться там. Если бы я мог, то
бежал бы прочь, бросив все на произвол судьбы, но
что-то подсознательно удерживает меня от этого. Конеч-
309
но, в Братлборо мне будет гораздо безопаснее, но и там
я, скорее всего, останусь все тем же узником. Я почти
уверен, что при всем своем желании уже не смогу
выпутаться из этой истории. Какой ужас! Не вмешивай-
тесь ни в коем случае.
Ваш Эйкли.»
Получив это ужасное послание, я не спал всю ночь;
я никак не мог понять, насколько Эйкли еще сохранил
способность здраво мыслить. По содержанию письмо
было сплошным безумием, однако по форме — если, к
тому же, учесть его предысторию — оно подавляло
своей убедительностью, не оставляющей места сомнени-
ям. Отвечать я даже не пытался, решив, что лучше
всего будет дождаться, когда Эйкли получит мое пред-
ыдущее письмо и ответит мне более обстоятельно. На
следующий день ответ действительно пришел, однако на
фоне описанных в нем событий все мои доводы и
советы, на которые, собственно, и отозвался Эйкли,
смотрелись просто-напросто детским лепетом. Привожу
по памяти текст этого леденящего душу послания,
написанного с многочисленными помарками, вкривь и
вкось, явно на ходу и в дикой спешке.
«У.!
Только что получил ваше письмо, но спорить нам
больше не о чем. Я сдаюсь. Удивляюсь, как у меня еще
хватает сил давать им отпор. Теперь мне уже не
выпутаться при всем моем желании — даже если бы я
бросил все и бежал. Догонят.
Вчера получил от них письмо: посыльный деревен-
ской почтовой службы доставил его в особняк, пока я
был в Братлборо. Напечатано на бланке почтового
отделения города Беллоуз Фолз, отправлено оттуда же.
Сообщили, что собираются со мной делать — что
именно, говорить не буду. Но только и вы будьте
осторожны! Пластинку уничтожьте. По ночам все так
же облачно, а луна по-прежнему идет на убыль. Жаль,
что я не решился просить о помощи — может быть,
тогда еще не все было бы потеряно. Только боюсь, что
каждый, кто рискнул бы приехать сюда, наверняка
посчитал бы меня сумасшедшим, не получи он вещест-
венных доказательств моим словам. А просить помощи
без повода я не мог, ибо ни с кем раньше не знался
близко да и теперь не знаюсь.
Да, Уилмарт, я ведь еще не сказал самого главного!
310
Приготовьтесь, новость потрясающая. Но помните, что я
говорю чистую правду. Так вот: я своими глазами видел
и лично ощупывал одного из них — или, по крайней
мере, то, что от него осталось. Боже ты мой, какой это
был ужас! Естественно, он был мертв: одна из моих
собак растерзала его ночью. Я обнаружил тело утром
около конуры и отнес в дровяной сарай; хотел сохранить
и предъявить потом как вещественное доказательство,
но не прошло и двух часов, как чудовище буквально
растворилось в воздухе. Так, что и следов не осталось.
Как, впрочем, и от тех, что плавали в реках после
наводнения; вспомните, их видели только утром первого
дня. А теперь о самом страшном. Я хотел сделать
фотоснимок этого существа и отослать вам, но когда
проявил пленку, то на ней проступило лишь изображе-
ние дровяного сарая. Из какого же теста сделано это
существо? Оно ведь материально, раз я его видел и
осязал. К тому же, они оставляют следы. Так что же
это за материя? Форму тела описать трудно. Представь-
те себе огромного краба, состоящего из множества
пирамидообразных мясистых колец или, скорее, сгустков
тягучего плотного вещества и на том месте, где у
человека находится голова, увенчанного клубком щупа-
лец. Зеленое липкое вещество — это у них нечто вроде
крови или жизненных соков. И с минуты на минуту
этих существ на земле должно стать еще больше.
Уолтер Браун исчез — в окрестных городишках он
больше не появляется. Наверное, я в него угодил, когда
стрелял по непрошеным гостям, а они, похоже, всегда
стараются забрать с собой убитых и раненых.
Сегодня добрался до города без помех, но, боюсь, они
перестали преследовать меня именно потому, что увере-
ны: я все равно от них никуда не денусь. В данный
момент пишу из почтового отделения в Братлборо. Как
знать — может, в последний раз. Если так, то сообщите
о моей смерти сыну; его адрес: Калифорния, г. Сан-Ди-
его, Плезант-стрит, 176, Джордж Гудинаф Эйкли. Толь-
ко ни в коем случае не приезжайте сюда. Если через
неделю от меня не поступит никаких известий, напиши-
те моему мальчику и следите за сообщениями в газетах.
У меня осталось два последних козыря; попробую
ими воспользоваться — если, конечно, хватит душевных
сил. Во-первых, попытаюсь травить их ядовитыми газа-
ми (нужные вещества у меня есть, а себя и своих собак
311
я защищу противогазами); если ничего не получится, то
обращусь к шерифу. Местные власти, стоит им захотеть,
могут упечь меня в сумасшедший дом — но это все-таки
лучше, нежели попасться в лапы инопланетных чудо-
вищ. Постараюсь привлечь внимание полиции к следам
вокруг дома — отпечатки хоть и слабые, зато каждое
утро свежие. Впрочем, вполне допускаю, что мне не
поверят. Скажут, подделал — меня ведь здесь все
считают чудаком.
Надо еще попробовать вызвать полицейского из цен-
трального управления: пусть останется на ночь и сам
увидит, что здесь творится — хотя поведение этих
тварей предугадать нетрудно: проведают обо всем и на
эту ночь оставят меня в покое. А чтобы я не попытался
дозвониться до города ночью, просто перережут кабель.
Монтеры телефонной компании пребывают в крайнем
недоумении — они засвидетельствуют факт частого
повреждения линии, если, конечно, в своем недоумении
не зайдут слишком далеко, решиз, что кабель перерезаю
я сам. С времени последнего обрыва линии прошло уже
больше недели, а я даже и не пытался похлопотать о ее
починке.
Я бы мог попросить кого-нибудь из местных ферме-
ров подтвердить истинность моих показаний, но за
подобное свидетельство этих малограмотных людей толь-
ко подымут на смех; к тому же они давно уже обходят
мой дом стороной и о последних событиях ничего не
знают. Этих захолустных провинциалов не заманишь ко
мне никакими уговорами и деньгами. Письмоносец,
наслушавшись их рассказов, тихонько посмеивается надо
мной. О Господи! Ну почему я не осмеливаюсь сказать
ему, что все это правда! Пожалуй, я все-таки покажу
ему следы около дома — может, это заставит его
призадуматься; плохо, однако, что он приходит во
второй половине дня, когда их обычно уже почти не
видно. Если же попытаться сохранить отпечаток, накрыв
его ящиком или тазом, то письмоносец наверняка ре-
шит, что это подделка или просто глупая шутка.
Теперь я жалею о том, что все это время вел
отшельнический образ жизни, в результате чего соседи
перестали ко мне заглядывать. Я никому не решался
показывать черный камень, пластинку и снимки. Их
видели только несколько малограмотных уроженцев этих
мест. Остальные все равно бы не поверили, и я со всеми
312
моими страхами стал бы настоящим посмешищем. Хотя
снимки показать все-таки надо бы. На них четко видны
следы когтистых лап — и неважно, что тех, кто их
оставил, запечатлеть на пленке вообще невозможно. Как
досадно, что сегодня поутру я оказался единственным,
кому довелось увидеть мертвое чудовище! Сейчас же от
его тела не осталось и следа. Впрочем, я уже сам не
знаю, чего хочу. После всего пережитого сумасшедший
дом покажется мне не хуже родного. По крайней мере,
врачи помогли бы мне собраться с силами и бросить эту
проклятую усадьбу — а это единственное, что может
меня спасти.
Если в ближайшее время вестей от меня не будет,
сообщите обо всем моему сыну Джорджу. За сим
прощаюсь. Пластинку непременно разбейте и ни в коем
случае не впутывайтесь в это дело.
Ваш Эйкли.»
Скажу без преувеличения, что это письмо повергло
меня в дикий ужас. Я не знал, что ответить на него, и
в конце концов, нацарапав на листке бумаги несколько
бессвязных слов сострадания и утешения, отправил
заказным письмом. Помнится, я умолял Эйкли немед-
ленно ехать в Братлборо и просить убежища у городских
властей, а также пообещал, что непременно отправлюсь
туда сам, захватив с собой пластинку, и постараюсь
убедить их в том, что потерпевший находится в абсо-
лютно здравом уме. Помнится, я еще добавил, что
настала пора предупредить местных жителей о грозящей
им со стороны чудовищ опасности. В этот критический
момент я уже совершенно не сомневался в истинности
всего того, о чем рассказывал и догадывался Эйкли,
хотя и относил казус с фотографированием мертвого
чудовища на счет какой-то допущенной Эйкли оплошно-
сти, и считал, что загадки природы здесь ни при чем.
V
Субботним вечером восьмого сентября — очевидно,
разминувшись с моим бессвязным посланием — прибыло
еще одно письмо Эйкли, на удивление отличавшееся от
предыдущего: оно было аккуратно отпечатано на машин-
ке и исполнено умиротворенного спокойствия. Оно пора-
зило меня уверенностью тона, а также содержавшимся в
313
нем приглашением приехать; последнее, должно быть,
явилось следствием коренного перелома в кошмарной
драме, разыгравшейся в горной глуши. И снова привожу
содержание письма по памяти — мне хочется, причем
не без основания, как можно точнее передать оттенки
его стиля. На конверте стоял почтовый штемпель «Бел-
лоуз Фолз», а подпись, так же как и текст, была
отстукана на машинке — так часто поступают начина-
ющие. Однако сам текст был отпечатан на редкость
аккуратно для новичка; поэтому я решил, что Эйкли,
видимо, занимался этим и раньше — например, когда
преподавал в колледже. Не скрою — письмо принесло
мне большое облегчение, однако к этому чувству приме-
шивалось еще и некоторое беспокойство. Я убедился,
что Эйкли рассказывал о творившихся вокруг него
ужасах, находясь в здравом уме — но в здравом ли уме
он теперь, когда утверждает, что эти ужасы кончились?
Он постоянно твердил об «улучшении отношений» —
что бы это могло значить? Все в этом письме оказыва-
лось полной противоположностью его предыдущим за-
ключениям! Перейдем, однако, собственно к тексту,
старательно записанному под диктовку моей памяти, на
которую, говорю без ложной скромности, у меня до сих
пор не было оснований жаловаться.
«Альберту Н. Уилмарту, эсквайру
Мискатоникский университет,
г. Аркхэм, шт. Массачусетс
Дорогой Уилмарт!
С огромным удовольствием сообщаю, что могу успо-
коить вас касательно всех тех глупостей, о которых я
писал вам ранее. Я говорю «глупостей», имея в виду
терзавшие меня страхи, а не оценки явлений и связан-
ные с ними предположения. Эти явления действительно
существуют в природе и представляют из себя достаточ-
но серьезную проблему, я же относился к ним непра-
вильно, в чем и состоит моя ошибка.
Кажется, я уже обмолвился о том, что мои странные
опекуны начали общаться со мной и всячески стремить-
ся к установлению контакта. И вот, прошлой ночью
переговоры состоялись. В ответ на условный сигнал я
впустил в дом их представителя — изволю заметить
сразу, что это был человек. Представитель поведал мне
много такого, о чем мы с вами даже не задумывались,
314
и убедительно доказал, что мы глубоко заблуждались,
полагая, что пришельцы имели целью тайно, небольшой
группой, обосноваться на нашей планете.
Судя по всему, зловещие предания, повествующие об
отношении пришельцев к людям и их намерениях
относительно Земли, порождены исключительно диле-
тантским толкованием, а часто и просто непониманием
ситуации. Не забывайте, что эти существа являются
носителями такой культуры и такого образа мыслей, что
никакие наши земные измышления не могут хотя бы
приблизительно передать их суть. Охотно признаюсь в
том, что и мои собственные предположения ничуть не
ближе к истине, чем всевозможные домыслы неграмот-
ных фермеров и дикарей-индейцев. То, что я посчитал
противоестественным, постыдным и бесчестным, на са-
мом деле лишь превосходит мои интеллектуальные
границы и заслуживает самого благоговейного отноше-
ния, если даже не прославления, а мое первоначальное
мнение есть не что иное, как свойственный человеку
извечный страх, неприязнь и отталкивание всего нового
и непонятного.
Теперь я сожалею о вреде, который причинил этим
мудрым инопланетным существам во время наших ноч-
ных перестрелок. И почему я только сразу же не
согласился обсудить с ними все мои проблемы в спокой-
ной, разумной беседе! Но они не держат на меня зла:
их эмоциональная система резко отличается от нашей.
Единственная их неудача заключается в том, что они
выбрали себе в помощники чуть ли не худший челове-
ческий тип: возьмите, например, того же Уолтера
Брауна. Из-за него я был решительно настроен против
них. На самом же деле, насколько мне известно, они не
сделали людям ничего плохого; а вот от человеческого
рода претерпели множество несправедливостей, жестоко-
стей и преследований. Существует даже тайная секта
злодеев (вы, как человек посвященный в мир мистики,
поймете меня, если я поставлю их в один ряд с
Хастуром и Желтым Знаком [9]), цель которых —
выслеживать и убивать этих существ, выдавая их за
представителей чудовищных сил, обитающих в других
системах измерений. Именно против таких зачинщиков
вражды — а вовсе не против рядовых мирных жителей
Земли — предпринимают пришельцы суровые меры
защиты. Между прочим, я узнал, что все наши пропав-
315
шие письма похитили как раз агенты этой черной
секты, а вовсе не Пришельцы.
Пришельцы хотят одного: чтобы люди жили с ними
в мире вместо того, чтобы преследовать, и развивали
взаимовыгодные отношения. Последнее крайне необходи-
мо теперь, когда с помощью новейших изобретений и
могучей техники мы все больше расширяем свои позна-
ния и возможности, оставляя пришельцам все меньше
шансов сохранить в тайне размещенные на нашей
планете исследовательские станции. Инопланетные су-
щества желают полнее изучить человечество и предоста-
вить некоторым крупнейшим философам и ученым Зем-
ли сделать то же самое в отношении их. Если это
произойдет, всякая угроза столкновения будет устранена
и утвердится благоприятный modus vivendi [10]. Сама
мысль о какой-либо попытке поработить человечество
или остановить его развитие для них просто нелепа.
Естественно, своим главным рупором на Земле при-
шельцы выбрали меня — ведь я знаю о них уже очень
многое. Прошлой ночью к моим познаниям добавилось
еще немало сведений — сведений невыразимо ошелом-
ляющих и открывающих новое видение мироздания. В
дальнейшем я буду получать дополнительную информа-
цию как в устном, так и в письменном виде. Меня более
не станут принуждать сию же минуту отправиться в
космическое путешествие, хотя не исключено, что чуть
позже я сам захочу совершить его, воспользовавшись
специальными средствами, и таким образом переступлю
черту, за которой останется все то, что до сей поры
привычно было считать опытом человеческой цивилиза-
ции. Осада моего дома будет снята. Все уладилось, так
что собаки останутся без дела. Я готовился к самому
страшному, а взамен получил щедрый дар — мне
открылся кладезь знаний. Я получил возможность под-
няться на более высокую ступень умственного развития,
чего доселе удостаивались лишь единицы.
Эти инопланетные существа являются, пожалуй, самы-
ми изумительными созданиями живой материи во всем
измеряемом пространством и временем мире, а возмож-
но, и за его пределами. Они представляют собой циви-
лизацию космического масштаба, все прочие жизненные
формы которой можно определить как всего лишь
вырождающиеся разновидности. По своему строению они
стоят ближе к растительному, нежели к животному
316
миру — если, конечно, подобные понятия вообще при-
емлемы для описания составляющей их материи, Ско-
рее, их можно отнести к грибам, однако в силу
совершенно особой системы пищеварения, а также со-
держания в их организме хлорофиллоподобного вещества
они, в целом, отличаются от наших листостебельных
грибов. Да, это особи иного рода: они состоят из
абсолютно чужеродной для нашей части галактики мате-
рии, электроны которой имеют совершенно иной режим
колебаний. Поэтому-то пришельцев и невозможно за-
снять на обычную пленку или фотопластинку, которыми
располагает современная наука, хотя невооруженным
глазом их можно видеть вполне отчетливо. Однако,
получив дополнительные сведения, всякий опытный хи-
мик сумел бы изготовить специальную фотоэмульсию,
на которой существа окажутся запечатленными.
Пришельцы обладают исключительным свойством —
они совершают перелеты через межзвездные пространст-
ва, где нет тепла и воздуха, в своей обычной телесной
форме; правда некоторые их разновидности способны
летать, лишь прибегая к механическим приспособлениям
или диковинным хирургическим пересадкам. Только у
нескольких видов этих существ крылья устойчивы к
действию безвоздушной среды, что, в частности, харак-
терно для вермонтского вида. Что же касается особей,
обитающих на некоторых недоступных вершинах Старо-
го Света, то они попали на нашу планету другими
путями. Их внешнее сходство с представителями живо-
тного мира и структурами, которые мы называем мате-
риальными, обусловлено скорее параллельным развити-
ем, нежели тесным родством. Их умственные способно-
сти выше, чем у всех прочих сохранившихся на сегодня
живых организмов, хотя самыми высокоразвитыми явля-
ются, безусловно, крылатые особи нашего горного края.
Телепатия для них — обычное средство общения, хотя
у них сохранился речевой аппарат рудиментарного типа;
после небольшой операции (а надо сказать, что хирур-
гические процедуры у них — дело обыденное и выпол-
няемое невероятно искусно) он способен приближенно
воспроизводить звуковой рисунок речи тех существ,
которые ею еще пользуются.
Их ближайшая перевалочная база размещается на
пока еще не открытой нами и почти лишенной света
планете, которая находится на самом краю Солнечной
317
системы, за Нептуном, и является девятой по удаленно-
сти от Солнца. Как мы уже установили, в некоторых
древних рукописях именно она упоминалась под таинст-
венным названием «Юггот»; в скором времени она
станет источником неведомого нашей науке мысленного
воздействия на землян, целью которого будет установле-
ние телепатической связи. Не удивлюсь, если наши
астрономы, восприняв эти мысленные сигналы, откроют
Юггот в то самое время, когда это понадобится при-
шельцам. Основная масса этих существ обитает в осо-
бом, совершенно не похожем на наш мире, расположен-
ном в самом сердце космической бездны, недосягаемом
полету самой смелой человеческой фантазии. Простран-
ственно-временная небесная сфера, которую мы прини-
маем за совокупность всего космического мироздания, на
самом деле является лишь маленькой частицей поистине
безграничной вселенной, принадлежащей этим сущест-
вам. И со временем эта вселенная откроется мне
настолько, насколько позволят возможности человече-
ского разума. Нужно заметить, что с момента зарожде-
ния человеческой цивилизации подобная честь оказыва-
лась не более чем полусотне землян.
Вероятно, поначалу все это покажется вам бредом,
У ил март; но со временем вы осознаете, какая эпохальная
возможность предоставляется мне. Я хочу, чтобы и вы
могли воспользоваться ею, а потому мне необходимо расска-
зать вам многое такое, о чем не напишешь в письме. До
сего момента я предостерегал вас от встречи со мной.
Теперь, когда угрозы больше нет, я с удовольствием
отменяю свое предостережение и приглашаю вас в гости.
Может быть, вам удастся приехать сюда до начала
учебного года в колледже? Это было бы великолепно.
Захватите с собой пластинку и всю мою корреспонден-
цию — это послужит нам справочным материалом,
который поможет нам восстановить полную картину
этого исторического события. Фотоснимки, пожалуй,
тоже возьмите, потому что мои потерялись во всей этой
недавней суматохе вместе с негативами. Зато какой
сокровищницей фактов смогу я одеть каркас наших
предположений и общих выводов — и какое ошеломля-
ющее техническое устройство присовокуплю я к этой
сокровищнице!
Не извольте сомневаться — никакой слежки за мной
сейчас нет, а потому вам не грозит встреча с чем-то
318
противоестественным или неприятным. От вас требуется
лишь доехать до Братлборо, а там, прямо у вокзала, вас
будет ждать моя машина. Приготовьтесь к тому, чтобы
остаться у меня как можно дольше: нам предстоит целая
вереница вечеров, исполненных бесед о том, что выхо-
дит за рамки мыслимого. Разумеется, вы не должны
никому ничего рассказывать об этом — в такие дела
нельзя посвящать посторонних.
Поезда в Братлборо ходят исправно — расписание
можно узнать в Бостоне. До Гринфилда доедете поездом
«Бостон — Мэн», а там пересядете на местный. От
Гринфилда до Братлборо совсем близко. Советую вам
выехать из Бостона экспрессом, который отправляется в
16.10. Он прибывает в Гринфилд в 19.35, а в 21.19
оттуда отправляется местный поезд, который прибывает
в Братлборо в 22.01. Это расписание действует только
для будничных дней. Сообщите мне, когда выезжаете,
чтобы вовремя прислать за вами автомобиль.
Извините, что печатаю это письмо на машинке, но
почерк у меня в последнее время совсем испортился, как
вы, наверное, уже заметили; к тому же, я стал
чрезмерно утомляться от долгого писания. Кстати, ма-
шинка у меня новая, марки «Корона»; купил вчера в
Братлборо — кажется, действует весьма исправно.
Жду вашего ответа и надеюсь на скорую встречу. Не
забудьте пластинку, письма и снимки.
Пишите, жду с нетерпением.
Ваш Генри У. Эйкли.
г. Таунсенд, шт. Вермонт,
четверг, 6 сентября 1928 года.»
Нет слов передать всю сложную гамму чувств, овла-
девших мною, когда я читал, перечитывал и размышлял
над этим странным и во всех отношениях неожиданным
письмом. Как я уже говорил, у меня на душе стало
одновременно и легко, и тревожно, но такое определе-
ние лишь в самых общих чертах передает все оттенки
различных и по преимуществу подсознательных ощуще-
ний, которые разом нахлынули на меня. Прежде всего,
тон письма поражал своей диаметральной противополож-
ностью всем предыдущим истерикам — перемена настро-
ения от откровенного ужаса до переходящей в восторг
умиротворенности была слишком непредвиденна, молни-
еносна и бесповоротна. С трудом верилось в то, что
один-единственный день мог так радикально перевернуть
319
психологическую ориентацию человека, еще сутки тому
назад лихорадочно набрасывавшего на листке бумаги
последнюю сводку кошмарных событий. Даже если этот
день принес с собой какие-то успокоительные открытия,
это все равно ничего не меняло. Охваченный сомнения-
ми в реальности ситуации до и после перелома, я начал
серьезно подумывать о том, что вся эта драматическая
история о призрачных силах, поведанная моим далеким
корреспондентом, является не более чем умственным
миражом, навеянным, в основном, игрой моего собствен-
ного воображения. Но я тут же вспоминал о пластинке
и изумлялся еще сильнее.
Я ожидал чего угодно, но только не такого письма.
Оно производило потрясающее и, безусловно, двойствен-
ное впечатление. С одной стороны, если считать, что
Эйкли был и остается в здравом уме, то обрисованное
изменение ситуации казалось крайне резким и немысли-
мым. С другой стороны, изменения в поведении, оцен-
ках и манере письма самого Эйкли никак не укладыва-
лись в рамки естественного или логически объяснимого
явления. Казалось, все существо этого человека претер-
пело какое-то исподволь зревшее преобразование —
причем преобразование настолько глубокое, что предпо-
ложение о здравомыслии Эйкли в обоих вышеупомяну-
тых случаях становилось крайне зыбким. Используемые
лексика, синтаксис и орфография весьма отличались от
его предыдущих писем. Будучи профессионально воспри-
имчивым к стилистике прозы, я уловил в этом тексте
сильное несоответствие привычной манере Эйкли стро-
ить предложения и фразы. Такой коренной переворот
личности мог произойти не иначе как в результате
предельного душевного потрясения или духовного про-
зрения! Впрочем, в других отношениях письмо казалось
вполне выдержанным в духе Эйкли: все та же неизмен-
ная тяга к бесконечности, та же пытливость исследова-
теля. Я ни на миг ( если говорить откровенно, один миг
колебаний все же был) не допускал мысли о подделке
или злоумышленной подмене письма. К тому же, мне
казалось, что приглашение приехать — то есть, готов-
ность предоставить мне возможность самому убедиться в
достоверности написанного — лишь доказывало его
подлинность.
Всю ночь с пятницы на субботу я не сомкнул глаз.
Я все сидел и размышлял о мрачной тайне, окутывав-
320
шей это странное письмо. Мой мозг, утомленный длин-
ной чередой чудовищных событий, с которыми ему
пришлось столкнуться за последние четыре месяца
воспринял свежую порцию ошеломляющих новостей,
одновременно сомневаясь и принимая их на веру, как
это в основном бывало и прежде; однако на этот раз
еще задолго до рассвета жгучий интерес и любопытство
начали решительно брать верх над первоначально на-
хлынувшими на меня озадаченностью и тревогой. В
здравом уме или помрачившийся; прежний, только
вздохнувший свободно, или обратившийся в некое иное
существо — в любом случае Эйкли, судя по всему,
действительно столкнулся с чем-то таким, что круто
изменило дальнейший ход его опасных исследований и
ослабило нависшую над ним — неважно, действитель-
ную или мнимую — угрозу, одновременно открыв
новые, головокружительные горизонты недоступных че-
ловеку знаний о мироздании. Во мне вспыхнула страсть
к неведомому; похоже, Эйкли заразил меня своим
желанием прорваться в заповедный мир, сорвать с себя
ненавистные, гнетущие путы времени, пространства и
законов природы, влиться в океан космоса и наконец
приблизиться к сокрытым во мраке страшным тайнам
происхождения всего сущего. Ради этого, безусловно,
стоило рискнуть жизнью, рассудком и даже своей бес-
смертной душой! К тому же, Эйкли сказал, что опасно-
сти больше нет — он не предостерегал меня как прежде,
а, напротив, пригласил приехать. Я трепетал при одной
мысли о том, какие невероятные откровения поджидают
меня — я представлял, как сижу рядом с человеком,
который общался с настоящими инопланетными при-
шельцами; сижу в комнате одинокой усадьбы, еще
недавно осаждаемой этими существами, а предо мной
лежит жуткая пластинка и груда писем, в которых
Эйкли кратко изложил свои предыдущие выводы, и
буквально цепенел от этой чарующей картины.
Итак, в воскресенье утром я телеграфировал Эйкли,
что прибуду в Братлборо в следующую среду, двенадца-
того сентября, — если только этот день его устраивает.
Из всех его предложений я не одобрил только того, что
касалось поезда до Гринфилда. Откровенно говоря, мне
просто не хотелось оказаться поздним вечером в месте,
пользующемся такой дурной славой; поэтому, позвонив
на вокзал и точно узнав расписание, я выбрал другой
11г. Лавкрафт
321
поезд и тем самым изменил график своего передвиже-
ния. Я решил встать пораньше и выехать в Бостон
утренним скорым поездом, отправляющимся в 8.07; в
этом случае я успевал пересесть на поезд, отправляю-
щийся в Гринфилд в 9.25 утра и прибывающий туда в
12.22 пополудни, что было весьма удобно, поскольку как
раз в это время оттуда отправляется местный поезд до
Братлборо, прибывающий туда в 13.08. Для встречи
дневное время гораздо удобнее предложенного вечернего.
Кому охота в десять часов вечера ехать среди исполнен-
ных опасных секретов гор!
Я послал Эйкли телеграмму, в которой сообщил о
своем решении, и был рад узнать из пришедшего тем же
вечером ответного послания, что он готов принять меня
и вполне согласен с новым временем встречи. Вот текст
его телеграммы:
«ВАРИАНТ УСТРАИВАЕТ ВСТРЕЧУ СРЕДУ ПО-
ЕЗД 13.08 НЕ ЗАБУДЬТЕ ПЛАСТИНКУ ПИСЬМА
СНИМКИ О ПОЕЗДКЕ НИКОМУ НИ СЛОВА ГОТОВЬ-
ТЕСЬ УСЛЫШАТЬ СЕНСАЦИОННЫЕ НОВОСТИ.
ЭЙКЛИ»
Получив сей ответ, удостоверяющий, что посланная
мною телеграмма дошла до адресата либо по почте, либо
по восстановленной телефонной связи, я окончательно
расстался со все еще жившими в моем подсознании
сомнениями относительно авторства обескуражившего
меня письма. На душе у меня невероятно полегчало —
настолько, что я даже сам удивился. Все-таки мои
сомнения были давними и таились очень глубоко, и
было странно, что я так легко отказался от них. Так
или иначе, той ночью я спал крепко, наутро долго
валялся в постели, а последующие два дня провел в
связанных с отъездом хлопотах.
VI
В среду, как и было условлено, я отправился в путь,
захватив с собой чемодан, набитый немудреными дорож-
ными принадлежностями, а также научными архивами,
среди которых наличествовали жуткая граммофонная
пластинка, фотоснимки и вся корреспонденция Эйкли. Я
выполнил его просьбу и ни единой душе не обмолвился
о том, куда еду, ибо прекрасно понимал, что эту
322
историю — даже при самом благоприятном ее исходе,
следует хранить в строжайшей тайне. Будучи человеком
искушенным и психологически подготовленным, я все
же не мог до конца справиться с изумлением, которое
охватывало меня при мысли об интеллектуальном кон-
такте с неведомыми инопланетными существами — так
чего же в таком случае можно было ожидать от
широкой публики, от всей этой огромной массы непос-
вященных? Не знаю, что владело мною больше — страх
или нетерпеливое предвкушение, когда, сделав пересад-
ку в Бостоне, я отправился в свое долгое путешествие,
оставляя позади знакомые места и углубляясь в мир
дотоле неизвестных мне названий: Уолтем — Конкорд —
Айер — Фитчберг — Гарднер — Атол.
Поезд прибыл в Гринфилд с опозданием на семь
минут, но следовавший на север маршрутный скорый все
еще поджидал пассажиров. Я поспешно занял свое место,
и, затаив дыхание от любопытства, уставился в окно:
вагоны, грохоча, неслись по залитому утренним солнцем
краю, о котором я так много читал, но где никогда не
бывал. Поезд мчал меня в глухой уголок Новой Англии,
донельзя провинциальный и патриархальный по сравне-
нию с охваченными техническим прогрессом побережьем и
южными районами, где прошла вся моя жизнь. Передо
мной разворачивалась девственная Новая Англия, земля
моих предков — без инородцев, фабричного дыма, реклам-
ных щитов и бетонных дорог. Современная жизнь почти
не коснулась этих мест. Здесь мне предстоит встреча с
сокровенной тайной древнейших эпох: прочно укоренив-
шись в темноте вечности, она проросла сквозь столетия,
забывая их лики и сохраняя одну лишь непрерывную нить
древности, что хранит память о непостижимом прошлом и
питает таинственные верования, о которых редко заходит
речь среди живущих на земле.
Время от времени на солнце сверкали голубые воды
Коннектикут-Ривер, а после Нортфилда поезд переехал
через реку по длинному мосту, и впереди замаячили
таинственные зеленые холмы. От заглянувшего в купе
проводника я узнал, что мы наконец добрались до
Вермонта. Он также посоветовал мне перевести стрелки
на час назад, потому что в этих северных горных
районах новомодное летнее время не действует. Я
последовал его совету, повернув время вспять, казалось,
не на час, а на век.
11*
323
Дорога тянулась вдоль реки, на другом, нью-гемп-
ширском, берегу которой вскоре замаячил приближаю-
щийся склон горы Вантастикет, часто упоминаемой в
весьма любопытных древних преданиях. По левую сто-
рону потянулись улицы города, а по правую показался
расположенный посередине реки зеленый островок. Пас-
сажиры поднялись и цепочкой двинулись к выходу; я
направился вслед за ними. Поезд остановился, я вышел
под нависающие над головой своды вокзала Братлборо.
Я обвел взглядом шеренгу выстроившихся у вокзала
«фордов», прикидывая, который из них мог принадле-
жать Эйкли, но меня опознали прежде, чем я сделал
свой выбор. Однако вышедший мне навстречу человек
был явно не Эйкли: приветственно протянув руку, он
весьма деликатно осведомился, действительно ли я явля-
юсь господином Альбертом Н. Уилмартом из Аркхэма.
Встречавший был совсем не похож на бородатого, седо-
власого Эйкли, каким я его знал по фотографиям: это
был молодой, щеголевато одетый человек с темными
усиками. Его внешность выдавала в нем скорее горожа-
нина, чем сельского жителя. В его приятном голосе
угадывалась какая-то ускользающая, и, можно сказать,
тревожащая, нотка — я был готов поклясться, что уже
слышал его, но никак не мог точно вспомнить, где и
когда.
Я разглядывал незнакомца, а он тем временем объяс-
нял, что приехал из Таунсенда, чтобы по просьбе своего
друга Эйкли встретить ожидаемого им гостя. У Эйкли
внезапно случился приступ астмы, сообщил незнакомец,
и потому он не в состоянии выйти из дома — и уж тем
более куда-то ехать. Впрочем, ничего опасного нет, так
что все, о чем мы договорились, остается в силе. Что
именно знает этот господин Нойз — так он представил-
ся — об исследованиях Эйкли и его удивительных
открытиях? Скорее всего, ничего — судя по его беспеч-
ному виду, он, не принадлежит к числу посвященных.
Вспомнив, что Эйкли слыл неисправимым отшельником,
я немного удивился той быстроте, с какой ему удалось
найти себе помощника. Тем временем Нойз жестом
пригласил меня сесть в машину, и я на время забыл о
своих подозрениях. Я ожидал увидеть маленький старый
автомобиль, фигурировавший в письмах Эйкли, но ма-
шина, к которой подвел меня Нойз (очевидно, его
собственная) оказалась огромным и роскошным лимузи-
324
ном с массачусетскими номерными знаками и новомод-
ными противотуманными фарами. Скорее всего, мой
проводник принадлежит к числу летних отпускников и
в этих краях находится проездом, решил я.
Нойз сел за руль и сразу же завел двигатель. Он не
утомлял меня разговорами, чему, откровенно говоря, я
был даже рад — какая-то особая напряженность, повис-
шая в воздухе, не располагала к беседе. Машина
взлетела на откос и свернула на главную улицу:
залитый ярким дневным светом городок смотрелся очень
привлекательно. Погруженный в полусонную тишину, он
вызывал у меня в памяти знакомые с детства картины
старых городов Новой Англии; было в его узорчатых
очертаниях крыш, шпилей, дымоходных труб и кирпич-
ных стен нечто такое, что затрагивало самые глубокие
струны моей души, пробуждая в ней преклонение перед
патриархальной стариной. Я словно очутился у ворот
заколдованного города, где собраны пощаженные време-
нем приметы всех эпох; города, где тихая диковинная
старина не только уцелела, но и обещала жить века,
поскольку ничто не посягало на ее существование.
Едва Братлборо остался позади, как меня охватили
напряжение и недобрые предчувствия: обступившие нас со
всех сторон горы, их вздымающиеся вершины, их воинст-
венно нависавшие над дорогой зеленые гранитные склоны,
казалось, таили в себе едва уловимый намек на близость
древних и мрачных тайн, которые — как знать — не
скрывают ли в себе по-прежнему угрозу всем ныне
живущим? Меж тем машина помчалась вдоль берега
широкой, мелкой реки, катившей свои воды откуда-то с
северных гор; когда мой спутник сказал, что это —
Уэст-Ривер, я невольно вздрогнул. Мне сразу вспомни-
лись сообщения из газет: ведь именно в этом потоке
после наводнения и были обнаружены похожие на
крабов чудовища.
Местность вокруг становилась все более глухой и
безлюдной. Через горные ущелья тянулись старинные
крытые мосты, а по берегу реки пролегала полузаросшая
кустарником железнодорожная колея, которая, казалось,
и создавала присущую здешним местам атмосферу запу-
стения. Временами горный пейзаж оживляли поражаю-
щие своей живописностью долины, зажатые в тиски
утесов-великанов, на чьих вершинах сквозь травянистое
покрытие проступал сурово-серый гранит — девственный
325
фундамент Новой Англии. Горные потоки, с необуздан-
ной силой перескакивая через встречающиеся на пути
пороги, стремились к реке, унося с собой немыслимые
тайны недоступных пиков. То здесь, то там от дороги
разбегались узкие, наполовину скрытые от глаз тропин-
ки, ведущие куда-то сквозь величественные, стеной
стоявшие леса, где под сенью вековых деревьев наверня-
ка скрываются полчища первобытных духов. Я озирался
вокруг и думал: ведь Эйкли ездил по этой самой дороге,
и именно здесь его донимали невидимые за стеною леса
существа.
Красивый, но немного нелепый городок Ньюфейн, до
которого мы добрались менее чем за час, стал для нас
конечным пунктом территории, которую можно было с
уверенностью назвать владениями человека, покоренной
и возделанной им землей. Узкая, похожая на ленту
дорога, попирая всяческую преданность миру сущему,
осязаемому и измеряемому временем, уводила нас даль-
ше — в фантастический мир призраков. Она то вставала
на дыбы, то устремлялась вниз, то извивалась между
безлюдных зеленых вершин и среди полупустынных
долин, и в этих резких перепадах почти явственно
ощущался какой-то недоступный человеческому разуму
умысел. Шум мотора, отголоски жизни на разбросанных
далеко друг от друга фермах — вот, пожалуй, и все
доносившиеся до меня звуки, не считая вкрадчивого
журчания незримых ручейков, рожденных бесчисленны-
ми ключами, прячущимися под тенистыми сводами леса.
От близости здешних гор — уже не остроконечных,
но скорее куполообразных — буквально захватывало
дух. Они оказались гораздо круче и отвеснее, чем я себе
представлял со слов других, и не имели ничего общего
с известным мне обыденным миром. В покрывавших их
склоны густых лесах, куда не ступала нога человека,
казалось, затаилось нечто невиданное и неслыханное; и
даже в самом очертании зубчатых хребтов чудилось
какое-то непонятное, забытое за давностью лет посла-
ние, написанное гигантскими иероглифами во времена
некой цивилизации исполинов, расцвет которой могут
наблюдать в своих снах лишь редкие провидцы. В моей
памяти разом встали все предания и ошеломляющие
выводы, сделанные мною на основании вещественных
доказательств и писем Эйкли, и от этого тягостное
ощущение надвигающейся опасности стало еще сильнее.
326
Похолодев изнутри, я вдруг осознал, зачем, собственно,
приехал сюда и какие страшные, из ряда вон выходящие
события того потребовали. В этот момент страх почти
пересилил мою жажду проникнуть в тайну пришельцев.
Видимо, моя тревога не ускользнула от внимания
Нойза: его редкие утешительные замечания постепенно —
по мере того, как углублявшаяся в лесные дебри дорога
становилась все хуже, а еле-еле плетущуюся машину
трясло все сильнее — переросли в обстоятельную беседу.
Он говорил о красоте и причудливости этого края и
попутно выказал свою осведомленность о фольклорных
изысканиях ожидавшего меня в горах затворника. Из
его тактичных расспросов я понял следующее: ему
известно, что я прибыл с научной целью и везу с собой
какие-то важные материалы, однако сам он, судя по
всему, не постиг всей глубины и всего ужаса истины,
которую открыл Эйкли.
Нойз вел себя так непринужденно, естественно и
учтиво, что от его слов мог бы успокоиться и приобод-
риться самый распоследний неврастеник, но, как ни
странно, чем дальше ухабистая и вихляющая дорога
уводила нас в неведомые дебри лесов и гор, тем
неспокойнее становилось у меня на душе. Порою мне
казалось, что мой спутник выведывает, что именно мне
известно о чудовищных тайнах этого края, и при
каждой новой реплике едва уловимый, дразнящий, обе-
скураживающий намек на осведомленность проступал в
его голосе все сильнее. Эта его осведомленность, каза-
лось, таила в себе некую обращенную на меня угрозу,
хотя сам голос звучал совершенно миролюбиво и прият-
но. Слушая его, я почему-то вспомнил о досаждавших
Эйкли ночных ужасах и понял, что если к ним
присовокупить моего нынешнего собеседника, то мне
вряд ли удастся сохранить рассудок. Если бы у меня в
тот момент нашелся хоть какой-нибудь благовидный
предлог, я бы не раздумывая повернул назад. Но путь к
отступлению уже был отрезан, и мне оставалось лишь
утешаться мыслью о том, что предстоящий деловой, без
всяких там домыслов и оханий, разговор с Эйкли,
поможет мне взять себя в руки.
К тому же, от завораживающе-красивой местности,
по которой мы ехали, преодолевая невероятные подъемы
и спуски, исходило какое-то непонятное успокоение.
Время затерялось на одном из поворотов оставшегося
327
позади запутанного пути, и теперь вокруг нас тянулись
лишь ласкающие взгляд сказочные картины и воскрес-
шая краса минувших столетий: старые парки, окружен-
ные пестрыми осенними деревьями девственные луга да
редко встречавшиеся, окруженные буйной растительно-
стью темные фермерские постройки, гнездящиеся под
отвесными скалами, покрытыми пахучим шиповником и
мятликом. Даже солнечный свет был здесь какой-то
волшебный, неземной, словно ему приходилось пронизы-
вать диковинную дымку или облака испарений. Ничего
подобного мне не доводилось видеть раньше — разве что
на картинах итальянских примитивистов, фоном для
которых иногда служили сказочные пейзажи. Такие
виды любили рисовать Содома и Леонардо, но они
отводили им лишь дальний план, едва виднеющийся за
сводами галерей эпохи Возрождения. Мы же держали
путь через самое сердце открывавшейся нашему взору
картины, и во время этого магического действия я как
будто открыл в себе нечто, данное мне от природы или
унаследованное от предков — нечто такое, что жило во
мне всегда, и что я долгие годы стремился постичь.
Сделав полукруг на вершине крутого подъема, машина
внезапно остановилась. Слева, на противоположной сто-
роне примыкавшей к дороге лужайки, ухоженной и
обнесенной побеленными известью, словно пограничны-
ми, столбиками — стоял белый двухэтажный дом с
мансардой. Он был на редкость большим и изящным для
здешних мест; рядом с ним лепились друг к другу, а
зачастую и соединялись сводами бесчисленные пристрой-
ки и сарайчики, а позади виднелась ветряная мельница.
Я узнал этот дом по фотографии, полученной от Генри
Эйкли, и потому не удивился, прочитав его имя на
оцинкованном почтовом ящике, стоявшем на обочине
дороги. Чуть дальше за домом простиралась топкая
равнина с редкими перелесками, упиравшаяся в крутой,
покрытый густым лесом склон высоченной горы с утопа-
ющей в зелени макушкой. Несомненно, это была пре-
словутая Темная Гора, и, должно быть, мы уже одолели
добрую половину пути к ее вершине.
Нойз вылез из машины и, подхватив мой чемодан,
попросил подождать, пока он сходит к Эйкли и сообщит
о моем прибытии. Самому ему нужно было срочно ехать
по важному делу и потому он заглянет лишь на
секундочку. Он быстро зашагал по ведущей к дому
328
дорожке, а я тем временем вылез из машины, чтобы
немного размяться перед тем как устроиться в гостиной
для долгой беседы с Эйкли. Теперь, когда я оказался на
месте происшествия — скорее, череды зловещих проис-
шествий, о которых Эйкли извещал меня в каждом
письме, — мое волнение и напряжение вновь возросли
до предела; я всерьез страшился предстоящего разговора,
в ходе которого мне предстояло погружение в иные,
совершенно чуждые человеку миры.
Соприкосновение с неведомым зачастую не столько
пробуждает любопытство, сколько пугает; и меня мало
радовала та мысль, что на этом самом отрезке пыльной
дороги и были обнаружены после безумных, исполнен-
ных страха и ожидания смерти ночей, пресловутые
следы чудовищ и зловонный зеленый гной. Мимоходом
я отметил, что все до одного псы Эйкли куда-то
запропастились. Может быть, он их продал, как только
пришельцы заключили с ним мир? При всем своем
желании я никак не мог разделить уверенность Эйкли в
прочности и искренности этого мира, о чем он заверял
меня в своем последнем и до странности не похожем на
прочие письме. Ведь он, если разобраться, очень просто-
душен и почти не сведущ в житейских делах. А не
таилась ли за вывеской этого новоиспеченного союза
незримая и зловещая угроза?
Охваченный подобными мыслями, я невольно посмот-
рел себе под ноги — на пыльную полосу дороги, где
Эйкли некогда нашел страшные подтверждения своей
правоты. Погода в последние дни стояла сухая, а потому
неровная, избитая рытвинами поверхность дороги была
испещрена всевозможными следами, что само по себе
было довольно странно в такой глухой местности. Я с
вялым любопытством принялся разглядывать, откуда и
куда вела то одна, то другая вереница отпечатков,
стараясь этим нудноватым занятием обуздать полет
своей мрачной фантазии, не на шутку разыгравшейся
при виде этого злосчастного места. Загробная тишина;
приглушенное, едва уловимое журчанье дальних ручьев;
громоздящиеся зеленые вершины с лесистыми обрывами,
полностью закрывающие горизонт, — во всем этом было
что-то тревожное, угрожающее.
И вдруг у меня в памяти вспыхнул образ, по
сравнению с которым все эти полеты мрачной фантазии
и смутные угрозы поблекли и показались сущей мело-
329
чью. Как я уже говорил, я с праздным любопытством
изучал всевозможные следы на дороге. Это мое занятие
было прервано весьма внезапным образом — на меня
обрушился леденящий ужас, и я как вкопанный застыл
посреди дороги. Следы на пыльной дороге были запута-
ны и перемешаны настолько, что неискушенному взору
там было не за что уцепиться, но посреди всей этой
пестроты я своим наметанным глазом все же уловил в
том месте, где дорогу пересекала тропинка, знакомые
отпечатки и в одно мгновение понял, что означало их
ужасное присутствие. Я не зря часами просиживал над
полученными от Эйкли фотоснимками с отпечатками
когтистых лап пришельцев. Эти характерные отметины
омерзительных клешней, эта их расплывчатая, неясная
направленность, нецелесообразность, свидетельствующая
об инопланетном происхождении существ, были мне
знакомы до боли. Увы, я не мог ошибиться. Прямо у
меня под ногами, в дорожной пыли, красовались по
меньшей мере три свежие отметины, кощунственно
выделявшиеся среди поразительного изобилия нечетких
следов, тянувшихся к дому Эйкли и обратно. Это были
проклятые следы живых грибов с планеты Юггот.
Я взял себя в руки как раз вовремя, чтобы сдержать
рвущийся из горла крик. Чего же, в конце концов, я
мог еще ожидать после того, как до конца уверовал в
то, о чем писал Эйкли? Он сообщил, что заключил мир
с пришельцами. Что ж тут странного, если кто-нибудь
из них заглянул к Эйкли в гости? Но страх был сильнее
утешительных доводов разума. Да и смог бы кто-либо
оставаться спокойным, внезапно обнаружив следы жи-
вых существ, прибывших на Землю из глубочайших
недр Вселенной? В следующий момент из дверей дома
вышел Нойз и быстрым шагом направился ко мне. «Надо
держать себя так, чтобы он ничего не заподозрил, —
подумал я. — Хоть он и приятель Эйкли, а вполне
может и не знать о том, какие ошеломительные откры-
тия сделал этот бесстрашный исследователь-первопро-
ходчик, дальше всех углубившийся в неведомый мир».
Нойз с ходу уведомил меня, что Эйкли рад моему
приезду и готов тотчас принять меня в своем кабинете;
правда, из-за внезапного приступа астмы хозяин из него
в ближайшие дня два будет неважный. Эти периоды
обострения проходили у него очень мучительно и всякий
раз сопровождались лихорадкой и общей слабостью. В
330
такие дни он становился настоящей развалиной: двигал-
ся медленно и с трудом, а говорить мог только шепотом.
Вдобавок у него так распухали ноги, что ему, словно
страдающему подагрой старому гвардейцу, приходилось
туго бинтовать ступни и лодыжки. Сегодня Эйкли
чувствует себя довольно плохо, поэтому гостю придется
позаботиться о себе самому; но переговорить можно
прямо сейчас. Эйкли ждет в кабинете — это налево
через холл. Шторы в комнате опущены, ибо при
очередном приступе недомогания солнечный свет бывает
вреден для его чувствительных глаз.
Распрощавшись со мной, Нойз сел в машину и
помчался куда-то дальше на север, а я медленно побрел
к дому. Специально для меня дверь осталась распахну-
той; но прежде чем приблизиться и войти, я окинул все
вокруг пристальным взглядом, пытаясь понять, что же
поразило меня в этой картине мирной сельской жизни?
Навесы и постройки были в полном порядке и ничем
особо не выделялись, а старенький «форд», как ему и
было положено, выглядывал из просторного, незаперто-
го гаража. И тут я понял, в чем была загвоздка.
Тишина. Полнейшая тишина. Обычно на ферме разда-
ются хотя бы приглушенные звуки — какой-нибудь
клекот, свиное похрюкивание и так далее; здесь же
никто не подавал никаких признаков жизни. Куда же
подевались куры и свиньи? Что касается коров (Эйкли
писал, что у него их несколько), то они могли где-ни-
будь пастись; собак, вероятно, продали; но чтобы ника-
кого писка или повизгивания — так не бывает.
Не задерживаясь более на тропинке, я решительно
переступил порог дома и притворил за собой дверь. Этот
шаг стоил мне заметного душевного напряжения, и
оказавшись отрезанным от внешнего мира, я сразу же
возжелал скорейшего в него возвращения. Нет, ничего
зловещего вокруг меня не было, напротив, холл понра-
вился мне своей изящной отделкой и прекрасной ме-
белью в стиле позднего колониального периода, предше-
ствовавшего войне за независимость; я с восхищением
подумал о том, что человек, который мог так изысканно
обустроить свой холл, явно получил хорошее воспита-
ние. Гнало же меня отсюда нечто очень смутное и
невыразимое. Быть может, виной тому был какой-то
странный запах, не дававший мне покоя с тех пор, как
я оказался под крышей этого дома, но, с другой
331
стороны, даже в самых ухоженных старинных усадьбах
обычно попахивает пылью и тленом.
VII
Отбросив в сторону мрачные мысли, я, следуя настав-
лениям Нойза, потянул на себя медную ручку белой — с
одной вертикальной и двумя горизонтальными планками —
двери. Она распахнулась, я вошел в затемненную ком-
нату и сразу почувствовал, что странный запах стал
гораздо явственнее. Вдобавок воздух здесь то ли слабо
дрожал, то ли как будто пульсировал. Поначалу я мало
что разглядел — мешали опущенные шторы, но тут из
дальнего, затемненного угла комнаты до меня донеслось
нечто вроде извиняющегося покашливания или шепота.
Там стояло большое мягкое кресло, в черной глубине
которого я различил расплывчатые светлые пятна чело-
веческого лица и ладоней. Я тут же направился к
сидевшему, который продолжал что-то говорить стран-
ным сиплым шепотом, и поздоровался. Несмотря на
полумрак, я сразу узнал его: это был тот, к кому я
ехал. Я досконально изучил каждый штрих на фотогра-
фии Эйкли и не мог ошибиться: то же обветренное,
загорелое лицо, та же подстриженная седая бородка.
Я снова взглянул на знакомое лицо, на сей раз с
горечью и тревогой, ибо на нем явственно проступали следы
тяжелой болезни. И не только от астмы выражение этого
лица стало напряженным, замкнутым и неподвижным, а
взгляд немигающих глаз — пустым. Тут крылось нечто
большее — сказалось напряжение пережитых кошмаров.
Испытание оказалось не по силам сему бесстрашному
первопроходцу заповедного мира — но разве кто-либо
другой, пусть даже гораздо моложе, смог бы выдержать
такое? А неожиданный и до страшного благополучный
исход, кажется, наступил слишком поздно, и уже, увы, не
спасет исследователя от общего нервного истощения или
еще чего-нибудь похуже. Тонкие кисти его рук лежали на
коленях безжизненно, безвольно, и было в этом зрелище
нечто непередаваемо жалкое. Он сидел в просторном
домашнем халате, и его голова и шея то ли были обмотаны
ярко-желтым шарфом, то ли спрятаны под капюшоном.
В этот момент я опять заметил, что он пытается
заговорить со мной. Поначалу я едва мог разобрать этот
332
надсадный шепот, потому что движения его губ были не
видны из-за седых усов, а в самом издаваемом ими звуке
было что-то сильно раздражавшее. Однако я сосредоточил-
ся и почти сразу же на удивление хорошо уловил
сказанное. Говор оказался явно не деревенским, а речь —
еще изысканнее, чем я ожидал по его письмам.
— Я полагаю, вы и есть господин Уилмарт? Извини-
те, что приветствую вас сидя. Я серьезно болен, о чем
господин Нойз, вероятно, предупредил вас; однако я не
в силах отказать вам в приеме. Вы же помните, о чем
я писал в своем последнем письме, а мне еще так много
надо рассказать вам. Но это — завтра, когда я буду
чувствовать себя получше. Я просто не нахожу слов,
чтобы выразить, как я рад нашей встрече после этого
долгого знакомства по переписке. Надеюсь, папка с
материалами при вас? И снимки с пластинкой тоже?
Нойз поставил ваш чемодан в холле — должно быть, вы
и сами заметили, когда шли сюда. Боюсь, что весь остаток
сегодняшнего дня вам придется почти полностью самому о
себе позаботиться. Ваша комната — наверху, как раз над
этой; а распахнутая дверь на площадке лестничного
марша ведет в ванную. Справа от вас находится дверь в
столовую, где вам уже подано кушать — можете присту-
пать, как только вам будет угодно. Завтра, возможно,
мне удастся сыграть свою роль хозяина с большим
успехом — а сейчас, увы, я ослабел от болезни и
чувствую себя в крайней степени беспомощным.
Располагайтесь поудобнее; кстати, письма, снимки и
пластинку можете вынуть из чемодана и оставить у
меня на столе. Наверху они вам ни к чему, потому что
мы займемся ими здесь: видите, вон там, на угловой
этажерке, у меня установлен граммофон.
Нет-нет, весьма благодарен, но вы не в силах помочь
мне. Эти приступы случаются у меня уже давно. Перед
сном загляните ко мне — пожелаем друг другу спокой-
ной ночи, — а на покой вы можете укладываться, когда
вам будет угодно. Я пока буду отдыхать здесь, а,
возможно, останусь здесь до утра; я часто ночую в
кабинете. Завтра мне будет намного легче заняться тем,
что нам предстоит. Надеюсь, вы сознаете всю необычай-
ную важность этого дела. Перед нами — одними из
немногих избранников на этой планете — разверзнется
бездна эпох, пространств и знаний, выходящая за рамки
научных и философских теорий, созданных человеком.
ззз
А известно ли вам, что Эйнштейн ошибается, утвер-
ждая, что тела и силы не могут развить скорость выше
световой? Могут. Прибегнув к соответствующему сред-
ству, я, например, собираюсь путешествовать как назад,
так и вперед во времени и наяву ступить на землю
далекого прошлого и будущего. Если бы вы только
знали, каких высот эти существа достигли в науке. Им
подвластны любые операции с мозгом и телом живых
организмов. Я собираюсь побывать на других планетах и
даже на других звездах и в других галактиках. Сначала
отправлюсь на Юггот — ближайший от нас космический
мир, полностью заселенный этими существами. Юггот —
это таинственная, погруженная во мрак планета на
самом краю Солнечной системы, неведомая пока для
астрономов-землян. Однако я, помнится, уже писал вам
об этом. Меж тем, пробьет час, и обитающие там
существа пошлют на Землю телепатический сигнал,
после чего планета будет открыта; или же они поручат
кому-нибудь из своих помощников-землян подтолкнуть
наших ученых на это открытие.
На Югготе есть мощные города-крепости; они обнесе-
ны гигантскими каскадами башен из черного камня —
наподобие того, который так и не дошел до вас с моей
посылкой. Тот камень привезен на Землю с Юггота.
Солнечный свет на этой планете не ярче звездного, но
тамошним обитателям свет и не нужен. У них есть
другие, более развитые органы чувств, а свои громадные
дома и храмы они строят без окон. Свет им даже
вреден — он мешает и сбивает с толку, потому что в
черном космосе, что находится за пределами нашего
пространства и времени и откуда они пришли, света
вообще не существует. Впечатлительному человеку пре-
бывание на Югготе грозит сумасшествием — но я все
равно еду. От одного взгляда на порожистые черные
реки, протекающие под загадочными гигантскими моста-
ми — а мосты эти возвели представители какой-то еще
более древней цивилизации, вымершей и преданной
забвению до того, как пришельцы прибыли на Юггот из
бездны мироздания — всякий начнет творить как Данте
или Эдгар По, если, конечно, сумеет остаться в здравом
уме [11].
Нельзя, однако, забывать вот о чем: этот погружен-
ный в вечный сумрак мир с его грибными парками и
слепыми, без окон, городами на самом деле вовсе не
334
ужасен. Таковым он мог бы показаться лишь нам. Не
исключено, что и этим существам он показался ужас-
ным, когда они впервые ступили на Юггот в первобыт-
ные времена. Они ведь попали туда задолго до оконча-
ния легендарной эпохи Ктулху и помнят, каким был
Р’лайх до его погружения на дно. Некоторое время они
жили под поверхностью Земли. Вот вам, кстати, и еще
один пробел в человеческих познаниях: отверстия в
земной коре — некоторые из них расположены здесь, в
горах Вермонта — ведут в огромные миры с неведомой
нам жизнью: в залитый голубым светом К-ньян, озарен-
ный багрянцем Йот и погруженный во мрак Н-кай [12].
Именно оттуда, из Н-кая и появилось чудовище Цхатог-
гуа, то самое бесформенное, жабоподобное божество, о
котором упоминается в «Пнакотических Рукописях»,
«Некрономиконе» и мифологическом цикле «Коммори-
ом», который сохранил для потомков Кларкаш Тон —
главный жрец Атлантиды.
Однако все это мы обсудим несколько позже. Сейчас
уже, наверное, около пяти часов. Принесите-ка лучше
бумаги из портфеля, подкрепитесь, а затем возвращай-
тесь сюда — поговорим обо всем более обстоятельно.
Я принялся исполнять волю хозяина: сходил за
чемоданом, вынул и разложил на столе требуемые
листки, а потом поднялся в отведенную мне комнату.
Когда я слушал нашептывания Эйкли, у меня в глазах
все еще стоял ужасный след когтистой лапы на обочине
дороги, и это обстоятельство производило на меня
странное впечатление; а от смутного ощущения, что
заповедный Юггот, этот неведомый мир грибковых су-
ществ, ужасно напоминает мне о чем-то, я, как ни
прискорбно в этом признаться, дрожал мелкой дрожью.
Я очень сочувствовал Эйкли — он так страдал; однако
не скрою, что его хриплый шепот вызывал не только
жалость, но и отвращение. Не надо было Эйкли так
упиваться Югготом с его мрачными тайнами!
Моя комната оказалась очень уютной и хорошо
обставленной; плесенью здесь не пахло и раздражающей
вибрации в воздухе не ощущалось. Положив чемодан, я
снова заглянул к Эйкли, а затем отправился отведать
его угощений. Столовая располагалась сразу же за
кабинетом, а дальше за ней, как я понял, была
пристройка, где размещалась кухня. На обеденном столе
меня ждал обширный поднос с бутербродами, пирогом и
335
сыром; а рядом с кофейным прибором стоял термос:
значит, и о горячем кофе для меня позаботились. Я
налил себе полную чашку кофе — и вот тут-то
обнаружил единственный изъян в гастрономическом вку-
се моего хозяина: после первого же глотка я почувство-
вал, что напиток слегка — но очень неприятно —
горчит, и больше к нему не прикасался. За трапезой я
неотступно думал об Эйкли: каково ему там, за стеной,
сидеть в своем большом кресле, погрузившись во мрак и
тишину. Я даже сходил к нему и попытался уговорить
откушать вместе, однако он прошептал, что пока об
этом не может быть и речи. На сегодня ему позволи-
тельна лишь чашка молока с солодом — но это попозже,
перед сном.
Покончив с едой, я уговорил Эйкли позволить мне
самому убрать со стола и помыть посуду на кухне —
при этом я, кстати, вылил в раковину кофе, вкус
которого так и не сумел оценить по достоинству. Затем
я вернулся в затемненный кабинет и, усевшись поближе
к хозяину дома, приготовился выслушать все, о чем он
намеревался мне рассказать. Письма, снимки и пластин-
ка по-прежнему лежали на большом столе в центре
комнаты, но они нам пока не требовались. О странном
запахе и непонятном ощущении вибрации я уже и
думать забыл.
Как я уже говорил, в письмах Эйкли — особенно во
втором, самом большом из них — содержалось нечто
такое, что я не осмелился бы ни повторить дословно, ни
даже описать. То же самое, но в еще большей мере,
касается и всего услышанного вечером в затемненной
комнате усадьбы, в этом пристанище призраков, зате-
рявшемся среди безлюдных гор. О размахе межпланет-
ных ужасов, поведанных мне хриплым шепотом, я не в
силах даже обмолвиться. Все эти леденящие душу факты
были для Эйкли уже не новы, но жить с тем, о чем он
узнал в последнее время от пришельцев, и оставаться в
здравом уме было выше человеческих сил. Я и теперь
не в состоянии поверить во все эти его утверждения о
строении ограниченной бесконечности, наложении изме-
рений, жутком факте принадлежности известного чело-
веку пространственно-временного мира к бесконечной
цепи из звеньев «космос-атом», образующей непосредст-
венный супер-космос из кривых углов материальной и
полуматериальной электронной структуры.
336
Никогда еще ни один здравомыслящий человек не
был в такой опасной близости от сокровенных тайн
мироздания — никогда еще живой мозг не был на грани
полного исчезновения в хаосе, который начинается за
пределами формы, энергии, симметрии. Я узнал, откуда
изначально появился Ктулху и почему половина давно
уже обреченных на угасание звезд продолжала сиять на
небосводе. Я разгадал — следуя намекам моего просве-
тителя, от которых тот и сам боязливо вздрагивал —
тайну Магеллановых пятен и шаровидных туманностей,
а также печальную истину, сокрытую в бессмертной
притче Дао. Меня посвятили в тайну происхождения
долов, поведали об истинной сущности Гончих Псов
Тиндала [13]. И вот уже предание о Йиге-повелителе
змей перестало быть лишь художественным образом, а
когда речь пошла о чудовищном ядерном хаосе за
пределами угломерного пространства, что в «Некрономи-
коне» милосердно прикрыт именем «Азатот», я вздрог-
нул от отвращения. Страшнейшие кошмары загадочного
мифа вдруг обрели словесно выраженные формы; мне
предстали откровения, жуткая мерзость которых пре-
взошла самые дерзкие поползновения древнейшей и
средневековой мистики. Все это не могло не потрясти
меня. В конце концов я решил, что первые рассказчики
этих проклятых преданий наверняка говорили с при-
шельцами, а, может быть, даже побывали в иных
космических мирах, куда собрался теперь и мой при-
ятель Эйкли.
Я узнал историю Черного Камня, его предназначение —
и порадовался, что он так и не попал ко мне. А тут еще
выяснилось, что я был абсолютно прав, когда предполо-
жил, что те проклятые горы были гигантскими иерогли-
фами! Однако Эйкли, похоже, свыкся с открывшимся
ему дьявольским миром, свыкся и рвался дальше — в
самое сердце его неизведанной, чудовищной пропасти.
Что с ним случилось за время, истекшее после отправ-
ления его последнего письма? С кем он общался? С
какими существами? Только ли с человеческими? Или
не более человеческими, чем упомянутый им тот первый
посланец? От напряжения у меня нестерпимо ломило в
виски, в голове проносились всевозможные безумные
предположения, касающиеся странного стойкого запаха
и зловещего ощущения вибрации, что не покидало меня
в этой мрачной комнате.
337
Темнело. Вспомнив, какие события были связаны в
письмах Эйкли с наступлением сумерек, я содрогнулся
при мысли о безлунной ночи. Страшило и место, где я
находился: этот дом, прилепившийся к гигантскому
лесистому склону, что уводил к безлюдной вершине
Темной Горы мог напугать кого угодно. Испросив разре-
шения у Эйкли, я зажег маленькую керосиновую лампу
и, привернув фитиль, поставил ее на верхнюю полку
этажерки, рядом с призрачным бюстом Мильтона; одна-
ко я тут же пожалел о содеянном, потому что в тусклом
колеблющемся свете напряженное, неподвижное лицо и
безвольно опущенные ладони хозяина усадьбы выгляде-
ли неестественно белыми, словно у покойника. Эйкли
производил впечатление паралитика, хотя время от
времени я видел, как он наклонял свою негнущуюся
шею.
После всего услышанного я уже не мог представить
себе, какие еще более заповедные тайны мой просвети-
тель оставил на завтра; однако в конце концов выясни-
лось, что на повестке следующего дня стоит его экспе-
диция на Юггот, а далее — мое возможное участие в
ней. При словах о предстоящем мне космическом путе-
шествии я вздрогнул от ужаса, чем, должно быть,
немало позабавил Эйкли: заметив мой испуг, он на-
смешливо качнул головой. Но затем он очень спокойно
поведал о том, каким образом человеческие существа
могут совершить — и уже не раз совершали — казалось
бы неосуществимый перелет через межпланетную без-
дну. Из его рассказа получалось, что через безвоздуш-
ное пространство переносятся собственно не люди как
таковые, а их мозг без соответствующей телесной
структуры: этот способ транспортировки придумали
пришельцы, искусно используя свои поистине чудесные
возможности хирургии, биологии, химии и механики.
Оказалось, существует некий безвредный метод уда-
ления человеческого мозга с сохранением полученного
органического вещества без мозговой оболочки. Извле-
ченное серое вещество в сжатом виде погружают в
жидкость, которая содержится в воздухонепроницаемом
цилиндре; время от времени он пополняется свежей
жидкостью; цилиндр же изготавливают из металла,
добываемого на Югготе. С помощью специальных элек-
тродов, подведенных к цилиндру, его при желании
можно соединить со сложными приборами, которые
338
воспроизводят три важнейшие функции общения: зре-
ние, слух и речь. Для крылатых грибоподобных существ
доставить мозг в цилиндрической упаковке в полной
сохранности на другие планеты — сущие пустяки. А
там, где обитает их цивилизация, уже найдется множе-
ство подходящих приборов-воспроизводителей, которые
можно подсоединить к упакованному мозгу; в результа-
те, после небольшого монтажа разум путешественника
заживет почти полноценной жизнью и, при всей своей
бестелесности, получит возможность видеть, слышать и
говорить на всех этапах странствия по безднам про-
странственно-временного мироздания и за его предела-
ми. Все это производилось настолько просто, мозг
казался всего-навсего граммофонной пластинкой, кото-
рую носят с собой и заводят, как только под рукой
окажется подходящий для нее граммофон. В успехе
экспедиции и сомневаться нечего. Эйкли совершенно не
опасался за исход: ведь предыдущие перелеты кончались
триумфом.
Тут впервые за все время его безжизненная ладонь
зашевелилась, и негнущийся, словно палка, указатель-
ный палец поднялся, нацелившись на верхнюю полку в
дальнем конце комнаты, где ровными рядами стояли
десятка полтора цилиндров из неведомого мне металла.
Они достигали сантиметров тридцать в высоту, и были
чуть поменьше в диаметре; над выпуклой передней
поверхностью каждого из цилиндров равнобедренным
треугольником были вмонтированы три розетки. Один из
цилиндров был подсоединен двумя розетками к паре
необычного вида механизмов, стоявших позади. Зачем
они были нужны, мне стало ясно без слов — от одного
их вида я затрясся как в лихорадке. В этот момент
палец указал мне на другой, ближний угол комнаты,
заставленной всякими хитроумными приборами с подве-
денными к ним штепсельными шнурами — некоторые из
них были очень похожи на те два устройства, что я
видел на полке, за цилиндрами.
— Смотрите, Уилмарт! Здесь — четыре типа прибо-
ров, — раздался шепот, — и у каждого из них имеется
по три функции — следовательно, всего двенадцать
вариантов. В цилиндрах, что стоят наверху, представле-
ны четыре вида существ: три человеческих существа,
шестеро грибообразных из тех, что не могут пересекать
космическое пространство в своей физической оболочке;
339
два жителя Нептуна, и, наконец, четверо обитателей
глубинных пещер одной любопытной темной звезды,
находящейся за пределами нашей галактики. На главной
перевалочной базе, которая находится внутри Круглой
Горы, время от времени появляются такие цилиндры и
механизмы, но в гораздо большем количестве: в цилин-
драх содержатся образцы мозга из различных областей
вселенной. Они обладают органами чувств, совершенно
для нас неведомыми, и в основном принадлежат иссле-
дователям из самых дальних уголков Космоса и их
земным помощникам; механизмы же специально пред-
назначены для языкового и иного общения их мозга с
окружающей средой и подключаются одновременно к
цилиндрам и органам чувств того или иного слушателя.
Круглая Гора, как и большинство подобных станций,
созданных этими существами во множестве вселенных,
является настоящим средоточием космополитизма! Разу-
меется, мне одолжили для экспериментов лишь наиболее
распространенные типы.
А теперь возьмите вон те три механизма и поставьте
на стол. Сначала тот, высокий, с двумя линзами впереди;
за ним — ящичек с вакуумными трубками и резонатором;
и, наконец, ящик, с металлическим диском наверху. А
теперь достаньте цилиндр с этикеткой «В-67». Встаньте
вон на то резное кресло, а то не дотянетесь. Что,
тяжеловат? Ну, ничего, ничего! Главное, не ошибитесь
номером. И, прошу вас, не касайтесь вон того новенького
сверкающего цилиндра, подсоединенного к двум контроль-
ным приборам, — он еще помечен моим именем. Поставь-
те «В-67» на стол рядом с механизмами — так. Проверьте,
переведен ли дисковый переключатель на всех трех
механизмах в крайнее левое положение.
А теперь воткните штепсельный шнур механизма с
линзами в верхнюю розетку цилиндра — правильно!
Механизм с трубкой подсоедините к нижней левой
розетке, а дисковое устройство — к правой. Теперь
переведите все дисковые переключатели механизмов в
крайнее правое положение — сначала того, что с
линзами, потом дискового, потом того, что с трубкой.
Так, хорошо. Между прочим, перед нами экземпляр
человеческого существа — такого же, как и мы с вами.
А завтра я вас познакомлю и с некоторыми другими.
И по сей день не могу понять, почему я с такой
рабской покорностью внимал этому шепоту и ни на
340
минуту не усомнился в здравости ума Эйкли. После
всего случившегося ранее мне следовало приготовиться к
чему угодно; однако эта демонстрация механизмов до
того напоминала обычное сумасбродство какого-нибудь
помешанного на своей идее изобретателя или ученого,
что меня начал грызть червь сомнения — чего не
случилось даже во время предшествовавшего демонстра-
ции рассказа. То, что крылось за словами немощного
шептуна, не укладывалось в рамки человеческого пони-
мания — но разве мало было примеров, когда гораздо
менее абсурдные идеи становились недосягаемыми толь-
ко потому, что человек не находил им немедленного,
вещественного, конкретного доказательства?
Я продолжал ломать голову над этим клубком вопро-
сов, когда вдруг услышал скрежет и жужжание: это
заработало трио механизмов, подключенных к цилиндру.
Однако, постепенно симфония из скрежета и жужжания
становилась все тише и наконец звуки умолкли совсем.
Что же теперь будет? Услышу ли я человеческую речь?
И если да, то где доказательство тому, что это не самое
обыкновенное радиоустройство, только хитроумно скон-
струированное, а говорит кто-нибудь, пристально наблю-
дающий за происходящим откуда-нибудь из укромного
уголка? Даже теперь я не могу поклясться в достовер-
ности услышанного и увиденного мною в особняке
Эйкли. Но кое-что там все-таки и вправду произошло.
Если говорить коротко и ясно, то последовало вот
что: из механизма с трубками и резонатором послыша-
лась речь, вполне связное содержание которой не остав-
ляло сомнений в том, что говоривший действительно
присутствовал в комнате и наблюдал за нами. Голос у
него был громкий, бесстрастный, с металлическим оттен-
ком, а каждый произнесенный звук имел, безусловно,
механическое происхождение. Говоривший не мог при-
дать своей речи ни выразительности, ни оттенков, а
лишь как заведенный громогласно скрежетал, чеканя
текст:
— Надеюсь, я не поверг вас в ужас, господин Уил-
март, — обратился ко мне голос. — Я, как и вы,
принадлежу к человеческому роду, только тело мое
покоится в полной безопасности внутри Круглой Горы —
это мили полторы к востоку отсюда, — где в данный
момент проходит специальную процедуру восстановле-
ния. Сам же я — то есть мой мозг в цилиндре —
341
нахожусь здесь, рядом с вами; благодаря вот этим
электронным вибраторам я могу видеть, слышать и
говорить. Через неделю я оправляюсь в космическое
путешествие — еще одно в череде многих — и рассчи-
тываю, что на сей раз в приятном обществе господина
Эйкли. Я также был бы рад и вашему обществу: мне
знакомы как ваше лицо, так и ваше доброе имя; к тому
же я внимательно следил за вашей перепиской с моим
другом. Вы, конечно, уже поняли, кто я. Да, я один из
тех, кто стал помогать пришельцам, прибывающим на
нашу планету. Впервые я встретил их в Гималаях и с
тех пор оказывал им всяческие услуги. А за это они
посвятили меня в такое, что довелось познать лишь
единицам из живших и ныне живущих.
Только представьте себе — я побывал на тридцати
семи небесных телах. Среди них были и планеты, и
темные звезды, и какие-то не совсем понятные мне миры:
восемь из них находятся за границами нашей галактики,
а два — за пределами пространственно-временной кривой.
Я путешествовал без малейшего ущерба своему здоровью.
Мой мозг извлекли из телесной оболочки методом после-
довательного расщепления, причем до того искусно, что
даже оскорбительно называть это хирургической опера-
цией. Инопланетные существа умеют удалять мозг без
особых хлопот и без ущерба для организма — в отсутствие
мозга тело не стареет. Сам же мозг, заметьте, может жить
вечно, если к нему подключить механические воспроизво-
дители органов чувств и дозированно подпитывать свежей
консервирующей жидкостью.
В общем, я всем сердцем надеюсь, что вы согласитесь
составить нам с господином Эйкли компанию. Инопла-
нетяне ищут знакомства с учеными людьми вроде вас и
готовы показать им великие бездны мироздания, о
которых многим из людей остается, как и прежде, лишь
грезить в своем неведении. Возможно, поначалу идея о
встрече с пришельцами покажется вам странной, но я
уверен, что вы не станете заострять на ней внимание.
Полагаю, что к нам присоединится и господин Нойз —
тот самый ваш провожатый, что доставил вас сюда в
своей машине. Он был в наших рядах много лет. Да вы,
наверное, узнали его голос: он ведь звучит среди прочих
на пластинке, которую послал вам господин Эйкли.
Тут меня всего передернуло, а рассказчик, выждав
секунду-другую, закончил:
342
— Итак, оставляю решение за вами, господин Уил-
март; добавлю лишь, что вам, с вашей страстью к
необычному и осведомленностью о преданиях старины,
никак нельзя упустить такую возможность. Бояться
совершенно нечего. Все преобразования совершенно без-
болезненны, а в полностью механизированной системе
восприятия есть немало преимуществ. При отсоединен-
ных электродах, например, просто-напросто засыпаешь и
видишь необыкновенно яркие и причудливые сны.
Ну а теперь, если не возражаете, давайте отложим
наше совещание на завтра. Спокойной вам ночи — да,
не забудьте повернуть все переключатели влево; в
любом порядке, хотя механизм с линзами можно в
последнюю очередь. Господин Эйкли, вам также спокой-
ной ночи — смотрите же, не обижайте нашего гостя! Ну
что там с переключателями? Готово?
Вот и все, что я услышал. Я машинально исполнил
просьбу и повернул все переключатели, хотя от изумле-
ния никак не мог поверить в случившееся. И когда
Эйкли зашептал мне о том, что приборы можно пока
оставить на столе, голова моя все еще шла кругом.
Эйкли никак не отозвался на происшедшее — впрочем,
я тогда с трудом воспринимал окружающий мир и все
его слова были для меня пустым звуком. Насколько я
понял, он предложил мне унести лампу в мою комнату,
из чего я заключил, что он хотел посидеть в темноте.
Безусловно, ему было пора отдохнуть: ведь от длинных
речей, что он вел на протяжении всего этого дня, устал
бы даже и здоровый человек. Все в том же изумлении
я пожелал хозяину дома спокойной ночи и отправился
наверх, забрав лампу, хотя имел при себе превосходный
карманный фонарик.
Я был рад, что покинул этот кабинет со странным и
смутным ощущением вибрации и поднялся к себе на-
верх, однако, при этом не мог отделаться от тошнотвор-
ного чувства страха, опасности и чудовищной противо-
естественности, которая виделась мне во всем происхо-
дящем вокруг. Дикая, безлюдная местность; покрытый
таинственно-мрачным лесом чернеющий склон, почти
вплотную вздымающийся над усадьбой; следы на дороге;
хворый, беспомощно-неподвижный собеседник, шепчу-
щий в полутьме невероятные вещи; проклятые цилинд-
ры и механизмы; а самое главное, предложение подвер-
гнуться какой-то чудовищной операции и отправиться в
343
еще более странные космические бездны — вся эта
совокупность необычных и последовавших с такой нео-
жиданной быстротой событий навалилась на меня со все
более возрастающей тяжестью; она надломила мою волю
и выжала из меня чуть ли не все жизненные соки.
Особенно потрясла меня новость о том, что мой
провожатый Нойз был тем самым человеком, который
отправлял чудовищный ритуал древнего шабаша, запи-
санный на граммофонную пластинку; впрочем, я уже и
раньше уловил в его голосе знакомые отвратительные
нотки. Несколько иное, но ничуть не меньшее волнение
охватывало меня всякий раз, когда я принимался раз-
мышлять над своим отношением к хозяину усадьбы:
несмотря на всю симпатию, которой я проникся к Эйкли
во время переписки, теперь я чувствовал к нему явное
отвращение. Вместо того, чтобы разжалобить меня, его
болезнь вызывала у меня нечто вроде брезгливости.
Эйкли угнетал меня своей неподвижностью, вялостью,
своим покойницким видом, не говоря уже об этом
беспрестанном шепоте, абсолютно чуждом нормальной
человеческой речи!
Мне вдруг подумалось, что этот шепот совсем не
похож на всевозможные шушукания, которые мне дово-
дилось слышать раньше; кроме того, несмотря на стран-
ную неподвижность прикрытых усами губ говорившего,
в этих тихих звуках присутствовала скрытая сила и
раскатистость, столь не характерные для страдающего
астмой человека. Я без труда разбирал сказанное, даже
находясь на другом конце комнаты, а раза два мне
показалось, что этот зычный шепот был порожден не
столько слабостью, сколько умышленным приглушением
голоса. Но для чего Эйкли нужно было все это? Этого я
понять не мог. Но я с самого начала уловил в этом
шепоте тревожащие нотки. Теперь, когда я принялся
размышлять, в чем тут дело, я решил, что причина
заключается в каком-то подсознательном чувстве узна-
вания уже известного — как и в случае с голосом
Нойза, оттого-то и звучавшим для меня скрытно-злове-
ще. Но где и когда я сталкивался с этим ранее
известным элементом шепота Эйкли, я так и не мог
вспомнить.
Ясно было только одно: здесь я больше не останусь.
Мой исследовательский пыл потух, подавленный страхом
и отвращением, и единственное, чего я желал, было
344
вырваться из этой паутины мрака и чудовищных откры-
тий. Видимо, взаимосвязь космических миров и впрямь
существует — но для обыкновенного человека подобная
истина просто невыносима. Дьявольские силы как будто
окружили меня со всех сторон, сковав все мои ощуще-
ния удушьем. Ни о каком сне не может быть и речи,
решил я, и потому, погасив лампу, бросился на кровать
не раздеваясь. Глупо, конечно, но тем не менее я
приготовился к отражению неведомой опасности: в пра-
вой руке я сжимал привезенный с собой револьвер, а в
левой держал карманный фонарик. Снизу не доносилось
ни звука; там, в темноте, неподвижно, словно задереве-
нелый труп, сидел хозяин усадьбы.
Где-то неподалеку тикали часы, и моя душа отозва-
лась на этот естественный звук человеческого жилья
тихой благодарностью. Однако он же напомнил мне об
еще одном тревожном факте — отсутствии в округе
всякой живности. В том, что домашних животных не
было, я уже убедился; но теперь оказалось, что и
привычного шума, с каким блуждают в лесу ночные
звери, тоже нет. Эту неестественную — космическую —
тишину нарушало лишь зловещее журчание далеких
невидимых ручьев; что же за непостижимая внеземная
напасть одолевает эти края? Из преданий мне было
известно, что ни собаки, ни другие земные животные на
дух не выносят пришельцев, и тут же снова вспомнил о
следах на дороге. Что же там произошло?
VIII
Сколько длилась полудрема, в которую я неожиданно
погрузился, и что из последующего было реальностью, а
что — наваждением, мне и по сей день трудно сказать.
Знаю только, что в какой-то момент я очнулся и
кое-что услышал и увидел. «Ну и что из того? —
наверняка возразит читатель. — А может, вовсе и не
очнулся, и тогда все происшедшее было всего лишь
сном. Сном — до последней минуты!» Той самой
минуты, когда я бросился прочь из дома, кое-как
добрался до гаража, где накануне приметил старенький
«форд», и, оседлав это допотопное средство передвиже-
ния, помчался, как сумасшедший, не разбирая дороги,
по горным краям — этому адскому пристанищу духов.
345
Уже и не помню, как после многочасовой гонки по
ухабистому, извилистому лабиринту дороги, петлявшей в
окружении грозно стоящих лесов, я влетел в незнакомый
мне городишко, оказавшийся на поверку Таунсендом.
Разумеется, читатель имеет полное право полагать,
что и фотоснимки, и граммофонные записи, и речи из
механических устройств с цилиндрами, и все остальные
подобные доказательства являются ничем иным, как
чистой воды обманом — розыгрышем исчезнувшего
Генри Эйкли. Кое-кто даже добавит, что Эйкли, мол,
сговорился с такими же, как он, сумасбродами сыграть
со мной глупую и поистине изуверскую шутку — это
его стараниями была выкрадена посылка в Кине, он же
подбил Нойза изготовить эту ужасную восковую матри-
цу. Тем не менее, полиции до сих пор не удалось
выяснить, кто такой этот Нойз. Никто из местных
жителей — соседей Эйкли — не знает этого человека,
хотя он, должно быть, часто наведывался сюда. Жаль,
что я не обратил внимания на номер его машины —
впрочем, если разобраться, то может быть, так даже
лучше. Ведь что бы мне не говорили и что бы я порой
сам себе не говорил, для меня ясно одно: там, среди
малоизученных гор, безусловно, скрываются отврати-
тельные космические пришельцы, которые пользуются
услугами засланных в общество людей осведомителей и
агентов. Уберечь меня впредь от этих существ и их
агентов — вот единственное, о чем я молю теперь
судьбу.
Когда поднятый по моей исступленной тревоге отряд
блюстителей порядка прибыл на место происшествия,
хозяин усадьбы уже бесследно исчез. В углу кабинета,
около кресла, валялся его просторный домашний халат,
желтый шарф и скрывавшие ноги бинты; исчезло ли
что-либо из гардероба хозяина вместе с ним самим,
никто сказать не мог. Собаки и живность с фермы
действительно исчезли, зато на стенах дома — со двора
и кое-где внутри — были обнаружены следы пуль;
однако кроме этого ничего подозрительного мы не
нашли. Ни цилиндров с механизмами, ни привезенных
мною вещественных доказательств, ни странного запаха
и ощущения колебаний в воздухе, ни отпечатков на
дороге, ни кое-каких непонятных явлений, бросившихся
мне в глаза уже под занавес событий — ничего это
найдено не было.
346
После бегства с усадьбы я пробыл в Братлборо еще
неделю, беседуя со всеми, кто хотя бы немного знал
Эйкли; из их ответов я понял, что вся эта история
отнюдь не является причудливым сновидением или осо-
бого рода наваждением. Странные покупки Эйкли —
собаки, снаряжение, реактивы, равно как и история с
обрезанными телефонными проводами были засвидетель-
ствованы очевидцами; при этом все его знакомые и
родственники — в том числе и проживающий в Кали-
форнии сын — согласились, что в оценках непонятных,
происходящих в усадьбе событий, которые он время от
времени высказывал, чувствовалась безусловная законо-
мерность. Почтенные городские жители считали его
сумасшедшим и уверенно доказывали свою правоту,
прибегая к многочисленным широко известным приме-
рам, когда самым обыкновенным обманщикам удавалось
провести всех благодаря своей сумасбродной хитрости и —
не исключено — не менее сумасбродным помощникам;
однако народ попроще, из сельских мест, подтверждал
все, что рассказывал Эйкли, вплоть до мельчайших
подробностей. Кое-кому из фермеров он показывал фо-
тоснимки, демонстрировал черный камень и давал по-
слушать жуткую пластинку. Все эти люди как один
заявили, что следы и жужжащий голос как две капли
воды похожи на свои описания в древних преданиях.
Кроме того, они сообщили, что после того, как Эйкли
нашел черный камень, около его усадьбы все чаще стали
наблюдаться странные явления и слышаться странные
звуки. Люди стали избегать это место: туда наведыва-
лись лишь почтальон да те, кого не так-то просто взять
на испуг. Как Темная, так и Круглая Гора слыли
пристанищем духов, а потому мне не удалось найти ни
одного человека, углублявшегося в эти места. Опрошен-
ные мною рассказали о нескольких вполне реальных
случаях исчезновения здешних жителей, к числу кото-
рых присоединился теперь и фермер-бродяга Уолтер
Браун, фигурировавший в письмах Эйкли. А один
фермер даже утверждал, что во время наводнения он
лично видел тела тех самых диковинных существ в
переполненной водами реке Уэст-Ривер, но он говорил
так путано, что ссылаться на его слова было сложно.
Я покидал Братлборо с твердым намерением никогда
больше не возвращаться в Вермонт, и был совершенно
уверен, что не переменю своего решения. В тех диких
347
горных краях явно расположена база какой-то космиче-
ской цивилизации — и остатки моих сомнений почти
исчезли, когда я прочел сообщение о том, что в
космическом пространстве за Нептуном замечена еще
одна, девятая планета нашей Вселенной, об открытии
которой меня предупреждали те существа. Наши астро-
номы, мало о том подозревая, назвали ее чудовищно
точно — «Плутон», что означает «подземное царство»,
или, если угодно, «ад». Разумеется, я-то знаю, что они
открыли не что иное, как погруженный во мрак Юггот —
и всякий раз содрогаюсь, пытаясь докопаться до истины
и понять, почему его ужасные обитатели пожелали
заявить о существовании своего мира именно в это
время. Я тщетно убеждаю себя, что это дьявольское
отродье не начало постепенно переходить к новому
принципу действий, пагубному для Земли и ее населе-
ния.
Однако, мне все же следует досказать, чем закончи-
лась та ужасная ночь в усадьбе Эйкли. Итак, я все-таки
и в самом деле забылся тревожным сном — сном,
полным бессвязных видений, среди которых мелькали
зловещие картины каких-то отвратительных лесов и гор.
От чего я проснулся — до сих пор не пойму, но точно
знаю, что когда начались жуткие события той невероят-
ной ночи, я уже бодрствовал. Первым моим смутным
ощущением были чьи-то крадущиеся шаги в коридоре,
скрип половиц у двери, приглушенное щелканье замка:
кто-то неуклюже возился с запором. Затем шорохи у
двери почти разом стихли; а дальше я уже не смутно,
а совершенно отчетливо услыхал голоса, доносившиеся
снизу, из кабинета. Похоже, говоривших было несколь-
ко, и они, как я понял, спорили между собой.
Я слышал их всего несколько секунд, но пробудился
окончательно, и не мудрено — от таких голосов у кого
угодно сон мог пропасть навсегда. Интонации удивляли
своей пестротой, но всякий, слышавший ту проклятую
пластинку, не колеблясь сказал бы, кому принадлежали
по крайней мере, два из этих голосов. Страшно поду-
мать, но факт оставался фактом: я находился под одной
крышей с безвестными существами из космической без-
дны, потому что эти самые два голоса были ничем
иным, как дьявольским жужжанием пришельцев, кото-
рое они издавали при общении с людьми. Звучали
голоса совершенно по-разному — и высота, и темп речи
348
были у каждого свои — но оба принадлежали прокля-
тым созданиям космической бездны.
Третий голос, безусловно, подавало устройство для
механического воспроизведения речи, соединенное с од-
ним из цилиндров, где хранились извлеченные мозги. В
этом у меня так же не было сомнений: разве можно
было забыть тот вчерашний голос — громкий, металли-
ческий, неживой, с его скрежетом и гулом без единого
перепада и оттенка, его нечеловеческой размеренностью
и чеканностью. В тот момент я как-то не задумался,
скрежетал ли это тот же самый разум, что говорил со
мною накануне, однако немного погодя я сообразил, что
мозг любого человека будет говорить одинаковым голо-
сом, если его подсоединить к этому дьявольскому восп-
роизводящему устройству — отличаться могут лишь
произношение, язык, ритм и темп. В этой жуткой
многоголосице звучали вдобавок и два настоящих чело-
веческих голоса: у одного из говоривших — явно
деревенского жителя — речь отличалась невероятной
корявостью; другой разговаривал на мягком бостонском
диалекте, по которому я сразу же распознал своего
бывшего проводника Нойза.
Напряженно вслушиваясь в их беседу — разобрать
сказанное мешал плотный звуконепроницаемый паркет-
ный настил — я уловил сопровождавшие ее шорохи,
лязганье и шарканье. Создавалось такое впечатление,
будто кабинет кишел живыми существами, а те, чьи
голоса я расслышал, составляли лишь малую их часть.
Какие именно были эти шорохи — передать словами
очень трудно. Им просто невозможно подыскать подхо-
дящее сравнение. Казалось, по комнате время от време-
ни передвигались какие-то существа, наделенные разу-
мом; звук их шагов напоминал странное цоканье: как если
бы ударялись между собой две твердые поверхности —
одна роговистая, а другая из прочной резины. Если же
подыскать сравнение более конкретное, но менее точное,
то казалось, будто по дощатому полированному полу
расхаживают, шаркая и топая, люди в разбитых дере-
вянных башмаках. Что за существа нарушили тишину
дома и как они выглядели, я не смел и гадать.
Очень скоро я убедился в том, что мне не разобрать
ни одной реплики. Иногда отчетливо слышались отдель-
ные слова, среди которых попадали и наши с Эйкли
имена — особенно, когда их воспроизводило механиче-
349
ское устройство, однако из-за отрывочности фраз мне
никак не удавалось понять, в какой связи они называ-
лись. Я и теперь не берусь делать никаких определен-
ных выводов о значении услышанных мною слов; более
того, признаю, что испугался тогда скорее собственных
домыслов, нежели открывшихся фактов. Но я был
уверен, что там, подо мной, дискутирует какой-то
жуткий, дикий конклав; однако с какой немыслимой
целью он собрался, я не знал. Любопытно, что несмотря
на все уверения Эйкли в дружелюбии пришельцев, я
был охвачен непоколебимым ощущением чего-то злове-
щего и сатанинского.
Я продолжал напряженно вслушиваться и вскоре
благодаря своему терпению стал четко различать голоса,
хотя многого из сказанного по-прежнему не улавливал.
Тем не менее я, кажется, сумел распознать характерный
для некоторых из говоривших тон речи. В одном из
жужжащих голосов, например, безошибочно угадывалась
начальственная нотка; а в механическом голосе, не
смотря на его неестественную громкость и размерен-
ность, напротив, чувствовалась просящая интонация
подчиненного. У Нойза проскальзывали примирительные
оттенки. Оценить прочие голоса я не сумел. Знакомого
шепота Эйкли не было слышно, но я прекрасно пони-
мал, что такой тихий звук просто не мог пробиться
сквозь мощный пол моей комнаты.
Приведу некоторые обрывки фраз и прочие услышан-
ные мною звуки, называя говоривших прямо или услов-
но — насколько удалось определить. Первые членораз-
дельные фразы донеслись до меня от устройства для
воспроизведения речи.
Итак:
(УСТРОЙСТВО ДЛЯ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ РЕЧИ)
«... я взял на себя... отправил обратно письма и
пластинку... и дело с концом... обманутый... видя и
слыша... черт бы тебя побрал... слепая сила в конце
концов... свежий, сверкающий цилиндр... Великий Вла-
стелин...»
(ПЕРВЫЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)
«... когда мы остановились... маленький и человече-
ский... Эйкли... мозг... сказав, что...»
(ВТОРОЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)
«... Ньярлатхотеп... Уилмарт... пластинки и письма...
дешевая... обман...»
350
(НОЙЗ)
«... (труднопроизносимое слово или имя, нечто вроде
«Нгах-Ктхуан»)... безвредная... покой... пару недель...
наигранный... я же говорил, что...»
(ПЕРВЫЙ ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)
«... незачем... первоначальный план... последствия...
Нойз присмотрит... Круглая Гора... свежий цилиндр... на
машине Нойза...»
(НОЙЗ)
«... ладно... целиком ваша... прямо тут... оставай-
тесь... на месте...»
(НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ ГОВОРЯТ ОДНОВРЕМЕН-
НО, СЛОВА НЕРАЗБОРЧИВЫ).
(ЗВУКИ МНОЖЕСТВА ШАГОВ, СРЕДИ НИХ ХА-
РАКТЕРНОЕ ЦОКАНЬЕ ИЛИ ШЛЕПАНЬЕ).
{СТРАННЫЕ ЗВУКИ, ПОХОЖИЕ НА ХЛОПКИ).
(ШУМ ЗАРАБОТАВШЕГО ДВИГАТЕЛЯ И ОТЪЕЗ-
ЖАЮЩЕГО АВТОМОБИЛЯ).
(ТИШИНА).
Вот и все, что мне удалось услышать, пока я, застыв
от напряжения, лежал на кровати в верхней комнате
усадьбы, затерявшейся среди этих дьявольских гор и
одолеваемой призрачными существами — лежал прямо в
одежде, сжимая в правой руке револьвер, а в левой —
карманный фонарик. Как я уже говорил, сна моего как
не бывало; но после того как стихли последние звуки, я
еще долго лежал не шевелясь, как парализованный.
Откуда-то снизу, издалека, доносилось сухое, размерен-
ное тиканье старинных часов, какие украшали гостиные
в домах Коннектикута; а затем раздался, наконец,
неровный храп заснувшего человека. Должно быть,
необычное совещание вконец сморило Эйкли. Что ж,
ничего удивительного: после такой встречи ему надо
основательно отдохнуть.
Да, но как быть мне? Что все это значило и что
делать дальше? Если разобраться, то разве мне откры-
лось нечто такое, чего нельзя было предвидеть из
совокупности уже известных фактов? Неведомые при-
шельцы вхожи в дом Эйкли? Ну и что? Я ведь знал об
этом. И все же услышанные отрывки фраз до смерти
перепугали меня, всколыхнув самые нелепые и дикие
опасения — как же я жаждал, чтобы все это оказалось
сном, от которого можно в конце концов очнуться.
Наверное, интуитивно я почувствовал что-то, еще не
351
дошедшее до моего сознания. Да, но как понимать
поступок Эйкли? Ведь он же мой друг. Неужели бы он
промолчал, если бы мне грозила опасность?
А может, пришельцы принудили Эйкли сыграть роль
приманки, чтобы завлечь меня в горы вместе с письма-
ми, снимками и пластинкой? Чтобы затем покончить с
обоими нами разом, потому что мы слишком много
знали? Я снова вспомнил о последнем и предпоследнем
письмах Эйкли: какое резкое, разительное изменение
обстоятельств — ведь тогда что-то явно произошло.
Чутье подсказывало мне: тут что-то не так — чудовищ-
но не так. Не так, как кажется с виду. Взять, к
примеру, горчивший кофе, который я не стал пить: ведь
меня наверняка хотели отравить. В доме действует
какая-то скрытая, неведомая сила. Надо немедленно
пойти к Эйкли, вразумить его, вернуть ему чувство
реальности. Они заморочили ему голову своими посула-
ми мировых эпохальных открытий, но он должен при-
слушаться и к голосу разума. Нам надо вырваться
отсюда пока не поздно. А если у него не хватит
мужества бежать из плена, я воодушевлю его своим
примером. Ну а если не сумею переубедить, то, по
крайней мере, уеду один. Думаю, он одолжит мне свой
«форд»: а в Братлборо я оставлю машину на стоянке.
Автомобиль находился в гараже — теперь, когда опас-
ность как будто миновала, дверь гаража не запирали на
замок и даже не закрывали; и весьма вероятно, что
машина окажется на ходу. Неприязнь к Эйкли, которую
я внезапно ощутил во время нашей вечерней беседы и
которая продолжала преследовать меня в течение всего
вечера, теперь вдруг совершенно прошла. Мы, можно
сказать, были с ним братьями по несчастью, а потому
нам следовало держаться вместе. Понимая, что бедняге
сейчас не до разговоров, я очень не хотел его будить —
но что мне оставалось делать? При теперешних обстоя-
тельствах нам нужно было убраться отсюда до утра.
Почувствовав в себе, наконец, силы действовать, я
потянулся, возвращая телу упругость движений. Затем,
скорее интуитивно, чем преднамеренно соблюдая осто-
рожность, я встал с кровати, нашел свою шляпу, взял
чемодан и направился вниз, освещая себе путь фонари-
ком. На всякий случай я по-прежнему сжимал револьвер
в правой руке, ухитрившись нести в левой и чемодан, и
фонарик. Даже не знаю, зачем мне тогда понадобились
352
все эти предосторожности: ведь я всего-навсего шел
разбудить приютившего меня хозяина усадьбы.
Спускаясь на цыпочках по скрипучим ступеням на
нижнюю площадку, я еще с полпути заметил, что храп
стал намного слышнее: очевидно, хозяин спал в нахо-
дившейся слева гостиной, куда я до сей поры еще не
заглядывал. Справа зияла черная дыра кабинета, откуда
и доносились жуткие голоса. Распахнув незапертую
дверь гостиной, я двинулся на звук храпа по отмеченной
лучиком фонаря дорожке, пока тот не уперся в лицо
спящего. А в следующий миг, поспешно отведя фонарь
в сторону, я начал по-кошачьи пятиться к выходу, на
сей раз осторожничая и инстинктивно, и намеренно.
Дело в том, что на софе храпел вовсе не Эйкли, а мой
бывший проводник Нойз.
Понять происходящее было выше моих сил, однако
здравый смысл подсказывал, что надежнее всего не
тревожить пока никого, а разузнать как можно больше
самому. Выскользнув обратно на площадку, я бесшумно
притворил и запер за собой дверь гостиной — так я
меньше рисковал разбудить Нойза. Затем я прокрался в
темный кабинет, где должен был находиться Эйкли —
спящий или бодрствующий в своем большом кресле в
углу, которое, очевидно, было его излюбленным местом
отдыха. Когда я дошел до середины комнаты, луч моего
фонаря выхватил из темноты стол, на котором стоял
один из проклятых цилиндров с подсоединенным к нему
механическим устройством искусственного зрения и слу-
ха; рядом наличествовало устройство для воспроизведе-
ния речи, готовое к подключению в любой момент. Это,
вероятно, был контейнер с тем самым мозгом, облада-
тель которого выступал на пресловутом кошмарном
совещании. У меня вдруг промелькнула дикая мысль: а
что, если взять и подключить к цилиндру воспроизводи-
тель речи? Интересно, что он скажет?
Ведь он наверняка уже знает о моем присутствии
здесь — его механические органы зрения и слуха
конечно же уловили свет от фонарика и слабый скрип
половиц, прогибавшихся у меня под ногами. Но я так и
не отважился на эту дьявольскую штуку, лишь отметив
походя, что это был тот самый новый, сверкающий
цилиндр, на этикетке которого значилось имя Эйкли и
который стоял накануне на полке — Эйкли тогда еще
велел мне не трогать его. Вспоминая сейчас ту минуту,
12 Г. Лавкрафт
353
я кляну себя за свою нерешительность: надо было,
отбросив страхи, заставить прибор заговорить. Один Бог
знает, какие жуткие тайны, какие чудовищные сомне-
ния и вопросы, касающиеся обитавших в этом прокля-
том доме существ, могли бы проясниться тогда! Но, в
таком случае, эта штука должна благодарить меня за
то, что я оставил ее в покое.
Я перевел луч со стола в угол кабинета, где ожидал
увидеть Эйкли, однако, к моему великому удивлению,
большое кресло оказалось пустым: ни спящего, ни
бодрствующего Эйкли там не было. На полу пышным
веером раскинулся знакомый мне домашний халат ста-
ринного покроя, а около него валялся желтый шарф и
повязки для ног, которые в первый же момент нашей с
Эйкли встречи показались мне весьма странными. Я
стоял в растерянности, пытаясь сообразить, куда же он
мог подеваться и почему он ни с того ни с сего сбросил
с себя свой больничный наряд — и тут заметил, что
странный запах и вибрация в воздухе больше не
ощущались. Откуда же они брались перед тем? Между
прочим, они появлялись только там, где находился
Эйкли. Там, где он сидел, они были сильнее всего, а за
пределами его комнаты и чуть в сторону от входа,
вообще отсутствовали. Я стоял, наугад водя фонариком
по темному кабинету, и ломал голову над всеми этими
непостижимыми тайнами. Господи, как было бы хоро-
шо, если бы я покинул этот дом, не бросив прощального
взгляда на пустое кресло. Но вышло иначе: я выскочил
из него со сдавленным криком, едва не нарушив сон
стража в комнате напротив. Мой крик и непоколебимый
храп Нойза — последнее, что я услышал в этой
одолеваемой черными силами усадьбе, прилепившейся к
мрачной горе — этому зловещему пристанищу космиче-
ского ужаса среди пустынных зеленых холмов и немол-
чно журчащей воды.
До сих пор я не могу понять, как я сумел выкараб-
каться оттуда, не уронив в панике ни фонаря, ни
чемодана, ни револьвера. Так или иначе, все вещи
оказались при мне, и я даже ухитрился не наделать
больше никакого шума; благополучно дотащившись со
своими пожитками до старенького «форда» и забравшись
в это допотопное средство передвижения, я погнал его
сквозь мрак этой кошмарной ночи в неведомую, но
спасительную даль. Я мчался как сумасшедший до тех
354
пор, пока не закончил свою гонку в Таунсенде. Вот и
вся история. И если я до сих пор не потерял рассудка,
то это просто потому, что мне повезло. Порой я
страшусь того, что принесет человечеству будущее —
особенно после того, как узнал об этом весьма необыч-
ном открытии планеты Плутон.
Итак, читатель уже понял, что посветив во все углы
кабинета, я направил луч на пустое кресло; и тут я
впервые заметил на сидении кое-какие предметы, пона-
чалу укрывшиеся от моего взгляда. Предметов было три,
но прибывшая позднее на место происшествия полиция
не нашла ни одного из них. Как я уже сказал в самом
начале, в их внешнем виде не было ничего ужасающего.
Кошмар заключался в другом — в мысли, на которую
они наводили. И по сей день я порой мучительно
сомневаюсь и готов согласиться с теми скептиками,
которые считают все пережитое мною игрой воображе-
ния, нервным расстройством и наваждением.
Все три предмета были сделаны с дьявольским уме-
нием и оснащены металлическими зажимами, с по-
мощью которых прикреплялись к органическим структу-
рам, о природе которых я даже не осмеливаюсь гадать.
Надеюсь лишь — истово надеюсь! — что это были
восковые дубликаты, изготовленные неким скульптором-
виртуозом, хотя интуиция подсказывает мне иную,
гораздо более страшную истину. Всевышний Боже! Эти
шепоты во мраке, этот зловещий запах и вибрация!
Колдун, посланник, подкидыш злых духов, пришелец...
Отвратительное приглушенное жужжание... А в новом,
сверкающем цилиндре на полке все это время был его...
Бедняга!.. «Искусно используя чудесные возможности
хирургии, биологии, химии и механики...»
Бедняга — ибо там, на стуле, лежали руки и голова
человека, которые были знакомы мне до мельчайших
подробностей: они принадлежали Генри Уэнтворту Эйкли.
12*
ЛОКОН МЕДУЗЫ
I
Дорога к Кейп-Жирардо шла по незнакомой местно-
сти, и когда лучи вечернего солнца стали приобретать
золотистый и какой-то полуфантастический оттенок, я
понял, что мне нужно спросить у кого-нибудь, куда
ехать дальше, если я вообще собираюсь попасть в город
до наступления ночи. Мне не улыбалось мотаться по
этим унылым долинам в южной части штата Миссури
после наступления темноты, так как дороги были плохи-
ми, а ноябрьский холод — слишком сильным, чтобы
выносить его в открытом автомобиле. К тому же на
горизонте начали сгущаться темные тучи, а потому я
напряженно всматривался в окружавшие меня плоские
коричневые поля, испещренные длинными серо-голубы-
ми тенями, надеясь заметить какой-нибудь дом, где
смогу получить нужные сведения.
Место было унылое и пустынное, но в конце концов
я разглядел среди группы деревьев возле маленькой
речки по правой стороне одинокую крышу дома, стояв-
шего приблизительно в полумиле от дороги — может
быть, туда ведет тропинка или колея, по которой я
смогу до него добраться. Поскольку ближе не оказалось
никакого жилья, я решил попытать счастья здесь, и
немало обрадовался, когда в кустах на обочине показа-
лись остатки резных каменных ворот, сверху покрытых
сухими мертвыми плетями вьюнков, а снизу заросшие
подлеском. Последнее обстоятельство объясняло, почему
я и не различил эту дорожку издалека. Я понял, что
356
проехать здесь будет невозможно, а потому со всей
тщательностью припарковал машину у ворот, где густое
дерево надежно укрыло бы ее в случае дождя, и
отправился к дому пешком.
Пробираясь в сгущавшихся сумерках по заросшей
кустарником тропинке, я почувствовал, как меня охва-
тывают неясные дурные предчувствия, возможно, вы-
званные атмосферой мрачного упадка, царившей над
полуразрушенными воротами и бывшей подъездной ал-
леей. Полустершаяся резьба на старых каменных стол-
бах указывала на то, что когда-то здесь было богатое
поместье, а по обеим сторонам аллеи угадывались
строгие ряды лип, многие из которых к настоящему
времени погибли, а другие затерялись среди дикой
поросли.
Пока я шел, к моей одежде цеплялись репьи и
колючки, и вскоре я уже стал сомневаться в том, что
здесь вообще кто-нибудь жил. Может, я понапрасну
трачу силы? На мгновение я заколебался, прикидывая в
уме, не стоит ли повернуть назад и поискать какую-ни-
будь ферму дальше по дороге, но в следующий момент
показавшийся впереди дом возбудил во мне жгучее
любопытство и исследовательский пыл.
Было что-то вызывающе притягательное в этом вет-
хом, окруженном деревьями здании, которое свидетель-
ствовало об изяществе и обстоятельности ушедшей эпохи
и, казалось, было предназначено для гораздо более
южной местности. Это был типичный деревянный дом
плантатора — классический образец архитектуры начала
девятнадцатого века с двумя этажами, мансардой и
большим ионическим портиком, колонны которого дохо-
дили до основания мансарды и поддерживали треуголь-
ный щипец. Было очевидно, что дом пришел в совер-
шенный упадок — одна из колонн сгнила и обвалилась,
а верхняя веранда или, если угодно, балкон, угрожающе
осела. Я предположил, что прежде рядом с ним стояли
другие строения.
Поднимаясь по широким каменным ступеням на
низкое крыльцо, куда выходила резная дверь с веерооб-
разным окошком, я занервничал и хотел было закурить,
но передумал, заметив, насколько все кругом высохло —
того и гляди, займется пожар. Хотя теперь я был твердо
уверен, что дом необитаем, я все же не решался
нарушить его покой, предварительно не постучавшись.
357
Потянув на себя заржавелое дверное кольцо, я припод-
нял его и осторожно стукнул по растрескавшейся двер-
ной панели, отчего, как мне показалось, зашаталось и
задребезжало все строение. Ответа не было, но я все же
еще раз налег на тяжелое скрипучее устройство отчасти
для того, чтобы разогнать царившую вокруг жуткую
тишину и запустение, отчасти чтобы вызвать возможно-
го обитателя этих развалин.
Я услышал печальный крик голубя, донесшийся как
будто от реки — во всяком случае, в той стороне
раздавалось слабое журчание воды. Словно в полусне я
схватился за старый засов, потряс его и попытался
открыть дверь. Она оказалась незапертой, но подавалась
с огромным трудом и при этом отчаянно скрежетала.
Наконец мне удалось справиться с ней, и я ступил в
широкий сумрачный холл.
В следующую минуту мне пришлось пожалеть об
этом — и вовсе не потому, что полчища призраков
предстали предо мной в этом пыльном полумраке холла,
а просто я сразу же понял, что дом отнюдь не заброшен.
Большая деревянная лестница скрипела под тяжестью
чьих-то неуверенных, медленно приближавшихся шагов.
Затем я увидел высокую сгорбленную фигуру, на мгно-
вение отразившуюся в окне на лестничной площадке.
Мой первый приступ страха быстро прошел, и когда
человек преодолел последний пролет, я уже был готов
приветствовать хозяина, в чьи владения я так неосто-
рожно вторгся. В полумраке я увидел, как он полез в
карман за спичкой, а потом зажег маленькую керосино-
вую лампу, стоявшую на шатком столике у самого
подножия лестницы. Слабое мерцание фитиля осветило
сутулого, очень высокого, изможденного старика, в
котором, несмотря на небритость ц небрежность одея-
ния, можно было сразу же признать джентльмена.
Не дожидаясь, пока он заговорит, я торопливо при-
нялся объяснять цель своего визита.
— Простите, что ворвался к вам без спроса, но когда
на мой стук никто не отозвался, я решил, что дом
заброшен. Я только хотел узнать, как лучше проехать в
Кейп-Жирардо. Мне хотелось бы попасть туда еще
засветло, но теперь, конечно...
Тут я вынужден был замолчать, ибо стоявший передо
мною старик перебил меня. Как я и ожидал, он говорил
очень вежливым тоном и с легким акцентом, свидетель-
358
ствовавшим о том, что и он, и его дом являются
выходцами из южных штатов.
— Скорее вы должны простить меня, что я не сразу
отозвался на ваш стук. Я живу очень уединенно, и
обычно не жду посетителей. Потом, когда вы снова
постучали, я пошел открывать, но ввиду того, что в
последнее время мне нездоровится, я вынужден передви-
гаться очень медленно. Радикулит — весьма мучитель-
ная штука. Ну, а насчет того, чтобы вам добраться до
города засветло, то об этом и думать забудьте. Дорога,
по которой вы едете — если, конечно, вы шли к дому
от главных ворот, — не самый лучший и не самый
короткий путь. Вам нужно свернуть налево на первом
же повороте после ворот — я имею в виду поворот на
большое шоссе. Там есть еще три-четыре колеи — их
вам следует пропустить, но настоящую дорогу вы никак
не проглядите: прямо напротив нее, справа, растет
огромная ива. Когда свернете, проедете два поворота и
на третьем снова свернете налево. А потом...
Сбитый с толку столь подробными объяснениями,
которые на самом деле могли лишь окончательно запу-
тать приезжего, я не удержался и перебил его.
— Пожалуйста, подождите минутку! Как же я раз-
гляжу все эти указатели в кромешной тьме, если я
никогда прежде здесь не бывал? Не забывайте, что
дорогу мне придется разыскивать при неверном свете
двух фар. Кроме того, мне кажется, что очень скоро
начнется гроза, а у меня машина с открытым верхом.
Похоже, я попаду в изрядную переделку, если вздумаю
добираться сегодня вечером в Кейп-Жирардо. Сдается
мне, что лучше и не пробовать. Я ужасно не люблю
причинять беспокойство, но, принимая во внимание все
эти обстоятельства, я осмелюсь просить вас приютить
меня на ночь. Я не доставлю вам никаких хлопот: мне
не нужно ни еды, ни развлечений. Только выделите мне
уголок, где бы можно было поспать до рассвета, и
больше ничего. Я могу оставить машину там, где она
сейчас стоит — ей ничего не сделается от сырости.
Высказывая свою просьбу, я заметил, как с лица
старика исчезает прежнее выражение тихого смирения и
оно приобретает крайне удивленный вид.
— Ночевать —здесь?
Он, казалось, был так изумлен моей просьбой, что
мне пришлось повторить ее.
359
— А почему бы нет? Уверяю вас, со мной у вас не
будет никаких хлопот. Что же мне еще делать? Я здесь
чужой, а ездить по этим дорогам в темноте — все равно
что блуждать по лабиринту. Кроме того, держу пари,
что через час хлынет ливень...
На этот раз хозяин прервал меня, и в его густом
мелодичном голосе я различил какие-то необычные
нотки.
— Чужак — ну конечно! Это объясняет, почему вам
пришло в голову заночевать здесь. Будь вы местный, вы
бы вообще не подумали здесь появиться. Нынче люди
сюда совсем не заглядывают.
Он замолчал, и я ощутил, как мое желание остаться
на ночь усилилось в тысячу раз. Его лаконичные слова
всколыхнули у меня в душе предчувствие некой тайны.
Несомненно, в этом доме было нечто притягательно
необычное, а царивший повсюду запах плесени, каза-
лось, таил в себе тысячи секретов. Я вновь обратил
внимание на крайнюю ветхость всего, что меня окружа-
ло — даже тусклого света керосиновой лампы хватало,
чтобы ясно увидеть это. Я почувствовал, что ужасно
продрог, и с сожалением отметил про себя, что отопле-
ния здесь, похоже, не водилось. Но мое любопытство
было так велико, что, невзирая на все неудобства, я
страстно хотел остаться в этом доме и побольше узнать
о седом затворнике и его печальной обители.
— Мне нет дела до того, почему сюда не ходят
люди, — ответил я. — Единственное, чего я хочу —
это найти себе крышу над головой до завтрашнего утра.
А что до местных жителей, так они, скорее всего,
избегают сюда наведываться по причине упадка, в
который пришло ваше хозяйство. Я согласен, что пона-
добилось бы целое состояние, чтобы содержать его в
порядке, но раз уж это бремя так велико, то почему бы
вам не подыскать себе жилье поменьше? Зачем вам на
старости лет терпеть все эти невзгоды и неудобства?
Казалось, хозяин ничуть не обиделся на мои слова.
Немного помолчав, он отвечал мне печальным тоном:
— Конечно, можете оставаться, если вам так хочется —
насколько я могу судить, вам лично здесь ничего не
грозит. Но другие утверждают, что этот дом каким-то
образом воздействует на тех, кто в нем находится. Что
же касается меня, то я живу здесь, потому что это мой
долг. Есть нечто такое, что мне следует охранять —
360
нечто такое, что удерживает меня от бегства. Хотел бы
я, чтобы у меня было достаточно денег, здоровья и
честолюбия, чтобы как следует заботиться о доме и
земле!
Конечно, я тут же поймал хозяина на слове. Он
знаком пригласил меня подняться и со все возрастаю-
щим любопытством я медленно последовал за ним по
лестнице. Было уже очень темно, а раздававшиеся
снаружи слабые барабанящие звуки подсказали мне, что
давно уже собиравшийся дождь наконец пошел. В дан-
ный момент я был бы рад любому пристанищу, а уж
этот дом, с его непередаваемой атмосферой древности и
на редкость загадочным хозяином, показался мне сущим
подарком. Для такого неизлечимого любителя гротеска,
как я, не могло бы найтись более подходящего приюта.
II
Угловая комната на третьем этаже выглядела менее
запущенной, чем остальной дом. Именно в нее-то и
привел меня мой хозяин. Поставив свой фонарь на стол,
он засветил лампу побольше. По чистоте и убранству
комнаты, а также по книгам, длинными рядами выстро-
ившимся вдоль стен, я заключил, что не ошибся,
определив его как джентльмена по происхождению и
воспитанию. Конечно, он был отшельником и чудаком,
но все же у него были свои принципы и интеллектуаль-
ные интересы. Едва он предложил мне сесть, как я
завел разговор на самые общие темы и с удовольствием
заметил, что он и не думает отмалчиваться. Во всяком
случае, он, казалось, был рад, что ему есть с кем
поговорить, и даже не пытался увести разговор в
сторону, когда я осмелел настолько, что попросил его
рассказать о себе.
Как выяснилось, его звали Антуан де Русси, и
происходил он из древнего, мощного и чрезвычайно
многочисленного плантаторского рода, некогда обосно-
вавшегося в Луизиане. Более ста лет тому назад его дед,
бывший в ту пору младшим сыном в семье, переселился
в южную часть Миссури, со свойственным его предкам
размахом принялся обустраиваться на новом месте,
возведя этот особняк с колоннами и окружив его всеми
принадлежностями, подобающими крупной хлопковой
361
плантации. Когда-то в хижинах на заднем дворе, там,
где теперь струила свои воды река, проживало до
двухсот негров, и слушать, как по вечерам они поют,
смеются и играют на банджо, означало в полной мере
наслаждаться ныне бесследно исчезнувшими прелестями
цивилизации и социального устройства. Перед домом, в
окружении огромных дубов и ив, был раскинут широкий
зеленый ковер всегда тщательно подстриженной лужай-
ки, по которой вились вымощенные булыжником тро-
пинки, с обеих сторон усаженные цветами. Риверсайд —
так называлась усадьба — в те времена являл собою
идиллическую картину деревенской жизни, навеки запе-
чатлевшуюся в памяти приютившего меня старика.
Дождь разошелся вовсю. Его плотные струи хлестали
по ненадежной кровле, стенам и окнам. Сквозь тысячи
трещин и щелей внутрь просачивалась вода и тонкой
струйкой стекала на пол в самых неожиданных местах.
Снаружи хлопал гнилыми ставнями ветер. Ничего этого
я не замечал и даже не думал о своей машине,
брошенной под ненадежной защитой деревьев, ибо чув-
ствовал приближение тайны. Мой хозяин собрался было
отвести меня в спальню, но, увлекшись воспоминания-
ми, позабыл о своем намерении и продолжал свой
рассказ о прежних днях. Было ясно, что еще немного —
и я узнаю, почему он живет один-одинешенек в этом
старом доме, с которым, по словам соседей, явно что-то
не ладно. Его голос был мелодичен и даже усыпляющ,
но уже очень скоро он начал говорить о таких вещах,
что с меня слетел всякий сон.
— Риверсайд построили в 1816 году, а в 1828 здесь
родился мой отец. Если бы ему довелось дожить до
нынешних дней, ему было бы за сто лет, но он умер
молодым — таким молодым, что я лишь очень смутно
помню его. Его убили на войне в шестьдесят четвертом
[1 ]. Он записался добровольцем в Седьмой луизианский
пехотный полк, потому что хотел воевать на родине.
Дед мой был слишком стар для сражений, но все же
дожил до девяноста пяти и помогал моей матери растить
меня. Нужно отдать ему должное — я получил хорошее
воспитание. У нас в семье всегда были крепкие тради-
ции и высокие представления о чести, и дед следил,
чтобы я вырос настоящим представителем рода де Русси,
известного со времен крестовых походов. Война не
смогла окончательно разорить нас, а потому мы могли
362
позволить себе довольно спокойное существование. Я
учился в одной из самых престижных школ Луизианы,
а закончил свое образование в Принстоне. Потом я
вернулся домой и приложил все усилия для того, чтобы
сделать плантацию прибыльной, но, сами видите, к чему
это привело.
Мама умерла, когда мне было двадцать лет, два года
спустя за ней последовал дед. Я был тогда очень одинок
и в 85-м году женился на дальней родственнице из
Нью-Орлеана. Все могло бы пойти иначе, если бы она
пожила дольше, но она умерла при родах, и у меня
остался только мой сын Дэнис. Я не пытался жениться
снова, а посвятил всю свою жизнь мальчику. Он был
похож на меня — темноволосый, высокий и худой, как
все де Русси, и при этом преотчаянного нрава. Я
постарался, чтобы он получил ту же закалку, что в свое
время дал мне мой дед, но ему не нужно было особого
воспитания, когда дело касалось чести. Я думаю, это
было у него в крови. Никогда не встречал такой
возвышенной натуры — помнится, когда он собирался
сбежать на Испанскую войну [2], я едва сумел удер-
жать его. А ведь тогда ему было всего одиннадцать лет!
Он был юным романтиком с высокими принципами —
сейчас бы их назвали викторианскими, — и у меня не
было никаких хлопот насчет его приставаний к молодым
негритянкам и прочих глупостей. Я послал его в ту же
школу, где учился сам, а потом — в Принстон. Он был
из выпуска 1909 года.
В конце концов он решил стать врачом и год
проучился в Гарварде, на медицинском факультете.
Потом ему в голову пришла мысль поддержать старые
французские традиции семьи, и он убедил меня послать
его в Сорбонну. Я согласился — с гордостью, хотя и
знал, что без него мне будет очень одиноко. Боже, если
бы только я нашел в себе силы отказать ему! Но я
считал, что для жизни в Париже нет мальчика надеж-
нее! У него была комната на Рю Сен-Жак — недалеко
от университета, в самом сердце веселого Латинского
квартала, — но по его письмам, а также по письмам
его друзей я знал, что он не поддерживает никаких
отношений с беспутной молодежью. Его знакомые были
в основном домашними юношами — серьезными сту-
дентами и художниками, которые больше думали о
своих занятиях, чем о развлечениях и кутежах.
363
Но разумеется, среди них были и такие, кто делил
время между серьезной учебой и пороком. Все эти
эстеты и декаденты, знаете ли. Любители экспериментов
с жизнью и ощущениями в духе Бодлера. Естественно,
Дэнис сталкивался со многими из них и много понаслу-
шался, а кое-что видел собственными глазами. У них
там была куча всяких безумных кружков и сект —
подражание культу дьявола, инсценировки Черных Месс
и все такое прочее. Вряд ли это действительно сильно
вредило молодым безумцам, — скорее всего, большинст-
во из них через год-два совершенно забывали об этом.
Более всего этими странными вещами увлекался один
парень, которого Дэнис знал еще по школе, Фрэнк
Марш [3] из Нью-Орлеана. Последователь Лафкадио
Херна, Гогена и Ван Гога, он был настоящим олицетво-
рением девяностых годов. Бедняга, у него были задатки
великого художника.
Марш был самым старинным приятелем Дэниса в
Париже, и они, естественно, часто виделись — болтали
о прежних временах, учебе в академии Сент-Клэр и все
такое прочее. Мальчик много писал мне о нем, и я не
придал особого значения описанию какой-то очередной
группы мистиков, с которой был связан Марш. Похоже,
в то время богема увлекалась каким-то доисторическим
колдовским культом Египта и Карфагена. Считалось,
что корни этого культа уходят вглубь веков к забытым
источникам скрытой истины, покоящимся среди останков
погибших цивилизаций Африки — в великом Зимбабве
и мертвых городах района Хоггар в Сахаре. В письме
было много всякой чепухи, связанной со змеями и
человеческими волосами. По крайней мере, тогда я
называл это чепухой. Дэнис все время приводил стран-
ные высказывания Марша о завуалированных фактах,
которые якобы лежат в основе легенды о змеиных
локонах Медузы и более позднего эллинистического
мифа о Беренике [4], пожертвовавшей своими волосами
ради того, чтобы спасти мужа. Эти волосы, как вы
знаете, были взяты на небо и стали созвездием Волосы
Береники.
Не думаю, чтобы все эти разговоры особенно трогали
Дэниса до того самого вечера, когда во время странного
обряда на квартире Марша он встретил жрицу. Боль-
шинство приверженцев культа были юноши, но во главе
его стояла молодая женщина, называвшая себя Танит-
364
Исида. В обычной жизни она просила называть себя
именем, данным ей в последнем земном воплощении, то
есть попросту Марселиной Бедар. При этом она утверж-
дала, что была побочной дочерью маркиза де Шамо.
Кажется, до тех пор, пока она не взялась за эту модную
и, прямо скажем, выгодную игру в магию, она была то
ли художницей, то ли натурщицей. Говорили также, что
некоторое время она прожила в Вест-Индии, по-моему,
на Мартинике, но сама она предпочитала помалкивать,
когда ее спрашивали об этом. Неотъемлимой частью ее
образа была демонстрация святости и аскетизма, но я
думаю, что студенты поопытнее не принимали последне-
го обстоятельства всерьез.
Так или иначе, мой-то Дэнис был совсем неопытен,
и целых десять страниц своего следующего письма
исписал разнообразным вздором о богине, которую он
якобы обнаружил в сердце Парижа. Если бы я только
понимал тогда всю степень его наивности, я, может
быть, сумел бы что-нибудь предпринять, но мне и в
голову не могло прийти, что это мальчишеское увлече-
ние что-то для него значит. Я был до смешного уверен,
что повышенная чувствительность Дэниса к вопросам
личной чести, а также свойственная ему фамильная
гордость уберегут его от всех неприятностей на свете.
Однако шло время, и его письма стали тревожить
меня. Он все больше писал об этой своей Марселине и
все меньше — об учебе, и все чаще стал поговаривать
о том, что его добропорядочные друзья «весьма невеж-
ливым образом» отказывались знакомить его пассию со
своими родителями. Похоже, он не задавал ей никаких
вопросов касательно ее прошлого, и я не сомневаюсь,
что она успела ему как следует заморочить голову
всяким романтическим вздором о своем происхождении,
божественном предназначении и несправедливом отно-
шении со стороны окружающих. Наконец я понял, что
Дэнис совершенно отошел от своего круга и большую
часть времени проводит с этой очаровательной жрицей.
По ее особой просьбе он никогда не говорил приятелям,
что продолжает встречаться с ней, а потому никто и не
пытался им помешать.
Мне кажется, она считала, что он сказочно богат —
ведь он держался, как аристократ, а люди определенного
класса считают всех без исключения американских
аристократов богачами. Во всяком случае, она, навер-
365
ное, решила, что для нее предоставился редкий случай
заключить законный союз с молодым человеком из
по-настоящему хорошей семьи. К тому времени, как я
решился открыто написать ему о своих опасениях,
было уже слишком поздно. Мальчик успел сочетаться
законным браком и написал, что бросает учебу и
выезжает с этой женщиной домой, в Риверсайд. Он был
абсолютно уверен, что она принесла великую жертву,
согласившись оставить место главы культа, и стать
обыкновенным частным лицом — хозяйкой Риверсайда и
матерью будущих де Русси.
Что ж, мне оставалось только покориться судьбе. Я
знал, что у извращенных жителей континента правила
отличаются от наших, американских, да к тому же мне
и впрямь ничего не было известно об этой женщине.
Возможно, она обманщица, но зачем же непременно
подозревать ее в чем-то еще более худшем? Ради моего
мальчика я пытался относиться к этим вещам как
можно спокойнее. Да и что же оставалось делать
здравомыслящему человеку, как не оставить Дэниса в
покое до тех пор, пока его жена будет вести себя, как
это принято у де Русси. Пусть у нее будет шанс
показать себя, — возможно, честь семьи от этого и не
пострадает. А потому я не возражал и не требовал от
Дэниса раскаяния. Дело было сделано, и я готов был
принять моего мальчика, кого бы он с собой ни привез.
Они приехали через три недели после получения
мною телеграммы, извещающей о свадьбе. Нечего отри-
цать, Марселина была самой настоящей красавицей, и я
вполне понимал, почему мой сын увлекся ею. В ней за
версту чувствовалась порода, и я до сих пор склонен
полагать, что в ее жилах текла изрядная доля благород-
ной крови. Судя по всему, ей было ненамного больше
двадцати лет. Она была среднего роста, очень стройная
и грациозная, как тигрица. Оливковый цвет ее лица
напоминал старую слоновую кость, а глаза были боль-
шими и темными как ночь. Ее отличали классически
правильные, хотя, на мой вкус, и не слишком четко
прорисованные черты лица и блестящие черные волосы
— самые необычные из тех, что я видел в жизни.
Неудивительно, что волосы являлись немаловажной
составляющей ее магического культа — с таким обилием
волос эта мысль естественно должна была прийти ей в
голову. Завивавшиеся тяжелыми кольцами, они придава-
366
ли ей вид какой-то восточной принцессы с рисунков
Обри Бердслея. Когда она откидывала их за спину, они
спускались ниже колен и сияли отраженным светом, как
будто жили своей, отдельной от остального тела жиз-
нью. Стоило мне подольше задержать на них взгляд,
как я и сам, без постороннего напоминания, начинал
думать о Медузе Горгоне и Беренике.
Иногда мне казалось, что они слегка движутся сами
по себе, пытаясь свернуться в пряди или жгуты, но это
могло быть одно лишь мое воображение. Она постоянно
расчесывала и, похоже, умащивала их каким-то особым
составом. Однажды мне пришло в голову абсолютно
фантастическое предположение о том, что они были
живым существом, постоянно требовавшим ухода и
пищи. Конечно, это была полнейшая чепуха, но все же
с каждым днем я чувствовал себя все более и более
скованным в общении с этой женщиной.
Ибо не могу отрицать, что как я ни старался, мне не
удалось полюбить ее. Я сам не мог объяснить себе, в
чем тут было дело. Нечто в ее облике вызывало у меня
смутное отвращение, и всякий раз при взгляде на нее я
не мог избавиться от неприятных и жутких ассоциаций.
Цвет ее лица наводил на мысли о Вавилоне, Атлантиде,
Лемурии и прочих забытых царствах древнего мира, а
ее глаза иногда казались мне глазами какого-то злобного
лесного существа или звероподобной богини, пришедшей
из непомерно древних времен, когда человека — в том
виде, в каком мы его знаем — еще не существовало. А
ее волосы — эта плотная, чрезмерно напомаженная,
маслянисто-черная масса — заставляли меня вздраги-
вать, как если бы я вдруг оказался лицом к лицу с
огромным черным питоном. Она, несомненно, замечала
мое невольное отвращение, хотя я и пытался всячески
скрывать его, но не подавала виду.
А помрачение Дэниса продолжалось. Он просто лас-
тился к ней, до нелепости перебарщивая со своими
маленькими нежностями, которые он расточал ей каж-
дый день. Она, казалось, отвечала взаимностью, но я-то
видел, что ей стоило заметных усилий вторить его
восторгам и причудам. Я думаю, она была изрядно
уязвлена, обнаружив, что мы далеко не так богаты, как
она предполагала.
Дело было плохо. Я понимал, что все это приведет к
печальным последствиям. Дэнис был заворожен своей
367
мальчишеской любовью и, почувствовав, что я избегаю
его жену, стал понемногу отдаляться от меня. Так
продолжалось на протяжении нескольких месяцев, и я
все отчетливее понимал, что теряю единственного сына,
средоточие всех моих забот и упований за последние
четверть века. Признаюсь, что мне было горько — да и
какой отец не испытывал бы то же самое? Но я ничего
не мог поделать...
В первые месяцы пребывания в Риверсайде Марсели-
на вела себя как образцовая жена, и наши друзья
принимали ее без всяких вопросов и отговорок. Однако
я не переставал беспокоиться из-за того, что парижские
знакомые Дэниса, узнав об этом браке, могут написать
домой своим родственникам. Несмотря на всю присущую
этой женщине скрытность, рано или поздно это переста-
ло бы быть тайной. Кроме того, как только они
поселились в Риверсайде, Дэнис известил об этом своих
самых близких друзей.
Я стал все больше времени проводить в своей
комнате под предлогом ухудшающегося здоровья. У меня
как раз начал прогрессировать радикулит, так что
предлог был вполне основательным. Дэнис как будто не
замечал этого и, казалось, вообще перестал интересо-
ваться мною. Мне было больно видеть, как мой сын у
меня на глазах становился бесчувственным чурбаном. У
меня появилась бессонница, и теперь я целыми ночами
ломал себе голову над тем, почему моя новая сноха
вызывает у меня отвращение и некий суеверный страх.
Окружавшая ее в Париже мистическая дребедень, ко-
нечно же, была ни при чем — она покончила со всем
этим и больше ни разу не вспоминала. Она даже не
пыталась рисовать, хотя, как я понял из рассказов
Дэниса, когда-то баловалась этим.
Странно, что мое беспокойство по поводу невестки
всецело разделяли слуги. Темнокожие относились к ней
очень настороженно, и через несколько недель все как
один уволились. Остались только те, кто был к нам
сильно привязан. Эти немногие — старый Сципион, его
жена Сара, их дочь Мэри и кухарка Делала — были
вежливы, насколько возможно, но при этом всячески
давали понять, что лишь повинуются своей новой хозяй-
ке, но не любят ее. Все свободное время они проводили
в своей части дома, которая располагалась в дальнем
крыле. Маккейб, наш белый шофер, выказывал Марсе-
368
лине скорее дерзкое восхищение, чем неприязнь. Другим
исключением была очень древняя зулуска, которая, по
слухам, приехала из Африки более ста лет тому назад,
и которая жила в старой хижине на задах нашего дома
на правах пенсионера. Всякий раз, когда Марселина
приближалась к ней, старая Софонизба выражала почте-
ние, а однажды я видел, как она целовала землю, по
которой ступала ее госпожа. Как известно, чернокожие
суеверны, и я решил, что Марселина, чтобы преодолеть
явную неприязнь слуг, забила им головы своим мисти-
ческим вздором.
III
Так мы прожили почти полгода. Летом 1916 начали
развиваться события, приведшие к столь ужасному фи-
налу. В середине июня Дэнис получил письмо от своего
старого друга Фрэнка Марша, в котором сообщалось, что
тот испытал нечто вроде нервного срыва, заставившего
его искать отдыха в деревне. Письмо было отправлено
из Нью-Орлеана, куда Марш вернулся, едва почувство-
вав приближение кризиса, и содержало открытую, хотя
и безукоризненно вежливую, просьбу пригласить его к
нам. Марш, разумеется, знал, что Марселина здесь, и
очень учтиво осведомлялся о ее здоровье. Узнав о его
беде, Дэнис немало расстроился и ответил, что он может
приезжать когда угодно и на какой угодно срок.
Марш тотчас же приехал, и я был поражен тем,
насколько он переменился с тех пор, как я видел его в
последний раз. В ту пору, когда мы дружили с его
отцом, он был низкорослым бледным пареньком с голу-
быми глазами и безвольным подбородком, а теперь
опухшие веки, увеличенные поры на носу и тяжелые
складки вокруг рта явственно выдавали его привержен-
ность пьянству, а то и другим, более серьезным поро-
кам. Я думаю, в Париже он играл свою роль декадента
совершенно всерьез и собирался, если посчастливится,
стать Рембо, Бодлером или Лотреамоном [5]. Тем не
менее с ним было приятно поговорить — как и всех
декадентов, его отличало необыкновенное чувство цвета,
атмосферы и звукописи, а также замечательно живой ум
и сознательно накопленный опыт в темных, загадочных
областях жизни и чувственных переживаний, мимо
369
которых большинство из нас проходит, даже и не
подозревая об их существовании. Бедный юноша, если
бы только его отец прожил подольше и сумел поумерить
его прыть! У парня были большие способности.
Я был рад его приезду, ибо мне казалось, что это
поможет восстановить нормальные отношения в семье. На
первый взгляд, так оно и получилось — я уже упоминал,
что с Маршем было приятно общаться. Он был самым
серьезным и глубоким художником, какого я встречал на
протяжении жизни, и я уверен, что ничто на свете не
имело для него значения, кроме понимания и выражения
красоты. Когда ему доводилось видеть совершенную вещь
или же создавать ее, глаза его расширялись так, что
радужная оболочка становилась почти невидимой, и они
превращались в два таинственных черных провала на
белом, как мел, лице с тонкими, безвольными чертами —
провала, уводящих в неведомые миры, о существовании
которых никто из нас и не догадывается.
Однако, в первые дни своего пребывания в Риверсай-
де он даже и не помышлял о живописи, ибо, как нам
уже было известно из письма, он пребывал в состоянии
крайнего переутомления. Должно быть, некоторое время
ему сопутствовала удача, и он был чрезвычайно модным
художником того странного типа, что воплотился в
Фюсли или Гойе, Сайме или Кларке Эштоне Смите [6],
но внезапно выдохся. Окружающий мир утратил для
него то, что он полагал прекрасным — то есть, облада-
ющим достаточной силой и остротой, чтобы пробудить
его творческие способности. Такое с ним случалось и
прежде — это бывает со всеми декадентами, — но на
этот раз ему не удавалось изобрести ничего нового, все
те необычные, экзотические ощущения и переживания,
которые давали ему необходимую иллюзию новой красо-
ты или подстегивали его той или иной долей риска,
ускользали от него как от Дюрталя или Дэзэссента [7]
в самый пресыщенный период их странных орбит.
Когда приехал Марш, Марселины не было в Ривер-
сайде. Она не пришла в восторг по поводу его визита и
настояла на том, чтобы единолично воспользоваться
приглашением наших друзей из Сент-Луиса, как раз в
это время присланное им с Дэнисом. Дэнис, конечно же,
остался встретить гостя, а Марселина отправилась на
Юг. Это была их первая разлука со времени свадьбы, и
я надеялся, что этот перерыв поможет развеять то
370
похожее на оцепенение состояние, которое превращало
моего сына в такого дурака. Марселина не спешила
обратно, и мне казалось, что она нарочно тянула с
возвращением. Дэнис переносил ее отсутствие гораздо
лучше» чем этого можно было ожидать от человека,
безумно влюбленного в свою жену, и снова стал самим
собой, развлекая Марша разговорами о минувших днях
и всячески стараясь подбодрить уставшего от жизни
эстета.
Казалось, что Маршу гораздо больше не терпелось
увидеть эту женщину — может быть, он надеялся, что
ее необычная красота или та доля мистики, что входила
в возглавляемый ею некогда культ, могли бы помочь
ему вновь почувствовать интерес к жизни, а то и дать
свежий творческий импульс. Я был совершенно уверен в
том, что для этого не существовало другой, более
основательной причины, поскольку знал характер Мар-
ша. При всех своих слабостях он был джентльменом, и
я испытал настоящее облегчение, узнав, что он намере-
вается приехать сюда, ибо его желание воспользоваться
гостеприимством Дэниса доказывало, что не существова-
ло причин, по которым люди могли бы избегать его.
Когда же Марселина наконец вернулась, то даже
неискушенный наблюдатель мог заметить, какое глубо-
кое впечатление она произвела на Марша. Он не
пытался вызвать ее на разговор о тех эксцентричных
занятиях, от которых она так решительно отмежевалась,
но одновременно даже и не пытался скрыть огромного
восхищения, которое она в нем вызывала. Его глаза —
впервые со времени приезда в Риверсайд расширенные и
затуманенные мечтой — были буквально прикованы к
ней всякий раз, когда ей случалось находиться рядом.
Она же, в свою очередь, была скорее встревожена,
нежели польщена этим пристальным взглядом — то
есть, так мне показалось вначале, но через несколько
дней это прошло, и их отношения стали сердечными и
непринужденными, не более того. Я видел, как при-
стально Марш разглядывал ее, когда ему казалось, что
рядом никого нет, и порою задумывался, долго ли еще
ее загадочная привлекательность будет вдохновлять
лишь одну художественную часть его натуры, и проснет-
ся ли в нем когда-нибудь зверь.
Дэнис, естественно, испытывал некоторое беспокойст-
во ввиду такого поворота событий, хотя и знал, что его
371
гость— человек чести и что у Марселины с Маршем,
этих двух мистиков и эстетов, было множество общих
интересов и тем для обсуждения, в котором более-менее
обычный человек просто не смог бы участвовать. А
потому он не имел к ним обоим никаких претензий, и
лишь сокрушался, что его собственное воображение было
слишком ограниченным и традиционным, чтобы он мог
принимать участие в их дискуссиях. В то время мы с
ним стали чаще видеться. Поскольку его жена была
вечно занята, у него нашлось время вспомнить о своем
отце, который был готов помочь ему в любых заботах и
затруднениях.
Мы частенько сиживали с ним на веранде, наблюдая
за тем, как Марш и Марселина ездят верхом или играют
в теннис на расположенном к югу от дома корте.
Большей частью они говорили между собой по-француз-
ски, ибо Марш, несмотря на свою захудалую четвертин-
ку французской крови, объяснялся на этом языке гораз-
до лучше нас с Дэнисом. Марселина безупречно владела
английским и день ото дня улучшала свое произноше-
ние, но, конечно же, ей доставляло огромное наслажде-
ние поболтать на родном языке. Я не раз замечал, что
при взгляде на эту идеальную пару молодых людей, у
моего мальчика напрягались желваки на скулах, хотя
при личном общении он продолжал оставаться идеаль-
ным хозяином для своего гостя и заботливым мужем для
Марселины.
Их совместные прогулки обычно происходили днем,
так как Марселина вставала очень поздно, затем долго
завтракала в постели и проводила огромное количество
времени за утренним туалетом. Я никогда не видел
человека, настолько поглощенного косметикой, упражне-
ниями для сохранения красоты, различными умащения-
ми для волос, мазями и прочей чепухой. Именно в эти
утренние часы Дэнису удавалось общаться с Маршем, и
тогда друзья вели долгие доверительные разговоры,
поддерживавшие их дружбу, несмотря на то напряже-
ние, которое вносила в их отношения ревность.
Как раз во время одной из таких утренних бесед на
веранде Марш и сделал предложение, которое стало
причиной катастрофы. У меня разыгрался очередной
приступ неврита, но все же я сумел спуститься вниз и
устроиться на софе, что стояла возле большого окна в
гостиной. Дэнис с Маршем сидели по ту сторону окна,
372
так что я просто не мог не слышать их разговора. Они
болтали об искусстве и о тех странных, порою абсолют-
но необъяснимых элементах окружения, которые служат
для художника необходимым толчком, подвигающим его
на создание настоящего шедевра, и тут Марш вдруг
резко повернул от абстрактных рассуждений к личной
просьбе, которая, как я теперь понимаю, с самого
начала и была у него на уме.
— Мне кажется, — говорил он, — никто не может
точно сказать, какой именно элемент определенных сцен
или предметов превращает их в эстетические стимулы
для творческой личности. В основном, разумеется, это
как-то связано с подсознанием и потаенным клубком
ассоциаций каждого отдельно взятого человека, ибо вряд
ли можно найти двух людей, обладающих одинаковым
уровнем чувствительности и реакции. Мы, декаденты,
принадлежим к тому разряду художников, для кого в
обыденных вещах не осталось ничего значительного для
чувства и воображения, но ни один из нас не отклик-
нется одинаково на одно и то же необычное явление.
Взять, например, меня...
Он немного помолчал, а затем продолжил:
— Я знаю, Дэнис, что могу говорить с тобой напря-
мик, ввиду того, что ты обладаешь исключительно
неиспорченным умом — чистым, прямым, объективным
и так далее. Ты не истолкуешь то, что я тебе скажу,
неверно, как поступил бы развращенный и пресытив-
шийся светский человек.
Он снова ненадолго остановился.
— Дело в том, что я, кажется, знаю, что может
подстегнуть мое угасающее воображение. Эта смутная
идея бродила у меня в голове еще в те дни, когда мы
были в Париже, но теперь я вижу это с окончательной
ясностью. Это Марселина, — ее лицо, ее волосы и все
те туманные образы, которые они во мне вызывают. И
дело тут не только в наружной красоте, хотя, видит
Бог, ее хватает, но в чем-то особенном и потаенном,
чего нельзя толком объяснить. Знаешь, в последние
несколько дней я чувствую такой сильный творческий
порыв, что, кажется, и впрямь смогу превзойти сам
себя. Если в тот момент, когда ее лицо и волосы
будоражат мое воображение, у меня под рукой будут
холст и краски. В ее волосах есть нечто тревожащее и
неземное, нечто, напрямую связанное с тем фантастиче-
373
ским древним существом, которое олицетворяет Марсе-
лина. Не знаю, много ли она рассказывала тебе об этой
стороне своей жизни, но, могу поклясться, там есть что
послушать. Каким-то чудесным образом она связана с
потусторонним...
Наверное, Дэнис очень сильно изменился в лице,
потому что говоривший внезапно умолк, и наступившая
вслед за тем пауза была довольно продолжительной. Я
совершенно не ожидал такого поворота событий и был
потрясен до глубины души. Представляю, что в эту
минуту переживал мой сын! Сердце мое отчаянно
колотилось; я предельно напрягал слух, стараясь не
пропустить ни слова. Наконец Марш сказал:
— Разумеется, ты ревнуешь. Я понимаю, как должны
звучать для тебя мои слова, но, готов поклясться, для
ревности нет никакого повода.
Дэнис не ответил, и Марш продолжал.
— Честно говоря, я никогда бы не смог полюбить
Марселину и даже не смог бы стать ее искренним
другом в полном смысле этого слова. Ах, черт побери!
Я чувствовал себя ужасным лицемером, выказывая ей
непомерные знаки внимания все эти дни. Истина же
заключается в том, что меня завораживает одна из
ипостасей ее личности — причем завораживает весьма
странным, колдовским и отчего-то немного зловещим
образом, в то время как тебя совершенно естественным
образом завораживает другая ипостась. Я вижу в ней
Нечто, а, если быть более точным, то я вижу как это
Нечто проглядывает сквозь нее или, если угодно, живет
в ее формах. Ни ты, ни другие попросту не замечаете в
ней этого. Она вызывает во мне осознание образов и
форм, принадлежавших древним, давным-давно позабы-
тым безднам и это осознание заставляет меня хвататься
за кисть и набрасывать на холсте контуры самых
невероятных существ, чьи очертания расплываются в тот
момент, когда я пытаюсь изобразить их отчетливо. Не
обманывайся, Дэнни, твоя жена — поистине замечатель-
ное существо, некое средоточие космических сил, имею-
щее право называться божественным, если только у
кого-нибудь из живущих на земле вообще может быть
такое право!
Я понял, что кризис последних дней разрешился
наилучшим образом. Отвлеченность рассуждений Марша
и расточаемые им Марселине дифирамбы развеяли тяго-
374
стные сомнения в душе Дэниса и исполнили его гордо-
стью за свою жену. Марш, несомненно, и сам заметил
эту перемену, потому что в следующий момент в его
голосе зазвучали более доверительные нотки.
— Я должен написать ее, Дэнни! Я должен написать
эти волосы, и ты не пожалеешь, если согласишься на
это. В них есть нечто большее, чем просто преходящая
красота...
Он умолк, и я задался вопросом, что обо всем этом
думал Дэнис. Одновременно я пытался разобраться и в
своих ощущениях. Действительно ли Марш испытывал
лишь возвышенный интерес художника, или просто был
ослеплен физической страстью, как это в свое время
произошло с Дэнисом? Когда они учились в школе, я
считал, что он завидует моему мальчику, и теперь у меня
было смутное ощущение, что у него наступил рецидив
этой детской болезни. С другой стороны, та часть его
речи, в которой он касался творческих стимулов, звучала
удивительно искренне. Чем дольше я размышлял, тем
больше склонялся к тому, чтобы принять его порыв за
чистую монету. Дэнис, по-видимому, пришел к тому же
самому. Я не сумел разобрать его тихого и невнятного
ответа, но, судя по реакции Марша, он согласился.
До меня донесся звук дружеского похлопывания по
спине, а затем Марш произнес благодарственную речь,
каждое слово из которой мне суждено было запомнить
навсегда.
— Просто здорово, Дэнни! Как я уже говорил, тебе
никогда не придется жалеть об этом. В определенном
смысле, я делаю это для тебя. Ты станешь другим
человеком, когда увидишь ее моими глазами. Я верну
тебе твою извечную сущность, я сорву с твоих глаз
пелену сна и дарую тебе спасение, но сейчас ты, к
сожалению, не сможешь понять, что я имею в виду.
Заклинаю тебя, помни о нашей старой дружбе и не
думай, что я переменился!
В полном недоумении поднявшись с кушетки, я
увидел, как они, попыхивая толстыми сигарами, рука об
руку пошли через лужайку. Что хотел сказать Марш
этим своим странным и почти зловещим заверением?
Чем меньше опасений оставалось у меня по одному
поводу, тем больше их накапливалось по другому. С
какой бы стороны я ни смотрел на это дело, оно
казалось мне очень скверным.
375
Как бы то ни было, события продолжали развиваться.
Дэнис отвел для художественных занятий Марша ман-
сарду с застекленной крышей, а последний заказал все
необходимые принадлежности своего ремесла. Все трое
были возбуждены новой затеей — мне же оставалось
радоваться, что это, по крайней мере, снимет зарождав-
шееся между друзьями охлаждение. Вскоре начались
сеансы, и, видя, какое огромное значение придает им
Марш, мы старались создать ему наиболее благоприят-
ную обстановку. В эти часы мы с Дэнни обычно
тихонько гуляли вокруг дома, как будто внутри его
совершалось нечто священное, — впрочем, для Марша
так оно и было.
Однако я сразу же заметил, что Марселину мало
волнует искусство. Как бы ни относился к эти сеансам
Марш, ее реакция была до ужаса очевидной. Она
совершенно не скрывала, что без ума влюблена в
художника, и, насколько ей позволяли приличия, отвер-
гала знаки любви со стороны Дэниса. Как ни странно,
я видел это гораздо лучше, чем ослепленный страстью
Дэнис, и попытался в конце концов разработать план,
имевший целью уберечь мальчика от волнений — во
всяком случае, до тех пор, пока все не уладится.
Незачем ему терзаться, подумал я, раз этого можно
избежать.
Я решил, что Дэнису лучше всего уехать куда-ни-
будь подальше, пока не закончится вся эта неприятная
история. Я мог прекрасно позаботиться об охране его
интересов, а Марш рано или поздно закончил бы свою
картину и уехал. Я настолько верил в порядочность
Марша, что не ожидал от него ничего плохого. Когда же
Марселина излечится от своего мимолетного увлечения
и все дело порастет быльем, Дэнис сможет спокойно
вернуться домой.
Итак я отправил длинное письмо своему финансово-
му представителю в Нью-Йорке и подробно изложил
инструкции, согласно которым он должен был вызвать
моего мальчика к себе на неопределенный срок. Вскоре
мой поверенный написал ему, что состояние наших дел
требует немедленного прибытия одного из нас в Нью-
Йорк, а так как я не мог поехать ввиду моей болезни,
то Дэнису ничего не оставалось, как собираться в
дорогу. Было заранее условлено, что, когда Дэнис
прибудет в Нью-Йорк, мой поверенный найдет достаточ-
376
но благовидных предлогов, чтобы задержать его там,
насколько я сочту нужным.
План сработал великолепно. Дэнис отправился в
Нью-Йорк, не подозревая ни малейшего подвоха с
чьей-либо стороны. Марселина с Маршем проводили его
на машине до Кейп-Жирардо, а там он сел на дневной
поезд до Сент-Луиса. Они вернулись уже в сумерках, и
пока Маккейб ставил машину в гараж, я слышал, как
они разговаривали на веранде. Они расположились в
тех самых креслах у окна гостиной, в которых сидели
Дэнис с Маршем в то злосчастное утро, когда я
подслушал их разговор насчет портрета. На этот раз я
специально решил подслушать, и, потихоньку спустив-
шись в гостиную, улегся на стоявшую возле окна софу.
Сначала ничего не было слышно, но вскоре раздался
звук отодвигаемого стула, сопровождавшийся тяжелым
вздохом Марша и обиженным восклицанием Марселины.
Затем Марш заговорил — напряженно, почти сухо.
— Мне бы хотелось поработать сегодня вечером, если
ты не слишком устала.
Марселина отвечала тем же обиженным тоном, при-
чем на этот раз оба говорили по-английски.
— О Фрэнк, неужели тебя больше ничего не интере-
сует? Ох уж мне эта вечная работа! Разве нельзя просто
полюбоваться величественным сиянием луны?
Когда он снова заговорил, в его голосе, наряду с
обычной страстностью художника, звучало явное презре-
ние.
— Сияние луны! Боже мой, какая дешевая сентимен-
тальность! Такому изощренному человеку, как ты, не
пристало цепляться за грубые приемы, которых ныне
избегают даже в бульварных романах. Рядом с тобой
настоящее искусство, а ты думаешь о луне, которая
«сияет» не лучше и не хуже, чем лампа в дешевом
варьете. Или, может быть, она напоминает тебе о
ритуальных танцах посреди каменных столбов в Отее.
Черт, как ты умела заставить этих пучеглазых остоло-
пов смотреть на тебя! Но нет, похоже, ты уже давно
бросила свои прежние занятия. Все эти магические
ритуалы погибшей Атлантиды и Обряды Змеиных волос
не для мадам де Русси! Да только я-то помню о
прежних временах, и о существах, спускавшихся на
Землю сквозь купола храмов Танит и танцевавших на
безымянных твердынях Зимбабве. Твоя игра не может
377
меня провести — все, что я знаю, воплотится в моем
холсте, который запечатлеет мрачные чудеса и тайны
семидесяти пятитысячелетней тайны...
Марселина прервала его голосом, полным смешанных
чувств.
— Если кто из нас двоих глуп и сентиментален, так
это ты! Ты ведь прекрасно знаешь, что древних лучше
оставить в покое и что всем живущим следует молить
небеса, чтобы я ненароком не произнесла старые закли-
нания, вызывающие тех, что до времени спят в Зимбаб-
ве, Югготе и Р’лайхе. Я-то думала, что у тебя побольше
здравого смысла! К тому же, ты абсолютно нелогичен.
Ты хочешь, чтобы меня всецело занимала твоя драго-
ценная картина, но при этом даже не позволяешь мне
взглянуть на нее. Вечно на ней этот черный чехол! Ведь
картина пишется с меня, и что в этом такого, если я
хотя бы одним глазком...
На этот раз Марш перебил ее, и голос его был
странно резким и напряженным.
— Нет, только не сейчас. Когда придет время, ты
увидишь ее. И страшно удивишься, поскольку она
написана не только с тебя. Если бы ты знала все, то,
возможно, не торопилась бы так. Бедный Дэнис! Боже
мой, какой это будет удар для него!
Его голос почти сорвался на крик, и у меня вдруг
пересохло в горле. Что имел в виду Марш? Я услышал,
как он поднялся на ноги и молча вошел дом. Хлопнула
входная дверь, и его шаги раздались на лестнице.
Снаружи все еще доносилось тяжелое, раздраженное
дыхание Марселины. С тяжелым сердцем я добрался в
тот вечер до своей комнаты. Я догадывался, что мне
предстояло узнать еще немало мрачных вещей, прежде
чем я смогу позволить Дэнису вернуться домой.
С того вечера обстановка в доме стала еще более
напряженной, чем прежде. Марселина всегда жила лес-
тью и похвалами, и несколько резких слов, брошенных
Маршем, настолько потрясли ее, что она уже не могла
скрывать свой дурной нрав. Жить с ней в одном доме
стало невыносимо — поскольку бедняга Дэнис уехал,
она стала задираться со всеми, кто только попадался ей
под руку. Когда же поругаться было не с кем, она
уходила в хижину Софонизбы и там часами разговари-
вала с полоумной старухой-зулуской. «Тетушка Софи»
была единственным человеком, кто в угоду ей опускался
378
до низкой лести. Однажды я попытался подслушать их
разговор, но разобрал лишь, как Марселина нашептыва-
ла старухе что-то насчет «древних тайн» и «неведомого
Кадафа[8]», а негритянка в экстазе раскачивалась на
стуле, то и дело издавая неразборчивые восклицания,
полные почтения и восхищения.
Но, как бы то ни было, ничто не могло поколебать
почти собачьей преданности Марселины Маршу. Несмот-
ря на то, что она разговаривала с ним исключительно
мрачным и раздраженным тоном, она все больше подчи-
нялась его желаниям. Ему же только этого и надо
было — теперь он мог заставить ее позировать в любой
момент, когда на него накатывало вдохновение. Он даже
пытался показать ей, что тронут ее самопожертвовани-
ем, но мне все время казалось, что за этой старательной
учтивостью скрывается что-то очень сильно напоминаю-
щее презрение или даже отвращение. Что же касается
меня, то я искренне ненавидел Марселину. Теперь уже
незачем лукавить и называть мои тогдашние чувства
простой неприязнью. Конечно, я радовался, что Дэнис
находится вдали от дома. В его письмах — не столь
частых, как бы мне хотелось — сквозили тревога и
волнение.
В середине августа из брошенного вскользь замеча-
ния Марша я понял, что портрет почти готов. Марш
становился все более язвительным, зато настроение
Марселины несколько улучшилось, похоже, ее ободряла
мысль, что она вскоре увидит картину. Я до сих пор
помню тот день, когда Марш сказал, что ей осталось
ждать всего неделю. Марселина просияла, попутно бро-
сив на меня злобный взгляд. Волосы у нее на голове как
будто напряглись.
— Я должна увидеть ее первой! — поспешно сказала
она, а потом, улыбаясь Маршу, добавила: — И если она
мне не понравится, я изрежу ее на кусочки!
Лицо Марша приняло такое странное выражение,
какого я перед тем у него не замечал.
— Не могу ручаться за твой вкус, Марселина, но
клянусь тебе, она великолепна! Я вовсе не желаю
нахваливать свой талант — искусство само создает
себя, и этой вещи суждено было появиться на свет.
Потерпи еще немного!
Следующие несколько дней я непонятно отчего пре-
бывал во власти разнообразных дурных предчувствий,
379
как если бы завершение картины предвещало ужасную
катастрофу, а вовсе не счастливую развязку всей исто-
рии. И Дэнис что-то долго не писал, зато мой нью-йор-
кский агент сообщил мне, что он выехал за город по
каким-то таинственным делам. Я мучительно размыш-
лял над тем, чем же все это кончится. Что за странное
сочетание действующих лиц: Марш, Марселина, Дэнис и
я! И как сложатся наши дальнейшие отношения? Когда
все эти опасения начинали слишком тревожить меня, я
пытался списать все на свое старческое слабоумие, но
такое объяснение никогда не удовлетворяло меня полно-
стью.
IV
Катастрофа разразилась во вторник, 26 августа. Как
обычно, я встал рано и позавтракал в одиночестве. Я
чувствовал себя не очень хорошо из-за болей в позво-
ночнике, которые сильно беспокоили меня в последнее
время. Когда они становились невыносимыми, мне при-
ходилось прибегать к наркотикам. Внизу никого не
было, кроме слуг, но я слышал, как у меня над головой
Марселина ходит в своей комнате. Марш, который имел
обыкновение работать допоздна, спал в мансарде рядом
со студией, и редко вставал раньше полудня. К десяти
часам боли настолько одолели меня, что я принял
двойную дозу лекарства и прилег на софе в гостиной.
Последнее, что я слышал, были шаги Марселины навер-
ху. Вот уж, поистине, бедное создание! Должно быть,
она прохаживалась перед большим зеркалом и любова-
лась собой. Это было похоже на нее. Она была вопло-
щенным тщеславием и упивалась своей красотой и теми
маленькими удовольствиями, какие ей мог предоставить
Дэнис.
Судя по золотистому отсвету на окнах и длинным
теням на лужайке,я проспал почти до вечера. Вокруг не
было ни души, и повсюду царил какой-то неестествен-
ный покой. Однако откуда-то снаружи до меня доноси-
лось слабое завывание — прерывистое, дикое и в то же
время непостижимым образом знакомое. Я никогда не
верил в предчувствия, но в тот момент мне сразу же
стало ужасно не по себе. Сны, что терзали меня в эти
предсумеречные часы, своей кромешной безысходностью
380
превосходили кошмары всех предыдущих недель — они
казались связанными с некой мрачной и ужасающей
реальностью. Все вокруг меня дышало смертью. Позднее
я решил, что во время этого навеянного наркотиками
сна какие-то отдельные звуки все же доходили до моего
одурманенного сознания. Боль, однако, отпустила, и я
без труда поднялся на ноги.
Очень скоро я заподозрил неладное. Марш с Марсели-
ной могли уехать кататься, но кто-то же должен был
готовить ужин на кухне. Однако, если не считать этого
отдаленного воя или плача, кругом стояла полная тишина,
и сколько я ни дергал шнур старинного звонка, никто не
отозвался на мой зов. Потом, случайно подняв глаза к
потолку, я увидел в том месте, где располагалась комната
Марселины, расплывающееся ярко-красное пятно.
В одно мгновение позабыв о своей больной спине, я
устремился наверх, попутно готовя себя к самому худше-
му. Все мыслимые предположения пронеслись у меня в
голове, пока я ломился в покосившуюся от сырости дверь
безмолвной комнаты, но ужаснее всего было жуткое
ощущение свершившегося злодейства и его фатальной
неизбежности. Я вдруг понял, что с самого начала знал о
сгущавшемся вокруг меня безымянном ужасе, равно как и
о том, что под моей крышей утвердилось какое-то глубин-
ное, вселенское зло, воплощением которого мог стать
лишь ужас да льющаяся кровь.
Дверь наконец подалась, и я вошел в просторную
комнату, пребывающую в вечном полумраке из-за навис-
ших над окнами веток старых деревьев. На мгновение я
застыл, не в силах пошевелиться и лишь содрогнувшись от
слабого зловония, немедленно ударившего мне в нос.
Затем, включив свет и оглядевшись, я увидел распростер-
тый на желто-голубом ковре безымянный кошмар.
Существо лежало лицом вниз в огромной луже
загустевшей темной крови, а посередине его обнаженной
спины отпечатался кровавый след человеческой ступни.
Кровь была повсюду — на стенах, на мебели, на полу.
От этого зрелища колени мои подогнулись — я кое-как
доковылял до стула и обессиленно рухнул на сидение.
Несомненно, это был человек, хотя понять, кто именно,
сначала было нелегко, ибо одежды на нем не было, а
большая часть волос была частью содрана, а частью
срезана с головы. По коже цвета слоновой кости я
предположил, что, скорее всего, это была Марселина.
381
Кровавый отпечаток ноги на спине делал всю картину еще
более ужасной. Я не осмеливался представить себе, что за
жуткая трагедия разыгралась здесь, пока я спал внизу. Я
поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, и увидел, что мои
пальцы слиплись от крови. Я чуть было не свалился в
обморок, но тут же сообразил, что испачкался о ручку
двери, которую неведомый убийца, уходя, захлопнул за
собой. Похоже, он прихватил и свое оружие, так как в
комнате не было ничего пригодного для убийства.
На полу я разглядел отпечатки ног, совпадавшие по
форме со следом на теле — они вели к двери. Другой
кровавый след объяснить было труднее — это была
широкая непрерывная полоса, как будто здесь проползла
большая змея. Сначала я решил, что убийца что-то
тащил за собой, но потом заметил еще кое-что. Отпе-
чатки ног кое-где накладывались на след, и мне при-
шлось признать, что он уже был здесь, когда убийца
уходил. Но что за ползучая тварь могла находится в
этой комнате вместе с жертвой, а потом убраться из нее
раньше убийцы, едва тот сделал свое черное дело? Не
успел я задать себе этот вопрос, мне почудился новый
всплеск отдаленного завывания.
Очнувшись наконец от своего временного паралича, я
встал и пошел по следам. Кто убийца, я не мог себе
представить, равно как и не мог понять, куда подевались
все слуги. Я смутно догадывался, что нужно подняться в
мансарду к Маршу, но прежде чем эта мысль четко
оформилась у меня в голове, я обнаружил, что кровавый
след ведет именно туда. Неужели убийцей был Марш? Не
сошел ли он с ума, когда чудовищное напряжение работы
и запутанность отношений с Дэнисом и Марселиной
заставили его внезапно утратить власть над собой?
Наверху, в коридоре, след стал едва заметным, а
отпечатки ног и вовсе исчезли, слившись с темным
ковром. Но все же я достаточно четко различал непонят-
ную полосу, оставленную существом, которое двигалось
первым. Она вела прямиком к закрытой двери студии,
исчезая под ней примерно посередине. Очевидно, оно
перебралось через порог, когда дверь была распахнута.
С замирающим сердцем я взялся за ручку — дверь
оказалась незапертой. Я остановился на пороге, пытаясь
в меркнущем свете дня разглядеть, какой новый кошмар
поджидает меня. На полу без движения лежал какой-то
человек. Я потянулся к выключателю.
382
Но когда зажегся свет, мой взор оторвался от пола и от
того, что на нем лежало — а это был бедняга Марш — и
с недоумением обратился к живому существу, съежив-
шемуся в проеме двери, что вела в спальню Марша.
Взъерошенное, с диким взором, покрытое с ног до
головы засохшей кровью, оно держало в руке мачете,
которое обычно висело на стене среди прочих украшав-
ших студию диковинок. Но даже в эту страшную
минуту я узнал того, кто, как я думал, находился за
тысячи миль отсюда. Это был мой сын Дэнис, или,
скорее, безумный обломок того, кто когда-то им был.
Мое появление, по-видимому, вернуло несчастному
остатки рассудка — или, по крайней мере, памяти. Он
выпрямился и затряс головой, будто стараясь освобо-
диться от какого-то наваждения. Я не мог вымолвить ни
слова, только шевелил губами, пытаясь обрести дар
речи. Мои глаза на минуту вернулись туда, куда вел
кровавый след — к распростертому перед плотно зана-
вешенным мольбертом телу. Оно, казалось, было опле-
тено какими-то темными и волокнистыми кольцами. Я
невольно вздрогнул, и это движение, очевидно, подейст-
вовало на затуманенный мозг моего мальчика, потому
что он принялся бормотать что-то хриплым шепотом.
Вскоре я смог разобрать смысл его слов.
— Я должен был уничтожить ее... Она была дьяволом —
средоточием и главной жрицей всего существующего на
свете зла... Адское отродье... Марш знал это и пытался
предостеречь меня. Старина Фрэнк — я не убивал его,
хотя и намеревался. Но потом до меня дошло. Я спустился
вниз и убил ее, а потом эти проклятые волосы...
Я внимал ему с безмолвным ужасом. Дэнис задох-
нулся, помолчал немного и продолжал.
— Ты ничего не знал... Ее письма ко мне стали
какими-то странными, и я понял, что она влюбилась в
Марша. А потом она и вовсе перестала писать. Марш же
вообще никогда не упоминал о ней. Я почувствовал, что
дело не чисто, и решил вернуться и разобраться во всем
на месте. Тебе говорить не стал — они бы по одному
твоему виду догадались обо всем, а я хотел застать их
врасплох. Я приехал сегодня около полудня на такси и
отослал всех слуг. Оставил только рабочих на плантации —
до их хижин далеко и они ничего не услышали бы.
Маккейбу велел купить мне кое-что в Кейп-Жирардо и
отдыхать до завтрашнего утра. Неграм дал старую
383
машину, и Мэри отвезла их на выходной в Бенд-Вил-
лидж. Я сказал им, что мы все вместе собираемся на
пикник, и их помощь нам не нужна, а на ночь они
могут остаться у кузена дядюшки Сципио, который
содержит пансион для негров.
Бормотание Дэниса становилось все бессвязнее, и мне
пришлось изрядно напрягать слух, чтобы различить
каждое слово. Вдалеке снова послышался дикий вопль,
но сейчас мне было не до него.
— Я увидел, что ты спишь, и постарался не разбу-
дить тебя. Вместо этого я потихоньку поднялся наверх,
чтобы застать Марша с... этой женщиной.
Дэнис упорно йзбегал называть Марселину по имени.
Глаза его расширились при новом взрыве далекого
плача, раньше лишь будившего во мне смутные ассоци-
ации, а теперь вдруг показавшегося страшно знакомым.
— Ее не было у себя комнате, и я пошел в студию.
За закрытой дверью слышались голоса. Я не стал
стучать, а просто ворвался туда и увидел, как она
позирует для картины. Она была голая, но эти чертовы
волосы закрывали ее всю до пят. Она бросала на Марша
нежные взгляды. Мольберт стоял боком к двери, и я не
видел картины. Они были потрясены моим появлением —
от неожиданности Марш даже выронил кисть. Я был
разъярен до последней крайности и тут же заявил, что
он должен показать мне портрет, но он, напротив, с
каждой минутой становился спокойнее. Он сказал, что
картина не совсем закончена, вот будет готова через
день-два, тогда я и увижу ее. Она ее тоже еще не
видела. Но меня это не устраивало. Я шагнул вперед,
но он набросил на картину бархатный покров, прежде
чем я смог что-либо разглядеть. Он готов был драться,
чтобы не пустить меня к ней, но эта... эта... Она
подошла и встала рядом со мной. Сказала, что нам надо
посмотреть. Когда я попытался сдернуть покрывало,
Фрэнк вышел из себя и ударил меня. Я не остался в
долгу, и он, видимо, потерял сознание. А потом я и сам
чуть не отключился от вопля, который издала эта... это
существо. Пока мы разбирались с Маршем, она откину-
ла покрывало и посмотрела на картину. Я обернулся и
увидел, как она выскочила из комнаты, словно поме-
шанная. Потом я увидел картину...
Когда он дошел до этого места, безумие снова вспых-
нуло в его глазах, и на мгновение мне померещилось, что
384
он готов был наброситься на меня с мачете. Однако
через пару-другую минут он немного успокоился.
— О Господи, что за кошмарная вещь! Не вздумай
смотреть на нее! Лучше сразу же сожги ее вместе с
покрывалом, а пепел выбрось в реку! Марш все знал и
пытался предупредить меня. Он знал, что такое эта
женщина — эта дикая кошка, эта горгона, ламия или
чем бы там она ни была на самом деле. Он пытался
вразумить меня с тех самых пор, как я встретил ее в
его парижской студии, но это просто невозможно выра-
зить словами. Я считал, что там, в Париже, все были
несправедливы к ней. Я только пожимал плечами, когда
они нашептывали про нее всякие ужасы, — она так
загипнотизировала меня, что я не верил очевидному.
Но эта картина открыла мне всю ее чудовищную
подоплеку!
Боже мой, Фрэнк был настоящим художником! Эта
вещь — величайшее произведение искусства, созданное
человеком со времен Рембрандта! Сжечь ее — преступ-
ление, но гораздо более тяжким преступлением было бы
сохранить ее. Но самым отвратительным грехом было бы
позволить этой дьяволице существовать и дальше. Как
только я увидел картину, я понял, кто она и какую
роль играет в этом кошмаре, дошедшем до нас со времен
Ктулху и Властителей Древности [9] — кошмара, с
которым было почти покончено, когда затонула Атлан-
тида, но который продолжали пестовать тайные традиции,
аллегорические легенды и темные обряды. Ведь она — эта
тварь — была настоящая. Это вовсе не обман. Обман
был бы милосерднее. Она была древней чудовищной
тенью, о которой не смели говорить напрямую филосо-
фы и люди науки и которая лишь отчасти воплощена в
«Некрономиконе» и в статуях на острове Пасхи.
Она думала, мы не сможем распознать ее — фальши-
вое обличье заморочит нас, заставит ради него посту-
питься своими бессмертными душами. У нее были
основания так полагать — меня-то бы она в конце
концов заполучила. Это был вопрос времени. Но Фрэнк,
старина Фрэнк, оказался ей не по зубам. Он с самого
начала знал, что скрывается за этим обличьем, и
нарисовал все как есть. Неудивительно, что она завиз-
жала и выскочила вон, когда увидела. Картина была не
совсем закончена, но видит Бог, и того, что на ней есть,
вполне достаточно.
13 Г. Лавкрафт
385
Тогда я понял, что должен уничтожить ее — ее и
все, что с ней связано. Человек не может существовать
бок о бок с этим. Я рассказываю тебе далеко не все, и
ты никогда не узнаешь самого худшего, если сожжешь
картину не глядя. Я отправился к ней в комнату с
мачете, которое снял вот с этой стены, а Фрэнка
оставил лежать на полу. Он все еще был без сознания,
но дышал, и я возблагодарил небо, что не убил его.
Я застал ее перед зеркалом — она укладывала свои
ненавистные волосы. Едва завидев меня, она принялась
бесноваться, как дикий зверь, изливая свою ненависть к
Маршу. То, что она была влюблена в него — а я знал,
что это так — лишь ухудшало дело. Минуту я не мог
пошевелиться — она едва было не загипнотизировала
меня. Потом я вспомнил картину, и наваждение рассея-
лось. Она поняла это по моим глазам, да к тому же
заметила у меня мачете. В жизни не видел такого
свирепого взгляда, как тогда у нее. Она метнулась ко
мне, выпустив когти, как леопард, но я оказался
проворнее. Один взмах мачете — и все было кончено.
Тут Дэнис опять замолчал, и я увидел, как стекав-
ший у него со лба пот оставляет светлые дорожки на его
перепачканном кровью лице. Однако через мгновение он
хриплым голосом продолжил.
— Я сказал, что все было кончено, но — Господи! —
все только начиналось. Я чувствовал себя так, словно
сразился с полчищами Сатаны, и, торжествуя, поставил
ногу на спину того, что изничтожил. И тут. я увидел,
как этот богомерзкий жгут черных волос начинает
извиваться и скручиваться сам по себе.
Я мог бы и раньше догадаться. Все это было в старых
легендах. Эти отвратительные волосы жили собственной
жизнью, которую не могло оборвать убийство носившей
их твари. Я знал, что их нужно сжечь, и принялся изо
всех сил рубить мачете. Боже, это была адская работа!
Они были твердые, как железная проволока, но я все же
справился. Огромный черный жгут омерзительно корчил-
ся и извивался у меня в руках.
Как раз в тот момент, когда я отрезал или, уж не
помню, выдернул последнюю прядь, я услышал это
жуткое завывание позади дома. Да ты знаешь — оно не
прекращается ни на секунду и лишь временами звучит
потише. Не пойму, что это такое, но, должно быть, оно
как-то связано с этой дьявольщиной. Что-то очень
386
знакомое, но я никак не могу сообразить. Когда я
услышал его в первый раз, у меня сдали нервы, и я в
ужасе выронил отрезанные волосы. Но мне довелось
испугаться еще больше, потому что в следующий момент
эта треклятая коса бросилась на меня и принялась
злобно хлестать по лицу одним концом, свернувшимся в
некое уродливое подобие головы. Я ударил мачете, и
она отступила. Отдышавшись, я увидел, что это чудови-
ще выползает из комнаты, извиваясь, как огромная
черная змея. Некоторое время я не был способен даже
пошевелить пальцами, но когда оно скрылось из виду, я
сумел взять себя в руки и побрел следом. Я шел по
широкому кровавому следу, ведущему наверх. В конце
концов я очутился здесь, — и будь я проклят, если не
видел, как оно набросилась на несчастного, полубессоз-
нательного Марша, как до этого кидалось на меня! Оно
шипело, словно обезумевшая гремучая змея, а потом
обвилось вокруг него плотными кольцами. Он только-
только начал приходить в себя, эта гнусная змееподоб-
ная тварь добралась до него, прежде чем он успел встать
на ноги. Я знал, что в ней заключена вся ненависть той
женщины, но у меня не хватало сил оттащить ее. Я
старался как мог, но тщетно. От мачете не было проку —
я не мог воспользоваться им, иначе изрубил бы Фрэнка
на куски. Я видел, как эти чудовищные локоны сжима-
лись вокруг бедного Фрэнка, как его душили у меня на
глазах — и все это время откуда-то с полей позади дома
доносился этот жуткий вой.
Вот и все. Я набросил на картину покрывало и
надеюсь, что его никогда не поднимут. Эту штуку
нужно сжечь. Я не смог отодрать чудовищные кольца от
мертвого бедняги Фрэнка — они въелись в его тело,
словно щелок, и судя по всему, утратили способность
двигаться. Этот змееподобный жгут волос, кажется,
испытывает некую порочную привязанность к человеку,
которого убил — он намертво прижимается к нему, и
так застывает навечно. Тебе придется сжечь беднягу
Фрэнка вместе с ним, но ради Бога, не забудь просле-
дить, чтобы он сгорел без остатка. Он и его картина
должны погибнуть ради сохранения нашего мира.
Может быть, Дэнис сказал бы больше, но в этот
момент нас прервал новый всплеск отдаленного плача. И
тут мы оба догадались, что это было такое, потому что
переменившийся наконец ветер донес до нас разборчи-
13*
387
вые обрывки фраз. Мы могли бы и сами догадаться, ибо
часто слышали подобные причитания. Это голосила в
своей хижине, венчая ужасы кошмарной трагедии, древ-
няя зулусская ведьма Софонизба, преклонявшаяся перед
Марселиной. Мы расслышали кое-что из ее воплей, и
нам стало ясно, что эта колдунья-дикарка была связана
некими тайными узами с наследницей древнего ужаса,
которая только что была уничтожена руками моего
сына. Некоторые из ее причитаний свидетельствовали о
ее принадлежности к дьявольским культам.
— Иэ! Иэ! Шуб-Ниггурат! Йя-Р' лайх! Н' гаги н'булу
бвана н'лоло! Йа, йо, бедный мисси Танит, бедный
мисси Изис! Могучи Клулу, выходи из воды — твой
дитя есть умер! Он есть умер! У волосы больше нету
хозяйка, Могучи Клулу! Старая Софи, он знать! Старая
Софи, он привезти черный камень из большой Зимбабве
в большая старая Африки. Старая Софи, он был танце-
вать под луной вокруг камень-крокодил, пока Н’бангус
не поймать его и продать белы люди на корабль! Больше
нет Танит! Больше нет Изис! Нет больше колдунья
держать огонь в большой каменной месте! Йа, йо!
Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Иэ! Шуб-Ниггурат! Он
мертвый ! Старая Софи знать!
На этом вопли не стихли, но это было все, что мне
удалось расслышать. По выражению лица Дэниса я
понял, что они напомнили ему о чем-то ужасном. Его
стиснувшая мачете рука не сулила ничего хорошего. Я
понимал, что он в отчаянии, и попытался обезоружить
его, пока он не натворил новых бед.
Но было слишком поздно. Старик с больной спиной
не на многое способен. Последовала страшная борьба, и
я до сих пор не знаю, в какой именно момент он
покончил с собой. Не уверен также и в том, что он не
пытался убить и меня. Последние его слова были о
необходимости уничтожить все, что связано с Марсели-
ной кровно или через брак.
V
— До сих пор не могу понять, почему я в тот же миг
не сошел с ума. Передо мной лежало тело моего
мальчика — единственного существа, которым я доро-
жил на этом свете, а в десяти футах от него, перед
388
занавешенным мольбертом, распростерлось тело его луч-
шего друга, обвитое кольцами безымянного ужаса. Вни-
зу валялся оскальпированный труп этого чудовища в
облике женщины, о которой я теперь готов был пове-
рить чему угодно. Я был слишком потрясен, чтобы
размышлять над правдоподобностью всей этой истории о
волосах, а если бы у меня и оставались какие-либо
сомнения, то заунывных причитаний, доносившихся из
хижины тетушки Софи, с лихвой хватило бы, чтобы
рассеять их без следа.
Будь я благоразумнее, я поступил бы так, как велел
бедный Дэнис — сжег бы картину и волосы, обвивавшие
тело Марша, немедленно и не любопытствуя, но я был
слишком потрясен, чтобы проявлять благоразумие. Кажет-
ся, я долго бормотал какие-то глупости над трупом сына,
а потом вдруг вспомнил, что ночь проходит, а к утру
должны были вернуться слуги. Ясно, что объяснить проис-
шествие будет очень сложно, и я понял, что мне нужно
как можно скорее скрыть все следы и придумать какую-
нибудь более или менее правдоподобную историю.
Жгут обвившихся вокруг Марша волос был чудови-
щен. Когда я, сняв со стены саблю, дотронулся до него,
мне показалось, что он еще крепче прильнул к мертве-
цу. Я не осмелился взяться за него руками, и чем
дольше смотрел, тем более ужасным он мне казался.
Одна вещь — не буду говорить, что именно, заставила
меня содрогнуться. Теперь мне до некоторой степени
было понятно, почему Марселина постоянно умащивала
волосы всевозможными диковинными маслами.
Наконец я решил похоронить все три тела в подвале,
засыпав их негашеной известью, которая, как я знал,
имелась у нас в амбаре. Да, это была поистине адская
ночь! Я выкопал могилу моему мальчику, подальше от
двух других: я не хотел, чтобы он лежал поблизости от
тела этой женщины или ее волос. Я ужасно жалел о
том, что не мог сорвать их с тела Марша. Перетаскивать
всех троих вниз было страшно тяжело. Женщину и
облепленного волосами беднягу Марша я завернул в
одеяла. Потом мне пришлось притащить из амбара две
тяжеленные бочки извести. Должно быть, сам Господь
дал мне силы для этой жуткой работы, ибо вскоре я уже
засыпал землей все три могилы.
Часть извести я развел для побелки, а затем взял
стремянку и привел в порядок потолок в том месте,
389
куда просочилась кровь. Я сжег почти все мелкие вещи
из комнаты Марселины, а потом отчистил от крови
стены, пол и мебель. Я также вымыл студию в мансарде
и стер следы, ведущие туда. И все это время я слышал
доносящиеся издалека вопли старой Софи. Должно быть,
сам дьявол вселился в нее, раз ее голос был слышен на
таком расстоянии и звучал так долго. Однако негры на
плантации в ту ночь спали спокойным сном и не
проявляли к ним никакого любопытства, ибо ей и до
того случалось вопить до самого утра. Я запер дверь в
студию, а ключ унес к себе. Потом сжег в камине свою
перепачканную кровью одежду. К рассвету дом приобрел
вполне приличный вид, и посторонний взгляд не смог бы
заметить в нем ничего необычного. В тот момент я не
осмелился прикоснуться к занавешенному мольберту, но
собирался заняться им попозже.
На следующий день вернулись слуги, и я сказал им,
что вся молодежь уехала в Сент-Луис. На плантациях,
казалось, никто ничего не видел и не слышал, а вопли
старой Софонизбы с рассветом утихли. С тех пор она
молчала, как сфинкс, и ни словом не обмолвилась о
том, что было у нее на уме в ту роковую ночь.
Позднее я известил всех, кого только мог, что Дэнис,
Марш и Марселина вернулись в Париж. Одна надежная
контора начала пересылать мне оттуда письма — пись-
ма, которые я писал своей рукой, подделывая почерк
всех троих. Потребовалось много хитрости и изворотли-
вости, чтобы объяснить причину неожиданного отъезда
трех молодых людей знакомым, и я подозреваю, что
люди втайне догадывались о том, что я от них что-то
скрываю. Во время войны я получил поддельные изве-
щения о гибели Дэниса и Марша, а немного позднее
объявил, что Марселина ушла в монастырь. К счастью,
Марш был сиротой, а его эксцентричный образ жизни
отдалил его от и без того очень дальних родственников
в Луизиане. Наверное, для меня было бы гораздо лучше
сжечь картину, продать плантацию и оставить попытки
уладить дела с моим измученным, полуживым мозгом.
Сами видите, до чего довела меня моя глупость. Снача-
ла были неурожаи, потом увольнялись один за другим
работники, и в конце концов в доме остался только я —
придурковатый отшельник и предмет многочисленных
местных сплетен. Никто теперь не появляется здесь
после наступления темноты, да и в другое время тоже,
390
если этого можно избежать. Вот почему я догадался, что
вы не из местных.
Почему я не уезжаю отсюда? Я не могу открыть вам
все. Есть вещи, которые выходят за рамки человеческого
разума. Возможно, я бы и уехал, если бы не взглянул
на картину. Мне следовало поступить так, как говорил
бедный Дэнис. Когда неделю спустя я поднялся в
запертую студию, я и в самом деле собирался сжечь
картину, не глядя, но потом не удержался и сорвал
покрывало с мольберта. Это изменило все.
Нет никакого смысла рассказывать вам, что я увидел.
Вы и сами можете взглянуть на то, что от нее осталось
после того, как время и сырость сделали свое дело. Не
думаю, что это причинит вам какой-нибудь вред. Другое
дело я. Я слишком многое знаю.
Дэнис был прав — это величайший, хотя и незавер-
шенный, триумф человеческого искусства со времен Ре-
мбрандта. Я сразу понял это. Бедняга Марш оправдал
свою декадентскую философию. Он был в живописи тем
же, чем Бодлер в поэзии. Марселина же оказалась своего
рода толчком, который высвободил сокрытый в нем гений.
Картина ошеломила, оглушила меня еще до того, как
я осознал, что находится перед моими глазами. Знаете,
это лишь отчасти портрет. Марш очень точно выразился,
когда намекнул, что рисует не Марселину, а скорее то,
что проглядывает через нее.
Конечно, в определенном смысле она была ключом
ко всей картине, но ее фигура была лишь частью
обширной композиции. Совершенно обнаженная, если не
считать этой чудовищной массы окутывавших ее волос,
она полусидела-полулежала на неком подобии дивана
или скамьи, украшенном узорами, не известными ни
одной живописной традиции. В одной руке она держала
кубок, из которого изливалась жидкость, чей цвет я до
сих пор не могу определить — просто не знаю, откуда
Марш взял такие краски.
Возлежавшая на диване фигура располагалась на
переднем плане сцены, необычнее которой я в жизни не
видывал. Сначала я подумал, что все изображенное на
заднем плане было лишь чудовищным результатом моз-
говой деятельности этой женщины, но со временем стал
допускать и то, что, напротив, именно она являлась
зловещим образом или галлюцинацией, вызванной этой
картиной.
391
Не могу сказать с определенностью, где находится
это место, и с какой точки — изнутри или снаружи —
изображены эти ужасные адские своды. Не знаю я и
того, действительно ли они высечены из камня, или это
просто болезненно разросшиеся древовидные разветвле-
ния. Вся геометрия этого места представляет собой
безумное смешение острых и тупых углов.
Боже мой! А эти кошмарные формы, что колышутся
вокруг нее в вечном отвратительном сумраке! Эти
богомерзкие твари, во главе с ней справляющие адский
шабаш! Эти черные косматые существа, полулюди-полу-
козлы, эта мерзкая тварь с головой крокодила, тремя
ногами и щупальцами на спине, и, наконец, эти плоско-
носые сатиры, застывшие в танце, который уже жрецы
Египта называли отвратительным!
Но на картине был не Египет — это было гораздо
раньиле Египта и, может быть, даже раньше Атлантиды,
легендарного Му и мифической Лемурии. Это был
первоисточник ужаса на нашей земле, и символическая
манера Марша лишь подчеркивала, насколько сущест-
венной его частью являлась Марселина. Скорее всего,
это был неименуемый Р’лайх, построенный пришельца-
ми со звезд, — тот самый город, о котором Марш
шептался в сумерках с Дэнисом. У меня сложилось
впечатление, что это место находится глубоко под
водой, хотя все его обитатели свободно дышат воздухом.
Я стоял и дрожал перед этим первоисточником ужаса
до тех пор, пока не заметил, что Марселина наблюдает
за мною с холста своими бездонными, широко раскры-
тыми глазами. Это был не обман чувств — Маршу
действительно удалось воплотить в своей симфонии
линии и цвета часть ее страшной жизненной силы. Она
жила на холсте — она смотрела и ненавидела, как если
бы это не ее тело покоилось в подвале под слоем
негашеной извести. Но хуже всего стало, когда в
следующий момент некоторые из ее змеиных прядей,
этого порождения Гекаты [10], начали подниматься с
поверхности холста и вытягиваться по направлению
ко мне.
И тогда я познал последний ужас и понял, что
обречен навеки оставаться ее стражем и узником одно-
временно. Она была тем существом, которое положило
начало первым глухим легендам о Медузе и прочих
горгонах, и теперь это существо завладело моим потря-
392
сенным сознанием и обратило его в камень. С тех пор
я знаю, что никогда не смогу убежать от этих вьющихся
змеиных прядей — как тех, что живут на картине, так
и тех, что лежат под слоем извести рядом с винными
бочками. Слишком поздно вспомнил я рассказы о не-
тленности волос умерших даже спустя столетия после
погребения.
С тех пор моя жизнь представляет из себя один
сплошной ужас и порабощение. В доме навечно затаился
страх перед тем, что обитает в подвале. Не прошло и
месяца, как слуги стали шептаться между собой о
большой черной змее, которая с наступлением темноты
принимается ползать возле винных бочек, и о том, что
след ее неизменно ведет к противоположной стене, что
расположена в шести футах оттуда. Наконец мне при-
шлось переместить все припасы в другую часть подвала,
потому что чернокожих никоим образом нельзя было
заставить приблизиться к тому месту, где видели змею.
Затем о черной змее начали поговаривать полевые
рабочие. Каждую полночь она якобы навещала хижину
старой Софонизбы. Один из рабочих показал мне ее след,
а вскоре я обнаружил, что и сама тетушка Софи постоян-
но наведывается в подвал особняка и часами бормочет
что-то, склонившись над тем самым местом, куда не
осмеливался подойти ни один другой негр. Господи, я был
просто рад, когда эта старая ведьма умерла! Нисколько не
сомневаюсь в том, что в Африке она была жрицей
какого-то древнего дьявольского культа. К моменту смерти
ей должно было быть почти сто пятьдесят лет.
Иногда мне слышится, как ночами что-то крадучись
движется по дому. Порою на лестнице, в том самом
месте, где расшатаны доски, раздается странный шум, и
запор в моей комнате звякает, как будто на дверь
кто-то давит с другой стороны. Разумеется, я всегда
держу дверь на замке. И еще — иногда по утрам мне
чудится слабый запах плесени в коридорах и еле
видимый липкий след в пыли на полу. Я знаю, что
должен охранять волосы на картине. Если что-нибудь
случится с ними, то существа, засевшие в этом доме,
отомстят неизбежно и ужасно. Я даже не осмеливаюсь
умереть, ибо жизнь и смерть — одно и то же для
человека, оказавшегося в плену того, что вышло из
Р’лайха. Ужасная кара ожидает меня за небрежение
своими обязанностями. Локон Медузы схватил меня, и
393
уже никогда не отпустит. Если вы, молодой человек,
дорожите своей бессмертной душой, то никогда не
связывайтесь с обретающим на Земле тайным всепогло-
щающим ужасом.
VI
Когда старик закончил свой рассказ, маленькая лам-
па уже давно угасла, а большая почти догорела. Я
понял, что до рассвета недалеко, а тишина снаружи
свидетельствовала о том, что гроза прошла. Эта необыч-
ная история так заворожила меня, что я избегал глядеть
на дверь, боясь увидеть, как снаружи на нее и в самом
деле давит нечто, не имеющее названия. Трудно было
разобрать, какое чувство владело мной в тот момент —
абсолютный ужас, недоверие, причудливое любопытство
или же все три вместе взятые. Я лишился дара речи и
принужден был ждать, когда мой странный хозяин сам
развеет овладевшее мною наваждение.
— Хотите увидеть это?
Голос его был очень тих и нерешителен, но по нему
было видно, что он предельно серьезен. Любопытство
взяло верх над остальными одолевавшими меня чувства-
ми, и я молча кивнул. Он встал, зажег свечу и, держа
ее высоко перед собой, открыл дверь.
— Пойдемте наверх.
Я страшился вступить в эти пахнущие плесенью
коридоры, но колдовская атмосфера дома, казалось,
подавила мою. Половицы надсадно скрипели у нас под
ногами. Однажды я вздрогнул — в пыли у подножия
лестницы мне померещилась еле заметная тонкая поло-
ска, похожая на след от веревки.
В мансарду вела скрипучая расшатанная лестница,
где не хватало нескольких ступенек. Честно говоря, я был
рад необходимости внимательно смотреть под ноги — это
был хороший предлог не смотреть по сторонам. В
коридоре, густо затянутом паутиной, царила кромешная
тьма, и лежала толстым слоем пыль, в которой четко
отпечатался след, ведущий к двери в его дальнем
конце. Заметив остатки сгнившего ковра, я невольно
подумал о множестве ног, прошедших по нему за то
долгое время, что он здесь лежал. И еще я подумал о
существе, у которого не было ног.
394
Старик привел меня прямо к той двери, куда был
проложен путь в пыли, и на секунду замешкался с
заржавевшим замком. Теперь, зная, что картина так
близко, я действительно испугался, но уже не осмели-
вался отступить. В следующий миг мы оказались в
пустой студии.
Свеча давала очень слабое освещение, но все же
позволяла разглядеть основные детали. Я заметил низ-
кий наклонный потолок, огромное мансардное окно,
старинные трофеи на стенах и, конечно же, большой
занавешенный мольберт в центре комнаты. Де Русси
зашел за него, раздвинул пыльные покровы и молча
поманил меня. Мне потребовалось собрать все свое
мужество, чтобы приблизиться к картине, особенно
после того, как я увидел, что глаза его расширились и
замерцали в неверном свете пламени свечи, едва он
взглянул на открытый холст. Но любопытство вновь
побороло мои опасения — я обошел мольберт, и, встав
рядом с де Русси, увидел наконец эту проклятую вещь.
Я не упал в обморок — хотя никто из читателей,
вероятно, не сможет даже представить себе, каких
усилий мне это стоило. Правда, я вскрикнул, но тут же
замолчал, заметив выражение испуга на лице старика.
Как я и ожидал, холст выцвел, заплесневел и покоро-
бился от сырости и неухоженности, но все же мне
удалось различить ужасные проявления потустороннего
космического зла, таившиеся в отвратительном содержа-
нии и извращенной геометрии открывшейся моему взору
безымянной сцены.
Там было все, о чем говорил старик: и сводчатый ад
с колоннами, и смесь Черной мессы с шабашем. Что еще
могло появиться, если бы картина была полностью
завершена, было выше моего разумения. Разлох<е’’чо
лишь усилило ее мерзкую символику и болезненные
откровения, так как больше всего пострадали от времени
именно те части картины, которые в природе — или в
этом внекосмическом мире, что гнусно пародировал
природу — были подвержены гниению и распаду.
Но вершиной ужаса, конечно же, была Марселина.
Когда я увидел ее расплывшееся, выцветшее тело, у
меня возникло странное ощущение неких таинственных,
непостижимых разумом смертного уз, связывавших фи-
гуру на полотне с ужасными останками, покоящимися в
подвале. Может быть, известь сохранила труп вместо
395
того, чтобы уничтожить его? Но даже если и так, то
могла ли она сохранить эти злобные черные глаза, с
издевкой вперившиеся в меня из глубин этой нарисован-
ной преисподней?
Было в этом существе и еще кое-что, чего я не мог
не заметить — то, что де Русси не сумел выразить
словами, но что, возможно, имело непосредственное
отношение к желанию Дэниса убить всех своих родст-
венников, а также тех, кто когда-либо жил с ней под
одной крышей. Знал ли об этом Марш или же его гений
изобразил это бессознательно, я не мог сказать. Во
всяком случае ни Дэнис, ни его отец ничего такого не
замечали до тех пор, пока не увидели картину.
Более всего омерзительны были струящиеся черные
волосы — они почти полностью покрывали гниющее на
холсте тело, но сами нисколько не были повреждены
временем. Все, что я слышал о них, в тот момент
подтвердилось вполне. Ничего человеческого не было в
этом скользком, волнистом, полумаслянистом-полувью-
щемся темном потоке. Некая нечестивая жизнь давала о
себе знать в каждом неестественном завитке и изгибе, а
бесчисленные змееподобные головы на обращенных на-
ружу концах были намечены слишком четко, чтобы их
можно было посчитать случайностью или игрой вообра-
жения.
Богомерзкое создание притягивало меня к себе, как
магнит. Я был беспомощен и более не сомневался в
истинности мифа о взгляде горгоны, обращавшем все
живое в камень. Потом мне показалось, будто в картине
что-то переменилось. Черты лица женщины заметно
изменились — гниющий подбородок опустился, и тол-
стые безобразные губы обнажили ряд заостренных жел-
тых клыков. Зрачки жестоких глаз расширились, а сами
глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. А
волосы, эти проклятые волосы, начали явственным
образом шевелиться и шуршать, и змеиные головы на
их кончиках повернулись к де Русси и принялись
угрожающе раскачиваться, словно готовясь напасть!
Разум окончательно покинул меня, и вряд ли сообра-
жая, что делаю, я выхватил свой автоматический писто-
лет и всадил в жуткое полотно двенадцать стальных
пуль. Холст тут же рассыпался на куски и вместе с
рассохшимся мольбертом с грохотом повалился на пыль-
ный пол. Но не успел рассеяться этот кошмар, передо
396
мной тут же предстал другой, на этот раз в облике
самого де Русси — его безумные вопли были почти
столь же ужасны, как рассыпавшаяся в прах картина.
— Боже мой, что вы наделали!
С этими словами сумасшедший старик схватил меня
за руку и потянул прочь из комнаты, а затем вниз по
шаткой лестнице. Посреди всей этой суматохи он уро-
нил свечу, но, к счастью, уже близилось утро, и слабый
серый свет просачивался сквозь запыленные окна. Я
постоянно оступался, но мой провожатый ни разу и ни
на секунду не замедлил шага.
— Спасайтесь! — выкрикивал он. — Бегите отсюда
изо всех сил! Вы сами не знаете, что натворили! Я не
все рассказал вам! Я был ее слугой — картина говорила
со мной и приказывала мне. Я должен был охранять ее
и заботиться о ней, но теперь всему конец! Она и ее
волосы поднимутся из могилы, и только Бог знает,
что у них будет на уме!
Пошевеливайтесь, приятель! Ради Бога, выбирайтесь
отсюда пока есть время. У вас машина — надеюсь, вы
возьмете меня с собой в Кейп-Жирардо. Она доберется
до меня где угодно, но пусть сначала побегает как
следует. Прочь отсюда — быстро!
Когда мы добрались до нижнего этажа, я расслышал
какой-то странный глухой стук в задней части дома. За
ним последовал скрип закрывавшейся двери. Де Русси
стука не слышал, но и второго звука было достаточно,
чтобы из груди у него исторгся самый жуткий вопль,
какой только способно издать человеческое горло.
— О Боже, великий Боже! Это дверь в подвал... Она
идет!..
В это время я отчаянно боролся со ржавым запором
и покосившимися петлями огромной входной двери.
Теперь, когда я отчетливо слышал медленную тяжелую
поступь, приближавшуюся из неведомых задних комнат
проклятого дома, я пребывал почти в таком же неистов-
стве, что и мой хозяин. От ночного дождя дубовые доски
разбухли, тяжелая дверь заела и поддавалась еще хуже,
чем в тот момент, когда я входил в дом накануне
вечером.
Под ногою приближавшегося к нам существа громко
скрипнула доска, и этот звук, по-видимому, оборвал
последнюю нить рассудка несчастного старика. Взревев,
как бешеный бык, он бросил меня на произвол судьбы
397
и метнулся направо — в открытую дверь комнаты,
которая, как я сообразил, была гостиной. Секунду
спустя, когда мне наконец удалось открыть дверь и
выбраться наружу, я услыхал звон разбитого стекла и
понял, что старик выпрыгнул в окно. Соскочив с
покосившегося крыльца и намереваясь пуститься по
длинной заросшей аллее, я уловил за спиной глухой
стук размеренных безжизненных шагов. Они, впрочем,
не последовали за мной, а медленно направились в
дверь оплетенной паутиной гостиной.
В пасмурном свете хмурого ноябрьского утра я
мчался, не разбирая дороги, по заброшенной аллее:
сквозь заросли шиповника и репейника, мимо умираю-
щих лип под причудливыми кронами дубовой поросли.
Оглянулся я всего лишь дважды. Первый раз — когда
мне в ноздри ударил резкий запах дыма. Я сразу
подумал о свече, которую де Русси уронил в мансарде.
К тому времени я находился рядом с проходящей по
возвышенности дорогой, откуда хорошо просматривалась
крыша далекого дома, встающая над окружавшими его
деревьями; как я и ожидал, густые клубы дыма валили
из окон мансарды и, свиваясь в огромные черные
колонны, уходили в свинцовое небо. Я возблагодарил
силы творения за то, что древнее проклятье будет
очищено огнем и стерто с земли.
Но оглянувшись во второй раз, я заметил две вещи,
из-за которых чувство облегчения мгновенно оставило
меня. Более того, я испытал величайшее потрясение, от
которого мне не оправиться до конца моих дней. Я
сказал, что находился на возвышенности, откуда моему
взору открывалась большая часть плантации — не
только дом с примыкавшей к ней рощей, но также кусок
заброшенной, частично затопленной равнины возле реки
и несколько поворотов захваченной дикими растениями
дороги, которую я столь поспешно пересек. В обоих этих
местах я увидел — или это мне только померещилось? —
такое, чего не пожелал бы увидеть никому и никогда.
Оглянуться меня заставил донесшийся издалека сла-
бый крик. Обратив взор назад, я уловил какое-то
движение на унылой серой равнине позади дома. На
таком расстоянии человеческие фигуры представлялись
совсем крохотными, и все же я разглядел, что их было
две — преследователь и преследуемый. Мне даже пока-
залось, что я видел, как фигуру в темной одежде
398
настигла и схватила двигавшаяся позади — лысая и
голая пародия на женщину — настигла, схватила и
поволокла к пылающему дому!
Но я не смог дождаться исхода этой борьбы, потому
что в следующее мгновение мое внимание было привле-
чено неким новым явлением. На заброшенной дороге, в
том месте, где я был несколько минут тому назад,
шевелились трава и кусты. Нет, никакой ветер не мог
бы раскачивать их так — они колыхались, как если бы
какая-то крупная и неимоверно сильная змея продира-
лась сквозь них вслед за мной.
Я не смог больше выносить этого ужаса и неистово
рванулся к воротам, не обращая внимания на порванную
одежду и кровоточившие царапины на руках и лице.
Одним махом я прыгнул в стоявшую под деревом машину
и принялся лихорадочно орудовать ключом зажигания.
Машина была заляпана грязью, сиденья промокли на-
сквозь, но мотор, к счастью, не пострадал, и я легко завел
ее. У меня не было времени на размышления, и я понесся
в том направлении, куда была развернута машина. На уме
было лишь одно — поскорее убраться из этой ужасной
обители кошмаров и злых демонов, убраться так далеко,
насколько хватит бензина.
Через три-четыре мили меня остановил местный
фермер, сметливый, добродушный и рассудительный
мужчина средних лет. Обрадовавшись живому существу,
я притормозил и принялся как ни в чем не бывало
расспрашивать его о дороге в Кейп-Жирардо, хотя и
понимал, что выгляжу, должно быть, достаточно стран-
но. Человек охотно объяснил, как мне лучше добраться
до города, поинтересовался, откуда я еду в такой ранний
час и в таком незавидном состоянии. Решив, что мне
лучше держать язык за зубами, я ответил, что ночью
попал под дождь и нашел приют на ближайшей ферме,
а потом, разыскивая свою машину, заблудился в кустар-
нике.
— На ферме, говорите? На какой бы это ферме? В ту
сторону ничего нет аж до дома Джима Ферриса, что за
Баркерз-Крик, а это будет миль двадцать по дороге,
если не больше.
Я вздрогнул и задумался над этой новой загадкой.
Потом спросил своего собеседника, не замечал ли он
большого разрушенного дома, старые ворота которого
выходят на дорогу недалеко отсюда.
399
— Вот чудно, что вы, приезжий, помянули его!
Верно, бывали здесь когда-нибудь раньше. Этого дома
теперь нет. Сгорел лет пять или шесть тому назад. Ну
и странные же истории о нем ходили!
Я невольно поежился.
— Дом этот назывался Риверсайд — имение старика
де Русси. Лет пятнадцать-двадцать тому назад там
творились диковинные вещи. Сын старика женился за
границей на одной девчонке. Люди говорили, что уж
больно она была чудная. Очень уж им не нравилась ее
внешность. Потом молодые вдруг уехали, а еще потом
старик сказал, что его сына убили на войне. Да только
негры-то шептались совсем про другое. Прошел слух,
будто старикан сам влюбился в ту девчонку, да и
прихлопнул ее вместе с сыном. А то, что на том месте
видят иногда черную змею, так это точно. Вот и думай
об этом, что хочешь! Потом, лет пять-шесть тому назад,
старик исчез, а дом сгорел. Говорят, он сгорел вместе
со стариком. Утром это было, а накануне гроза была —
страх да и только! Многие тогда слыхали жуткий вопль
на полях за домом. И кричали-то голосом старого де
Русси. Когда пришли посмотреть — дом уже весь
занялся. Глазом моргнуть не успели, как он сгорел —
там ведь все было сухое как хворост, хоть в дождь, хоть
без дождя. Никто больше старика не видал, но время от
времени, говорят, призрак той черной змеи шастает по
округе. А вы-то что обо всем этом думаете? Похоже,
место вам знакомое. Вы что же, когда-нибудь слыхали
про де Русси? Как по-вашему, что там было неладно с
этой девчонкой, на которой женился молодой Дэнис? От
нее все так и шарахались. Никто ее не мог выносить, а
почему — непонятно.
Я пытался привести в порядок свои мысли, но мне это
плохо удавалось. Так, значит, дом сгорел много лет тому
назад? Но где же тогда я провел эту ночь? И откуда я
знаю обо всей этой истории, да еще так подробно? Ломая
себе голову надо всем этим, я вдруг увидел на рукаве
своего пиджака волос — короткий седой волос старика де
Русси. В конце концов я уехал, так ничего и не сказав
фермеру, но намекнув, что сплетня, которую он мне
поведал, не имеет под собой никакой основы, и что
пересказывать ее — несправедливо по отношению к
бедному старому плантатору, который так много страдал в
своей жизни. Я дал ему понять, что узнал об этой
400
истории из абсолютно достоверных источников и что
если кого и следует винить за случившееся в Риверсайде
несчастье, так это иностранку Марселину. Она не
годилась для жизни в Миссури, сказал я, и лучше бы
Дэнис вообще не женился на ней.
На большее я не стал намекать, полагая, что де
Русси с их трепетно оберегаемой фамильной честью и
высокой чувствительной натурой вряд ли похвалили бы
меня, если бы я выболтал все их секреты. Господь
свидетель, они достаточно настрадались, и им не хвата-
ло только того, чтобы соседи строили догадки насчет
того, какой именно адский демон — горгона, ламия или
какая-нибудь другая первобытная ведьма — щеголяла их
незапятнанным доселе древним родовым именем.
Было бы несправедливо, если бы соседи узнали и о
том другом позоре, который мой необычный ночной
хозяин так и не осмелился открыть мне, но который я
сам разглядел на погибшем шедевре бедного Фрэнка
Марша.
Было бы слишком чудовищно, если бы местные
сплетники узнали, что бывшая наследница Риверсайда,
проклятая горгона, эта ламия, чей отвратительный вью-
щийся локон из волос-змей, должно быть, и сейчас
жадно обвивается вокруг скелета художника в засыпан-
ной известью могиле под обугленным фундаментом,
была отпрыском изначальных обитателей Зимбабве. Лю-
ди не замечали, но глаз художника безошибочно уловил
в ней это. Неудивительно, что эта старая ведьма
Софонизба была так к ней привязана, ведь Марселина,
пусть в неуловимо слабой степени, была негритянкой.
УЖАС В ДАНВИЧЕ
«Горгоны, Гидры и Химеры — эти жуткие
истории от Челено и Гарпия — всегда готовы
возродиться в обремененном суевериями мозгу
— но это значит, что они и до того были
там. Они воспринимаются нами как заимство-
ванные древние образы — архетипы же сидят
внутри нас, и это навечно. Но каким образом
картины, которые мы обычно считаем вымыс-
лом, способны поражать наши души? Эти обра-
зы внушают нам самый натуральный ужас, и
мы действительно смертельно боимся, что бу-
дем физически поражены ими. О древние
страхи! О эти первые творения Природы, нево-
образимо более древние, нежели несовершенное
человеческое тело... Да, они существовали и
посейчас могут существовать вне человеческой
оболочки, но они не меняют своей сущности...
Мы говорим здесь о чисто духовном, спириту-
альном страхе — он затмевает собой другие
чувства, он переполняет нас в невинном мла-
денчестве — и он не позволяет нам найти
простой ответ на вопрос о том, что мы увидим,
доведись нам заглянуть во внеземное отражение
нашего ego, где мы лишь улавливаем краем
глаза неясный мир теней предсуществования».
Чарльз Лэмб «О ведьмах и про-
чих ночных страхах»
I
Если судьба когда-нибудь забросит вас в центральную
часть северного Массачусетса и вам доведется сбиться с
пути на развилке дорог у пика Эйлсбери, что за Динз
Корнерз, вашему взору откроется пустынный и совер-
шенно ни на что не похожий ландшафт. Местность здесь
становится заметно выше, а извилистые пыльные дороги
в окаймлении полуразрушенных каменных плит теряют-
ся порою в мощных зарослях дикого шиповника. Де-
ревья, объединенные там и сям в небольшие рощицы,
кажутся неправдоподобно большими, а буйные заросли
сорных злаков, куманики и прочего бурьяна наводят на
мысль о том, что земли в этой местности не возделыва-
ются вот уже много лет. Впрочем, впечатление это
верно лишь отчасти — кое-где все же можно увидеть
засеянные поля, но их немногочисленность и скудость с
ходу повергают вас в состояние глубокого уныния.
Беспорядочно разбросанные дома можно буквально пере-
402
считать по пальцам — если только удручающее однооб-
разие этих жалких, невообразимо старых лачуг не
заставит вас скоро сбиться со счета. Редкие одинокие
поселенцы, праздно торчащие у своих убогих жилищ
или посреди неровных каменистых лугов, настороженно
провожают вас взглядами исподлобья, и, ощутив их на
себе, вы уже не решаетесь подойти к кому-нибудь из
них и спросить дорогу — и дело тут не столько в
отталкивающей внешности, которой наделила природа
обитателей этих мест, сколько именно в той плохо
скрытой враждебности, что сквозит в их угрюмых
взорах. Они неизменно молчаливы — и, проникнувшись
атмосферой этого напряженного безмолвия, исходящего
от их уродливых скрюченных фигур, вы вдруг чувству-
ете, что соприкоснулись с чем-то запретным и что это
может не кончиться для вас добром. А когда, подняв-
шись по дороге в гору, вы окажетесь на гребне холма и
с этого возвышения вашему взору откроется картина
мрачных лесных дебрей, на душе у вас станет еще более
тревожно. Вершины холмов сразу же бросаются вам в
глаза — слишком уж неестественны их идеально пра-
вильные закругленные формы; к тому же порою на фоне
лучезарно ясного неба можно разглядеть стоящие на них
высокие каменные столбы: редкий холм не увенчан ими —
именно увенчан, ибо, образуя размещенные на самых
вершинах правильные окружности, они поразительно
напоминают собой короны монархов.
Путь вам пересекают овраги и ущелья невообразимой
глубины, через которые переброшены грубо сколоченные
и не очень надежные на вид деревянные мосты. В
низинах лежат заболоченные луга, одним своим видом
вызывающие чувство неосознанного протеста, в темное
время суток переходящее в столь же неосознанный, но
от этого не менее натуральный страх, навеваемый
песнями скрытых во тьме козодоев и мельтешением
огромной массы светлячков, заводящих свой безмолвный
воздушный танец под надоедливый однообразный ритм
нескончаемых лягушачьих воплей. Неторопливый Мис-
катоник, начиная отсюда свой путь к океанским водам,
опоясывает подножья холмов тонкой извилистой лентой,
напоминающей издали гигантский блестящий серпантин.
Густые леса, которыми в изобилии покрыты склоны
холмов, внушают вам — особенно с небольшого рассто-
яния — еще большее опасение, нежели странные камен-
403
ные короны на их вершинах, и вам хочется держаться
подальше от этих зловещих темных откосов, вырисовыва-
ющихся во всем своем мрачном великолепии на фоне
угрюмого, неприветливого неба. Однако это невозможно —
ибо нет дороги, которая проходила бы от них на более-ме-
нее почтительном расстоянии; и вы следуете мимо этих
молчаливых венценосных гигантов, всеми фибрами души
ощущая исходящую от них неведомую угрозу.
Миновав очередной холм, вы въезжаете в темный
коридор старого крытого моста, и при виде этого
сооружения вам становится не по себе от одной только
мысли, что сейчас вы окажетесь внутри его; но другого
пути нет, выбирать не приходится — и вы ныряете в
этот мрачный туннель, по ту сторону которого вашему
взору открывается небольшая деревушка, зажатая между
рекой и вертикальным склоном Круглой Горы. Поселе-
ние это представляет собой скопище жалких лачуг под
двускатными крышами — последняя деталь красноречи-
во свидетельствует о том, что дома эти были возведены
не одну сотню лет назад и наверняка сильно обветшали
за долгие годы. И действительно, при более тщательном
осмотре от вашего взгляда не ускользнет, что многие из
домов давно уже опустели и того и гляди рухнут
наземь, а в древней церквушке с обломанным шпилем
нашла себе приют убогая лавчонка — единственное
торговое заведение, обслуживающее жителей этого по-
селка. В ноздри вам ударяет отвратительный затхлый
запах — дух тлена, что вот уже не одну сотню лет
подтачивает дома и улицы выморочной деревушки.
Поднимая облака пыли, вы проноситесь на своем авто-
мобиле по главной улице и, достигнув противоположной
окраины, выезжаете на узкую извилистую дорогу, уво-
дящую вас все дальше и дальше от поселка и вливаю-
щуюся через некоторое время в основную магистраль по
другую сторону пика Эйлсбери, куда вы выруливаете с
неизменным вздохом облегчения. После этой нечаянной
экскурсии вам вряд ли придет в голову поинтересоваться
названием поселка; но если все же вы проявите извест-
ное любопытство, то узнаете, что он именуется Данвич.
Приезжие всегда были в Данвиче явлением достаточ-
но редким, в особенности после обрушившегося на
поселок кошмара, вслед за которым напуганные жители
окрестных населенных пунктов спешно убрали все до-
рожные знаки, указывающие путь к Данвичу. В этой
404
местности, по всем эстетическим канонам изумительно
красивой, вы не встретите ни художников, ни отдыхаю-
щих.. Привычка избегать этих мест родилась еще два
столетия тому назад, когда разговоры о кровавых шаба-
шах ведьм, поклонении Сатане и жутких обитателях
лесов вызывали у людей не смех, а приступы суеверного
ужаса. Но и в наш просвещенный век люди испытывают
страх перед Данвичем и его окрестностями — страх
совершенно бессознательный, поскольку о Данвичском
кошмаре 1928 года им почти ничего не известно:
сильные мира сего сочли за благо замолчать эту ужас-
ную историю, дабы не нарушать спокойствия своих
сограждан. Скорее всего, страх этот основывается все на
тех же старинных суевериях, которым так подвержены
деградировавшие за долгие годы глухой изоляции обита-
тели медвежьих углов Новой Англии. Почти полная их
отрезанность от внешнего мира и, как следствие, большое
количество родственных браков сделали свое дело —
жители этой затерянной глубинки давно уже выродились
в особую расу, отмеченную четко выраженными призна-
ками умственного и физического упадка. Их анналы
изобилуют записями о чудовищных злодействах, загадоч-
ных смертях, кровосмешениях и иных деяниях не менее
извращенных и богомерзких; впрочем, при том удручающе
низком уровне интеллектуального развития, что присущ
подавляющему большинству представителей сей затерян-
ной ветви человеческого племени, все эти дикие истории
не вызывают особого удивления. Разве что доморощенная
аристократия этих мест — далекие потомки нескольких
эсквайров [1], прибывших сюда в 1692 году из Салема [2]
— еще как-то удерживается на более-менее приемлемом
уровне существования, да и то верно лишь отчасти —
многие из представителей побочных ветвей их генеалоги-
ческих древ давным-давно уже погрязли в мерзости и
нищете, тем самым лишив себя возможности носить
доставшиеся им фамилии с честью и достоинством. Отцы
семейств Уэтли или Бишопов изредка отправляют своих
подросших сыновей постигать науки в Гарвардском или
Мискатоникском университетах, да вот только не извест-
но, чтобы хоть один из них по окончании учебы вернулся
под двускатную крышу своего дома, где был рожден и он
сам, и бесчисленные поколения его предков.
Даже от тех, кто располагает мало-мальской инфор-
мацией о недавнем кошмаре, вы не услышите ничего
405
толкового о случившейся здесь дьявольщине, зато вам
расскажут множество старинных легенд — в них повест-
вуется о таинственных и страшных индейских обрядах, в
продолжение которых туземцы вызывали с вершин круг-
лых холмов чудовищные богохульные тени и устраивали
исступленные моления под доносившийся откуда-то из-под
земли жуткий грохот. В 1747 году Преподобный Абийя
Ходли, новоиспеченный глава Данвичского прихода Конг-
регационалистской церкви [3], произнес страстную пропо-
ведь, предупреждая в ней свою паству о скором пришест-
вии Сатаны. Вот что услышали от него прихожане:
«Не должно более молчать о тех Богомерзких деяни-
ях демонов преисподней, которые стали слишком оче-
видными, чтобы не замечать их и впредь. Сатанинские
голоса Азазеля и Бузраэля, Вельзевула и Велиала [4]
доносятся уже до нас из-под земли, и не одна дюжина
ныне живущих свидетелей, честность которых никоим
образом не может быть поставлена под сомнение, готовы
подтвердить это. Сам я не более как две недели назад
собственными ушами слышал, как Силы Зла вели свои
Богохульные беседы на холме, что за моим домом, и
беседы эти сопровождались Громами, и Скрежетом, и
Шипом Змеиным, и еще многими звуками, не порожден-
ными Землею, но пришедшими из глубин Адовых,
которые только Черная Магия и может обнаружить, и
которые только Диавол и может отомкнуть».
Вскоре после произнесения этой проповеди мистер
Ходли бесследно исчез, но текст ее, дошедший до Сприн-
гфилда и отпечатанный в тамошней типографии, по сей
день хранится там в целости и сохранности. Вот с какого
времени берут свое начало звуки холмов, о которых ходят
самые зловещие легенды и которые давно уже являются
неразрешимой загадкой для геологов и физиографов.
В других преданиях рассказывается о нечистых смра-
дах, что исходят от корончатых кругов, образованных
столбами на вершинах холмов, и о духах, молнией
проносящихся в небесах — их нельзя увидеть, но можно
услышать, если оказаться в определенных местах на дне
глубоких расщелин. А вот еще одна загадка — Дьяволо-
во Пастбище, склон холма, лишенный какой бы то ни
было растительности: здесь вы не увидите ни деревца,
ни кустика, ни даже травинки. Нельзя не отметить и
тот неподдельный суеверный ужас, что испытывают
аборигены перед криками козодоев. Птиц этих тут
406
великое множество; теплыми летними ночами они кри-
чат как оглашенные, повергая в ужас обитателей Дан-
вича, которые всерьез считают, что с наступлением
темноты козодои выходят на свою дьявольскую охоту,
карауля души умирающих, и когда душа, покинув
бренное тело своего обладателя, оказывается в цепких
лапах этих голосистых тварей, они тут же разражаются
демоническим хохотом, который слышен на всю округу;
но если душе усопшего удается ускользнуть от ночных
охотников, то разочарование охватывает их, и голоса их
постепенно растворяются во мраке.
Нет нужды говорить, что этим наивным сказкам уже
не одна сотня лет и что у человека образованного они
могут вызвать разве только улыбку. Они стары, как сам
Данвич, который появился в этой лесной глуши на
много лет раньше любого другого поселения в радиусе
тридцати миль. На южной окраине поселка вы можете
углядеть торчащие над землей стены погреба и дымовую
трубу старинного дома Бишопов, возведенного еще до
1700 года, а мельница, хотя и лежит наполовину в
развалинах, представляет собой наиболее позднее строе-
ние Данвича, сооруженное в 1806 году. Промышленно-
сти как таковой здесь никогда не было, если не считать
всплеска деловой активности где-то в XIX веке, но все
благополучно заглохло короткое время спустя. Огромные
каменные столбы на вершинах холмов по праву счита-
ются самыми старыми постройками в окрестностях, но
их возведение приписывают скорее индейцам, нежели
потомкам белых поселенцев. Скопления черепов и кос-
тей внутри образованных столбами колец и на сопоста-
вимой с ними по размерам скале на Часовом Холме —
плоской, как обеденный стол, — поддерживают всеоб-
щую веру в то, что такого рода площадки служили
когда-то местами погребения индейцам-покумтукам, хо-
тя многие этнологи считают такую точку зрения совер-
шеннейшим вздором и утверждают, что останки принад-
лежат представителям кавказских народов.
II
2-го числа февраля месяца 1913 года, в воскресенье,
в пять часов пополуночи, в округе Данвич, в большом
и наполовину пустующем фермерском доме, притулив-
407
шемся на склоне холма в четырех милях от самого
Данвича и в полутора милях от иного ближайшего
жилища, явился на свет Уилбер Уэтли. Эта дата у
многих осталась в памяти, поскольку совпала в тот год
со Сретеньем, которое, впрочем, в соответствии с дан-
вичскими традициями носило здесь совсем другое назва-
ние. Существовала, однако, и другая причина, по кото-
рой день, когда был рожден Уилбер, надолго запечатлел-
ся в сознании жителей округи — именно в тот самый
день с холмов раздались демонические звуки, а собаки
в продолжение всей ночи лаяли как бешеные. И,
конечно, в сравнении с этими обстоятельствами вряд ли
можно считать существенной такую деталь, как лич-
ность матери новорожденного, — а ею была опустивша-
яся, отталкивающего вида женщина-альбинос лет трид-
цати пяти, жившая со своим престарелым, наполовину
уже свихнувшимся отцом, о колдовских опытах которого
в годы его юности рассказывали шепотом самые жуткие
истории. У Лавинии Уэтли никогда не было мужа, но,
как водилось в округе, она не стала отрекаться от
ребенка, дав окружающим возможность вволю посуда-
чить о предполагаемом отце мальчика. Самой ей до всех
этих пересудов не было никакого дела — ибо она
всерьез гордилась своим чадом, столь разительно непо-
хожим на нее: облик этого смуглого козлоподобного
младенца являл собой совершеннейший контраст с не-
красивыми, но в то же время более-менее стандартными
чертами лица его матери и с ее ярко выраженным
альбинизмом. Многим в округе доводилось слышать ее
невнятные бормотания, из которых следовало, что рож-
денный ею мальчик наделен необычайными способностя-
ми и что его ждет великое будущее; но, разумеется,
никто и не думал принимать все это всерьез, ибо
Лавиния Уэтли являла собой типичный пример тихого
помешательства. Целыми днями напролет она бродила
по окрестным холмам, и даже жестокие проливные
дожди, что разражались время от времени над Данви-
чем, не могли удержать ее в четырех стенах, а недолгие
часы, проводимые ею под крышей своего заброшенного
жилища, она без остатка посвящала чтению огромных
замшелых книг, что достались от отца, а до него
переходили от одного поколения Уэтли к другому в
течение добрых двух столетий и были уже настолько
изъедены червями и временем, что, казалось, должны
408
развалиться на куски при первом же прикосновении. Не
проведя ни единого дня в школе, она была буквально
напичкана бессвязными обрывками старинных преданий,
в которые ее посвятил старик Уэтли, снискавший себе в
округе недобрую славу знатока черной магии. Из-за
этой незавидной репутации, а также из-за факта якобы
насильственной смерти миссис Уэтли, случившейся, ког-
да Лавинии минуло двенадцать лет, люди всегда обходи-
ли стороной стоявший на отшибе фермерский домик, где
обитало странное семейство. Смерть матери не особенно
всколыхнула душу юной Лавинии и уж во всяком
случае не изменила ее образа жизни — так же, как и
раньше, она продолжала расти в полной изоляции, с
головой погрузившись в свои дикие мечты и проводя
время в своих совершенно недетских играх. Домашние
заботы ее нисколько не тяготили, что было неудивитель-
но при том полном пренебрежении к чистоте и порядку,
что царило в их семействе.
В ночь, когда родился Уилбер, люди услышали
неистовый лай собак и душераздирающий визг, эхом
отдавшийся над всей местностью и заглушивший даже
шумы холмов. Надо сказать, что соседи вообще не
подозревали о беременности Лавинии, и о существова-
нии ребенка узнали неделю спустя после его появления
на свет, когда старый Уэтли прибыл в заснеженный
Данвич на своей санной повозке и обратился к кучке
людей, толкавшейся рядом с универсальным магазином
Осборна, с пространной и непонятной речью. Мало что
уловив из нее, слушатели все же отметили тогда про
себя, а после и вслух, ту разительную перемену,
которая произошла в облике старика и особенно в
выражении его глаз, неизменно затуманенных пеленой
некоей непостижимой таинственности. Во всяком случае,
одно было несомненно — тот суеверный страх, что он
внушал окружающим, сейчас поселился в его собствен-
ной душе; впрочем, справедливости ради следует отме-
тить, что он был не единственным, кого так напугало
это столь ординарное для любой другой семьи событие.
Вместе с тем в его речи сквозило нечто вроде гордости
за своего внука, и еще многие годы после того вспоми-
нали жители Данвича слова, сказанные им об отце
ребенка:
— Что мне до ваших слов о ней — вы сами скоро
увидите, каков вырастет парень у Лавинни, коли он
409
пойдет в отца. Уж не думаете ли вы, что только
людьми, подобными вам, и населен этот свет? Знайте,
что Лавинни читала в книгах и видела глазами своими
то, о чем большинство из вас и помыслить неспособно.
А мужчина, избранный ею — самый лучший из мужей,
каких вы только смогли бы отыскать по эту сторону
Эйлсбери; и если бы вы знали об этих холмах хоть
малую долю того, что знаю о них я, вы поняли бы, что
никакое церковное венчание не сравнится с таинством в
этих холмах. Внемлите же — придет день, и вы все
услышите, как дитя Лавинни назовет имя своего отца
на вершине Часового Холма!
Старый Зехария Уэтли (из Уэтли, не задетых дегра-
дацией) и жена Эрла Сойера по прозвищу Мамочка
Бишоп были единственными, кому довелось увидеть
Уилбера в первый месяц его жизни. Мамочка заглянула
тогда в дом Уэтли из чистого любопытства, и те
впечатления от визита, которыми она поделилась потом
с общественностью, вполне соответствовали ее более
ранним умозрительным заключениям; что же касается
Зехарии, то он привел на двор старика Уэтли пару
коров элдерийской породы — тот купил их у его сына
Кэртиса. Этой сделкой было положено начало безостано-
вочной веренице закупок скота для семьи маленького
Уилбера, которая оборвалась только в 1928 году, когда
разразился Данвичский ужас. Но странное дело — хотя
с того времени дряхлый хлев во дворе Уэтли стал
регулярно пополняться крупной живностью, не похоже
было, чтобы его стены ломились от изобилия в нем
коров и быков. Одно время наиболее любопытные жите-
ли Данвича подкрадывались к животным, что паслись на
крутом косогоре немного повыше одинокого фермерского
дома, и подсчитывали их количество — благо, пастуха
рядом с коровами не было никогда. За всю историю этих
наблюдений никому из добровольцев не удалось насчи-
тать более одной дюжины малокровных, донельзя исто-
щенных экземпляров. Бог знает, что послужило причи-
ной такого их нездоровья: то ли гибельная почва этого
пастбища, то ли зараза, коей были поражены стены и
потолок старого хлева — но в любом случае не
приходилось сомневаться, что животные на подворье
Уэтли мерли как мухи. На коже быков и коров можно
было порой разглядеть какие-то раны и болячки непо-
нятного происхождения, похожие на глубокие порезы; и
410
некоторые из наблюдателей божились, что точно такие
же болячки они видели на шее старика Уэтли и его
дочери-альбиноски.
Уже в начале весны, буквально через пару месяцев
после рождения Уилбера, Лавиния вернулась к своему
излюбленному занятию — блужданию по окрестным
холмам; только сейчас во время прогулок на ее руках
покоился смуглокожий мальчик. Хотя интерес обще-
ственности к новорожденному довольно скоро улегся
после того, как большинству деревенских жителей уда-
лось увидеть его своими глазами, многим из них не
давало покоя то неестественно быстрое развитие, кото-
рое демонстрировал маленький Уилбер. Действительно,
он рос не по дням, а по часам — уже в три месяца он
не уступал в силе и росте годовалому ребенку, а его
движения и звуки голосовых связок почти сразу же
после рождения отличались целенаправленностью и ос-
мысленностью, весьма нехарактерной для грудного мла-
денца. Никто в округе особенно не удивился тому, что
в полгода с небольшим он самостоятельно сделал первые
шаги, а еще через месяц ходил совершенно уверенно.
А как-то раз — это было после Дня Всех Святых —
в полночь на вершине Часового Холма люди увидели
мощное яркое зарево, исходившее оттуда, где в окруже-
нии образованных древними камнями могильных холмов
возвышалась плоская, как стол, скала. Волна самых
невероятных слухов прокатилась по Данвичу, стоило
лишь Силасу Бишопу — из Бишопов, не запятнавших
себя недостойным образом жизни — упомянуть о том,
что примерно за час до появления зарева он видел, как
Уилбер несся как угорелый вверх по увенчанному
плоским камнем холму, а за ним мчалась его полоумная
матушка. Вообще-то на холме Силас появился, чтобы
загнать отбившуюся от стада телку, но, увидав в
тусклом свете своего фонаря два стремительно летящих
силуэта, тут же забыл о возложенной на него миссии и
уставился на беглецов, не спуская с них глаз до тех
пор, покуда они не скрылись из виду. Изумлению
Силаса не было предела, когда он увидел, что оба они —
и мать, и сын — были совершенно голыми. Впрочем,
насчет мальчика у него потом уже не было полной
уверенности — по его словам, могло статься и так, что
на Уилбере были надеты темные штаны или трусы, а
вокруг талии был обвязан пояс с бахромой. В поел едет-
411
вии, когда Уилбер стал появляться на людях, он всегда
бывал одет в полный костюм, неизменно застегнутый на
все пуговицы, и одна лишь угроза в отношении целост-
ности его наряда, не говоря уже о реальном нарушении
таковой, наполняла его бешенством и страхом. Такое
внимание к своему внешнему виду было в глазах
данвичцев явлением совершенно примечательным, осо-
бенно в сопоставлении с ужасающей неряшливостью его
матери и деда; но только после разразившегося в 1928
году кошмара некоторые из жителей деревни смогли
понять, что скрывалось за чопорностью Уилбера Уэтли.
В январе следующего года по поселку поползли
слухи, что «черный ублюдок Лавинни» заговорил — в
одиннадцать месяцев от роду. Да как заговорил! Во-пер-
вых, его речь и близко не походила на тот ребяческий
лепет, который исчезает у большинства детей только в
три-четыре года, а во-вторых, по его выговору ни за что
нельзя было признать в нем уроженца здешних мест.
Особой разговорчивостью мальчик, правда, не отличал-
ся, но когда он говорил, нельзя было не заметить, что
в его речи всегда наличествовал некий неуловимый
элемент, абсолютно нехарактерный для обитателей Дан-
вича. С точки зрения смысла произносимые им предло-
жения, включая даже те, где встречались несложные
идиоматические обороты, были более чем обычными.
Странным в его речи было ее звучание как таковое —
слышавшие Уилбера не могли отделаться от впечатле-
ния, что вырывающиеся из его горла звуки явно отли-
чаются от фонем, образуемых нормальным речевым
аппаратом человека. На лицо он выглядел гораздо
старше своего возраста, и, хотя и унаследовал от матери
и деда такую фамильную черту, как почти полное
отсутствие подбородка, вид его не по-детски крупного
носа идеально гармонировал с вдумчивым взглядом
темных глаз латинянина и придавал лицу взрослое и в
некоторой степени даже сверхъестественно умное выра-
жение. Несмотря на это, он был все же весьма уродлив:
толстые и отвислые, как у козла, губы, пористая
темно-желтая кожа, грубые и ломкие волосы, сильно
вытянутые в длину уши. Очень скоро все его невзлюби-
ли — еще сильнее, чем деда и матушку; любые
разговоры о нем неизменно сводились к обсуждению
колдовских деяний старого Уэтли, в частности, о том,
как однажды, стоя посреди каменного круга с огромной
412
раскрытой книгой в руках, старик Уэтли выкрикнул во всю
силу своих легких «Йог-Сотот!», и от звука этого страшного
имени содрогнулся Часовой Холм... Мальчика не любили не
только люди, но и собаки, и ему всегда приходилось быть
начеку, когда он проходил по улицам Данвича.
III
Тем временем старик Уэтли продолжал без меры
скупать крупный рогатый скот, день ото дня увеличивая
поголовье своего стада. Он напилил большое количество
бруса и досок и принялся за ремонт незаселенной части
заднего крыла дома — за древностью своей оно уже
ушло наполовину в землю, вернее сказать, в камени-
стый склон холма, на котором стоял дом. Под островер-
хими крышами заброшенной части здания скрывалось
несколько просторных помещений, но непонятно было,
для чего они вдруг понадобились старику, когда до сих
пор ему и его дочери вполне хватало для проживания
трех наименее обветшалых комнат первого этажа. Мно-
гие сомневались, что у старика Уэтли достанет сил и
терпения осуществить задуманную реконструкцию, кото-
рая и для человека гораздо более молодого была бы
нелегким делом, однако эти опасения оказались напрас-
ными — несмотря на непрестанное полоумное бормота-
ние, исходившее от старика во время его многочасовых
трудов, качество его плотницкой работы было выше
всяких похвал. Работать над домом он начал сразу же
после рождения Уилбера — окружающие заметили это,
обратив как-то раз внимание на сарай с инструментами,
который за считанные дни был приведен в полный
порядок, обит дранкой и заперт на огромный, специаль-
но купленный для этой цели замок. Заброшенный
верхний этаж дома старик отделал с таким тщанием,
что там, как говорится, и комар бы носу не подточил.
Пожалуй, единственным проявлением его слабоумия
явилось то, что он намертво заколотил все окна рекон-
струированной части здания — хотя злые языки утвер-
ждали, что вся его затея с восстановлением этого дома
уже сама по себе есть чистой воды сумасшествие.
Правда, против одной из комнат нижнего этажа, кото-
рую старый Уэтли оборудовал специально для своего
новорожденного внука, никто не посмел возразить: эти
413
действия всем без исключения представлялись совершенно
естественными, тем более, что те, кто был вхож в дом
Уэтли, собственными глазами видели эту комнату — в
отличие от помещений второго этажа, куда хозяин дома не
допускал никого. Комнату Уилбера старик сплошь уставил
уходящими под самый потолок книжными полками и без
промедления заполнил их своими полусгнившими древними
фолиантами, которые до того времени были беспорядочно
свалены по углам многочисленных помещений старого дома.
— Да, неплохую они сослужили мне службу, —
говаривал он, сидя за какой-нибудь из своих книг и
любовно починяя ее ветхие, потемневшие от времени
страницы с помощью клея, собственноручно сваренного
им в заржавленной кухонной печи, — но этот парень
извлечет из них куда больше толку. Уж будьте уверены,
он-то вычитает оттуда все, что только можно — а не то
откуда ему еще набраться учения.
В сентябре 1914 года Уилберу стукнуло год и семь
месяцев, и к тому времени его размеры и развитие
вызывали уже настоящую тревогу у окружающих. Рос-
том он был с четырехлетнего ребенка, а разговаривал
бегло и необыкновенно осмысленно. Иногда он сопро-
вождал свою мать во время ее прогулок по окрестно-
стям, но чаще его видели бродящим среди раскинувших-
ся вокруг Данвича полей и холмов без всякого присмот-
ра со стороны его взрослых родственников. Дома он с
завидным прилежанием рассматривал странные картинки
и таблицы в дедовских книгах — когда один, а когда в
компании старика Уэтли, который подробно разъяснял
ему содержание этих фолиантов. Ремонт дома к тому
времени был уже закончен, и те, кому приходилось
видеть его последствия, недоумевали, для чего старику
понадобилось заменять одно из окон верхнего этажа
дверью из сплошного куска дерева. Эта необычная дверь
располагалась на восточном фронтоне, который едва не
упирался в высившийся по соседству холм; с земли к
ней вел сработанный стариком деревянный помост. На
этом реконструкция дома была благополучно завершена,
и сарай с инструментами, такой ухоженный в период
ремонта, вновь оказался заброшенным: его распахнутая
настежь дверь кое-как болталась на полувывороченных
петлях, и когда как-то раз Эрлу Сойеру, после того, как
он привел и сбыл старику очередную партию скота,
вздумалось заглянуть в этот самый сарай, его обоняние
414
было оскорблено весьма неприятным запахом, напоми-
навшим, по его словам, смрадный дух, исходящий от
круглых площадок внутри индейских каменных столбов
на холмах. Эрл Сойер был всерьез убежден, что в силу
своей необычности это зловоние имеет явно богопротив-
ное происхождение и уж в любом случае является
надругательством над земным естеством. Впрочем, тогда
его слова о дьявольской природе этого запаха были
пропущены жителями Данвича мимо ушей, ибо стены
их собственных домов и подсобных помещений тоже
отнюдь не источали благовоний.
Последующие месяцы не ознаменовались ничем приме-
чательным, если не считать того, что таинственные шумы
холмов с каждым днем становились все громче и отчетли-
вее, не оставляя ни у кого из жителей Данвича сомнений
относительно их связи с духами преисподней. В 1915 году,
в канун Майского праздника, в Данвиче ощущались такие
сильные подземные толчки, что они дошли даже до
Эйлсбери, а в День Всех Святых [5] раздавшийся в
недрах земных нечеловеческий грохот самым что ни на
есть странным образом совпал со вспышками пламени на
вершине Часового Холма, и фраза «Проклятые Уэтли —
это их рук дело» была тогда на устах у каждого данвичца.
Уилбер тем временем продолжал сверхъестественно быстро
расти и набирать вес — в трехлетием возрасте он уже
выглядел как десятилетний ребенок. Почти все свободное
ото сна время он проводил за чтением дедовских книг;
разговорчивость его постепенно уступила место молчали-
вости, вызывающей у окружающих чувство суеверного
страха, и именно тогда они всерьез заговорили о демони-
ческом блеске глаз на его уродливом и совершенно
недетском лице. Иногда он что-то бормотал на непонятном
жаргоне или распевал причудливые ритмы, и эти звуки
наполняли тех, кому случайно доводилось их слышать,
чувством необъяснимого страха. Неприязнь собак к нему
стала притчей во языцех, и он вынужден был вооружиться
пистолетом, чтобы обеспечить себе безопасность во время
своих хождений по округе. Порою он пускал оружие в
ход, и это отнюдь не прибавляло ему популярности среди
местных жителей, многие из которых были владельцами
сторожевых псов.
Некоторые из тех, кто был вхож в дом Уэтли, часто
заставали Лавинию на первом этаже в полном одиноче-
стве, в то время как сверху доносились странные
415
сдавленные крики и несмолкающие шаги, звук которых
отменно резонировался досками пола второго этажа.
Вопросы о том, что такое делают ее отец и сын,
уединившись наверху, она неизменно пропускала мимо
ушей; но как-то раз, когда местный продавец рыбы,
известный на всю округу шутник, взялся за ручку
запертой двери, за которой скрывалась ведущая наверх
лестница, и принялся дергать ее, бедная Лавиния по-
бледнела как полотно и едва не упала в обморок от
охватившего ее ужаса. Рассказывая об этом случае
завсегдатаям данвичских лавок, торговец клятвенно уве-
рял их, что доносившиеся сверху звуки поразительно
напоминали топот лошадиных копыт. Слушатели тут же
вспоминали превращенное в дверь окно второго этажа,
ведущий к нему помост, прорву крупных животных,
приобретенных стариком Уэтли за последнее время — и
многозначительно кивали головами. Далее на ум им
приходили жуткие легенды о юности отца Лавинии и о
тех странных и таинственных существах, что появляются
на лике Земли, стоит лишь принести неким языческим
богам в нужное время и на нужном месте жертвенного
тельца... Некоторое время спустя люди стали замечать,
что поселковые собаки прониклись к стоящему на отшибе
дому Уэтли такой же яростной нелюбовью, какой они до
того удостаивали лишь лично Уилбера.
Отголоски мировой войны дошли до этих мест в 1917
году, когда сквайр Сойер Уэтли, выполняя обязанности
председателя местной призывной комиссии, отчаялся
отыскать среди населения Данвича необходимое количе-
ство молодых людей, годных по своему физическому и
умственному развитию быть посланными хотя бы в
учебный лагерь. Правительственные чиновники, озабо-
ченные столь явными признаками вырождения целого
региона, направили туда нескольких военных и меди-
цинских экспертов; те прибыли на место и провели
тщательное исследование, результаты которого нашли
свое отражение в подробном отчете — при желании с
ним можно ознакомиться, пролистав подшивку любой из
новоанглийских газет за те годы. За появлением этого
отчета последовал наплыв репортеров в Данвич, и уж
они-то постарались на славу, расписывая на все лады
нравы здешней глубинки. Особенно отличились «Бостон
Глоб» и «Аркхэм Эдвертайзер» — на страницах их
воскресных изданий появилась щекочущая нервы инфор-
416
мация о странностях роста молодого Уилбера, познаниях
старика Уэтли в области черной магии, полках с
таинственными книгами, наглухо изолированном верх-
нем этаже древнего дома на холме и о загадочных
подземных шумах, что держали в страхе обитателей
этого захолустья. Уилберу было тогда четыре с полови-
ной года; выглядел же он на все пятнадцать — на
щеках и верхней губе стал уже пробиваться темный
пушок, а голос начал ломаться, превращаясь в неокреп-
ший пока еще юношеский басок.
Эрл Сойер сопровождал репортеров и фотографов
обеих вышеупомянутых газет, когда те посещали дом
старика Уэтли, и в продолжение этих визитов постарал-
ся обратить их внимание на более чем необычный
смрад, доносившийся сейчас уже сверху, а не из сарая
с инструментами, как раньше. Ничего определенного по
поводу этого запаха Сойер сказать не мог, но в одном
он совершенно не сомневался: зловоние, испускаемое
сверху, было идентично мерзкому запаху, который не-
сколькими годами раньше ему довелось учуять в распах-
нутом настежь сарае, где старик Уэтли хранил свои
инструменты, — и в то же время оно ничем не
отличалось от того мертвенного духа, что исходил от
каменных столбов, венчавших окрестные холмы... Дан-
вичцы читали газетные репортажи с презрительными
ухмылками на лицах — слишком уж много нагородили
бестолковые газетчики в своих рассказах. Да и чего
ради им вздумалось интересоваться вещами, в которые
ни один уважающий себя житель Данвича не стал бы
совать носа — никто из местных, например, никогда не
задавался вопросом, почему старик Уэтли всегда распла-
чивается за купленный скот золотыми монетами, да еще
и невообразимо старинной чеканки... Сами Уэтли при-
нимали непрошеных визитеров с плохо скрытой враж-
дебностью, однако, в какой-то степени сохранив уваже-
ние к общественному мнению, все же не посмели
отказать приезжим гостям в приеме.
IV
В продолжение последних десятилетий род Уэтли все
глубже и глубже погрязал в трясине дикой и убогой
жизни, которую вело большинство обитателей Данвича.
14 Г. Лавкрафт
417
Особенно ярко проявлялось это дважды в год — на
Майский праздник и День Всех Святых, когда Уэтли
возжигали огни на вершине Часового Холма под леденя-
щие кровь ворчания, доносившиеся из земных недр. Эти
два дня в году были единственными, когда Уэтли
показывались на людях — и после этого вновь возвра-
щались к привычной для них жизни деревенских от-
шельников. Редкие посетители, заглядывавшие в их
стоящий на отшибе дом, в один голос утверждали, что
с заколоченного верхнего этажа постоянно доносятся
какие-то звуки, несмотря на то, что во время визита
гостя встречали как будто бы все члены этого странного
семейства. Некоторые из визитеров подозревали, что на
чердаке совершаются обряды жертвоприношения — ив
самом деле, эта догадка как нельзя лучше увязывалась
с тем неоспоримым фактом, что закупаемый стариком в
неимоверных количествах скот исчезает как в прорву. В
поселке пошли уже разговоры о том, что неплохо было
бы обратиться в Общество борьбы против жестокого
обращения с животными; однако сразу было ясно, что из
этой затеи ничего не выйдет, так как жители Данвича
менее всего склонны были привлекать внимание посто-
ронних людей к себе и своему поселению.
Году примерно в 1923, когда Уилберу минуло уже
десять лет и его бородатое лицо ничем не отличалось от
физиономии взрослого мужа, в доме начался второй
этап больших плотницких работ. Все они происходили
внутри заколоченного верхнего этажа, и по деревянным
обломкам, которые старый Уэтли и его внук выбрасыва-
ли наружу, люди догадались, что они разобрали пере-
крытия и, возможно, даже пол чердачного помещения,
превратив его в огромное пустое пространство между
первым этажом и островерхой крышей старого дома.
Большую дымовую трубу, что была установлена посреди
здания, они тоже снесли, и сейчас вместо нее торчала
уродливая жестяная труба, какие ставятся на походных
кухнях.
В первую же весну после повторного ремонта старик
Уэтли заметил, что из Долины Холодных Ключей к их
дому стало слетаться огромное количество козодоев. Их
пронзительные крики не прекращались каждую ночь, и
старик воспринимал их как знамение свыше.
— Слышали бы вы, как они свистят — аккурат со
мною вместе, как я дышу, — говорил он собравшимся в
418
магазине Осборна односельчанам, — и сдается мне, они
караулят мою грешную душу. Знают, подлые тваои, что
она вот-вот готова покинуть меня, и, видать, никак не
хотят ее упустить. Подождите, вот оставлю я вас на
этом свете, и вы узнаете, удалось им это или нет.
Ежели, когда я помру, они будут хохотать всю ночь и
угомонятся только с рассветом, то, стало быть, у них
это получилось; а уж коли они сразу утихнут, как я
отойду, то, значится, ничего у них не вышло. Да я-то
уж знаю, что они затевают, так что не видать им моей
души как собственных ушей.
В одну из ночей 1924 года в доме д-ра Хаутона,
жителя Эйлсбери, раздался телефонный звонок. Звонил
Уилбер Уэтли и просил сейчас же приехать к его деду,
который, по-видимому, находился уже при смерти. Не-
щадно нахлестывая свою лошадь, доктор устремился во
тьму чащобы, отделявшей Эйлсбери от Данвича и вскоре
достиг места назначения. Старик Уэтли и в самом деле
был очень плох: слабое сердцебиение и прерывистое
дыхание свидетельствовали о скором конце. Неопрятная
белобрысая Лавиния и ее бородатый сын стояли у
изголовья постели, а из пустот наверху раздавались
странные звуки, как будто кто-то яростно метался
туда-сюда; своим ритмом эти звуки напоминали шум
океанских волн. Доктор с видимым беспокойством при-
слушивался к крикам ночных, птиц за окном; их
неисчислимый легион стройно выводил свои дьявольские
песнопения в такт свистящему дыханию умирающего. От
этой жуткой гармонии доктору стало не по себе, и он в
очередной раз пожалел о том, что поехал на вызов в это
пользующееся недоброй славой место.
Примерно к часу ночи старик Уэтли пришел в себя
и, собравшись с силами, перестал хрипеть, чтобы ска-
зать несколько слов своему внуку:
— Больше места, Уилли, скоро надо будет больше
места. Ты быстро растешь — а это растет еще быстрее.
Скоро ты дождешься от него толку, мой мальчик.
Откроет тебе ворота к Йог-Сототу, и ты войдешь в них
с долгой песнью на устах, а найдешь ты ее на странице
751 полного собрания, а затем поднеси к тюрьме
спичку. Огонь из земли не сожжет это, нет.
Похоже было, что перед смертью старик окончатель-
но выжил из ума. Наступила пауза, в продолжение
которой стая козодоев за окном сменила ритм своих
14*
419
криков в соответствии с участившимся дыханием стари-
ка Уэтли, и тут же откуда-то издали послышались
звуки, весьма напоминавшие зловещие шумы холмов.
Услыхав их, старик из последних сил выдавил из себя
еще пару фраз.
— Корми его регулярно, Уилли, и следи за количест-
вом; но не позволяй ему расти слишком быстро здесь,
потому что начнешь давать ему по четвертине, а он
вырастет еще до того как ты откроешь ворота к
Йог-Сототу, а этого не нужно, нет. Только они оттуда
могут это сработать и приумножить. Только они, и
ежели они захотят вернуться...
Но тут вместо слов снова пошли хрипы, и Лавиния
издала жуткий визг, услышав, как отреагировали на это
козодои. Старик закрыл глаза и потерял сознание;
где-то час спустя он разомкнул на секунду веки, обвел
всех собравшихся мутным взглядом, и затем из его
горла вырвался жуткий клекот — на этот раз последний.
Дикие вопли козодоев мгновенно смолкли, и д-р Хаутон,
подойдя к безжизненному телу, надвинул дряблые веки
на блестящие серые глаза. Лавиния всхлипнула, но
Уилбер, вслушиваясь в слабые шумы холмов, довольно
ухмыльнулся.
— Упустили они его, — пробормотал он своим гус-
тым басом.
К тому времени Уилбер успел накопить изрядный
запас познаний в той области, в которой его с ранних
лет натаскивал старик Уэтли. Впрочем, его потрясающая
эрудиция носила довольно однобокий характер и не
распространялась на другие науки. Тем не менее имя
его было хорошо известно во многих библиотеках, в том
числе и весьма удаленных от Данвича — он вел с ними
переписку, надеясь отыскать в их архивах некоторые
редкие и запрещенные к выдаче издания, увидевшие
свет неисчислимое количество лет тому назад. Что же
касается односельчан, то все они дружно ненавидели и
боялись его, подозревая, что он замешан в исчезновении
нескольких данвичских детей. Прямых обвинений, одна-
ко, против него никто не выдвигал — этому мешал как
страх людей перед ним, так и его тугой кошелек, в
котором не переводились старинные золотые монеты,
коими Уилбер, как некогда его дед, рассчитывался за
коров и бычков, закупаемых теперь в еще более жутких
количествах. Выглядел он совершенно зрелым мужчиной
420
и заметно превосходил окружающих ростом. В 1925 году
один из его корреспондентов, сотрудник Мискатоникско-
го университета, прибыл в Данвич навестить своего
ученого коллегу и был потрясен его внушительной
фигурой — рост Уилбера уже тогда достигал шести
футов девяти дюймов.
Все годы, что Уилбер жил со своей уродливой
матерью-альбиноской, он относился к ней не иначе как
со все возрастающим презрением и в конце концов
запретил ей появляться с ним на холмах во время оргий
в Майский праздник и День Всех Святых. В 1926 году
бедняжка призналась матушке Бишоп в том, что испы-
тывает страх перед своим чудовищным отпрыском.
— Раньше я знала про него кое-что такое, что никто не
знал, матушка, — сказала она как-то ей. — А сейчас с ним
такое происходит, что я уже и сама ума не приложу. Что
Уилбер хочет? И что он сделает? Я каждый день Бога
молю, чтобы Он открыл мне это, но Бог молчит.
В тот День Всех Святых шумы холмов грохотали
громче, чем когда-либо ранее. Как в течение многих лет
до того, на Часовом Холме вспыхнули огни; но ритмич-
ные визги огромной стаи козодоев, которым по всем
срокам не время уже было заводить свои песни, повер-
гли в замешательство собравшихся на празднестве. Пти-
цы явно собрались около неосвещенного фермерского
дома Уэтли, и после наступления полуночи их пронзи-
тельные крики переросли в пандемическую истерию, не
стихавшую до самого рассвета и повергшую всю округу
в состояние тихого ужаса. Затем птицы бесследно исчез-
ли, унесясь куда-то на юг, куда они запоздали уже на
добрый месяц. Никто из деревенских жителей не решил-
ся дать тогда какое-либо определенное толкование этому
зловещему феномену. В тот День Всех Святых в поселке
не было зарегистрировано ни одной смерти — но с тех
пор никто и никогда не встречал больше бедную
Лавинию Уэтли, уродливую полоумную альбиноску.
Летом 1927 года Уилбер починил два сарая у себя во
дворе и начал перетаскивать в них свои книги и
имущество. Вскоре после этого Эрл Сойер появился в
магазине Осборна и заявил, что в фермерском доме
вовсю ведутся новые плотницкие работы. Уилбер зако-
лотил все двери и окна на первом этаже и, похоже,
собрался убрать все перегородки, которые они с дедом
поставили наверху четыре года назад. Уилбер жил в
421
одном из сараев, и Сойер отметил, что он выглядел
необычно встревоженным. Поскольку его подозревали в
причастности к исчезновению своей матери, то очень
немногие отваживались сейчас подходить к его жилищу.
Его рост превысил уже семь футов, и не было никаких
признаков того, что скоро он окончательно прекратится.
V
Первое путешествие Уилбера за пределы Данвичского
региона явилось, несомненно, самым значительным со-
бытием следующей зимы. Его переписка с библиотекой
Виденера в Гарварде, парижской «Библиотек Насьо-
наль», Британским Музеем, Буэнос-Айресским универси-
тетом и, наконец, библиотекой Мискатоникского универ-
ситета в Аркхэме не дала никаких результатов — ни в
одной из этих кладезей человеческого знания ему не
дали согласия на выдачу книги, которую он так отчаян-
но желал заполучить. Невообразимо огромного роста —
почти восьми футов, — с дешевым чемоданом в руке,
купленным незадолго до того в магазине Осборна, и с
темным козлоподобным ликом горгульи, появился он на
улицах Аркхэма, обуреваемый желанием отыскать таин-
ственный том, хранящийся под замком в библиотеке
колледжа — жуткий «Некрономикон» безумного араба
Абдула Аль-Хазреда в переложении на латынь Олауса
Вормия, напечатанный в 17 веке в Испании. Хотя он
впервые в жизни очутился в настоящем городе, его
нисколько не заинтересовали пусть скромные, но никог-
да не виданные им дотоле достопримечательности Арк-
хэма — сразу же по прибытии он прямым ходом
направился в сторону университета и, дойдя до него,
решительной поступью миновал ведущие на универси-
тетскую площадку ворота, не обращая ни малейшего
внимания на свирепого сторожевого пса с длинными
белыми клыками, который, едва завидев нелепую фигу-
ру Уилбера, принялся лаять и бросаться на него с
какой-то жуткой одержимостью, вытягивая в тугую
тетиву сдерживавшую его массивную цепь.
В чемодане Уилбера лежала бесценная, но, увы,
неполная копия англоязычной версии «Некрономикона»
в переводе д-ра Ди — она перешла к нему в соответст-
вии с дедовским завещанием. Оказавшись в универси-
422
тетской библиотеке и получив на руки латинскую
копию, он тут же принялся соотносить оба текста в
попытках обнаружить тот самый абзац, которого недо-
ставало на 751-й странице его собственного дефектного
тома. Разумеется, он старался не привлекать к себе
внимания библиотекаря, которым был, кстати сказать,
его старый знакомый Генри Армитедж — тот самый
эрудит, что заглядывал как-то раз к нему на ферму, а
сейчас сидел напротив и вежливо, но настойчиво зада-
вал гостю вопрос за вопросом. Уилбер нехотя отвечал на
них. Да, если честно, он ищет что-то вроде формулы
или заклинания, содержащих страшное имя Йог-Сотот,
однако разного рода расхождения, разночтения и дву-
смысленности делают процесс определения занятием в
высшей степени непростым. После того, как он перепи-
сал формулу, наконец-то выбранную им среди множест-
ва всех прочих, д-р Армитедж совершенно случайно
бросил взгляд на разворот латинского перевода — и
ужаснулся тем чудовищным угрозам миру и человечест-
ву, что содержались на его левой странице.
«Не должно думать, — гласил текст, мысленно
переводимый Армитеджем, — что человек есть либо
старейший, либо последний властелин на Земле и что
жизнь есть только то, что ему ведомо. Нет же — Боги
Глубокой Древности пребудут ныне, присно и во веки
веков. Не в пространствах, которые нам известны, но
между ними ходят Они, неизменные в своем властном
спокойствии, лишенные измерений и невидимые для нас.
Йог-Сотот знает ворота. Йог-Сотот — это ворота. Йог-
Сотот — это ключ и это страж. Прошлое, настоящее и
будущее — все в руках Йог-Сотота. Он знает, где Боги
Глубокой Древности прорвались сквозь старое и где они
прорвутся сквозь него вновь. Он знает, где Они ходили
по полям Земли и где они ходят до сих пор, и почему
никто не может увидеть Их в это время. Иногда по Их
духу можно определить, что Они где-то рядом, но
никому не дано даже представить себе полностью Их
внешность, хотя некоторые из вас могут столкнуться
с теми, кто ниспослан Ими в гущу рода человеческого;
и на Земле можно встретить порою человекоподобных,
отличных своею внешностью от классического человека,
но и это не поможет вам создать в своем воображении
Их истинный облик. Невидимые и смердящие, бродят
Они в пустынных местах, где в Их пору произносятся
423
Слова и свершаются Обряды. Ветер носит Их голоса, и
земля произносит Их откровения. Они сокрушают леса
и уничтожают города, но ни лесу, ни городу никогда не
дано увидеть поражающую их десницу. Кадаф в холод-
ной пустыне узнал Их, но кто из людей знает сейчас,
где Кадаф? Ледяные просторы Юга и исчезнувшие в
океанских глубинах острова скрывают от нас камни, на
которых выбита Их печать, но кто видел скованный
жестоким морозом город или высокую башню, увитую
ракушками и морскими водорослями? Великий Ктулху
приходится Им названным братом, но и он может
видеть Их только в тумане. Йя! Шуб-Ниггурат! Только
по Их духу можете вы узнать о Них. Их руки лежат у
вас на горле, но вы не видите Их, и место Их обитания
лежит за невидимым порогом, который охраняется.
Йог-Сотот — это ключ к замку от ворот, где смыкаются
сферы. Человек властвует сейчас там, где некогда
властвовали Они; и очень скоро Они будут властвовать
там, где сейчас властвует человек. За летом приходит
зима, и за зимою приходит лето. Они ждут, могущест-
венные и терпеливые, и скоро вновь пребудет Их
царствование.»
Читая эти бессмысленные на первый взгляд строки,
доктор Армитедж почувствовал неподдельный страх —
ощутимый и материальный, как дуновение мертвенного
воздуха древних гробниц. Ему достаточно было соотне-
сти содержание прочитанного с недобрыми слухами о
Данвиче и с тем, что он знал об Уилбере Уэтли —
начиная от его таинственного происхождения и кончая
подозрением в его причастности к убийству собственной
матери. Козлоподобный гигант, притулившийся перед
ним за библиотечным столом, вдруг показался ему
пришельцем с другой планеты или из другого, неведомо-
го измерения. Человеком он был только частично;
другая же составляющая его существа уходила своими
корнями в черные бездны бытия, что, подобно титани-
ческим фантазмам, простерлись далеко за пределами
пространства и времени, энергии и сознания. Уилбер
поднял голову и заговорил странным своим голосом,
звучащим слишком уж нехарактерно — зловеще неха-
рактерно — для того, чтобы можно было принять его за
результат работы обычных человеческих голосовых связок.
— Мистер Армитедж, я бы очень хотел забрать с
собой эту книжицу. В ней есть кое-что такое, что мне
424
надобно испробовать, но не здесь, в этой комнате. Я
знаю, есть инструкции, но, полагаю, вы не возьмете на
себя грех отказать мне в моей просьбе из-за всей этой
волынки с никому не нужными правилами. Дайте мне
ее, сэр, и я клянусь вам, ни одна живая душа не узнает
об этом. Уж само собой, я буду беречь ее как зеницу
ока. А эта копия Ди — так, право же, не я довел ее до
такого состо...
Он осекся на полуслове, увидев на лице библиотека-
ря решительный отказ выполнить его просьбу. Его
уродливая физиономия вытянулась еще больше. Арми-
тедж, собравшийся было предложить Уилберу снять
копию с нужной ему части, вдруг подумал о возможных
последствиях этого шага — и смолчал; ибо не мог он
дать ключей к зловещим неведомым сферам своему
одержимому посетителю. Уэтли понял, что ничего ему
здесь не добиться.
—Ладно, чепуха какая, — произнес он нарочито
небрежным тоном. — Пойду попытаю счастья в Гарвар-
де — может быть, там сидят не такие буквоеды, как
здесь.
С этими словами он поднялся с места и зашагал к
выходу, привычно сутулясь у каждого дверного проема.
Вскоре Армитедж услышал отчаянный лай огромного
сторожевого пса у калитки, и вслед за этим в поле его
зрения показалась гориллоподобная фигура Уилбера,
вышагивавшего по прилегавшей к университету улочке.
Тут же на ум ему пришли самые невероятные легенды,
когда-либо слышанные им, и истории, добросовестно
приводимые в старых номерах «Эдвертайзера». Невиди-
мые существа неземного происхождения — или, по
крайней мере, берущие свое начало отнюдь не из
трехмерного земного пространства — проносились над
холмами и долами Новой Англии, оставляя за собою
жуткий смрад и вызывая в душах людей леденящий
ужас, и повисали над коронами каменных столбов на
холмах. Эти истории ему приходилось слышать не раз и
не два, но только сейчас он вдруг ощутил всем своим
существом кошмарную близость вторжения неведомых
злых сил и будто воочию увидел проблеск черного
царства древних властителей вселенной. С дрожью стра-
ха и отвращения он захлопнул «Некрономикон». В
помещении ощущался оставшийся после Уилбера омер-
зительный запах — непонятный, нечестивый дух.
425
«Иногда по Их духу можно определить, ч*го Они где-то
рядом», — процитировал он вслух. Действительно, запах
этот поразительно напоминал тот, что едва не свалил
его с ног в фермерском доме Уэтли более трех лет
назад. Он еще раз представил себе Уилбера — страшно-
го, отвратительного, с козлиной физиономией, — и
издевательски рассмеялся, вспомнив деревенские сплет-
ни по поводу его происхождения.
— Кровосмешение? — пробормотал Армитедж вполго-
лоса. — Боже мой, какие дураки! Да покажи им портрет
Великого Бога Пана работы Артура Мейчена[6] — и они
всерьез подумают, что это плод обычного данвичского
блуда! Однако же, что за существо было отцом Уилбера
Уэтли? Жило ли оно здесь, на этой планете, либо же
обитало где-то в неведомых на Земле измерениях,
передав своему отпрыску дьявольское свое уродство?
Родился в Сретение [7] — как раз спустя девять месяцев
после Майского праздника в 1912 году, когда слухи о
странных подземных шумах достигли Аркхэма. Кто же
бродил по горам в ту майскую ночь? И ужас какой
Страстной Пятницы получил воплощение в этом получе-
ловеке?
Следующие несколько недель д-р Армитедж целиком
посвятил сбору всевозможной информации об Уилбере
Уэтли и бесформенных видениях Данвичской округи.
Прибыв в Эйлсбери, он нашел там д-ра Хаутона — того
самого, что посетил старика Уэтли на его смертном одре —
и внимательнейшим образом выслушал последнее обра-
щение старика к своему внуку в изложении врача.
Далее последовал визит в Данвич, не принесший,
однако, ничего нового; и тем не менее тщательное
изучение тех страниц «Некрономикона», что так жаждал
получить молодой Уэтли, смогли пролить некоторый
свет на природу той угрозы нашей планете, о которой
говорилось в дьявольском фолианте. Разговоры и пере-
писка со специалистами, занимавшимися старинными
поверьями, вызывали у него все возраставшее изумле-
ние, к которому примешивалась тревога, постепенно
перераставшая в неосознанный, но от этого не менее
острый страх. И с наступлением лета он понял, что
нужно что-то предпринимать в отношении затаившегося
в верховьях Мискатоника кошмара и того чудовищного
порождения живой материи, которое именовалось Уилбе-
ром Уэтли.
426
VI
Пролог Далвичского ужаса, потрясшего округу осенью
1928 года, имел место в период между Праздником
Урожая и равноденствием [8], и д-ру Армитеджу довелось
стать одним из свидетелей этой жуткой прелюдии. К тому
времени Армитедж был уже наслышан о неудачной поез-
дке Уилбера в Кембридж и о его отчаянных попытках
получить оригинал или хотя бы копию недостающих у
него страниц «Некрономикона» в библиотеке Виденера.
Попытки эти, впрочем, оказались для него столь же
безуспешными, да и не могли быть иными, поскольку
Армитедж дал на этот счет строжайшие указания служа-
щим всех библиотек Новой Англии. Прибыв в Кембридж,
Уилбер пребывал в состоянии страшного нервного напря-
жения: он во что бы то ни стало старался заполучить эту
книгу, но при этом небезосновательно опасался, что опять
ему придется вернуться домой ни с чем.
В ночь на 3 августа д-р Армитедж был разбужен в
своей спальне неистовым лаем огромного сторожевого
пса, что охранял территорию кампуса колледжа. Собака
будто взбесилась — настолько страшными и чудовищны-
ми были издаваемые ею рыки и завывания, которые
звучали с устрашающими паузами между ними и после
каждой паузы становились все громче и громче. Затем
раздался крик — или визг, — поднявший с постелей
многих жителей Аркхэма и на всю ночь лишивший их
душевного покоя, — ибо он был не только оглушительно
громким, но и звучал настолько чужеродно и нехарак-
терно для рожденного на Земле человека, что у всех,
кто его слышал, кровь заледенела в жилах.
Армитедж, впопыхах накинув на себя подвернувшую-
ся под руку одежду, помчался по ночной улице и,
подбежав к зданию университета, увидел, что некоторые
любопытные уже опередили его. Вой охранной сигнали-
зации, не смолкая, оглашал весь прилегающий к уни-
верситету квартал. Озаренное мрачным светом полуноч-
ной луны, чернело распахнутое окно в библиотеку.
Незваному пришельцу удалось проникнуть внутрь поме-
щения, поскольку именно оттуда доносились лай собаки
и визг ее жертвы, с каждой минутой, впрочем, посте-
пенно ослабевавший и переходивший в басовитый стон.
Какое-то шестое чувство подсказывало Армитеджу, что
внутри помещения творятся сейчас невообразимо ужас-
427
ные вещи, которые могут повергнуть человека неподго-
товленного в состояние глубочайшего шока; и потому,
открывая дверь вестибюля, он, на правах лица, ответст-
венного за библиотеку, не допустил туда никого из
толпы, за исключением профессора Уоррена Райса и
доктора Фрэнсиса Моргана, которых заметил среди
собравшихся зевак. Это были надежные люди — еще
раньше он поделился с ними своими соображениями пб
поводу Уилбера Уэтли и таинственной главы из «Некрог
номикона»... Внутри воцарилась уже полная тишина,
которую нарушали лишь раздававшиеся время от време-
ни жалобные поскуливания пса; не ускользнуло от
наблюдательного Армитеджа и то, что козодои, облепив-
шие густой кустарник вокруг кампуса, завели свою
дьявольскую ритмичную песнь точь-в-точь в унисон с
затихавшим дыханием умирающего.
Помещение былр наполнено чудовищным смрадом,
хорошо уже знакомым д-ру Армитеджу. Трое мужчин
быстро проследовали в маленький читальный зал, откуда
слышался вой собаки. Некоторое время никто не решал-
ся зажечь свет, затем Армитедж призвал на помощь всю
свою отвагу и щелкнул выключателем. И тут же у
кого-то из троих — сейчас уже трудно сказать, у кого
именно — вырвался из груди дикий вой ужаса: настоль-
ко страшной оказалась представшая им на фоне сдвину-
тых в беспорядке столов и перевернутых стульев карти-
на. По словам профессора Райса, он вообще потерял
сознание от увиденного; впрочем, этот обморок длился
всего пару секунд и потому прошел тогда незамеченным.
На полу читального зала, в зловонной луже сукрови-
цы и вязкой, похожей на деготь массы, лежало огромное
тело — даже в скрюченном состоянии оно простиралось
в длину чуть ли не на девять футов. Своими острыми
клыками пес разорвал на лежащем всю одежду и вырвал
в некоторых частях его тела куски кожного покрова.
Истерзанный уже умирал — его тело сотрясали страш-
ные конвульсии, а грудь вздымалась в такт жутким
крикам козодоев, с нетерпением ожидавших снаружи
свою добычу. По всей комнате были разбросаны лос-
кутья одежды и обуви; на подоконнике валялся холщо-
вый мешок. У стола, в самой середине комнаты, лежал
револьвер, которым ночной пришелец так и не восполь-
зовался, причиной чему послужил обнаруженный в
стволе неисправный патрон.
428

Распростертое на полу существо имело, как бы
банально это ни звучало, совершенно неописуемую
внешность. Помимо огромного роста, оно характеризова-
лось чертами, совершенно не поддающимися визуализа-
ции, — ибо наши представления о размерах и очертани-
ях слишком тесно привязаны к обычным формам жизни
на Земле и к известным нам трем измерениям. Сущест-
во было человекоподобным — во всяком случае, с
головой и руками, очень похожими на человеческие, а
козловидное лицо без подбородка выдавало в его обла-
дателе представителя нечестивого семейства Уэтли. В то
же время туловище и нижние члены тела с точки
зрения тератологии имели совершенно фантастические
формы, и только большое количество одежды позволяло
ему скрывать от людей свое чудовищное уродство.
Верхняя от пояса часть тела была лишь наполовину
антропоморфной: грудная клетка, на которой все еще
лежали мощные лапы сторожевого пса, имела загрубе-
лый сегментарный кожный покров, сходный с панцирем
аллигатора или крокодила. Спина была разукрашена
черно-желтыми узорчатыми разводами — совсем как у
отдельных видов змей. Вид ниже пояса вызывал еще
больший ужас — ибо здесь кончалось малейшее сходство
с человеком и начиналось нечто совершенно неописуе-
мое. Кожа, или лучше сказать, шкура была покрыта
густой черной шерстью, а откуда-то из брюшины произ-
растало десятка два причудливо изогнутых зеленовато-
серых щупальцев с красными присосками. Их располо-
жение было в высшей степени странным и наводило на
мысль о симметрии неведомых космических миров,
лежащих далеко за пределами Солнечной системы. На
обоих бедрах, в глубоко посаженных и обрамленных
розоватыми ресничками орбитах, находились какие-то
рудиментарные глаза, а рядом с хоботообразным хвостом
в пурпурных кольцевых отметках располагалось нечто
вроде недоразвитого горла или рта. Если бы не черная
шерсть на ногах, то можно было бы сказать, что ноги
приблизительно напоминали задние конечности доисто-
рических земных ящеров; заканчивались они мощными
ребристыми утолщениями, в равной степени не похожи-
ми ни на лапы с когтями, ни на копыта. При дыхании
существа окраска его хвоста и щупальцев ритмично
меняла цвет; эта способность была, по-видимому, унас-
ледована им от далеких неземных предков, для коих это
430
было обычным явлением. Щупальца меняли окраску с
бледно-желтой на темно-зеленую, в то время как хвост
из серого превращался в светло-коричневый; пурпурные
же кольца сохраняли постоянную окраску. Крови не
было — настоящей красной крови, — вместо нее на
полу темнела зловонная желто-зеленая сукровица, за-
текшая за радиус круга липкой дегтеобразной массы и
обесцветившая пол.
Завидев троих мужчин, лежащее на полу существо
принялось, не поднимая и не поворачивая головы,
бормотать что-то непонятное. Во всяком случае, это
была не английская речь — д-р Армитедж не сделал
тогда никаких записей, но сумел кое-что запомнить. С
первых же слогов стало очевидно, что бормотание это не
имеет ничего общего с земной речью; доктор уловил в
нем некоторые разрозненные фрагменты, взятые из
«Некрономикона» — из тех самых богохульных мест,
ради которых существо и приняло сейчас свою страшную
смерть. Затем бормотание стало совсем нечленораздель-
ным — доктору удалось различить что-то вроде: «Н'гай,
н'га-гаа, бог-илогог, йея; Йог-Сотот, Йог-Сотот...»
После этого наступило полное молчание, за которым
последовало безумное ритмичное крещендо затаившихся
в своем дьявольском ожидании козодоев.
Наконец хрипы прекратились; пес поднял свою ог-
ромную голову и издал долгий, страшный вой. Пение
козодоев за окном тут же оборвалось, и на фоне ровного
гула толпы послышались дикие крики ужаса. Огромные
стаи пернатых стражей взвились в залитое лунным
светом небо и умчались прочь с глаз людей, так и не
дождавшись своей добычи.
В эту минуту собака поднялась на четыре лапы и,
испуганно гавкнув, сиганула прямо в окно. В толпе
поднялся шум, но д-р Армитедж крикнул собравшимся,
что ни один из них не будет допущен в помещение до
тех пор, пока не явится полиция или коронер [9]. Слава
Богу, подумал он, что окна библиотеки расположены
слишком высоко для того, чтобы с улицы можно было
увидеть, что делается в помещении. На всякий случай
он опустил еще и шторы. Вскоре явились два полисмена,
и д-р Морган, встретив их в вестибюле, принялся
настойчиво уговаривать их не входить в комнату до тех
пор, пока не придет коронер и тело не будет осмотрено
и закрыто покрывалом.
431
На полу между тем происходили ужасные перемены.
Было бы, наверное, излишним описывать вид полурасч-
лененных останков и степень их ужатия, случившегося
буквально на глазах д-ра Армитеджа и профессора
Райса; но все же необходимо отметить тот факт, что
доля человеческой составляющей в лице Уилбера Уэтли
занимала, судя по случившимся изменениям, весьма
незначительное место. Когда прибыл наконец коронер,
чудовищный запах почти исчез, а на крашеных полови-
цах осталась только липкая белесая масса. По всей
видимости, тело Уэтли не имело ни черепа, ни скелета,
во всяком случае, никто не увидел и намека на них.
Наверное, этим он был похож на своего неизвестного
отца.
VII
И все же это был только пролог к Данвичскому
кошмару как таковому. Озадаченные представители
официальных кругов исполнили необходимые в подо-
бных случаях формальности, скрыв от широкой обще-
ственности наиболее чудовищные подробности. В Данвич
приехали юристы, в задачу которых входило найти
наследников Уилбера Уэтли. Первое, на что они обрати-
ли внимание по приезде, было царившее в поселке
страшное возбуждение — причиной этому были как
сильные подземные ворчания в районе проклятых хол-
мов, так и жуткое зловоние и звуки мощных глухих
ударов, доносившиеся все громче и громче из обширных
пустот заколоченного дома на отшибе. Эрл Сойер, в
отсутствие хозяина ухаживавший за коровами и лошадь-
ми, получил вскоре сильное нервное расстройство. Вла-
сти всячески избегали этого заброшенного строения, с
большой изобретательностью придумывая отговорки,
чтобы не приближаться к нему, и появились здесь
только один раз, бегло осмотрев отремонтированный
незадолго до случившихся событий сарай, где обитал
Уэтли. Они составили многословный, но совершенно
пустой отчет и представили его в суд поселка Эйлсбери;
и, как говорят, среди многочисленных и достойно живу-
щих, и опустившихся родственников Уэтли, что обитают
в верховьях Мискатоника, до сих пор идут тяжбы за долю
имущества, оставшегося после исчезновения Уилбера.
432
С трудом поддающаяся прочтению рукопись, состав-
ленная из странных символов, помещенная в огромном
гроссбухе и бывшая, судя по обилию пробелов и разно-
цветию чернил и почерков, чем-то вроде дневника,
окончательно поставила в тупик тех, кто нашел ее на
старинном бюро, служившем хозяину письменным сто-
лом. После недельных дебатов дневник был отправлен в
Мискатоникский университет вместе с коллекцией ста-
ринных книг усопшего, с тем чтобы расшифровать и
изучить эти материалы; но даже лучшие из лингвистов
не были уверены в том, что им удастся разобраться в
этой жуткой тарабарщине. Что же касается древнего
золота, которым дед и внук Уэтли расплачивались за
купленный скот, то оно просто-напросто бесследно ис-
чезло.
Ужас в Данвиче разразился в ночь на 10-е сентября.
Весь вечер из-под земли доносилось мощное ворчание
холмов, и собаки лаяли всю ночь как оглашенные. Те,
кого нелегкая подняла 10-го рано утром, сразу же
уловили нависший над местностью характерный смрад.
Около семи часов Лютер Браун, мальчишка-поденщик
на дворе Джорджа Кори, что между Ущельем Холодных
Ключей и деревней, примчался как угорелый с Десяти-
нного Луга, где пас хозяйских коров. Ворвавшись в
кухню, он забился в угол и сжался в комок от страха,
а под окнами дико мычали не менее перепуганные
коровы, примчавшиеся вслед за мальчиком. Тяжело
дыша, Лютер в отрывистых фразах изложил увиденное
им миссис Кори, жене хозяина дома:
— Я, значит, шел по дороге и зашел уже за Ущелье —
и вдруг чувствую неладное! Вонь стоит кругом — ужас
какая вонь, а кусты и деревья вдоль дороги все лежат,
будто между ними дом проволокли. Это бы еще ничего,
но тут я увидел следы, мисс’с Кори — громадные
круглые следы, что от твоей бочки, да какие глубокие
— будто их слон оставил. Только этих ног, что их
оставили, было две, а не четыре! Я поглядел на эти
следы — и побежал прочь, но разглядел, что они как
пальмовые листья, линии там выходили из одной точки
в разные стороны. А запах был ужасный — совсем как
от дома старика Уэтли...
Здесь он осекся, содрогнувшись от свежих своих
воспоминаний. Миссис Кори, видя, что от мальчишки ей
больше ничего не добиться, принялась названивать
433
соседям, внеся таким образом свою лепту в создание
серии самых невероятных слухов, послуживших своеоб-
разной увертюрой к основному действию кошмара. Когда
она дозвонилась до Салли Сойер, экономки Сета Бишо-
па, дом которого располагался к обиталищу Уэтли
ближе других, ей пришлось из рассказчицы стать на
время слушательницей и в течение доброй четверти часа
внимать истории о том, как Чанси, сын Салли, мучимый
бессонницей, потащился утром на холм, что неподалеку
от дома Уэтли, и в ужасе примчался обратно, стоило
ему лишь один раз взглянуть на дом и на пастбище, где
коровы м-ра Бишопа были оставлены пастись на ночь.
— Вы знаете, мис’с Кори, — доносился искаженный
телефонной линией голос Салли, — Чанси был до того
напуган, что ни слова вымолвить не мог! Потом, правда,
сказал, что дом старого Уэтли весь разлетелся в щепки,
как от бомбы, только что от нижнего этажа и осталось
что-то — да и то так, самая малость, — и все кругом
было залито какой-то противной вязкой гадостью, она
так омерзительно пахла... Представляете себе — кругом
искореженные бревна, развороченная земля, и все заля-
пано этой мерзостью. А на дворе, то есть на том месте,
где он был, он увидел какие-то отметины на земле,
огромные, размером со свиную голову, опять же залитые
этой липкой гадостью. Они уходили куда-то в луга, а
трава под ними буквально лежала — так она была
притоптана, и она шла полосой шире амбара, а камен-
ные стены по обочинам все так и повалены.
Хоть он и был напуган, мис’с Кори, а решил все же
посмотреть, как там коровы Сета; и он нашел их на
верхнем пастбище неподалеку от Дьяволова Пастбища
— с ними ужас что творилось! Половина из них вообще
исчезла, а другая — ну просто кошмар да и только: они
выглядели так, как будто из них высосали всю кровь, а
на шее и боках были раны, какие видели у скотины
старого Уэтли с тех пор, как был рожден «черный
ублюдок Лавинни». Сет ушел сейчас взглянуть на них,
хотя я-то точно знаю, что навряд ли он осмелится
приблизиться к дому старика Уэтли! Чанси, конечно же,
не стал смотреть, куда эта полоса уходила с пастоища,
но сказал: «Сдается мне, что следы эти вели к дороге,
что соединяет Ущелье с деревней».
Помяните мои слова, мис’с Кори, вся эта чертовщина
так или иначе связана с Уилбером Уэтли. Слава Богу,
434
он получил то, что заслужил, мерзкий ублюдок. Я
всегда говорила, что он не человек — и оказалась права
в конце концов. И еще мне сдается, что не одного
только Уилбера вырастили в доме старого Уэтли — а то
чего ради стали бы они бесконечно переделывать и
заколачивать его. И этот второй Уилбер такой же
нечеловек, как и первый, которого мы знали. Не зря
же, говорят, вокруг Данвича постоянно витают невиди-
мые существа — но не люди, и людям следует их
опасаться.
Вчера земля опять не молчала, а к утру, как сказал
Чанси, козодои в Ущелье Холодных Ключей разорались
так громко, что бедняжка глаз не мог сомкнуть. А потом
он услыхал слабый звук, что доносился со стороны дома
Уэтли — будто где-то ломают деревянную постройку. Я
уже вам говорила, что он увидел, когда там оказался.
Ой, не к добру все это, не к добру! Надо бы нашим
мужчинам сколотить команду и постараться покончить с
этой дьявольщиной раз и навсегда. Я уже за себя боюсь,
если честно, и иногда мне кажется, что скоро настанет
мой час.
Ваш Лютер — он посмотрел ли, куда уводят эти
огромные следы? Нет? Тогда, мис’с Кори, ежели они
располагались вдоль дороги к ущелью со стороны
ущелья и не подходили до сих пор к вашему дому, то,
я полагаю, они ведут прямиком в ущелье. Я всегда
говорила, что нечистое это место — Ущелье Холодных
Ключей. Козодои и светляки ведут себя там так, как
будто они порождение не Бога, а дьявола. А ежели
встать аккурат между водопадом и Медвежьей Берлогой,
то можно услышать, как шумят и разговаривают стран-
ные, нечестивые существа...
К полудню 10 сентября добрых три четверти мужско-
го населения Данвича, включая малолетних мальчишек,
курсировало вдоль дорог и лугов между развалинами
дома Уэтли и Ущельем Холодных Ключей, с замиранием
сердца рассматривая оставленные на земле чудовищно
огромные следы, останки изувеченных коров Сета Бишо-
па, страшные, источающие зловоние обломки дома Уэт-
ли и примятую растительность на полях и по обочинам
дорог. Что-то необъяснимо жуткое вырвалось на свободу
в этом мире, и мрачному ущелью на окраине Данвича
довелось стать эпицентром этого события. Деревья были
сломаны или сильно погнуты, а в густом кустарнике,
435
облепившем круто уходивший вниз склон оврага, было
проделано нечто вроде широкой просеки — будто под-
хваченный лавиной дом прокатился вниз по этой почти
вертикальной стене. Снизу не доносилось ни единого
звука, зато стоял невообразимо мерзкий запах; и потому
не приходится удивляться тому, что мужчины предпочли
постоять на краю обрыва и поглазеть вниз, вместо того,
чтобы спуститься в это логово неизвестного циклопиче-
ского чудища. Компания взяла с собой трех собак,
которые поначалу неистово лаяли, но у обрыва поджали
хвосты и испуганно смолкли. Кто-то догадался сообщить
о случившемся в «Эйлсбери Трэнскрипт», но редактор
этого издания, привыкший не воспринимать данвичские
небылицы всерьез, ограничился по этому поводу корот-
ким репортажем, выдержанным в довольно-таки фигляр-
ских тонах. К слову сказать, репортаж этот был перепе-
чатан впоследствии агентством Ассошиэйтед Пресс.
К ночи все разошлись по домам, накрепко забарри-
кадировав ведущие в них ходы-выходы. Весь скот,
разумеется, был загнан под крыши хлевов и сараев.
Около двух часов ночи семья Элмера Фрая, чей дом
стоял на восточной окраине Ущелья Холодных Ключей,
была поднята на ноги доносившимся снаружи жутким
смрадом и отчаянным лаем запущенной на ночь в дом
собаки. Прислушавшись, Элмер и его домочадцы улови-
ли ритмичные звуки глухих ударов, раздававшиеся
откуда-то неподалеку. Миссис Фрай кинулась было к
телефонному аппарату, когда звук ломаемого дерева
ворвался в ее сознание, заставив буквально замереть на
месте. Он исходил, по всей вероятности, из хлева; тут
же за ним последовал дикий рев животных и беспоря-
дочный топот их копыт. Собака смолкла и трусливо
прижалась к ногам хозяев, которые сами были перепу-
ганы не меньше ее. Затем Фрай зажег фонарь, но сделал
это скорее в силу привычки — он знал, что выход за
пределы дома будет означать для него и для его семьи
верную смерть. По щекам жены и детей катились
крупные слезы, но они не проронили ни единого звука,
повинуясь древнему инстинкту, который подсказывал
им, что полная тишина — единственный их путь к
спасению. Визги коров перешли в конце концов в долгое
жалобное мычание, а затем снова пошли звуки трескав-
шегося дерева. Фраи, сбившиеся в кучку в гостиной, не
смели пошевелиться до тех пор, пока звуки снаружи не
436
затихли, удалившись куда-то в направлении Ущелья
Холодных Ключей. Затем, внимая жутким стонам из
хлева и демоническим крикам припозднившихся улететь
из этих краев козодоев, что слышались из ущелья,
Селина Фрай подбежала к телефону и принялась изла-
гать абонентам на другом конце провода подробности
второй фазы Данвичского ужаса.
На следующий день вся деревня пребывала в панике;
сбившиеся в кучки люди со страхом в глазах осматри-
вали последствия случившегося кошмара. Две широкие
полосы примятой травы тянулись от дома Фраев до
самого ущелья; на лишенных растительности участках
почвы можно было разглядеть чудовищные следы. Одна
из бревенчатых стен хлева была снесена до основания.
Из коров удалось обнаружить не более одной четвертой
части от их первоначального количества. Некоторые
были буквально разорваны на куски, а тех, что уцелели,
пришлось пристрелить. Эрл Сойер предложил обратиться
за помощью в Эйлсбери или Аркхэм, но его никто не
поддержал. Старый Зебулон Уэтли (из тех Уэтли,
которые, несмотря на убогий образ жизни, сохранили
еще способность мыслить здраво и разумно), предполо-
жил, что вся эта дьявольщина является результатом
действия неких таинственных ритуалов, что свершаются
на вершинах холмов. В семье, где воспитывался Зебулон,
свято верили в старинные предания, силу заклинаний и
сверхъестественную сущность каменных столбов на хол-
мах, и все это вкупе подсказывало Зебулону, что случив-
шиеся в округе страшные события совсем не обязательно
напрямую связаны с личностью Уилбера Уэтли.
На убогую деревушку, жители которой так и не
удосужились объединиться для настоящего отпора неве-
домой беде, опустилась ночь. Кое-где, правда, по не-
сколько семей собирались на ночь под одной крышей, но
в основном поселенцы ограничивались прежними нехит-
рыми мерами — баррикадированием дверей и окон и
держанием заряженных кремневых ружей и вил нагото-
ве. Впрочем, в эту ночь не произошло ровным счетом
ничего, разве что опять на всю округу раздавались
шумы холмов; и когда настал день, многие уже с
надеждой думали, что ужас миновал безвозвратно. На-
шлись даже смельчаки, которые предложили спуститься
в ущелье, хотя дальше предложений дело опять-таки не
пошло.
437
Прошла еще одна ночь, утром после которой Фраи и
Бишопы известили общественность, что собаки опять
беспокойно лаяли до самой зари, а откуда-то издалека
доносились глухие шумы и знакомый омерзительный
запах. Наблюдатели отметили появление тех же огром-
ных чудовищных следов на дороге, опоясывавшей Часо-
вой Холм. Как и раньше, трава по обочинам была
сильно примята; кроме того, следовало отметить, что
следы вели сейчас уже в двух направлениях — будто
неведомый гигант, явившись сюда из Ущелья Холодных
Ключей, вернулся по той же тропе обратно. У основания
холма полоса поваленного кустарника шириной добрых
тридцать футов забирала круто вверх, и у исследовате-
лей все оборвалось внутри, когда они увидели, что даже
на самых отвесных подъемах проложенная тропа не
отклонялась ни на дюйм в сторону — она шла строго
вперед. Неведомое существо обладало способностью
взбираться по вертикальным каменным кручам; и когда
исследователи, воспользовавшись более безопасными пу-
тями, оказались на холме, они увидели, что именно
здесь, на его вершине, завершалась тропа объявившегося
в округе монстра. И именно здесь Уэтли возжигали свои
дьявольские костры и выкрикивали богохульные закли-
нания на Майский праздник и День Всех Святых —
здесь, у плоского, как стол, камня. И камень этот был
по существу эпицентром обширного пространства, пора-
женного обитавшим в холмах ужасом, а по его поверх-
ности была размазана та же густая дегтеобразная масса,
что была обнаружена среди развалин дома Уэтли. Никто
из собравшихся не проронил ни слова. Их взоры
обратились вверх — очевидно, монстр спустился по той
же тропе, по какой и поднялся. Впрочем, логика,
здравый смысл и действие физических законов были не
в силах разъяснить ситуацию, с которой столкнулись
данвичцы. Разве что старый Зебулон мог бы дать всему
этому более-менее правдоподобное объяснение, но его не
было — он остался в поселке.
Ночь на четверг не предвещала ничего зловещего, но
впечатление это оказалось обманчивым. Козодои в
ущелье вдруг раскричались с таким неистовством, что
многие из данвичцев всю ночь не могли сомкнуть глаз,
а около трех часов ночи все аппараты на общей
телефонной линии вдруг принялись трезвонить. Схватив
трубки телефонов, поселенцы услышали дикие вопли:
438
«Помогите — ради всего святого, помогите же!» Затем
послышался треск ломаемого дерева, и голоса смолкли.
Никто не посмел выйти из дома, да никто и не имел
представления, откуда исходил этот звонок. И лишь
утром, по тому, что семейство Фраев не присоединилось
к телефонному обсуждению ночных событий, люди по-
няли, в чей дом пришла ночью беда. Когда часом позже
группа вооруженных мужчин подошла к месту, где
стоял дом Элмера Фрая, они увидели ужасную картину,
ничуть тем не менее не удивившую их. Примятая трава,
жуткие следы, отпечатавшиеся на почве; но дома боль-
ше не было — о нем напоминала только груда бесфор-
менных обломков, среди которых не было обнаружено
ни живых, ни мертвых. Только смрад и темная дегтеоб-
разная мерзость. Семья и дом Элмера Фрая бесследно
исчезли с мрачного лика Данвича.
VIII
А тем временем параллельно кошмару, имевшему
место непосредственно в Данвиче, другая его ипостась —
менее материальная и в то же время гораздо более
изощренная — открывалась человеческому сознанию за
закрытыми дверями уставленной книжными полками
комнаты в здании Мискатоникского университета в
Аркхэме. Загадочный рукописный дневник Уилбера Уэт-
ли, доставленный в университет для расшифровки, вы-
звал полное замешательство среди лингвистов, специа-
лизировавшихся как в древних, так и в современных
языках: знаки его алфавита, хотя и отдаленно напоми-
нали по виду обнаруженные в Месопотамии арабские
письмена, оказались все же совершенно никому не
известными символами. В конце концов ученые пришли
к выводу, что текст составлен на основе искусственно
разработанного алфавита, то есть по существу является
самой настоящей криптограммой. Анализ текста на
основе всех известных методов криптографии не дал
никакого результата: записи остались нерасшифрованны-
ми. Древние книги, найденные в обиталище Уэтли,
вызвали большой интерес у представителей естественных
наук и философов, однако не дали ничего нового
лингвистам, день и ночь бьющимся над смыслом непо-
нятных записей. Одна из книг — тяжелый том с
439
массивной железной застежкой — была написана дру-
гим, но тоже абсолютно неизвестным алфавитом, напо-
минающим по графическому облику санскрит. Д-р Ар-
митедж забрал его себе — как из интереса к семейству
Уэтли, так и из-за того, что именно он, Армитедж, был
крупнейшим специалистом в области лингвистики и
знаний формул древности и средневековья.
Армитедж предположил, что алфавит использовался
исключительно приверженцами некоторых запрещенных
древних культов, в которых было заимствовано множество
форм и традиций арабского Востока. Впрочем, это было не
так уж важно, поскольку происхождение символов тайно-
писи не имело большого значения для ее расшифровки. В
самом деле, рассуждал д-р Армитедж, текст такого боль-
шого объема мог был быть составлен только на родном
языке, исключение могли представлять разве что какие-
нибудь формулы и заклинания. И он с новой силой
принялся за разгадку манускрипта, твердо зная, что он
содержит текст на английском языке.
Исходя из серии неудач, постигших его коллег, он
знал, что поставленная перед ним загадка является
весьма и весьма сложной. Весь остаток августа он
посвятил изучению принципов криптографии, прочтя по
этому вопросу все, что ему только удалось найти в
своей библиотеке: «Polygraphia» Тритемия, «De Furtivis
Literarum Notis» (автор — Жамбатиста Порта), «Traite
des Chiffres» (де Виженер), «Cryptomenusis Patefacta»
(Фальконер), написанные в VIII веке трактаты Дэвиса и
Тикнесса, а также произведения современных авторов:
Блэйра, фон Мартена и Клюбера — перу последнего
принадлежал солидный труд под названием
«Kryptographik». Изучая эти пространные труды, он
одновременно не оставлял попыток расшифровать-таки
манускрипт и в конце концов убедился, что имеет дело
с одной из хитроумнейших и запутаннейших криптог-
рамм, в которой отдельные листы, испещренные непо-
нятными знаками, служили ключом к этому дьявольско-
му шифру, отнюдь не являясь при этом записями
собственно текста. Нужно было обращаться к старым
авторитетам — ибо Армитедж заключил, что код ману-
скрипта должен быть очень древним. Только к концу
августа тучи начали рассеиваться — Армитеджу удалось
расшифровать несколько букв. Как доктор и предпола-
гал, текст оказался на английском языке.
440
Вечером 2 сентября на этом фронте пал последний
бастион, и доктор впервые прочел длинный отрывок из
записей Уилбера Уэтли. Это и вправду был дневник;
записи позволяли сделать вывод, что их автор, несмотря
на свою потрясающую эрудицию в области оккультных
наук, был в принципе довольно-таки малограмотной
личностью. Первый длинный абзац, который удалось
расшифровать Армитеджу, был датирован 26-м ноября
1916 года, и, соотнеся эту дату с датой рождения
Уилбера, доктор внутренне содрогнулся — запись, кото-
рую он держал сейчас в руках, была сделана ребенком
трех с половиной лет от роду; впрочем, выглядел он
тогда на двенадцать-тринадцать.
«Сегодня читал про Акло и про Саваофа, — шептал
про себя д-р Армитедж, — они отличаются тем что один
слышен с холмов а другой с неба. То что наверху
опережает меня как я и думал и кажется совсем не
имеет мозгов в земном понимании. Застрелил овчарку
Элама Хотчинса когда та пыталась искусать меня. Элам
сказал что будь его воля он застрелил бы меня. Я знаю
что не застрелит. Прошлой ночью дед открыл мне
Формулу Дхо и сейчас я могу сам видеть город внутри
на двух магнитных полюсах. Я дойду до этих полюсов
когда очистится Земля если не смогу прорваться сквозь
Формулу Дхо-Хна после свершения. Те из воздуха
сказали мне на Шабаше что до того как я смогу
очистить Землю нужно ждать несколько лет и дед тогда
уже будет мертв и я должен выучить все углы и
плоскости между Ыром и Нххнгром. Они оттуда помогут
мне но они не могут взять тело без человеческой крови.
То наверху должно сгодиться для этого. Я могу немного
видеть когда делаю для него знак Вура или вдуваю в
него снадобье ибн-Гази и оно походит тогда на тех
какими я Их вижу в Майский день на холме. Другое
лицо придет на смену. Не могу представить как я буду
выглядеть когда Земля будет очищена от живых существ
что обитают на ней сейчас. Тот кто пришел с Акло
сказал что я обрету иные формы и Саваоф сказал то же
и сказал что для этого нужно немало потрудиться за
пределами этого мира.»
Наступившее утро д-р Армитедж встретил в холодном
поту — настолько ужасным было то, что прочел он в
манускрипте. Несмотря на это, он всю ночь лихорадочно
разбирал расшифрованные записи. Позвонив жене, он
441
сказал ей, чтобы она не ждала его к завтраку; когда же
она сама принесла ему в библиотеку еду, он едва к ней
притронулся. Днем он продолжил чтение, а принесенные
обед и ужин также проигнорировал. Все это время он
совсем не спал, и лишь к середине следующей ночи
задремал было в кресле, но уже несколько минут спустя
вскочил на ноги, не в силах выдерживать нагроможде-
ния ночных кошмаров — таких же ужасных, какими
представлялись ему угрозы человечеству, о коих говори-
лось в расшифрованной рукописи.
Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган
настояли на аудиенции у своего ученого коллеги, после
каковой ушли от него с серыми, трясущимися от страха
лицами. В тот вечер доктор лег в постель, но спал
урывками. На следующий день, в среду, он снова засел
за манускрипт и принялся составлять объемные записи
как из читаемых абзацев, так и из тех, которые уже
были расшифрованы и уточнены. Ближе к утру он
вздремнул, но перед самым рассветом вновь уже сидел
за рукописью. Незадолго до полудня к нему заглянул
его врач, д-р Хартуэлл, и стал настаивать, чтобы
Армитедж прекратил работать. Тот отказался, заявив,
что прочесть весь дневник целиком для него является
вопросом жизни и смерти, и пообещал попозже дать
более внятные объяснения.
В тот вечер, сразу же с наступлением сумерек, он
завершил свое убийственное чтение и в изнеможении
рухнул на софу. Жена, принесшая ему ужин, обнаружи-
ла его в полукоматозном состоянии — однако стоило
лишь ей приблизиться к письменному столу и заглянуть
в его бумаги, как он очнулся и поднял ужасный крик:
ни за что на свете не позволил бы он ей ознакомиться
с их содержанием. С трудом поднявшись, он сгреб в
кучу лежавшие на столе записи и запечатал их в
большой конверт, который запихал во внутренний кар-
ман пиджака. Прибыл д-р Хартуэлл; укладывая своего
подопечного в постель, он слышал, как тот беспрестанно
бормотал: «Но Боже правый, что тут можно сделать?»
Весь следующий день д-р Армитедж провел в проме-
жуточном состоянии между сном и бредом. Он не стал
давать обещанных объяснений Хартуэллу, но потребо-
вал, чтобы тот разрешил ему встретиться с Райсом и
Морганом. Его дикий взгляд внушал страх, равно как и
его разговоры о снесении с лица земли старого фермер-
442
ского дома Уэтли и о некоем плане искоренения всего
живого на планете неведомой древней расой из другого
измерения. То он кричал, что мир в опасности, ибо
Древние Существа хотят захватить его и унести прочь
из Солнечной системы и космоса в совершенно иную,
неведомую фазу бытия, из которой сами они появились
тысячи миллиардов лет назад; то он требовал подать
ему «Демонолатрейю» Ремигиуса и жуткий «Некрономи-
кон» Аль-Хазреда, в которых он надеялся отыскать
некие формулы, чтобы проверить по ним реальность
предсказываемых им угроз.
— Остановите их! — то и дело вскрикивал он. — Эти
Уэтли делают все, чтобы позволить Им войти в наш
мир, и ничего нельзя придумать хуже этого! Скажите
Райсу и Моргану — дело не совсем безнадежное, я
знаю, как приготовить порошок... Его не кормили со
второго августа, когда Уилбер нашел свою смерть, и в
такой степени...
Однако, несмотря на солидный возраст (Армитеджу
было тогда уже 73 года), здоровье у него оказалось
отменным, да и долгий сон сделал свое доброе дело. В
пятницу вечером доктор проснулся с совершенно ясной
головой, хотя все еще испытывал острое чувство страха
и ответственности за судьбу человечества. Днем в
субботу он направился в библиотеку и провел совещание
с Морганом и Райсом; остаток дня и вечер трое ученых
мужей ломали свои головы, высказывая самые невероят-
ные догадки и вступая в самые непримиримые дебаты.
Непрестанно звучали длинные цитаты из страшных и
ужасных книг, взятых с полок секретных книгохрани-
лищ, с лихорадочной быстротой копировались диаграм-
мы и формулы. Ни один из собравшихся не проявлял ни
малейшего скептицизма по поводу обсуждаемого предме-
та — все трое видели тело Уилбера Уэтли, лежавшее
распростертым на полу комнаты в этом же самом
здании, и после этого никто из них не мог уже
воспринимать дневник как бред безумца.
Сначала в ходе дебатов прозвучало предложение
оповестить полицию штата Массачусетс, но в конце
концов решено было этого не делать, ибо здесь речь шла
о феномене, в реальность которого невозможно было
поверить, не увидев того, что видели трое ученых
мужей. Поздно вечером совещание разошлось, так и не
остановившись на каком-либо конкретном плане, однако
443
в течение всего воскресенья Армитедж был занят сопо-
ставлением формул и смешиванием химикалий, полу-
ченных им в лаборатории колледжа. И чем больше
раздумывал он над чудовищным дневником, тем больше
сомневался в существовании какого-либо материального
агента, с помощью которого можно было бы выделить
материю, оставленную после своего исчезновения из
мира людей Уилбером Уэтли, и тем самым предотвра-
тить надвигающуюся на планету катастрофу.
В понедельник Армитедж занимался тем же, чем и в
воскресенье, поскольку задача, стоявшая перед ним,
требовала бесконечных исследований и экспериментов.
Дальнейшие изучения чудовищного дневника внесли
некоторые изменения в план; впрочем, он отдавал себе
отчет в том, что даже по окончании этой истории
кое-что может остаться в ней неразгаданным. Во втор-
ник он наметил для себя четкую программу действий, в
соответствии с которой решил предпринять в течение
недели поездку в Данвич.
Однако в среду он испытал настоящее потрясение. На
одной из последних страниц «Аркхэм Эдвертайзер» он
увидел заметку агентства Ассошиэйтед Пресс, в которой
рассказывалось о чудище, выросшем в мозгах данвичцев
благодаря бутлегерскому виски — остроумный редактор
полагал, что все описываемые страхи являются не более
чем плодом пьяной фантазии местных жителей. Арми-
тедж, едва придя в сознание после прочитанного, сразу
же позвонил Райсу и Моргану. Их спор затянулся
далеко за полночь, и уже на следующее утро они
начали лихорадочные приготовления к экспедиции в
Данвич. Армитедж знал, что им придется иметь дело с
чудовищными силами, но видел, что победить их можно
только вступив с ними в контакт, как это делали его
злонамеренные предшественники.
IX
В пятницу утром Армитедж, Райс и Морган выехали
в Данвич и прибыли туда около часу пополудни. День
стоял прекрасный, но даже яркое солнце не могло
скрыть чего-то недоброго, что витало над куполообраз-
ными холмами и глубокими ущельями, куда почти не
проникали прямые солнечные лучи. На некоторых хол-
444
мах были сейчас отчетливо видны корончатые круги из
каменных столбов. Атмосфера молчаливого страха скова-
ла Данвич — из разговоров в магазине Осборна визите-
ры уже знали об ужасных событиях, в частности, об
исчезновении семьи и дома Элмера Фрая. В этот день
они облазили весь Данвич; с замиранием сердца осмот-
рели развалины дома Фрая в подтеках мерзкой дегтеоб-
разной массы, оставленные на месте злодеяния страш-
ные следы, искалеченный скот Сета Бишопа, широчен-
ные полосы примятой травы и растительности в различ-
ных местах. Тропа к вершине Часового Холма казалась
Армитеджу знаком катастрофы, и он долго не мог
оторвать глаз от зловещего камня-алтаря, что венчал
эту мрачную возвышенность.
После некоторых раздумий визитеры решили обра-
титься к полицейским, прибывшим сюда из Эйлсбери
вскоре после первых телефонных сообщений о трагедии,
постигшей семью Фрая, и сравнить рассказы местных
жителей с сообщениями стражей порядка. Однако по-
следних нигде не было видно; вообще же их было пятеро
и они прибыли в поселок на машине, которая стояла
сейчас пустой у руин дома Фрая. Местные жители,
незадолго до того разговаривавшие с полицейскими,
выглядели такими же озадаченными, что и Армитедж и
его компания. И вдруг старый Сэм Хатчинс побледнел
и, ткнув под ребра Фреда Фарра, указал на узкую,
глубокую лощину, что зияла неподалеку.
— Боже, — едва слышно произнес он, — я же
наказывал им ни за что на свете не спускаться в
ущелье... Я и думать не мог, что они отважатся на это
— при таких-то следах и смраде, и козодоях, что кричат
здесь день и ночь не переставая...
По рядам аборигенов и заезжих исследователей про-
бежала дрожь ужаса, и все напрягли слух, стараясь
уловить хоть что-нибудь в атмосфере тягостного ожида-
ния. Армитедж, сейчас уже до конца понявший природу
неведомого ужаса, дрожал под грузом той ответственно-
сти, которая, как он считал, выпала на его долю. Скоро
на поселок должна была опуститься ночь, а именно
ночью чудовище выходило на свою жуткую охоту.
Negotium perambulans in tenebris [10]... Старый библио-
текарь повторил про себя формулу, которую он запом-
нил, и сжал в кармане бумагу, где была записана
другая, которую, в отличие от первой, он не знал
445
наизусть. После этого он проверил свой электрический
фонарик и убедился, что тот работает нормально. Сто-
явший рядом с ним Райс вынул из чемодана мощный
пульверизатор, похожий на те, что используются для
уничтожения насекомых, а Морган достал из чехла
винтовку для охоты на крупную дичь, с которой он
чувствовал себя спокойнее, несмотря на предупреждения
его коллеги, что материальное оружие здесь вряд ли
поможет. Армитедж, прочитавший чудовищный дневник,
до боли в сердце отчетливо представлял себе, с явлени-
ем какого плана им предстоит столкнуться. Однако об
этом он помалкивал, не желая лишний раз пугать и без
того до смерти перепуганных жителей Данвича. Он еще
надеялся, что неизвестное порождение адовых глубин
покинет мир людей подобру-поздорову. С наступлением
сумерек местные жители начали рассеиваться по домам,
не решаясь оставаться за пределами своих жилищ, хотя
предыдущие события могли, казалось бы, убедить их в
том, что стены и запоры в любом случае неспособны
противостоять страшной силе, которая гнет деревья и
сокрушает ограды. Они только головами покачали, узнав
о том, что городские визитеры собираются расположить-
ся на ночь у руин дома Фрая, около ущелья — и
разошлись по домам, будучи твердо уверенными, что
видят гостей в последний раз.
В ту ночь из-под холмов опять слышалось глухое
ворчание, а хор козодоев звучал прямо-таки угрожающе.
В какой-то момент сильный ветер, поднявшийся из
Ущелья Холодных Ключей, донес до них неописуемо
отвратительный запах, так хорошо им знакомый — все
трое отчетливо помнили те страшные минуты, в продол-
жение которых они стояли над издыхающей тварью —
гигантом-получеловеком пятнадцати лет от роду. Однако
монстр так и не появился из ущелья; видно, он тянул
время, и все трое сидели в ожидании, не предпринимая
никаких активных действий — Армитедж сказал колле-
гам, что атаковать его в темноте было бы чистой воды
самоубийством.
Потом наступило утро, и ночные звуки исчезли.
Начался серый, пасмурный день, принялся моросить
дождь, и к северо-западу от холмов стали собираться
тяжелые свинцовые тучи. Гости из Аркхэма сидели в
раздумье — искать ли им укрытия среди развалин дома
Фрая или спуститься в ущелье и атаковать неведомого
446
противника? Тем временем полил сильный дождь, из-за
горизонта послышались глухие раскаты грома. Засверка-
ли молнии; одна из них, раздвоенная, блеснула совсем
рядом и, казалось, низверглась прямо в проклятое
ущелье. Небо потемнело почти до черноты, и аркхэмцам
оставалось надеяться лишь на то, что гроза окажется
кратковременной и за ней последует прояснение.
Было все еще зловеще темно, и прошло не более
часа, когда со стороны дороги послышался разнобой
человеческих голосов. В следующий момент они увидели
группу перепуганных людей, их было с десяток, не
больше; они бежали, кричали, истерически плакали.
Слышались обрывки фраз, и посланцы Аркхэма напряг-
ли слух, пытаясь уловить в этих криках нечто членораз-
дельное.
— О Боже, о Боже! — кричал один из аборигенов. —
Оно идет сюда опять, и на этот раз днем! Оно сейчас
явится сюда, и одному Богу известно, что будет со
всеми нами!
Говоривший умолк, но его тут же сменил другой.
— Где-то с час тому назад Зеб Уэтли услышал
телефонный звонок, а звонила мис’с Кори, жена Джор-
джа, который живет неподалеку от перекрестка дорог.
Она сказала, что мальчишка Лютер, их поденщик,
загонял коров во двор, когда началась гроза, и увидел,
что деревья гнутся прямо у самого входа в ущелье —
как раз напротив этого самого места — и он снова
почуял ту самую вонь, как в понедельник, когда он
первый раз увидел огромные следы. И еще он услышал
звуки — не то свиста, не то ударов, а может и те и
другие, и вдруг все деревья вдоль дороги враз наклони-
лись в одну сторону, и он услышал страшный топот, а
грязь так и полетела брызгами.
Затем впереди, где Бишопов ручей пересекает дорогу,
он услыхал жуткий треск со стороны моста — он
божится, что собственными глазами видел, как тот
разлетелся в щепки! Но мне кажется, он врет — деревья
пригнулись — это он видел, да, а вот насчет моста он,
кажется, загибает... А когда звуки заглохли где-то вдали —
на дороге, что ведет к дому колдуна Уэтли и Часовому
Холму — у Лютера хватило духу подойти поближе туда,
откуда шел шум, и посмотреть на землю. Там он увидел
воду вперемешку с грязью, а небо было темным, и
дождь постепенно смывал все следы; но он все равно
447
успел разглядеть их — они начинались из устья ущелья
и были огромными как бочки. Точно такие же следы он
видел в тот понедельник.
В этом месте его взволнованно прервал первый
оратор.
— Самое ужасное, что все это только начало. Все мы
слышали, как Салли, экономка Сета Бишопа, звонила
по телефону: сначала ее вообще чуть не хватил припа-
док — она видела, как гнулись деревья вдоль дороги, и
стала говорить по телефону, что слышит что-то вроде
приглушенных звуков, похожих на поступь слона, и
будто они приближаются к ее дому. Еще она говорила
что-то об ужасном запахе, и сказала, что ее мальчишка
Чанси закричал, будто точно такой же запах он слы-
шал, когда разлетелся вдребезги в понедельник дом
Уэтли. А собаки чуть с ума не сошли — так они лаяли.
А затем она заорала как бешеная, и сказала, что
сарай у дороги только что смело, как будто штормом —
но ветра-то в это время не было никакого. Все на
телефоне слова сказать не смели. А Салли снова
принялась верещать, а следом за нею и Сет Бишоп, и
мальчишка Чанси, а потом что-то тяжелое стало коло-
титься в их дом, мы это слышали. Салли закричала, что
ограда смята, как бумага, а потом мы опять услыхали
тяжелый удар — но не молнии, нет... А потом... потом...
Лица слушавших выражали величайший страх; Арми-
тедж, хотя тоже дрожал с головы до ног, все же нашел в
себе мужество приободрить рассказчика. Тот вспомнил еще:
— А затем... Салли закричала снова: «Помогите, оно
лезет сюда, в дом!» — и тут мы услышали ужасный
треск, вопли людей — в общем, то же самое, что и у
Элмера Фрая, только...
Он замолчал на секунду, а потом продолжил:
— Вот и все — потом уже не было больше ни звука.
Мертвая тишина. Мы как услышали это, сразу же
попрыгали в машины и повозки, набрали как можно
больше людей и помчались к дому Кори, а когда
увидали, что там творится, то решили, что лучше
обратиться за помощью к вам — уж вы-то лучше
знаете, что делать. Лично я считаю, что все это — кара
Божья за наши грехи.
Армитедж понял, что пришло время действовать, и,
обратившись к сгрудившимся перепуганным поселенцам,
решительно заговорил:
448
— Мы должны сделать это, ребята. — Он постарался
придать своему голосу как можно большую уверенность. —
Мне кажется, у нас есть шанс подрезать ему крылья. Вы
знаете, что Уэтли были колдунами — и это все их
колдовство, и с ним можно покончить тем же образом.
Я видел дневник Уилбера Уэтли и читал кое-какие из
его странных книг; и я знаю старинное заклинание,
чтобы заставить это чудище покинуть наш мир. Конеч-
но, ни в чем нельзя быть уверенным до конца, но и
шанс, что нам дан, мы не имеем права упускать. Оно
невидимо — я знаю, что оно должно быть невидимо —
но в этом дальнобойном разбрызгивателе есть порошок,
благодаря которому мы сможем увидеть его на секунду.
Позже мы это испробуем. Это будет ужасным —
оживить его, но еще хуже было бы, если бы Уилбер не
умер — уж тогда бы он точно вырастил из него чудище
во сто раз кошмарнее. Дай вам Бог никогда не узнать,
какой катастрофы удастся, я надеюсь, избежать этому
миру. Сейчас мы сразимся только с одним гадом, ибо он
не может размножаться. Но он способен натворить
немало бед — и потому лучше покончить с ним, и чем
скорее, тем лучше.
Итак, начнем. Сейчас мы отправимся на место,
которое подверглось нападению. Кто-нибудь, ведите нас —
я не знаю дорогу туда, но мне кажется, мы можем
сократить путь и пойти прямо через луга. Ну как,
годится?
Наступило напряженное молчание, которое первым
нарушил Эрл Сойер:
— Вы можете попасть аккурат туда к Сету Бишопу,
ежели пойдете прямиком через этот луг и перейдете
ручей вброд в мелком месте. А там взберетесь наверх и
как раз окажетесь рядом с домом Сета — он на другой
стороне.
Армитедж, Райс и Морган двинулись в указанном
направлении, а следом за ними нерешительно поплелись
аборигены. Небо стало понемногу проясняться, и шторм
как будто бы подходил к концу. Когда Армитедж
непроизвольно сбился с нужного направления, Джо
Осборн поправил его и занял место впереди. Люди
обрели уверенность и смелость, хотя, казалось бы,
мрачные холмы с почти отвесными, заросшими темным
лесом склонами, что ждали их в конце пути, не
предвещали ничего хорошего.
15 Г. Лавкрафт
449
В конце концов они оказались на размытой дождем
дороге. Они еще не успели дойти до дома Бишопа, но
поломанные деревья и чудовищные следы на земле
красноречиво свидетельствовали о случившемся здесь
кошмаре. На осмотр развалин исследователи затратили
не больше одной минуты. Все было ясно и так — полное
повторение истории с Фраем, и никого из живых или
мертвых не было найдено среди обломков дома и амбара
Бишопа. Никто не желал торчать здесь, посреди смрада
и отвратительной вязкой гадости; все инстинктивно
повернули в сторону изуродованной фермы Уэтли и
алтаря на Часовом Холме.
Проходя мимо места, служившего обиталищем Уилбе-
ру Уэтли, люди содрогнулись от отвращения и страха, и
снова их решимость была поколеблена. Такой огромный
дом могла снести с лица земли только поистине дьяволь-
ская сила... У подножия Часового Холма следы с дороги
исчезли, но оставались другие свидетельства того, что
недавно здесь прошло чудовище: погнутые деревья и
примятая растительность указывали на это более чем
красноречиво.
Армитедж достал из кармана телескоп и внимательно
обследовал в него крутой зеленый склон холма. Затем
он передал инструмент Моргану, обладавшему более
острым зрением. Морган, едва глянув в телескоп, издал
испуганный вскрик и передал инструмент Эрлу Сойеру,
возбужденно указывая пальцем куда-то на склон. Сойер,
не привыкший обращаться с подобными вещами, долго
приноравливался к телескопу, но с помощью Армитеджа
навел все же фокус. Его крик выражал гораздо больший
испуг, нежели реакция Моргана.
— Боже правый, трава в кустах шевелится! Оно
ползет вверх — прямо на вершину, и Бог только знает,
для чего!
Тут же среди искателей началась паника. Одно дело
было идти по следам этого неведомого создания, и совсем
другое — вступить с ним в непосредственный контакт.
Пусть даже Армитедж и знал заклинания — ну а вдруг
они не подействуют? Все тут же забросали доктора
вопросами о неведомом монстре, но, похоже ответы
заезжего ученого никого не удовлетворили до конца. Все
ощущали, что соприкасаются с какой-то неизвестной и
запретной фазой бытия, лежащей далеко за пределами
освященного Богом человеческого познания.
450
X
В конце концов троица из Аркхэма — старый
седобородый Армитедж, основательный, железный Райс
и стройный моложавый Морган — отправились на гору
без сопровождения местных жителей. Телескоп они
оставили аборигенам, оставшимся стоять на дороге,
предварительно подробно проинструктировав их, как им
пользоваться. Восхождение оказалось трудным, особенно
для Армитеджа, самого пожилого из команды. Снизу
собравшимся было хорошо видно, как, поддерживаемый
своими компаньонами, карабкался он наверх, как коле-
бались огромные массы травы и кустарника, когда тот
невидимый, кто производил эти колебания, возвращался
по однажды проторенной им тропе.
Потом державший телескоп Кэртис Уэтли — из
достойной ветви семейства — увидел, что троица из
Аркхэма внезапно отклонилась в сторону от просеки. Он
сказал толпе, что, очевидно, те решили попытать сча-
стья на соседней вершине, что была несколько ниже
Часового Холма и благодаря проделанной просеке видне-
лась где-то впереди. И в самом деле — вскоре троица
оказалась на соседнем холме, избежав тем самым незап-
ланированного столкновения с ползущим по просеке
невидимым исчадием ада.
Затем стекло перешло к Уэсли Кори, который тут же
закричал, что Армитедж настраивает пульверизатор и
что сейчас должно что-то произойти. Толпа беспокойно
зашевелилась — у всех в памяти были свежи еще слова
Армитеджа, что порошок из пульверизатора поможет на
несколько секунд увидеть невидимое чудовище. Некото-
рые в страхе закрыли глаза, но Кэртис Уэтли снова
подхватил телескоп и напряг свое зрение насколько
только мог. Он увидел, что Райс, благодаря прекрасно
выбранной позиции, имел все шансы разбросать чудес-
ный порошок с максимальным эффектом.
Остальные невооруженным глазом увидели только
мгновенную вспышку внутри серого облака величиной
примерно с большое здание — облако это висело около
самой вершины холма. Кэртис, державший телескоп, с
пронзительным визгом уронил его на дорогу, в грязь. Он
зашатался и упал бы наземь, если бы его не подхватили
стоящие рядом товарищи. Обведя всех диким взглядом,
он простонал в изнеможении:
15*
451
— О Боже, великий Боже, это... это...
Тут же на него обрушился шквал расспросов; Генри
Уилер тем временем поднял телескоп и вытер его от
грязи. Кэртис едва мог говорить — да и то лишь
отдельными бессвязными фразами:
— Больше амбара... весь из каких-то витых канатов...
весь в форме куриного яйца... огромный... ног десять, не
меньше... как свиные головы, и закрываются при шаге...
жидкий как кисель... делает шаги, когда скручивает
канаты, и они оказываются близко друг к другу... на
них огромные выпученные глаза... вокруг них десять
или двенадцать ртов, величиной с газовую горелку... то
открываются, то закрываются... серые, с кольцами, не то
синими, не то лиловыми... и Боже правый — какая
жуткая физиономия там на вершине!
Эта последняя подробность, по-видимому, оконча-
тельно доконала бедного Кэртиса — сразу же после этих
слов он рухнул в обморок. Фред Фарр и Уилл Хатчинс
оттащили его на обочину дороги и уложили на влажную
траву. Генри Уилер, дрожа как осиновый лист, навел
телескоп на гору. В его поле зрения попали три
крошечные фигурки — они из последних сил бежали к
вершине вверх по крутому склону. Больше он ничего не
увидел. Затем внимание всех присутствующих было
привлечено странным, нехарактерным для этого времени
года звуком, доносившимся откуда-то сзади из глубокой
долины, а может быть, даже из кустарника, что покры-
вал Часовой Холм. Это был вопль бесчисленных козодо-
ев, и в их пронзительном хоре слышалось напряженное
ожидание чего-то поистине демонического.
Затем телескоп перешел в руки Эрла Сойера, и тот
сообщил, что три фигурки неподвижно стоят на самой
высокой точке холма, которая находится вровень с
камнем-алтарем на Часовом Холме, но на довольно-таки
почтительном расстоянии от него. Один из стоящих то и
дело воздевал руки над головой, соблюдая некий четкий
ритм, и едва Эрл Сойер сообщил об этом, как толпа
услышала донесшийся издалека слабый полумузыкаль-
ный тон, как будто своими жестами человек сопровож-
дал какое-то заклинание. Жуткий силуэт на отдаленном
пике был, должно быть, неописуемо гротескным и
впечатляющим зрелищем, но собравшимся было совсем
не до его эстетической ценности. «Он, должно быть,
говорит заклинание», — прошептал Уилер, снова схва-
452
тив телескоп. Оглушающие песни козодоев вновь запол-
нили всю округу; сейчас они звучали, подчиняясь
какому-то неправильному ритму, совершенно асинхрон-
ному по отношению к свершаемому на холме действу.
Внезапно солнце будто померкло, хотя на небе не
было видно ни единого облачка, и этот странный и
зловещий феномен не ускользнул от внимания данвич-
цев. Под холмами нарастали грохочущие звуки, причуд-
ливо смешиваясь с размеренным громом, доносившимся
с небес. Высоко в небе сверкнула молния, и толпа
замерла в ожидании грозы. Сейчас уже было несомнен-
но, что люди из Аркхэма вымолвили свое заклинание, и
Уилер увидел в телескоп, как все трое поднимают руки
в одном ритме. Из поселка то и дело раздавались
взрывы неистового собачьего лая.
Дневной свет тем временем продолжал угасать, и все
волей-неволей уставились на темнеющий горизонт. Пур-
пурные сумерки, порождение нематериального затмения
дневного неба, тяжелым бременем опустились на злове-
ще ворчащие холмы. Затем еще раз сверкнула молния,
на этот раз более яркая, и в свете ее вспышки люди
увидели некий туман, сгустившийся на значительной
высоте над камнем-алтарем. Никому в этот момент и в
голову не пришло воспользоваться телескопом. Козодои
продолжали свою неровную песнь, и люди из Данвича
напряглись в ожидании неведомой угрозы, которую
источала гибельная атмосфера.
Совершенно неожиданно для всех раздался низкий,
надтреснутый, грубый голосовой звук, навсегда врезав-
шийся в память тех, кому довелось его тогда услышать.
Он исходил не из человеческого горла, ибо органы
человека не способны были воспроизвести столь чудо-
вищную акустическую перверсию. Казалось, он взды-
мался из самых глубин проклятого Богом ущелья, если
бы не то обстоятельство, что источником этого мерзкого
звука был, вне всякого сомнения, алтарь на вершине
холма. Наверное, было бы даже неверным обозначить
услышанное данвичцами словом «звук», поскольку его
ужасный, инфрасонарный тембр воздействовал скорее на
тайники скованного страхом сознания и подсознания,
нежели на органы слуха. И все же это были звуки, ибо
их форма смутно напоминала акустический облик про-
износимых слов. Звуки были громкими — как грохот
холмов и грозы, над которыми они прокатывались эхом
453
— и все же они исходили от существа, невидимого
человеческому глазу. И, даже смутно представив себе
источник этих акустических колебаний, люди задрожали
от неописуемого ужаса и сгрудились в тесную кучу.
— Ыгнайих... ыгнайих... тфлтгх' ннга... Йог-Со-
тот. .. — раздался над местностью страшный рык. —
Ы'бтнк... хъейе — н'гркдл'лх...
Здесь речевой поток на некоторое время прервался.
Генри Уилер, поднеся к глазам телескоп, изо всех сил
напрягал свое зрение, но видел на вершине только три
жалких человеческих силуэта, которые неистово двигали
руками — видимо, их заклинания подходили к кульми-
национной точке. Из каких черных бездн Ахеронтик-
ских страхов и эмоций, из каких неведомых морей
надкосмического сознания были извлечены эти громовые
звуки? Тут же они стали собираться с новыми силами и
обрушили на слушавших всю свою темную ярость:
— Эгх-йя-йя-йя-йяаххаааа — йе-йяааааааа... н'га —
н' гхаааааа...х' вууу.... х'вуууу... ОХ! ОХ! О-о-о-оооооо...
ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!!!
И это было все. Побледневшие зрители, все еще не
могущие окончательно прийти в себя от услышанных
слов, произнесенных, несомненно, на английском языке
и прозвучавших подобно грому над древними зловещими
холмами из чудовищных пустот рядом с каменным
алтарем, услышали, как слова эти перешли в чудовищ-
ный раскат грома, который потряс холмы — оглушаю-
щий, пандемонический раскат, что не имел себе равных
по силе на этой земле. Возникшая из пурпурного зенита
молния ударила в камень-алтарь, и необъятная прилив-
ная волна страшной силы прокатилась с холмов вниз на
поселок, обдав всех неописуемо мерзким запахом. Де-
ревья, трава и кустарник пригнулись до земли под
тяжестью этой чудовищной волны; и насмерть перепу-
ганные люди у подножия холма, ослабленные смертонос-
ным смрадом, что едва не задушил их, еле-еле удержа-
лись на ногах. Вдали дико завыли собаки, зеленая трава
и листва вмиг стали бледно-желтыми, и земля внезапно
оказалась густо усеянной комочками издохших козодоев.
Смрад скоро рассеялся, но растительность так и не
обрела свой первоначальный зеленый цвет. И по сей
день на склоне этого холма с растительностью творится
что-то неладное... Кэртис Уэтли только пришел в себя,
когда троица из Аркхэма медленно спустилась с холма
454
в лучах солнца, яркого и незатуманенного. Они были
спокойны и серьезны, хотя, должно быть, пережили
потрясение гораздо более страшное, нежели то, что
довелось испытать данвичцам, наблюдавшим за развити-
ем событий с относительно безопасного расстояния. В
ответ на поток вопросов они только покачали головами.
— Потом, потом, — устало произнес Армитедж, —
скоро вы узнаете все сами. Одно могу сказать — эта
тварь больше не вернется. Ее разбило на множество
компонентов, что составляют ее сущность, и она не
сможет существовать более в нормальном мире. Наши
чувства воспринимали только малую ее часть, и она
была похожа на своего отца — а все остальное ушло
обратно к нему в царство неведомых измерений, за
пределы нашей материальной вселенной; и только из
чудовищных бездн может человеческое богохульство
вызвать их на мгновение на вершину.
После этого воцарилась недолгая тишина, в течение
которой расстроенные чувства бедняги Кэртиса Уэтли
начали складываться в некий определенный образ, и он
со стоном обхватил голову руками. Увиденное им на
вершине горы не давало покоя его несчастной душе:
— О Боже, Боже мой, эта страшная морда — на
вершине холма; с красными глазами, белобрысая, без
подбородка — как у Уэтли! Это был осьминог, сороко-
ног, паук или что-то вроде него, но сверху его было
получеловечье лицо, и оно как две капли воды походило
на физиономию колдуна Уэтли, только что было
несколько ярдов в обхвате...
И он замолк с маской непередаваемого ужаса на
лице, а его односельчане смотрели на него в изумлении,
которое не успело еще выкристаллизоваться в настоя-
щий страх. Лишь старый Зебулон Уэтли, молчавший до
сих пор, вдруг заговорил:
— Пятнадцать лет уж прошло, да, — прошамкал он,
— с тех пор как я в первый раз услышал от старого
Уэтли, что в один прекрасный день дитя Лавинии
назовет имя своего отца на Часовом Холме. Да вы и
сами тогда это слышали...
Но Джо Осборн перебил его, вновь обращаясь к
ученым мужам из Аркхэма:
— Так что же все-таки это было? И как молодой
Уэтли вызвал ЭТО с небес?
Армитедж проговорил, тщательно подбирая слова:
455
— Это было... в общем, это неведомая субстанция,
которая не принадлежит нашему пространству и которая
существует, растет и оформляется по иным законам,
нежели законы нашей Вселенной. У нормального чело-
века никогда не будет ни желания, ни возможности
вызвать это порождение дьявола извне, и только очень
дурные люди могут отважиться попытаться сделать это.
Что-то из того было в самом Уилбере Уэтли — доста-
точно для превращения его в невиданного монстра,
смерть которого была зрелищем совершенно ужасным. Я
намереваюсь предать огню его богомерзкий дневник, а
вам настоятельно советую взорвать этот камень-алтарь
динамитом и снести с вершин кольца каменных столбов.
Эти предметы притягивали сюда существ, которых так
любили Уэтли, и которые хотели стереть с лица Земли
человеческую расу и все живое и увлечь нашу планету
в неведомые просторы бытия.
Но тварь, что мы отправили туда, откуда она пришла
к нам — так вот, Уэтли вырастили ее для свершения
самых гнусных злодеяний, задуманных пришельцами из
других миров. Она быстро выросла до невероятных
размеров — по той же причине, что и Уилбер, только
еще быстрее, — но она превзошла его, поскольку в ней
было больше той самой чужеродности. И не спрашивай-
те, как Уилбер вызвал ее с небес. Ему не надо было
этого делать — ибо это был его брат-близнец, но
только похожий на своего отца гораздо больше, чем
сам Уилбер.
ФАМИЛЬНЫЙ СКЛЕП
«Sedibus ut saltern placidis in morte
quiescam.»
Virgil [1]
Рассказывая об обстоятельствах, которые привели
меня к заключению в приюте для умалишенных, я
сознаю, что настоящее мое положение породит естест-
венные сомнения в достоверности этого повествования. К
сожалению, большинство человечества слишком ограни-
чено в своем умственном зрении, чтобы с терпением и
пониманием рассмотреть те отдельные явления, доступ-
ные только немногим психически чувствительным лю-
дям, которые лежат вне его повседневного опыта. Люди,
обладающие более широким умом, знают, что не суще-
ствует четкого различия между реальным и нереальным;
что все вещи кажутся нам таковыми только благодаря
тончайшей индивидуальной физической и умственной
среде, через которую мы сознаем их; но прозаичный
материализм большинства признает безумием те вспыш-
ки сверхзрения, что проникают за рутинную завесу
очевидного эмпиризма.
Мое имя Джервас Дадли, и с раннего детства я был
мечтателем и фантазером. Будучи свободным от необхо-
димости зарабатывать себе на жизнь, и не имея из-за
своего темперамента никакой склонности к официаль-
ным занятиям и совместным развлечениям моих знако-
мых, я всегда обитал в сферах, далеких от видимого
мира; отрочество и юность мои прошли в чтении
старинных и малоизвестных книг и в скитаниях по
полям и рощам вокруг моего родового дома. Не думаю,
что я читал в этих книгах или видел в этих полях и
рощах точно то же, что читали и видели там другие
мальчики; но об этом мне приходится умалчивать, так
457
как подробный рассказ только подтвердил бы те злобные
сплетни о моем рассудке, которые я иногда нечаянно
подслушивал из шепота тайных соглядатаев вокруг
меня. Для меня достаточно рассказать о событиях, не
анализируя причины.
Я сказал, что жил вдали от видимого мира, но я не
говорил, что жил один. Ни один человек не может так
жить; из-за отсутствия общества живых, он неизбежно
приходит к общению с существами, которые не являют-
ся, или больше не являются, живыми. Рядом с моим
домом расположена своеобразная лесистая лощина, в
сумеречных глубинах которой я проводил большую часть
своего времени; читая, думая и мечтая. Вниз по ее
покрытым мхом склонам были сделаны мои первые
детские шаги, и под сенью ее гротескно искривленных
дубов сплетались мои первые отроческие фантазии. Я
близко узнал живших в тех деревьях дриад, и часто
любовался их неистовыми танцами в колеблющихся
лучах заходящей луны, — но об этом мне сейчас не
стоит говорить. Я расскажу только об одинокой гробнице
в самой гуще зарослей на склоне лощины; о заброшен-
ной гробнице Хайдов, старинного высокопоставленного
рода, последний прямой потомок которого упокоился в
ее черной глубине за много десятилетий до моего
рождения.
Склеп, о котором я говорю, сделан из старого
гранита, выветрившегося и потерявшего цвет из-за ту-
манов и вечной сырости. Врытое вглубь склона, строение
видно только со входа. Дверь, громоздкая и неприступ-
ная каменная плита, висит на ржавых железных петлях,
и запирается намеренно зловещим способом посредством
тяжелых железных цепей и висячих замков, оставаясь
при этом приоткрытой в соответствии с отвратительной
модой полувековой давности. Жилище рода, отпрыски
которого здесь погребены, некогда увенчивало склон с
гробницей, но давно уже погибло в пожаре, возникшем
от удара молнии. О полуночной грозе, которая уничто-
жила этот мрачный особняк, старые обитатели округи
рассказывают тихими и неровными голосами, намекая
на то, что они называют «божьим гневом»; рассказы эти
позднее увеличивали всегда и без того сильное очарова-
ние, которым была для меня полна гробница, укрытая в
лесной тени. Только один человек погиб в огне. Когда
пришло время последнему из Хайдов быть погребенным
458
в этой обители мрака и тишины, печальная урна с
прахом прибыла из далеких краев, куда семейство
переселилось после пожара. Никого не осталось, чтобы
положить цветы перед гранитным порталом, и мало кто
решался побеспокоить унылые призраки, которые, каза-
лось, чего-то ждут у размытых водой камней.
Я никогда не забуду тот день, когда впервые на-
ткнулся на полускрытый дом смерти. Это было в
середине лета, когда алхимия природы превращает леси-
стый ландшафт в одну яркую и почти однородную массу
зелени; когда чувства отравлены волнующимися морями
влажной листвы и едва уловимыми запахами земли и
всего на ней растущего. В таком окружении ум теряет
перспективу, время и пространство становятся незначи-
тельными и нереальными, и отголоски забытого доисто-
рического прошлого настойчиво пробиваются в очарован-
ное сознание.
Весь день я бродил по мистическим рощам лощины;
размышляя о вещах, которые нет надобности обсуждать,
и общаясь с существами, которые нет надобности назы-
вать. Ребенком десяти лет я видел и слышал много
удивительного, неизвестного большинству остальных лю-
дей, и в некоторых отношениях был зрелым не по
годам. Когда, продравшись между двумя буйно разрос-
шимися кустами шиповника, я неожиданно оказался у
входа в склеп, я не имел никакого понятия о том, что
я обнаружил. Темные блоки гранита, приоткрытая
дверь, так возбуждающая любопытство, и траурная
резьба над сводом не вызвали у меня никаких ассоциа-
ций мрачного или внушающего ужас характера. Я много
знал и думал о могилах и гробницах, но из-за моего
своеобразного темперамента меня оберегали от всяче-
ских соприкосновений с кладбищами и погостами.
Странное каменное строение на лесном склоне было для
меня только источником интереса и размышлений, и его
холодная сырая глубина, в которую я тщетно вглядывал-
ся через щель, так дразняще оставленную, не содержала
для меня ни намека на смерть или разложение. Но в то
мгновение любопытства и родилось безумное необъясни-
мое стремление, которое привело меня в ад заключения.
Побуждаемый голосом, который, должно быть, исходил
от ужасной души леса, я решил проникнуть в манящую
темноту, несмотря на массивные цепи, которые преграж-
дали мне путь. В меркнущем свете уходящего дня я
459
поочередно дергал гремящие ржавые преграды, чтобы
пошире распахнуть дверь, и пытался протиснуть свое
хрупкое тело через уже имевшееся пространство; но ни
один из этих планов не увенчался успехом. Любопытный
вначале, я стал теперь безумным, и когда в сгущавших-
ся сумерках я возвращался домой, то поклялся сотне
богов рощи, что любой ценой когда-нибудь проникну в
черную, прохладную глубину, которая, казалось, звала
меня. Седобородый врач, что каждый день приходит в
мою комнату, как-то сказал одному посетителю, будто
это решение означало начало прискорбной мономании;
но пусть окончательный приговор вынесут мои читатели,
после того, как они узнают все.
Месяцы, последовавшие за моим открытием, я провел
в тщетных попытках взломать сложный замок слегка
приоткрытого склепа, и в тщательно скрываемых иссле-
дованиях, касающихся происхождения и истории соору-
жения. Имея, как п всякий маленький мальчик, чуткие
уши, я многое узнал, хотя привычная скрытность не
позволяла мне рассказать кому-нибудь об этих сведени-
ях или о моих намерениях. Возможно, стоит отметить,
что я совсем не был удивлен или испуган, когда
догадался о предназначении строения. Из-за моих до-
вольно оригинальных идей относительно жизни и смерти
я неясным образом связывал холодный прах с дышащим
телом; и я чувствовал, что большой и пользовавшийся
дурной славой род из сгоревшего особняка каким-то
образом присутствовал внутри каменного пространства,
которое я стремился исследовать. Невнятные рассказы с
таинственных обрядах и безбожных оргиях, происходив-
ших когда-то в старинном зале, вызвал у меня новый и
сильный интерес к гробнице, перед чьей дверью я
часами сидел каждый день. Однажды я просунул свечу
в почти закрытый проход, но не смог ничего увидеть,
кроме ряда сырых каменных ступеи ей, ведущих вниз.
Запах этого места, все еще отталкивающий, околдовал
меня. Я чувствовал, что знал его раньше, в далеком
прошлом, от которого не осталось никаких воспомина-
ний, еще до того, как я стал владельцем моего нынеш-
него тела.
Спустя год после того, как я обнаружил гробницу, на
забитом книгами чердаке моего дома я наткнулся на
старинный перевод «Жизнеописаний» Плутарха. Читая
жизнеописание Тесея, я был поражен эпизодом, где
460
рассказывается о большом камне, под которым юный
герой должен был найти знаки своей судьбы, когда стал
бы достаточно взрослым, чтобы осилить его огромный
вес. Действие этой легенды заключалось в том, что я
перестал испытывать сильнейшее нетерпение проникнуть
в склеп; благодаря ей я почувствовал, что мое время
еще не пришло. Позднее, говорил я себе, я стану
сильным и изобретательным, и смогу с легкостью от-
крыть надежно запертую дверь; но до тех пор будет
лучше, если я подчинюсь тому, что кажется велением
Судьбы.
Согласно моим наблюдениям, сырой портал стал
менее прочным, и много моего времени было потрачено
на другие столь же странные занятия. Иногда я очень
тихо вставал ночью и тайком ускользал из дома, чтобы
побродить по тем самым кладбищам и местам погребе-
ний, от которых меня оберегали родители. Наверное не
стоит рассказывать, чем я там занимался, поскольку
теперь я не уверен в реальности некоторых вещей; но я
знаю, что на следующий день после каждой такой
ночной прогулки я часто удивлял окружающих меня
людей осведомленностью о событиях почти полностью
забытых много лет назад. Именно после одной подобной
ночи я поразил всех странной самонадеянностью, с
которой рассказывал о похоронах богатого и прославлен-
ного судьи Брюстера, местного летописца, погребенного
в 1711 году, чье синевато-серое надгробие, с высеченным
на нем черепом и скрещенными костями, медленно
рассыпалось в пыль. Тогда, в своей детской фантазии я
клятвенно утверждал не только то, что владелец похо-
ронного бюро, Гудмен Симпсон, украл перед похоронами
башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки и
атласные штаны покойного; но и что сам судья, не до
конца мертвый, дважды повернулся в засыпанном зем-
лей гробу на следующий день после погребения.
Но идея проникнуть в гробницу никогда не оставляла
мои мысли; она стала еще сильнее после неожиданного
генеалогического открытия, что моя собственная родо-
словная по материнской линии имеет по крайней мере
незначительную связь с угасшим, по общему мнению,
семейством Хайдов. Последний в роду моего отца, я
также был последним представителем этой более старой
и таинственной семьи. Я почувствовал, что гробница —
моя, и с горячим нетерпением ожидал времени, когда
461
смогу войти в каменную дверь и спуститься по ведущим
во мрак скользким каменным ступеням. У меня появи-
лась привычка очень внимательно вслушиваться стоя у
приоткрытого входа в склеп; для этого странного дежур-
ства я выбирал свои любимые часы в полуночной тиши.
К тому времени, когда я достиг совершеннолетия, я
расчистил небольшой участок в зарослях перед заплес-
невевшим фасадом на склоне холла, позволив окружаю-
щей растительности разрастись вокруг площадки, создав
подобие стен и крыши лесной беседки. Эта беседка была
моим храмом, моим святилищем запертой двери, и здесь
я, бывало, лежал, распростершись на мшистой земле,
думая и мечтая о необыкновенных вещах.
Ночь первого откровения была душной. Я, должно
быть, заснул от усталости, так как осталось отчетливое
чувство, будто меня разбудили голоса. Об их интонаци-
ях и звучании я не решаюсь говорить; как впрочем и об
их тембре', но я могу сказать, что голоса имели
определенные сверхъестественные отличия в словарном
составе, произношении и манере выражаться. Казалось,
каждый оттенок новоанглийского говора, от грубоватого
слога колонистов-пуритан до отточенной риторики пяти-
десятилетней давности, был представлен в этой призрач-
ной беседе, хотя все это я заметил позже. В тот же
момент мое внимание было захвачено другим явлением;
явлением таким мимолетным, что я не мог бы поклясть-
ся в его реальности. Мне почудилось, что когда я
проснулся, во врытом в землю склепе был торопливо
погашен свет. Не думаю, что я был изумлен или сильно
напуган, но знаю, что я значительно и навсегда изме-
нился в ту ночь. Вернувшись домой, я направился прямо
к полусгнившему сундуку на чердаке, где нашел ключ,
и им на следующий день с легкостью открыл преграду,
которую так долго и тщетно пытался преодолеть.
В мягком свете уходящего дня я впервые вступил в
склеп на заросшем склоне. Чары охватили меня, и
сердце мое билось с ликованием, которое я не в силах
описать. Когда я закрыл за собой дверь и начал
спускаться по сырым ступеням при свете моей единст-
венной свечи, мне показалось, что я знаю этот путь; и
хотя свеча трещала в удушающем зловонии этого места,
я, напротив, странным образом чувствовал себя дома в
затхлом воздухе склепа. Оглядевшись вокруг, я обнару-
жил множество мраморных плит с гробами или остатка-
462
ми гробов. Некоторые из них были запечатаны и не
повреждены, а другие почти распались, оставив серебря-
ные ручки и дощечки, выделявшиеся среди странных
кучек белесой пыли. На одной из пластинок я прочитал
имя сэра Джеффри Хайда, который прибыл из Сассекса
в 1640 году и умер здесь спустя несколько лет. В
видневшейся нише стоял один довольно хорошо сохра-
нившийся и пустой гроб, украшенный единственным
именем, которое вызвало у меня одновременно и улыб-
ку, и содрогание. Повинуясь безотчетному порыву, я
взобрался на широкую плиту, потушил свою свечу и лег
в незанятый гроб.
В сером свете зари я, пошатываясь, выбрался из
склепа и запер цепь на двери за собой. Я больше не был
молодым, хотя мое тело знало холод только двадцать
одной зимы. Рано поднявшиеся поселяне, встречавшиеся
мне по дороге домой, странно поглядывали на меня,
удивляясь следам грубой попойки, которые они замечали
на человеке, известном трезвым и уединенным образом
жизни. Перед своими родителями я предстал только
после долгого освежающего сна.
С тех пор я посещал гробницу каждую ночь; лучше
не вспоминать, что я там видел, слышал и делал. Моя
речь, всегда восприимчивая к внешним влияниям, пер-
вая подверглась изменениям; и вскоре стал заметен мой
неожиданно приобретенный архаизм в манере выражать-
ся. Позднее в моем поведении появилась странная
наглость и дерзость, я бессознательно приобрел манеру
держать себя, как светский человек, несмотря на то, что
всю жизнь провел в уединении. Прежде молчаливый, я
стал болтливым, разглагольствуя с непринужденным
изяществом Честерфилда [2] или безбожным цинизмом
Рочестера [3]. Я проявлял своеобразную эрудицию,
абсолютно не связанную с теми отвлеченными монаше-
скими штудиями, в которые был погружен в юности; я
покрывал форзацы моих книг легкими импровизирован-
ными эпиграммами, содержащими в себе намеки на Гея
[4], Прайора [5] и самых веселых из классических
остряков и рифмоплетов. Однажды утром за завтраком я
едва не навлек на себя неприятности, продекламировав
явно нетрезвым голосом излияния загулявшего весельча-
ка и поэта восемнадцатого века, невинную шалость
времен короля Георга, никогда прежде не записанную в
книге. Это звучало примерно так:
463
Сюда, мои парни, нальем в кружки пива,
И выпьем за то, что мы все еще живы;
Кладите в тарелки говядины горы.
Ведь мясо и эль утешают нам взоры:
Наполним бокалы,
Ведь жизнь быстротечна;
Когда ты умрешь, то не выпьешь уж вечно!
У Анакреона [6] был нос очень красен,
Но чю за беда в том, коль день твой прекрасен?
Проклятье! Уж лучше быть красным в трактире.
Чем белым как снег — и полгода в могиле!
Так, Бетти, милашка,
Целуй меня чаще;
В аду нет красотки милее и слаще!
Хоть Гарри старается прямо держаться,
Но скоро он ляжет под стол отсыпаться,
Наполним же кубки и пустим по кругу —
Под стол — не под землю! — мы скажем друг другу.
Шутите ж и смейтесь,
Стакан осушая;
Шесть футов земли — это тяжесть большая.
Вот дьявол! Идти я уже не способен,
И проклят я будь, коль к беседе я годен!
Хозяин, портшез пусть доставят к подъезду;
Вернусь я домой, ведь супруга в отъезде!
Так дайте мне руку;
Я встать не могу,
Но весел, пока в этом мире живу!
Примерно в это время у меня появился мой нынеш-
ний страх перед огнем и грозами. Раньше я был
безразличен к таким вещам, теперь же меня охватывал
невыразимый ужас перед ними; и я прятался во внут-
ренних закутках дома всякий раз, когда небеса грозили
электрическим разрядом. Моим любимым убежищем в
течение дня был разрушенный подвал в сгоревшем
особняке, и в мыслях я рисовал строение таким, каким
оно было в свои лучшие времена. Как-то раз я напугал
одного поселянина, уверенно приведя его к неглубокому
полуподвалу, о существовании которого я, казалось,
знал, несмотря на то, что он был незаметен и забыт
много лет назад.
Наконец случилось то, чего я давно боялся. Мои
родителя, встревоженные изменившимися манерами и
внешним обликом своего единственного сына, постара-
лись установить незаметное наблюдение за моими пере-
движениями, что грозило закончиться несчастьем. Я
никому не говорил о посещениях гробницы, с детства
охраняя с религиозным рвением свои тайные намерения;
но теперь я был вынужден соблюдать осторожность,
464
пробираясь по лабиринтам лесистой лощины, чтобы
избавиться от возможного преследователя. Ключ от
склепа я хранил на шнурке на шее, и о его существо-
вании было известно только мне. Я никогда не выносил
из склепа ни одну из вещей, которые находил в его
стенах.
Однажды утром, когда я выбирался из сырой гробни-
цы и не очень твердой рукой запирал входную дверь, я
заметил в соседних кустах испуганное лицо соглядатая.
Несомненно, конец был близок, ибо моя беседка была
обнаружена, и цель моих ночных путешествий раскрыта.
Человек не заговорил со мной, и я поспешил домой,
чтобы попытаться подслушать, что он может сообщить
моему измученному тревогами отцу. Будут ли раскрыты
мои пребывания за запертой дверью? Представьте же
мое радостное изумление, когда я услышал, как шпион
осторожным шепотом рассказывает моему родителю,
что я провел ночь в беседке перед гробницей, и что мои
затуманенные сном глаза словно остановились на склоне
лощины, где запертый вход остался приоткрытым! Ка-
ким чудом соглядатай был так обманут? Я был теперь
уверен, что меня охраняет сверхъестественная сила.
Осмелев после этого посланного небом случая, я опять
начал совершенно открыто ходить к склепу, уверенный,
что никто не может увидеть, как я вхожу в него. В
течение недели я наслаждался всеми радостями склепа,
описывать которые я не стану, когда произошло нечто,
и я очутился в этом проклятом обиталище скорби и
скуки.
Мне не следовало выбираться из дома той ночью, ибо
в облаках были признаки грозы, и адское свечение
поднималось из заросшего болота на дне лощины. Зов
мертвых тоже был необычным. Он исходил не из
гробницы на склоне лощины, а из обгоревшего подвала
на ее гребне, казалось демон манит меня невидимыми
пальцами. Когда я вышел из рощи, лежащей на равнине
перед руинами, я увидел в туманном свете луны то, что
всегда смутно ожидал. Особняк, исчезнувший сто лет
назад, снова величественно возвышался перед восхищен-
ным взором; в каждом окне сверкал блеск множества
свечей. По длинной подъездной аллее катили экипажи
бостонского света, в то время как множество напудрен-
ных щеголей из соседних усадеб пришло пешком. Я
смешался с этой толпой, хотя знал, что мое место
465
скорее среди хозяев, чем среди гостей. Внутри зала
слышались музыка, смех и звон бокалов. Некоторые
лица были мне знакомы, хотя мне было бы легче узнать
их, будь они сморщенными или разъеденными смертью
и разложением. Среди буйной и безрассудной толпы я
был самым буйным и отчаянным. Беспутные богохульства
потоком лились с моих губ, и в шокирующих остротах я
не обращал внимания ни на законы Бога, ни Природы.
Неожиданно раскат грома, заглушивший шум свин-
ской попойки, ударил в самую крышу и заставил в
страхе замолкнуть неистовую компанию. Красные языки
пламени и опаляющие порывы жара поглотили дом; и
гуляки, охваченные ужасом перед внезапно обрушив-
шимся бедствием, которое, казалось, превосходит грани-
цы неодушевленной природы, с пронзительными крика-
ми исчезли в ночи. Остался один я, прикованный к
месту давящим страхом, какого я никогда раньше не
испытывал. А затем второй ужас овладел моей душой.
Испепеленное заживо, мое тело будет развеяно ветром!
Может быть, я никогда не буду лежать в гробнице
Хайдов! Разве не был мой гроб приготовлен для меня?
Разве я не имел права вечно покоиться среди потомков
сэра Джеффри Хайда? Да! Я претендовал бы на свое
наследство, даже если бы моя душа отправилась сквозь
века искать другую телесную оболочку. Я хотел занять
место на той пустой плите в нише склепа. Джеффри
Хайд никогда не разделит печальную участь Палинуруса!
Когда фантом горящего дома постепенно исчез, я
обнаружил себя пронзительно кричащим и бешено бью-
щимся в руках двух мужчин, одним из которых был
шпион, следовавший за мной до гробницы. Дождь лил
потоками, и южный горизонт освещался вспышками
молний, которые совсем недавно сверкали над нашими
головами. Мой отец, с постаревшим от горя лицом,
стоял рядом, когда я выкрикивал свои требования быть
похороненным в гробнице, и постоянно напоминал де-
ржавшим меня людям, чтобы они обращались со мной
как можно осторожнее. Чернеющий круг на полу разру-
шенного подвала говорил о яростном ударе с небес; и из
этого круга группа любопытных поселян с фонарями
извлекла маленький ящичек старинной работы, который
обнаружился благодаря испепеляющей силе молнии.
Прекратив свои тщетные и теперь уже бессмыслен-
ные попытки вырваться, я следил, как очевидцы проис-
466
ходящего осматривают драгоценную находку, и мне
было позволено участвовать в их исследованиях. Шка-
тулка, замки которой были разбиты ударом, извлекшим
ее из земли, содержала множество бумаг и ценных
вещей, но мой взор застыл на одном-единственном
предмете. Это была фарфоровая миниатюра с изображе-
нием молодого человека в щегольски завитом парике, на
которой были инициалы «Д.Х.» Когда я вгляделся в
лицо, мне показалось, что я смотрю в зеркало.
На следующий день я был доставлен в эту комнату
с зарешеченными окнами, но я кое-что узнаю от старого
и простодушного слуги, который был нежно привязан ко
мне с детства и который, как и я, любит кладбища. То,
что я осмелился рассказать о склепе, вызывало только
сожалеющие улыбки. Мой отец, часто навещающий
меня, утверждает, будто я никогда не переступал за-
претный вход, и клянется, что когда он исследовал
ржавый замок, то обнаружил, что его не касались уже
лет пятьдесят. Он также говорит, что вся деревня знала
о моих походах к гробнице, и меня часто видели
спящим в беседке перед зловещим фасадом, причем мои
полуоткрытые глаза смотрели на щель, ведущую внутрь.
Против этих утверждений у меня не было никаких
вещественных доказательств, так как мой ключ от замка
потерялся во время борьбы в ту ужасную ночь. Стран-
ные сведения о прошлом, которые я узнал во время
ночных встреч с мертвыми, он отверг, как плоды моего
постоянного жадного и беспорядочного поглощения ста-
ринных томов из фамильной библиотеки. Если бы не
мой старый слуга Хайрам, к настоящему времени я бы
полностью уверился в своем безумии.
Но Хайрам, преданный до конца, по-прежнему верил
мне, и совершил то, что побудило меня предать огласке
хотя бы часть моей истории. Неделю назад он взломал
замок, который запирал вечно приоткрытую дверь гроб-
ницы, и спустился с фонарем в темную глубину. На
плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб, на
котором была тусклая табличка с единственным словом:
Джервас. В том гробу и в том склепе меня и обещали
похоронить.
КУРГАН
I
Только в самое последнее время Запад перестали
считать новой землей. Я думаю, это произошло потому,
что наша цивилизация появилась здесь позднее; иссле-
дователи обнаруживают множество следов жизни, суще-
ствовавшей среди этих равнин и гор задолго до того, как
началась история колонизации. Мы ничего не знаем о
поселках пуэбло, возраст которых насчитывает 2500 лет,
и нас нимало не беспокоит тот факт, что археологи
относят раннюю культуру Мексики к 17000 или 18000
годам до нашей эры. В археологии имеются и более
впечатляющие примеры вроде первобытного человека,
современника вымерших животных, известного сегодня
только по нескольким фрагментам костей и остаткам
материальной культуры, — словом, впечатление от
новизны этих мест быстро испаряется. Обычно европей-
цы лучше нас чувствуют дух древности и глубокой
отстраненности от современных жизненных потоков.
Всего пару лет назад английский автор писал об Аризо-
не как о «туманной местности, по-своему очень привле-
кательной, но пустынной, древней и унылой земле».
Но и я чувствую волнующую — почти ужасающую —
древность Запада не хуже любого европейца. Это связа-
но с событием, которое случилось в 1928 году; происше-
ствием, которое я бы желал считать плодом воображе-
ния, однако оно настолько четко запечатлелось в моей
памяти, что я не могу с легкостью избавиться от него.
Это было в Оклахоме, куда меня постоянно приводят
468
исследования по этнологии американских индейцев, и где
я и прежде натыкался на весьма странные, приводящие в
замешательство явления. Без сомнения Оклахома — это
не просто последняя граница продвижения пионеров и
предпринимателей. Там живут старые-престарые племена
со старыми-престарыми воспоминаниями; и когда осенью
над задумчивыми равнинами начинают непрерывно зву-
чать там-тамы, людские души оказываются в опасной
близости к таким изначальным вещам, что о них принято
говорить шепотом. Сам я белый, уроженец северо-востока,
но обряды Йига, Отца Змей, вызывают у меня содрогание.
Я достаточно много наслушался и навидался, чтобы быть
«искушенным» в этих делах. Вот и тот случай в 1928 году.
Я был бы рад посмеяться над ним, но не могу.
Я приехал в Оклахому, чтобы проверить одну из
множества легенд, ходивших среди белых поселенцев и
индейцев и имевшую — в этом я был уверен —
индейский источник. Это были весьма любопытные леген-
ды о призраках, бродящих по воздушным просторам; и
хотя в устах белых людей они звучали вяло и прозаично,
их определенно что-то связывало с некоторыми сложными
и неясными сюжетами мифологии коренных жителей. Речь
шла об огромных, унылых, казавшихся искусственными
холмах в западной части штата, где появлялись существа
весьма странные по внешности и снаряжению.
Самая распространенная и одна из самых древних
легенд стала широко известна в 1892 году, когда
начальник тамошней полиции по имени Джон Уиллис
отправился в район холмов в погоню за конокрадами и
вернулся с нелепым рассказом о ночных конных битвах
в воздухе между несметными полчищами невидимых
призраков — он слышал топот коней, тяжелые удары,
звон металла, приглушенные крики воинов и звуки
падающих тел. Это происходило при лунном свете и
напугало полицейского и его лошадь до смерти. Звуки
раздавались в течение часа, ясные, и в то же время
смягченные, как будто их приносило ветром издалека,
между тем, самих армий не было видно. Позднее
Уиллис узнал, что он побывал в месте, которое издавна
пользуется дурной славой, месте, столь тесно населен-
ном призраками, что его одинаково избегают как индей-
цы, так и белые. Многие видели, или им это только
мерещилось, всадников, сражающихся в небесах, правда,
очевидцы описывали их в весьма туманных выражениях.
469
Поселенцы говорили, что призрачные воины — это индей-
цы, но неизвестного племени, имеющие странное оружие
и одежду. Они даже не были уверены, что лошади под
призрачными всадниками действительно были лошадьми.
С другой стороны, местные индейцы, похоже, не
признавали призраков своими родственниками. Они на-
зывали их «эти люди», или «старые люди», или «те, кто
живут внизу» и, кажется, относились к ним с таким
страхом и почтением, что избегали любых рассуждений
на эту тему. Ни один этнолог не смог заставить индейца
подробно описать эти существа, да впрочем, никто из
индейцев их толком так и не рассмотрел. Существовали
одна-две старых индейских поговорки об этом явлении,
в которых говорилось буквально так: «очень старые
люди делают очень большие привидения; эти люди
старше всех времен, эти привидения такие большие, они
почти плоть; эти старые люди и привидения смешивают-
ся и становятся одинаковыми».
Конечно, для серьезного этнолога все это — «обычные
сказки», часть стойких легенд о спрятанных городах и
захороненных народах, распространенных среди индейцев
пуэбло и равнинных племен; легенд, которые несколько
веков назад соблазнили многих на тщетные поиски зага-
дочной Квивиры. Меня же в западную Оклахому привело
нечто более определенное — а именно: местная, хотя и
очень древняя, но отчетливая легенда, неизвестная для
большого света и содержавшая первые четкие описания
призраков. Еще больше интересовало меня то, что она
происходила из отдаленного городка Бингер, округ Каддо,
т.е. из места, давно известного мне по кошмарному
происшествию, связанному с мифом о боге-змее.
Внешне легенда была очень проста и наивна, в ней
говорилось об огромном, одиноком кургане. Точнее, о
небольшом холме, примерно в трети мили к западу от
поселка — одни считали, что этот холм естественного
происхождения, другие верили, что это место погребе-
ния или ритуальный помост, возведенный доисториче-
скими племенами. На этом кургане, говорили жители
поселка, обитали два призрачных индейца; один из них,
старик, бродил по вершине от рассвета до заката в
любую погоду, лишь ненадолго пропадая из виду, ночью
же его сменяла индейская женщина с факелом, горев-
шим голубоватым пламенем до самого утра. Когда
светила луна, странную фигуру индианки было видно
470
совершенно отчетливо, и большинство сходилось на том,
что у нее не было головы.
Мнения жителей разделялись в том, что касалось
природы видений. Некоторые утверждали, что мужчина
вовсе не призрак, а живой индеец, который убил и
обезглавил женщину из-за золота, а потом закопал ее
где-то на кургане. Согласно этой версии, он бродил по
вершине мучимый угрызениями совести или принуждае-
мый духом своей жертвы, который и становился види-
мым в темноте. Однако более склонные верить в
привидения, считали, что и мужчина, и женщина в
равной степени были призраками, что мужчина убил
свою скво и покончил с собой когда-то очень давно. Эти
и другие, менее интересные версии, видимо, появились
со времени заселения территории Вичиты в 1899 году,
и, как мне сказали, существуют до наших дней потому,
что само это изумительное явление все еще может
наблюдать каждый, кто пожелает. Не многие легенды о
призраках имеют столь доступное подтверждение, и я
горел желанием увидеть, что за чудеса происходят в
этом маленьком поселке, расположенном так далеко от
столбовой дороги цивилизации и безжалостного прожек-
тора науки. Итак, в конце лета 1928 года я сел в поезд
до Бингера и размышлял обо всех этих странных загадках,
пока вагоны громыхали по рельсам одноколейки, а взору
открывалась все более и более унылая местность.
Бингер представлял собой небольшую группу каркас-
ных домиков и складов, расположенных посреди пло-
ской, открытой ветрам местности, над которой поднима-
лись облака красной пыли. В поселке проживало около
500 жителей, не считая индейцев из соседней резерва-
ции; основным занятием населения было, если я не
ошибаюсь, земледелие. Почва здесь была плодородная, а
нефтяной бум еще не достиг этой части штата. Поезд
прибыл на станцию в сумерках, и я тотчас почувствовал
опасность и тревогу, — когда он, пуская клубы дыма,
двинулся на юг без меня. На платформе было полным-
полно зевак, все они кинулись со своими разъяснения-
ми, едва я спросил о человеке, к которому имел
рекомендательное письмо. Меня повели по главной ули-
це, изрытой колеями такого же красного цвета, как и
вся эта местность, и наконец доставили к дому моего
будущего хозяина. Те, кто готовил меня к поездке,
поступили правильно, ибо мистер Комптон оказался
471
человеком умным и к тому же весьма уважаемым в этих
местах, а его матушка, которую здесь называли «мама-
ша Комптон», принадлежала к поколению пионеров и
была настоящим кладезем всяких поверий и мифов.
В тот же вечер Комптон собрал для меня воедино
легенды, ходившие среди поселенцев, все указывало на то,
что явление, которое я приехал изучать, было на самом
деле загадочным и значительным. Видимо, жители Бинге-
ра считали призраков чем-то само собой разумеющимся.
Два поколения выросли возле этого странного одинокого
холма и его беспокойных обитателей. Естественно, окрест-
ности холма внушали людям страх, их обходили стороной,
так что фермы не продвигались в эту сторону на протя-
жении четырех десятилетий существования поселка; хотя
некоторые смельчаки и отваживались заглядывать туда.
Одни, вернувшись, говорили, что вообще не видели
призраков; что одинокий страж исчезал из вида до того,
как они подходили к нему, и это позволяло им свободно
карабкаться по крутому откосу и обследовать плоскую
вершину. Там нет ничего, говорили они, только заросли
кустарника. Должно быть, размышляли они, индеец спу-
стился по другому склону и успел уйти по равнине
незамеченным; хотя вблизи не было никакого укрытия. Во
всяком случае, на вершине не было найдено ни одного
отверстия, даже после самого тщательного исследования
кустарника и высокой травы. Другие, более впечатлитель-
ные люди, заявляли, что они все время чувствовали чье-то
незримое присутствие; но не могли сказать ничего опреде-
ленного. Им казалось, что воздух словно сгущался в том
направлении, в котором они пытались двигаться. Нечего и
говорить: на такие вылазки решались только белые люди.
Ничто во вселенной не могло заставить краснокожего
приблизиться к этой зловещей возвышенности не только
после наступления темноты, но и при самом ярком свете.
Но вовсе не рассказы очевидцев, вернувшихся здоро-
выми и нормальными, породили тот ужас, что витал
вокруг кургана; если бы дело ограничилось этим, ника-
кого шума бы не было. Страшным было то, что многие
искатели возвращались странно повредившимися умст-
венно и физически. Впервые это случилось в 1891 году,
когда молодой человек по имени Хитон отправился к
кургану с лопатой в руках посмотреть, что за интерес-
ные штуки ему удастся откопать. Он неоднократно
слышал от индейцев заманчивые рассказы о холме, а
472
потом еще посмеялся над одним юношей, который был
там и ничего не нашел. Хитон наблюдал за курганом в
бинокль до того, как приблизился к нему, и обнаружил,
что индеец-часовой неторопливо спустился внутрь хол-
ма, словно на вершине были люк и лестница. Прежние
наблюдатели этого не замечали.
Когда Хитон шел к кургану, он был одержим жела-
нием разгадать тайну, и жители поселка видели, как
усердно он рубил кустарник на вершине. Потом они
заметили, как его фигура медленно исчезла из вида и
долго не появлялась, пока не опустились сумерки, и
факел безголовой индианки не замерцал пугающе на
далекой возвышенности. Два часа спустя Хитон пошаты-
ваясь вернулся в поселок без лопаты и вещей и
разразился бессвязным, пронзительным монологом. Он
вопил о страшных безднах и чудовищах, об отвратитель-
ных изображениях и статуях, о безжалостных сущест-
вах, которые схватили и пытали его, о других странных
вещах, настолько сложных и причудливых, что их было
трудно запомнить. «Древние! Древние! Древние!» —
стонал он снова и снова. «Великий Боже, они древнее
Земли и пришли сюда неизвестно откуда... Они читают
твои мысли и заставляют понимать их мысли... Они
полулюди, полупризраки... Они перешли через черту...
Они растворяются и снова принимают форму... Все
больше и больше... Мы тоже произошли от них... Дети
Ктулху... Все из золота — чудовищные животные,
получеловеки, мертвые рабы — безумие... Иэ! Шуб-Ни-
ггурат! Этот белый — о, Боже мой! — что они с ним
сделали!..»
С тех пор Хитон считался местным дурачком, пока
восемь лет спустя он неожиданно не умер от эпилепти-
ческого припадка. После этой истории было еще два
случая помешательства, связанных с курганом, и два —
исчезновения. Вслед за Хитоном на курган отправились
трое отчаянных, хорошо вооруженных мужчин с лопата-
ми и мотыгами. Наблюдатели из поселка заметили, как
призрак индейца исчез едва они приблизились к холму,
а затем трое взобрались на вершину и стали рыскать в
кустах. Они пропали из поля зрения разом, одновремен-
но, и больше их никто не видел. Один из наблюдателей
с особенно мощной подзорной трубой вроде бы разгля-
дел, как какие-то формы смутно обозначились позади
несчастных и затащили их внутрь кургана; но этот
473
рассказ остался неподтвержденным. Излишне говорить,
что после этого случая много лет никто не приближался к
холму. Только когда это происшествие 1891 года основа-
тельно забылось, кто-то осмелился подумать о дальнейших
поисках. Около 1910 года один парень, слишком молодой,
чтобы помнить старые ужасы, совершил новый поход к
злополучному месту и не нашел абсолютно ничего.
К 1915 году острота фантастических легенд померк-
ла, и они превратились в обычные рассказы о привиде-
ниях — но только среди белых людей. В соседней
резервации были старые индейцы, которые о многом
знали, но мало говорили. Как раз в это время поднялась
вторая волна любопытства и отчаянных авантюр, и
несколько храбрецов сходили на вершину кургана, одна-
ко вернулись ни с чем. Затем туда отправились два
археолога-любителя, приехавшие с востока страны, они
были связаны с небольшим колледжем и вели свои
разыскания среди индейцев. Никто в поселке не следил
за их походом, спохватились только, когда они бесслед-
но исчезли. Поисковая партия — в ней был и мой
хозяин Клайд Комптон — вернулась с пустыми руками.
Затем была одиночная авантюра старого капитана
Лоутона, седого пионера, который принимал участие в
освоении этого района еще в 1889 году, но с тех пор не
бывал здесь. Все это время он помнил о кургане и его
тайне; и теперь, выйдя в отставку, решил попытать
счастья. Хорошо зная индейскую мифологию, он готовился
к раскопкам каким-то особенным образом. Он поднялся на
холм утром в четверг 11 мая 1916 года, за ним следили в
бинокли более 20 человек в поселке и с ближайшей
равнины. Его исчезновение было внезапным, оно случи-
лось, когда он рубил кустарник. Никто ничего не мог
сказать кроме того, что стоял человек, и вот его уже нет.
Около недели о нем не было никаких вестей, а потом —
среди ночи — в поселок притащилось существо, по поводу
которого и по сей день не стихают споры.
Говорили, что это вернулся капитан Лоутон, правда
моложе лет на сорок. Волосы существа были блестящего
черного цвета, а лицо — перекошенное от невыразимого
ужаса — неестественно гладкое, без морщин. Каким-то
странным образом оно действительно напомнило мамаше
Комптон капитана, каким он был в 1889 году. Ступни
его были аккуратно отрезаны по лодыжки, а культи
залечены до гладкости почти невозможной, если это
474
существо и впрямь было тем человеком, который неделю
назад ходил на своих двоих. Существо бормотало совер-
шенно невразумительные вещи и все повторяло имя
«Джордж Лоутон, Джордж Э.Лоутон», как бы пытаясь
убедить самое себя, что это он и есть. Его речи, считала
мамаша Комптон, напоминали галлюцинации бедняги
Хитона в 1891 году, хотя имелись и незначительные
расхождения. «Голубой свет! Голубой свет! — лепетало
существо. — Всегда там, внизу, до того, как появилась
жизнь... Древнее динозавров... Всегда одни и те же...
Только слабее... Никогда не умирают... Думают, дума-
ют, думают... Все тот же народ, полулюди, полугаз...
Мертвые двигаются и работают... О, эти твари, эти
единороги... Дома из золота и города из золота... Древние,
древние, древние, старше времени... Спустились со звезд...
Великий Ктулху — Азатот — Ньярлатхотеп — он ждет,
ждет...» Перед рассветом существо испустило дух.
Конечно, состоялось расследование, и индейцев из
резервации допросили «с пристрастием». Но они, каза-
лось, ничего не знали, и сказать им было нечего. Никто
ничего не знал, кроме Серого Орла, вождя племени
вичита, чей более чем столетний возраст ставил его
выше обычных страхов. Только он позволил себе дать
несколько ворчливых советов:
«Ты оставить их в покое, белый человек. Нет добра от
этого народа. Они там внизу и здесь внизу, они очень
старые. Йиг, большой отец змей, он там. Йиг это Йиг.
Тирава, большой отец людей, он там. Тирава это Тирава.
Нет умирать. Нет стареть. Такой как воздух. Только жить
и ждать. Раньше они выходить сюда, чтобы воевать.
Строить земляной вигвам. Я от них, ты от них. Потом
большая вода приходить. Все менять. Никто не выходить
наверх, никто не впускать вниз. Входить, нет выходить.
Ты оставить их в покое, ты не знать плохое колдовство.
Красный человек знать, его нельзя поймать. Белый чело-
век вмешаться, он не приходить назад. Быть далеко от
маленький гора. Нет хорошо. Серый Орел говорить».
Если бы Джо Нортон и Рэнс Уилок последовали
совету старого вождя, они бы и сейчас были с нами, но
они поступили иначе. Начитавшись книг и став матери-
алистами, они не боялись ничего ни на земле, ни в
небесах; они думали, что какие-то злодеи-индейцы
устроили тайное логово внутри холма. Они и раньше
посещали курган, а теперь отправились туда отомстить
475
за старого капитана Лоутона, похваставшись, что сдела-
ют это, даже если им придется срыть холм до основа-
ния. Клайд Комптон наблюдал за ними в бинокль и
видел, как они обходили кругом зловещий курган. Они
явно намеревались тщательно осмотреть территорию.
Больше их никто не видел.
Курган опять стал внушать панический страх, и
лишь волнения, связанные с Мировой войной, отодвину-
ли его на задний план. С 1916 по 1919 год туда никто
не ходил, и так бы наверное и продолжалось впредь,
если бы не безрассудство нескольких юнцов, вернувших-
ся со службы во Франции. С 1919 по 1920 год
вспыхнула настоящая эпидемия походов на курган среди
преждевременно возмужавших молодых ветеранов —
эпидемия, которая распространялась по мере того, как
все они возвращались живыми и невредимыми. К 1920
году — так коротка людская память — курган превра-
тился чуть ли не в предмет насмешек, и тривиальная
история об убийстве индианки возобладала над жуткой
легендой о призраках. Наконец, два отчаянных и на-
прочь лишенных воображения брата Клей решили схо-
дить и откопать погребенную женщину и золото, за
которую ее убил старый индеец.
Они отправились сентябрьским днем — в то время,
когда индейские барабаны начинают свой ежегодный
непрерывный гул над плоскими, покрытыми красной
пылью равнинами. Никто не следил за ними, и родители
их не тревожились, даже когда прошло несколько часов.
Потом была тревога, тщетные поиски, и вновь люди
вынуждены были отступить перед этой тайной.
Но один из братьев все же вернулся. Это был Эд,
старший, и его соломенные волосы и борода стали
снежно-белыми на два дюйма от корней. На лбу у него
был странный шрам, похожий на выжженный иероглиф.
Три месяца спустя после исчезновения он ночью тайком
пробрался в свой дом, на нем не было ничего, кроме
одеяла с необычным узором, которое он немедленно
бросил в огонь, как только оделся в нормальное платье.
Родителям он сказал, что их с Уокером схватили
какие-то странные индейцы — не вичита и не каддо —
и держали в плену где-то на западе. Уокер умер под
пытками, а ему удалось каким-то чудом спастись. Все
было ужасно, и он не в силах сейчас об этом говорить.
Он должен отдохнуть — и вообще, незачем поднимать
476
шум, искать и наказывать этих индейцев. Они не из тех,
кого можно схватить и наказать, и, что очень важно для
Бингера, как и для всего мира — этих индейцев нельзя
преследовать в их тайном логове. На самом деле они
вообще не индейцы — он потом объяснит. А пока
необходимо отдохнуть. Лучше не тревожить поселок изве-
стием о его возвращении — он пойдет наверх и поспит.
Перед тем, как подняться по шаткой лестнице в свою
комнату, он взял с собой пачку бумаги и карандаш, а из
ящика отцовского стола достал пистолет.
Три часа спустя прогремел выстрел. Эд Клейн пустил
себе пулю в висок, оставив на расшатанном столе возле
кровати лист бумаги, исписанный крупным почерком. Как
выяснилось позже по огрызку карандаша и печке, напол-
ненной золой, он сначала написал гораздо больше; но в
конце решил не говорить всего и отделался туманными
намеками. Уцелевший кусок текста оказался всего лишь
безумным предостережением, нацарапанным небрежным
почерком со странным наклоном влево — бред явно
больного ума. Манера выражения была тем более стран-
ной, что Эд слыл за человека бесстрастного и деловитого.
«Ради Бога никогда не ходите к этой горе она часть
какого-то мира настолько ужасного и древнего что об этом
и говорить нельзя мы с Уокером пошли и нас взяли в эту
штуку просто исчезает временами и снова появляется и
весь мир снаружи бессилен по сравнению с тем что могут
сделать они — они живут вечно молодыми как они хотят
и нельзя сказать что они люди или призраки — и что они
делают об этом говорить нельзя и там есть только один
вход — нельзя сказать какой они величины — после того
что мы видели я не хочу жить Франция ничто рядом с
этим — и следите чтобы люди держались подальше о
Боже! все бы так и поступали если бы увидели бедного
Уокера каким он стал в конце.
Искренне ваш
Эд Клейн».
При вскрытии обнаружили, что внутренности Клейна
были перемещены слева направо, словно его вывернули
наизнанку. Позже по армейским документам установи-
ли, что он был совершенно нормальным, когда демоби-
лизовался в мае 1919 года. Была ли допущена ошибка в
бумагах или с Эдом на самом деле произошла беспреце-
дентная метаморфоза, остается загадкой, как и проис-
хождение странного иероглифа-шрама на лбу.
477
На этом исследование холма было закончено. Следую-
щие семь лет никто не приближался к нему, и у немногих
возникало желание даже направить в его сторону бинокль.
Время от времени люди нервно посматривали на одинокую
возвышенность, круто вздымавшуюся над равниной в
западном направлении, и вздрагивали, заметив маленькое
темное пятнышко, которое двигалось по вершине днем, и
мерцающий огонек, танцующий по ночам. Все решили,
что тайна не подлежит раскрытию, и по общему согласию
перестали говорить об этом предмете. Это было нетрудно:
земли, слава Богу, хватало. И жизнь мирно катилась по
накатанной колее. К холму не вело никаких дорог, словно
там было море, болото или пустыня. И вот еще одно
доказательство бедности людского воображения: шепотом
сообщаемые детям и приезжим сказки о кургане вскоре
опять приняли форму истории о кровожадном призраке-
индейце и его жертве. Только жители резервации и
старожилы, вроде мамаши Комптон, помнили о намеках
на дьявольщину и жуткую космическую угрозу, звучав-
ших в рассказах тех, кто вернулся с холма, покалеченный
умственно и физически.
Было уже очень поздно, и мамаша Комптон давно
поднялась к себе спать, когда Клайд закончил рассказ.
Я не знал, что думать об этой страшной загадке, хотя
все во мне протестовало против выводов, противореча-
щих здравому смыслу. Что привело к безумию тех, кто
побывал на кургане? И хотя я был глубоко потрясен
услышанным, все это, скорее, подталкивало меня к
поискам, нежели удерживало от них. Разумеется, я
должен докопаться до сути, я должен действовать уве-
ренно и не поддаваться фантазиям. Комптон понял мое
настроение и озабочено покачал головой. Потом он
знаком пригласил меня выйти на улицу.
Мы вышли на тихую боковую улочку или переулок
и прошли несколько шагов при свете ущербной августов-
ской луны на окраину поселка. Луна висела низко, не
затмевая многочисленные звезды, и я смог увидеть не
только склонившиеся к западу созвездия Альтаира и
Веги, но и таинственное мерцание Млечного Пути. Затем
я посмотрел в направлении, которое мне указал Комптон.
И вдруг я заметил проблеск — нет, не звезды — это был
голубоватый огонек, который двигался вдоль Млечного
пути совсем низко у горизонта и казался зловещим и
жутким, что странно контрастировало с общим настрое-
478
нием мирно спящего ландшафта. В следующий миг мне
стало ясно, что свет шел от вершины холма, расположен-
ного далеко на западе этой величественной слабо освещен-
ной равнины, и я обернулся к Комптону с вопросом.
— Да, — ответил он, — этот призрачный свет — с
кургана. Не было еще такой ночи, когда бы мы его не
видели — и нет ни одной живой души в Бингере,
которая бы осмелилась отправиться в том направлении.
Скверное дело, молодой человек, и если вы достаточно
умны, вы оставите его в покое. Лучше брось свои
поиски, сынок, и займись какими-нибудь другими леген-
дами. У нас их здесь хватает, Бог свидетель!»
II
Но я и слушать не стал Комптона; и хотя он отвел мне
отличную комнату, я не смог сомкнуть глаз в ожидании
утра, когда можно будет воочию увидеть дневной призрак,
а также поговорить с индейцами из резервации. Я собирал-
ся действовать неторопливо и наверняка, вооружившись
всеми доступными сведениями об этом деле, расспросив и
белых, и краснокожих, прежде чем приступить непосредст-
венно к археологическим поискам. На рассвете я встал,
оделся и когда услышал, что все остальные в доме тоже
поднялись, спустился вниз. Комптон на кухне разводил
огонь, а его мать возилась в кладовой. Заметив меня, он
кивнул и через минуту пригласил выйти на улицу, ярко
освещенную солнцем. Я уже знал цель нашего пути, и пока
мы шли по переулку, всеми силами напрягал зрение, глядя
на запад через равнину.
Там я увидел курган — далекий и необычный своей
геометрически правильной формой. Судя по всему, он был
от 30 до 40 футов высотой и около сотни ярдов в длину.
Комптон сказал, что он имеет форму вытянутого эллипса.
Я знал, что Комптон бывал на кургане несколько раз и
благополучно возвращался обратно. Глядя на контур,
вырисовывающийся на темной небесной сини, я пытался
отметить все его самые незначительные неровности, и мне
вдруг показалось, что по нему что-то движется. Сердце
мое забилось: я схватил мощный бинокль, протянутый мне
Комптоном и торопливо навел его. Сначала я увидел лишь
густой кустарник на окраине холма, но потом в поле
зрения возникло еще что-то.
479
Несомненно, это был человек, и я сразу понял, что
вижу дневной «призрак индейца». Так и есть, высокая,
худая, закутанная в темный плащ фигура с черными
волосами, перевязанными лентой, и морщинистым, мед-
ным, бесстрастным, орлиным лицом классического индей-
ца. И все же опытным взглядом этнолога я сразу
определил, что этот краснокожий не из тех, кто до сих
пор были известны истории, он принадлежал какой-то
иной расе или культуре. Современные индейцы — брахи-
цефалы — круглоголовые, и вы не отыщете среди них
долихоцефалических или удлиненных черепов, которые
находили в двухтысячелетней давности останках древнего
Пуэбло; но череп этого человека был вытянут столь
отчетливо, что я заметил это с огромного расстояния даже
в неясном изображении бинокля. Я также обнаружил, что
узор на его одежде был выполнен в манере, совершенно
не похожей на местное юго-западное искусство. Его
блестящие металлические украшения и короткий меч, или
подобное ему оружие, висевшее на боку, не походили ни
на что, о чем я когда-либо слышал.
Пока он шагал туда и обратно по вершине холма, я
наблюдал за ним в бинокль, отмечая его походку и
посадку головы, и у меня родилось стойкое убеждение,
что этот человек, кем или чем бы он ни был, опреде-
ленно не был дикарем. Я инстинктивно почувствовал,
что это было дитя цивилизации, хотя какой именно,
сказать нельзя. Наконец, он исчез за дальним краем
холма, словно спустился по противоположному, невидимому
склону. Я в замешательстве опустил бинокль. Комптон
смотрел на меня вопросительно, и я неопределенно кивнул.
— Что вы думаете об этом? — наконец спросил он. —
Вот то, что мы наблюдаем в Бингере каждый день и всю
жизнь.
Полдень застал меня в индейской резервации в беседе
с Серым Орлом, который каким-то чудом был еще жив,
хотя говорили, что ему уже исполнилось 150 лет. Это был
необычный, внушительного вида человек — суровый,
бесстрашный вождь из тех, что когда-то вели переговоры
с авантюристами и торговцами в кожаных одеждах,
отделанных бахромой, и с французскими чиновниками в
бриджах и треуголках — и я был рад заметить, что мое
почтительное обращение понравилось вождю. Однако, его
расположение ко мне не помешало ему начать меня
отговаривать, как только он узнал, чего я добиваюсь.
480
«Ты хороший мальчик — ты не тревожить тот
курган. Плохое колдовство. Большое зло под ним —
схватить, когда ты копать. Нет копать, нет делать вред.
Такой же, когда я мальчик, такой же, когда мой отец
и его отец мальчик. Всегда мужчина ходить один день,
скво без головы она ходить ночь. Белый человек с
железной одеждой они пришли от заката вниз по
большой реке — много дней назад — три, четыре
времени больше Серого Орла — два времени больше,
чем французы — все такое же после них. Много назад
никто не ходить близко маленькие горы и глубокие
долины с каменными пещерами. Еще много назад, эти
древние не прятаться, выходить наружу, строить посел-
ки. Приносить много золото. Я от них, ты от них.
Потом прийти большая вода. Все меняться. Никто не
выходить, никого не пускать. Входить, нет выходить.
Они не умирать — нет как Серый Орел — долины на
лице и снег на голове. Как воздух — немного человек,
немного дух. Плохое колдовство. Иногда ночью дух
выходит наружу на получеловек — полуконь — с рогом
и сражаться, где однажды сражались люди. Держаться
далеко от этого места. Нет хорошо. Ты хороший маль-
чик — идти назад и оставить этот древний одни».
Это все, чего я смог добиться от старого вождя, а
остальные индейцы и вовсе молчали. Видимо, Серый
Орел серьезно разволновался при мысли, что я собира-
юсь отправиться на холм, которого он так малодушно
боялся. Когда я покидал резервацию, он остановил меня
для последнего торжественного прощания и вновь попы-
тался добиться обещания не ходить на курган. Когда он
понял, что это бесполезно, то не совсем уверенно достал
что-то из мешочка из оленьей кожи и очень важно
протянул мне. Это был полустертый, но прекрасно
отчеканенный металлический диск диаметром около
двух дюймов, украшенный странными изображениями и
подвешенный на кожаный шнурок.
«Ты не соглашаться, тогда Серый Орел не мог
говорить, что тебе взять. Но если помочь, вот хорошее
колдовство, от моего отца — он получил от его отца —
он получил от его отца все назад близко к Тирава, отце
всех людей. Мой отец говорить: «Ты держаться далеко
от древних, держаться далеко от маленьких гор и долин
с каменными пещерами. Но если древние придут наверх
взять тебя, тогда ты им показать это колдовство. Они
16 Г. Лавкрафт
481
знать. Они сделать его много лет назад, они глядеть,
тогда они может быть не делать такое плохое колдовст-
во. Но нет можно говорить. Ты держаться далеко все
равно. Они нет хороший. Нет сказать, что они делать».
Говоря это, Серый Орел повесил амулет мне на шею,
и я заметил, что вещь и в самом деле была весьма
любопытной. Чем дольше я смотрел на нее, тем больше
восхищался, не только потому, что предмет был сделан из
какого-то тяжелого, темного цветного металла, совершен-
но мне неизвестного, но главным образом потому, что он
был исполнен с поразительным художественным мастерст-
вом. Насколько я мог видеть, с одной стороны медали
находилось тончайшей работы изображение змеи, а с
другой — осьминог или какое-то другое чудовище с
щупальцами. Там также было несколько полустертых
иероглифов, о которых ни один археолог в мире не мог
бы сказать ничего определенного. Позднее с разрешения
Серого Орла я отдал диск на исследование опытным
историкам, антропологам, геологам и химикам, но они
лишь преподнесли мне ворох новых загадок. Химики
сказали, что диск представляет собой соединение неиз-
вестных металлов с тяжелым атомным весом, а один
геолог предположил, что этот сплав, вероятно, добыт из
метеоритов, прилетевших из неизвестных уголков меж-
звездного пространства. Я не уверен, на самом ли деле
этот диск спас мою жизнь и рассудок, но Серый Орел
убежден в этом. Он снова носит его, и я иногда думаю:
не этим ли объясняется его необыкновенный возраст?
Все его предки, носившие амулет, прожили гораздо
больше ста лет и жили бы еще, если бы не погибли в бою.
А может, если оберегать Серого Орла от несчастных
случаев, он никогда не умрет? Но я забегаю вперед.
Вернувшись в поселок, я попытался что-нибудь еще
выяснить о кургане, однако натолкнулся на глухое
сопротивление. Мне, пожалуй, было приятно чувство-
вать, как люди заботились о моей безопасности, но я не
внял их увещеваниям. Я показал им амулет Серого
Орла, и оказалось, что никто раньше не слышал о нем
и не видел ничего подобного. Все согласились, что это
не может быть индейской реликвией, и предположили,
что предки старого вождя получили этот предмет от
какого-нибудь торговца.
Когда жители Бингера поняли, что не смогут удер-
жать меня, они сделали все, чтобы получше снарядить
482
меня в дорогу. Еще до приезда сюда я примерно знал,
какую работу мне придется выполнять, и захватил с
собой мачете и кусторез для рубки кустарника и выемки
грунта, электрические фонари на случай, если придется
работать под землей, веревку, полевой бинокль, рулет-
ку, микроскоп и разные мелочи для непредвиденных
обстоятельств — ровно столько, чтобы это уместилось в
удобном саквояже. К этому снаряжению я добавил лишь
тяжелый револьвер, который меня заставил взять мест-
ный шериф, и кирку с лопатой для ускорения работы.
Кирку и лопату я решил нести, перебросив через
плечо на крепкой веревке, так как очень скоро понял,
что не могу рассчитывать на помощников. Поселок,
конечно, будет наблюдать за моим походом из всех
имеющихся в распоряжении биноклей, но ни один
житель не пройдет и ярда по плоской равнине в сторону
кургана. Свой поход я назначил на раннее утро, и
остаток дня ко мне относились с неловким благоговени-
ем, как к человеку, который собирается отправиться
навстречу року.
С наступлением утра — туманного, но не хмурого —
весь поселок высыпал меня проводить. Одинокая фигура
индейца как обычно уже маячила на вершине кургана,
и я решил не упускать ее из вида, пока буду прибли-
жаться к цели своего путешествия. В последний момент
мной овладел безотчетный страх, и я, поддавшись
слабости, вынул амулет Серого Орла и повесил на
грудь, чтобы его могли видеть призраки и кто угодно
еще. Простившись с Комптоном и его матерью, я бодро
двинулся в путь, несмотря на то, что нес тяжелый
саквояж, а лопата и кирка бряцали у меня за спиной;
в правой руке я держал бинокль и время от времени
посматривал на одинокого ходока. Приблизившись к
холму, я увидел индейца вполне отчетливо, и его
морщинистое безволосое лицо вдруг показалось мне
воплощением безграничного зла. Меня также поразило,
что его сверкающий золотом чехол для оружия был
украшен иероглифами, подобными тем, что были начер-
таны на моем амулете и вся одежда и украшения
свидетельствовали о высокой культуре. Вдруг я увидел,
как он направился вниз по дальней стороне кургана и
исчез из вида. Когда я поднялся на вершину десять
минут спустя, она была пуста. Вряд ли нужно рассказы-
вать о том, что я обследовал холм со всех сторон и
16*
483
произвел всевозможные измерения. Курган глубоко по-
разил меня, в его слишком правильных очертаниях,
казалось, таилась какая-то угроза. Это было единствен-
ное возвышение на огромной равнине, и я был уверен,
что оно искусственного происхождения. Крутые склоны
его выглядели девственными, без всяких следов челове-
ческого присутствия. На вершину не вела ни одна тропа
и, поскольку я был тяжело нагружен, мне удалось
вскарабкаться туда лишь с большим трудом. Вершина
представляла собой довольно ровное плато в форме
эллипса примерно 300 на 50 футов, сплошь покрытое
густой травой и плотным кустарником, весь его вид
совершенно не сочетался с присутствием одинокого
призрака. Это меня потрясло, так как ясно доказывало,
что «старый индеец», каким бы живым он ни казался,
был всего лишь плодом коллективных галлюцинаций.
Я оглянулся с тоской и тревогой на поселок и кучку
черных точек, состоявшую из наблюдавших за мною
людей. Наведя на них бинокль, я увидел, что они жадно
рассматривают меня в свои; с самым беспечным видом я
помахал им шляпой, чтобы успокоить, но мое собствен-
ное состояние было далеко от спокойствия. Затем я
сбросил на землю кирку и лопату, вынул мачете и
начал расчищать кустарник. Это было довольно утоми-
тельно, и иногда я чувствовал безотчетный страх, когда
какой-нибудь порыв ветра мешал работе с ловкостью,
граничащей с преднамеренностью. Временами чудилось,
что какая-то сила тянет меня назад, воздух впереди
меня как бы сгущался, и словно невидимые руки
дергали за запястья. И хотя дело продвигалась, мне
казалось, что я расходую энергию впустую.
Ближе к полудню мне стало ясно, что в опутанной
корнями земле к северному краю кургана тянется
небольшое чашеобразное углубление. И хотя в итоге это
могло ничего не означать, я мысленно отметил, что
верно выбрал место для раскопок. В то же время я
заметил другую, очень странную вещь, а именно, что
индейский амулет, болтавшийся на моей шее, начинает
вести себя как-то необычно в месте, находившемся
футах в семнадцати к юго-востоку от упомянутой
впадины. Его круговые движения замедлялись, стоило
мне наклониться над этой точкой, он словно тянул меня
вниз, как бы притягиваемый магнитом, скрытым в
почве. В конце концов, я решил копать именно тут.
484
Едва я воткнул лопату, меня поразила странная
тонкость слоя красноватой почвы. Вокруг вся земля
состояла из красного песчаника, а здесь на глубине
меньше фута я обнаружил необычный черный суглинок.
Это была точно такая же почва, что встречается в
странных глубоких долинах, расположенных к югу и
западу от этих мест; ее, должно быть, принесли сюда с
большого расстояния еще в доисторическую эпоху. Пока
я копал, стоя на коленях, я почувствовал, как кожаный
шнурок натягивается на моей шее, словно что-то в
земле тянуло к себе металлический талисман. Потом я
наткнулся на твердую поверхность, что-то вроде скаль-
ной породы. Потыкав вокруг, я понял, что ошибся. С
величайшим изумлением я извлек из земли заплесневе-
лый тяжелый предмет цилиндрической формы около
фута длиной и 4 дюймов в диаметре, мой амулет
немедленно прилепился к нему, словно его приклеили.
Я очистил предмет от черной глины, и мое изумление
возросло еще больше при виде открывшихся моему
взору барельефов. Весь цилиндр был покрыт изображе-
ниями и иероглифами, с растущим волнением я увидел,
что они выполнены в той же неизвестной манере, что
на амулете Серого Орла и на желтых украшениях
призрака, которые я успел заметить в бинокль.
Сев на землю, я почистил цилиндр о грубый вельвет
моих брюк и обнаружил, что он сделан из того же
тяжелого блестящего неизвестного металла, что и аму-
лет — отсюда, несомненно, и происходило странное при-
тяжение. Орнаменты и гравировка были загадочными —
безымянные чудовища и узоры, выполненные в зловещей
манере, но с самым высоким мастерством. Я долго не мог
разобраться с этой штукой и бесцельно вертел ее в руках,
пока не заметил с одного конца щель. Тогда я стал
нетерпеливо искать способ открыть предмет и наконец
обнаружил, что его конец просто откручивается.
Колпачок поддавался с трудом, но в конце концов
отвинтился, и я почувствовал странный аромат, исходив-
ший из цилиндра. Единственным его содержанием был
большой сверток желтоватого, похожего на бумагу мате-
риала, испещренного зеленоватыми значками, и на
мгновение я испытал высокий трепет от мысли, что
держу в руках письменный ключ к неизвестным древним
мирам и безднам. Однако, развернув список, я увидел,
что он написан по-испански — на пышном, торжествен-
485
ном испанском языке давно ушедшего времени. В золо-
том свете заката я с трудом разбирал заголовок и
первый абзац, пытаясь расшифровать чудовищный пре-
рывистый почерк исчезнувшего автора. Куда ведет этот
след? На какое открытие я нечаянно натолкнулся?
Первые же слова вызвали во мне бурю восторга и
любопытства, ибо не только не уводили меня от перво-
начальных поисков, но лишь укрепили уверенность, что
я действую в правильном направлении.
Желтый свиток с зеленоватыми буквами начинался
четким заголовком, за которым следовали церемонные
призывы поверить в те невероятные откровения, о
которых пойдет речь:
«RELACION DE PANFILO DE ZAMACONA
Y NUNES, HIDALGO DE LUARCA EN
ASTURIAS, TOCANTE AL MUNDO SOTERRANEO
DE XINAIAN, A.D.MDXLV
en el nombre de la santissima Trinidad, Padre, Hijo, у
Espiritu-Santo, tres personas distintas у un solo. Dios
verdadero, у de la santisima Virgen muestra Senora, YO,
PANFILO DE ZAMACONA, HIJO DE PEDRO GUZMAN
Y ZAMACONA, HIDALGO, Y DE LA DONA YNES
ALVARADO Y NUNES, DE LUARCA EN ASTURIAS,
juro para que todo que deco esna verdadero сото
Sacramento...»
Я остановился и задумался над необычайной важно-
стью того, что мне пришлось прочесть. «История, напи-
санная Панфило де Замакона-и-Нуньес, дворянином из
Луарки, что в Астурии, повествующая о подземном
мире Ксинайан, лето господне 1545 года»... Здесь было
слишком много информации, чтобы постичь все разом.
Подземный мир — опять эта навязчивая идея всех
индейских легенд и рассказов тех, кто вернулся с
кургана. И дата — 1545 год — что это может означать?
Мои глаза искательно пробежали вниз по раскрытой
части свитка и почти сразу же натолкнулись на имя
Francisco Vasquez de Coronado. Автор этой рукописи
несомненно был одним из людей Коронадо, но что он
делал в этой далекой земле через три года после того,
как весь отряд вернулся оттуда? Однако из дальнейшего
стало ясно, что текст, открытый моему взору, был всего
лишь кратким отчетом о походе Коронадо на север и не
имел существенных расхождений с уже известными
историческими сведениями.
486
Лишь угасающий свет помешал мне развернуть рукопись
дальше, в своем нетерпении я почти позабыл о наступлении
ночи и об опасности этого места. Но об этом помнили
другие, и я услышал громкие крики людей, собравшихся на
окраине поселка. Дав им знак, я засунул рукопись обратно
в таинственный цилиндр, с трудом оторвал от него амулет
и уложил все это вместе с мелким инструментом в саквояж.
Кирку и лопату я решил оставить до следующего дня, взял
саквояж, с трудом спустился по крутому склону и через
четверть часа был уже в поселке, рассказывая об увиденном
и демонстрируя свою странную находку. Когда стало темно,
я оглянулся на холм и с содроганием увидел, что на
вершине его зажегся голубоватый факел ночного призра-
ка — индианки.
Я не мог дождаться момента, когда я смогу засесть за
рукопись; однако зная, что для хорошего перевода нужны
время и покой, с неохотой отложил это на более поздний
час. Пообещав жителям на утро более подробный рассказ
об увиденном, я отправился с Клайдом Комптоном домой
и немедленно поднялся в свою комнату, чтобы погрузиться
в перевод. Моему хозяину и его матери не терпелось
послушать о моих приключениях, но я решил, что лучше
подождать, пока я смогу внимательно прочесть текст и
изложить суть дела точно и безошибочно.
Открыв саквояж при свете единственной электриче-
ской лампочки, я вынул цилиндр и тут же снова
почувствовал, как он притягивает индейский амулет к
своей резной поверхности. Рисунки зловеще мерцали на
неизвестном блестящем металле, и я не мог без содро-
гания разглядывать неестественные, дьявольские изобра-
жения, злобно смотревшие на меня в упор, выполненные
с исключительным мастерством. Я жалею сейчас, что не
сфотографировал эти рисунки — хотя, может быть, это
и к лучшему. Но чему я действительно рад, так это
тому, что я не смог тогда точно опознать существо с
головой осьминога, изображение которого преобладало в
большинстве изысканных орнаментов и которое в руко-
писи именовалось «Ктулху». Недавно я соединил это
изображение и рассказ о нем в рукописи с некоторыми
новонайденными преданиями о чудовищном и неведомом
ужасе, проникшем со звезд, когда наша юная Земля
была сформирована лишь наполовину; знай я тогда об
этой связи, я бы не стал оставаться с этой штуковиной
в одной комнате. Другой мотив рисунков, полуантропо-
487
морфный змей, был легко узнаваем как прототип леген-
дарных Йига, Кецалькоатля и Кукулькана. Перед тем,
как открыть цилиндр, я проверил его магнетизм на
других металлах, но обнаружил, что на них сила
притяжения не действует. Странный магнетизм напол-
нял этот ужасный осколок неведомого мира только в
присутствии себе подобного.
Наконец, я достал рукопись и углубился в перевод,
делая по-английски краткую запись содержания и время
от времени сожалея, что не захватил испанский словарь,
когда натыкался на какое-нибудь особенно темное или
устаревшее слово или выражение. Странно было почув-
ствовать себя в середине поиска отброшенным на четыре
века назад — в год, когда появились мои собственные
предки — домоседы из Сомерсета и Девона, во времена
правления Генриха Восьмого они и не думали, что их
потомок родится в Новом Свете в Вирджинии; и вот
оказывается, что тогда загадка кургана будоражила умы
людей так же, как и сегодня. Это чувство отброшенно-
сти назад в прошлое было оттого острее, что я инстин-
ктивно понимал: загадка,	которая	объединяла	меня с
испанцем, пришла из таких далеких бездн времени, из
такой	внеземной вечности	— что	несчастные	четыре
сотни	лет тут ничего не	значат.	Достаточно	одного
взгляда на цилиндр, чтобы почувствовать, что между
всеми	людьми на этой земле и	его тайной	лежит
непроходимая пропасть. Перед этой загадкой Панфило
де Замакона и я стояли рядом, так же, как я мог бы
стоять с Аристотелем или Хеопсом.
III
О своей юности, прошедшей в Луарке — маленьком
тихом порте в Бискайском заливе — Замакона писал
мало. Младший сын своих родителей, он приехал в
Новую Испанию в 1532 году, ему было всего 20 лет от
роду. Одаренный богатым и пылким воображением, он,
как зачарованный внимал слухам о богатых городах и
неизвестных мирах на севере, особенно поразил его
рассказ францисканского монаха Маркоса де Низа,
который в 1539 году вернулся из похода с восторженны-
ми известиями о сказочной стране Кибола с ее огромны-
ми обнесенными стенами городами и каменными, сто-
488
ящими друг над другом в виде ступеней домами.
Услыхав, что Коронадо собирает экспедицию на поиск
этого чуда — а также других, находящихся в стране
бизонов — юный Замакона сумел устроиться в отряд из
300 человек, который отправился на север в 1540 году.
Истории известен рассказ об этой экспедиции: как
Кибола оказалась всего лишь убогой деревушкой Зуни в
Пуэбло и как де Низа был отправлен назад в Мексику
в наказание за свой обман; как Коронадо впервые
увидел Великий Каньон и как в Чикуйе, в местечке
Пекос, он услышал от индейца по имени Эль Турко о
богатой и таинственной земле Квивира, что находится
далеко на северо-востоке, богатой золотом, серебром и
бизонами, где протекает река шириной в две мили.
Замакона кратко рассказал о зимней стоянке в Тигуэк-
се, в местечке Пекос и о выступлении на север в
апреле, когда местный проводник, оказавшийся плутом,
сбил их с пути посреди страны луговых собачек, соле-
ных озер и кочевых племен охотников за бизонами.
Когда Коронадо распустил большую часть отряда и
отправился в свой последний 42-дневный поход с ма-
ленькой группой избранных, Замаконе удалось попасть
в их число. Он рассказывает о богатейшей стране, о
громадных ущельях, о деревьях, которые можно уви-
деть, лишь взобравшись по крутым откосам, и о том,
как все члены экспедиции питались одним мясом бизо-
нов. Затем идет упоминание о последнем пристанище —
загадочной, но не слишком интересной Квивире с посел-
ками, где дома сделаны из травы, с ручьями и реками,
с хорошей черной почвой, сливами, орехами, виногра-
дом, тутовником и индейцами, которые выращивают
маис и используют медь. Мимоходом упоминалось о
казни плута-проводника Эль Турко и о кресте, который
Коронадо водрузил на берегу великой реки в августе
1541 года — с надписью: «Так далеко дошел великий
генерал Франсиско Васкес де Коронадо».
Пресловутая Квивира лежала примерно на сороковом
градусе северной широты, и совсем недавно нью-йорк-
ский археолог доктор Ходж определил ее местонахожде-
ние на берегу реки Арканзас в округах Бартон и Райс в
штате Канзас. Это древняя родина племени вичита,
которые жили там до того, как индейцы племени сиу
вытеснили их на юг, в Оклахому, и действительно во
время раскопок здесь были найдены остатки травяных
489
домов. Возбужденный многочисленными индейскими рас-
сказами о богатых городах и тайных странах, Коронадо
провел в том месте тщательные поиски. И хотя северо-
американские индейцы менее охотно говорили об этом,
чем индейцы Мексики, было видно, что они могли бы
рассказать гораздо больше мексиканцев, если бы захоте-
ли. Их уклончивость выводила предводителя из себя, и
после многих бесплодных поисков он стал весьма сурово
относиться к таким немногословным рассказчикам. За-
макона был более терпеливым и находил эти легенды
исключительно интересными, он выучил местный язык,
чтобы подолгу беседовать с молодым индейцем по имени
Нападающий Бизон, чья любознательность приводила
его в места гораздо более необычные, чем те, куда
забирались остальные его соплеменники;
Именно Нападающий Бизон рассказал Замаконе о
странных каменных провалах, воротах и входах в
пещеры, расположенных на дне глубоких, поросших
лесом лощин, мимо которых отряд проходил по пути на
север. Эти отверстия, говорил он, скрыты кустарником,
и немногие заходили туда. Но те, кто все-таки это
сделал, никогда не возвращались назад — или в редких
случаях возвращались либо безумными, либо странным
образом изувеченными. Но это была только легенда, ибо
даже самые старые люди не помнили, чтобы кто-то
проникал глубоко внутрь пещеры. Сам Нападающий
Бизон, вероятно, заходил глубже всех и насмотрелся
достаточно, чтобы удовлетворить свое любопытство и
жажду золота, о котором ходили слухи.
За отверстием, в которое он проник, тянулся длин-
ный проход, украшенный устрашающими изображения-
ми чудовищ, каких не видел ни один человек. Наконец,
после многих и многих милей поворотов и спусков
сверкнул жуткий голубоватый свет, и внизу открылся
целый потрясающий мир. Индеец не мог сказать о нем
ничего определенного, ибо столкнулся с чем-то таким,
что заставило его спешно вернуться. Наверное, добавил
он, золотые города где-то там, внизу, и возможно,
белый человек со своей магической стреляющей палкой
сможет добраться туда. Он не будет говорить великому
вождю Коронадо о том, что знает, потому что Коронадо
больше не слушает рассказы индейцев. Да, он может
показать Замаконе дорогу, если белый человек бросит
отряд и возьмет его проводником. Но он не пойдет
490
внутрь вместе с белым человеком. Там, внутри, плохо.
До места было около 5 дней ходьбы на юг, это было
рядом с районом больших холмов. Холмы имели какое-
то отношение к миру зла там, внизу — возможно, это
были древние ворота туда, и подземные жители когда-то
имели поселения на поверхности и торговали с людьми
в тех землях, которые исчезли под бо; >шой водой.
Когда случился потоп, древние жители затворились
внизу и больше не имели дел с людьми на поверхности.
Беглецы, спасшиеся после потопа, говорили им, что боги
внешнего мира настроены против людей, и никто не
смог выжить там, кроме демонов. Вот почему они
никого не пускали к себе с поверхности и делали
ужасные вещи с теми, кто все-таки осмеливался спу-
ститься вниз. Когда-то возле входов стояли часовые, но
со временем необходимость в них отпала. Немногие
жители земли имели желание толковать о Древних, и
постепенно связанные с ними предания могли забыться,
если бы время от времени различные призрачные явления
не напоминали о них. Казалось, что бесконечная древ-
ность этих созданий делала их бестелесными, так что
настоящие призраки, выходившие на поверхность, пред-
ставлялись более живыми. Район больших холмов сотряса-
ли ночные призрачные сражения, подобные тем, что
происходили до того, как закрылись ворота в нижний мир.
Сами Древние были наполовину призраками — про
них говорили, что они не стареют и не размножаются,
а вечно колеблются между духом и плотью. Тем не
менее, они нуждались в воздухе, чтобы дышать. Именно
поэтому входы в долинах никогда не были наглухо
замурованы, как на холмах. Эти входы, прибавил
Нападающий Бизон, возможно являются естественными
земными разломами. Ходили слухи, что Древние спусти-
лись в наш мир со звезд, когда он был еще очень молод,
и ушли внутрь, чтобы строить свои города из чистого
золота, потому что поверхность земли была тогда не
пригодна для жизни. Они являются предками всех
людей, но никто не знал, с какой именно звезды они
явились. Их подземные города полны золота и серебра,
но людям, не защищенным каким-нибудь сильным кол-
довством, лучше оставить их в покое.
У них есть страшные звери со слабой примесью
человеческой крови, на которых они ездят и которых
используют для других целей. Говорили, что эти суще-
491
ства были плотоядными и, подобно своим хозяевам,
предпочитали человеческое мясо; поэтому, хотя сами
Древние не размножались, у них существовало что-то
вроде класса рабов — полулюдей, которые также служи-
ли пищей для хозяев и животных. Этот класс формиро-
вался очень странным способом и дополнялся оживлен-
ными трупами. Древние знали, как превратить труп в
покорный автомат, который будет сохраняться почти
бесконечно и выполнять любую работу, управляемый
потоком мысли. Нападающий Бизон сказал, что эти
люди разговаривают мысленно, находя речь грубой и
ненужной, исключение делалось для религиозных обря-
дов и выражения эмоций. Они поклонялись Йигу,
великому отцу змей, и Ктулху, осьминогоголовому су-
ществу, которое привело их сюда со звезд, задабривая
этих отвратительных чудовищ человеческими жертвами,
приносимыми очень странным способом, который Напа-
дающий Бизон отказался описать.
Замакона был зачарован рассказом индейца и сразу
же решил принять его услуги проводника. Он не верил
в легенды о загадочных подземных людях и их обычаях,
ибо весь прежний опыт их отряда никак не вязался с
этим; но он и вправду чувствовал, что некая удивитель-
ная страна сокровищ и приключений действительно
должна находиться где-то за таинственными ходами в
земле. Сначала он думал убедить Нападающего Бизона
рассказать все Коронадо, предложив свое посредничест-
во, чтобы защитить индейца от вспыльчивого характера
командира,, но потом решил, что лучше действовать в
одиночку. Если ему никто не будет помогать, то не
придется и делиться тем, что он найдет, и он, возмож-
но, станет великим открывателем и владельцем сказоч-
ных сокровищ. Успех сделает его более значительной
фигурой, чем сам Коронадо, может, даже важнее кого-
либо в Новой Испании, включая могущественного вице-
короля дона Антонио де Мендоса.
7 октября 1541 года ближе к полуночи Замакона
тайком выбрался из испанского лагеря и встретился с
Нападающим Бизоном, чтобы отправиться в долгое
путешествие на юг. Он шел налегке, насколько это было
возможно, без тяжелого шлема и нагрудника. О подроб-
ностях путешествия в рукописи говорилось очень мало,
но Замакона точно помечает прибытие в большое
ущелье 13-м октября. Проход по густо заросшему лесом
492
откосу не занял много времени, и хотя индеец долго
искал место, где кусты скрывали каменную дверь в
полумрак узкого ущелья, они наконец нашли его. Это
был маленький проем с косяками и перемычкой из
монолитного песчаника, со следами почти стершихся и
неразличимых орнаментов. Его высота была где-то фу-
тов шесть, а ширина не более четырех. В косяках были
просверлены дырки, что доказывало наличие в прошлом
двери или ворот, но теперь от них не осталось и следов.
При виде этого черного провала Нападающий Бизон
выказал великий испуг и выронил свой груз. Он доста-
вил Замаконе большой запас смоляных факелов и
продуктов и честно довел его до места, но сам отказался
участвовать в предстоящей опасной затее. Замакона дал
ему безделушек, которые берег для такого случая, и
получил обещание вернуться через месяц, чтобы пока-
зать дорогу на юг к поселкам пекос пуэбло. Выступаю-
щая гора на равнине была выбрана местом будущей
встречи; тот, кто придет раньше, разобьет лагерь и
будет ждать второго.
В рукописи приводится предположение Замаконы о
том, сколь долго ждал его индеец, поскольку он сам так
и не смог прийти на встречу. В последний момент
Нападающий Бизон попытался отговорить его от первого
шага в темноту, но скоро понял, что это бесполезно, и
немногословно попрощался. Перед тем, как зажечь пер-
вый факел и войти внутрь с тяжелым грузом, испанец
наблюдал, как худая фигурка индейца поспешно и легко
карабкается вверх среди деревьев. Так прерывалась его
последняя связь с миром, хотя он и не знал, что ему
больше никогда не придется увидеть человеческое суще-
ство в принятом смысле этого слова.
У Замаконы не было никаких дурных предчувствий,
когда он входил в этот грозный провал, несмотря на то,
что его с самого начала окружала какая-то странная и
нездоровая атмосфера. Проход, чуть более высокий и
широкий, чем проем, представлял собой на протяжении
многих ярдов ровный туннель циклопической кладки с
сильно стертыми плитами под ногами и нелепо нарезан-
ными блоками из гранита и песчаника по бокам и
сверху. Резные изображения на них, судя по описанию
Замаконы, были отвратительными и ужасными, боль-
шинство из них показывало чудовищ Йига и Ктулху.
Они не были похожи ни на что, прежде виденное, хотя
493
искатель приключений добавляет, что культура Мексики
была ближе к ним, нежели какая-либо другая в мире.
Через несколько метров туннель начал круто укло-
няться вниз, пробиваясь сквозь природную скалу. Про-
ход был искусственным лишь отчасти, поэтому орнамент
из ужасных барельефов встречался реже.
Крутой и скользкий коридор постоянно менял на-
правление и очертания. Иногда он суживался до разме-
ров щели или снижался настолько, что приходилось
нагибаться и даже ползти, а иногда расширялся и
становился пещерой значительных размеров или целым
каскадом пещер. Было ясно, что в этой части туннеля
рука человека не слишком трудилась, хотя изредка
зловещий орнамент или замурованный боковой проход
напоминали Замаконе, что этот путь ведет к древнему
и невероятному миру, населенному живыми существами.
Тря дня, если он верно сосчитал, Панфило де Замако-
на шел вниз, вверх, вперед и кругами, но преимуществен-
но вниз, сквозь подземную ночь. Время от времени он
слышал, как какой-то тайный обитатель темноты топал и
шлепал на его пути, а однажды он мельком увидел
большое бесцветное существо, которое повергло его в
трепет. Воздух был вполне сносный, хотя иногда попада-
лись зловонные участки в сырых пещерах со сталактитами
и сталагмитами. Когда здесь был Нападающий Бизон, эти
известковые отложения сильно препятствовали его пути.
Однако, он пробил проход через них, поэтому Замакону
они не задержали. Его также утешала мысль о том, что
кто-то из внешнего мира побывал здесь раньше, и точные
описания индейца устранили для Замаконы элемент вне-
запности. Кроме того, хорошо зная туннель, Нападающий
Бизон снабдил его таким запасом факелов на дорогу туда
и обратно, что не было никакой опасности оказаться в
полной темноте.
В конце третьего дня, как считает Замакона, хотя на
его хронологические выкладки нельзя полагаться, он
подошел к огромному спуску, а затем к огромному
подъему, о котором Наступающий Бизон говорил, что
это последняя часть туннеля. Незадолго перед этим
стали заметны следы искусственного улучшения прохо-
да, и несколько раз крутой спуск облегчали грубо
вырубленные ступени. Факел выхватывал из темноты
все больше и больше чудовищных резных изображений
на стенах, и наконец смолистый свет стал постепенно
494
смешиваться с более слабым и рассеянным сиянием по
мере того, как Замакона взбирался выше и выше после
последнего уходившего вниз лестничного марша. В кон-
це концов подъем кончился, и ровный проход искусст-
венной каменной кладки из темных базальтовых глыб
повел прямо вперед. Теперь факел был ненужен, потому
что воздух светился голубоватым квазиэлектрическим
сиянием, напоминавшим утреннюю зарю. Это был
странный свет внутреннего мира, о котором говорил
индеец, и в следующее мгновение Замакона вышел из
туннеля на мрачный скалистый склон, который взды-
мался сзади в нависшее недоступное небо с голубоватым
блеском, а у ног — головокружительно обрывался вниз
к бесконечной равнине, окутанной синеватой дымкой.
Замакона наконец добрался до неизвестного мира, и
из рукописи явствует, что он осматривал бесформенный
пейзаж с такой же гордостью и восторгом, с какой его
соотечественник Бальбоа смотрел на впервые открыв-
шийся его взгляду Тихий Океан с незабываемого пика в
Дарьене. В этом месте Наступающий Бизон повернул
назад, напуганный чем-то, что он описывал весьма
неопределенно и уклончиво как «стадо плохих коров» —
ни лошадей, ни бизонов, но четвероногих, похожих на
те существа, на которых ездили по ночам призраки
холмов. Но Замакону нельзя было испугать такими
пустяками. Вместо страха его переполняло чувство гор-
дости: у него было достаточно пылкое воображение,
чтобы понять, что значит одному стоять вот здесь, в
непонятном подземном мире, о существовании которого
не подозревает ни один смертный.
Почва большой горы, круто вздымавшейся позади
него и уходившей вниз под ним, была темно-серой,
скалистой, без растительности и, вероятно, базальтового
происхождения, с неземным оттенком, что заставило его
почувствовать себя пришельцем на чужую планету. На
обширной, далекой равнине, простиравшейся на тысячу
футов внизу, он не мог различить ничего, тем более,
что она была большей частью скрыта синеватым тума-
ном. Но больше чем гора, равнина и туман, искателя
приключений поразило сверкающее, голубоватое небо,
наполнившее его душу ощущением высшего восторга и
тайны. Как возникло оно в этом мире, он не мог
сказать, хотя знал о северном сиянии и даже видел его
однажды или дважды. Он заключил, что этот подземный
495
свет был чем-то отдаленно похож на северное сияние, —
точка зрения, которую могут одобрить современные
ученые, однако не следует также исключать возможно-
сти радиоактивного свечения.
За спиной Замаконы зияло темное отверстие туннеля,
едва обозначенное каменным проемом, очень похожим на
тот, в какой он вошел в верхнем мире, если не считать,
что он был сделан не из красного песчаника, а из
серовато-черного базальта. Проем украшали ужасные изо-
бражения, хорошо сохранившиеся в отличие от резьбы на
внешнем портале. Здесь они не подвергались атмосферным
воздействиям — это подтверждал сухой, умеренный кли-
мат; испанец уже начал чувствовать восхитительный,
по-весеннему устойчивый теплый воздух, который отлича-
ет внутренние области севера. На каменных косяках были
заметны следы навесных петель, но от двери или ворот
ничего не осталось. Присев отдохнуть и поразмыслить,
Замакона облегчил свою ношу, вынув часть еды и факе-
лов, которых хватило бы на обратный путь сквозь тун-
нель. Все это он припрятал возле отверстия под наспех
сложенной грудой из обломков скалы, валявшихся повсю-
ду. Затем подхватил полегчавший груз и стал спускаться
к далекой равнине, намереваясь вторгнуться в край, куда
ни одна живая душа не входила в течение века или более;
где никогда не ступала нога белого человека и откуда,
если верить преданиям, ни одно органическое существо не
возвращалось в здравом уме.
Замакона бодро спускался по нескончаемому камени-
стому склону, хотя дорога была неважной, слишком
крутой и вдобавок засыпанной обломками скал. До
затянутой дымкой равнины, вероятно, было приличное
расстояние, так как за много часов ходьбы он явно
нисколько не приблизился к ней. Позади все так же
возвышалась большая гора, тонувшая в море голубовато-
го сияния. Тишина была полной, так что его собствен-
ные шаги и звук падающих камней отдавались в ушах
с поразительной четкостью. Около полудня, по его
расчетам, он впервые увидел странные следы, которые
заставили его вспомнить о страхах Нападающего Бизона
и его поспешном бегстве из этого места. Скалистая
почва давала мало возможности для сохранения каких
бы то ни было следов, однако здесь обломки скал
образовали гряду, возле которой тянулся значительный
участок темно-серого суглинка. В этом месте Замакона
496
и обнаружил странные следы, рассыпанные в полном
беспорядке, словно после нашествия большого стада
животных. Жаль, что он не оставил их подробного
описания, вообще в рукописи отразилось больше эмо-
ций, нежели точных наблюдений. Что именно напугало
испанца, можно только догадываться по его более позд-
ним намекам относительно этих животных. Он писал о
следах: «Это были ни копыта, ни руки, ни ноги, скорее
их можно назвать лапами — в сущности они даже не
настолько велики, чтобы из-за них беспокоиться». Каким
образом и как долго эти существа находились здесь, было
неясно. Растительность в этих местах отсутствовала, сле-
довательно, вопрос о пастбище отпадал; но, конечно, если
животные были плотоядными, они могли охотиться на
более мелких зверей, чьи следы затем затоптали.
Оглянувшись с плато назад на вершину, Замакона
подумал, что стоит на остатках большой извилистой
дороги, которая когда-то вела из туннеля вниз к
равнине. Это можно было понять только отсюда, издали,
поскольку осколки горы давно завалили дорогу, тем не
менее, наш искатель приключений был уверен, что она
когда-то существовала. Возможно, это не был искусст-
венно созданный магистральный путь, ибо маленький
туннель едва ли был главным выходом во внешний мир.
Двигаясь напрямую, Замакона не придерживался
петляющих изгибов и, вероятно, пересекал ее один-два
раза. Теперь обнаружив дорогу, он посмотрел вниз,
чтобы выяснить, сможет ли он идти по ней, и решил,
что сможет, если сумеет ее различить. Некоторое время
спустя Замакона подошел к точке, которая, как он
решил, была поворотом древней дороги. Здесь были
заметны следы земляных и каменных работ, недостаточ-
ных однако для того, чтобы дорога выглядела прилич-
ной. Потыкав почву вокруг себя, испанец неожиданно
перевернул какой-то предмет, блеснувший в вечном
голубом свете, и вздрогнул, увидев, что это была
какая-то монета или медаль из темного, неизвестного,
глянцевого металла с ужасными изображениями на
обеих сторонах. Он ничего не мог сказать о ней, но из
его описаний я догадался, что это была копия того
амулета, который дал мне Серый Орел четыре века
спустя. Внимательно изучив его, он положил амулет в
карман и продолжил путь, пока, наконец, вечером не
разбил лагерь. На следующий день он встал рано и
17 Г. Лавкрафт	497
продолжил спуск через этот светящийся мир голубой
дымки, одиночества и оглушительной тишины. По мере
продвижения он стал различать какие-то объекты на
далекой равнине — деревья, кусты, скалы и маленькую
речку, которая показалась справа и пересекала его
маршрут. Через речку, судя по всему, был переброшен
мост, в который и упиралась дорога, так что путешест-
венник мог следовать через него дальше на равнину.
Наконец, ему показалось, что он различает какие-то
поселения на дальнем и ближнем берегах реки. Возле
них находились другие полуразрушенные или сохранив-
шиеся мосты. Он уже спустился со скалистой местности
на травянистую почву, с каждым шагом трава станови-
лась все гуще. Дорогу стало легче различать, она выделя-
лась на фоне травы. Обломки скал попадались реже, и
путь позади выглядел мрачным и непривлекательным в
сравнении с тем, что окружало путника теперь.
В этот день он увидел неясное скопление существ,
которые двигались по равнине вдалеке. Они показались
ему странными, раньше он не видал ничего подобного,
и неторопливо передвигавшаяся масса его напугала. Так
могло двигаться только стадо животных, и вспомнив про
их следы, ему не захотелось с ним встречаться. Тем не
менее его любопытство и жажда золота были слишком
велики, а стадо находилось далеко от дороги. И стоило
ли бояться этих животных на основании их странных
следов, а также бредней невежественного, перепуганного
насмерть индейца?
Напрягая зрение, чтобы рассмотреть стадо, Замакона
обнаружил несколько других интересных вещей. Прежде
всего его удивило, что города, о существовании которых
он мог теперь судить безошибочно, странно сверкали в
голубом свете. То же можно было сказать и о других
строениях, беспорядочно рассыпанных вдоль дороги и по
равнине. Они были скрыты живописными рощами, и к
ним вели небольшие аллеи. Ни дыма, ни других призна-
ков жизни заметно не было. Наконец, Замакона увидел,
что равнина не беспредельна, хотя и казалась такой до
сих пор из-за голубой дымки, полускрывавшей ее. Вдали
она ограничивалась грядой низких гор, рассекаемой рекой
и дорогой. Все это — особенно странное сияние, идущее
от построек — стало отчетливым, когда Замакона сделал
второй привал в середине бесконечного дня. Он также
заметил стаи высоко парящих птиц неизвестной породы.
498
На следующее утро — говоря языком внешнего мира,
на котором написана рукопись, — Замакона достиг
молчаливой равнины и перешел через безмолвно, мед-
ленно текущую реку по хорошо сохранившемуся мосту
из черного базальта, покрытого любопытной резьбой.
Вода была прозрачной, и в ней плавали какие-то
неизвестные рыбы. Дорога стала мощенной и в некото-
рых местах заросла сорняками и ползучими растениями,
а ее направление было отмечено маленькими столбика-
ми с непонятными изображениями. Растительность ста-
новилась все гуще, там и здесь попадались деревья и
кустарники, а также синеватые цветы, которых путник
раньше никогда не видел. Иногда легкое колыхание
травы указывало на присутствие змей. Через несколько
часов путешественник достиг рощи неизвестных вечнозе-
леных деревьев, в которой, как он заметил, скрывалось
одно из строений со сверкающей крышей. Среди буйной
растительности он увидел украшенные ужасными ба-
рельефами опоры каменных ворот, манивших свернуть с
дороги, и вскоре продирался через кустарник по мозаич-
ной, заросшей мхом дорожке, окаймленной громадными
деревьями и низкими монолитными столбами.
Наконец в зеленоватом полумраке он увидел полураз-
рушенный и невыразительный фасад древнего здания —
храма, как он, ни минуты не сомневаясь, решил. Его
покрывали отвратительные барельефы, изображающие фи-
гуры и сцены, предметы и церемонии, которые определен-
но не встретишь нигде на нашей, либо другой разумной
планете. Намекая на это, Замакона впервые обнаруживает
поразительную благочестивую нерешительность, которая
снижает информативную ценность остальной части руко-
писи. Стоит только пожалеть, что католический пыл
Испании времен Ренессанса так основательно проник в его
душу. Дверь в храм оказалась широко распахнутой, во
внутреннем помещении, лишенном окон, была абсолютная
темнота. Подавив отвращение, вызванное изваяниями на
стенах, Замакона вынул кремень и огниво, зажег смоля-
ной факел, отодвинул плети растений, загородившие вход,
и храбро устремился через зловещий порог.
На мгновение он оцепенел от того, что увидел. Не
пыль, покрывавшая все вокруг, не паутина незапамят-
ных времен, не кружащиеся крылатые твари, не отвра-
тительные изображения на стенах, не причудливая фор-
ма многочисленных чаш и жертвенников, не мрачный
17*
499
пирамидальный алтарь с вогнутой верхушкой и не
чудовищное с головой осьминога существо из какого-тр
странного темного металла, сидевшее на своем пьедеста-
ле, покрытом иероглифами, и злобно смотревшее на
него, изумили его и лишили дара речи. Нет, его просто
поразил тот факт, что все, за исключением паутины,
крылатых тварей и гигантского идола с изумрудными
глазами, было сделано из сплошного чистого золота. И
хотя рукопись была написана уже после того, как
Замакона узнал, что золото — самый обычный строи-
тельный материал в нижнем мире, где находятся его
бесчисленные месторождения и жилы, она тем не менее
ясно дает почувствовать тот безумный восторг, который
овладел искателем приключений, внезапно обнаружив-
шим источник индейских легенд о золотых городах. На
время он утратил способность к спокойному наблюде-
нию, он очнулся, только когда заметил, что карман его
камзола странно оттопырился. Заинтересовавшись этим,
он обнаружил, что диск из неизвестного металла, най-
денный на заброшенной дороге, сильно притягивается к
большому, осьминогоголовому идолу с изумрудными гла-
зами, сделанному, как стало понятно, из того же
экзотического материала. Позже ему довелось узнать,
что странное, обладающее магнетизмом вещество —
такая же редкость в нижнем мире, как и во внешнем.
Оно оказалось единственным драгоценным металлом в
голубой светящейся бездне. Никто не знает его действи-
тельного происхождения, ясно только, что он появился
на нашей планете со звезд, откуда великий Ктулху,
осьминогоголовый бог, привел на землю людей. Так что
единственным его источником были доисторические ос-
танки, включая множество циклопических идолов. Не-
возможно было исследовать природу этого металла, и
даже его магнетизм проявлялся только по отношению к
себе подобному. Это был священный обрядовый металл
подземных жителей, использование которого регулирова-
лось традицией таким образом, чтобы его магнетические
свойства не приносили людям вреда. Из легкого сплава
этого металла с такими основными компонентами, как
железо, золото, серебро, медь и цинк, чеканилась монета.
Размышления Замаконы о странном идоле и его
магнетизме были внезапно прерваны, когда он услышал
волну отчетливого и явно приближающегося грохота.
Нельзя было ошибиться в нем. Это двигалось стадо
500
больших животных, и, вспомнив ужас индейца, следы и
виденное вдалеке стадо, испанец содрогнулся от страш-
ного предчувствия. Он не успел ничего подумать, просто
заработал инстинкт самозащиты. Странно было ожидать,
что животные станут искать жертву в глухом месте, и
на земле Замакона не стал бы бояться, находись он в
таком же массивном, окруженном деревьями здании. Но
все же какое-то подсознательное чувство рождало глубо-
кий ужас в его душе, и он стал отчаянно озираться в
поисках спасения. Так как внутри золотого храма не
было никакого убежища, он понял, что нужно закрыть
дверь, которая все еще висела на древних петлях,
опираясь на внутреннюю стену. Земля, плети растений
и мох уже проникли в храм снаружи, так что ему
пришлось прокладывать путь к золотому порталу с
помощью шпаги, что он и проделал как можно быстрее,
прислушиваясь к приближающемуся грохоту. Удары ко-
пыт звучали все громче и угрожающе, Замакона принял-
ся тянуть за массивное кольцо, и на какое-то мгновение
страх в нем достиг безумных размеров, ибо надежда
сдвинуть осевшую от времени металлическую дверь
слабела с каждой секундой. Вот она поддалась со
скрипом, и снова началась яростная борьба — он тянул
и толкал. Наконец, под грохот невидимых ему ног
Замакона с лязгом захлопнул дверь, оставшись в кро-
мешной темноте, если не считать единственного зажжен-
ного факела, который он втиснул между опор трехногой
чаши. На двери был засов, и запирая его, перепуганный
человек возблагодарил своего ангела-хранителя, который
не оставил его в таком месте.
Теперь он мог только догадываться о том, что
происходило снаружи. Когда грохот подкатился ближе,
он рассыпался на отдельные шаги, как будто вечнозеле-
ная роща заставила животных разойтись. Но шаги
продолжали приближаться, и стало ясно, что звери
проходят между деревьями и окружают храм. В стран-
ной их неторопливости Замаконе почудилось что-то
тревожное, не понравился ему и шаркающий звук,
который был слышен даже через толстые каменные
стены и тяжелую золотую дверь. Один раз дверь
зловеще затрещала, словно под страшным ударом, но, к
счастью, удержалась на своих древних петлях. Через
какое-то время, которое показалось ему бесконечностью,
он услышал удаляющиеся шаги и понял, что его непроше-
501
ные посетители уходят. Так как стадо было, видимо, не
очень большое, возможно, было бы безопаснее выбраться
отсюда через полчаса и даже меньше, но Замакона посту-
пил иначе. Он устроился спать прямо на золотых плитах
пола, запертый от любых пришельцев, и сон его был
спокоен и глубок. Его не пугала даже отвратительная,
осьминогоголовая туша великого Ктулху, отлитая из неиз-
вестного металла и злобно косящаяся тусклыми, зелены-
ми, как море, глазами, которая сидела на своем пьедеста-
ле, украшенном чудовищными иероглифами.
Окруженный темнотой, впервые с тех пор, как
вышел из туннеля, Замакона спал глубоко и долго.
Наконец он мог набраться сил. Хорошо, что он серьезно
отдохнул, ибо ему еще предстояло столкнуться со мно-
жеством странных вещей.
IV
В конце концов Замакону разбудил оглушительный
стук в дверь. Он пробился сквозь сон и рассеял туман
затянувшейся дремоты. Ошибки быть не могло — это
властно стучала человеческая рука, видимо, каким-то
металлическим предметом. Когда проснувшийся путеше-
ственник вскочил на ноги, он услышал резкий звук
голоса — кто-то довольно мелодично произносил какие-
то заклинания, которые передаются в рукописи как
«охо, oxi, grathan уса relex». Будучи убежден, что его
посетители — люди, а не демоны, и внушая себе, что у
них нет причин считать его врагом, Замакона решил
предстать перед ними в открытую и потому начал с
трудом отодвигать засов, пока дверь не заскрипела,
распахиваясь под нажимом тех, кто стоял снаружи.
Когда огромная дверь отворилась, Замакона увидел
группу примерно из двадцати человек, внешний вид
которых никак не встревожил его. Они выглядели как
индейцы, хотя их со вкусом сделанные костюмы и
украшения не были похожи на те, что он видел у
каких-либо племен внешнего мира, а в их лицах
угадывались едва уловимые отличия от индейского типа.
Было ясно, что в их молчании не было враждебности,
так как вместо того, чтобы угрожать Замаконе, они
просто внимательно и со значением смотрели на него,
словно ожидали, что их взгляд откроет обеим сторонам
502

какой-нибудь способ общения. Чем больше они смотрели
на него, тем больше ему казалось, что он что-то узнает о
них и их миссии; хотя никто не произнес ни звука с тех
пор, как раздался призыв за дверью, он обнаружил, что
постепенно понимает, что они приехали из большого
города за низкими горами верхом на животных, которые
рассказали о его присутствии здесь, что они не знают, что
он за человек и откуда пришел, но понимают, что он,
должно быть, связан с тем смутно вспоминаемым внешним
миром, который они иногда посещают в своих странных
снах. Каким образом он прочел все это во взглядах двух
или трех индейцев, он, наверное, не смог бы объяснить.
Он попытался обратиться к ним на языке вичита,
который перенял у Нападающего Бизона; не получив
ответа, он перебрал языки ацтеков, испанский, француз-
ский и латинский, добавив, насколько смог вспомнить,
несколько фраз из греческого, галисийского, португаль-
ского и вавилонской смеси местных крестьянских говоров
родной Астурии. Но даже этот лингвистический залп —
весь его запас — не дал ответной реакции. Однако когда
он в растерянности остановился, один из индейцев вдруг
заговорил на неизвестном, пленительном языке, звуча-
ние которого испанец позднее с таким трудом передавал
на бумаге. Поскольку он ничего не понял, говоривший
сначала указал на свои глаза, затем на его лоб, а потом
опять на свои глаза, как будто приглашая его смотреть
на него, чтобы понять то, что он хочет передать.
Повиновавшись, Замакона получил новую информа-
цию. Эти люди, как он узнал, общались с помощью
беззвучной передачи мысли, хотя прежде они пользова-
лись устной речью, которая сохранилась как письмен-
ный язык и которой они еще иногда традиционно
пользовались для выражения слишком сильного и непро-
извольного чувства. Он мог понимать их, просто сосре-
доточив внимание на их глазах, и отвечать, составив
мысленный образ того, что он хочет сказать, и выразив
этот образ в своем взгляде. Когда говоривший сделал
паузу, очевидно, приглашая ответить, Замакона поста-
рался последовать совету, но, кажется, не очень преус-
пел. Тогда он кивнул и попытался описать себя и свое
путешествие знаками. Он показал наверх, в сторону
внешнего мира, затем закрыл глаза и показал как будто
крот роет землю. Потом снова открыл глаза и показал
вниз, чтобы обозначить свой спуск по большому склону.
504
Для пробы он вставил два-три устных слова, например,
указывая на себя и на своих посетителей и произнося
«un hombre», а затем, указывая на одного себя и очень
отчетливо произнося свое имя, Панфило де Замакона.
До того, как закончился этот странный разговор, обе
стороны получили друг от друга немало новых сведений.
Замакона пытался передавать свои мысли, а также выучил
несколько слов местного архаичного разговорного языка. В
свою очередь, его посетители усвоили кое-что из испан-
ского словаря. Их собственный язык не походил ни на
какой другой, что Замаконе когда-либо приходилось слы-
шать, хотя позднее он предположил некоторую бесконечно
далекую связь с языком ацтеков, как будто последний
представлял более позднюю стадию эволюции языка под-
земного мира. Этот мир, как выяснил Замакона, имел
древнее название, которое передается рукописью как
«Ксиньян», но которое, исходя из дополнительных поясне-
ний автора, можно представить более привычным для
англо-саксонского уха вариантом — «К-ньян».
Ничего удивительного, что эта предварительная беседа
не пошла дальше обмена самой простой информацией, но
это было очень важно. Замакона узнал, что народ К-ньяна
был очень древним и что он переселился из отдаленной
части Космоса, где природные условия были весьма похо-
жи на земные. Конечно, все это было легендой, никто не
мог сказать, сколько в ней правды и сколько вымысла,
например, в том, что касалось осьминогоголового Ктулху,
который, как считалось, привел этих людей сюда и
которого все они почитали как божество. Но они имели
сведения о внешнем мире и на самом деле являлись
прародителями людей, которые заселили землю, как толь-
ко ее поверхность стала пригодной для жизни. Между
ледниковыми периодами они создали на поверхности не-
сколько выдающихся цивилизаций, особенно значительной
была одна — на Южном полюсе у горы Кадаф.
Когда-то бесконечно давно большая часть земли
оказалась под водами океана, и лишь несколько чудом
спасшихся людей смогли донести эту весть в К-ньян.
Это, несомненно, произошло из-за гнева космических
злых духов, одинаково враждебных и людям, и их
богам, ибо подтверждало слухи о более раннем затопле-
нии, которое погрузило в воду самих богов, включая
великого Ктулху, до сих пор лежащего связанным в
подводном городе Релекс.
505
Ни один человек, не будучи на службе у космиче-
ских духов, не смог бы прожить на внешней поверхно-
сти земли; поэтому было решено, что все существа,
которые остались там, связаны со злом. Таким образом
всякое сообщение с солнечным и подлунным миром было
резко прекращено. Подземные ходы в К-ньян были
завалены, а оставшиеся тщательно охранялись, и все,
кто проникали сюда снаружи, считались опасными шпи-
онами и врагами.
Но это было давно. Шли века, и все меньше и
меньше гостей приходило в К-ньян, в итоге часовых
сняли с их постов, оставив входы незакрытыми. Многие
из жителей подземного мира забыли о существовании
внешней поверхности и видели ее только в смутных
снах, хотя люди пообразованней не прекращали напоми-
нать основные сведения о земле. Последние посетители,
которые спускались сюда века назад, уже не считались
шпионами злых духов, поскольку старые предания давно
потускнели. Их нетерпеливо расспрашивали, ибо науч-
ное любопытство здесь было весьма сильным, время от
времени даже делались попытки отправить на поверх-
ность земли экспедицию, но они кончались ничем.
Единственное, что требовалось от гостей ради спокойст-
вия жителей К-ньяна, это воздержаться от возвращения
на землю. Внешние люди слишком жаждут золота и
серебра, могут причинить много беспокойства, узнай они
о местных сокровищах. Те, кто повиновался этим пред-
писаниям, жили счастливо, хотя, к сожалению, недолго;
они рассказывали все, что могли, о внешнем мире —
впрочем, их рассказы были столь отрывочны и противо-
речивы, что вызывали сомнения. Хотелось, чтобы гостей
приходило больше. Что же касается тех, кто пытался
бежать — с ними получалось нехорошо. Сам Замакона
был очень желанным гостем, ибо оказался человеком
более высокого ранга, чем все, кто спускался сюда на их
памяти. Он многое мог бы рассказать, и они надеялись,
что он смирится с мыслью о том, что остаток жизни ему
придется провести здесь.
Многое из того, что Замакона узнал о К-ньяне,
заставило его затаить дыхание. Например, он узнал, что
жители подземного мира разгадали феномен смерти, они
не старели и не умирали, разве что в результате убийства
или по собственной воле. Управляя своим организмом,
можно было оставаться молодым столько, сколько пожела-
50b
ешь, и единственной причиной, по которой некоторые
люди все же старели, был их собственный каприз,
доставлявший им развлечение в мире, в котором царили
застой и обыденность. Но они опять могли стать моло-
дыми, как только того пожелают. Рождения прекрати-
лись, так как представители господствующей расы при-
знали слишком большое население невыгодным. Многие,
однако, предпочитали умереть через какое-то время,
ибо, несмотря на усилия изобрести новые развлечения,
испытание бесконечностью оказалось слишком трудным
для слабых людских душ. Всем членам группы, которая
нашла Замакону, было от 500 до 1500 лет, и некоторые
из них видели гостей с земли прежде, хотя время
несколько притупило их память. Кстати, часть гостей с
земли пыталась перенять способность к бессмертию, но
это им плохо удавалось из-за эволюционных различий,
накопившихся за 1-2 миллиона лет раскола.
Еще более отчетливо эти эволюционные различия
проявлялись в другой особенности — более поразитель-
ной, чем само бессмертие. Это была способность регули-
ровать равновесие между материальной и духовной
энергией. Иными словами, сделав необходимое усилие
воли, образованный человек в К-ньяне мог дематериали-
зоваться и воплотиться вновь, а применив более слож-
ную технику, мог сделать то же самое с любым другим
объектом по выбору, превратив материю в энергетиче-
ские частицы и вновь соединив эти частицы без повреж-
дений. Если бы Замакона не отозвался на стук, он бы
познакомился с этим достижением самым удивительным
образом, потому что лишь хлопотность этого процесса
удержала двадцать человек от того, чтобы пройти сквозь
золотую дверь, не задерживаясь для окликов. Это
искусство было гораздо древнее искусства вечной жизни,
и ему можно было обучить до некоторой степени любого
умного человека. Слухи об этом доходили до внешнего
мира в прошедшие века, сохранившись в тайных обря-
дах и легендах о призраках. Жителей К-ньяна забавля-
ли эти примитивные легенды о призраках, о которых им
рассказывали гости сверху. В практической жизни это
искусство использовалось в промышленности, но в целом
оставалось мало задействованным из-за отсутствия како-
го-либо стимула к применению. В основном к нему
прибегали во сне, чтобы увеличить живость ночных
странствований. С помощью этого метода некоторые
507
спящие даже наносили визиты в странный туманный
мир холмов, долин и изменчивого света. Они отправля-
лись туда на своих животных и в мирное время пережи-
вали старинные славные битвы, случавшиеся в прежние
века. Некоторые философы считали, что в таких путеше-
ствиях они действительно соединялись с нематериальными
силами, оставшимися после воинственных предков.
Жители К-ньяна обитали в большом, высоком городе
Тсат, расположенном далеко за горами. Раньше несколько
рас обитало в подземном мире, который простирался вниз
до непостижимой бездны и, кроме района голубого цвета,
включал в себя красный район, называвшийся Йот; в нем
археологи находили остатки еще более древней и нечело-
веческой расы. С течением времени, однако, жители Тсата
покорили всех остальных и скрестили пленников с неко-
торыми рогатыми и четвероногими животными красного
мира. Шли века, научные открытия сделали жизнь очень
легкой, поэтому все люди собрались в Тсате, а остальные
территории опустели.
Так было легче жить, не нужно было сохранять
огромное население. Некоторыми старыми приспособле-
ниями еще пользовались, но от большинства отказались,
убедившись, что они не делают жизнь удобнее или что
они не нужны малочисленному народу, чья умственная
сила способна управлять низшими формами органиче-
ской жизни. Обширный класс рабов — довольно слож-
ный по составу — был выведен из покоренных в
древности врагов, пришельцев из внешнего мира, мерт-
вых тел, странным образом оживленных, и из низших
от рождения членов правящей расы. Правящая раса
возникла путем сложной эволюции и селекции — нация
прошла период идеалистической индустриальной демок-
ратии, которая предоставляла всем равные возможности
и таким образом подняла к власти людей, талантливых
от природы, т.е. выкачала из народа его мозг и силу.
Затем промышленность, признанная в основном беспо-
лезной, за исключением обеспечения самых основных
нужд, стала очень простой. Удобства обеспечивались
механизацией стандартного и легко поддерживаемого
типа, а другие нужды удовлетворяли научное сельское
хозяйство и животноводство. Отказавшись от путешест-
вий, люди вновь стали пользоваться рогатыми получело-
веческими животными вместо былого обилия транспорт-
ных средств из золота, серебра и стали, которые когда-
508
то ходили по земле, плавали по воде и летали по
воздуху. Замаконе с трудом верилось, что все это
когда-то существовало в реальности, а не в мечтах, но
ему сказали, что он может посмотреть на образцы этих
машин в музеях. Он также может познакомиться с
остатками других многочисленных машин и приборов,
совершив однодневное путешествие в долину До-Хна,
которая была когда-то густо населена. Города и храмы
этой равнины относились к самой древней эпохе, они
стали религиозными и антикварными святынями в пери-
од правления людей из Тсата.
По форме правления Тсат был чем-то вроде комму-
нистического или полуанархического государства, при-
вычка, а не закон, определяла каждодневный порядок
вещей. Это стало возможным благодаря вековому опыту
и парализующей людей скуки. Выработанная веками
терпимость, еще не подорванная растущей реакцией,
уничтожила все иллюзии и идеалы, от людей требова-
лось только соблюдение обычаев. Удовлетворяя потреб-
ности и живя в свое удовольствие, одни не должны
ущемлять права других — это был простой и естествен-
ный закон. Понятие о семье давно кануло в вечность, а
социальное и гражданское разделение полов исчезло.
Жизнь текла официально размеренным образом: игры,
пьянство, пытки рабов, дневной сон, гастрономические и
другие оргии, религиозные церемонии, художественные
и философские дискуссии и прочее — вот основные
занятия. Собственностью являлись главным образом зем-
ля, рабы и животные, а слитки магнетического металла,
который служил универсальным денежным стандартом,
были распределены по довольно сложному принципу:
хотя некоторое их количество было разделено поровну
между всеми свободными людьми. Бедных не было, а
работа сводилась к определенным административным
обязанностям, налагаемым сложной системой проверки и
отбора. Замакона затруднялся описать эту систему,
отличавшуюся от всего, что он знал, и текст его
рукописи в этом месте чрезвычайно запутан.
Способности к искусству и умственному труду до-
стигли в Тсате очень высокого уровня, но и здесь
царили вялость и упадничество. Прежнее преобладание
механизмов нарушило эволюцию эстетического вкуса,
введя безжизненную геометрическую традицию. От этого
вскоре избавились, но отпечаток остался, так что кроме
509
носивших условный характер религиозных рисунков в
любых последующих художественных попытках было
мало глубины или чувства. Стилизованное воспроизведе-
ние более ранних рисунков было предпочтительнее для
развлечения. Литература казалась чересчур аналитич-
ной, и Замакона ее совершенно не понимал. Наука была
серьезной, точной и всеобъемлющей за исключением
одного направления — астрономии. Последнее время,
однако, и наука приходила в упадок, поскольку люди
считали бесполезным забивать мозги бесчисленными
деталями. Считалось более разумным ограничиться са-
мыми фундаментальными законами, а в философии —
традиционными формами. Техника же продолжала раз-
виваться эмпирическим путем. Историей пренебрегали
все больше и больше, хотя точные и обширные хроники
прошлого хранились в библиотеках. Этим все еще
интересовались, и многих бы порадовали свежие сведе-
ния о внешнем мире, которые принес Замакона. В
целом, однако, общая тенденция сводилась к предпочте-
нию эмоций перед мыслью, так что людей теперь
ценили за изобретение новых удовольствий, а не за
классификацию старых фактов или исследование косми-
ческого прошлого человечества.
Религия сохраняла в Тсате ведущее значение, хотя
очень немногие по-настоящему верили в сверхъестест-
венные силы. Все, чего они желали, было эстетическое
и эмоциональное возбуждение, рождаемое мистическими
настроениями и чувственными обрядами, которые при-
сутствовали в красочной вере предков. Храмы великого
Ктулху, духа мировой гармонии, издревле изображаемо-
го богом с головой осьминога, который привел людей со
звезд, были самыми роскошными зданиями в К-ньяне, а
храмы Йига, источника жизни, символически изобража-
емого Отцом всех Змей, были столь же вычурными,
сколь и замечательными. Замакона узнал об оргиях и
жертвоприношениях, связанных с этой религией, но,
видимо, из благочестивых соображений не захотел опи-
сать их в своей рукописи. Сам он никогда не участвовал
в этих обрядах, кроме тех, которые напоминали ему
собственную веру, а также не упускал случая попытать-
ся обратить людей в христианство, которое испанцы
надеялись сделать всеобщим.
Заметной чертой религии Тсата было искреннее по-
читание редкого священного металла Ктулху — этого
510
темного, блестящего магнетического вещества, которое
не встречалось в природе, но всегда сопровождало людей
в виде идолов и других предметов священной атрибути-
ки. С самых ранних времен этот металл вызывал
уважение, раньше все архивные материалы хранились в
цилиндрах, выполненных из его чистейшего сплава.
Теперь, когда люди охладели к науке с ее критическим
взглядом на вещи, они снова стали испытывать к
металлу благоговейное чувство, которое существовало в
первобытные времена.
Другая функция религии заключалась в регулирова-
нии календаря, учрежденного в тот период истории,
когда время и скорость считались основными понятиями
в жизни человека. Сменяющиеся периоды бодрствования
и сна, удлиненные, сокращенные и смещенные так, как
диктовало настроение и желание,^ и отмеряемые ударами
хвоста великого змееподобного Йига, весьма приблизи-
тельно соответствовали реальным дням и ночам, хотя
Замакона считает, что они были в два раза длиннее.
Годовой период, отмеряемый ежегодной сменой кожи
Йига, был равен примерно полутора годам внешнего
мира. Замакона считал, что он хорошо изучил местный
календарь, когда писал свою рукопись, отсюда уверенно
поставленная дата — 1545 год, но едва ли его уверен-
ность была обоснованной.
По мере того, как один из жителей Тсата передавал
Замаконе свое сообщение, Замакона ощущал растущее
отвращение и тревогу. Не только то, о чем ему рассказы-
вали, но сама странная, телепатическая манера этого
рассказа, а также ясный вывод из него, означавший, что
возвращение во внешний мир будет невозможным, заста-
вили Замакону пожалеть о своей авантюре. Но он пони-
мал, что самое разумное — сохранять невозмутимый вид,
поэтому он решил слушаться своих посетителей и пове-
дать им обо всем, что они пожелают. Те, со своей
стороны, были очарованы рассказом Замаконы.
Это была первая достоверная информация о внешнем
мире с тех пор, как к ним добрались беглецы из
Атлантиды и Лемурии — а это случилось много веков
назад; все последующие посланники принадлежали к
мелким местным племенам и не имели о мире в целом
никакого представления — майя, тольтеки и ацтеки (в
лучшем случае), люди, как правило, очень невежествен-
ные. Замакона был первым европейцем, которого они
511
видели, и тот факт, что он был образованным и умным
юношей, делал его появление еще более ценным. При-
шедшая группа с напряженным интересом выслушала
все, что он рассказал, и стало ясно, что его приход
сильно оживит затухающий интерес жителей Тсата к
географии и истории.
Единственное, что не понравилось людям из Тсата,
было то, что любопытные и жадные до приключений
люди с земли стали проникать в те части внешнего
мира, где находились проходы в К-ньян. Замакона
рассказал об открытии Флориды и Новой Испании и дал
понять, что огромная часть мира охвачена жаждой
приключений — испанцы, португальцы, французы, анг-
личане. Рано или поздно Мексика и Флорида станут
частью великой колониальной империи, и тогда трудно
будет удержать жителей внешнего мира от поисков
золота и серебра подземного мира, о которых ходят
упорные слухи. Наступающий Бизон знает о путешест-
вии Замаконы вглубь земли. Расскажет ли он об этом
Коронадо или каким-то образом даст знать вице-королю
об исчезновении Замаконы? На лицах жителей Тсаты
появилась тень тревоги, и Замакона понял из их
мыслей, что с этих пор, несомненно, снова будут
поставлены часовые у всех незакрытых входов, о кото-
рых жители Тсата смогут вспомнить.
V
Долгая беседа Замаконы с его посетителями происхо-
дила в зелено-голубом сумраке рощи прямо перед
дверью храма. Некоторые из людей полулежали на
траве и мхе рядом с едва заметной тропинкой, другие,
включая испанца и главного в группе из Тсата, сидели
на низких монолитных столбах, что стояли вдоль тро-
пинки к храму. Должно быть, они потратили на разго-
вор весь земной день, так как Замакона успел несколько
раз проголодаться и поесть из своих запасов, в то время
как некоторые из группы уходили за провизией к
дороге, где стояли их животные. Наконец, главный в
группе закончил разговор и дал понять, что пора
отправляться в город.
Он заявил, что у них есть несколько свободных
животных, на одном из них может ехать Замакона.
512
Перспектива сесть на одно из этих зловещих созданий,
легенды о которых были столь пугающи и один вид
которых обратил Наступающего Бизона в бегство, никак
не вдохновляла путешественника. И еще одно обстоя-
тельство беспокоило его — сверхъестественная разум-
ность этих кочующих существ, которые смогли расска-
зать людям из Тсата о его присутствии в храме и
привести сюда экспедицию. Но Замакона не был трусом,
поэтому он бодро зашагал за людьми по заросшей тропе
к дороге, где расположились животные.
И все же он не смог удержать крик ужаса, когда,
пройдя через огромные, увитые растениями столбы,
вышел на дорогу. Ничего удивительного, что любопыт-
ный вичита бежал в страхе, и Замакона на мгновенье
закрыл глаза, чтобы не потерять рассудок. К несчастью,
религиозная сдержанность помешала ему описать полно-
стью неизвестный вид животных, которых он увидел. Он
лишь намекнул на жуткую отвратительность этих огром-
ных белых существ с черным мехом на спинах, зачаточ-
ным рогом в центре лба и пятнами явно человеческой
крови на мордах с приплюснутыми носами и выпячен-
ными губами. Они были, заявил он позднее в рукописи,
самыми ужасными существами, которых он когда-либо
видел и в К-ньяне, и во внешнем мире. Особый ужас
вызывало то, что они не поддавались описанию обычны-
ми словами. Самое страшное то, что они не были
полностью творениями Природы.
Люди заметили испуг Замаконы и постарались успо-
коить его, насколько возможно. Эти животные, или
йаа-йотн, объяснили они, конечно, выглядят очень
странно, но на самом деле весьма безобидны. Плоть,
которой они питаются, не принадлежит людям высшей
расы, это мясо рабов, практически переставших быть
людьми и являющихся основным источником мяса в
К-ньяне. Животные — а точнее, их останки — были
найдены среди циклопических развалин опустевшего,
освещенного красным светом мира Йот, который распо-
лагался под голубым миром К-ньяна. Какие-то признаки
указывали на то, что они принадлежали человеческому
роду, но ученые так и не смогли решить, действительно
ли они были потомками существ, которые жили раньше
среди этих развалин. Основанием для такого предполо-
жения было то, что исчезнувшие жители Йота были
четвероногими. Это было известно из немногочисленных
513
рукописей и орнаментов, найденных в подземельях
Зина, самого большого города Йота. Но было также
известно, что обитатели Йота создавали искусственные
формы жизни; в течение своей истории они сконструи-
ровали несколько видов промышленных и транспортных
животных, не говоря уже о всевозможных фантастиче-
ских существах, используемых для развлечений. Обита-
тели Йота, несомненно, были по происхождению репти-
лиями, и большинство психологов Тсата соглашалось,
что нынешние животные также были близки к рептили-
ям до того, как их скрестили с млекопитающими из
класса рабов К-ньяна.
Но Замакона подтвердил неистовый дух испанцев
Возрождения, он сел на одного из зловещих существ и
занял место рядом с руководителем процессии, челове-
ком по имени Глл-Хтаа-Инн, который был самым
активным в предшествующем разговоре. Это было омер-
зительно, но в конце концов сидеть было удобно, а
поступь неуклюжего животного оказалась на удивление
ровной и размеренной. В седле не было необходимости,
и животное не нуждалось в управлении. Процессия
быстро двигалась вперед, останавливаясь только возле
некоторых брошенных городов и храмов, которые инте-
ресовали Замакону и которые ему показывал Глл-Хтаа-
Инн. Самый большой из этих городов, Б-граа, был
чудом из чистого золота, и Замакона с интересом
рассматривал изысканно украшенные здания. Они были
высоки и красивы. Улицы были узкими и извилистыми
и временами живописно холмистыми, но Глл-Хтаа-Инн
сказал, что более поздние города просторнее и правиль-
нее спланированы. Во всех городах бросались в глаза
следы разрушенных стен — напоминание о древности,
когда их успешно покоряли армии из Тсата.
Еще одно место Глл-Хтаа-Инн показал по собствен-
ной инициативе, хотя для этого пришлось ехать в обход
около мили по боковой дороге, заросшей вьющимися
растениями. Это был приземистый, плоский храм из
блоков черного базальта без единого украшения, где
находился лишь пустой пьедестал из оникса. Замеча-
тельной была его история, связанная со сказочным
древним миром, по сравнению с которым даже Йот был
всего лишь вчерашним днем. Его построили в подража-
ние некоторым храмам, изображенным в подземельях
Зина, чтобы разместить там страшного черного жабопо-
514
добного идола, найденного в красном мире и в рукопи-
сях именуемого Тсатхоггуа. Это был могущественный и
почитаемый бог, и он дал имя городу Тсат, который
позже стал главным в районе. В легендах Йота говори-
лось, что Тсаттхогуа явился из загадочных внутренних
областей, расположенных под миром, освещенным крас-
ным светом — из черного мира, где царил абсолютный
мрак, но были великие цивилизации и могущественные
боги еще до того, как появились рептилии Йота. В Йоте
существовало множество изображений Тсатхоггуа и все
они, как считали археологи из Йота, были завезены
снизу. Этот мир, который в рукописях Йота назывался
Н-кай, был исследован весьма тщательно, и его необыч-
ные каменные желоба возбудили в умах ученых множе-
ство самых невероятных предположений.
Когда люди из К-ньяна открыли мир красного света
и расшифровали его странные рукописи, они охотно
приняли культ Тсатхоггуа и перенесли изображения
Бога в свою страну, поместив их в святилища, сложен-
ные из добытого в Йоте базальта, вроде того, что сейчас
видел Замакона. Культ Тсатхоггуа ^процветал и чуть ли
не затмил собой древние культы Йига и Ктулху; одна
ветвь племени даже вынесла его во внешний мир, где
самое маленькое изображение было помещено в храме
Олатое в стране Ломар недалеко от северного полюса.
Ходили слухи, что этот культ существовал на земле
даже после ледникового периода, пока волосатые племе-
на не уничтожили Ломар, но об этом в К-ньяне было
известно мало. Здесь же культ исчез так же внезапно,
как и появился, хотя название Тсата сохранилось.
Действительной причиной отмирания культа Тсатхог-
гуа послужило более подробное исследование черного
мира, предпринятое учеными К-Ньяна. Согласно руко-
писям Йота, в Н-кае совсем не осталось жизни, но
что-то, вероятно, произошло в промежутке между суще-
ствованием Йота и приходом людей на землю, что-то,
возможно, связанное с концом Йота. Возможно, это
было землетрясение, открывшее более низкие части
подземного мира, которые доселе были закрыты для
археологов из Иота, или, может быть, произошло ужас-
ное соприкосновение с Энергиями, совершенно непости-
жимыми для ума позвоночных. Во всяком случае, когда
люди из К-ньяна спустились вниз, в черную бездну
Н-кай, со своими огромными прожекторами, они обна-
515
ружили живые существа, которые медленно двигались
по каменным каналам и поклонялись изображениям
Тсатхоггуа из оникса и базальта. Но они не были
жабами, как сам Тсатхоггуа. Гораздо хуже, — это были
аморфные массы вязкой черной слизи, которые временами
приобретали различные формы. Исследователи из К-ньяна
не стали задерживаться для подробных наблюдений, и те,
кто остался в живых, опечатали проход, ведущий из
красного мира вниз, в адскую глубину. Затем все изобра-
жения Тсатхоггуа в К-ньяне были разрушены дезинтегри-
рующими лучами, а культ навечно запрещен.
Столетия спустя, когда наивные страхи были преодоле-
ны и вновь возобладало научное любопытство, в Тсате
вспомнились легенды о Тсатхоггуа и Н-кае, и исследова-
тельская группа, соответственно вооруженная и оснащен-
ная, спустилась в Йот, чтобы отыскать закрытые ворота
черной бездны и посмотреть, что могло еще находиться
под ними. Но они не смогли их найти, и никто не смог
этого сделать в последующие века. Теперь находились и
такие, кто вообще сомневался, что какая-то бездна суще-
ствовала, но несколько ученых, читавших рукописи Йота,
считали это доказанным, тем более, что сохранился отчет
об ужасной экспедиции в Н-кай. Некоторые из наиболее
рьяных священнослужителей пытались изгнать всякое вос-
поминание о существовании Н-кая и назначали суровые
наказания за его упоминание, но во времена появления
Замаконы это уже никем не принималось всерьез.
Когда процессия вернулась на прежнюю дорогу и
подъехала к низкой гряде гор, Замакона увидел, что
река находится совсем близко слева. Немного позже,
когда местность стала подниматься, поток вошел в узкое
ущелье и прошел сквозь горы, а дорога пересекла
ущелье гораздо выше, почти у самого верхнего края.
Примерно в это время пошел легкий дождь. Замакона
заметил редкие капли и взглянул вверх в голубую
бездну, но странное свечение не уменьшилось. Глл-
Хтаа-Инн сказал, что в такой конденсации водяного
пара и выпадении дождя нет ничего особенного, что
тучи никогда не закрывают голубого сияния. Что-то
вроде легкой дымки действительно висело над низинами
К-ньяна, восполняя отсутствие настоящих облаков.
Небольшой подъем горной дороги позволил Замаконе
увидеть древнюю опустевшую равнину целиком. Он,
видимо, оценил необычную красоту этих мест и смутно
516
пожалел, что покидает их, потому что упоминает о том,
как Глл-Хтаа-Инн понуждал его ехать быстрее. Когда
он вновь посмотрел вперед, то увидел конец дороги
совсем близко, она круто уходила вверх и резко обры-
валась, словно упираясь в небо. Этот вид, несомненно,
был глубоко волнующим — крутая стена зеленой горы
справа, глубокий провал речной долины слева и другая
зеленая гора за ней, а прямо — океан голубоватых
вспышек и внезапный обрыв. Затем они взошли на
самую вершину, и с нее открылась изумительная перс-
пектива на мир Тсата.
Замакона затаил дыхание при виде огромного засе-
ленного ландшафта, это было грандиознее всего, что он
когда-либо мог себе представить. На сбегающем вниз
склоне горы расположились редкие фермы и случайные
храмы, но за ними лежала огромная равнина, как
шахматная доска, усаженная деревьями, пересеченная
узкими каналами, отведенными от реки, и пронизанная
широкими, аккуратными дорогами из золотых и базаль-
товых плит. Длинные серебряные тросы, подвешенные
на золотых столбах, соединяли храмы с группами домов,
стоявшими здесь и там; в некоторых местах были видны
ряды частично разрушенных столбов без тросов. По
полям передвигались какие-то предметы и, следователь-
но, они обрабатывались, кое-где люди пахали землю с
помощью все тех-же отвратительных четвероногих.
Но самым изумительным был вид шпилей и остроко-
нечных крыш, поднимавшихся вдали на равнине и
живописно блестевших, как призрачные цветы, в голу-
бом свете. Сначала Замакона решил, что это гора,
покрытая домами и храмами, какие часто встречаются в
его родной Испании, но более внимательный взгляд
показал, что это не так. Город стоял на равнине, но его
башни вздымались в небо так высоко, что придавали
ему форму настоящей горы. Над городом висел странный
сероватый дымок, сквозь который сверкал голубой свет,
принимая различные дополнительные оттенки от сияния
золотых минаретов. Взглянув на Глл-Хтаа-Инна, Зама-
кона понял, что это и есть чудовищный, гигантский и
могущественный город Тсат.
Когда дорога свернула вниз, к равнине, Замакона
почувствовал какое-то беспокойство и тревогу. Ему не
нравилось животное, на котором он ехал, не нравился этот
мир, сотворивший такое животное, ему не нравилась
517
атмосфера, нависшая над далеким городом. Когда ка-
валькада стала проезжать отдельные фермы, испанец
заметил фигуры, работавшие в полях, и ему не понра-
вились их движения, их пропорции и те увечья, которые
были у большинства. Более того, ему не понравилось,
что некоторые из этих фигур стояли в загонах для скота
или паслись в густой зелени. Глл-Хтаа-Инн объяснил,
что эти существа относятся к классу рабов и что они
работают на хозяина фермы, который утром с помощью
гипноза внушает им, что они должны сделать за день.
Производительность этих полуодушевленных машин не-
вероятна. Те же, что находились в загонах, были
низшими представителями класса и считались просто
домашним скотом.
Доехав до равнины, Замакона увидел более крупные
фермы и отметил, что отвратительные рогатые гьяа-йотн
выполняли на них почти человеческую работу. Он
также заметил фигуры, более похожие на человеческие,
тащившиеся по бороздам, и почувствовал странный
испуг и отвращение. Это, объяснил Глл-Хтаа-Инн, были
те, кого люди называли им-бхи, существа, которые
умерли, но были механически оживлены для промыш-
ленных нужд средствами атомной энергии и силой
мысли. Рабы не обладали бессмертием, как свободные
жители Тсата, поэтому со временем количество им-бхи
сильно увеличилось. Они были верными и преданными
работниками, но не так точно исполняли мысленные
команды, как живые рабы. Самое большое отвращение
вызывали те трупы, чьи увечья были особенно заметны-
ми: у одних не хватало головы, у других присутствовали
странные и причудливые на вид искривления, перемеще-
ния и пересадки в разных местах. Глл-Хтаа-Инн пояс-
нил, что этих рабов использовали в кровавых боях,
частенько проводившихся на специальных аренах, ибо
люди из Тсата были большими любителями утонченных
ощущений и требовали все новых и новых зрелищ для
стимуляции своей утомленной психики. И хотя Замако-
на не был слишком чувствительным человеком, его
неприятно поразило то, что он услышал.
На более близком расстоянии город внушал ужас
своими чудовищными размерами и нечеловеческой высо-
той. Глл-Хтаа-Инн пояснил, что верхние части башен
больше не используются, и некоторые из них даже были
сняты, чтобы не беспокоиться об их содержании. Равни-
518
на вокруг теперь застроена другими, низкими домами,
которые гораздо предпочтительнее древних башен. От
всей этой громады из золота и камня шел непрерывный
гул, по большим дорогам, вымощенным золотом и
камнем, сновали потоки повозок.
Несколько раз Глл-Хтаа-Инн останавливался, чтобы
показать Замаконе отдельные интересные здания, напри-
мер, храмы Йига, Ктулху, Нуга и Того-О-Ком-Молчат,
которые стояли вдоль дороги через редкие промежутки,
каждый в своей особой роще, как было принято в
К-ньяне. Эти храмы, в отличие от тех, что остались на
равнине за горами, активно посещались: большие груп-
пы верховых приезжали и отъезжали непрерывно. Глл-
Хтаа-Инн водил Замакону в каждый из храмов, и
испанец наблюдал за изысканными и разнузданными
обрядами со сложным чувством отвращения и восхище-
ния. Ритуалы Нуга и Йига были особенно отталкиваю-
щими, до такой степени, что он даже воздержался от их
описания в рукописи. По дороге им встретился только
один приземистый черный храм Тсатхоггуа, но он был
превращен в святилище Шуб-Ниггурат, Всеобщей Мате-
ри и жены Того-О-Ком-Молчат. Это божество чем-то
напоминало Астарту, и ее культ показался набожному
католику в высшей степени отвратительным. Меньше
всего ему понравились эмоциональные крики, издавае-
мые молящимися — необычно резкие для людей, кото-
рые перестали пользоваться речью для общения.
Недалеко от предместий города, уже в тени его
ужасающих башен Глл-Хтаа-Инн указал на уродливое
круглое здание, перед которым выстроились огромные
толпы. Это, сказал он, один из многих амфитеатров, где
пресыщенные впечатлениями люди наблюдают довольно
странные игры и забавы. Он хотел остановиться и
провести Замакону внутрь, но испанец, припомнив изу-
родованные фигуры на полях, отчаянно запротестовал.
Это была первая дружеская размолвка, из которой
жители Тсата поняли, что их гость придерживается
довольно узких моральных взглядов.
Тсат представлял собой густую сеть необычных и
древних улиц, и несмотря на растущее чувство страха и
отчуждения, Замакона был очарован какой-то космиче-
ской тайной, которая присутствовала в этом городе.
Головокружительный гигантизм его башен, внушавших
благоговейный страх, многолюдная жизнь на его паряд-
ных проспектах, необычные орнаменты на дверях и
окнах домов, странные виды, мелькающие на окружен-
ных балюстрадами площадях и ярусах огромных террас,
и окутывающая город серая дымка, которая, казалось,
давила на улицы, похожие на ущелья, как низкий
потолок, — все это смешалось в сознании Замаконы и
породило чувство новизны, которое он никогда прежде
не испытывал. Его сразу же привели на совет руководи-
телей, который собрался во дворце из золота и меди,
расположившимся в парке с фонтанами, и некоторое
время дружелюбно допрашивали в сводчатом зале, укра-
шенном фресковой живописью с изумительными арабе-
сками. От Замаконы ждали исторических сведений о
внешнем мире и обещали, что, в свою очередь, все
тайны К-ньяна будут открыты для него. Единственным
недостатком было то, что совет принял неумолимое
решение: Замакона никогда не вернется в мир солнца и
звезд, в свою родную Испанию.
Была утверждена ежедневная программа для гостя.
Это должны быть разговоры с учеными и уроки, посвя-
щенные научным открытиям Тсата. Были предусмотрены
свободные часы для исследований, все библиотеки К-
ньяна должны были распахнуться перед ним, как только
он сможет понимать туземный язык. Будут посещения
религиозных церемоний и представлений — кроме тех
случаев, когда он сам этого не захочет — и еще много
времени останется для различных удовольствий, которые
собственно и составляли цель и смысл жизни в этом
мире. Ему отведут дом в пригороде или квартиру в
городе и сделают членом одной из каст, которые
заменяли в К-ньяне семейные союзы и включали мно-
жество потрясающе красивых аристократок. Несколько
рогатых животных будут предоставлены ему для пере-
движения и выполнения разных поручений, и 10 живых
рабов с неповрежденным телом будут вести его хозяйст-
во и защищать его от воров, бандитов и религиозных
фанатиков на дорогах. Ему нужно будет научиться
пользоваться многими механическими приспособления-
ми, а пока Глл-Хтаа-Инн покажет ему самые основные.
После того, как Замакона предпочел выбрать кварти-
ру, вместо загородного дома, его учтиво и торжественно
провели по нескольким великолепным улицам к зданию,
похожему на высоченную скалу, в 70 или 80 этажей.
Приготовления к его прибытию уже начались, и в
520
просторных покоях на первом этаже рабы вешали
портьеры и расставляли мебель. Там были покрытые
инкрустациями и лаком скамеечки, бархатные и шелко-
вые, с откидной спинкой и подушкой для сидения,
бесконечные ряды стеллажей для бумаг из тикового и
эбенового дерева с металлическими цилиндрами, в кото-
рых хранились рукописи — общепринятая классика,
имевшаяся во всех других городских квартирах. Пись-
менные столы с большими стопками пергамента и сосуды
с зелеными чернилами были в каждой комнате — к ним
прилагались наборы различных кисточек для краски и
другие необычные канцелярские принадлежности.
Механические приборы для письма стояли на ярких
золотых треножниках, а надо всем этим из энергетических
шаров, закрепленных на потолке, струилось голубое сия-
ние. Были и окна, но здесь, низко над землей, в тени, они
давали мало света. В некоторых комнатах были установ-
лены ванны, а на кухне находился целый лабиринт
технических изобретений. Замаконе сказали, что продукты
поставляются через сеть подземных проходов, находящих-
ся под Тсатом, с помощью любопытных механических
повозок. На этом же подземном уровне находилось стойло
для животных, и Замаконе обещали показать, как найти
ближайший выход на улицу. Не успел он закончить
осмотр, как прибыла группа постоянных рабов и его
познакомили с ними, немного спустя пришли полдюжины
мужчин и женщин из семейной касты, которые должны
были стать его спутниками на несколько дней, делая все
возможное для его обучения и развлечения. Потом их
место займут другие, и так далее по очереди.
VI
Таким образом Панфило де Замакона на четыре года
погрузился в жизнь подземного зловещего города Тсат.
В рукописи он явно утаивал некоторые подробности,
религиозная сдержанность мешала ему, и когда он
начинал писать на родном испанском языке, он не
осмеливался излагать все. Многие вещи вызывали у него
отвращение, и многое он отказывался делать. Он иску-
пал свой грех частыми молитвами, перебирая четки. Он
обследовал весь К-ньян, включая древние опустевшие
города на заросшей можжевельником равнине Нит, он
521
спускался в страну красного света Йот, чтобы посмот-
реть циклопические руины. Он видел чудеса техники и
мастерства, и они поражали его, он наблюдал метамор-
фозы, которые могут происходить с человеком, демате-
риализацию, рематериализацию и воскрешение из мерт-
вых, в последнем случае он неистово крестился. Даже
его способность изумляться притуплялась от избытка
новых чудес.
Но чем больше он там находился, тем сильнее он хотел
бежать, ибо жизнь в К-ньяне была основана на нечелове-
ческих началах. Чем глубже он изучал историю, тем
больше понимал эту жизнь, но это лишь усиливало его
отвращение. Он чувствовал, что люди К-ньяна были
погибшим и опасным народом — более опасным для самих
себя, чем они осознавали, и что их безумная борьба со
скукой и поиск новизны ведет их к пропасти распада и
предельного ужаса. Появление Замаконы усилило их
беспокойство, не только породив боязнь вторжения извне,
но и возбудив желание самим отправиться наверх и
вкусить сладость иной, внешней жизни, о которой он им
рассказывал. С течением времени он заметил растущую
склонность людей к дематериализации как к развлечению,
так что квартиры и амфитеатры Тсата превращались в
настоящий бесовский шабаш. Он видел, как вместе со
скукой растут злоба, жестокость и нигилизм. Ненормаль-
ных становилось все больше, всюду царили садизм, неве-
жество и суеверие, а также стремление уйти из реальной
жизни в мир грез и призраков.
Однако все его попытки бежать ни к чему не
привели. Убеждать было бесполезно, высшие классы с
трудом сдерживали свой гнев, видя настойчивое желание
гостя покинуть их. В год, который он считает 1543-м,
Замакона действительно попытался выбраться наружу
через туннель, по которому попал в К-ньян, но после
утомительного путешествия через пустынную равнину он
столкнулся в темном проходе с силами, которые надолго
отбили у него охоту к такого рода опытам. Чтобы
сохранить надежду и не забыть образ родного дома, он
примерно тогда же начал делать черновые наброски
своего жизнеописания, наслаждаясь добрыми старыми
испанскими словами и знакомыми буквами латинского
алфавита. Он вообразил, что должен каким-то образом
доставить рукопись во внешний мир, а чтобы сделать ее
еще более убедительной для своих собратьев, он решил
522
вложить ее в один из цилиндров из металла Ктулху, в
каких хранились священные архивы. Это неизвестное
магнетическое вещество могло бы подтвердить его неве-
роятный рассказ.
Но даже думая об этом, он мало надеялся на то, что
когда-нибудь выйдет на поверхность земли. Он знал, что
все известные проходы охраняются людьми или существа-
ми, с которыми лучше не связываться. Его первая попыт-
ка усилила враждебность к внешнему миру, который он
представлял. Он надеялся, что больше ни один европеец
не забредет сюда, так как, скорее всего, нового гостя
встретят иначе, чем его. Сам он был для них драгоценным
источником знания и потому находился в привилегирован-
ном положении. Другие же, которых могли бы посчитать
менее ценными, встретили бы здесь иной прием. Он
иногда думал, что станет с ним самим, когда ученые из
Тсата решат, что выжали из него все сведения, и в целях
самосохранения стал более скуп на информацию о земле,
делая вид, что знает еще очень много.
Еще одна угроза положению Замаконы заключалась в
его интересе к черному миру под Йотом, чье существо-
вание религиозный культ К-ньяна все же был склонен
отвергать. Исследуя Йот, он тщетно пытался найти
закрытый вход в него, а потом делал опыты с дематери-
ализацией и проецированием, надеясь таким образом
послать свое сознание вниз в бездну. Хотя он и не
овладел до конца этим искусством, ему удалось пере-
жить ряд зловещих и ужасных видений, которые, как он
думал, включали в себя элементы настоящей проекции
Н-каи, сны, которые сильно встревожили жрецов Ктул-
ху и Йига, когда он рассказал им о них, и которые
друзья посоветовали ему скрывать, а не рекламировать.
Со временем эти сны стали очень частыми, они сводили
с ума, в них было нечто, о чем он не осмелился
написать для себя, но о чем составил специальный отчет
для некоторых ученых Тсата.
Может, к несчастью, а может, и к счастью, Замакона
о многом умалчивал в основной рукописи, оставляя там
много неразработанных тем. Главный документ позволя-
ет лишь догадываться о подробностях нравов, обычаев,
мыслей, языка и истории К-ньяна и не дает точного
описания повседневной жизни Тсата. Остается только
гадать о настоящих мотивах поведения людей, их стран-
ной инертности и малодушной невоинственности, об их
523
почти раболепном страхе перед внешним миром, страхе,
который сохранялся, несмотря на то, что они обладали
атомной энергией и силой дематериализации, делающих
их непобедимыми. Было видно, что К-ньян далеко ушел
по пути упадка, превратившись в механизированную
страну с размеренной жизнью. Даже причудливые и
отвратительные обычаи и образ мыслей говорили об
этом, так как Замакона во время своих исторических
разысканий нашел подтверждение тому, что и в К-ньяне
в прежние времена случались периоды классики и
ренессанса, когда национальный характер народа и его
искусство были исполнены того, что европейцы называ-
ют достоинством, добротой и благородством.
Чем больше Замакона вникал во все это, тем больше
тревожился за будущее, потому что видел, что вездесу-
щее нравственное и интеллектуальное разложение было
глубоко укоренившимся и прогрессирующим явлением.
Даже за короткий период его пребывания здесь призна-
ки распада заметно умножились. Рационалистическое
сознание сменилось самым фанатическим и разнуздан-
ным суеверием, выраженным в чрезмерном почитании
магнетического металла Ктулху, а терпимость неуклон-
но переходила в ненависть, особенно по отношению ко
внешнему миру, о котором ученые узнавали от Замако-
ны. Временами он начинал бояться, что однажды люди
сбросят с себя апатию и хладнокровие и, как крысы,
бросятся наверх, сметая все на своем пути, используя
свои все еще бесспорные технические и научные дости-
жения. Но пока они боролись со скукой и душевной
пустотой другими способами, щекоча свои нервы безум-
ными развлечениями. Арены Тсата, должно быть, явля-
ли отвратительное зрелище — Замакона никогда не
подходил к ним. А что будет в следующем веке или
даже в следующее десятилетие, он даже и думать не
осмеливался. Набожный испанец в эти дни еще неисто-
вее осенял себя крестом и перебирал четки.
В 1545 году Замакона предпринял последнюю серию
попыток бежать. Новая возможность предоставилась с
неожиданной стороны — от женщины из семейной
касты, которая испытывала к нему странное чувство
личной привязанности, коренящееся в наследственной
памяти о временах моногамного брака. На эту женщину —
аристократку умеренной красоты и по крайней мере
среднего ума по имени Т’ла-Йуб — Замакона имел
524
необычайное влияние, он легко склонил ее к побегу,
пообещав, что возьмет ее с собой. Наконец представился
удобный случай. Т’ла-Йуб происходила из знатной
семьи хозяев ворот, в которой сохранялось предание об
одном проходе во внешний мир — проходе к холму на
равнинах, который, в силу того, что большинство забы-
ло о нем, никогда не охранялся. Она объяснила, что
хозяева ворот вовсе не были их стражами, а только
хранителями церемонии и экономическими владельцами в
период, предшествовавший разрыву отношений с внешним
миром. Ее собственная семья к тому времени стала
настолько малочисленной, что этот проход во внешний
мир совершенно упустили из вида, и с тех пор его
существование хранилось в тайне, как своего рода наслед-
ственный секрет — источник гордости и чувства скрытой
силы, возмещавшие отсутствие богатства и влияния, кото-
рые их так раздражали в других представителях знати.
Теперь Замакона лихорадочно работал над руко-
писью, приводя ее в окончательную форму на тот
случай, если с ним что-то произойдет; он решил взять
с собой наверх лишь пять вьюков с чистым золотом в
форме небольших слитков, из которых отливали мелкие
украшения, — достаточно, подсчитал он, чтобы обеспе-
чить себе безграничную власть во внешнем мире. Он
немного привык к внешности чудовищных животных за
четыре года пребывания здесь, поэтому не отказался от
их использования, но решил убить их, закопать и
спрятать вместе с золотом, как только они выйдут на
поверхность, поскольку знал, что от одного взгляда на
этих животных любой индеец обезумеет. Потом он
сможет подготовить соответствующую экспедицию и пе-
реправить сокровище в Мексику. Возможно, он возьмет
Т’ла-Йуб с собой, а возможно устроит ей жизнь среди
индейцев, поскольку он вовсе не хотел сохранять связь
с подземным миром. В жены он, конечно, возьмет
испанскую даму или, на худой конец, дочь индейского
вождя с проверенным прошлым. Но пока надо было
использовать Т’ла-Йуб в качестве проводника. Рукопись
он понесет с собой в цилиндре из священного магнети-
ческого металла Ктулху.
Сам поход описан в дополнении к рукописи позже,
почерком, выдающим сильное волнение. Они отправи-
лись в путь с большими предосторожностями, выбрав
время, когда все отдыхали, и шли держась наименее
525
освещенных проходов под городом. Замакону и Т’ла-
Йуб, одетых как рабы, с мешком продуктов и пятью
нагруженными животными, легко принимали за обыч-
ных рабочих, и они старались как можно дольше идти
под землей, следуя по длинному и редко посещаемому
коридору, по которому прежде ходил механический
транспорт к ныне разрушенному пригороду Л-таа. Среди
развалин Л-таа они вышли на поверхность, после чего
как можно быстрее пересекли пустынную, освещенную
голубым светом равнину Нит по направлению к цепи
низких гор Грх-йан. Там среди густого кустарника
Т’ла-Йуб нашла давно заброшенный, легендарный вход
в туннель — она видела его прежде лишь однажды,
очень давно, когда отец взял ее с собой сюда, чтобы
показать ей этот предмет фамильной гордости. Было
трудно заставить тяжело нагруженных животных проди-
раться через застилающие проход вьющиеся растения и
заросли вереска, одно из них даже проявило непокор-
ность, вырвалось и поскакало на своих мерзких лапах
обратно в Тсат, унося часть бесценного золотого груза.
Это был кошмарный труд — при свете голубых
факелов тащиться вверх, вниз, вперед и снова вниз по
сырому, загроможденному проходу, где целые^ века не
ступала нога человека; в одном месте Т’ла-Йуб при-
шлось даже применить страшное искусство дематериали-
зации к себе, Замаконе и животным, чтобы пройти
участок, полностью забитый сдвинувшимися пластами
земли. Для Замаконы это было жутким испытанием, так
как хотя он и присутствовал при дематериализации
других и даже сам практиковал ее на стадии сновиде-
ний, но никогда прежде не подвергался ей целиком. Но
Т’ла-Йуб была искусна и выполнила все прекрасно.
Затем они шли через жуткие склепы со сталактита-
ми, где на каждом повороте на них злобно смотрели
чудовищные изображения; время от времени они отды-
хали. Наконец, они пришли к очень узкому месту, где
естественные скалы уступали место стенам искусствен-
ной кладки, покрытым жуткими барельефами. Эти сте-
ны после примерно мили крутого подъема кончались
парой глубоких ниш, в которых сидели чудовищные
изваяния Ктулху и Йига, уставившиеся друг на друга
через проход. Они попали в громадный круглый сводча-
тый зал, весь покрытый ужасными орнаментами, за ним
открывался лестничный проход. Т’ла-Йуб знала из се-
526
мейных преданий, что это должно быть очень близко к
поверхности земли, но насколько близко, сказать не
могла. Здесь они сделали привал, последний, как им
казалось, во внутреннем мире.
Где-то несколько часов спустя звякание металла и топот
звериных ног разбудили Замакону и Т’ла-Йуб. Через
мгновение все стало ясно. В Тсате была поднята тревога
тем самым бежавшим от Замаконы животным, и был
направлен отряд, чтобы схватить беглецов. Сопротивляться
было бесполезно. Отряд из двенадцати человек проявил
известную сдержанность и возвращение происходило почти
без единого слова или обмена мыслями с обеих сторон.
Это было унылое путешествие, а дематериализация
показалась Замаконе еще ужасней из-за отсутствия
надежды и ожидания, которые облегчали его путь
наверх. Замакона слышал, как отряд обсуждал необхо-
димость расчистки этого места с помощью мощного
излучения, так как впредь здесь будут установлены
часовые. Нельзя позволять чужакам проникать внутрь и
бежать наверх без должной обработки, ибо они могут
оказаться достаточно любопытными, чтобы вернуться
назад с армией. Надо установить часовых даже на самых
дальних входах, набрав их из живых и мертвых рабов
или из скомпрометировавших себя свободных граждан. С
освоением американских равнин тысячами европейцев
каждый такой проход представлял из себя потенциаль-
ную опасность, а ученые из Тсата еще не подготовили
достаточно мощной энергетической машины, чтобы зава-
лить все входы.
Замакона и Т’ла-Йуб предстали перед трибуналом во
дворце из золота и меди позади парка с фонтанами, и
испанцу даровали свободу, потому что все еще нужда-
лись в его рассказах о внешнем мире. Ему велели
вернуться в свою квартиру к своей семейной касте и
вести жизнь как прежде, продолжая принимать депута-
ции ученых в соответствии с установленным распоряд-
ком. На него не будут налагаться никакие ограничения,
пока он будет мирно жить в К-ньяне, но ему намекну-
ли, что подобная снисходительность не повторится после
следующей попытки к бегству. Замакона уловил легкую
иронию в последних словах главного судьи — в завере-
нии, что все его животные, включая бежавшее от него,
будут ему возвращены. Т’ла-Йуб постигла худшая
участь. Поскольку беречь ее не было смысла, а древняя
527
родословная придавала ее предательству еще большую
греховность, суд приговорил женщину к использованию
в амфитеатре, чтобы затем в искаженном и полудемате-
риализованном виде превратить в живого раба или
полутруп и поместить среди часовых, охраняющих тот
выход, через который она пыталась провести Замакону.
Замакона потом с ужасом и стыдом узнал, что бедная
Т’ла-Йуб вышла из амфитеатра без головы и неполно-
ценной во многих других отношениях и была поставлена
наружным стражем на кургане, где кончался проход.
Ему сказали, что она стала ночным призраком, чьей
механической обязанностью было предупреждать визиты
новых гостей, сообщая группе из 12 мертвых рабов и
шести живых о появлении людей. Она работала, сказали
ему, вместе с дневным призраком — живым свободным
человеком, который выбрал этот пост в качестве нака-
зания за другое преступление против государства. Зама-
кона знал, что большинство часовых были именно
преступниками.
Теперь ему ясно дали понять, что в случае побега его
также сделают часовым, но в виде мертвого раба и после
более живописной обработки, чем та, которой подверглась
Т’ла-Йуб. Ему дали понять, что в этом случае его,
точнее, какие-то его части оживят, чтобы он мог охранять
внутренние коридоры в пределах видимости для осталь-
ных, и где его расчлененная фигура будет служить
символом кары за предательство. Но это, конечно, вряд ли
случится, прибавляли его осведомители. Пока он будет
мирно жить в К-ньяне, он будет оставаться свободным,
привилегированным и уважаемым человеком.
В конце концов, Панфило де Замакона навлек на
себя судьбу, на которую ему так зловеще намекали. И
хотя он не хотел верить в это, но заключительная
нервно написанная часть его рукописи говорит о том,
что он не исключал такой возможности. Последнюю
надежду на бегство из К-ньяна давало ему искусство
дематериализации, в котором он немало преуспел. Изу-
чая ее годами и дважды испытав на себе, он понял, что
может использовать ее самостоятельно. В рукописи
приведено несколько замечательных опытов — скромные
успехи, достигнутые в его квартире, там же выражена
надежда, что вскоре он сможет принять форму призрака
и оставаться невидимым столько, сколько пожелает.
Как только это случится, писал он, путь наверх
528
будет открыт. Конечно, он не сможет унести никакого
золота, но достаточно и просто спастись. Впрочем, он
возьмет с собой и дематериализует рукопись в цилиндре
из металла Ктулху, и хотя это и потребует от него
дополнительных усилий, он сделает это, так как руко-
пись и металл должны попасть во внешний мир. Он
теперь знал выход, если бы он смог преодолеть его в
состоянии рассеянных атомов, то ни один человек и ни
одна сила не смогли бы его остановить. Но более всего
его беспокоило то, что он, возможно, не сможет удер-
живать свою призрачность достаточно долгое время. Это
была единственная реальная опасность, как он понял из
прежних опытов. Но настоящий мужчина всегда готов
пойти на риск. Замакона был дворянином из Старой
Испании, из рода тех, кто покорил весь Новый Свет.
Много ночей после принятия окончательного решения
Замакона молился святому Памфилусу и другим святым,
перебирая четки. Последней записью в его рукописи,
которая к концу все более напоминала дневник, была
такая фраза: «Es mas tarde de lo que pensaba — tengo
que marcharme»... «Уже поздно, пора бежать...» После
этого — чистый лист, и можно лишь догадываться, что
произошло с ним дальше.
VII
Когда я оторвался от ошеломляющего чтения, утрен-
нее солнце уже стояло высоко. Электрическая лампа
еще горела, но эти признаки реального мира были
бесконечно далеки от моего взволнованного сознания. Я
знал, что нахожусь в доме Клайда Комптона в Бингере,
но думал совсем о другом. Что это? Мистификация или
род безумия? Если это розыгрыш, то какого времени:
XYII века или современный? На мой не совсем опытный
взгляд, древний возраст рукописи казался несомненным,
над тем же, что представлял собой странный цилиндр, я
даже не решался думать.
Но какое ужасающе точное объяснение всему, что
происходит на холме, давала эта рукопись — всем этим
дневным и ночным призракам и странным случаям
безумия и полного исчезновения! Это было отвратитель-
но правдоподобное объяснение — зловеще последова-
тельное — если бы можно было принять его за истину.
18 Г. Лавкрафт
529
Все это больше походило на жуткую мистификацию. В
рассказе о подземном деградирующем мире был даже
явный элемент социальной сатиры. Конечно, это была
искусная выдумка какого-то ученого циника — что-то
вроде свинцовых крестов в Нью-Мексико, которые од-
нажды установил неизвестный шутник, сделав вид, что
нашел останки от Темных Веков Европы.
Я не знал, что сказать Комптону и его матери, а
также любопытствующим гостям, которые уже начали
стекаться. Все еще находясь в замешательстве, я разру-
бил этот гордиев узел, зачитав несколько фрагментов из
рукописи и пробормотав, что это тонкая и оригинальная
подделка, оставленная кем-то из предыдущих исследова-
телей кургана, и все, похоже, поверили мне. Более того,
казалось, все приняли эту версию с облегчением. Они
словно забыли, что сам курган предлагал немало зага-
док, решить которые мы были не в силах.
Страхи и сомнения стали возвращаться, когда я стал
искать добровольцев пойти на холм вместе со мной. Я
хотел организовать большую поисковую группу для раско-
пок, но эта мысль привлекала жителей Бингера не
больше, чем раньше. Я сам чувствовал поднимающийся
ужас, когда смотрел на курган и наблюдал движущееся
пятнышко, которое, как я знал, было дневным призраком;
очевидно, что, несмотря на весь мой скептицизм, рукопись
произвела на меня неизгладимое впечатление. У меня не
хватало решимости взглянуть на пятнышко в бинокль.
Вместо этого я отправился на холм с той смелостью,
которая посещает нас в ночных кошмарах. Мой заступ и
лопата были на месте, поэтому я взял с собой только
саквояж с мелкими принадлежностями. В него я положил
цилиндр и его содержимое, смутно чувствуя, что, возмож-
но, натолкнусь на что-то, похожее на описанное в
рукописи. Даже если это мистификация, она, вероятно,
основана на каких-то реальных вещах, которые обнаружил
предыдущий исследователь, а магнетический металл был
чертовски странен! Таинственный амулет Серого Орла все
еще висел на кожаном шнурке у меня на шее.
Пока я шагал к холму, я не смотрел на него, и когда
подошел близко, там уже никого не было. В то время,
как я карабкался наверх, меня тревожили воспоминания
о рукописи. Если все, описанное в ней, правда, то
испанец Замакона едва ли достиг внешнего мира, воз-
можно, он стал видимым, и в этом случае его заметил
530
страж на посту, или провинившийся свободный человек,
или, по иронии судьбы, та самая Т’ла-Йуб, которая
помогала ему в первой попытке к бегству. Пока Зама-
кона боролся со стражем, цилиндр с рукописью вполне
мог выпасть на вершине кургана, чтобы пролежать
забытым почти четыре столетия. Но, убеждал я себя,
перелезая через гребень, не стоит думать о таких
нелепых вещах. Все же, если это произошло, Замакону,
видимо, уволокли назад, и его постигла чудовищная
судьба... амфитеатр... увечья... служба где-нибудь в
промозглом коридоре, наполненном азотом, в качестве
полутрупа-раба...
Но все эти мысли были прерваны шоком, когда я,
оглядевшись вокруг, обнаружил, что мои лопата и
заступ были похищены. Это было очень досадное обсто-
ятельство, а кроме того совершенно непостижимое, так
как едва ли кто из жителей Бингера ходил ночью на
холм. Может, они только притворялись испуганными, а
на самом деле сыграли со мной злую шутку, когда
провожали меня десять минут назад на курган? Я взял
бинокль и внимательно осмотрел толпу на краю поселка.
Нет, непохоже, что они ломали комедию; и все же —
может быть, это только грандиозная шутка, в которой
участвовали весь поселок и резервация — все эти
легенды, рукопись, цилиндр, прочее? Я вспомнил, как
видел издалека часового, как потом он исчез; еще
вспомнил Серого Орла и его речи, выражение лиц
Комптона и его мамаши, явный страх жителей поселка
Бингер. Вряд ли это был розыгрыш. Но, очевидно,
нашлись в Бингере один-два шутника, которые отважи-
лись прокрасться к холму и унести мой инструмент.
Все остальное на холме было по-прежнему — кустар-
ник, вырубленный мачете, небольшая чашеобразная впа-
дина, ближе к северному краю, и отверстие, которое я
проделал, выкапывая магнетический цилиндр. Я решил
не доставлять удовольствие тем шутникам, которые
украли мой инструмент, и работать мачете и ножом,
которые лежали в моем саквояже; итак, вынув их, я
принялся расширять чашеобразное углубление, которое
могло бы быть предполагаемым входом в курган. Когда
я приступил к работе, я снова почувствовал словно
порыв внезапного ветра, который казался более силь-
ным, чем вчера, и напоминал прикосновение к моему
запястью с целью помешать копать, все это происходило
18*
531
по мере того, как я приближался сквозь опутанную
корнями красную почву к черной глине под ней. Амулет
у меня на груди стал странно подергиваться под этим
ветром — но не в каком-то определенном направлении,
как раньше, когда я нашел цилиндр, а совершенно
беспорядочно.
Затем неожиданно черная земля у моих ног начала с
треском проваливаться, в это время я услышал глубокий
звук чего-то падающего подо мной. Ветер подул изнут-
ри, он словно помогал мне выбраться наверх, когда я
отпрянул от образовавшейся воронки. Наклонившись над
ее краем и обрубая нависшие корни, я почувствовал,
что мне что-то мешает, но эта сила была слишком
слабой, чтобы остановить меня. Наконец, впадина стала
расширяться сама по себе, и я увидел, что земля
осыпается в какую-то пустоту. Еще несколько ударов
мачете довершили дело, и из впадины на меня дохнул
холодный и чужой воздух. Под утренним солнцем зияло
огромное отверстие по крайней мере в три фута пло-
щадью, обнажая верхние ступени каменного лестничного
пролета, по которому все еще сыпалась обрушившаяся
земля. Мои поиски наконец увенчались успехом! С
восторгом я бросил мачете и нож обратно в саквояж,
вынул мощный электрический фонарь и приготовился к
одинокому, триумфальному и безрассудному вторжению
в легендарный нижний мир, который я обнаружил.
Сначала было очень тяжело спускаться, как из-за
продолжающей осыпаться земли, так и из-за зловещих
порывов ветра снизу. Амулет мой странно раскачивался,
и я начал жалеть о том, что покинул дневной свет.
Электрический фонарь освещал влажные, покрытые
солью стены из огромных базальтовых плит, тут и там
я различал следы резьбы на них. Я крепче сжал свой
саквояж и с радостью ощущал тяжесть револьвера в
правом кармане куртки. Немного погодя проход стал
поворачивать в разные стороны, а лестница стала шире.
Резьба на стенах прослеживалась нечетко, и я вздрог-
нул, заметив, насколько причудливые рисунки соответ-
ствуют чудовищным барельефам на цилиндре, который
я нашел. Ветер продолжал злобно дуть навстречу, и на
одном или двух поворотах мне почти показалось, что
фонарь осветил прозрачные, тонкие формы, похожие на
часового на холме, каким он был виден в бинокль. Я на
мгновение остановился, чтобы взять себя в руки. Нельзя
532
было позволить себе сорваться в самом начале тяжелого
испытания и самого важного поступка моей археологи-
ческой карьеры.
Но лучше бы я не останавливался. Я заметил
маленький предмет, лежавший у стены на одной из
ступеней, и эта находка заставила меня глубоко заду-
маться. То, что здесь не ступала нога живого существа
в течение жизни поколений, было очевидно, судя по
скоплению земли над входом, тем не менее, предмет,
лежавший передо мной, был совсем не старый. Это был
электрический фонарь, очень похожий на тот, что я
держал в руках — только покоробившийся и проржавев-
ший. Я спустился на несколько ступеней вниз и поднял
его, смахнув с корпуса ржавый налет. На одной из
никелированных сторон оказались выгравированы имя и
адрес, и я, вздрогнув, прочел их. Надпись гласила:
«Джас. С. Уильямс, 17 Троубридж Св., Кембридж,
Масс» — ия понял, что он принадлежал одному из двух
смелых преподавателей колледжа, исчезнувших 28 июня
1915 года. Всего тринадцать лет назад, а я думал, что
только что пробился сквозь пласты веков! Как эта вещь
попала сюда? Есть ли здесь другой вход, или все же было
что-то здравое в этих рассказах о дематериализации?
Сомнение и ужас росли во мне, по мере того, как я
поворачивал все дальше и дальше по, видимо, бесконеч-
ной лестнице. Неужели она никогда не кончится? Орна-
менты становились все более и более отчетливыми и
принимали вид повествований в картинках, что почти
привело меня в состояние паники, ибо я узнал многие
перипетии истории К-ньяна, как они были описаны в
рукописи, лежавшей сейчас в моем саквояже. Я впервые
задумался над тем, стоит ли мне спускаться дальше и
не лучше ли повернуть назад, пока я не наткнулся на
что-нибудь, что сведет меня с ума. Но поскольку я был
из Виргинии, кровь моих воинственных предков проте-
стовала против отступления перед опасностью, знакомой
или неизвестной.
Я спускался все быстрее, стараясь не смотреть на
рисунки на стенах. Наконец, я увидел сводчатый проем
и понял, что лестница кончилась. Но вместе с этим ко
мне вернулся ужас, ибо я узнал тот самый резной зал,
о котором читал в рукописи Замаконы.
Это было то самое место. Ошибки быть не могло.
Если и оставались какие-нибудь сомнения, то они
533
рассеялись после того, что я увидел дальше. Дальше шел
проем под аркой, при его входе находились две огромные
ниши друг против друга с отвратительными исполинскими
изваяниями знакомого вида. Это были вечно сидящие
зловещие Ктулху и Йиг, уставившиеся один на другого,
как они смотрели с самой ранней юности человечества.
С этого момента я не требую доверия к тому, что я
рассказываю, слишком это неправдоподобно, слишком чу-
довищно и невероятно, чтобы быть правдой. Мой фонарь
хотя и отбрасывал мощный сноп света, разумеется не мог
осветить весь циклопический склеп, поэтому я начал
двигаться вдоль стен, чтобы рассмотреть их хорошенько. К
своему ужасу я заметил, что склеп завален различной
утварью и мебелью, явно предназначенной для современ-
ного пользования. Но едва мой фонарь задерживался на
каком-нибудь предмете, его контуры начинали таять, пока
не становились призрачными.
Все это время ветер яростно дул на меня, и невидимые
руки злобно толкали и хватали амулет, который я носил.
Дикие мысли и образы носились в моем сознании. Я
думал о рукописи и о том, что в ней говорилось о
гарнизоне, размещенном в этом месте — 12 мертвых рабов
и 6 живых, но частично дематериализованных свободных
людей — так было в 1545 году, 384 года назад... А что с
тех пор? Замакона предсказывал дальнейшую деграда-
цию... легкую дезинтеграцию... еще большую дематериа-
лизацию... все хуже и хуже... что останавливало их...
амулет Серого Орла из священного металла Ктулху...
хотели ли они сорвать его, чтобы сделать со мной то же
самое, что и с теми, кто приходил раньше?.. Я вдруг
понял, что верю в рукопись Замаконы — но так нельзя —
я должен взять себя в руки!
Но будь все проклято, как только я пытался взять
себя в руки, я сталкивался с чем-то таким, что снова
выводило меня из равновесия. Как только я усилием
воли отвлекся от наваждения, мой фонарь высветил два
предмета, которые были явно из реального мира, но они
сильнее потрясли мой рассудок, чем все, что я видел до
сих пор. Это были мои собственные лопата и заступ,
рядышком, аккуратно прислоненные к стене в этом
адском склепе.! Боже правый, а я-то хотел все свалить
на шутников из Бингера!
Это было слишком. После этого проклятый гипноз
рукописи овладел мной окончательно, и я действительно
534
увидел полупризрачные фигуры тех, кто тащил и дергал
меня — этих прокаженных древних созданий, в которых
все же сохранилось что-то от людей... эти ужасные
существа — четырехногие исчадия ада с обезьяньими
мордами и рогами... и ни единого звука в кромешной
тьме...
Потом я услышал звук — хлюпанье, шлепанье,
глухой приближающийся звук, который возвещал о
присутствии существа столь же материального, как мои
лопата и заступ. Я попытался сосредоточиться и подго-
товиться к тому, что мне предстояло увидеть, но не смог
представить ничего определенного. Я мог только повто-
рять себе снова и снова: «Оно из бездны, но это не
призрак». Шлепанье становилось все отчетливее, и по
его механическому звуку я понял, что приближалось
несомненно мертвое существо. Затем — о, Боже! — я
увидел его в полном свете моего фонаря, увидел, что
оно стояло, как страж, в узком проходе между кошмар-
ными идолами змееподобного Йига и осьминогоголового
Ктулху...
Дайте мне прийти в себя и попытаться рассказать о
том, что я увидел; объяснить, почему я бросил фонарь и
саквояж и с пустыми руками метнулся обратно в темноту,
охваченный спасительным беспамятством, которое длилось
до тех пор, пока я не очнулся от света солнца и криков
из поселка: я лежал, задыхаясь, на вершине проклятого
кургана. Мне рассказали, что я появился через три часа
после того, как исчез, и тотчас упал на землю, словно
сраженный пулей. Никто не осмелился пойти и помочь
мне, они только пытались привлечь мое внимание крика-
ми и пальбой из пистолетов.
В конце концов, это сработало, и, придя в себя, я
почти скатился по склону холма, стремясь убраться как
можно дальше от этого проклятого места. Все мои вещи
остались внизу, но нетрудно понять, что ни я, ни кто
другой за ними не пошли. Когда я добрался до поселка,
я смолчал об увиденном. Я только бормотал что-то
неопределенное об орнаментах, статуях, змеях и рас-
строенных нервах. Мне сказали, что призрак индейца
появился на холме примерно тогда, когда я был на
полпути к поселку. Я покинул Бингер в тот же вечер и
никогда больше не возвращался туда, хотя до меня
доходят слухи о призраках, которые все еще бродят по
вершине кургана.
535
Но я хочу наконец сообщить о том, чего не решился
рассказать людям в Бингере. Я и сейчас не знаю, как
смогу справиться с этим, и если в конце концов вам
покажется странной моя сдержанность, то вспомните,
что вообразить этот ужас одно, а увидеть воочию —
совсем другое. Помните, как в начале истории я упомя-
нул о молодом человеке по имени Хитон, который
однажды в 1891 году отправился на холм и вернулся
оттуда ночью полным идиотом, восемь лет он бормотал
о каких-то ужасах и умер в припадке эпилепсии. Вот
что он все время говорил: «Этот белый, о Боже, что
они с ним сделали...»
Так вот я увидел то же, что бедняга Хитон, но я
увидел это после того, как прочел рукопись, т.е. мне
было известно больше него. Это было еще хуже, потому
что я знал, что это все означает, знал обо всем, что
находится и разлагается там, внизу. Итак, оно шагнуло
мне навстречу и стало, как страж, в проходе между
ужасными статуями Йига и Ктулху. Конечно, оно было
часовым. Его сделали стражем в наказание, и оно было
совершенно мертво, кроме того, что у него не хватало
головы, рук, нижних частей ног и других привычных
для человека членов. Когда-то оно было вполне челове-
ческим существом, и оно было белым человеком. Но
потом его использовали для развлечений в амфитеатре,
если рукопись не врет, использовали до тех пор, пока
оно не умерло и не стало механически двигающимся
трупом, направляемым волей извне.
На его белой, слегка волосатой груди были вырезаны
или выжжены — я не стал внимательно рассматривать —
какие-то письмена, я лишь отметил, что они были на
неуклюжем и нескладном испанском языке; писал явно
не испанец, человек плохо знакомый с испанскими
выражениями и с латинским алфавитом. Надпись гласи-
ла: «Secuestrado a la voluntad de Xinaian еп el cuerpo
decapitado de Tlayub» — «Схвачен волей К-ньяна безго-
ловой Т ла-Йуб».
ЗЕЛЕНЫЙ ЛУГ
Перевод Элизабет Невилл Беркли
и Льюиса Теобальда-младшего [1]
ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКОВ
Обстоятельства, при которых было обнаружено при-
веденное ниже весьма необычное повествование (или,
скорее, непосредственный отчет о впечатлениях), носят
столь выдающийся характер, что нам представляется
необходимым изложить их как можно более подробно. В
среду вечером (если быть более точным, то около
половины девятого пополудни), 27 августа 1913 года,
обитатели небольшой прибрежной деревушки Потоуон-
кет, что в штате Мэн, США, были переполошены
чудовищной силы громовым раскатом, сопровождавшим-
ся ослепительной вспышкой огня. Те из них, кому в тот
час случилось быть на берегу, стали свидетелями паде-
ния в океан раскаленной добела глыбы, взметнувшей в
небеса исполинский столб воды и пара. В воскресенье
трое местных рыбаков — Джон Ричмонд, Питер Б. Карр
и Саймон Кэнфилд — зацепили сетью и выволокли на
берег изрядный, в 360 фунтов весом, кусок некой
металлической породы, которая, по словам мистера
Кэнфилда, более всего на свете напоминала угольный
шлак. Сбежавшиеся поглазеть на диковину жители
деревни единодушно сошлись на том, что это была та
самая комета, что четыре дня тому назад обрушилась
чуть ли не им на голову с неба. Доктор Ричмонд М.
Джоунз, местное научное светило, с готовностью под-
537
твердил аэролитическое или метеоритное происхождение
глыбы. Вознамерившись отослать образец породы на
экспертизу в Бостон, д-р Джоунз расколол метеорит и
обнаружил внутри него весьма необычного вида книжи-
цу, на страницах которой и содержалась предлагаемая
вашему вниманию история. Добавим, что книжица эта
до сих пор находится у достопочтенного ученого мужа.
По своей форме находка ничем не отличалась от
обычной записной книжки объемом в тридцать страниц
и размером три на пять дюймов. Что же касается
материала, из которого она была изготовлена, то он до
сих пор остается тайной. Обложка книги выполнена из
некоего темного плотного вещества, неизвестного совре-
менной геологии и не поддающегося никаким средствам
механического и химического воздействия. То же самое
можно сказать и о ее страницах, добавив лишь, что они
немного светлее, чем обложка, и, разумеется, гораздо
тоньше. Никто из тех, кому довелось исследовать зага-
дочную книгу, до сих пор не может вразумительно
объяснить, каким образом она переплетена. Ясно лишь,
что в процессе переплета отдельные странички намертво
притягивались к корешку — во всяком случае, оторвать
их от него невозможно даже при помощи самых могучих
механизмов. Что же до самого документа, то он написан
на изысканнейшем древнегреческом языке! Изучавшие
рукопись специалисты-палеографы заявили, что она вы-
полнена скорописью, характерной для второго века до
Р.Х. В самом тексте не содержится каких-либо указаний
на более точное время его написания. Из техники
письма также не удалось извлечь ничего достойного
внимания — в общем и целом она напоминает современ-
ную грифельную дощечку и соответствующий карандаш.
В результате непомерных (и, увы, бесплодных!) усилий,
которые покойный профессор Гарвардского университета
Чеймберз затратил на разгадку тайны неземного вещества,
текст на нескольких последних страницах книги расплыл-
ся до степени полной нечитаемости. Последнее обстоятель-
ство оказалось тем более досадным, что рукопись перед
тем не успели скопировать. Как бы там ни было,
уцелевший кусок манускрипта был переведен на современ-
ный греческий известным палеографом Резерфордом и в
таком виде вручен авторам настоящего предисловия.
Профессор Массачусетского Технологического инсти-
тута Мейфилд, исследовавший образцы космического
538
странника, целиком и полностью подтвердил его метео-
ритную природу. Против этого мнения резко выступил
доктор фон Винтерфельд из Хайдельберга (в 1918 году
он был интернирован как подозрительный представитель
враждебной нации). А вот профессор Колумбийского
колледжа Бредли не рискнул занять какую-либо ради-
кальную позицию в этом споре и заявил, что, ввиду
наличия в ядре болида огромного количества неизвест-
ных науке элементов, он бы советовал пока воздержать-
ся от его классифицирования.
Природа и содержание необычной книги, не говоря
уже о самом факте ее присутствия внутри метеорита,
представляют из себя настолько сложную и запутанную
проблему, что до сих пор не было выдвинуто ни одного
более или менее ее разумного объяснения. Сохранив-
шийся текст представлен настолько точно, насколько это
позволяют возможности современного английского язы-
ка. Остается только надеяться, что какой-нибудь вдум-
чивый читатель найдет в нем разгадку величайшей
тайны, с которой за последнее время столкнулась наука.
(ТЕКСТ)
Я пребывал в полном одиночестве на довольно узкой
полоске земли. По одну сторону от меня, там, где
кончался оглаживаемый ветром ковер зелени, виднелось
море, с ярко-голубой и довольно-таки неспокойной по-
верхности которого вздымались исполненные сладкого
дурмана испарения. Столь плотна и осязаема была эта
дымка, что я поневоле усомнился в существовании
границы между морем и небом — тем более, что
последнее было таким же ярко-голубым. По другую
сторону маячила темная масса древнего, как само море,
леса, безгранично простиравшегося вглубь материка.
Под его огромными, невероятно разросшимися кронами
царил вечный сумрак, а непроницаемый частокол гиган-
тских стволов был окрашен в зловещий зеленый цвет,
который каким-то странным образом гармонировал с
зеленью узкой полоски травы, на которой я стоял. На
некотором расстоянии от меня черный лесной массив
как бы выпускал из себя рукава и выходил к самой
воде, так что та часть берега, на которой я находился,
была скорее пятачком, чем полосой. Вечное наступление
деревьев было столь неумолимым, что, казалось, им не
539
может помешать даже море, — во всяком случае, я
отчетливо разглядел несколько стволов, стоявших непос-
редственно в воде.
Вокруг меня не было ни одного живого существа — ни
даже признака того, что кроме меня здесь вообще имеются
живые существа. Все, что имелось, было море, лес и небо,
и все это простиралось в бесконечные области, недоступ-
ные моему воображению. В довершение всего мой слух не
мог уловить ни единого звука, кроме глухого шума
качающегося под ветром леса и плеска океанских волн.
Внезапно по всему моему телу пробежала дрожь: я
не представлял себе, каким образом попал сюда, я не
помнил ни своего имени, ни всего того, что было с ним
когда-то связано, но почему-то был уверен в том, что
непременно сойду с ума, стоит мне хотя бы смутно
прозреть затаившуюся вокруг меня реальность. Я начал
припоминать вещи, которым учился, о которых мечтал
и к которым так безудержно стремился в какой-то
другой, теперь уже очень далекой жизни. Я вспомнил
долгие ночные часы, которые потратил на любование
небесными россыпями звезд, а с ними — и проклятия,
которые посылал бессмертным богам за то, что моя
душа слишком сильно привязана к телу и не может
свободно парить в бескрайних космических безднах. Я
вспомнил свои нечестивые подражания древним обрядам
и поиски новых тайн, разбросанных по страницам
демокритовских папирусов, — но с возвращением памя-
ти вернулся и прежний ужас, ибо я осознал свое
полнейшее и ужасающее одиночество. Одиночество, в то
же самое время исполненное смутными, едва ощутимы-
ми предчувствиями чего-то такого, что я никогда в
жизни не пожелал бы ни видеть, ни даже собственно
предчувствовать. В скрипе покачивавшихся на ветру
зеленых сучьев мне слышались неуемная ненависть и
сатанинское злорадство. Иногда мне казалось, что эти
звуки являются ответными репликами в разговоре леса
с населяющими его невообразимыми тварями, скрываю-
щимися от моих глаз (но не от моего внутреннего
взора!) за чешуйчатыми зелеными стволами огромных
деревьев. Самым гнетущим моим чувством было ощуще-
ние зловещей чужеродности моего окружения. Хотя я и
видел вокруг себя вполне реальные объекты с вполне
реальными именами — деревья, трава, море и небо, —
я был уверен, что они относятся ко мне отнюдь не так,
540
как те деревья, трава, море и небо, что окружали меня
в моей прежней и почти забытой жизни. Я не могу
сказать, в чем заключалась разница, но уже одно то,
что она существовала, почти сводило меня с ума.
А затем в том самом месте, где только что не было
ничего, кроме океана, я увидел Зеленый Луг. Он был
отделен от меня широкой полосой бурлящей голубой
воды, по которой проходили украшенные пенистыми
гребнями волны, но, несмотря на это, казался очень
близким. Иногда я испуганно оглядывался на громоздив-
шиеся у меня за спиной деревья, но большую часть
времени мой взгляд притягивал к себе Зеленый Луг.
Как раз в тот момент, когда я пристально наблюдал
за этим необычным куском суши, я вдруг впервые
почувствовал движение земли у меня под ногами.
Сначала по ней пробежала взволнованная дрожь, заста-
вившая меня подумать о преднамеренности всего проис-
шедшего, а потом участок берега, на котором я стоял,
отделился от берега и медленно поплыл прочь, как
будто уносимый подводным течением неодолимой силы.
Я окаменел от безмерного ужаса и удивления, вызван-
ных столь беспрецедентным явлением, и пребывал в
этом состоянии до тех пор, пока между моим островом
и темной массой деревьев не засверкала ярко-голубая
полоса воды. Затем, все еще несколько очумелый, я сел
на траву и снова принялся глядеть на окруженный
солнечными бликами Зеленый Луг.
Тем временем с лесом и населявшими его гипотети-
ческими чудовищами, оставшимися теперь далеко у
меня за спиной, происходили явные перемены, и пере-
мены эти не сулили мне ничего хорошего. Я знал об
этом, даже не поворачивая к ним головы, ибо, чем
больше я находился в этом новом для меня мире, тем
меньше зависел от пяти человеческих чувств, служив-
ших мне некогда единственной опорой. Я знал, что
чешуйчатые зеленые стволы источали в моем направле-
нии почти осязаемые сгустки ненависти, но это ничуть
не беспокоило меня, ибо мой маленький островок успел
к тому времени уплыть далеко от берега.
Но не успел я избавиться от одной опасности, как
передо мною тут же встала другая. Небольшие кусочки
почвы продолжали откалываться от плавучего островка,
несшего меня на своей уютной зеленой спине, так что в
любом случае смерть моя была лишь вопросом времени. И
541
даже в этот момент, смутно сознавая, что смерти для меня
больше не существует, я продолжал жадно всматриваться в
Зеленый Луг — этот пятачок воплощенного спокойствия,
контрастирующий с окружавшей меня бездной ужаса.
Вскоре откуда-то из невообразимой дали до меня
донесся рокот падающей воды. Это был не какой-нибудь
там тривиальный водопад, каких мне довелось навидать-
ся в жизни, — нет, этот звук могли бы слышать
полулегендарные скифы, если бы Средиземное море
вдруг одним махом провалилось в чудовищную подзем-
ную бездну! Мой постепенно разваливавшийся на куски
остров направлялся именно к такой бездне, но я по-
прежнему оставался спокоен.
Далеко позади меня разворачивалась некая ужасаю-
щая трагедия. Обернувшись, я некоторое время глядел
на покинутый мною берег, и увиденное заставило меня
содрогнуться всем телом. Высоко в небе выстроились
легионы клубящихся, как облака, черных созданий. Они
зависли над деревьями и, казалось, собирались с силами
перед решительной схваткой с извивающимися зелеными
ветвями. Затем с моря поднялись клубы плотного тума-
на, слились со своими воздушными сородичами и начи-
сто скрыли землю от моих глаз. Хотя на окружавших
меня со всех сторон волнах продолжало весело играть
солнце (неведомое мне солнце!), над оставленным мною
берегом, казалось, бушевала демонической силы гроза —
настолько жаркой была схватка дьявольских деревьев и
их невидимых союзников с объединенными силами воз-
духа и воды. Когда же туман рассеялся, передо мной
были только синее небо да такое же синее море — и
никаких следов заросшего лесом материка!
Внезапно мое внимание было привлечено доносив-
шимся с Зеленого Луга пением. Я уже говорил, что до
того момента я не встретил здесь ни единого признака
жизни. Однако теперь до моего слуха явственно доноси-
лись монотонные распевы, чьи происхождение и природа
показались мне до жути знакомыми. Хотя на таком
расстоянии я не мог различить ни единого слова, песня
эта непонятным образом пробудила у меня в голове
стройную цепочку ассоциаций: я вспомнил об одном
вызывающем внутреннее содрогание пассаже, который я
некогда прочел в древнем египетском манускрипте и
который, в свою очередь, был приведен в нем в качестве
цитаты из первобытного мероэнского папируса. В моем
542
мозгу одна за другой встали строки, которые я не
осмеливаюсь повторить, — строки, повествующие о
столь древних временах и формах жизни, что их,
наверное, не помнит и сама в ту пору еще совсем
молодая Земля. О временах, населенных мыслящими и
говорящими живыми созданиями, которых, однако, ни
люди, ни их боги не смогли бы назвать живыми.
Прислушиваясь к этим отдаленным звукам, я вдруг
осознал еще одну странность окружавшего меня пейзажа,
ранее регистрируемую лишь моим подсознанием. Все
время, пока Зеленый Луг находился в поле моего зрения,
я не мог различить на нем ни одного конкретного объекта
— он представлялся мне скорее как однородная яркая
масса зелени. Однако теперь мне стало ясно, что мой
направляемый неведомым течением островок неизбежно
пройдет мимо самого берега Зеленого Луга, так что мне
представится возможность узнать побольше как о его
строении, так и об источнике непрерывного песнопения. Я
с нетерпением ожидал момента, когда моему взору пред-
ставятся невидимые певцы, хотя мое любопытство и было
отчасти омрачено дурными предчувствиями.
Куски почвы продолжали с шумом отваливаться от
моего необычного плота, но я не обращал на это никакого
внимания, ибо знал, что не могу умереть, даже если
обратится в ничто мое нынешнее тело (или то, что я за
него принимаю), что все окружающее меня, включая
такие понятия как жизнь и смерть, является не более чем
иллюзией. Я не сомневался в том, что перешел границу
мира смертных и наделенных телами созданий и стал
свободным и обособленным от него существом. Я ничего
не знал о том, где находился, за исключением разве того,
что оно не было известной мне по прежней жизни
планетой Земля. А потому мои ощущения (если не
принимать во внимание довлеющий надо всем ужас) мало
чем отличались от впечатлений путешественника, бесстра-
стно взирающего на пейзаж, что открылся ему на новом
повороте дороги. Один раз я даже поймал себя на мысли
о покинутых мною людях и землях, а также о том, какие
странные выражения придется мне подбирать для того,
чтобы рассказать им обо всем виденном. Правда, в то же
самое время я прекрасно отдавал себе отчет в том, что
никогда не вернусь назад.
К тому времени я уже проплывал ввиду Зеленого
Луга, и голоса поющих стали гораздо слышнее и
543
отчетливее. Мне показалось странным, что, при моем
знании почти всех языков на свете я так и не смог
разобрать слов. Как и раньше, когда я слышал их с
большого расстояния, они показались мне мучительно
знакомыми, но и теперь эти торжественные гимны не
пробуждали внутри меня ничего, кроме смутного и
жутковатого чувства узнавания. Пожалуй, я еще был
очарован и вместе с тем напуган необычным звучанием
голосов — звучанием, которое мне просто не передать
словами. Теперь я отчетливо различал некоторые детали
пейзажа, выделявшиеся из заполонившей остров зелени, —
покрытые изумрудным мхом скалы, разросшиеся до
величины небольших дерев кусты и некие менее разли-
чимые предметы, странным образом покачивающиеся и
вибрирующие посреди кустарника. Песнопение, исполни-
телей которого я с таким нетерпением жаждал лице-
зреть, достигало пика громкости в те моменты, когда
эти странные предметы, казалось, умножались в числе и
принимались вибрировать с наибольшей амплитудой.
И когда наконец мой островок подплыл почти к
самому берегу, а грохот водопада почти перекрыл
многоголосое пение, я увидел его источник — увидел и
в одно ужасающее мгновение вспомнил все. Я не могу,
я не осмеливаюсь писать о том, что я увидел, ибо там,
на Зеленом Лугу, хранился омерзительный ответ на все
мучившие меня некогда вопросы, и этот ответ без
сомнения сведет с ума всякого, кто узнает его, как это
уже почти случилось со мной... Теперь я знаю природу
всего случившегося со мною — со мною и с некоторыми
другими, которые тоже называли себя людьми, а потом
пошли тем же путем! Я знаю наперед тот бесконечно
повторяющийся цикл будущего, из которого уже не
вырваться ни мне, ни остальным... Я буду жить и
чувствовать вечно — и это несмотря на то, что моя
душа из последних сил взывает к богам о милосердной
смерти и забвении... Все открыто моему взору: там, за
оглушительным водопадом, лежит страна Стетелос, где
люди рождаются изначально и навеки старыми... А на
Зеленом Лугу... Но я попытаюсь послать весточку через
все эти неисчислимые бездны затаившегося ужаса...
(На этом месте рукопись становится совершенно
нечитаемой).
ЗВЕРЬ В ПЕЩЕРЕ
Ужасная истина, длительное время едва брезжившая
в моем усталом, воспаленном мозгу, теперь уже не
вызывала у меня сомнений. Я заблудился — окончатель-
но и безнадежно заблудился в огромном лабиринте
Пещеры Мамонта. Куда бы я не устремлял свой взгляд,
я не мог различить ничего, что помогло бы мне найти
путь наружу. Я более не мог тешить себя тщетной
надеждой на то, что когда-нибудь перед моими очами
вновь предстанет благословенный свет дня и я вновь
смогу наслаждаться созерцанием милых моему сердцу
холмов и долов внешнего мира. Надежда оставила меня.
Однако, к своему немалому удовлетворению, в этой
трагической ситуации мне удавалось сохранять самооб-
ладание и холодное безразличие, воспитанное долгими
годами философских штудий. Мне доводилось читать и
слышать о том, что жертвы подобных ситуаций частень-
ко впадают в состояние, близкое к безумию, но, в
отличие от них, я не испытывал ничего подобного —
напротив, едва осознав, что у меня не осталось ни
одного шанса на возвращение, я даже как будто успоко-
ился.
Мое присутствие духа не смогла поколебать и мысль
о том, что я, скорее всего, зашел в своих скитаниях
столь далеко, что очутился в неисследованных еще
областях пещеры, куда не заходили поисковые партии.
Что ж, размышлял я, если мне суждено умереть, то это
мрачное, но в то же время и великолепное подземелье
послужит мне не менее удобной гробницей, чем могила
на церковном кладбище.
545
Я ни минуты не сомневался в том, что мне предстоит
смерть от голода. Другие могут сходить с ума, сколько им
угодно, но мне-то эта участь не грозила. В моем нынеш-
нем положении мне некого было винить, кроме себя.
Воспользовавшись тем, что гид не мог запомнить всех
экскурсантов в лицо, я отделился от своей группы и,
пробродив около часа по закрытым для туристов туннелям
пещеры, обнаружил, что не могу восстановить в памяти
все бесконечные повороты и хитросплетения моего пути.
Мой фонарь мало-помалу угасал, и вскоре мне
предстояло очутиться в кромешной и почти физически
осязаемой тьме земных недр. Наблюдая за тусклым,
подрагивающим язычком пламени, что еще теплился под
стеклом лампы, я пытался обрисовать себе все детали
собственного конца. В моей памяти всплыла газетная
статья, повествующая об ужасной судьбе колонии тубер-
кулезников, которые, найдя атмосферу этого гигантского
подземелья на редкость оздоровительной (и в самом
деле, ее отличали свежий сухой воздух, отсутствие
температурных колебаний и, конечно же, полный по-
кой), решили устроить тут нечто вроде курорта, но
вместо желанного исцеления нашли жуткую и во многом
необъяснимую погибель. Я видел жалкие останки их
грубо сколоченных хижин, когда проходил мимо с
экскурсией, и, помнится, даже задумался над тем, какой
эффект могло бы произвести длительное пребывание в
пещере на такого здоровяка, как я. Что ж, мрачно
говорил я себе, теперь у тебя есть реальная возможность
выяснить это, ибо отсутствие еды как раз и означает
весьма длительный переход в мир иной.
После того, как мой фонарь испустил из себя
последний луч света, я решил со всей тщательностью
возобновить поиски выхода, не пренебрегая никакими
средствами спасения. А потому, набрав в легкие макси-
мально возможное количество воздуха, я разразился
серией протяжных воллей в надежде на то, что хотя бы
один из них достигнет ушей нашего гида. Однако при
этом я втайне был уверен, что все мои крики абсолютно
напрасны и что мой голос, усиленный и многократно
отраженный от бесчисленных складок нависающего над
моей головой темного свода, не будет услышан никем,
кроме меня. Однако, во время очередной краткой пере-
дышки, понадобившейся мне, чтобы захватить в легкие
побольше воздуха, я вдруг остановился и замер с
546
открытым ртом — где-то вдалеке мне почудились легкие
шаги, почти бесшумно приближавшиеся ко мне по
каменному полу пещеры. Неужели избавление пришло
ко мне так скоро? Так, значит, все мои дурные
предчувствия оказались сущей чепухой! Скорее всего,
наш гид, обнаружив пропажу одного из экскурсантов,
немедленно направился по моим следам и все это время
был где-то неподалеку. Обуреваемый этими радостными
мыслями, я уже совсем было приготовился издать еще
пару-другую воплей, чтобы облегчить задачу своему
спасителю, как вдруг весь мой восторг обратился в
непередаваемый ужас, ибо мой и без того острый слух,
теперь еще более отточенный царившим вокруг меня
вечным безмолвием, наконец донес до моего неповорот-
ливого сознания непостижимую и парализующую исти-
ну: шаги, которые я слышал, не могли принадлежать
ни одному из смертных. В могильной тишине этого
исполинского подземного грота обутые в тяжелые ботин-
ки человеческие ступни должны были производить рез-
кие, грохочущие звуки, а то, что я слышал, было
мягкими вкрадчивыми шажками, характерными для гра-
циозной поступи представителей семейства кошачьих.
Кроме того, напряженно вслушиваясь в окружавшую
меня тьму, я иногда различал отзвуки четырех, а не
двух ног.
Я был уверен в том, что мои дурацкие вопли
привлекли внимание какого-то хищного зверя — воз-
можно, горного льва, — который случайно забрел в
пещеру. Возможно, подумал я, Всемогущий решил пода-
рить мне более скорую и милосердную смерть, нежели
чем мучительное увядание от голода. Несмотря на все
эти мысли, никогда не дремлющий инстинкт самосохра-
нения уже завладел мною, и, оставив без внимания то
обстоятельство, что избавление от этой новой опасности
лишь обречет меня на длительные смертные муки, я
решил как можно дороже продать свою жизнь. Как это
ни странно, но я ни на секунду не усомнился в том, что
моим неведомым визитером двигают исключительно
враждебные намерения. Учитывая все тонкости своего
нынешнего положения, я замер без движения в надежде
на то, что неизвестный зверь, утратив звуковые ориен-
тиры, собьется с пути и проследует мимо меня по
одному из соседних коридоров. Однако этой надежде не
суждено было сбыться — странные шаги неуклонно
547
приближались. Очевидно, животное выследило меня по
запаху, что вовсе не удивительно, принимая во внима-
ние чистоту здешнего воздуха и отсутствие в нем
свойственных наружному миру примесей.
Решив, что мне лучше вооружиться на случай вне-
запного и невидимого нападения, я принялся шарить по
каменному полу пещеры, пытаясь выудить из разбросан-
ных по нему скальных обломков кусок помассивнее.
Наконец мне удалось обнаружить два подходящих эк-
земпляра. Зажав по одному в каждой руке, я присло-
нился к стене и принялся хладнокровно ожидать неми-
нуемой развязки. Тем временем звук шагов раздавался
все ближе и ближе. Невидимое животное вело себя на
удивление странно. По большей части, оно передвига-
лось как четвероногое, правда, его передние и задние
ноги не всегда ступали в унисон. Однако бывали
моменты — достаточно редкие и непродолжительные
моменты, — когда оно использовало всего две конечно-
сти. Размышляя над природой своего гипотетического
противника, я в конце концов пришел к выводу, что это
был какой-то несчастный обитатель здешних гор, подо-
бно мне, расплачивающийся за свое неуемное любопыт-
ство пожизненным заключением в исполненной тьмы
бездне гигантской пещеры. Без сомнения, все время
своего пребывания здесь он питался слепыми крысами,
летучими мышами и рыбами, а, может быть, и зрячими
сородичами последних, обитающими в притоках Грин-
Ривео, чьи воды неизвестно каким образом связаны с
подземными резервуарами гигантского подземного грота.
Я скрашивал свое безмолвное ожидание предположения-
ми о том, какие изменения мог претерпеть внешний
облик зверя в связи с длительным пребыванием в
здешних условиях, и, признаться, не раз содрогнулся,
припомнив местные слухи, наделявшие останки бедолаг-
туберкулезников поистине ужасающими чертами. Затем
я вдруг вспомнил о том, что даже если мне повезет и я
выйду из грядущей схватки победителем, мне все равно
никогда не увидеть истинного облика моего противни-
ка, ибо мой фонарь давно потух, а спичек у меня при
себе не было. Я почувствовал, как овладевшее мною
напряжение становится невыносимым. Мой взбудоражен-
ный рассудок одну за другой преподносил мне картины
самых невероятных существ, затаившихся в окружавшей
меня тьме, пока мне не стало казаться, что они и в
548
самом деле касаются меня. Все ближе и ближе разда-
вались ужасные шаги. Может быть, мне следовало
кричать, но я знал, что даже если малодушие и
подтолкнет меня на это, мой крик все равно останется
без ответа. Я попросту окаменел от ужаса и изрядно
сомневался в том, что моя правая рука повинуется мне,
когда в критический момент я прикажу ей бросить
камень в приближающегося зверя. Наконец осторожные
шаги послышались в непосредственной близи от меня.
Зверь был очень близко. В темноте уже было отчетливо
слышно его тяжелое, затрудненное дыхание, и, сколь бы
ни велик был мой страх, я все же сообразил, что он
пришел откуда-то издалека и порядком устал. И в этот
момент сковывавшие меня чары рассеялись. Доверив-
шись своему слуху, я размахнулся и что было сил
швырнул кусок известняка с заостренными краями в том
направлении, откуда исходили шелест шагов и надсад-
ные хрипы, сопровождавшие дыхание зверя. Замечатель-
но, что в условиях абсолютной темноты я чуть было не
попал в цель — во всяком случае, я отчетливо слышал,
как животное отпрыгнуло на порядочное расстояние и
затаилось в ожидании.
Сориентировавшись на новую цель, я послал в своего
врага еще один обломок скалы и на этот раз не
промахнулся — к моей великой радости, я услыхал, как
загадочное существо грохнулось на каменный пол и
осталось там лежать без движения. Почти обессилев от
внезапно нахлынувшего на меня облегчения, я прива-
лился к стене туннеля. Но дыхание во тьме не смолкло —
оно лишь стало более хриплым, прерывистым и каким-
то стонущим, из чего я заключил, что вовсе не убил, а
всего лишь ранил зверя. После этого открытия все мое
желание исследовать загадочное существо моментально
улетучилось. Некое странное чувство, родственное безос-
новательному суеверному ужасу, переполнило все мое
существо, и я не только не подошел, чтобы взглянуть на
своего поверженного противника, но и не стал предпри-
нимать дальнейших попыток закидать его камнями и
таким образом закончить свое дело. Вместо того, я
повернулся и стремглав бросился по коридору в том
направлении, откуда (как мне подсказывал мой почти
парализованный страхом и отчаянием мозг) пришел.
Внезапно я услыхал новый звук — вернее, целую
последовательность звуков. То был размеренный топот
549
ног, одетых в тяжелые, подбитые железными подковка-
ми ботинки. На этот раз сомнений быть не могло. Это
был гид! Потом я кричал, вопил, орал и, пожалуй, даже
стенал от радости при виде замаячившего у меня над
головой слабого желтоватого блика, который не мог быть
ничем иным как отсветом фонаря. Я бросился на свет и,
прежде чем сумел понять, как это произошло, уже
лежал у ног своего спасителя, цепляясь за его башмаки,
и, забыв про свое хваленое хладнокровие, нечленораз-
дельно выплескивал из себя все пережитые мною страхи
пополам с самыми непонятными выражениями благодар-
ности, которые кому-либо на свете доводилось слышать
в подобной ситуации. Постепенно я все же пришел в
себя и кое-как обрел присутствие духа. Оказалось, что
гид заметил мое отсутствие вскоре после того, как мы
вошли в пещеру. Руководствуясь свойственным ему
инстинктом, он вернулся к тому месту, где мы разгова-
ривали с ним в последний раз и, обследуя одно за
другим все попутные ответвления пещеры, после четы-
рех часов поисков нашел мой туннель.
К тому времени, как он закончил свой рассказ, я
уже заметно приободрился. Присутствие живого челове-
ческого существа и яркий свет лампы вдохнули в меня
утраченное было мужество, и, вспомнив о звере, ранен-
ном мною в нескольких десятках метров отсюда, я
предложил своему спутнику исследовать загадочное су-
щество, ставшее моей жертвой. Мне удалось проследить
свой путь к месту моего ужасного испытания. Вскоре
перед нами замерцал в свете фонаря некий белый
предмет, отчетливо выделявшийся на светлом фоне
известняка. Осторожно приблизившись к распростертому
на камнях телу, мы не смогли сдержать удивленного
восклицания, ибо нашим глазам предстало самое кош-
марное чудовище из всех, что нам обоим когда-либо
доводилось видеть. Более всего оно было похоже на
крупную человекоподобную обезьяну, сбежавшую из
какого-нибудь странствующего цирка. Его волосы были
ослепительно белыми, что, без сомнения, было следстви-
ем долгого нахождения в чернильных безднах пещеры,
куда не проникал ни один луч солнца. Гораздо труднее
было объяснить тот факт, что на большей части его тела
волос вообще не было\ Исключение составляла голова,
целиком заросшая неимоверной длины растительностью,
которая грязными и спутанными лохмами свешивалась
550
на плечи чудовища. Зверь лежал ничком, и потому мы
не имели возможности взглянуть на его морду. Пере-
дние и задние конечности были развиты явно непропор-
ционально, что, впрочем, объясняло его странную мане-
ру передвигаться, что так поразила меня накануне.
Кончики пальцев зверя заканчивались длинными когтя-
ми, слегка напоминающими человеческие ногти. При
этом его конечности были явно не приспособлены для
хватания. Я посчитал, что они утратили эту способность
ввиду все того же длительного пребывания в подземелье,
тем более, что на это совершенно недвусмысленно
указывала превалирующая и даже какая-то неземная
белизна, свойственная всему кожному покрову существа.
Никаких признаков хвоста мы не обнаружили.
Дыхание животного становилось все слабее, и мой
спутник уже поднял револьвер, чтобы избавить его от
лишних страданий, когда оно вдруг испустило слабый
звук, заставивший гида выпустить оружие из рук. Я не
могу в точности описать этот звук — знаю только, что
его не мог издать ни один представитель животного
мира. Возможно, что присущее ему необычное качество
объясняется продолжительным периодом существования
в условиях абсолютной, ничем не прерываемой тишины,
а также внезапным появлением света, которого несчаст-
ное существо не видело с того времени, как заблудилось
в пещере. Так или иначе, звук этот, более всего
похожий на басовитое бормотание, продолжал раздавать-
ся у наших ног. Внезапно по телу животного пробежала
сильнейшая судорога, конечности напряглись, пальцы
сжались в конвульсиях. Содрогнувшись всем телом,
белая обезьяна одним рывком перекатилась на спину,
обратив к нам лицо. Несколько мгновений я стоял, как
вкопанный. Я был настолько поражен видом глаз суще-
ства, что не помышлял ни о чем происходившем вокруг
меня. Глаза были черными — глубокими и беспросветно
черными. Они, как угли, выделялись на фоне его
белоснежных волос и светлой кожи. Как и у прочих
обитателей подземных полостей, они глубоко запали в
глазницы и были настолько расширены, что почти не
было видно зрачков. Нагнувшись поближе, я обнаружил,
что лицо существа было не столь плоским, как это
бывает у большинства обезьян. Кроме того, оно было
гораздо более обволошенным. Посреди его отчетливо
проступал нос.
551
В то время как мы с ужасом взирали на представшее
нашему взору отвратительное зрелище, толстые губы
чудовища раскрылись и до нашего слуха донеслось
несколько звуков иного качества. Затем существо
умолкло навсегда.
Дрожащий с головы до пят гид принялся яростно
трясти меня за рукав куртки. Фонарь у него в руке
ходил ходуном, отчего на сомкнувшихся вокруг нас
каменных стенах плясали самые невероятные тени.
Я не отвечал на его отчаянный призыв, но продол-
жал неподвижно стоять посреди туннеля, уставившись
на тело у меня под ногами.
Затем обуревавший меня ужас сменился удивлением,
гневом, состраданием и сознанием вины. Ибо последние
звуки, исторгнутые из себя распростертой на известняко-
вом полу фигурой, открыли нам ужасную истину:
убитое мною существо, загадочный зверь, обитавший в
темных подземных безднах, был — по крайней мере,
когда-то — ЧЕЛОВЕКОМ!!!
КОММЕНТАРИИ
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ: ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Использованная литература:
1.	S.T.Joshi. Howard Phillips Lovecraft: The Life of a Gentleman of
Providence, in: H.P.Lovecraft Centenial Guide, Montilla Publications, 1990,
p. 13
2.	Margaret Ronan. A Word to the Reader, in: H.P.Lovecraft. The
Shadow over Insmouth and Other Stories of Horror, Scholastic Books, 1971,
pp.8-9
3.	Lin Carter. Farewell to the Dreamlands, in: H.P.Lovecraft. The
Doom That Came to Sarnath, Ballantine Books, 1971, p.ix
4.	Lin Carter. Through the Gates of Deeper Slumber, in:
H.P.Lovecraft. The Dream-Quest of Unknown Kadath, Ballantine Books,
1970, p.viii
5.	Ramsey Campbell. The Horror Mastery of Lovecraft: A Look at the
Work of H.P.Lovecraft, in: H.P.Lovecraft Centenial Guide, Montilla
Publications, 1990, p.7
6.	Lin Carter. Through the Gates of Deeper Slumber, in:
H.P.Lovecraft. The Dream-Quest of Unknown Kadath, Ballantine Books,
1970, p.vii-viii
7.	H.P.Lovecraft Centenial Guide, Montilla Publications, 1990, p. 15
8.	Jon B.Cooke. The Things We Do for Lovecraft, in: H.P.Lovecraft
Centenial Guide, Montilla Publications, 1990, p.44
9.	Brett Rutherford. At Lovecraft’s Grave, in: H.P.Lovecraft Centenial
Guide, Montilla Publications, 1990, p.41
ТАЙНА СРЕДНЕГО ПРОЛЕТА
The Horror from Middle Span. Рассказ дописан Августом Дерлетом
после смерти Лавкрафта. Впервые опубликован в 1959 году.
ПОСЛЕДНИЙ ОПЫТ
The Last Test. Рассказ написан в 1927 году в соавторстве с
Адольфом де Кастро.
СИЯНИЕ ИЗВНЕ
The Colour Out of Space. Рассказ написан в марте 1927 года.
КОШМАР В РЕД-ХУКЕ
The Horror at Red Hook. Рассказ написан 2 августа 1925 года.
1.	См. рассказ Эдгара По «Человек толпы».
2.	Обри Бердслей (1872-1898) — англ, рисовальщик. Отличитель-
ными чертами его графики являлись болезненная хрупкость линий и
замысловатая игра силуэтов (илл. к «Саломее» О.Уайльда).
3.	Гюстав Доре (1832-1883) — выдающийся французский график,
прославившийся своими иллюстрациями к Библии и «Дон Кихоту»
Сервантеса.
4.	Каббала — мистическое течение в иудаизме; воспринимало
Библию как особый мир символов. Так называемая практическая
Каббала (каббалистика) основана на вере в то, что при помощи
специальных ритуалов и молитв человек может активно вмешиваться в
божественно-космический процесс.
553
5.	Йезиды — наименование части курдов, исповедующих
синкретическую религию, которая сочетает элементы язычества,
древних индоиранских верований, иудаизма, несторианства и ислама.
6.	Инкубы и суккубы — в средневековых народных верованиях —
злые духи-соблазнители. Инкуб — демон мужского рода, суккуб —
женского.
7.	Геката — в греческой мифологии покровительница ночной
нечисти, колдовства. Отождествлялась с богиней Луны Селеной, боги-
ней подземного царства Персефоной, богиней Артемидой. Изобража-
лась с факелом в руках, часто со змеями в волосах.
8.	Эгипаны (греч.) и фавны (рим.) — в античной мифологии боги
природы, полей и лесов. Обычно изображались с козлиными рогами,
копытами и бородой.
9.	Молох — в библейской мифологии божество, для умилостивле-
ния которого сжигали малолетних детей.
10.	Астарта — в древнефиникийской мифологии богиня пло-
дородия, материнства и любви; олицетворение планеты Венеры.
ТЕНЬ В МАНСАРДЕ
The Shadow in the Attic. Рассказ был дописан Августом Дерлетом
после смерти Лавкрафта. Характерный для Дерлета рассказ с женскими
персонажами, одна из женщин (Рода) описана как прелестная невеста,
без всякой дьявольщины, что совершенно несвойственно Лавкрафту.
1.	Братлборо — город в штате Вермонт, на север от Массачусетса.
2.	Салемский процесс — речь идет об одном из религиозных
процессов, состоявшемся в 1692 году в г.Салем колонии Массачусетс и
в немалой степени инспирированном сочинениями Коттона Мэзера (см.
ниже). По подозрению в связи с нечистой силой и порче детей было
арестовано более 150 человек, из них 19 повешено и один замучен до
смерти.
Коттон Мэзер (1663-1728), воинствующий пуританский богослов из
Массачусетса, проповедник религиозной нетерпимости. Автор трудов
«Достопамятное провидение, касательно ведовства и одержимости»,
«Великие деяния Христа в Америке, или Церковная история Новой
Англии» и др., в которых доказывалась реальнось колдовства.
3.	Томас Харди (1840-1928) — известный английский писатель и
лирический поэт. В своем творчестве занимался исследованием духов-
ной и природной сущности человека, противопоставлял простоту
патриархальных нравов лицемерию современной цивилизации. Наибо-
лее известны его романы «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» и «Джуд
Незаметный», а также эпическая драма «Династы».
4.	Уэссекс — одно из семи древних англо-саксонских королевств,
существовавших некогда на Британских островах. В IX веке короли
Уэссекса объединили под своей властью всю Англию. В данном случае
речь идет о романах Т.Харди (см. примечание выше), местом действия
которых является некая область Уэссекс, расположенная примерно на
той же исторической территории, что и одноименное древнее королев-
ство. Под вымышленными названиями у Т.Харди легко узнаются
реальные населенные пункты и примечательные особенности южноан-
глийского ландшафта. К романам Томаса Харди обычно прилагаются
карты с подробным обозначением топографии его «Уэссекса». Здесь
нетрудно проследить параллель между ним и Г.Ф.Лавкрафтом, также
придумавшим свою особую область с городами Аркхэмом, Данвичем,
Кингспортом, Иннсмутом и др., расположенную где-то в штате Масса-
чусетс и в полной мере сохраняющую характерные для этого региона
554
США особенности природы, городской и сельской архитектуры, патри-
архального быта, а нередко и разговорного диалекта местных жителей.
5.	Родстер — легковой автомобиль с открытым кузовом, складным
верхом и откидным задним сиденьем.
6.	«Молот ведьм», «О природе демонов», «Бегство от Сатаны» —
средневековые трактаты, излагавшие учение католической церкви с
колдовстве и являвшиеся руководством для инквизиции в ведьмовских
процессах.
7.	Лилит (происхождение этого имени связывают с еврейским «1у1»
— «ночь») — злой дух, обычно в женском обличии. В еврейской
мифологической традиции выступает в роли суккуба. Она овладевает
мужчинами против их воли с целью родить от них детей. Согласно
широко распространенному преданию, Лилит была первой женой
Адама (кстати, главный герой рассказа также носит это имя). Бог,
сотворив Адама, сделал ему из огня жену и назвал ее Лилит. После
возникшей между ними ссоры Лилит сбежала от Адама и позднее, по
одной из легенд, стала женой Сатаны и матерью демонов. В средневе-
ковой еврейской литературе, откуда образ Лилит перекочевал во
многие сочинения европейских авторов, красивая внешность Лилит
связывается с ее способностью менять свой облик.
ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСЛЕДНИК
The Survivor. Рассказ был дописан Августом Дерлетом после смерти
Г.Ф.Лавкрафта. Впервые опубликован в 1954 году.
1.	Алджернон Блэквуд — английский писатель, старший современ-
ник Лавкрафта, оказавший весьма существенное влияние на его
творчество. Романы Блэквуда «Джон Сайленс — парамедик», «Джим-
бо», «Кентавр» и многочисленные рассказы посвящены исследованию
сверхъестественных явлений в окружающем нас мире и психологии
человеческого сознания, балансирующего на грани реальности и фан-
тазии. См. А.Блэквуд. Безумие Джонса и другие истории о сверхъесте-
ственном. Екатеринбург: Ладь, 1994.
2.	Квебекский стиль — здесь имеется в виду архитектурный стиль,
господствовавший в Квебеке в те времена, когда этот город был
столицей французских владений в Северной Америке.
3.	Французский Индокитай — название французских колониаль-
ных владений в восточной части п-ва Индокитай, включавших терри-
торию современных Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.
4.	Loricata (лат.) — Панцирные (тж. хитоны), класс боконервных
моллюсков. Достигают в длину от 0.5 до 35 см. Продолговато-овальное
или червеобразное тело разделяется на голову, туловище и широкую
плоскую мускулистую ногу. Раковина состоит из восьми подвижно
сочлененных пластин. Crocodylus, Gavialis, Thomistoma, Caiman, Alligator
(лат.) — современные крокодилы, являются остатками большой древней
группы, в большинстве своем вымершей к началу кайнозойской эры.
Известны три семейства: аллигаторовые (Alligatoridae), куда входят 2 из
указанных в тексте родов: собственно аллигатор (Alligator) и кайман
(Caiman); гавиаловые (Gavialidae) с единственным видом: гангским
гавиалом (Gavialis gangentis); и настоящие крокодилы (Crocodylidae),
среди 15-ти видов которых имеются нильский (Crocodylis niloticus) и
гавиаловый (Thomistoma schlegelii) крокодилы.
5.	Роялист — в данном случае имеется в виду сторонник королев-
ской партии, изгнанный из Англии в период революции и гражданских
войн середины 17 века. Сам по себе термин «роялист» вошел в обиход
позднее, во время Французской революции конца 18-го столетия.
555
6.	Коромандельский Берег — часть восточного побережья полуост-
рова Индостан, на котором расположен город Пондишери — бывшая
колония Франции.
7.	Миазмы (из греческого, буквально «скверна», «грязь») —
ядовитые гнилостные испарения, которые долгое время считались
одним из главных источников заразных болезней.
8.	Названия книг: «Невообразимые Культы», «Культы гулей», «О
сокровенных письменах», «Криптография», «О демоническом».
9.	Понапе — атолл в группе Каролинских островов в Микронезии,
посреди лагуны которого сохранились развалины Нан-Мадола — ныне
мертвого города, возведенного из огромных базальтовых блоков на 92-х
искусственных островках. Происхождение строителей города, так же
как и назначение некоторых сооружений, до сих пор остаются загадкой
для ученых. По вскрытии гробницы Сауделеров — древних правителей
Нан-Мадола — выяснилось, что они по своему антропологическому
типу отличались от микронезийского населения архипелага.
10.	Культ Вуду (на одном из африканских языков «вуду» означает
«дух», «божество») — широко распространенный на острове Гаити
негритянский культ, завезенный туда вместе с черными рабами из
Дагомеи. Вудуисты (а они, по некоторым оценкам, составляют до 90
процентов населения Гаити) верят в существование многих богов или
духов — «лоа», которые якобы могут вселяться в людей и руководить
их поступками. В каждом вудуистском храме установлен центральный
столб, считающийся каналом для входа и выхода «лоа»; перед этим
столбом жрецы приносят в жертву различных животных, после чего
дух, если он посчитает жертву достаточной, вселяется в одного из
участников церемонии. См. посвященный культу Вуду рассказ «Мама-
лои» и очерк «Вуду» в книге Г.Г.Эверса «Ужасы. Двадцать семь
кровавых историй». Екатеринбург: Клип, Кубин ЛТД» 1992.
11.	Анабиоз — состояние организма, при котором жизненные
процессы резко замедляются, что способствует выживанию его в
неблагоприятных условиях.
УЖАС В МУЗЕЕ
The Horror in the Museum. Рассказ написан в 1932 году в
соавторстве с Хейзл Хилд.
1.	Тератология — наука, изучающая уродства и аномалии развития
у растений, животных и человека.
ВНЕ ВРЕМЕН
Out of the Aeons. Рассказ написан в 1933 году в соавторстве с
Хейзл Хилд.
1.	Таксидермия — изготовление чучел животных.
2.	Саккара — могильник, расположенный к западу от Нила,
недалеко от Каира. Известен своей ступенчатой пирамидой, воздвигну-
той для Джостера, фараона 111 династии, и мастабами (гробницами)
для знати.
3.	Понапе — см. комментарий 9 к рассказу «Единственный
наследник».
ШЕПОТЫ ВО МРАКЕ
The Whisperer in Darkness. Рассказ датирован 26 сентября 1930
года.
Описанию кошмарных событий, происходящих в штате Вермонт,
посвятил свое творчество известный американский писатель, уроженец
556
этих мест Джозеф А. Нитро (см. его книги: Joseph A.Citro THE
UNSEEN, New York: Warner Books, 1990; DARK TWILIGHT, New York:
Warner Books, 1991).
I.	Читайте о «маленьком народце» в сочинениях Артура Мейчена
(см. прим. 6 к рассказу «Ужас в Данвиче»).
2.	Тайлор Эдуард Бернетт (1832-1917) — англ, этнограф, исследо-
ватель первобытной культуры. Разработал анимистическую теорию
происхождения религии.
Лаббок Джон (1834-1913) — английский археолог и этнограф,
последовательный эволюционист,автор капитального труда «Начала
цивилизации» (1870)
Фрэйзер Дж. (1854-1941) — крупнейший английский этнограф и
фольклорист, сторонник преанимистическрй теории, автор «Золотой ветви»
— 12-томного исследования религиозных верований (первое издание 1890)
Озборн Генри Фэрфилд (1857-1935) — американский биолог. Труды
по палеонтологии позвоночных и истории эволюционного учения.
Смит Джордж (1840-76) — англ, ассириолог-археолог. Вел раскоп-
ки Ниневии.
3.	Из ничего не бывает ничего (лат.) Эквивалент русской посло-
вицы «Нет дыма без огня».
4.	Действительно, в закрытом фонде Мискатоникского университета
до сих пор хранится один из экземпляров этой ужасной книги. См.
очерк Г.Ф.Лавкрафта «История Некрономикона», готовящийся Агентст-
вом «Кубин ЛТД» для публикации в издательстве «Северо-Запад», СПб.
5.	Друиды (лат. druides) — жрецы у древних кельтов, ведали
жертвоприношениями, выполняли судейские функции, были врачами,
учителями, прорицателями.
6.	Magnum innominandum (лат.) — Великое Неименуемое.
7.	Как известно, в 1930 году американским астрономом-любителем
А.Томбо был открыт Плутон — самая удаленная планета Солнечной
системы, что, вероятно, только усугубило экономическую депрессию в
США.
8.	Железнодорожное сообщение между этими пунктами действи-
тельно существует, также как и упомянутые города. Все это делает
возможным более точную локализацию г.Аркхэм — места, где, каза-
лось, были сосредоточены оккультные силы континента.
9.	Желтый знак упоминается в одноименном рассказе Роберта Чамбер-
са, там он появляется в виде заколки из оникса. Этот символ дьявольской
злокозненности каким-то непостижимым образом связан с таинственной
книгой «King in Yellow», присутствующей и в других рассказах писателя.
См. сборник «Желтый знак и другие рассказы», Библиотека ужасов, третий
выпуск, М.: Вербо, 1992, а также том сочинений Чамберса, готовящийся
Агентством «Кубин ЛТД» для издательства «Ладъ».
10.	Образ жизни (лат.). Здесь, скорее всего, имеется в виду «способ
сосуществования»
11.	Описанию этой планеты посвящена поэма Лавкрафта «Грибки
из Юггота».
12.	Подробное описание этих миров читайте в рассказе «Курган».
13.	Гончие Псы Тиндала — фантастические существа (обитатели
четвертого измерения) из одноименного рассказа Фрэнка Белнапа
Лонга (р. 1903).
ЛОКОН МЕДУЗЫ
Medusa’s Coil. Рассказ написан в 1930 году в соавторстве с Зелией
Бишоп. В рассказе различимы некоторые расистские идеи (см. послед-
55
ний абзац). Это неудивительно, если учесть, что Лавкрафт разделял
воззрения Гобино. Лавкрафт нередко обращался к случаям вырождения
отдельных родов, населения местностей или даже целых рас в
результате кровосмесительных связей, межоасового скрещивания, а то
и влияния вовсе нечеловеческой крови.
1.	Имеется в виду Гражданская война в США 1861 —1865 гг.
между Севером и рабовладельческим Югом. Очевидно, что отец
хозяина сражался на стороне южан.
2.	Имеется в виду испано-американская война (1898)
3.	Чудовищная история семейства Маршей изложена в повести
«Тень над Иннсмутом», во 2-м томе собр. соч. Г.Ф.Лавкрафта, М.:
Изд-во «Стелла», Агентство «Кубин ЛТД», 1993. Необычные фамиль-
ные черты Маршей, вкратце упомянутые в настоящем рассказе, имеют
столь ужасное происхождение, что мы сочли за благо отказаться от
дальнейших комментариев.
4.	Береника — имя птолемеевских цариц и царевен. Наиболее
известна Береника II, дочь царя Мегаса и жена Птолемея III . Во
время похода Птолемея против Антиоха она посвятила свои волосы
Афродите; на следующий день волосы исчезли из храма, и астроном
Конон из Самоса объяснил, что они превратились в созвездие.
5.	Рембо Артюр (1854—1891), Бодлер Шарль (1821 —1867), Лотре-
амон (настоящее имя Изидор Дюкас, 1846—1870) — французские
поэты, предшественники западноевропейского символизма.
6.	Фюсли Иоганн Генрих (1741—1825) — швейцарский живопи-
сец, писатель, теоретик искусства. Гротескная фантастика в духе
предромантизма.
Гойя Франсиско Хосе де (1746—1828) — испанский живописец и
график.
Кларк Эштон Смит — американский писатель-фантаст, работаю-
щий в жанре «хоррор», один из друзей Г.Ф.Лавкрафта. В ряду
художников назван намеренно. Такие мистификации характерны для
Лавкрафта: взять, например, графа д’Эрлетт, автора несуществующей
книги «Вампирические культы», в котором безошибочно угадывается
Август Дерлет.
7.	Дюрталь и Дезэссент — герои романов Ш.М.-Ж. Гюисманса.
8.	См. повесть «Дорогами сна, или В поисках неведомого Кадафа»
(3 том собр. соч. Г.Ф.Лавкрафта, М.: Изд-во «Стелла», Агентство
«Кубин ЛТД», 1993).
9.	О культе Ктулху см. рассказ Г.Ф.Лавкрафта «Зов Ктулху» в
книге «Жители ада», Екатеринбург: Ладъ, 1993.
10.	Геката — см. комментарий 7 к рассказу «Кошмар в Ред-Хуке».
УЖАС В ДАНВИЧЕ
The Dunwich Horror. Рассказ написан летом 1928 года.
I.	Эсквайр (от лат. scutarius — щитоносец), почетный титул в
Англии; здесь употребляется как синоним слова «джентльмен».
2.	Салем — см. комментарий 2 к рассказу «Тень в мансарде».
3.	Конгрегационалисты — течение кальвинизма, основанное в 1581 г.
Р.Брауном (Англия) и провозгласившее принцип автономии местных
общин (конгрегаций) и их независимость от каких-либо церковных
организаций и авторитетов.
4.	Азазель, Бузраель, Вельзевул и Велиал — библейские демониче-
ские существа.
5.	День Всех Святых (All Saints’ Day; All-Hallows) — между 603 и
610 гг. папа Бонифаций IV запретил христианам почитать языческих
558
богов, а взамен учредил специальный праздник, посвященный всем
мученикам за веру. Праздник проводился вначале I мая, а с 834 г. —
1 ноября.
6.	Описание Великого бога Пана читайте в одноименном рассказе
Артура Мейчена (1863—1947) — валлийского писателя и мистика,
состоявшего членом эзотерического ордена «Golden Dawn» (Золотой
рассвет). См. книгу: Жители ада (Мейчен, Лавкрафт, Меррит),
Екатеринбург: Ладъ, 1993.
7.	Сретение — справляется 2 февраля.
8.	Т.е. до 23 сентября.
9.	Коронер — в Англии, США и некоторых других странах
специальный судья, выясняющий причины смерти, произошедшей при
необычных, подозрительных обстоятельствах.
10.	Negotium perambulans in tenebris (лат.) — Дело, творимое ночью.
ФАМИЛЬНЫЙ СКЛЕП
The Tomb. Рассказ написан в июне 1917 года.
1.	«Успокоюсь в сих мирных краях» (из Виргилия).
2.	Честерфилд Филип Дормер Стенхоп (1694—1773), граф, изве-
стный английский писатель и государственный деятель. «Письма к
сыну» (изд. 1774) — свод норм поведения и педагогических наставле-
ний в духе идей Просвещения.
3.	Джон Вильмот Рочестер (1648—1680), граф, английский при-
дворный и поэт, фаворит короля Карла II, снискавший репутацию
либертина и прославившийся своими крайне непристойными стихами.
Наибольшей популярностью пользовалась его «Сатира против человече-
ства» (1675).
4.	Гей Джон (1685-1732), английский поэт и драматург, автор
оперных либретто. Комедия «Опера нищих» (1728) сочетает лит.-муз.
пародию с политической сатирой.
5.	Прайор Мэтью (1664-1721) — английский поэт и дипломат,
прославившийся своими эпиграммами, сатирами и прочими виршами
«на злобу дня».
6.	Анакреон (Анакреонт) (ок. 570-478 гг.до н.э.): древнегреческий
поэт-лирик, в творчестве которого преобладают мотивы размеренного,
сознательно культивируемого наслаждения чувственными радостями
жизни, эмоциональный фон — тяготы старости и предчувствие смерти.
Подражание Анакреону породило «анакреонтическую» поэзию поздней
античности, Возрождения и Просвещения.
КУРГАН
The Mound. Рассказ написан в 1930 году в соавторстве с Зелией
Бишоп.
ЗЕЛЕНЫЙ ЛУГ
The Green Meadow. Рассказ написан в 1918 г. в соавторстве с
Уиннифрид Джексон.
1. Псевдонимы, которые взяли себе соответственно Уиннифрид
Джексон и Говард Филлипс Лавкрафт для работы над данным
рассказом. Ими же они воспользовались во втором и последнем опыте
сотрудничества — рассказе «Хаос Наступающий» (1920).
ЗВЕРЬ В ПЕЩЕРЕ
The Beast in the Cave. Рассказ написан 21 апреля 1905 года.
СОДЕРЖАНИЕ
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ: ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ.
Автор вступительной craibH Игорь Богданов...............5
ТАЙНА СРЕДНЕГО ПРОЛЕТА. Пер. О.Минковского................II
ПОСЛЕДНИЙ ОПЫТ. Пер. О.Басинской..........................33
СИЯНИЕ ИЗВНЕ. Пер. И.Богданова............................84
КОШМАР В РЕД-ХУКЕ. Пер. И.Богданова......................125
ТЕНЬ В МАНСАРДЕ. Пер. В.Дорогокупли......................157
ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСЛЕДНИК. Пер. Е.Мусихина..................181
УЖАС В МУЗЕЕ. Пер. Л.Кузнецова...........................208
ВНЕ ВРЕМЕН. Пер. Л.Кузнецова.............................244
ШЕПОТЫ ВО МРАКЕ. Пер. А.Волкова..........................276
ЛОКОН МЕДУЗЫ. Пер. Л.Кузнецова...........................356
УЖАС В ДАНВИЧЕ. Пер. Е.Мусихина..........................402
ФАМИЛЬНЫЙ СКЛЕП. Пер. В.Фролова..........................457
КУРГАН. Пер. О.Басинской.................................468
ЗЕЛЕНЫЙ ЛУГ. Пер. И.Богданова............................537
ЗВЕРЬ В ПЕЩЕРЕ. Пер. И.Богданова.........................545
КОММЕНТАРИИ..............................................553
Литературно-художественное издание
Говард Ф. Лавкрафт
ЛОКОН МЕДУЗЫ
Редакторы О. Л. Сафьянова, О. В. Старкова
ИБ № 18
Лицензия ЛР № 070126 выдана 17.09.91.
Лицензия ЛР № 070338 выдана 29.01.92.
Подписано в печать 24.09.93. Формат 84x108/32.
Бумага тип. № 2. Гарнитура «Таймс». Уч.-изд. л. 30,1.
Усл. печ. л. 28,5. Тираж 100 000 экз. С-93-7.
Заказ № 1765.
ПМКФ «Лада-Маком»
445043, г. Тольятти, ул. Транспортная, 262
Издательство «Ладь»
620219, г. Екатеринбург, ул. Тургенева, 13, ГСП-152,
т. 56-91-06, 56-17-88.
Полиграфическое предприятие «Современник» Министерства
печати и информации Российской Федерации.
445043, г. Тольятти, Южное шоссе, 30
Качество печати соответствует качеству предоставленных диапозитивов.