/
Автор: Меррит А. Лавкрафт Г.Ф. Мейчен А.
Теги: художественная литература
ISBN: 5—7584—0073—4
Год: 1993
Текст
ХИМЕРЫ
ББК 84.7
Ж74
Составление и подготовка текста
Агентства “Кубин ЛТД”, г.Екатеринбург
Художник И.Г.Мосин
Жители ада /А.Мейчен, А.Меррит, Г.ФЛавкрафт. —
Ж74 Екатеринбург: Изд-во “Ладь”, 1993. — 544 стр.
ISBN 5—7584—0073—4
В книге собраны истории о сверхъестественном, написанные в пер-
вой половине нашего века. Они объединены одной темой — столкно-
вение человека с явлениями, не укладывающимися в рамки рациональ-
ного сознания. Под влиянием ирреальных сил, будь то зловещие духи
доисторических цивилизаций, козни дьявола либо метаморфозы под-
сознания, герои книги попадают в самые невероятные ситуации.
ж 4701000000 — без объявл.
Е68 (03) — 93
ББК 84.7
ISBN 5—7584—0073—4
© Издательство “Ладь”, 1993
© И.Г.Мосин, оформление, ил., 1993
ВЕЛИКИЙ БОГ ПАН
I
ЭКСПЕРИМЕНТ
— Рад, что вы пришли, Кларк. Очень рад. Я боялся, что
вы так и не соберетесь.
— Мне удалось на несколько дней отложить все дела. Да
и нельзя сказать, чтобы в последнее время у меня их было
много. Однако, вас не тяготят дурные предчувствия, Реймонд?
Вы уверены, что это безопасно?
Двое мужчин медленно прогуливались по лужайке перед
домом доктора Реймонда. Нависшее над западными горными
отрогами солнце светило тусклым, рассеянным светом, и ве-
черние тени уже утратили резкость очертаний. Воздух был
недвижим, и лишь иногда со стороны близлежащего лесного
массива доносилось свежее дуновение ветерка, исполненное
ароматами трав и нежным воркованием диких голубей. Внизу,
в продолговатой живописной долине, струила свои извивы ре-
ка, огибая разбросанные тут и там холмы, и по мере того как
солнце все ниже зависало над горизонтом, от берегов ее на-
чинала подниматься прозрачная, девственной белизны дымка
тумана.
Доктор Реймонд стремительно повернулся к своему собе-
седнику.
— Безопасно? Конечно, безопасно! Сама по себе операция
настолько проста, что с ней справится любой хирург.
— Но ведь операция — это еще далеко не все.
— Я готов поклясться, что моей пациентке абсолютно ни-
чего не грозит. Вечно вы всего боитесь, Кларк! Если вы за-
были, то я могу напомнить, что посвятил трансцендентальной
медицине последние двадцать лет своей жизни. Как меня
только ни называли — и знахарем, и шарлатаном, и самоз-
ванцем! — но за все это время я ни разу не усомнился в пра-
вильности выбранного пути. Пять лет тому назад я достиг сво-
ей цели, и с тех пор каждый новый день был для меня днем
подготовки к тому, что нам предстоит совершить сегодня.
6
— Хотелось бы верить, что это так. — Нахмурив брови,
Кларк с некоторым сомнением взглянул на доктора Реймонда.
— А вы абсолютно уверены, Реймонд, что ваша теория нс
является всего лишь иллюзией — обыкновенным миражом,
хотя, конечно, миражом и ослепительным?
Реймонд резко остановился и в отчаянии всплеснул ру-
ками. Доктор был высоким сухопарым человеком далеко не
первой молодости и на редкость устойчивого темперамента.
Никто не помнил, чтобы на его бледной, невозмутимой фи-
зиономии хоть раз проступили следы присущих людям эмо-
ций, но в тот момент, когда он обратился к Кларку с ответом,
кровь бросилась ему в голову.
— Оглянитесь-ка по сторонам, Кларк, и скажите, что вы
видите? Вы видите горы и гряды холмов, встающие одна за
другой наподобие океанских волн. Вы видите леса, и сады, и
поля колосящейся пшеницы, и луга, спускающиеся к трост-
никовым зарослям у реки. Непосредственно рядом с собой вы
видите меня, вы слышите мой голос. Так вот, я говорю вам,
что все это — да, да, все это, начиная со звезд, что светят у
нас над головой, и кончая землей у нас под ногами, является
ни чем иным, как раскрашенным занавесом, скрывающим от
наших глаз истинный мир! Истинный мир совсем не таков,
каким представляется нашему взору, ибо поверх него лежит
вуаль, сотканная из очаровывающих нас призрачных теней,
этих ’’полуденных грез и бессмысленных судеб”. Не знаю, до-
водилось ли человеку хоть раз за всю свою историю припод-
нимать эту вуаль, но я твердо уверен в том, что это случится
сегодня, и мы с вами, Кларк, станем тому непосредственными
свидетелями. Все сказанное мною может показаться вам не-
слыханной чушью, но, клянусь вам, насколько бы неслыхан-
ным на самом деле ни было наше предприятие, это отнюдь не
чушь. Древние знали, что произойдет, если приподнять вуаль.
Они полагали, что это означает "увидеть бога Пана".
Кларк поежился — поднимавшийся от воды туман принес
с собой ночную прохладу.
— Вы говорите поразительные вещи, — сказал он. — Если
все это правда, то мы с вами стоим на пороге неведомого мира»
Мне остается лишь надеяться, что хирургическое вмешатель-
ство вызвано непреложной необходимостью.
— Несомненно! Всего лишь легкий надрез в сером веще-
стве, микроскопический шрам, на который не обратят вни-
мания девяносто девять специалистов по мозговой хирургии
7
из ста. Я не хочу посвящать вас в подробности моей "кухни",
Кларк, ибо бесконечное перечисление технических деталей,
сколь бы внушительно оно ни звучало, вряд ли прибавит хоть
что-нибудь к вашему пониманию проблемы. Однако, полагаю,
вам попадались на глаза появившиеся в последнее время га-
зетные сообщения о гигантских шагах, которые делает совре-
менная наука в области физиологии мозга? На днях я прочел
статью, посвященную теории Дигби и последним открытиям
Брауна Фабера. Ох, уж эти теории и открытия! Все это прой-
дено мною пятнадцать лет тому назад, и нужно ли говорить,
что за эти пятнадцать лет я успел уйти далеко вперед! Доста-
точно будет повторить то, о чем я уже упоминал ранее — пять
лет тому назад я достиг своей цели, совершив самое
грандиозное открытие в истории медицинской науки. После
долгих лет поистине каторжного труда и блуждания в потем-
ках, после дней и ночей, исполненных уныния, а иногда и
самого настоящего отчаяния, охватывавшего меня при мысли,
что меня могут опередить более удачливые исследователи, я
наконец увидел свет, и радость хлынула мне в душу, ибо я
понял, что мой долгий путь завершен. По чистой случайности,
которая до сих пор кажется мне чудом, моя рассеянная мысль,
наугад блуждавшая по пройденным уже тысячу раз и без вся-
кого успеха тропам, свернула в кажущемся тупиковым на-
правлении и привела меня к великой истине, в свете которой
передо мной предстал неведомый доселе мир, целая планета
с островами, континентами и огромными океанами, по кото-
рым, я уверен, ни один корабль не пускался в плавание с тех
самых пор, как человек впервые обратил взор на солнце и
звезды небесные, и на свой земной дом, лежащий под ними.
Простите мне столь высокий стиль, но я не могу иначе го-
ворить об этом. С другой стороны, я не уверен, что нахлы-
нувшее на меня тогда чувство не поддается передаче простыми
и понятными словами. К примеру, каждому известно, что на-
ша планета сегодня буквально опутана телефонными и телег-
рафными кабелями, и человеческая мысль может проноситься
над материками, океанами и пустынями со скоростью, близ-
кой к скорости мысли. Представьте теперь, что какой-нибудь
ученый, занимающийся природой электричества, вдруг обна-
руживает, что со времени открытия движения электронов он
и его коллеги принимали за краеугольные камни истины всего
лишь случайные камушки и что электрические потоки не ог-
раничиваются циркуляцией по поверхности Земли, но уносят
8
человеческие мысли к Солнцу и далее, в космические прост-
ранства, которые лежат за ним, и что голоса людей звучат в
пустынных безднах, глубины которых наш ум никогда не смо-
жет постичь. Если рассматривать все вышесказанное в каче-
стве аналогии моему открытию, то, мне кажется, она лишь, в
малой степени передает мое состояние в момент явления ис-
тины. Это было летним вечером. Я стоял на этом самом месте
и глядел вниз, на долину, которая тогда выглядела точь-в-точь
как сейчас. Я глядел на долину, но не видел ее, ибо в ту се-
кунду перед моими глазами разверзлась неописуемая, немыс-
лимая пропасть, разделяющая два мира — мир материи и мир
духа. Казалось, этот бездонный провал будет вечно стоять пе-
ред моим умственным взором, но в следующее мгновение
сверкающий луч мысли поднялся ввысь и перепрыгнул на да-
лекий незнакомый берег — и бездны не стало. Если у вас
имеется на то желание, вы можете заглянуть в знаменитую
книжку Брауна Фабера и убедиться в том, что ученые до сего
дня не могут толком объяснить наличия в человеческом мозгу
определенного участка нервных клеток, не говоря уже о том,
чтобы хоть как-то определить его функции. В современной
науке этот участок является как бы ’’ничейной полосой” —
полигоном для всевозможных фантастических теорий. В от-
личие от Брауна Фабера и его последователей, я прекрасно
осведомлен о том, какие функции может выполнять этот кро-
хотный нервный узел и как он вписывается в общую картину
мироздания. Одним-единственным прикосновением я могу за-
ставить его работать. Одним-единственным прикосновением
я могу высвободить сокрытую в нем энергию и тем самым
установить связь между нашим миром здравого смысла и ...
— но это предложение мы с вами сможем закончить лишь
чуть погодя! Да, без скальпеля нам не обойтись, но подумайте
о том поразительном эффекте, который вызовет его прикос-
новение! Падет окружающая нас стена представлений, про-
диктованных разумом, и, может быть, впервые со времени
сотворения человека его освобожденный дух заглянет в мир
духа. Кларк, Мери увидит великого бога Пана!
— Однако вспомните, о чем вы говорили в своем письме!
Я полагал, что будет совершенно необходимо, если она...
Конец фразы он прошептал доктору на ухо.
— Вовсе нет, вовсе нет! Уверяю вас, это абсолютная че-
пуха. Даю голову на отсечение, что лучше оставить все, как
есть.
9
— Взвесьте все еще раз хорошенько, Реймонд! Вы берете
на себя огромную ответственность. Если что-нибудь пойдет
не так, вы будете проклинать себя до конца ваших дней.
— Полагаю, что нет. Нет — даже если случится самое худ-
шее. Вы же знаете, что я подобрал Мери на улице, где она,
будучи еще совсем ребенком, умирала с голоду. Следователь-
но, я вправе распоряжаться ее жизнью, как сочту нужным.
Однако становится поздно. Давайте лучше пройдем в дом.
Они поднялись по ступеням крыльца, проследовали через
холл и спустились в длинный темный коридор. Доктор Рей-
монд достал из кармана ключ и, отперев массивную деревян-
ную дверь, пригласил Кларка войти в лабораторию. Когда-то
это помещение служило бильярдной и освещалось яркими лу-
чами солнца, проходившими сквозь легкий стеклянный купол
в центре потолка. С того времени купол изрядно запылился,
и от него исходило лишь тусклое сероватое свечение, которое
ложилось на плечи доктора, покуда он зажигал и устанав-
ливал на столе огромную лампу с тяжелым абажуром.
Кларк огляделся по сторонам. Насколько он мог видеть,
вокруг него не было ни одного свободного участка стены: все
было плотно заставлено стеллажами, на которых громозди-
лись колбы и мензурки разнообразнейших форм и расцветок.
В дальнем углу комнаты наличествовал небольшой чиппен-
дейловский1 книжный шкаф. Закончив возиться с лампой,
Реймонд указал на него рукой.
— Видите этот пергамент? Это подлинный Освальд Крол-
лиус! Он был одним из первых, кто указал мне правильный
путь, хотя сам и блуждал бесконечно далеко от истины. Для
меня же все началось с одного его странного высказывания:
"И в каждом зернышке ржаном спит, не замеченная нами,
заблудшая душа звезды”.
Если не принимать во внимание стеллажи с химикатами,
нельзя было сказать, чтобы комната страдала от излишней
загруженности мебелью. Лабораторный стол в центре, камен-
ная стойка с раковиной да пара кресел — вот и все, что бро-
силось Кларку в глаза, когда они с доктором присаживались
отдохнуть перед тем, как приступить к эксперименту. Далеко
не сразу он обратил внимание на стоявшее в дальнем конце
комнаты весьма необычного вида кресло на колесах. Когда же
ему удалось разглядеть странное приспособление повнима-
тельнее, он почувствовал, как от изумления у него поползли
вверх брови.
10
— Да, вот это и есть наше операционное кресло, — сказал
Реймонд. — И мне кажется, теперь самое время подготовить
его к работе.
Он поднялся на ноги, выкатил кресло на свет и принялся
поднимать и опускать сиденье, устанавливать под разными
углами спинку, подгонять подлокотники и регулировать вы-
соту подножия. Сейчас кресло выглядело достаточно удоб-
ным, и, в то время как доктор манипулировал блестящими
рычажками, Кларк не мог удержаться от того, чтобы не пог-
ладить рукою его мягкую бархатную обивку.
— Ну а теперь, Кларк, располагайтесь поудобнее и отды-
хайте. Мне еще предстоит пару часиков поработать. Как всег-
да, пришлось кое-что отложить на самый крайний срок.
Реймонд направился к каменной стойке, а Кларк остался
сидеть в кресле, из-под полуопущенных век наблюдая за тем,
как его приятель колдует над бесчисленными колбами и раз-
водит огонь под большой ретортой. Доктор орудовал неболь-
шой газовой горелкой, другая, точно такой же формы, но го-
раздо больших размеров, была установлена на полке
непосредственно над сложным химическим аппаратом, и
Кларк, сидевший в отдалении, подивился тому фантастичес-
кому эффекту, который оказывало на привычные доселе очер-
тания комнаты противоборство ослепительно-яркого пламени
и окружавшей его чернильной тьмы. Через некоторое время
он почувствовал, как по комнате распространяется какой-то
необычный аромат, настолько тонкий, что поначалу он даже
не был уверен в его реальности. Но постепенно он усиливался,
и Кларк с удивлением отметил про себя, что не встречал та-
кого запаха ни в аптеках, ни во врачебных кабинетах. Пыта-
ясь разобраться в природе своих ощущений, он внезапно пой-
мал себя на том, что бессознательно перенесся мыслями в один
из погожих дней пятнадцатилетней давности, большую часть
которого он пробродил по лесам и долинам, раскинувшимся
вокруг его родительского дома. Было начало августа, день вы-
дался на редкость жарким, невыносимый зной окутал колеб-
лющейся дымкой очертания всех предметов и размыл пер-
спективу окружающего мира. Глядя на термометр, местные
жители только покачивали головами и говорили, что такой —
почти тропической — жары еще не бывало на их памяти. Ка-
ким-то странным образом этот жаркий день середины пятиде-
сятых годов завладел сознанием Кларка: ему показалось, что
ослепительный солнечный свет вытеснил из поля его зрения
//
и вечный полумрак лаборатории, и ее искусственные огни.
Снова, как и в тот день, он почувствовал на лице обжигающие
порывы ветра, увидел, как над торфом подрагивают восхо-
дящие потоки нагретого воздуха, и услышал, как вокруг него
перешептывается на тысячу голосов ласковое лето.
— Надеюсь, вам не мешает этот запах, Кларк? Вещество
обладает высокой летучестью, но при этом абсолютно безвред-
но — разве что вам немного захочется спать.
Кларк совершенно отчетливо слышал голос и осознавал,
что это был голос Реймонда, но внезапная летаргия, овладев-
шая им, оказалась настолько глубока, что он не мог заставить
себя пошевелить и пальцем. Его мысли были целиком погло-
щены той прогулкой по лесам и полям, что он предпринял
пятнадцать лет тому назад; это было его прощание с детством,
последний взгляд на места его безоблачного счастья — и вот
теперь эта ослепительная картина, как живая, снова стояла
у него перед глазами. Более того, в ноздри ему ударили все
запахи лета. Благоухание полевых цветов, влажные токи, ис-
ходящие от лесов с их тенистыми укромными уголками, не-
достижимыми для палящих лучей солнца, и, наконец, непе-
редаваемый аромат плодородной земли, улыбающейся и
простирающей объятия навстречу одинокому путнику, — все
это одним роскошным венком сплелось вокруг Кларка, застав-
ляя его полностью отдаться во власть своих фантазий. Вновь,
как и пятнадцать лет тому назад, он брел по полям, а затем
углубился в лес, где узенькая дорожка повела его сквозь свер-
кающие заросли кустарника, обнимающие стволы могучих
буков, а прозрачные водяные струйки, срывающиеся с вер-
шины известняковой скалы, рождали чудесные мелодии, со-
провождавшие его сон. Затем его мысли смешались, как если
бы в них вторглись другие воспоминания и образы, потому
что окружавшая его картина вдруг резко изменилась: буковая
аллея превратилась в тропу, змеящуюся между стволами веч-
нозеленых падубов2, увитых виноградными лозами, с которых
свешивались тонкие молодые побеги и спелые фиолетовые
грозди. На фоне этой мешанины из стволов и листвы от-
четливо выделялись редкие серовато-зеленые кроны диких
олив. Почти растворясь в глубинах сна, Кларк все же пони-
мал, что знакомая тропинка, начавшись у порога его роди-
тельского дома, привела его в совершенно незнакомую страну;
он стоял, дивясь необычности и причудливости пейзажа, как
вдруг все окружавшие его звуки лета исчезли, и там, где еще
12
секунду назад было слышно жужжание насекомых и шорохи
трав, воцарилась мертвая тишина. Казалось, сам лес испуган-
но притих, и на какое-то мгновение Кларк ощутил рядом с
собой незримое присутствие существа, которое не было ни че-
ловеком, ни зверем, не относилось ни к живым, ни к мертвым,
но совмещало в себе все живое и мертвое и, не имея ясных
очертаний, принимало очертания рсего, что только существу-
ет на свете. И в этот момент, в это ужасное мгновение душев-
ного и телесного распада, Кларк услышал громовой голос, вос-
клицающий: ’’Изыдем отсюда!”, и почувствовал, как на него
опускается тьма, неведомая ни на земле, ни за ее пределами,
— тьма, о которой может поведать только вечность.
Когда, содрогнувшись всем телом, Кларк открыл глаза, он
увидел, что Реймонд стоит на прежнем месте и переливает по
каплям какую-то маслянистую жидкость в колбу зеленого
стекла. Закончив операцию, доктор плотно закупорил сосуд.
— Вы немного вздремнули, — сказал он. — Похоже, путе-
шествие изрядно утомило вас. У меня все готово для опыта,
и я отправляюсь за Мери. Вернусь через десять минут.
Кларк полулежал, откинувшись на спинку кресла, и пы-
тался прийти в себя. Ему казалось, что, как это часто бывает,
он еще не проснулся, а всего лишь попал из одного сна в дру-
гой. В тот момент он бы ничуть не удивился, если бы стены
лаборатории вдруг растаяли и он очнулся бы в своей лондон-
ской квартире, содрогаясь от привидевшихся ему кошмаров.
Однако ничего подобного не произошло, напротив, массивная
дверь отворилась, и в комнату вошел Реймонд, за которым
следовала девушка лет семнадцати, одетая во все белое. Ее
красота была столь поразительна, что Кларк сразу же пере-
стал удивляться несдержанности, с какой доктор расписывал
ее достоинства в своих письмах. Она была очень взволнована
— не только лицо ее, но и руки, и плечи были залиты румян-
цем, однако, казалось, Реймонда ничуть не трогали ее чувст-
ва.
— Мери, — сказал он. — Время настало. Но ты абсолютно
свободна в выборе. Готова ли ты доверить мне свою судьбу?
— Да, дорогой.
— Слышите, Кларк? Вы будете моим свидетелем. Вот
кресло, Мери. Все очень просто — нужно сесть и расслабиться.
Ты готова?
— Да, дорогой. Но сначала поцелуй меня.
Доктор наклонился и нежно поцеловал ее в губы.
13
— А теперь закрой глаза, -г- сказал он.
Мери вздохнула и прикрыла веки, как если бы очень ус-
тала и собиралась заснуть, после чего Реймонд поднес к ее
лицу зеленую колбу и снял пробку. В следующую секунду
лицо девушки стало таким же белым, как ее платье, если не
белее, и она забилась в кресле. Постепенно сотрясавшие ее
судороги ослабели, и в конце концов, словно подчинившись
неизбежному, Мери замерла, сложив руки на груди, как ребе-
нок, приготовившийся к молитве. Яркий свет лампы бил ей
прямо в лицо, и пробегавшие по нему легкие волны казались
Кларку прозрачными тенями, какие быстро летящие по лет-
нему небу облака имеют обыкновение отбрасывать на склоны
холмов. Еще через минуту на этом необыкновенно белом лице
не осталось ни одного признака жизни, и доктор, приподняв
одно из недвижимых век, удостоверился, что девушка нахо-
дится в бессознательном состоянии. Затем он нажал на какой-
то. рычаг, и спинка кресла резко откинулась назад. Со своего
наблюдательного пункта Кларк видел, как Реймонд выстриг
прядь волос на голове девушки, обнажив ровный участок ко-
жи, напоминающий тонзуру католических священников, и
пододвинул поближе лампу. Когда же доктор вынул из сто-
явшего на столе небольшого ящичка крохотный блестящий
скальпель, Кларк.почувствовал, что не сможет вынести даль-
нейшего, и с содроганием отвернулся. Когда он вновь взглянул
в направлении операционного кресла, Реймонд уже перевя-
зывал рану плотным слоем бинта.
— Она очнется через пять минут, — произнес он все тем
же ровным тоном. — Нам ничего не остается делать, как
ждать.
Время текло очень медленно. До слуха Кларка доносилось
размеренное тиканье старых часов, висевших на стене в ко-
ридоре. Он ощущал головокружение и слабость во всем теле;
казалось, еще немного, и ноги откажутся ему служить.
Внезапно посреди гробовой тишины, воцарившейся в ком-
нате, раздался тяжелый вздох, и в то же мгновение вся краска,
несколько минут тому назад исчезнувшая с лица девушки,
разом прихлынула обратно. Одновременно она открыла глаза.
Увидев эти глаза, Кларк невольно содрогнулся — они горели
каким-то потусторонним огнем и направлены были в какую-
то неведомую даль, и видели они нечто непостижимое, ибо
печать огромного изумления лежала на лице девушки, а руки
ее были вытянуты вперед, как если бы она хотела коснуться
14
чего-то видимого только ей одной. Однако уже в следующее
мгновение изумление это уступило место выражению не-
описуемого ужаса. Чудовищной силы судороги исказили ее
лицо; все тело ее забилось в конвульсиях. Казалось, что в
этом хрупком каркасе плоти душа несчастной сошлась в смер-
тельной схватке с неведомым врагом. Это жуткое зрелище
почти парализовало Кларка, и он едва нашел в себе силы,
чтобы броситься на помощь девушке, когда та с криком
повалилась на пол.
Три дня спустя Реймонд проводил Кларка к постели боль-
ной. Она лежала с широко открытыми глазами и беспрестанно
мотала головой, скалясь в бессмысленной улыбке.
— Увы, — сказал доктор по-прежнему спокойным, ровным
тоном, — нас постигла крупная неудача: она бесповоротно
сошла с ума. Что ж, тут уже ничего не поделаешь. Однако,
как бы там ни было, она все-таки увидела великого бога Пана.
II
’’СВИДЕТЕЛЬСТВА” МИСТЕРА КЛАРКА
Мистер Кларк, джентльмен, избранный доктором Реймон-
дом в качестве свидетеля необычного опыта лицезрения бога
Пана, странным образом совмещал в своем характере осто-
рожность и неуемную любознательность. Даже в те моменты,
когда здравый смысл брал над ним верх и он с отвращением
гнал от себя мысли о всем необычном и сверхъестественном,
в глубине его души оставалась жить необоримая тяга к изу-
чению наиболее темных и потаенных сторон человеческого
существования. Эта последняя склонность и побудила его при-
нять приглашение Реймонда, ибо если на публике он мог
сколько угодно отзываться о теориях доктора как о несусвет-
нейшей чуши, то втайне страстно лелеял веру в чудеса и пер-
вым возрадовался бы любому подтверждению этой веры.
Ужас, пережитый в стенах мрачной лаборатории, послужил
ему хорошим уроком, и, прекрасно сознавая, что в тот день
ему довелось стать участником не совсем, законного предпри-
ятия, все последующие годы он стойко придерживался ма-
териалистических убеждений, без колебаний отвергая саму
возможность своего вовлечения в новые оккультные опыты.
Правда, несколько раз, исходя из чисто гомеопатических со-
ображений, он посещал спиритические сеансы известных ме-
15
диумов, надеясь, что нелепые трюки этих джентльменов при-
вьют ему стойкое отвращение к мистицизму любого рода, од-
нако лекарство это, каким бы сильным оно ни было, нс ока-
зало на него желаемого воздействия. Кларк ощущал, что
неведомое так и не потеряло для него притягательной силы,
и по мере того, как лицо Мери, искаженное конвульсиями
невообразимого для простого смертного ужаса, стиралось из
его памяти, им все больше начинала завладевать былая
страсть. Для него, целыми днями занятого устройством своих
дел или поиском развлечений, искушение уйти от земных за-
бот было слишком велико, а зимними вечерами, когда в
камине его холостяцкой квартиры мирно потрескивали
поленья и неяркий желтый свет поигрывал на покатом боку
бутылки старого бордо, стоящей на подлокотнике кресла, оно,
искушение это, целиком завладевало его существом. Обычно,
покончив с ужином, он некоторое время пытался обмануть
себя, занявшись чтением газет, но уже один только просмотр
заголовков навевал на него непереносимую скуку, и довольно
скоро Кларк ловил себя на том, что все чаще обращает испол-
ненный желания взгляд на изящно сработанное в духе япон-
ского средневековья бюро, стоящее в приятной близости от
камина. В течение нескольких минут его, как мальчишку
перед запечатанной банкой с вареньем, терзали угрызения со-
вести, но в конце концов соблазн неизбежно брал верх, и,
придвинув поближе кресло, он присаживался у бюро с за-
жженной свечой. В ящичках и отделениях этого произведения
столярного искусства хранились документы, содержащие све-
дения о весьма жутких и невероятных происшествиях, но все
они не шли ни в какое сравнение с запрятанной на самое дно
потайного отдела огромной рукописной тетрадью, в которую
ее владелец на протяжении многих лет с душевным содро-
ганием вносил отборные жемчужины своей коллекции. Ко
всякого рода печатной продукции Кларк относился с неизбыв-
ным презрением, ибо полагал, что какой бы страшной ни была
та или иная история, она теряет всякий интерес, стоит ей
пройти через типографский пресс. А потому единственное, что
доставляло ему удовольствие в этой жизни, было неустанное
чтение, подборка и переписывание материала для сводного
рукописного тома, озаглавленного им ’’Свидетельства в пользу
существования дьявола". За этим довольно странноватым за-
нятием он проводил чуть ли не каждый вечер и порою не
/б
замечал, как темноту за окном сменяло бледное марево рас-
света.
В один из особенно хмурых декабрьских вечеров, когда за
стенами его кабинета в вихрях ледяного ветра клубился чер-
ный туман, Кларк наспех проглотил свой ужин и отдал дол-
жное ежедневному ритуалу молниеносного разворачивания и
свертывания газеты. Затем он поднялся из кресла, несколько
раз бесцельно прошелся по комнате, как бы невзначай открыл
бюро и, постояв в нерешительности пару-другую мгновений,
уселся за полированный стол. Немного посидев в родственном
сну оцепенении, которое всякий раз накатывало на него в по-
добных случаях, он вынул из потайного отделения толстую
тетрадь и открыл ее на последней записи, представлявшей
собой три или четыре страницы, покрытые убористым клар-
ковским почерком и имевшие в качестве оглавления следу-
ющий жирно выделенный абзац:
’’Необыкновенное происшествие, о котором мне
поведал мой друг, доктор Филлипс. Он удостоверяет,
что все факты, изложенные ниже, являют собой святую
и истинную правду, однако отказывается открыть как
фамилии действующих лиц, так и название местности,
где произошли описываемые события”
Кларк принялся в десятый раз перечитывать рукопись, по-
путно обращая внимание на исправления и заметки на полях,
сделанные им по мере того, как он записывал на слух рассказ
своего друга. Ему доставляло немалое удовольствие считать
себя человеком, не лишенным литературного дарования и
тонкого чувства стиля, а потому он всякий раз затрачивал
немало труда на то, чтобы придать безыскусному изложению
событий захватывающий характер. Вот что он прочитал на
этот раз:
’’Действующими лицами настоящего отчета являют-
ся Элен В., которой ныне должно быть около двадцати
трех лет, Рейчел М., тогда же скончавшаяся, и Тревор
У., ныне слабоумный идиот восемнадцати лет. В период
времени, охватываемый настоящим изложением, все
они проживали в деревне, расположенной на границе
Уэльса, которая во времена римского завоевания была
важным населенным пунктом, но в настоящее время
представляет из себя захолустную деревушку не более
чем в пятьсот душ. Деревня расположена на возвышен-
17
ности в шести милях от побережья и окружена густыми
живописными лесами.
Около одиннадцати лет тому назад при довольно лю-
бопытных обстоятельствах в деревне появилась Элен В.
Насколько можно судить, она была сиротой, принятой
на воспитание своим дальним родственником, который
и содержал ее у себя в доме до тех пор, пока ей не ис-
полнилось двенадцать лет. Полагая, что ребенку в та-
ком возрасте для дальнейшего развития требуются свер-
стники, этот дальний родственник поместил в газетах
объявления, которые гласили, что девочке двенадцати
лет требуется хороший пансион в сельской местности.
Прочитав одно из этих объявлений в местной газете,
мистер Р., преуспевающий фермер, проживающий в той
же деревне, откликнулся на него. Сочтя рекомендации
фермера заслуживающими всяческого доверия, пожи-
лой джентльмен без колебаний отправил свою прием-
ную дочь к мистеру Р. При ней было письмо, в котором
особо оговаривалось то обстоятельство, что она должна
получить отдельную комнату и что ее воспитатели не
должны обременять себя заботой об обучении ребенка,
ибо девочка уже получила достаточное образование для
того, чтобы занять уготованное ей положение в жизни.
Из всего этого мистер Р. заключил, что его весьма не-
двусмысленно просят предоставить ребенка самому себе
и позволить ему делать практически все, чем бы он не
пожелал заняться в часы досуга. В назначенное время
мистер Р. встретил девочку на ближайшей железнодо-
рожной станции, что находилась в небольшом городке,
расположенном в семи милях от деревни. Он не заметил
в ней ничего необыкновенного, разве что она упорно
отказывалась говорить о себе и о своем приемном отце.
Однако своей внешностью она заметно отличалась от
остальных обитателей деревни: ее смуглая кожа имела
явственный оливковый оттенок, а крупные, резко об-
рисованные черты лица указывали на иностранное про-
исхождение. Она очень легко прижилась на сельской
почве и вскоре стала предметом обожания местных де-
тей, которые не раз сопровождали ее в бесконечных про-
гулках по лесу. Прогулки эти были ее единственным
развлечением: мистер Р. рассказывал, что она выходила
из дому сразу же после раннего в тех краях завтрака и
18
не возвращалась дотемна. Опасаясь, что непривычное
поведение ребенка, целые дни одиноко слонявшегося по
окрестным лесам, может поставить его в неловкое поло-
жение, фермер даже связался по почте с приемным от-
цом девочки, но в ответ получил коротенькую записку,
из которой следовало, что Элен вольна поступать, как
ей вздумается. Зимою же, когда лесные тропинки скры-
вались под снегом, она все дни напролет проводила в
отдельной спальне, которая была ей выделена по насто-
янию ее родственника. Прошел год со дня появления
девочки в деревне, и вот тут-то, во время одной из се
уже ставших привычными вылазок в лес и случилось
первое необъяснимое происшествие из числа тех, что
связывают с именем Элен В. Предыдущая зима выда-
лась на удивление суровой, выпало много снега, а мо-
розы держались так долго, что старожилы только по-
качивали головами, пытаясь припомнить нечто
подобное. Зато лето этого года запомнилось всем нео-
бычайной жарой. В один из самых жарких дней Элен
В., как обычно, отправилась бродяжничать по лесам,
прихватив с собой немного хлеба и мяса для подкреп-
ления сил. Работавшие на полях селяне видели ее, когда
она направлялась к Римской Дороге — поросшему зе-
ленью валу, пересекающему самый глухой участок ле-
са. Помнится, они еще тогда подивились тому, что, не-
смотря на почти тропическую жару, девочка сняла с
себя шляпку и подставила обнаженную голову беспо-
щадным лучам солнца. Случилось так, что некий ра-
ботник по имени Джозеф У. был занят в лесу непода-
леку от Римской Дороги. Ровно в полдень его младший
сын Тревор принес ему сыра и хлеба на обед. Когда обед
был закончен, Тревор, которому в то время было около
семи лет, оставил отца заниматься своим делом и, за-
явив, что хочет пособирать цветы, углубился в чащу
леса. Естественно, что Джозеф У. был абсолютно спо-
коен, когда время от времени до него доносились радо-
стные возгласы ребенка, восхищавшегося очередной на-
ходкой. Однако не прошло и десяти минут, как ушей
работника Достигли чудовищные вопли ужаса, несши-
еся с той стороны, куда недавно направился его сын.
Побросав свои инструменты, Джозеф У. со всех ног бро-
сился на крики. Вскоре он увидел мальчика, бегущего
19
навстречу с такой скоростью, словно за ним гнались все
демоны ада. Он был настолько испуган, что сначала не
мог вымолвить ни слова, и лишь после весьма настой-
чивых расспросов отца рассказал, что, набрав изрядный
букет цветов, почувствовал себя усталым и прилег
отдохнуть. Неизвестно, сколько бы он проспал, если бы
его вдруг не разбудили какие-то странные звуки, на-
поминавшие негромкое пение. Раздвинув ветви кустар-
ника, скрывавшие источник звука, он увидал Элен В.,
игравшую на траве с каким-то "странным голым чело-
веком", которого, как его ни допрашивали позднее, он
так и не смог описать более подробно. В заключение он
сказал, что очень испугался и с криком бросился бежать
к отцу. Джозеф У. проследовал в указанном мальчиком
направлении и вскоре обнаружил Элен В., мирно рас-
положившуюся на траве посреди большой прогалины
наподобие тех, что остаются после углежогов. Еще не
полностью оправившись от своих переживаний, он до-
вольно резко обвинил девочку в том, что она до полус-
мерти напугала его сына, но Элен полностью отрицала
даже предположение о чем-либо подобном и лишь пос-
меялась над нелепой детской выдумкой о "странном го-
лом человеке", которой и сам Джозеф, впрочем, не осо-
бенно поверил. В конце концов он решил, что мальчик
чего-то сильно испугался во сне, как это часто бывает
с детьми, но Тревор упорно стоял на своем и оставался
пребывать в столь сильном возбуждении, что отцу
пришлось отвести его домой и препоручить заботам же-
ны. Несколько недель подряд мальчик доставлял роди-
телям немало хлопот: он стал очень нервным, и в его
поведении было замечено немало странностей, среди
которых выделялись нежелание одному выходить из до-
му и привычка тревожить по ночам домочадцев истош-
ными воплями: "Папа! Папа! Здесь лесной человек!"
Однако с течением времени мучившие Тревора вос-
поминания, казалось, изгладились из его памяти, и он
вновь стал сопровождать отца, когда тому приходилось
куда-нибудь выходить по делам. Через три месяца после
памятного инцидента в лесу им довелось посетить джен-
тльмена, который имел дом по соседству и для которого
Джозеф У. выполнял кое-какую работу. Оставив ребен-
ка дожидаться в холле, отец проследовал в кабинет, где
20
джентльмен, о котором идет речь, должен был отдать
ему последние распоряжения, но не прошло и десяти
минут, как и хозяин, и гость были буквально пригвож-
дены к месту донесшимся снизу душераздирающим воп-
лем, за которым последовал шум падения. Прим-
чавшись в холл, они нашли ребенка распростертым на
полу без чувств, с лицом, искаженным гримасой ужаса.
Не медля ни секунды, они вызвали врача, который, про-
изведя краткое обследование, заключил, что ребенок
подвергся некоему припадку, вызванному, по всей ви-
димости, внезапным потрясением. Мальчика перенесли
в одну из спален, где некоторое время спустя он и при-
шел в себя — только для того, чтобы тут же погрузиться
в состояние, которое высокоученый медик охарактери-
зовал как сильнейший истерический процесс. После то-
го, как ему ввели сильнодействующее успокоительное
средство, мальчик почувствовал себя лучше, и через два
часа доктор нашел его состояние вполне пригодным для
того, чтобы проделать путь до дома, но когда они все
вместе проходили через холл, необъяснимый припадок
повторился, на этот раз с удвоенной силой. Отец маль-
чика заметил, что перед тем, как впасть в беспамятство,
несчастный ребенок успел показать на что-то рукою и
прокричать, как он, бывало, кричал по ночам: ’’Лесной
человек!’’ Посмотрев в указанном направлении, отец
увидал резную каменную головку весьма необычной
внешности, вделанную в стену над одной из дверей. Как
выяснилось позднее, занимаясь переустройством своих
владений, хозяин дома решил возвести подсобное зда-
ние неподалеку от главного особняка. В ходе закладки
фундамента рабочие наткнулись на любопытную скуль-
птурную деталь, относящуюся, по всей видимости, еще
к периоду римского завоевания, которая и была водру-
жена в холле указанным выше образом. Самые опытные
археологи, какие только нашлись по соседству, сошлись
во мнении, что сей редкий экспонат представляет собой
головку фавна, иначе называемого сатиром (Доктор
Филлипс рассказывал, что видел эту головку собствен-
ными глазами, а потому готов поклясться, что ни разу
в жизни ему не доводилось встречать столь убедитель-
ного олицетворения зла).
21
Что бы ни послужило причиной этого второго пот-
рясения, перенести его оказалось не под силу рассудку
маленького Тревора, с тех пор и до сегодняшнего дня
страдающего слабоумием, которое вряд ли когда-либо
удастся излечить. Случай этот в свое время получил
широкую известность, и Элен В. подверглась жесточай-
шему допросу со стороны мистера Р. Но фермер только
зря потратил свое время, ибо девица стойко отвергала
любые обвинения в том, что она могла напугать Тревора
или причинить ему вред каким-либо иным образом.
Второе происшествие, связанное с именем девушки,
имело место шесть лет тому назад и носило еще более
необычный характер.
В самом начале лета 1882 года Элен В. завязала дру-
жеские отношения весьма интимного свойства с некой
Рейчел М., дочерью жившего по соседству богатого фер-
мера. Ее новая знакомая была на год младше и счита-
лась всеми в округе гораздо красивее Элен, хотя с го-
дами черты последней и смягчились настолько, что ее
можно было без преувеличения назвать хорошенькой.
Две молодые девушки, использовавшие каждую выпа-
давшую им возможность для того, чтобы остаться на-
едине, служили впечатляющим примером союза двух
противоположностей, в котором смуглая, с оливковым
отливом, кожа и почти итальянская внешность одной
резко контрастировали с копной огненных волос и мо-
лочной белизной тела другой. Здесь следует упомянуть
о том, что всей округе было известно, какую непомер-
ную плату получал мистер Р. за содержание Элен. Ник-
то не сомневался, что рано или поздно она унаследует
приличное состояние от своего родственника, а потому
родители Рейчел не препятствовали дружбе девушек и
даже немного поощряли их тесную близость, о чем впос-
ледствии им и пришлось горько сожалеть. Элен по-
прежнему была одержима прогулками по лесу и не-
сколько раз брала с собою Рейчел. Девушки имели
обыкновение уходить рано утром и оставаться в чащобе
до самых сумерек. Пару раз миссис М. показалось, что
ее дочь возвращалась с этих экскурсий не такой, как
всегда: она выглядела заторможенной и отрешенной и
была, как говорили позднее селяне, ’’будто бы не в себе”,
но все эти пустяки показались ей тогда не заслужива-
ющими внимания. Но однажды вечером, вскоре после
того, как Рейчел возвратилась из леса, она проходила
мимо спальни дочери и услыхала неясные звуки, весьма
напоминавшие приглушенные девичьи рыдания. Войдя
в комнату, она обнаружила, что ее дочь, не успев тол-
ком раздеться, лежит поперек кровати в состоянии
сильнейшего нервного возбуждения. Завидев свою мать,
девушка воскликнула: "Ах, мама, мама! Зачем ты толь-
ко отпустила меня с Элен в лес?” Пораженная столь
неожиданным поведением дочери, миссис М. пустилась
в расспросы. Рейчел поведала ей поистине ужасающую
историю. Она заявила, что..."
Кларк с шумом захлопнул книгу и развернул кресло к ог-
ню. В тот давний вечер, когда его друг сидел в этом кресле и
рассказывал эту историю, он нашел в себе силы выслушать
еще несколько предложений, но затем почти физиологическое
ощущение ужаса заставило его прервать Филлипса на полус-
лове. "Боже мой! — вскричал он. — Вы только подумайте, о
чем вы говорите! Это слишком невероятно, слишком чудо-
вищно. Таким вещам не место в нашем благоустроенном мире,
где мужчины и женщины живут и умирают в извечной борьбе
за существование. Они могут оступиться и даже пасть под
гнетом ударов судьбы, они могут страдать и не один год под-
вергаться невиданным пыткам — но такого, Филлипс, такого
не вынесет ни одна человеческая душа! Должно же сущест-
вовать некое объяснение, некое противостояние этому ужасу.
Да если бы такие вещи случались в реальности, наша земля
превратилась бы в один невыносимый кошмар".
Однако Филлипс рассказал свою историю до конца, напос-
ледок добавив:
— Ее исчезновение до сих пор остается загадкой для всех.
Она буквально испарилась средь бела дня: только что ее ви-
дели бредущей посреди луга, а в следующее мгновение там
уже никого не было.
Неподвижно сидя у огня, Кларк вновь попытался вызвать
в своем воображении облик ненавистной твари, и вновь, как
и в последний раз, когда он обращался к нему, все его суще-
ство содрогнулось и сжалось в комок при виде чудовищной,
омерзительной чужеродности, воцарившейся и бесстыдно хо-
зяйничающей внутри человеческой плоти. Перед его внут-
ренним взором предстала уходящая вдаль неясная полоска
древнего, поросшего зеленью вала, напополам разрезающего
23
лес. Все было точь-в-точь таким, как ему рассказывал Фил-
липс: он видел тихо покачивающиеся листья деревьев и бе-
гущие по траве тени, он видел солнечный свет и безмолвные
цветы, а далеко впереди, так далеко, что едва хватало глаз,
он видел две неясные фигурки, медленно приближающиеся к
нему. Одна из них была Рейчел, но вот другая?
Кларк изо всех сил старался заставить себя не верить во
всю эту чертовщину, но в тот день, когда он закончил пере-
писывать отчет о вышеприведенных событиях в свою книгу,
он приписал в конце его следующее изречение:
ЕТ DIABOLIS INCARNATUS EST. ЕТ HOMO FACTUS
EST3.
Ш
ГОРОД ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЙ
— Господи, Герберт! Неужели это вы?
— Да, меня и вправду зовут Гербертом. Ваше лицо мне
также кажется знакомым, но я никак не могу припомнить
ваше имя. Моя память уже давно никуда не годится.
— Неужели вы не помните Виллиерса? Виллиерса из Уоде-
ма?4
— Ах да, конечно. Прошу меня извинить, Виллиерс, но я
не думал, что обращаюсь за милостыней к своему универ-
ситетскому приятелю. Доброй ночи.
— Мой дорогой друг, вам совершенно незачем так спе-
шить. Я живу совсем неподалеку отсюда, но знаете... давайте
сейчас не пойдем ко мне. Что если нам сначала немного про-
гуляться по Шафтсбери-авеню? И, ради всего святого, ска-
жите, как вы дошли до такой жизни?
— Это очень долгая история, Виллиерс. Долгая — и весьма
необычная. Но если вам так хочется услышать ее, я расскажу.
— Тогда пойдемте. И, знаете что, обопритесь-ка на мою
руку — вы, кажется, совсем ослабели.
Дисгармоничная пара медленно побрела вверх по Руперт-
стрит — закутанный в невообразимые лохмотья Герберт и ще-
голяющий вечерним выходным платьем, лоснящийся от до-
вольства Виллиерс. Последний только что вышел из
ресторана, где в течение часа отдавал должное великолепному
ужину из нескольких блюд, обильно сдобренных душистым
кьянти пятилетней выдержки. Повинуясь капризу, который
24
в последние годы стал едва ли не частью его натуры, он за-
держался у входа и принялся неторопливо оглядываться по
сторонам в поисках таинственных незнакомцев и необычай-
ных происшествий, что с избытком встречаются на скудно
освещенных улицах Лондона после захода солнца. Виллиерс
не без основания считал себя великим знатоком самых темных
сторон столичной жизни и полагал на изучение этого предме-
та столько рвения и прилежания, что окружающим оставалось
только сожалеть, что его усилия не были направлены в ка-
кое-нибудь более достойное русло. Итак, он стоял под улич-
ным фонарем, с нескрываемым любопытством вглядываясь в
лица случайных прохожих, и с тщанием, ведомым лишь неис-
правимым гурманам, проводящим в ресторанах половину
жизни, перекатывал на языке только что родившуюся у него
в голове фразу: ’’Лондон называют Городом Приключений, но
я бы окрестил его Городом Перевоплощений”, как вдруг эти
благородные размышления были прерваны жалобными сто-
нами и просьбами о подаянии, раздавшимися где-то в пайоне
его левого локтя. Немало раздраженный столь беспардонным
вторжением в плавное течение мысли, он повернулся — и
испытал самый настоящий шок при виде материального под-
тверждения своего несколько напыщенного афоризма: прямо
перед ним, на расстоянии вытянутой руки, с искаженным от
страданий лицом и согбенной от нищеты и унижений фигурой,
замотанной в лоснящееся от грязи рванье, стоял Чарльз Гер-
берт, давний приятель его юности, с которым они вместе по-
ступили в колледж и были неразлучны на протяжении две-
надцати учебных семестров. Позднее, ввиду того, что каждый
из них выбрал свой жизненный путь и погрузился в сферу
собственных жизненных интересов, судьба надолго разлучила
их, и в последний раз Виллиерс видел Герберта шесть лет тому
назад. И теперь, разглядывая жалкого попрошайку, которого
он помнил бодрым и пышущим здоровьем молодым челове-
ком, он поймал себя на том, что к переполнявшим его изум-
лению и ужасу, вполне обычным в данной ситуации, при-
мешивается еще и оттенок любопытства, желания высветить
зловещую цепочку обстоятельств, что привела его старого
знакомого к столь плачевному состоянию. Вместе с состра-
данием в его душу вошло предчувствие того острого наслаж-
дения, что получает сыщик-любитель, берущийся за решение
очередного загадочного дела, и он втайне возблагодарил судь-
бу, заставившую его замешкаться на пороге ресторана.
25
Некоторое время они шли молча, сопровождаемые прис-
тальными взглядами прохожих, которые даже и не пытались
скрыть своего изумления при виде хорошо одетого человека,
прогуливающегося под руку с распоследним нищим, и в конце
концов Виллиерс вынужден был свернуть в одну из безлюдных
улиц Сохо, подальше от людских глаз. Там он возобновил
свои расспросы.
— Но, все-таки, Герберт, как это могло случиться? Я всег-
да полагал, что вам уготовано блестящее будущее в вашем
Дорсетшире. Вас что, лишили наследства?
— Нет, Виллиерс, конечно нет. Когда умер мой бедный
отец — а это случилось через год после моего возвращения
из Оксфорда, — я вступил во владение всем семейным иму-
ществом. Отец был очень добр ко мне, и я оплакивал его
смерть самым искренним образом. Однако, мне ли вам объяс-
нять, что такое молодость? Уже несколько месяцев спустя я
переехал в город и с головой окунулся в светскую жизнь. Ес-
тественно, у меня были безупречные рекомендации, что и поз-
воляло мне получать от столичного света ту скромную толику
невинных удовольствий, что была мне необходима. Я немного
играл, но всегда только по мелочи, а те несколько ставок, что
я сделал на бегах, принесли мне достаточно денег для того,
чтобы оплачивать счета за сигары и прочие приятные мелочи.
Судьба моя круто изменилась на второй год моего пребывания
в Лондоне. Вы, конечно же, слышали о моей женитьбе?
— Должен признаться, не слышал ни слова.
— Так вот, Виллиерс, я был женат. В доме одних моих
лондонских друзей я познакомился с девушкой замечатель-
ной, равно как и весьма необычной, красоты. Я не могу ска-
зать точно, сколько ей было лет, но полагаю, что около де-
вятнадцати. Мои друзья повстречались с ней во Флоренции.
Она представилась им сиротой, единственной дочерью от бра-
ка англичанина с итальянкой, и вскоре полностью очаровала
их, как позднее очаровала меня. Впервые я увидал ее на вече-
ринке. Я стоял у дверей и разговаривал со своим приятелем,
как вдруг до меня донесся голос, поразивший меня в самое
сердце. Это была она! Она пела старую итальянскую песню.
В тот же вечер нас с Элен представили друг другу, а еще через
три месяца мы поженились. Виллиерс, эта женщина — если,
ее, конечно, можно назвать женщиной — погубила мою душу!
Нашу свадебную ночь я провел в ее спальне, безмолвно вни-
мая всему тому, что она говорила мне. Она сидела в постели
26
и своим прекрасным голосом говорила такие ужасные вещи,
что даже сейчас, по прошествии стольких лет, я не осмелился
бы повторить их — даже шепотом, даже про себя! — после
наступления темноты. А ведь я уже давно наполовину выжил
из ума! Вам, Виллиерс, наверное, кажется, что вы немало
знаете о жизни, о Лондоне и о нечестивых делах, что сутки
напролет творятся в этом отвратительном городе. Наверняка
вам доводилось слышать довольно чудовищные истории — од-
нако, уверяю вас, что вы не имеете даже отдаленного пред-
ставления о том, что знаю я, что даже в самом фантастичес-
ком, самом извращенном кошмаре вам не являлось и тени
того, что довелось услышать и увидеть мне. Да, да, и увидеть
тоже. Мне представали настолько невероятные, настолько
омерзительные, манифестации ужаса, что до сих пор я иногда
останавливаюсь посреди улицы и спрашиваю себя, может ли
человек продолжать жить после того, как видел все это? Спу-
стя год, Виллиерс, я был конченым человеком — конченым
душой и телом.
— А что же ваше состояние, Герберт? У вас ведь была зем-
ля в Дорсете.
— Я продал все: лес, поля и даже старый родительский
дом — все подчистую!
— А деньги?
— Она вытянула их из меня.
— А потом бросила вас?
— Да, однажды ночью она исчезла и больше не возвраща-
лась. Я не знаю, где она теперь, но в чем я твердо убежден,
так это в том, что если когда-нибудь снова увижу ее, это будет
последним мгновением моей жизни. В моей дальнейшей ис-
тории нет ничего интересного: страдания, нищета и все, что
с этим связано. Вам, Виллиерс, может показаться, что я на-
рочно сгустил краски, чтобы вызвать у вас жалость, но имейте
в виду, что я не рассказал вам и половину того, что знаю. Я,
конечно, мог бы вставить в свою печальную повесть несколько
весьма убедительных деталей, но, боюсь, после этого жизнь
ваша станет для вас сущим проклятием и до конца дней своих
вы, как и я, будете видеть перед собой лишь ад, в который
вам довелось заглянуть.
Виллиерс привел несчастного к себе домой и заказал обед.
Однако Герберт ел мало и лишь едва прикоснулся к постав-
ленному перед ним бокалу вина. Молчаливо сидя у камина,
он пребывал в неизбывном мрачном унынии и, казалось, за-
27
метно обрадовался, когда Виллиерс, не забыв сунуть ему в
руку немного денег, пошел провожать его до дверей.
— Кстати, Герберт, — сказал Виллиерс, когда его гость
уже выходил за порог, — как звали вашу жену? Мне пом-
нится, вы упоминали имя ’’Элен”. А фамилия?
— Когда мы познакомились с ней, она называла себя Элен
Воэн, однако не могу сказать, как ее зовут на самом деле. Я
думаю, у нее вовсе нет имени. Нет, нет, это не то, что вы
думаете! Видите ли, Виллиерс, только у людей бывают имена.
Это все, что я могу вам сказать. Прощайте. Да, да, конечно,
в случае нужды я не замедлю обратиться к вам. Доброй ночи.
С этими словами попрошайка скрылся в ночи, а Виллиерс
вернулся к себе в комнату и уселся у камина. Он молча сидел
в кресле и размышлял о том, что больше всего в бедном Гер-
берте его поразили не жалкие нищенские обноски и не раз-
рушительные изменения, какие нужда и лишения оставили
на его лице, но те флюиды невыразимого ужаса, что исходили
от него, как клочки тумана от остывающей поверхности реки.
При этом Герберт не скрывал, что частично был сам виноват
в обрушившемся на него несчастии, заявив, что позволил этой
женщине погубить его душу и тело, и все же Виллиерс был
склонен полагать, что его бывший друг выступал не более чем
случайным актером в жуткой пьесе, разыгранной на земле
силами зла. Он нисколько не сомневался в истинности всего
того, что ему рассказал Герберт, ибо последний служил крас-
норечивым подтверждением своих собственных слов. Раз-
мышляя над этой необычайной историей, он вдруг спросил
себя, будет ли у нее когда-либо продолжение или сегодня ему
довелось услышать ее в первый и последний раз? ’’Нет, —
подумал он. — Конечно, не в последний. Напротив, скорее
всего, это только начало. История эта напоминает китайские
шкатулки: вы открываете их одну за другой и в каждой на-
ходите уменьшенную копию. Очень похоже на то, что Герберт
— всего лишь одна из внешних шкатулок, и вскоре мне приде-
тся познакомиться с бесчисленным рядом других, все более и
более странных”.
Так он сидел и размышлял всю ночь, не в силах выбросить
из головы Герберта и его повесть, которая час от часу пред-
ставлялась ему все более жуткой. Огонь в камине почти погас,
а за окном забрезжил сумрачный рассвет, когда Виллиерс на-
конец поднялся с кресла и, слегка поеживаясь от заполонив-
шей комнату утренней прохлады, отправился в постель.
28
Несколько дней спустя, обедая в клубе, он встретил одного
своего приятеля, весьма достойного джентльмена по имени
Остин, известного тем, что он был в деталях осведомлен о
всей подноготной лондонской жизни как в ее самых светлых,
так и в наиболее темных проявлениях. Исполненный свежих
впечатлений о неожиданной встрече в Сохо и ее не менее
неожиданных последствиях, Виллиерс подумал, что как раз
такой человек, как Остин, может пролить свет на необычай-
ную историю Герберта, а потому, после предписанного этике-
том обмена банальностями, он сразу же перешел к делу.
— Вам не приходилось слышать что-нибудь о человеке по
имени Герберт — Чарльз Герберт?
Остин резко повернулся к Виллиерсу и посмотрел на него
с нескрываемым удивлением.
— Вы говорите, Чарльз Герберт? Послушайте, вас не было
в городе три года тому назад? Ах, нет! Что ж, тогда вы, ко-
нечно, не слышали о происшествии на Пол-стрит. А между
тем в свое время оно наделало немало шуму.
— Ав чем там было дело?
— Да ничего особенного — просто некий джентльмен, за-
нимавший довольно видное положение в обществе, был най-
ден мертвым — безнадежно мертвым, я бы сказал — в под-
воротне некоего дома на Пол-стрит, что за Тоттенхем-Корт-
роуд. Естественно, труп был обнаружен не полицией — зна-
ете, если у вас в окне всю ночь горит свет, констебль навер-
няка заглянет на огонек, а вот если вам случится валяться
мертвым в подворотне чьего-нибудь дома, то уж, будьте уве-
рены, ни один полицейский на вас и не взглянет. Так вот, в
данном случае, как это часто бывает, тревогу поднял случайно
подвернувшийся к месту гуляка — нет, нет, поймите меня
правильно, не какой-нибудь там бродяга или пьяница из пив-
нушки, а обыкновенный джентльмен, которого дела или раз-
влечения, а может быть, и то, и другое, заставили пройтись
по улицам города в пять часов утра. Не желая уточнять, отку-
да и куда он направлялся, джентльмен этот просто заявил,
что возвращался домой и между четырьмя и пятью часами
утра проходил по Пол-стрит, где его внимание было привле-
чено домом №20. Глупо конечно, но ему померещилось, что
фасад дома похож на самую отвратительную человеческую
физиономию, какую ему только доводилось видеть в жизни.
Как бы то ни было, он решил заглянуть во двор — и был
немало поражен, узрев неподвижно лежащего посреди него
29
человека с запрокинутым лицом и, как ему показалось, перек-
рученными между собой конечностями. Подумав, что лицо
незнакомца выглядит чересчур ужасно для такого времени
суток, наш бравый джентльмен бросился звать на помощь бли-
жайшего констебля. Полицейский сначала не принял его рас-
сказ всерьез, решив, что во дворе разлегся какой-нибудь пья-
ница, но, едва взглянув на это ужасное запрокинутое лицо,
сразу же изменил тон. Ранняя пташка, которую Бог наградил
столь жирным червячком, упорхнула за врачом, а констебль
принялся звонить и колотить в дверь дома до тех пор, пока
встрепанная со сна служанка не открыла ему дверь. Он указал
ей на то, что лежало во дворе, и девица принялась визжать с
такой силой, что через минуту вся улица была на ногах. Одна-
ко, откричавшись, она заявила, что ровным счетом ничего не
знает о покойном, ни разу не видала его в доме и так далее и
тому подобное. Тем временем джентльмен, обнаруживший те-
ло, вернулся с врачом, и всем четверым ничего не оставалось
делать, как отправиться во двор. Доктору не потребовалось
долго осматривать тело, чтобы с уверенностью заявить, что
бедняга был мертв уже несколько часов — и вот тут-то нача-
лось самое интересное! Прежде всего выяснилось, что покой-
ный не был ограблен: в карманах его были обнаружены деньги
и документы, по которым можно было установить, что он яв-
ляется... э-э-э, одним словом, что он является джентльменом
из хорошей семьи, обладает приличным доходом, пользуется
заслуженным уважением в обществе и, насколько всем было
известно, не успел нажить себе серьезных врагов. Мне бы не
хотелось называть его имя, Виллиерс, потому что само по себе
имя не имеет к нашей истории никакого отношения, да, к
тому же, стоит ли ворошить прошлое теперь, когда все дав-
ным-давно улеглось? Следующей странностью в этом деле бы-
ло то, что врачи никак не могли прийти к общему мнению
относительно причины смерти. На плечах у покойного были
обнаружены следы легких ушибов, но следы эти носили очень
неочевидный характер. Самое большее, что можно было по
ним предположить — это что покойного весьма бесцеремонно
вытолкали через кухонную дверь и уж ни в коем случае не
перебросили через ограду двора с улицы и не стащили за ноги
по ступенькам крыльца. Кроме этих отдельных синяков, на
теле не было никаких следов насилия или ран, которые могли
бы послужить причиной смерти. На вскрытии не было обна-
ружено никаких признаков яда. Вполне естественно, полиции
30
захотелось поближе познакомиться с обитателями дома №20,
и тут-то опять всплыла деталь, которая придает этому делу
такой странный оттенок. Выяснилось, что владельцами дома
были некие мистер и миссис Чарльз Герберт, причем всех без
исключения поразил тот факт, что, будучи крупным дорсет-
ским землевладельцем, мистер Герберт выбрал себе жилье в
таком неподходящем для деревенского сквайра месте, как
Пол-стрит. Что же касается миссис Герберт, то никто толком
не знал ни ее происхождения, ни того, откуда она вообще
взялась, и, между нами говоря, многие из тех, кто пытались
раскопать ее прошлое, попали в изрядные переделки. Естест-
венно, хозяева единогласно заявили, что и знать ничего не
знают о покойном, и, в отсутствие каких-либо свидетельст-
вующих против них улик, были отпущены подобру-поздоро-
ву. Однако почти сразу же вокруг них начали ходить очень
странные слухи. Несмотря на то, что, когда труп убирали со
двора, было всего лишь между пятью и шестью часами утра,
у ворот дома собралась огромная толпа, среди которой зате-
сались и несколько непосредственных соседей Гербертов. Они
позволяли себе весьма развязные комментарии относительно
происходящего, из которых, между прочим, следовало, что
№20 считается на Пол-стрит весьма страшноватым местом.
Полицейские ищейки пытались откопать в этих слухах хотя
бы зернышко фактического материала, который можно было
бы использовать в качестве улики, но так ничего и не нашли.
Люди только качали головами, таинственно вздымали брови
и несли всякую чушь о том, что Герберты "какие-то не такие"
и что "я бы не хотел попасть к ним в дом" и так далее, но
ничего более определенного от них добиться не удалось. Внут-
ренне блюстители порядка были твердо уверены в том, что
покойный все же расстался с жизнью не иначе, как внутри
дома, а потом был выброшен наружу через кухонную дверь,
но они не могли доказать этого. Отсутствие каких бы то ни
было следов насилия или отравления сводило на нет все их
усилия. Не правда ли, странное происшествие? Но я не сказал
вам еще самого главного. Один из врачей, привлекавшийся
для консультации по поводу возможной причины смерти, ока-
зался моим давним знакомым, и, встретив его как-то через
несколько дней после дознания, я осведомился, что он думает
по поводу всей этой истории. "Вы хотите сказать, — спросил
я его, когда наш разговор подходил к концу, — что вы окон-
чательно зашли в тупик и что причина смерти так и осталась
31
невыясненной?" "Простите! — ответил он. — Что до меня, так
я абсолютно точно знаю, что вызвало смерть. Блэнк умер от
испуга, от ужаса, от внезапного и сильнейшего потрясения.
Никогда в своей жизни я не видел, чтобы у покойника были
так сильно искажены черты лица, а ведь мне по роду своей
деятельности приходилось иметь дело с целым легионом
подойников". Насколько мне известно, у моего приятеля док-
тора эмоций было чуть больше, чем у булыжника, но в тот
момент он явно разволновался. Как бы то ни было, я не смог
больше ничего из него вытянуть. Дело кончилось тем, что
властям так и не удалось найти в законе зацепку, по которой
они могли бы притянуть Гербертов к ответу за то, что они
напугали человека до смерти, и вся эта история вскоре на-
прочь забылась. А вы что, знаете Герберта?
— Пожалуй, — ответил Виллиерс. — Мы дружили с ним
в колледже.
— Да вы что! А доводилось вам видеть его жену?
— Никогда. Я давным-давно потерял Герберта из виду.
— Вот уж странно, не правда ли, — расстаешься с чело-
веком у ворот колледжа или, скажем, на Паддингтоне, а потом
вдруг видишь, как он всплывает в самых неожиданных мес-
тах? Однако, я бы многое дал за то, чтобы взглянуть на миссис
Герберт. Люди говорят о ней очень странные вещи.
— Например?
— Н-ну, даже не знаю, как и сказать... Все, кто видел ее
в полицейском суде, сходятся во мнении, что более красивой
и одновременно более отталкивающей женщины им не до-
водилось встречать на своем веку. Я лично разговаривал с
одним человеком, которому удалось лицезреть ее вблизи, и
уверяю вас, что всякий раз, как он пытался мне ее описать,
его начинала колотить мелкая дрожь, а почему, он и сам не
мог сказать. Эта женщина — самая настоящая загадка, и я
уверен, что если бы покойники могли говорить, то человек,
найденный мертвым во дворе дома №20, мог бы порассказать
нам множество весьма необычных вещей. Кстати, вот вам еще
одна загадка — что могло понадобиться такому весьма поч-
тенному джентльмену, как мистер Блэнк (будем звать его так,
если не возражаете), в столь поздний час в столь подозритель-
ном месте? Да, весьма странное это было происшествие, не
так ли?
— Безусловно, Остин, это весьма странное происшествие.
Признаться, когда я спрашивал вас о моем старом универ-
32
ситетском приятеле, я вовсе не думал, что услышу нечто по-
добное. Однако мне пора идти. До встречи!
И Виллиерс удалился, раздумывая на ходу о том, как не-
ожиданно сработало его изощренное сравнение истории Гер-
берта с китайской шкатулкой — действительно, внутри ее
оказалось еще одно, не менее причудливое, вместилище за-
гадок.
IV
НАХОДКА НА ПОЛ-СТРИТ
Через несколько месяцев после достопамятной встречи
Виллиерса с Гербертом мистер Кларк, как обычно, сидел у
камина и изо всех сил старался отвратить свои мысли от сто-
явшего неподалеку японского бюро. Вот уже целую неделю
он воздерживался от перечитывания своих "Свидетельств”, и
в глубине его души забрезжила надежда на полную и окон-
чательную перемену образа жизни. Однако, несмотря на все
его героические усилия, ему так и не удалось заглушить в
себе то острое и, прямо скажем, нездоровое любопытство, что
вызывала в нем последняя запись его рукописного журнала.
Он даже осмелился изложить описанные там события — прав-
да, в очень схематической и гипотетической форме —: одному
своему ученому другу, но тот только покачал головой и решил
про себя, что Кларк начинает потихоньку сходить с ума. Сам
Кларк придерживался иного мнения, а потому нынешним ве-
чером решил во чтобы то ни стало найти материалистическое
обоснование всей этой таинственной истории. Всецело отдав-
шись этому занятию, он безмолвно сидел у камина, как вдруг
его размышления были прерваны негромким стуком в дверь.
— К вам мистер Виллиерс, сэр.
— Боже мой, Виллиерс, как я рад, что вы заглянули! Ведь
мы не виделись уже много месяцев — чуть ли не год. Входите,
входите. Как поживаете? Вы, наверное, зашли посоветоваться
насчет капиталовложений? Буду рад помочь.
— Спасибо, конечно, но мне кажется, что как раз с капита-
ловложениями у меня в последнее время все в порядке. Нет,
Кларк, я пришел посоветоваться с вами насчет одного очень
необычного дела, в которое совсем недавно меня было угодно
вовлечь судьбе. Боюсь, что когда вам станет известна суть
этого дела, вы посчитаете, что оно не стоит и выеденного яйца.
2 2 I И > > >
Порою мне и самому кажется, что это так, а потому я и решил
зайти посоветоваться к такому здравомыслящему человеку,
как вы.
Естественно, мистер Виллиерс и не подозревал о наличии
потайного ящика бюро, на дне которого хранились ’’Свиде-
тельства в пользу существования дьявола".
— Что ж, Виллиерс, я буду только рад помочь вам, чем
смогу. Итак, в чем же заключается ваше дело?
— История эта весьма необычна. Вам, конечно, известна
моя привычка интересоваться всем, что происходит на улицах
Лондона. В свое время мне довелось повстречать там немало
загадочных личностей и стать свидетелем нескольких очень
странных происшествий, но то, что случилось со мной в один
из ненастных зимних вечеров три месяца тому назад, полно-
стью затмевает мой прежний опыт. Я только что вышел из
ресторана, где славно пообедал под бутылочку превосходного
кьянти, и стоял на тротуаре, размышляя над извечной тайной
лондонских улиц, сплетающих судьбы проходящих по ним
людей в немыслимые узоры. Бутылочка доброго красного вина
окрылила мое воображение, и могу без ложной скромности
сказать, что мне почти удалось облечь свои мысли в изящную
поэтическую форму — как вдруг завывания какого-то нищего
попрошайки весьма бесцеремонным образом вернули меня с
небес на землю. Когда же я обернулся, то оказалось, что поп-
рошайка этот является ни кем иным, как моим старым другом
Гербертом — или, во всяком случае, тем, что от него осталось.
Естественно, я сразу же пустился в расспросы о том, что пос-
лужило причиной его столь бесславного падения. Он рассказал
мне все без утайки. Мы несколько раз успели прогуляться
туда и обратно по одной из темных улочек Сохо, прежде чем
он закончил свою историю. Он рассказал, что женился на
прекрасной девушке, которая, несмотря на то, что была млад-
ше его на несколько лет, погубила его душу и тело. Он не стал
вдаваться в подробности — не осмелился, если быть точным.
То, что ему довелось видеть и слышать за время их совместной
жизни, сказал он, будет неотвязным кошмаром преследовать
его до самой смерти. Я заглянул ему в глаза и понял, что все
сказанное им — святая и истинная правда. В этих глазах я
увидел нечто такое, отчего у меня по телу пробежала дрожь.
Не знаю, что это было и почему я так испугался, но я задро-
жал, как осиновый лист. В конце концов я дал ему немного
денег, и мы расстались. И только когда он ушел, я понял, что
34
опять могу дышать полной грудью, ибо от одного присутствия
этого человека, казалось, кровь застывала у меня в жилах.
— Не кажется ли вам, Виллиерс, что вы излишне драма-
тизируете тривиальное, в общем-то, событие? Сдается мне,
бедняга просто дал маху с женитьбой и в результате, как это
у нас принято говорить, покатился по наклонной.
— Посмотрим, что вы скажете, когда выслушаете следу-
ющее, — и Виллиерс пересказал Кларку историю, которую
ему поведал Остин.
— Как видите, — заключил он, — этот самый мистер
Блэнк, кто бы он ни был на самом деле, умер от разрыва
сердца: он увидел нечто настолько ужасное, настолько жут-
кое, что жизнь его мгновенно оборвалась. Опять же, со всей
очевидностью можно сказать, что случилось это именно в доме
№20 — доме, который издавна пользуется в округе дурной
славой. Я решил взглянуть на место происшествия собствен-
ными глазами и однажды отправился на Пол-стрит. Улица эта
представляет из себя довольно удручающее зрелище: фасады
домов, громоздящихся по обе ее стороны, потемнели и обшар-
пались от старости, но при этом им явно недостает благород-
ства, свойственного жилищам, простоявшим на земле сотню-
другую лет. Насколько я могу судить, большинство из них
ныне сдается под меблированные комнаты, ибо почти на каж-
дой двери наличествует по три дверных колокольчика. Ниж-
ние этажи этих угрюмых строений почти исключительно за-
няты под лавки и магазинчики, торгующие самой
разнообразной рухлядью. Словом, я бы ни за что не согласился
жить в таком месте. Вывеска на доме №20 гласила, что он
также сдается внаем, и я тут же отправился в агентство за
ключом. Вообще-то, если я собирался разыгрывать из себя
охотника за дешевыми квартирами, мне не полагалось знать
о семействе Гербертов ровным счетом ничего, но я все же не
удержался и напрямую спросил клерка о том, когда Герберты
покинули дом и были ли там с тех пор другие жильцы. Мину-
ту-другую он удивленно рассматривал меня, а затем сообщил,
что интересующие меня люди съехали сразу же после, как он
выразился, "прискорбного инцидента" и что с тех пор в доме
никто нс живет.
Мистер Виллиерс немного помолчал, а затем продолжал
свой рассказ:
— Всякий раз, как я попадаю в пустующий дом, я испы-
тываю неизъяснимое удовольствие: согласитесь, есть нечто
55
притягательное во всех этих просторных голых комнатах, где
из стен торчат оставшиеся от прежних хозяев гвозди, а на
подоконниках лежит толстый слой пыли. Но в доме №20 по
Пол-стрит я испытал совсем противоположные ощущения. Не
успел я ступить в коридор за входной дверью, как тут же
почувствовал невыносимую спертость и густоту окружавшей
меня атмосферы. Конечно, все без исключения пустующие
дома грешат засильем пыли и неприятных запахов, но в дан-
ном случае дело было не в этом. Я не могу в точности описать
всю гамму своих ощущений — скажу лишь, что я на секунду
почувствовал, как у меня останавливается дыхание. Я загля-
нул в гостиную, в спальню, на кухню — повсюду, как и сле-
довало ожидать, царили пыль и грязь. Но кроме этих обычных
признаков запустения я почувствовал нечто другое — некий
трудноуловимый и трудноописуемый привкус жути, который
я не могу передать вам никакими словами, но который застав-
ляет меня невольно содрогаться даже сейчас, когда я сижу
перед вами в этом кресле. В одной из комнат на первом этаже
этот привкус ощущался сильнее всего. Комната эта, довольно
просторная, оклеенная некогда яркими, а ныне превращен-
ными временем в серое месиво обоями, источала самый на-
стоящий ужас. Еще только приблизившись к ней и взявшись
за ручку двери, я почувствовал, как застучали от страха мои
зубы, а когда я вошел внутрь, колени мои подогнулись и я
едва не свалился на пол в глубоком обмороке. Однако, прео-
долев минутную слабость, я взял себя в руки и, прислонив-
шись к стене, принялся размышлять над тем, отчего в этой
обычной на вид комнате мои руки и ноги вдруг принялись
дрожать, как в лихорадке, а сердце — колотиться смертным
боем. Там, собственно, ничего и не было, только в одном углу
были свалены в кучу старые — трех- или четырехлетней дав-
ности — газеты, наполовину скомканные и разодранные, как
если бы их использовали для упаковки хрупких вещей. Я пе-
ревернул всю эту кучу вверх дном и в глубине ее нашел весьма
необычный рисунок, который непременно покажу вам, как
только закончу свой рассказ. Я не мог оставаться в комнате
ни секунды более — мне казалось, что она высасывает из меня
жизнь. Не помню, как я оказался на улице, но чувство огром-
ного облегчения, захлестнувшего меня в тот момент, когда я
осознал, что стою живой и невредимый на свежем воздухе, до
сих пор живет во мне. Когда я шел по улице, люди шарахались
от меня в стороны, очевидно, полагая, что я в стельку пьян.
36
И немудрено — меня бросало от одного края тротуара к дру-
гому, и одному Богу известно, как я умудрился сдать ключи
в агентство, а потом еще и добраться домой. Целую неделю я
провалялся в постели, страдая от истощения, вызванного, по
словам моего врача, сильнейшим нервным потрясением. Не
успел я подняться на ноги, как мне довелось пережить еще
один удар. Однажды вечером, когда я, как и полагается боль-
ному, лежал и читал свежую газету, мне попалась на глаза
небольшая колонка текста, озаглавленная: ’’Умер от голода”.
Само по себе происшествие было чисто рутинным; дешевые
меблированные комнаты в Марилебоне5, подозрительно долго
запертая дверь и, конечно же, полуразложившийся труп в
кресле, безмолвно взирающий на ворвавшихся в комнату со-
седей. "Покойным, — говорилось в статье, — оказался Чарльз
Герберт, который, как утверждают, в прошлом был весьма
состоятельным деревенским сквайром. Его имя три года тому
назад уже приобретало известность в связи с таинственным
происшествием на Пол-стрит, что за Тоттенхем-Корт-роуд.
Именно Герберт являлся в то время жильцом дома №20, во
дворе которого был обнаружен труп одного весьма достойного
джентльмена, умершего при невыясненных обстоятельствах”.
Трагический конец, вам не кажется? Однако, если то, что мне
довелось услышать от моего бывшего друга, правда, —а лично
я нисколько не сомневаюсь в этом, — то вся жизнь этого че-
ловека была одной сплошной трагедией, с которой не могут
быть сравнимы жалкие трагедии театральных подмостков.
— Это и есть ваша история? — задумчиво произнес Кларк.
— Да, это она и есть.
— Знаете, Виллиерс, я даже и не знаю, что сказать по
этому поводу. Конечно, во всем этом есть немало странного:
например, труп во дворе гербертовского дома или, скажем,
эксцентричное мнение врача относительно причины смерти
мистера Блэнка. Но, с другой стороны, всем приведенным ва-
ми фактам нетрудно найти рациональное объяснение. Что же
касается ощущений, которые вам довелось испытать в пусту-
ющем доме, то я склонен приписать их вашему разыгравше-
муся воображению; если учесть, что все услышанное накану-
не постоянно вертелось у вас в голове, то вероятнее всего будет
заключить, что вы испугались собственной тени. Право, я нс
нахожу, что еще можно сказать или сделать для прояснения
этого дела. Вы, конечно же, полагаете, что за всем этим скры-
37
вается какая-та загадка. Но теперь, когда Герберт мертв, где
вы предлагаете искать ответ на нее?
— Я предлагаю искать женщину. Женщину, на которой
женился Герберт. Она-то и есть главная загадка всей этой
истории.
Некоторое время они молча сидели у камина. Кларк мыс-
ленно поздравлял себя с успешным исполнением роли само-
отверженного защитника здравого смысла, в то время как
Виллиерс, казалось, целиком отдался на волю мрачных раз-
думий.
— Пожалуй, я закурю сигарету, — сказал наконец пос-
ледний и полез в карман за портсигаром.
— А! — внезапно воскликнул он. — Я же совсем забыл
показать вам кое-что. Помните, я говорил вам, что в доме на
Пол-стрит, среди старых газет, я нашел весьма необычный
рисунок? Вот он, взгляните.
Виллиерс достал из кармана небольшой пакет, обернутый
плотной коричневой бумагой и перевязанный бечевкой. Не-
вольно заинтригованный происходящим, Кларк подался впе-
ред в своем кресле и принялся наблюдать за тем, как Вил-
лиерс, чертыхаясь, распутывает тугие узлы бечевки и слой за
слоем разворачивает обертку пакета. Справившись наконец с
этим нелегким делом, он извлек из последнего, папиросной
бумаги кокона, небольшой кусок белого картона и передал его
Кларку.
На последующие пять минут или около того в комнате во-
царилась мертвая тишина. Кларк и Виллиерс сидели так тихо,
что до них доносилось тиканье огромных старомодных часов,
стоявших в ведущем к гостиной коридоре, и этот монотонный
звук рождал в голове одного из друзей воспоминания об одном
очень и очень далеком дне. Глазам Кларка предстал неболь-
шой, исполненный пером и тушью набросок женской головки;
одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что этот не-
мудреный эскиз был сделан рукою настоящего художника,
вложившего в него все свое немалое дарование, ибо из-за тон-
чайших линий, складывавшихся в бездонные глаза и загадоч-
ную улыбку, казалось, выглядывала сама душа женщины.
Кларк, не отрываясь, смотрел на это волшебное лицо, и перед
его внутренним взором снова встал тот давний незабываемый
вечер, когда под ногами у него лежала продолговатая живо-
писная долина, извилистая река струилась меж холмами, баг-
ряное солнце медленно клонилось к горизонту, а от воды под-
38
нимался холодный белый туман. Он снова услышал голос, об-
ращавшийся к нему через зияющие бездны времени: "Кларк,
Мери увидит великого бога Пана!" — и снова увидел себя
рядом с доктором в сумрачной лаборатории, где он стоял,
прислушиваясь к громкому тиканью часов и не сводя глаз с
женской фигуры, неподвижно лежавшей в круге света, отбра-
сываемого лампой на зеленое раздвижное кресло. И снова
Мери поднялась, и, заглянув ей в глаза, он снова почувство-
вал, как у него останавливается сердце.
— Кто это? — произнес он наконец хриплым, резким го-
лосом.
— Это та самая женщина, на которой женился Герберт.
Кларк снова посмотрел на рисунок. Значит, это все-таки
была не Мери. И действительно, несмотря на то, что это было
ее лицо, в нем было нечто такое, чего он не увидел тогда, в
тот полузабытый давний день, когда она в своем белоснежном
платье вошла в лабораторию, когда очнулась от страшного
наркотического сна — и даже потом, когда, бессмысленно ска-
лясь в потолок, она лежала на кровати, лицо ее не было таким.
Кларк не мог точно определить, в чем тут было дело — в
магнетическом взгляде этих ужасных глаз, в порочной улыб-
ке, застывшей на полных губах, или в общем выражении ли-
ца, — но чем дольше он глядел на портрет, тем отчетливее
ощущал, как по телу его пробегает холодная дрожь и все гром-
че и громче раздаются в ушах слова доктора Филлипса: "Ни
разу в жизни мне не доводилось встречать столь убеди-
тельного олицетворения зла". Перед тем как отдать рисунок
Виллиерсу, он механически перевернул его и взглянул на об-
ратную сторону.
— Господи, Кларк, что это с вами? Вы побледнели, как
смерть!
Виллиерс вскочил на ноги и бросился на помощь Кларку,
который со стоном откинулся на спинку кресла, обронив на
пол маленький кусочек белого картона.
— Извините, Виллиерс, но я что-то не очень хорошо себя
чувствую. У меня, знаете ли, бывают неожиданные приступы.
Налейте мне немного вина. Спасибо, столько хватит. Через
несколько минут со мной все будет в порядке.
Виллиерс подобрал рисунок и, в свою очередь, повертел
его в руках.
— Вы заметили эту надпись? — сказал он, указывая на
обратную сторону портрета. — Именно по ней я и определил,
39
•ио это жена Герберта. Теперь уже вдова. Однако, как вы себя
чувствуете?
— Спасибо, хорошо. Это была всего лишь мимолетная сла-
бость. Но, простите, я, кажется, не совсем понял вас. Как
именно вы определили, что это та самая женщина?
— Взгляните — здесь, на обороте, написано слово ’’Элен”.
А разве я не говорил вам, что жену Герберта звали Элен?
Элен Воэн, если быть предельно точным.
Кларк снова застонал. Теперь у него не осталось и тени
сомнений.
— Ну что, неужели вы и теперь отказываетесь признать,
— сказал Виллиерс, — что во всей этой истории, и особенно
в роли, которую в ней играет эта женщина, есть немало стран-
ного?
— Нет, Виллиерс, — слабо пробормотал Кларк. — Я сог-
ласен: это очень странная история, самая странная из всех,
что мне доводилось слышать. Вы должны дать мне время обду-
мать ее во всех деталях, после чего я, может быть, и смогу
вам помочь. О, да вы никак собираетесь уходить? Что ж, до-
брой ночи, Виллиерс, доброй ночи. И, знаете что, заходите-ка
ко мне через неделю.
V
СОВЕТ КЛАРКА
— Знаете, Остин, — сказал Виллиерс своему другу, когда
в одно погожее майское утро они неторопливо прогуливались
по Пиккадили, — а ведь я абсолютно уверен в том, что ис-
тория, которую вы мне поведали о доме на Пол-стрит и о
проживавшем в нем семействе Гербертов, является лишь от-
дельным звеном в длинной цепи ужасных происшествий. Бо-
лее того, я вынужден признаться, что три месяца тому назад
воочию видел Герберта — как раз незадолго до того, как я
расспрашивал вас о нем в клубе.
— Вы видели Герберта? Но где?
— Однажды вечером он попросил у меня милостыню на
улице. Он находился в ужасном состоянии, но я сразу узнал
его. Более того, мне удалось вытянуть из него историю его
падения — правда, в очень сжатом виде: Вкратце она сводится
к одному предложению: его погубила жена.
— Каким образом?
40
— Он не вдавался в подробности. Он лишь несколько раз
повторил, что она погубила его тело и душу. Сейчас он уже
мертв.
— А что стало с его женой?
— А вот это мне бы очень хотелось узнать самому. И кля-
нусь, рано или поздно я найду ее. У меня есть приятель по
имени Кларк, этакий сухарь, деловой человек до мозга костей,
но при всем при том еще и, что называется, тертый калач. Я
хочу сказать, что он не только отлично ведет дела, но и очень
хорошо разбирается в людях, да и вообще в жизни. Так вот,
я выложил ему все, что знаю об этом деле, и он, как мне
показалось, весьма заинтересовался. Он сказал, что ему тре-
буется время, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить, и
попросил зайти к нему через неделю. А через несколько дней
я получил от него вот это письмо.
Остин взял протянутый ему Виллиерсом конверт, вынул
из него листок бумаги и внимательно прочел следующее пос-
лание:
Мой дорогой Виллиерс!
Я долго раздумывал над делом, которое вы изложили
мне несколько дней тому назад, и наконец нашел оп-
тимальное и на мой взгляд единственно верное решение
проблемы. Мой вам совет: немедленно бросьте портрет
в огонь и постарайтесь напрочь забыть обо всей этой
истории. Никогда, слышите, Виллиерс, никогда больше
не вспоминайте о ней, ибо в противном случае вам при-
дется об этом горько пожалеть. Вы несомненно решите,
что у меня на руках имеется некая информация, кото-
рую я утаил от вас, и будете до некоторой степени пра-
вы. В свое оправдание могу сказать, что я знаю очень
мало — я всего лишь случайный путник, которому до-
велось заглянуть в черную бездну и который с тех пор
не знает покоя. Да, мне известны весьма необычные и
ужасные вещи, но мое знание касается лишь самых по-
верхностных слоев, самых невинных проявлений того
невообразимого ужаса, что таится в потаенных
глубинах жизни — ужаса, о котором даже и не подоз-
ревают жалкие болтуны, собирающиеся зимними вече-
рами у камина и пугающие друг друга страшными ис-
ториями. А потому я твердо решил — настолько твердо,
что ничто в этой жизни не сможет поколебать меня в
этом решении — не предпринимать более никаких ша-
4!
гов в этом направлении, и если вы дорожите своим сча-
стьем и самою своею жизнью, вы наверняка сделаете то
же самое.
Тем не менее, я всегда буду рад увидеть вас и побе-
седовать на любую другую, более приятную тему.
Остин медленно вложил письмо в конверт и вернул его
Виллиерсу.
— Действительно, очень странное письмо, — сказал он. —
А что это за портрет, о котором он говорит?
— Ах, да! Я же совсем забыл вам сказать, что успел побы-
вать на Пол-стрит и сделать там небольшое открытие.
Виллиерс принялся вновь рассказывать все то, что он уже
однажды излагал Кларку. Остин слушал, не перебивая, и
только на лице у него все явственнее проступала гримаса
крайнего изумления.
— Больше всего меня поразил отчет о неприятных ощуще-
ниях, что вы испытали в комнате, где нашли портрет, — ска-
зал он после того, как Виллиерс закончил. — Я просто не могу
поверить, что это было одно лишь ваше воображение. Обык-
новенное чувство отвращения не валит человека с ног.
— В том то и дело, что мои ощущения носили скорее физи-
ческий, нежели психологический характер. Это было все рав-
но, как если бы я вдыхал некий ядовитый газ, который убивал
каждый нерв, каждую клеточку моего тела. Я был охвачен
огнем с ног до головы, глаза мои застил кровавый туман. В
тот момент -мне показалось, что передо мной открылись врата
смерти.
— Да, все это весьма странно. Этот ваш друг в своем пись-
ме признался, что ему известны какие-то чрезвычайно сквер-
ные обстоятельства, связанные с этой женщиной. В тот мо-
мент, когда вы рассказывали ему свою историю, вы не
заметили в его поведении ничего особенного?
— Конечно, заметил. В одном месте он едва не свалился
в обморок, но тут же заверил меня, что это всего лишь легкий
приступ — один из тех, что иногда находят на него.
— И вы поверили ему?
— В тот момент — да, но сейчас я в этом сильно сомнева-
юсь. Дело в том, что он выслушал меня без особого интереса,
но стоило мне показать ему портрет, как с ним тут же слу-
чился этот необъяснимый приступ. Уверяю вас, его и впрямь
едва удар не хватил.
42
— Значит, он встречал эту женщину раньше. Хотя, с дру-
гой стороны, может быть, ему известно только имя, а саму ее
он и в глаза не видывал. Что вы на это скажете?
— Трудно сказать что-нибудь определенное. Хотя готов
поклясться, что Кларк едва не выпал из кресла именно в тот
момент, когда перевернул портрет обратной стороной. Как раз
на обратной стороне и было написано имя.
— Вот это я и имел в виду. Как бы там ни было, Виллиерс,
дело это представляется мне весьма скользким. Я ненавижу
мелодрамы и считаю, что на свете нет ничего скучнее и ба-
нальнее историй с привидениями, в которых главную роль
играет женщина. Однако я вынужден признать, что в вашей
истории с привидениями и впрямь ощущается некий жутко-
ватый душок.
Увлеченные разговором друзья не заметили, как оказались
на Эшли-стрит, что вела на север от Пиккадили. Эта длинная,
узкая улица взбегала вверх меж двумя рядами довольно уны-
лых домов, лишь немногие из которых выделялись из общей
серой массы благодаря художественному вкусу своих хозяев,
украсивших их цветами, веселыми занавесками на окнах и
яркими дверными панелями. Во время очередной паузы в раз-
говоре один из этих домов привлек внимание Виллиерса: это
было небольшое изящное строение, окна которого были зана-
вешены ярко-желтыми шторами, приятно оттенявшими крас-
ные и белые герани, свисавшие с каждого подоконника.
— Какой праздничный вид у этого дома, не правда ли? —
заметил он.
— Что правда, то правда, особенно если учесть, что внутри
его царит нескончаемый праздник. Насколько мне известно,
это один из самых модных домов нынешнего сезона. Сам я в
нем никогда не бывал, но знаю людей, которые туда вхожи.
Так вот, все они как один утверждают, что это самый разве-
селый дом за всю историю Лондона.
— Кому же он принадлежит?
— Некой миссис Бомон.
— А кто это такая?
— Не могу сказать. Я слышал, что она приехала из Южной
Америки, но, в конце концов, се происхождение мало кого
интересует. Главное, что она очень состоятельная женщина,
и в ее кругу можно встретить немало тех, кого принято на-
зывать сливками общества. Я слышал, у нее в погребе есть
замечательное вино, поистине сказочный напиток, который
43
стоит какую-то невообразимую сумму. Мне рассказал о нем
лорд Арджентайн, который был здесь не далее, как в прошлое
воскресенье. Он клялся, что никогда в жизни не пробовал
столь восхитительного напитка, а уж, смею вам заметить, кто-
кто, а лорд Арджентайн понимает толк в винах. Кстати, этот
разговор о вине напомнил мне о том, что миссис Бомон, ка-
жется, не только женщина с большим состояниям, но и с не-
малыми странностями. Когда все тот же Арджентайн осве-
домился у нее о возрасте вина, что же, вы думаете, она ему
ответила? ”Я полагаю, этому вину около тысячи лет”, — ска-
зала она. Лорд Арджентайн, естественно, принял это за шут-
ку, но стоило ему засмеяться, как она строго оборвала его,
заявив, что говорит вполне серьезно и что если он ей не верит,
то она может предъявить кувшин. Само собой разумеется, что
после такого афронта лорд Арджентайн больше ни словом, ни
жестом не выражал своего сомнения по этому поводу, но все
же, как вам это нравится? Нс слишком ли старовато винцо у
хозяйки? Смотрите-ка, мы уже почти дошли до моей квар-
тиры. Вы, конечно, не откажетесь зайти?
— Зайду с большим удовольствием. Я уже давненько не
бывал в антикварной лавке.
Через минуту друзья уже стояли посреди просторной ком-
наты, сплошь заставленной роскошными, но чрезвычайно раз-
нородными предметами мебели. Казалось, каждое кресло,
каждый столик и шкаф, каждый коврик, ваза и цветок на
обоях наличествовали здесь сами по себе, несколько даже ки-
чась своей неповторимой индивидуальностью.
— Приобрели что-нибудь новое? — вдоволь наглядевшись
по сторонам, осведомился Виллиерс.
— Нет, в последнее время ничего нового. Вы, наверное,
уже видели эти замечательные вазы? Я так и думал. Вот уже
несколько недель, как мне не попадается ничего стоящего.
Остин окинул комнату взглядом, поочередно останавливая
его на шкафах, полках и прочих предметах, которые могли
бы служить вместилищем какой-нибудь незамеченной им но-
винки. Наконец на глаза ему попалась украшенная изящной
резьбой старая шкатулка, что стояла в дальнем углу комнаты.
— Чуть было не забыл! — воскликнул он. — У меня все-
так. есть что вам показать.
С этими словами Остин открыл шкатулку, достал из нее
толстый фолиант in quatro, положил его на стол и снова при-
нялся за сигару, от которой он с немалым сожалением вынуж-
44
ден был оторваться, чтобы совершить вышеперечисленные
действия.
— Скажите, Виллиерс, вы случайно не были знакомы с
художником по имени Артур Мэйрик?
— Вряд ли это можно назвать знакомством, но я пару раз
встречал его в доме одного моего друга. А что с ним такое
сталось? Я уже давно ничего не слыхал о нем.
— Он умер.
— Не может быть! Ведь он был так молод.
— Да, ему не исполнилось и тридцати.
— Отчего же он умер?
— Не знаю. Он был моим близким другом — и прекрасным
человеком. Он частенько приходил ко мне, и мы с ним часами
разговаривали обо всем на свете. Это был один из лучших
собеседников, каких я знаю. Он даже мог толково говорить о
живописи, а уж этого не скажешь ни об одном из художников.
Он работал, не щадя себя, и около полутора лет тому назад
у него появились явные признаки переутомления. Я посове-
товал ему отправиться побродить по свету — так, без всякой
цели, куда глаза глядят. Он согласился и вскоре выехал в
Нью-Йорк, откуда пообещал написать мне. Однако с тех пор
я ничего не слышал о нем до того самого дня, когда три месяца
тому назад почтальон принес мне посылку, в которой я нашел
вот эту книгу с очень вежливым сопроводительным письмом
практикующего в Буэнос-Айресе врача-англичанина. Послед-
ний сообщал, что находился при покойном мистере Мэйрике
до его последнего часа и что перед смертью мой друг заставил
его поклясться в том, что он вышлет мне в Лондон некий за-
печатанный пакет. Больше в письме ничего не было.
— И вы не запросили у него подробного описания обстоя-
тельств смерти?
— Вообще-то я подумывал об этом. Вы советуете мне на-
писать доктору?
— Обязательно. Ну, а что же книга?
— Когда я получил ее, она была тщательно запакована и
опечатана. Не думаю, чтобы врач знал, что там у нее внутри.
— Это, очевидно, какой-то очень редкий экспонат? Неу-
жели Мэйрик тоже был коллекционером?
— Да нет, вряд ли его можно было назвать коллекционе-
ром. Кстати, что вы можете сказать об этих великолепных
айнских вазах?
45
— Немного диковаты, но мне нравятся. Однако, если не
ошибаюсь, вы хотели показать мне последний подарок бед-
няги Мэйрика.
— Да, да, конечно. Только видите ли в чем дело... вещь
эта очень своеобразная, и до сих пор я ее еще никому не пока-
зывал. И, в свою очередь, будь я на вашем месте, я бы тоже
помалкивал о ней. Вот, пожалуйста.
Виллиерс взял книгу и наугад раскрыл ее на первой же
попавшейся странице.
— О, так это вовсе никакая не книга!
— Нет. Это посмертное собрание графических работ моего
бедного друга Мэйрика.
Виллиерс принялся листать книгу по порядку. Первая
страница была пуста, на второй имелась следующая короткая
инскрипция:
Silet per diem universus, пес sine horrore secretus est;
lucet nocturnis ignibus, chorus Aegipanum undique
personatur: audiuntur et cantus tibiarum, et tinnitus
cymbalorum per oram maritimam6.
Рисунок, который Виллиерс обнаружил на третьей стра-
нице, заставил его вздрогнуть и недоуменно посмотреть на
Остина, но тот стоял, повернувшись к нему спиной и внима-
тельно рассматривал что-то за оконным стеклом. Виллиерс
лихорадочно перелистывал страницу за страницей, захвачен-
ный помимо своей воли стремительным ритмом Вальпурги-
евой ночи, под который чудовищная, отвратительная нечисть,
запечатленная покойным художником резкими изломами бе-
лых и черных линий, справляла свой пир. Перед его глазами
проходили искривленные в дикой пляске фигуры фавнов, са-
тиров и эгипанов, окутанные мраком безлунной ночи чащобы,
нечестивые танцы на горной вершине, омерзительные оргии
на пустынных берегах, в зеленых виноградниках, у подножия
гор и посреди пустыни — само царство тьмы, при виде кото-
рого содрогается и просится на небо человеческая душа, раз-
ворачивалось перед ним во всем своем неприглядном велико-
лепии. Почувствовав, что увиденного сегодня вполне хватит
на то, чтобы обратить в кошмары все сны его оставшейся жиз-
ни, Виллиерс уже приготовился было захлопнуть фолиант,
как вдруг рисунок на последней странице привлек его вни-
мание.
— Остин!
— Что такое?
46
— Вы знаете, кто это?
С белой страницы на друзей смотрело женское лицо.
— Конечно, нет. Откуда же мне знать?
— А я знаю.
— И кто же это?
— Миссис Герберт.
— Вы уверены?
— Абсолютно уверен. Бедный Мэйрик! Он вписал еще од-
ну главу в историю ее ужасных побед.
— Но что вы все-таки скажете об этих рисунках?
— Скажу, что все это очень страшно. Спрячьте-ка подаль-
ше вашу книгу, Остин. Будь я на вашем месте, я бы давно ее
сжег. Я бы не осмелился держать ничего подобного в своей
комнате, даже если у меня была бы шкатулка с семью запо-
рами.
— Да, рисунки и впрямь чересчур жутковаты... Однако,
хотел бы я знать, что связывало Мэйрика и миссис Герберт?
И каким образом отразилась она в этих рисунках?
— Трудно сказать. Может быть, вся эта история на этом
и кончится, и мы никогда не получим ответа на ваши вопросы,
но мне лично кажется, что эта самая Элен Воэн, она же миссис
Герберт, исчезла отнюдь не навсегда. Поверьте, она еще вер-
нется в Лондон, и мы еще услышим о ней много нового. Только
боюсь, что вряд ли это будут приятные новости.
VI
САМОУБИЙСТВА
Лорд Арджентайн слыл одной из самых популярных фигур
лондонского света, но в юности ему пришлось изрядно натер-
петься от жизни. В двадцать лет у него не было ничего, кроме
громкого имени, удостоверявшего его как представителя по-
бочной ветви Арджентайнов. Во всем городе не нашлось ни
одного ростовщика, который согласился бы ссудить юному
мистеру Чарльзу Обернону хотя бы пятьдесят фунтов в рас-
чете на то, что когда-нибудь судьбе будет угодно дать моло-
дому человеку вместо этого имени титул, а вместо отчаянной
бедности — материальное процветание, и потому последнему
приходилось в поте лица зарабатывать себе на хлеб насущный.
Если его отец, который все-таки являлся членом семьи лорда,
еще мог позволить себе безбедное существование, то место
47
Чарльза на наследственном древе не оставляло ему никаких
надежд. Конечно, он мог принять духовный сан и таким обра-
зом немного поправить свое положение, но отсутствие малей-
шей склонности к карьере священнослужителя препятствова-
ло этому. Ввиду вышеперечисленных обстоятельств у него не
оказалось иного оружия для борьбы с жизненными невзго-
дами, кроме бакалаврской тоги да присущей внукам младших
сыновей пэров сообразительности. Пустив в ход и то, и другое,
Чарльз добился того, что жизнь его стала более-менее снос-
ной, но когда ему исполнилось двадцать пять лет, он все еще
оставался нуждающимся человеком, отчаянно пытающимся
пробить себе путь наверх. Впрочем, за эти пять лет все же
кое-что произошло: из семи родственников, стоявших между
ним и фамильным титулом, теперь оставалось в живых лишь
трое. Эти трое, какими бы отменными здоровяками они ни
казались, все же не смогли устоять против зулусских копий
и тифа, и в одно прекрасное утро Обернон проснулся лордом
Арджентайном, тридцатилетним холостяком, повидавшим
превратности судьбы и сумевшим с честью выйти из всех пе-
редряг, что уготованы нам жизнью. Его изрядно повеселило
такое неожиданное возвышение, и, немного поразмыслив, он
решил, что его богатство должно быть настолько же необре-
менительным для него, насколько была прежняя бедность. Из
всех возможных слабостей состоятельного холостяка Арджен-
тайн выбрал обеды, ибо всерьез полагал, что если подходить
к этому занятию с позиций чистого искусства, то оно вполне
может послужить оправданием падшему человечеству. В счи-
танные недели обеды лорда Арджентайна стали в Лондоне
притчей во языцех, и многие согласились бы отдать правую
руку за то, чтобы получить приглашение к его столу. Десять
лет исполненной обедами жизни мало повлияли на Арджен-
тайна: он упрямо отказывался стареть и продолжал вволю
предаваться чревоугодию, причем его счастливая особенность
возбуждать веселье в окружающих неизменно делала его ду-
шою любого общества. Поэтому не удивительно, что его вне-
запная смерть явилась настоящим потрясением для столично-
го света. Достаточно сказать, что люди долго были не в силах
поверить прискорбному известию — несмотря даже на то, что
о ’’загадочной смерти титулованной особы” кричали заголовки
газет и мальчишки-разносчики на каждом лондонском перек-
рестке. В газетах же сообщалось: ’’Сегодня утром лорд Ард-
жентайн был найден мертвым в своей спальне. Как утвсрж-
48
дают, у полиции нет оснований сомневаться в том, что его
светлость покончил жизнь самоубийством. Покойный дворя-
нин был широко известен в обществе, где благородство манер
и неиссякаемое гостеприимство сыскали ему заслуженное
уважение. Он унаследовал титул от ...”, и так далее и тому
подобное.
Постепенно на свет начали всплывать подробности этого
ужасного происшествия, однако в целом оно продолжало оста-
ваться неразрешимой загадкой. Главным свидетелем в деле
выступал лакей покойного. По его словам, накануне своей
трагической смерти лорд Арджентайн обедал в обществе одной
весьма известной леди, чье имя, по соображениям деликат-
ности, газеты сохранили в тайне. Около одиннадцати часов
вечера лорд Арджентайн вернулся домой и известил своего
слугу, что тот не понадобится ему до утра. Когда через неко-
торое время лакею случилось проходить через холл, он, к сво-
ему удивлению, увидал, как его хозяин, стараясь производить
как можно меньше шума, покидает дом через парадное. Он
успел снять вечернее платье и теперь был одет в широкую
норфолкскую куртку, бриджи и коричневую фетровую шляпу
с опущенными полями. По всей видимости, лорд Арджентайн
не заметил невольного соглядатая, а потому последний не
придал значения этому довольно необычному (ибо до сей поры
его светлость почти никогда не выходил из дому заполночь)
инциденту и не вспоминал о нем вплоть до следующего утра,
когда по раз и навсегда заведенной привычке ровно без пят-
надцати девять постучался в дверь хозяйской спальни. Пос-
тучав два или три раза и не получив ответа, он вошел в ком-
нату и обнаружил бездыханное тело лорда Арджентайна,
почти отвесно свисавшее с кровати. После того, как слуга по-
дошел поближе, ему стала ясна картина происшедшего: его
светлость прочно прикрепил веревку к основанию одного из
столбиков кроватной спинки и, сунув голову в петлю, пова-
лился на пол. Тот факт, что он проделал все это по собствен-
ной воле, не вызывал сомнений. На нем был все тот же свет-
лый костюм, в котором его в последний раз видел слуга.
Прибывший на место происшествия врач установил, что лорд
Арджентайн был мертв уже не менее четырех часов. Бумаги,
письма и прочие вещи покойного находились в образцовом
порядке, и в конце концов полиции пришлось отбросить пред-
положение о том, что его светлость мог быть замешан в ка-
ком-нибудь крупном скандале. Никаких других предположе-
4<)
ний не возникло, и дело было закрыто. Все, кто присутствовал
на обеде, на котором в последний раз видели лорда Арджен-
тайна, единодушно утверждали, что в тот вечер он был весел
и приветлив, как обычно. Правда, лакей обмолвился, что по
возвращении домой его хозяин был несколько возбужден, но
возбуждение это носило столь малоприметный характер, что
могло быть вполне отнесено на счет лишнего бокала вина. Так
или иначе, попытки властей пролить свет на это дело ока-
зались безуспешными, и городской общественности не оста-
валось ничего другого, как утвердиться в мысли, что лорд Ард-
жентайн пал жертвой внезапного приступа суицидальной
мании.
Однако не прошло и трех недель, как еще три весьма поч-
тенных и состоятельных джентльмена, один из которых к тому
же оказался дворянином, столь же необъяснимо покончили
счеты с жизнью. Лорд Суонли повесился на крюке, торчавшем
из стены его гардеробной, а мистер Коллиер-Стьюарт и мистер
Херриз предпочли умереть подобно лорду Арджентайну. Все
три случая явились крайней неожиданностью для окружаю-
щих: вечером человека видели живым и здоровым, а утром
находили труп с распухшим и почерневшим лицом. И если
перед тем, как признать свое поражение в деле о кошмарных
убийствах в Уайтчепеле7, полиция потратила немало усилий
на поимку преступника, то перед лицом загадочных само-
убийств на Пиккадили и Мейфэр8 блюстителям закона оста-
валось только в недоумении разводить руками, ибо жестокое
насилие, говорившее само за себя в первом случае, начисто
отсутствовало во втором. Все четверо, пожелавшие расстаться
с жизнью таким мучительным и не совсем достойным спосо-
бом, были богатыми и уважаемыми в обществе людьми, и, как
показало следствие, у них не было ни малейшей причины
покидать этот мир, в который каждый из них был почти по-
юношески влюблен. Нечего и говорить, что в течение этих
недель весь лондонский свет был объят ужасом, и, встречаясь
на улицах, люди подозрительно заглядывали друг другу в ли-
ца, безмолвно вопрошая себя, не является ли их собеседник
потенциальной жертвой грядущей пятой трагедии. Тем вре-
менем журналисты лихорадочно перерывали свои старые за-
писные книжки в поисках подобных происшествий, имевших
место в прошлом. Обнаружив подходящий материал, они тут
же лепили из него статью, а потому неудивительно, что почти
в каждом благородном семействе чтению утренних газет со-
ло
путствовала атмосфера, которую без преувеличения можно
было назвать кладбищенской. Никто не знал, где и когда гря-
нет очередное несчастье.
Вскоре после того, как стало известно о последнем из че-
тырех самоубийств, Остин зашел навестить мистера Вилли-
ерса. Ему не терпелось узнать, удалось ли его другу — через
Кларка или как-нибудь иначе — напасть на след миссис Гер-
берт, а потому, едва усевшись в кресло, он тут же спросил
Виллиерса об этом.
— Увы, — отвечал ему Виллиерс. — Я писал Кларку, но
он продолжает упрямиться. Я обращался к другим каналам
информации, но это также ничего не дало. Мне так и не уда-
лось установить, что стало с Элен Воэн после того, как она
исчезла из дома на Пол-стрит, но полагаю, что, скорее всего,
ее нужно искать за границей. По правде говоря, Остин, пос-
ледние несколько недель мне было попросту не до того — я
очень любил бедного Херриза, и вы можете себе представить,
каким ужасным потрясением явилась для меня его внезапная
смерть.
— Еще как могу, — мрачно произнес Остин. — Вы же
знаете, что лорд Арджентайн был моим давним другом. Если
я не ошибаюсь, как раз о нем мы говорили, когда вы в пос-
ледний раз навещали меня.
— Да, тогда еще речь зашла об этом симпатичном домике
на Эшли-стрит, что принадлежит миссис Бомон. Вы, кажется,
говорили, что Арджентайн часто бывал там.
— Более того... Впрочем, вам наверняка уже известно, что
он обедал там накануне... накануне своей смерти.
— В первый раз слышу.
— Ах да, конечно, ведь имя миссис Бомон так и не по-
явилось в газетах! Полиция не хотела компрометировать до-
стойную леди. Арджентайн был ее любимчиком, и мне го-
ворили, что, узнав о случившемся, она несколько дней была
просто вне себя от горя.
В этот момент на лице Виллиерса появилось странное вы-
ражение. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решался.
А потому, немного помолчав, Остин продолжал:
— Ни разу в жизни мне не доводилось испытывать такого
ужаса, как в тот момент, когда я прочел в газетах сообщение
о смерти Арджентайна. Я не сразу смог заставить себя по-
верить, да и сейчас эта нелепая смерть не укладывается у
меня в голове. Он никогда ничего не скрывал от меня, а потому
57
убей меня Бог, если я могу хоть отдаленно представить себе,
по какой причине он — да и, если уж на то пошло, все осталь-
ные — мог хладнокровно сунуть голову в петлю. Вы же знаете,
что при том обилии сплетников, что имеется в Лондоне, ни
одна скандальная история, как бы тщательно ее ни скрывали,
не сможет избежать огласки — особенно в столь экстремаль-
ных обстоятельствах, какие обыкновенно сопутствуют само-
убийству. Однако в случае с лордом Арджентайном и другими
ничего подобного не последовало. Что же касается внезапного
приступа безумия, то эта версия способна удовлетворить разве
что коронера да его присяжных. Всякому здравомыслящему
человеку понятно, что это полная ерунда. Манией самоубий-
ства невозможно заразиться — это вам не какая-нибудь оспа.
На некоторое время Остин погрузился в молчание.
Виллиерс, по всей видимости, также не торопился возобнов-
лять беседу. Все с тем же странным выражением нерешитель-
ности на лице он сидел в кресле и не сводил глаз со своего
друга. Казалось, он старался упорядочить в мозгу внезапно
нахлынувший на него поток мыслей и, будучи целиком за-
хваченным этим занятием, на некоторое время просто потерял
нить разговора. В конце концов Остин, желая покончить с
мрачными думами, что одолевали его всякий раз, как он вспо-
минал о трагедии, разгадку которой было найти труднее, чем
выбраться из лабиринта Дедала, обратился к более приятным
вещам и принялся непринужденно обсуждать последние но-
вости светского сезона.
— Эта самая миссис Бомон, о которой мы только что гово-
рили, — сказал он, — пользуется огромным успехом в обще-
стве. Она, если так можно выразиться, взяла Лондон присту-
пом, и теперь весь город покорно лежит у ее ног. Позавчера
вечером я видел ее в Фулемском9 парке и могу без преуве-
личения сказать, что она поистине замечательная женщина.
— Вы видели миссис Бомон?
— Да. За ней постоянно тянется огромный хвост поклон-
ников. Ее и впрямь можно назвать настоящей красавицей, вот
только... Понимаете, в ней есть что-то такое, от чего мороз
проходит по коже. Я бы сказал, что у нее идеальные черты
лица, но на них накладывается на редкость странное выра-
жение. Всякий раз, как я глядел на нее, да и позднее, когда
возвращался домой, я не мог отделаться от ощущения, что это
выражение каким-то непостижимым образом знакомо мне.
— Наверняка вы с ней встречались в Опере.
52
— Да нет же, как это ни странно, я абсолютно уверен, что
до того и в глаза ее не видывал. Более того, по моему глубо-
кому убеждению, вряд ли на всем белом свете найдется кто-
нибудь, хотя бы отдаленно похожий на нее. Она вызывала во
мне настолько редкостные ощущения, что я могу сравнить их
разве что со смутными, дремлющими, но постоянно готовыми
пробудиться воспоминаниями. Это как во сне, когда вы вдруг
начинаете осознавать, что являющиеся вам дивные страны,
сказочные города и населяющие их фантастические обитатели
давным-давно известны и, может быть, даже не чужды вам.
Виллиерс кивнул и прошелся рассеянным взглядом по ком-
нате, отыскивая глазами какую-нибудь безделушку, которая
могла бы послужить поводом для перевода разговора в другое
русло. Таковая не преминула обнаружиться. Это была ста-
ринная шкатулка, немного напоминавшая ту, чья готической
резьбы крышка скрывала от мира жуткое наследие покойного
художника-
— Вы написали в Буэнос-Айрес насчет бедного Мэйрика?
— спросил он.
— Даг я запросил у врача все подробности, касающиеся
его болезни и смерти. Не думаю, чтобы ответ пришел раньше,
чем через месяц. Кроме того, я на всякий случай осведомился,
не случалось ли Мэйрику в то время знать некую англичанку
по имени Герберт, а если случалось, то не мог бы любезный
доктор рассказать мне поподробнее и о ней. Однако вполне
вероятно, что Мэйрик встретился с нею вовсе нс в Буэнос-
Айресе, а где-нибудь в Нью-Йорке, Мехико или Сан-Фран-
циско. У меня нет ни малейшего представления ни о марш-
руте, ни о расписании его странствий.
— К тому же, вполне возможно, что у этой женщины тогда
было другое имя.
— Вот именно. Жаль, что я тогда нс осмелился попросить
у вас ее портрет — можно было бы отправить его доктору
Хардингу вместе с письмом.
— Действительно, жаль. А мне, признаться, просто в го-
лову нс прйшло. Но ничего, мы можем отослать его хоть сей-
час. Однако, постойте, о чем это кричат мальчишки на улице?
Пока друзья были заняты разговором, на улицах города
нарастала сумятица криков, возбужденных голосов и прочих
звуков, свидетельствовавших о необычайном возбуждении его
жителей. Волна смятения поднялась на востоке, захлестнула
Пиккадили и, разбиваясь на мелкие, но бурные потоки, на-
53
чала заполнять одну улицу за другой, взрывая их обычное
оцепенение и превращая каждую оконную раму в портрет, с
которого на мостовую глядело любопытное, а порою и испу-
ганное лицо. С каждой секундой это столпотворение приб-
лижалось к тихой улочке, на которой стоял дом Виллиерса,
и, не успел сей джентльмен задать свой последний вопрос,
как ответ на него тут же влетел в открытое окно:
— Уэст-Эндские ужасы! Еще одно самоубийство! Читайте
подробности в нашей газете!
Остин бросился на улицу и через минуту уже читал Вил-
лиерсу набранную жирным шрифтом передовицу, в то время
как волна смятения за окном постепенно удалялась в запад-
ном направлении, оставляя после себя перманентный шелест
разворачиваемых газетных листов, сопровождаемый слитным
гулом испуганных восклицаний.
’’Еще один джентльмен пал жертвой ужасной эпи-
демии самоубийств, свирепствующей на протяжении
последнего месяца в Уэст-Энде. Мистер Сидней Крэ-
шоу, владелец Кингз-Поумрой, что в Девоне, а в Лон-
доне проживающий в Сток-Хаусе, Фулем, сегодня в час
дня был найден после продолжительных поисков пове-
сившимся на дереве в своем саду. Вчера вечером покой-
ный джентльмен обедал в клубе ’’Карлтон” и, судя по
показаниям свидетелей, находился в добром здравии и
прекрасном расположении духа. В десять часов он вы-
шел из клуба, а немного позднее его видели неторо-
пливо прогуливавшимся вверх по Сент-Джеймс-стрит.
Дальнейшие его передвижения проследить не удалось.
Немедленно по обнаружении тела был вызван врач, но
к тому времени мистер Крэшоу был мертв уже несколь-
ко часов. Насколько можно судить, все дела покойного
находятся в образцовом порядке, а его имя ни разу не
называлось в связи с тем или иным светским скандалом.
Напомним, что это прискорбное происшествие является
уже пятым в ряду самоубийств, случившихся за пос-
ледние четыре недели. Скотленд-Ярд пока не в силах
найти объяснение зловещей цепочке трагедий”.
Остин в ужасе отшвырнул от себя газету.
— Завтра же уезжаю из Лондона, — сказал он. — Это
какой-то город кошмаров. Боже мой, как все это страшно,
Виллиерс!
54
Мистер Виллиерс сидел у окна, молча уставившись на бу-
лыжную мостовую улицы. Он очень внимательно выслушал
отчет о происшествии, а когда Остин закончил читать, выра-
жение нерешительности исчезло с его лица.
— Подождите-ка, Остин, — сказал он. — Я должен рас-
сказать вам об одном небольшом происшествии, свидетелем
которому мне довелось стать прошлой ночью. В газетах ут-
верждается, что в последний раз Крэшоу видели живым, когда
он прогуливался по Сент-Джеймс-стрит. Это было в одиннад-
цатом часу вечера, не так ли?
— Да, кажется. Сейчас я взгляну еще раз. Да, вы абсо-
лютно правы.
— Так вот, у меня есть основания оспаривать истинность
этого утверждения. После того Крэшоу видели еще раз, и было
это гораздо позднее, чем в десять часов вечера.
— Откуда вы знаете?
— Откуда? Я видел Крэшоу собственными глазами около
двух часов ночи.
— Вы видели Крэшоу? Вы, Виллиерс?!
— Да, и довольно отчетливо. Если быть предельно точным,
нас с ним разделяло всего несколько футов.
— Но, ради всего святого, где вы могли его видеть?
— Недалеко отсюда. Он выходил из дверей одного дома на
Эшли-стрит.
— Вы не заметили, кому принадлежит дом?
— Конечно, заметил. Это был дом миссис Бомон.
— Подумайте, о чем вы говорите, Виллиерс! Здесь навер-
няка какая-то ошибка. Каким образом Крэшоу мог оказаться
в доме миссис Бомон в два часа ночи? Нет, Виллиерс, вы на-
верняка грезили наяву, как это у вас, мечтателей, часто бы-
вает.
— Напротив, я был в одном из самых трезвых состояний
духа. И даже если бы я, как вы говорите, грезил наяву, то
увиденного мною было бы вполне достаточно, чтобы привести
в чувство целую дюжину мечтателей.
— Что же вы видели? Вам показалось, что с Крэшоу тво-
рится что-то неладное? Впрочем, нет, я все равно не могу вам
поверить — слишком уж все это абсурдно!
— Что ж, если хотите, я расскажу вам, что я видел — или,
если угодно, что мне привиделось, — а уж вы сами решайте,
принимать мои слова на веру или нет.
— Хорошо, Виллиерс.
55
К тому времени суматоха на улице улеглась и, за исклю-
чением отдельных выкриков, которые доносились откуда-то
издалека, там безраздельно властвовала тягучая кладбищен-
ская тишина наподобие той, что наступает после бури или
землетрясения. Виллиерс отвернулся от окна и начал свой рас-
сказ:
— Вчера я засиделся в гостях у моего приятеля, что живет
неподалеку от Риджснтс-Парк, а когда засобирался домой,
мне почему-то не захотелось брать хэнсом10, и я решил прой-
тись пешком. Тем более, что ночь выдалась на удивление теп-
лой, на небе не было ни облачка, а на улицах — ни души. Не
знаю, как насчет вас, Остин, а для меня нет ничего лучше
пройтись ночью по пустынным улицам Лондона, освещенным
убегающими вдаль цепочками фонарей, внимая тишине,
лишь изредка нарушаемой грохотом колес одинокого экипажа
о булыжник мостовой, и наблюдая за искрами, что высекают
из камня лошадиные копыта. Однако вчера я шел довольно
быстро, ибо путь предстоял не близкий, а мне хотелось пос-
корее забраться в постель, и потому когда пробило два часа
ночи, я уже сворачивал на Эшли-стрит, которая, как вам изве-
стно, ведет прямиком к моему дому. Здесь было очень тихо,
фонари попадались крайне редко, и на мгновение мне пока-
залось, что я очутился в глухом зимнем лесу. Я уже прошел
почти половину улицы, как вдруг мое внимание привлек сла-
бый звук, раздавшийся у меня за спиной: кто-то осторожно
закрывал за собой входную дверь. Обернувшись посмотреть,
какого еше любителя приключений понесло гулять в такую
темень, я увидел человека, неподвижно стоявшего на крыльце
известного нам обоим дома. Он только что повернулся от две-
ри, и лицо его было обращено ко мне. Так получилось, что
один из немногих фонарей, освещавших Эшли-стрит, стоял
как раз напротив этого дома, а потому мне не составило труда
узнать в припозднившемся гуляке Крэшоу. Вообще-то, мы не
были с ним хорошо знакомы, но я часто видел его на приемах
и могу с уверенностью сказать, что это был именно он. Так
вот, одну лишь секунду задержался я взглядом на его лице,
но этой секунды мне было достаточно, чтобы — признаюсь
откровенно! — изо всех сил припустить прочь по улице и не
сбавлять ходу до тех пор, пока я не оказался в стенах своей
квартиры.
— Но почему?
56
— Почему? Да потому, что когда я взглянул этому чело-
веку в лицо, я почувствовал, как кровь холодеет у меня в
жилах. В самом ужасном сне я не смог бы предположить, что
в человеческих глазах можно прочесть такую дьявольскую
смесь порочных страстей. Я чуть было не потерял сознание
от этого жуткого зрелища. Я понял, Остин, что заглянул в
глаза, за которыми уже нет души. От этого человека осталась
лишь внешняя оболочка, внутри же у него воцарился ад. Пла-
мя звериной похоти, смешанной с нечеловеческой злобой, бу-
шевало на этом лице, и его отсветы озаряли запечатленные
на нем безнадежность и ужас, что криком рвался наружу
сквозь сжатые зубы, и черную бездну отчаяния. Я абсолютно
уверен в том, что он не видел меня, — он уже не мог видеть
того, что видят обычные люди, а созерцал вещи, которые, я
надеюсь, никогда не предстанут нашему с вами взору. Не
знаю, как скоро после того он умер — через час, может быть,
через два, — но, клянусь вам, что в тот момент, когда я про-
ходил по Эшли-стрит и услыхал за спиной звук закрываю-
щейся двери, этот человек уже не принадлежал нашему миру,
а лицо, в которое мне довелось заглянуть, было лицом дьяво-
ла.
Некоторое время в комнате не было слышно ни звука. За
окном темнело, возбуждение, охватившее тихую улочку час
тому назад, улеглось окончательно. Остин сидел, склонив го-
лову на грудь и прикрыв глаза рукою.
— Что все это может значить? — сказал он наконец.
— Кто знает, Остин, кто знает? Мы имеем дело с каким-то
ужасным злодеянием, но я полагаю, что нам лучше до поры
до времени хранить всю эту историю в тайне. Я попытаюсь
снова прибегнуть к моим весьма деликатным каналам инфор-
мации и в том случае, если мне удастся раскопать что-нибудь
важное, непременно извещу вас.
VII
ВСТРЕЧА В СОХО
Три недели спустя Остин получил письмо от Виллисрса, в
котором последний приглашал своего друга зайти к нему в
тот же день или в любой из следующих, после обеда. Остин
не стал откладывать дела в долгий ящик и уже через час был
на месте. Войдя в комнату, он обнаружил, что Виллиерс, как
57
обычно, сидит у окна и рассеянно наблюдает за редкими про-
хожими, время от времени забредавшими на его тихую улоч-
ку. Рядом с ним стоял изумительной красоты бамбуковый сто-
лик, сверху донизу покрытый золотой вязью и тончайше
исполненными миниатюрами из китайской жизни. На столике
были разложены небольшие стопки исписанной бумаги, сши-
тые и пронумерованные с тщанием, которому позавидовал бы
и сам мистер Кларк.
— Ну как, Виллиерс, удалось ли вам обнаружить что-ни-
будь новое за эти три недели?
— Полагаю, что да. Я записал несколько устных свиде-
тельств, что показались мне весьма необычными, и, кроме
того, нашел рукопись, к которой считаю необходимым немно-
го погодя привлечь ваше внимание.
— Все эти документы имеют отношение к миссис Бомон?
Значит, тот человек, которого вы видели на Эшли-стрит,
действительно был Крэшоу?
— Насчет этого у меня нет никаких сомнений — несмотря
даже на то, что ни мои изыскания, ни их результаты не имеют
прямого отношения к Крэшоу. Да и не это главное. Главное
то, что я узнал, кто такая миссис Бомон!
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что мы с вами прекрасно знаем эту особу
— правда, под другим именем.
— Под каким же?
— Герберт.
— Герберт? — воскликнул Остин, остолбенев от удивле-
ния.
— Вот именно. Миссис Герберт из дома на Пол-стрит, она
же Элен Воэн из неведомого мне прошлого. Недаром выра-
жение ее лица показалось вам таким знакомым — когда вер-
нетесь домой, посмотрите на последнюю страницу мэйриков-
ского альбома ужасов, и вам сразу же все станет ясно.
— У вас имеются доказательства?
— Да, и самое лучшее из них то, что я видел миссис Бомон
— или, может быть, нам называть ее миссис Герберт?
— Где же вы ее видели?
— Отнюдь не в том месте, где подобает появляться утон-
ченной леди, проживающей на Эшли-стрит, что рядом с Пик-
кадили. Я видел, как она входила в один из подозрительных
домов на самой грязной и воровской улице Сохо. На самом
деле я поджидал там другую женщину, но пришла она — при-
58
шла точно в указанное место и время, так что ошибки не
может быть никакой.
— Все это звучит крайне необычно, но, с другой стороны,
нельзя сказать, что такие вещи вовсе не случаются на белом
свете. Не забывайте, Виллиерс, что я встречал эту женщину
лишь в привычной мне обстановке — на обыкновенных свет-
ских приемах, в обыкновенных гостиных, где она, подобно
другим, пила кофе, смеялась и болтала с окружавшими ее
обыкновенными людьми. Хотя, конечно, вы знаете, что го-
ворите.
— Несомненно. На этот раз я не позволял досужим домыс-
лам и пустым догадкам уводить меня в сторону. Когда я искал
следы, оставленные миссис Бомон в грязи, что накапливается
по самым темным закоулкам лондонской жизни, у меня и
мысли не было, что я могу наткнуться на Элен Воэн, но уж
так распорядилась судьба.
— Наверное, вам довелось побывать в странных местах,
Виллиерс.
— В очень странных, Остин. Как вы сами понимаете, было
бесполезно идти на Эшли-стрит и просить миссис Бомон
вкратце изложить историю своей жизни. Я был твердо убеж-
ден, что ее биография вряд ли похожа на безоблачное небо в
июне, а раз так, то в прошлом ей наверняка приходилось вра-
щаться не в столь изысканных кругах, как те, в которых ее
так радушно принимают сейчас. Когда вы видите грязь на
поверхности потока, у вас не возникает сомнений в том, что
однажды эта грязь лежала на дне. А потому я спустился на
дно. Мне всегда доставляло удовольствие наблюдать за жиз-
нью Веселых кварталов, и я должен сказать, что неплохое
знание этих мест и их обитателей нередко оказывалось очень
полезным для меня. Нет нужды говорить, что мои тамошние
знакомцы никогда не слышали ни о какой миссис Бомон. Я
же, в свою очередь, ни разу не видел ее и не мог описать даже
приблизительно, а потому мне пришлось долго кружить
окольными путями, прежде чем передо мной забрезжили пер-
вые проблески истины. В той части города меня хорошо знают:
мне выпадала возможность оказать нескольким трущобным
авторитетам пару-другую услуг, и с тех пор они всецело до-
веряют мне, зная к тому же, что я никоим образом не связан
со Скотленд-Ярдом. Однако перед тем как выйти на след, я
несколько раз оказывался на ложном пути, и даже в тот мо-
мент, когда рыбка уже затрепетала в моих сетях, я и пред-
59
ставить себе не мог, что это было именно то, что мне нужно.
Если бы не моя врожденная склонность к собиранию беспо-
лезной информации, я бы просто не смог поглотить все то
огромное количество грязи, которой меня потчевали мои со-
беседники, — и уж, конечно, никогда бы не наткнулся на одну
весьма любопытную историю, которая сразу же заинтригова-
ла меня, хотя вначале и показалась не имеющей к моему делу
никакого отношения. История эта такова. Однажды, пять или
шесть лет тому назад, в трущобных кварталах откуда ни возь-
мись появилась молодая женщина по имени мисс Реймонд.
Судя по описаниям, ей было не больше восемнадцати лет от
роду, она была очень симпатична и выглядела так, как если
бы только что приехала из деревни. Я погрешу против истины,
если скажу, что, поселившись в этом подозрительном месте и
завязав отношения с обитающими там людьми, она утвер-
дилась на подобающей ей социальной ступени. О, нет! Из того,
что мне о ней наговорили, явствует, что во всем Лондоне не
найдется столь отвратительного и грязного притона, чтобы он
смог удовлетворить ее чудовищным запросам. Человека, у ко-
торого я почерпнул эту информацию, вряд ли можно назвать
пуританином, но и он содрогался и едва сдерживал тошноту,
повествуя о бесчисленных жутких забавах, которым она име-
ла обыкновение предаваться. Прожив в трущобах год или око-
ло того, она исчезла так же внезапно, как и появилась, и боль-
ше о ней ничего не было слышно. Затем, примерно в то же
время, когда стало известно о загадочном происшествии на
Пол-стрит, она начала изредка навещать родные пенаты. Со
временем, однако, ее визиты становились все более частыми,
и, наконец, в один прекрасный день она постоянно обоснова-
лась на старом месте, где и прожила безвыездно восемь меся-
цев. Полагаю, мне не следует терзать ваш слух подробностями
той жизни, что вела таинственная мисс Реймонд на протя-
жении этих восьми месяцев. Если вам вдруг все же станет
интересно, вы всегда сможете найти их в посмертном собрании
Мэйрика, ибо чудовищные образы, которые он запечатлел на
бумаге, отнюдь не являются плодами его воспаленного вооб-
ражения. Затем она в очередной раз исчезла и объявилась
снова лишь несколько месяцев тому назад. Мой осведомитель
указал мне дом, в котором она снимает комнаты, и заверил
меня, что она имеет обыкновение посещать его два-три раза
в неделю, неизменно в десять часов утра. Более того, он дал
мне понять, что ближайшее посещение ожидается не далее,
60
как на следующий день. Я тут же сговорился с моим чиччс-
роне, и за четверть часа до назначенного времени мы с ним
уже стояли под сводами арочного прохода напротив интере-
сующего меня дома. Таинственная леди прибыла ровно в де-
сять. Нас было почти не видно с улицы, но чутье этой жен-
щины, очевидно, распространяется за границы человеческой
интуиции, поскольку, проходя мимо нашего укрытия, она по-
вернула голову и окинула меня взглядом, который мне вряд
ли удастся забыть до самой смерти. Но, как бы то ни было,
этого взгляда оказалось достаточно, чтобы я сразу же узнал
в мисс Реймонд нашу старую знакомую, миссис Герберт. Что
же до миссис Бомон, то в тот момент она начисто вылетела у
меня из головы. Женщина прошла в дом и не показывалась
до четырех часов дня. Затем она вышла и направилась вниз
по улице, не замечая того, что я следую за ней по пятам.
Наша прогулка оказалась на* редкость продолжительной, и
мне пришлось потратить немало сил на то, чтобы держаться
в достаточном удалении от моей подопечной, но в то же время
не выпускать ее из виду. Мы спустились до Стрэнда, миновали
Вестминстер, проследовали по Сент-Джеймс-стрит и вышли
на Пиккадили. Когда эта женщина свернула на Эшли-стрит,
я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки: в
первый раз за весь день меня посетило предчувствие того, что
миссис Герберт и миссис Бомон могут оказаться одним и тем
же лицом, но я тут же уверил себя в абсолютной дикости
такого предположения. Я стоял на перекрестке и ни на секун-
ду не спускал с нее глаз, желая во что бы то ни стало узнать,
в какой дом Она войдет. Остин, она вошла в тот самый дом с
веселыми занавесками и цветами на окнах, у дверей которого
я встретил Крэшоу за час до того, как он повесился на яблоне
у себя в саду! Я уже было собирался отправиться восвояси со
своим открытием, как вдруг к парадному крыльцу дома под-
катила пустая коляска, и, справедливо заключив, что миссис
Герберт собирается на прогулку в Парк11, я вызвал хэнсом и
последовал за нею. В Парке мне довелось встретить одного
своего приятеля, с которым мы тут же и разговорились, не
успев даже отойти на пару шагов от подъездного пути. Мы
проболтали, наверное, около десяти минут, когда мой знако-
мый вдруг снял шляпу и вежливо поздоровался с кем-то за
моей спиной. Оглянувшись, я увидал, что это была женщина,
за которой я охотился весь день. ’’Кто это?”, спросил я и ничуть
не удивился, когда в ответ услыхал: ’’Миссис Бомон. Она жи-
61
вет на Эшли-стрит”. Естественно, после этого у меня не оста-
лось никаких сомнений относительно ее личности. Не могу
сказать, видела ли она меня, но полагаю, что нет. Я сразу же
вернулся домой и, часок поразмыслив, решил, что теперь у
меня есть все основания для визита к мистеру Кларку.
— Почему именно к нему?
— Потому что я более чем уверен, что Кларк располагает
некими неизвестными мне фактами, касающимися этой жен-
щины.
— Ну, а что потом?
Прежде чем ответить, мистер Виллиерс откинулся на спин-
ку кресла и минуту-другую внимательно созерцал своего при-
ятеля.
— Мне кажется, что нам с Кларком пора нанести визит
миссис Бомон.
— Вы собираетесь пойти в этот дом?! Нет, Виллиерс, что
угодно, только не это. Кроме того, подумайте, к чему это мо-
жет привести!..
— Я скажу вам, к чему это может привести, но немного
позднее. А пока я хочу закончить свой рассказ. Так вот, в
дополнение ко всему вышесказанному мне удалось обнару-
жить весьма поразительный документ. Взгляните на эту не-
большую рукописную книжечку. Я лично пронумеровал стра-
ницы и не удержался от того, чтобы скрепить их
легкомысленной красной тесемочкой12. Зато теперь она
выглядит, как том судебного дела, не правда ли? Пробегитесь
по ней глазами, Остин. Это не что иное, как описание разв-
лечений, которые предлагала своим избранным гостям миссис
Бомон. Автор этого манускрипта еще жив, но я сомневаюсь,
что он надолго задержится на этом свете. Врачи утверждают,
что его нервная система почти полностью разрушена в резуль-
тате какого-то невиданного потрясения.
Остин взял протянутую ему рукопись, но до чтения дело
так и не дошло. Перевернув наугад несколько страниц, он
наткнулся на какое-то необычное слово и невольно проследил
до конца следующую за ним фразу. В следующий момент он
ощутил, что сердце замерло у него в груди, а по щекам по-
текли холодные ручейки пота. Побледнев, как смерть, он от-
швырнул от себя исписанные мелким почерком листки.
— Уберите подальше эту гадость, Виллиерс, и никогда
больше не напоминайте мне о ней! Вы, должно быть, сделаны
из железа, раз так хладнокровно рассуждаете о таких вещах.
62
Великий Боже! Да весь ужас грядущей смерти, что ведом че-
ловеку, ранним утром привязанному к столбу и ожидающему
железного лязга затворов, не может сравниться с этим! Нет,
я и глядеть не хочу на эту мерзость. Достаточно и того, что
отныне мне вряд ли когда-либо удастся заснуть.
— Как видите, эта вещь производит некоторый эффект.
Я, кажется, даже знаю, какое место попалось вам на глаза.
Конечно, Остин, все это довольно ужасно; но не забывайте о
том, что этот ужас длится со времени появления человечества
и что нам с вами лишь слегка приоткрылось то, что от века
творилось под сенью виноградников и оливковых рощ. Нам
известно, что стало с теми, кому довелось повстречать велико-
го бога Пана, и, кроме того, мы слишком многому научились,
чтобы не знать, что за каждым символом таится реальность,
а не просто красивая фраза. Великий бог Пан — это всего
лишь изящный символ, которым древние отгораживали себя
от непостижимых и ужасающих сил природы, что живут в
сокровенных глубинах окружающих нас предметов и вещей.
Под воздействием этих сил человеческие души сгорают, прев-
ращаясь в тлен и пепел, подобно тому, как сгорают под воз-
действием электрического тока человеческие тела. Эти силы
нельзя ни поименовать, ни описать, ни даже представить себе.
Единственное, что с ними можно сделать, так это одеть их
неверной плотью символа — символа, который для большин-
ства из нас воплощает причудливый всплеск высокой поэзии,
а для некоторых является просто дурацкой побасенкой. И
только я да вы, Остин, может быть, одни во всем мире, знаем
кое-что об извечном потаенном ужасе, что ныне вселился в
человеческую плоть, — о том, что само не может иметь фор-
мы, но вольно принимать любую из существующих форм, ка-
кая ей только понадобится. Боже мой, Остин, я не понимаю,
почему солнце до сих пор не погасло перед лицом этой твари?
Почему земля не вскипела и не разверзлась у нее под ногами?
Виллиерс нервно метался по комнате, утирая крупные кап-
ли пота со лба. Остин все время сидел молча, но один раз
Виллиерс заметил, как его друг украдкой перекрестился.
— И все же, Виллиерс, вы должны мне пообещать, что не
пойдете в этот дом. Вам никогда не выбраться оттуда живым.
— Нет, Остин, как раз я-то выйду оттуда живым — вместе
с Кларком, конечно.
— Что вы хотите этим сказать? Если... Нет, вы не сможете,
вы не посмеете!
63
— Погодите-ка, Остин, послушайте лучше меня. Сегодня
утром воздух был особенно свеж и прозрачен; веял легкий
ветерок, и даже наша унылая улица вдруг показалась мне
такой веселой и праздничной, что я решил выйти погулять.
Пиккадили встретила меня свежевымытыми витринами, по-
лощущимися тентами и солнечными бликами, что поигрывали
на полированных боках экипажей и влажной от росы листве
деревьев. Выдался один из тех редких дней, когда спешащие
по делам или просто вышедшие погреться на солнышке люди,
взглянув на небо, не могут сдержать улыбки, а теплый ве-
сенний ветер прогуливается у них над головами с той же бес-
печностью, с какой он летает над поросшими душистым мож-
жевельником лугами. Не могу сказать, как это случилось, но
мало-помалу я все больше удалялся от оживленных магистра-
лей, пока в конце концов не очутился на какой-то мрачной,
пустынной улице, куда, казалось, не заглядывали ни солнце,
ни свежий ветерок. Те немногие прохожие, что встретились
мне на пути, были скорее похожи на бездельников, сло-
нявшихся по улице без всякой определенной цели, и несколь-
ко раз на глаза мне попадались подозрительные фигуры, за-
таившиеся во дворах и арочных проходах домов. Нужно
сказать, что я тоже не совсем отдавал себе отчет в том, что
мне понадобилось, в этом месте и почему я продолжаю идти
вперед вместо того, чтобы вернуться на Пиккадили. Казалось,
какая-то неведомая сила увлекала меня все дальше и дальше
вверх по улице, как если бы мне предстояло свидание, назна-
ченное самой судьбой. Я шел довольно быстро, разглядывая
попадавшиеся мне навстречу убогие лавчонки и невольно
улыбаясь при виде несуразной мешанины из грошовых тру-
бок, газет, грубого табака, конфет и сборников комических
куплетов, что наличествовала почти в каждой витрине. Я про-
ходил мимо очередного магазинчика, как две капли воды на-
поминавшего своих теснившихся неподалеку собратьев, когда
внезапная дрожь, охватившая все мои члены, подсказала мне,
что я нашел то, за чем пришел сюда. Я стоял на тротуаре
перед древней лавкой, чьи сложенные из красного кирпича
стены за два столетия успели приобрести угольно-черный от-
тенок, стекла витрины вобрали в себя всю пыль и грязь про-
шедших зим, а вывеска потускнела настолько, что, как я ни
силился, мне так и не удалось разобрать, что на ней было
написано. Я сразу же увидел нужную мне вещь, но прошло
не менее пяти минут, прежде чем я смог заставить себя войти
64
внутрь и, как ни в чем не бывало, попросить хозяина обслу-
жить меня. Боюсь, что голос все же не совсем слушался меня,
ибо когда хозяин, появившийся на мой зов из заднего поме-
щения, где он возился с какими-то тюками, упаковывал мой
заказ, он несколько раз весьма настороженно взглянул на ме-
ня. Я заплатил, сколько было нужно, и замешкался у прилав-
ка, испытывая странное нежелание оставаться со своей покуп-
кой наедине — пусть даже и посреди самого большого города
в мире и в светлое время дня. Я принялся расспрашивать ла-
вочника о том, как идут дела, и он поведал мне, что торговля
в этих краях приходит в упадок, прибыли нет никакой, но что
раньше, до того, как перекрыли движение экипажей, улица
была совсем не то, что она есть сейчас, да вот только было
это сорок лет тому назад, ’’зараз как мой папаша умер...” В
конце концов я вышел из лавки и быстро зашагал по направ-
лению к Пиккадили. Улица эта и впрямь действовала на меня
угнетающе, и я был рад наконец очутиться среди привычного
шума и толчеи. Не хотите взглянуть на мою покупку?
Все еще бледный и оцепенелый Остин молча наклонил го-
лову в знак согласия. Виллиерс подошел к бамбуковому сто-
лику, выдвинул небольшой ящичек и достал из него длинный
моток веревки. Это была надежная, прочная веревка, и на
одном конце у нее была петля.
— Настоящая пеньковая веревка, — сказал Виллиерс. —
Старик сказал, что именно такими пользовались в старые до-
брые времена. Промотайте ее от начала до конца, и вы не
найдете ни дюйма джута.
Остин сидел, стиснув зубы и неподвижно уставившись на
Виллиерса. Он побледнел еще пуще прежнего.
— Вы не сделаете этого, — наконец пробормотал он. —
Вы не возьмете крови себе на душу. Боже мой! — вскричал
он вдруг с невесть откуда взявшейся горячностью. — Неу-
жели, Виллиерс, вы всерьез говорите мне, что хотите стать
палачом?!
— Отнюдь нет. Я предложу ей выбор. Я оставлю Элен Воэн
и эту веревку на пятнадцать минут в запертой комнате. Если
через пятнадцать минут дело не будет кончено, я кликну бли-
жайшего полицейского. Вот и все.
— Я ухожу! Я больше не могу оставаться в этом доме ни
секунды! Это слишком невыносимо. До свидания.
— До свидания, Остин.
3 21506 65
Дверь закрылась, но в следующее мгновение отворилась
опять. На пороге стоял Остин, белый, как привидение.
— Чуть было не забыл, — сказал он. — У меня тоже есть
для вас кое-что. Я получил письмо из Буэнос-Айреса от док-
тора Хардинга. Он сообщает, что являлся лечащим врачом
Мэйрика все три недели, что предшествовали его смерти.
— А он, случайно, не сообщает, что за недуг скосил вашего
друга в расцвете жизненных сил? Может быть, лихорадка?
— Нет, не лихорадка. По его словам, Мэйрик умер от гло-
бального истощения нервной системы, вызванного, скорее все-
го, каким-то жестоким потрясением. Однако, Хардинг сетует
на то, что больной наотрез отказался разговаривать с ним на
эту тему, вследствие чего процесс лечения был сильно затруд-
нен.
— Что-нибудь еще?
— Да. Доктор Хардинг заканчивает свое письмо следую-
щими словами: ’’Боюсь, что это вся информация, которую я
могу вам предоставить по поводу вашего несчастного друга.
Он прожил в Буэнос-Айресе совсем недолго и не успел завести
знакомств, если, конечно, не считать за знакомство предо-
судительную связь с особой, зарекомендовавшей себя в обще-
стве с самой дурной стороны и вскоре после смерти Мэйрика
покинувшей город — с некой миссис Воэн”.
VIII
ТРИ ФРАГМЕНТА
(Среди бумаг покойного доктора Роберта Мэттисона, изве-
стного врача с Эшли-стрит, Пиккадили, что внезапно скон-
чался в начале 1892 года от апоплексического удара, был обна-
ружен весьма необычный рукописный документ, написанный,
по всей видимости, в большой спешке. Латинский текст изо-
биловал не всегда понятными сокращениями, а потому рас-
шифровать его удалось с большим трудом, а некоторые места
так и остались не проясненными. В правом верхнем углу листа
стояла дата: "XXV Jul. 1888". Ниже приводится перевод ру-
кописи доктора Мэттисона).
"Не могу сказать, выиграет ли медицина в том случае, если
этот отчет будет когда-либо предан гласности, но полагаю,
что нет. Лично я ни в коем случае не могу взять на себя ответ-
ственность опубликования или просто устного разглашения
66
изложенных ниже событий — не только потому, что связан
клятвой, данной мною двум участвовавшим в них джентль-
менам, но и потому, что события эти слишком ужасны, чтобы
о них говорить. Вполне возможно, что после долгих размыш-
лений и взвешивания всех ”за" и ’’против” я все же решусь
уничтожить эту бумагу или, по крайней мере, отдам ее на
сохранение моему другу Д., предоставив ему решать, стоит
ли бросить ее в огонь или же лучше открыть человечеству.
...Ситуация была такова, что мне пришлось применить все
свои знания и проделать соответствующие приемы, чтобы убе-
дить себя в том, что я не схожу с ума или не нахожусь в
состоянии гипноза. Первое время я с трудом соображал, где я
и что со мной происходит, но не прошло и пяти минут, как я
почувствовал, что мой пульс стабилизируется, ощущения
приходят в норму, и я снова становлюсь нормально функци-
онирующим организмом. Удостоверившись в аутентичности
своего восприятия, я спокойно принялся наблюдать за тем,
что происходило у меня перед глазами.
Мне стоило больших трудов сохранять выдержку и умст-
венное равновесие, ибо грудь моя похолодела от ужаса, а тош-
нотворный запах разложения мешал дышать. Не знаю, не ос-
мелюсь сказать, было ли это милостью или проклятием, или
тем и другим одновременно, но вряд ли еще кому-либо на
земле доводилось видеть то, что предстало передо мной в той
комнате: лежащее на кровати, черное, как уголь, тело начало
видоизменяться у меня на глазах. Сначала кожа, потом мыш-
цы и сухожилия, а потом и костная структура, которую я
всегда считал нерушимой и вечной, как алмаз, — все это на-
чало понемногу таять и исчезать.
Известно, что человеческое тело можно разложить на со-
ставные элементы при помощи различных реагентов — во вся-
ком случае, для этого необходимо внешнее воздействие. Одна-
ко тело, лежавшее на кровати в той страшной комнате,
видоизменялось и разлагалось под воздействием некой внут-
ренней силы, о природе которой современная наука не имеет
ни малейшего представления.
Перед моими глазами также прошли все процессы, при
помощи которых человек производит себе подобных. Я наблю-
дал, как ужасное существо переходит из одного пола в другой,
как его половинки разделяются, чтобы затем снова слиться
воедино. Затем я увидел, как волнующаяся и текучая плоть
сложилась в очертания зверя, от которого ведет свой род че-
67
ловек, и стал свидетелем метаморфоз, иллюстрировавших
этапы обратной эволюции. Я увидел, как то, что мы называем
венцом творения, постепенно опускалось в неведомые глу-
бины мироздания, пока наконец не достигло начальной точки.
При этом основной жизненный принцип, по которому стро-
ятся земные организмы, оставался неизменным, и менялась
лишь внешняя оболочка.
В то же самое время в комнате стало темно, но то была не
ночная тьма, скрывающая от глаз окружающие предметы, —
нет, я видел все происходящее в комнате на редкость отчет-
ливо. Насколько я могу судить, то было отрицание света —
все ужасающие подробности дьявольского действа представа-
ли моему взору без помощи внешней среды, и я нисколько бы
не удивился, если бы помещенная в эту комнату призма не
дала обычных цветов.
Я продолжал наблюдения, и в конце концов на кровати не
осталось ничего, кроме некой субстанции, похожей на желе.
Затем эволюционная лестница была пройдена вновь — на этот
раз вверх... (здесь рукопись неразборчива)... на мгновение мне
удалось уловить смутные очертания существа, от дальнейшего
описания которого я считаю своим долгом воздержаться. Од-
нако, символические изображения этого существа можно уви-
деть на некоторых древних барельефах, а также на уцелевших
под пеплом и лавой мозаиках, являющих взору сцены, слиш-
ком непристойные, чтобы о них можно было говорить... (здесь
рукопись неразборчива)... и в тот момент, когда это чудовищ-
ное, это омерзительное создание, не имеющее ни формы, ни
подобия, снова вошло в человеческую оболочку, я констати-
ровал окончательную смерть.
Я, кому довелось стать участником этих жутких и богопро-
тивных событий, своей подписью удостоверяю, что все, изло-
женное в этом отчете, является правдой и только правдой и
ничем, кроме правды.
Роберт Мэттисон, доктор медицины”
* * *
"...На этом, Реймонд, я заканчиваю свой отчет о том, что
мне довелось пережить в связи с этим кошмарным происшест-
вием. Я не в силах в одиночку нести бремя всего услышанного
и увиденного мною за эти дни, и в то же время я твердо убеж-
68
ден, что единственный человек, с которым я могу поделиться
моим знанием, это вы. Виллиерс, который вместе со мной при-
сутствовал при развязке этого дела, до сих пор остается в не-
ведении относительно ужасной тайны валлийских лесов — я
не стал рассказывать ему, как то, что перестало существовать
у нас на глазах, лежало однажды среди душистых трав и цве-
тов на залитой солнечными лучами поляне и, сжимая ладонь
несчастной Рейчел в своей руке, вызывало из неведомых бездн
своих соплеменников, которые ступали на нашу землю, при-
нимая форму древнего ужаса, неименуемого, но лишь смутно
прозреваемого человеком. Я умолчал также и о том, отчего
при виде портрета, который мне принес Виллиерс, я едва не
упал замертво. Я до сих пор не могу понять, что означает это
поразительное сходство. Я абсолютно уверен в том, что уми-
рающая тварь была не Мери, но, с другой стороны, перед тем
как испустить дух, она на мгновение открыла глаза — и это
были ее глаза! Не знаю, сможет ли кто-нибудь пролить свет
на последнее темное звено этой трагедии, но если такой че-
ловек и существует, то, сдается мне, это не может быть никто
другой, кроме вас, Реймонд. Впрочем, если вам и впрямь что-
нибудь известно, вы вольны распоряжаться своим знанием,
как считаете нужным.
Я пишу вам немедленно по возвращении в Лондон. Всю
последнюю неделю я провел за городом — возможно, вы уже
догадались, где именно. В то время как вокруг меня бушевали
страсти, вызванные очередным самоубийством (как я уже го-
ворил, "миссис Бомон" была весьма заметной особой), я сел и
написал письмо моему другу доктору Филлипсу, в котором не
то чтобы изложил, а скорее туманно намекнул на известные
мне факты и в заключение попросил сообщить мне название
деревушки, в которой разворачивались запечатленные в моей
тетради события. Что он тут же и сделал, объяснив, что ныне
он уже не связан соображениями деликатности, ибо родители
Рейчел давно умерли, а оставшиеся родственники шесть ме-
сяцев тому назад эмигрировали в Америку и живут теперь в
штате Вашингтон. Родители несчастной девушки, добавил он,
без сомнения умерли от горя и ужасного потрясения, вызван-
ного смертью дочери и предшествовавшими ей обстоятельст-
вами. Получив письмо от Филлипса, я сразу же отправился в
путь и к вечеру уже был в Каэрмаэне. Я стоял на холме в
окружении старых римских стен, выщербленных ветрами и
осевших под бременем семнадцати минувших столетий, и
69
смотрел вниз, на долину, в которой в незапамятные времена,
когда не было еще ни римлян, ни саксов, стоял храм ’’По-
велителя глубин”, а сейчас весело сверкал на солнце окнами
большой фермерский дом. В этом доме жила Элен Воэн. Я
провел в Каэрмаэне несколько дней. Как оказалось, деревен-
ские жители ничем не могли мне помочь — они почти ничего
не знали, а строить пустые догадки им было недосуг. Те не-
многие, к кому я обращался по поводу давно минувших со-
бытий, пожимали плечами и откровенно изумлялись тому,
что приезжего археолога (за которого я предпочел себя выда-
вать) вообще могла заинтересовать давнишняя трагедия, ко-
торой, к тому же, они давно уже нашли вполне рациональное
объяснение. Естественно, я ни словом не обмолвился о том,
что знаю. Большую часть времени я проводил в лесу, который
начинается сразу же за деревней, уходит вверх по склону хол-
ма, а затем спускается к реке, что течет по дну долины, почти
такой же прекрасной, как и та, которой мы с вами, Реймонд,
любовались однажды вечером, прогуливаясь перед вашим до-
мом. Часами бродил я по чащобам, выбирая то одно, то другое
направление и исследуя каждую тропинку. Я проходил по
мрачным сырым аллеям, окруженным буйно разросшимся ку-
старником, останавливался под могучими дубами, сквозь гу-
стые кроны которых даже в погожий день не проникали сол-
нечные лучи, лежал в траве на полянах, вдыхая принесенный
ветром аромат диких роз, накладывающийся на острый запах
бузины — и, как ни странно, эта цветочная смесь напоминала
мне о склепе, исполненном запаха тлена и разложения. Я вы-
ходил на опушки и любовался пышностью и великолепием
наперстянок, что наподобие лиловых башен возвышались пос-
реди вечных папоротников, чья однородная темная масса
уходила вглубь леса — туда, где в непролазном кустарнике
из скал били ручьи и вялые черные водоросли колыхались под
толщей воды. Однако было одно место в лесу, куда я не
осмеливался заходить до самого последнего дня моего пребы-
вания в Каэрмаэне — и только вчера я собрался с духом и,
вскарабкавшись на вершину холма, очутился на Римской До-
роге, что прорезала самое сердце чащобы. Когда-то по этому
мягкому настилу из зеленого дерна, с обеих сторон обрамлен-
ному бортиками из глинозема и ровными рядами величест-
венных буков, прошли Элен и Рейчел, а теперь по их следам
шел я. Спешить мне было некуда, и я поминутно оста-
навливался, чтобы получше разглядеть панораму местности,
70
по частям представавшую моему взору в прорехах, что попа-
дались в монолитной массе кустов. С одной стороны древнего
вала простирался лесной массив — он уходил вдаль до самого
побережья, а за ним блестела оранжевая от заката полоска
моря, с другой — река, и долина, и гряды холмов, встающие
одна за другой наподобие океанских волн, и леса, и луга, и
кукурузные поля и, наконец, уже на самом горизонте, темные
горные пики с голубыми вершинами. Так, не спеша, я и до-
брался до того самого места. Дорога пошла вверх, начала
расширяться, и вскоре я уже стоял посреди ровной, широкой
поляны, по окружности которой теснились непролазные за-
росли кустарника. Затем дорога вновь сужалась и, сбегая не-
много под уклон, терялась в раскаленной лучами июльского
солнца дали. Сюда, на эту сонную, умиротворенную с виду
поляну, Рейчел пришла невинным ребенком. Теперь уже
никто не может сказать, кем она стала после того, как покину-
ла ее. Я был не в силах оставаться там долго.
В небольшом городке, расположенном неподалеку от Ка-
эрмаэна, есть музей, экспонатами которого являются по боль-
шей части артефакты римской культуры, найденные в округе
в разное время. На следующий день после прибытия в Каэр-
маэн я решил съездить туда и посетить музей. После того как
я ознакомился почти со всеми экспонатами, представлявшими
собой в основном скульптурные обломки, усыпальницы, коль-
ца, монеты и фрагменты орнаментированного тротуара, мне
показали небольшую квадратную стелу из белого камня, ко-
торую совсем недавно удалось обнаружить в том самом лесу,
который я исходил вдоль и поперек в своих странствиях. Поз-
днее я попросил смотрителя музея подробнее рассказать мне
об этой находке, и, конечно же, оказалось, что камень стоял
в центре открытого пространства, образованного расшире-
нием Римской Дороги. На одной из граней стелы наличество-
вала инскрипция, которую я тут же переписал себе в блокнот.
Время оставило на камне свой след, и некоторые буквы
стерлись, однако они легко угадываются в общем контексте.
Вот эта надпись:
DEVOMNODENTi
FLAvIVSSENILISPOSSVit
PROPTERNVPtias
quaSVIDITSVBVMBra
7/
"Великому богу Ноденсу (Повелителю глубин и бездн)
Флавий Сенилис посвятил эту стелу в ознаменование
свадьбы, которую он видел в тени деревьев”.
Хранитель музея сообщил мне, что эта стела прямо-таки
обескуражила местных археологов. Их смутила, конечно, не
сама надпись и не проблема ее перевода. Они содрогались,
представляя себе древний обряд, в честь которого она была
высечена”.
* * *
”...А теперь, мой дорогой Кларк, поговорим о той части
вашего письма, в которой вы сообщаете мне ужасные, если не
сказать невероятные, обстоятельства смерти Элен Воэн. Ваш
отчет заинтересовал меня, хотя должен признаться, что боль-
шая часть приведенных вами фактов мне уже давно известна.
Меня отнюдь не удивляет то ’’поразительное сходство” с изве-
стной вам особой, что вы обнаружили как в портрете, так и
в том существе, с которого он был сделан, — ведь вы были
знакомы с матерью Элен. Вы, конечно, помните тот далекий
летний вечер, когда я рассказывал вам об истинном мире, что
скрывается под вуалью, и о том, что означает увидеть бога
Пана. Вы, безусловно, помните Мери. Так вот, она и была
матерью Элен Воэн, которую родила через девять месяцев
после той достопамятной ночи.
Мне так и не удалось вернуть ей рассудок. Все это время
она без движения лежала на кровати и пребывала в состоянии
безнадежного умопомешательства. Через несколько дней пос-
ле рождения ребенка она умерла. Мне показалось, что в пос-
ледний момент она узнала меня, — во всяком случае, когда
я склонился над изголовьем кровати, она посмотрела на меня
вполне осмысленным взглядом, но сразу же вслед за тем за-
стонала и испустила дух. В тот вечер, когда я решился на
операцию, я совершил самую большую ошибку в своей жизни:
я распахнул настежь дверь мироздания, не ведая, да и нимало
не заботясь о том, что может войти в нее и поселиться в нашем
мире. Я помню, как вы сурово — и до определенной степени
справедливо — отчитывали меня за то, что своим идиотским
экспериментом, основанным на абсурдной теории, я обратил
в ад жизнь невинного человека. Целиком и полностью призна-
вая свою вину, я все же не могу согласиться с вами в том. что
72
моя теория абсурдна. Мери все-таки увидела то, что должна
была увидеть. Я просто не принял в расчет того, что человеку
не полагается видеть такие вещи. Я совсем позабыл о том, что
когда открывается дверь мироздания, в нее может войти то,
для чего у людей нет названия, и вот тогда-то, Кларк, чело-
веческая плоть и становится той самой вуалью, за которой
таится весь непостижимый ужас Вселенной. Элен Воэн вов-
ремя, сунула голову в петлю — как бы ни страшна была ее
смерть. В письме вы говорите о почернении, явлении какого-
то неведомого чудовища, текучести и видоизмснямости плоти,
превращении из женщины в мужчину, из мужчины — в обезь-
яну, а из обезьяны — в некую изначальную субстанцию. Все
эти ужасы, свидетелями которых вам довелось стать, не удив-
ляют меня. То, от чего едва не грохнулся в обморок ваш при-
ятель доктор, я наблюдал на протяжении нескольких лет. Как
только ребенок появился на свет, я понял, что натворил. Элен
не было еще и пяти лет, когда я впервые застал ее играющей
с... — впрочем, не мне вам объяснять с кем. После нескольких
лет непереносимого, леденящего душу ужаса я не выдержал
и отправил ее в Каэрмаэн. Теперь вы знаете, кого испугался
мальчик в лесу. Время от времени из различных источников
до меня доходили описания ее дальнейших похождений, и я
вздохнул с облегчением, когда получил ваше письмо, которое,
надеюсь, поставит точку во всей этой истории. Я рад, что Элен
покинула мир людей и сейчас играет неведомо где со своими
жуткими сородичами”
СОКРОВЕННЫЙ СВЕТ
1
Однажды осенним вечером, когда бледно-голубая дымка
тумана скрыла уродство огромного города и длинные, широко
раскинувшиеся проспекты Лондона обрели красоту, мистер
Чарльз Солсбери неторопливо спускался по Руперт-стрит, не-
спешным шагом направляясь к своему любимому ресторан-
чику. Он смотрел себе под ноги, пристально изучая мостовую,
и именно это обстоятельство послужило причиной тому, что
в тот самый момент, когда он добрался до узкой двери ресто-
рана, на него вдруг налетел человек, подоспевший с другого
конца улицы.
— Простите, — сказал мистер Солсбери, — я должен был
хотя бы изредка смотреть по сторонам. Вот тебе на, да это же
Дайсон!
— Совершенно верно. Как поживаете, Чарльз?
— У меня все в порядке. Но вы-то где пропадали? Я вас,
кажется, уже лет пять не видел.
— Да уж наверное. Помните, когда вы последний раз на-
вещали меня на Шарлотт-стрит, дела у меня шли совсем пло-
хо?
— Еще бы не помнить. Вы тогда еще сказали, что задол-
жали хозяйке за пять недель и вам пришлось по дешевке про-
дать часы.
— У вас замечательная память, мой милый Чарльз. Вот
именно: дела у меня шли совсем плохо. Но еще смешнее, что
вскоре после вашего визита они пошли еще хуже. Один мой
приятель определил все мои попытки выкарабкаться из нужды
как ’’дохлый номер”. Честно говоря, я не переношу жаргона,
но точнее и впрямь не скажешь. Однако, нам все-таки стоит
войти в эту дверь: мы загородили дорогу людям, которые тоже
хотят пообедать — вполне извинительная человеческая сла-
бость, не правда ли, Чарльз?
— Конечно, конечно, зайдем. Я как раз думал о том, сво-
боден ли столик в углу — там, где кресло с замшевой спинкой.
74
— Я знаю этот столик — он не занят. Так вот, как я уже
говорил, дела мои пошли еще хуже.
— И как же вы тогда поступили? — спросил Солсбери,
пристроив свою шляпу и бросая жадный взгляд на меню.
— Как поступил? Сел и подумал хорошенько. Я получил
хорошее — то есть, классическое — образование, и у меня не
было ни малейшей склонности заниматься ’’делом”. С таким-
то капиталом я должен был выйти в мир! Знаете, Чарльз, есть
люди, которым не нравятся оливки. Жалкие дураки! Право,
Чарльз, я мог бы написать гениальные стихи, будь только у
меня оливки и бутылка красного вина. Давайте закажем кьян-
ти — может быть, оно у них и не слишком хорошее, но мне
страшно нравится бутыль, в которой его подают.
— Здесь очень хорошее кьянти. Можно заказать большую
бутылку.
— Отлично. Так вот, я обдумал свое безвыходное поло-
жение и решил избрать карьеру писателя.
— Правда? Вот никогда бы не подумал. Однако для писа-
теля у вас вполне преуспевающий вид.
— Однако! Так-то вы отзываетесь о моей профессии. Вы
просто не в силах вообразить себе истинного величия худож-
ника. Представьте себе: я сижу за рабочим столом (вы вполне
могли бы застать меня в этой позе, если бы потрудились зай-
ти), передо мной чернила и ручка и ничего более — а не-
сколько часов спустя из этого ничего может явиться новый
шедевр!
— Совершенно согласен. Я только имел в виду, что лите-
ратура — занятие неблагодарное.
— Ошибаетесь, по части благодати это настоящий рог изо-
билия. К тому же, вскоре после вашего визита, я унаследовал
небольшую ренту. Умер какой-то дядя, перед смертью поче-
му-то решившийся проявить щедрость.
— Ага. Что ж, это было очень кстати.
— Это было удачно — не буду скрывать. Я принял это,
как своего рода стипендию для продолжения моих изысканий.
Я только что назвал себя писателем, но, может быть, пра-
вильнее было бы назвать меня исследователем.
— Право, Дайсон, вы страшно изменились за эти годы.
Знаете, я всегда считал вас праздношатающимся лентяем —
одним из тех ребят, что все лето фланируют по тенистой сто-
роне Пиккадили.
75
— Так оно и было. Но даже в то время я постоянно работал
над собой, хоть и сам того не понимал. Вы же знаете, бедняга
отец так и не смог дать мне хоть на что-нибудь годное обра-
зование. В своем невежестве я злился, что так и не побывал
в университете. Заблуждения юности, дражайший мой
Чарльз; именно Пиккадили суждено было стать моим уни-
верситетом. Там я и начал изучать ту науку, которой предан
ныне.
— Какую же?
— Тайну огромного города, Чарльз, физиологию Лондона.
Как буквально, так и метафизически это величайший предмет
изучения, какой только может противопоставить себя чело-
веческому мышлению. Отличное рагу — они сумели-таки вы-
брать самые нежные части фазана! Я был полностью поглощен
мыслью о необъятности и сложности Лондона. Париж можно
изучить досконально — надо только не пожалеть времени, но
Лондон всегда остается загадкой. В Париже можно смело ска-
зать: ’’Здесь живут актрисы, здесь — цыгане, а здесь — по-
литики”, но в Лондоне все иначе. Вы можете назвать какую-
нибудь улицу обиталищем прачек и будете вполне правы, но
при этом останетесь в неведении того, что под крышей одного
из домов притаился человек, изучающий магию халдеев, а в
мансарде напротив обитает всеми заброшенный, умирающий
с голоду художник.
— Дайсон, я был не прав относительно вас! Вы ничуть не
изменились и, по-видимому, уже никогда не изменитесь, —
заметил Солсбери, смакуя свое кьянти. — Как всегда, вас ув-
лекает ваше буйное воображение: загадка Лондона существу-
ет только в ваших грезах. Вот уж поистине скучный город!
Здесь даже не бывает тех по-настоящему артистичных пре-
ступлений, которыми изобилует Париж!
— Налейте-ка мне немного вина. Спасибо. Ошибаетесь,
дорогой, сильно ошибаетесь. Как раз по части преступлений
Лондону стыдиться нечего. Агамемнонов у нас достаточно —
не хватает Гомера. ’’Carent quia vate sacro”1, как справедливо
заметил Гораций.
— Я еще помню эту цитату. Тем не менее, я не совсем
понял, что вы хотите этим сказать.
— Попросту говоря, в Лондоне нет ни одного писателя,
который бы целиком посвятил себя преступлениям. Наши
репортеры — просто глупцы. Их отчеты способны только ис-
портить все впечатление. Их представление об ужасе и о том,
76
что вызывает в человеке ужас, просто смехотворно: их инте-
ресует только кровь, вульгарная ярко-красная жидкость. Ког-
да им удается ее заполучить, они накладывают ее жирными
мазками на бумагу и думают, что вышла потрясающая статья.
Идиотизм. К сожалению, их привлекает как раз самое зау-
рядное, животное убийство, и обычно они только об этом и
пишут. Вам доводилось что-нибудь слышать о харлесденском
деле?
— Нет. Во всяком случае, не припоминаю ничего подоб-
ного.
— Вот именно. А ведь это чрезвычайно занятная история.
Я расскажу ее вам, пока мы будем пить кофе. Как вам изве-
стно — хотя, возможно, вы как раз и не знаете этого — Хар-
лесден является одним из дальних пригородов Лондона. Он
совсем не похож на старые, густо заселенные пригороды вроде
Норвуда или Хэмпстеда. Он отличается от них так же сильно,
как оба они отличаются друг от друга. В Хэмпстед люди едут
по большей части из-за просторных коттеджей, этаких до-
миков в китайском стиле с тремя акрами земли и сосновой
рощей, хотя в последнее время там появились и художники,
а в Норвуде селятся преуспевающие буржуа, привлеченные
тем, что. их дом окажется ’’возле самого Дворца”2 (правда,
через полгода от этого самого Дворца их уже тошнит). У Хар-
лесдена нет столь ярко выраженного лица, так как это совсем
новый пригород. Ряды красных кирпичных домов, ряды белых
каменных домов, ряды нежно-зеленых "венецианских” домов,
и вычищенные дорожки перед каждым домом, и у каждого
маленький задний двор, который тамошние обитатели имену-
ют садом. Ну, еще пара чахлых магазинчиков. Вроде бы и все
— но едва ты решил, что запомнил физиономию этого посел-
ка, как вдруг она начинает расплываться у тебя перед глазами.
— Какого черта вы хотите этим сказать? Можно подумать,
что дома рушатся, стоит только на них взглянуть!
— Ну, не совсем так. Исчезает некая цельность, сама идея
Харлесдена. Улица сворачивает и превращается в тихую лу-
жайку, дома — в буковую рощу, "садики" — в зеленеющий
луг, и ты мгновенно переходишь из городского пейзажа в де-
ревенский. Здесь нет ни полутонов, характерных для малень-
ких провинциальных городов, ни постепенного перехода к лу-
жайкам и большим садам, заставляющим дома слегка
расступиться. Все происходит в одно мгновение, бац — и слов-
но отрезало! Населяющие этот пригород люди в основном ра-
77
ботают в Сити. Я видел их пару раз в переполненных авто-
бусах. И все же даже посреди полуночной пустыни человек
чувствует себя не таким одиноким, как в ясный полдень пос-
реди этого квартала. Настоящий город мертвых: повсюду одни
раскаленные, опустевшие улицы. Бредешь по ним и вдруг по-
нимаешь, что это тоже Лондон. Так вот, два или три года тому
назад в этих местах поселился некий врач, повесивший свою
красную лампу и медную табличку в самом конце одной из
этих чистеньких улиц, сразу же за его домом начинались ухо-
дившие на север поля. Не знаю, почему он выбрал это не
слишком-то бойкое место — быть может, доктор Блек (будем
его называть так) был прозорлив и загадывал далеко вперед.
Как потом выяснилось, его родственники давно потеряли его
из виду и не знали даже, жив ли он еще. Тем более они не
знали, что он выучился на врача. Итак, он поселился в Хар-
лесдене, нашел с полдюжины пациентов и перевез туда свою
необычайно красивую жену. Летними вечерами они отправ-
лялись вдвоем на прогулку и видевшие их люди утверждали,
что они казались очень любящей парой. Осенью прогулки про-
должались, но к зиме прекратились — конечно, когда сильно
похолодало и начало рано темнеть, поля возле Харлесдена
утратили свою привлекательность. За всю зиму никому не
удалось увидеть миссис Блек. На вопросы пациентов доктор
Блек неизменно отвечал, что она плохо себя чувствует, но к
весне, несомненно, поправится. Наступила весна, а миссис
Блек так и не появилась, и люди потихоньку начали сплет-
ничать.
Слухи постепенно ширились и во время обильных чаевоз-
лияний, являющихся, как вы, наверное, знаете, единственной
формой увеселения в такого рода пригородах, можно было ус-
лышать все более странные вещи. Все чаще доктор Блек за-
мечал на себе косые взгляды окружающих, и его и без того
жалкая практика таяла на глазах. Соседи перешептывались,
что миссис Блек умерла, что доктор убил ее. Но они заблуж-
дались — наступил июнь, а миссис Блек была еще жива. Было
воскресенье, один из тех редких солнечных дней, какими по-
рой балует нас английский климат, и пол-Лондона устреми-
лось в поля вдыхать ароматы, еще уцелевшие от майского
цветения, и искать застрявшие в колючих изгородях бутоны
диких роз. Я тоже спозаранку отправился в путь и после дол-
гой прогулки хотел уже повернуть домой, но тут каким-то
образом забрел в этот самый Харлесден. Честно говоря, я вы-
78
пил стакан пива в ’’Генерале Гордоне” — есть в тех местах
такой кабачок — и пошел дальше, не ставя себе никакой осо-
бой цели. Я брел, куда глаза глядят, до тех пор, пока меня не
соблазнила дорожка, пробиравшаяся между рядами изгоро-
дей. Я решил обследовать луга, в которые она уводила. Со-
гласитесь, что мягкая трава особенно приятна для ног после
жуткого пригородного гравия. Пройдя довольно внушитель-
ный отрезок пути, я нашел скамейку и решил посидеть и вы-
курить трубочку. Я достал кисет и глянул в сторону домов —
и тут, Чарльз, у меня перехватило горло и зубы начали вы-
бивать дробь! Я так сильно сжал трость, которую привык брать
с собой на прогулки, что она переломилась надвое. Мой
спинной мозг, казалось, пронзил мощный электрический за-
ряд — и все же еще несколько секунд я продолжал недоуме-
вать по поводу того, что же, собственно, произошло.
Наконец я понял, отчего содрогнулось мое сердце и зако-
стенели, словно в предсмертной муке, мышцы. Случайно под-
няв глаза, я уперся взглядом в самый крайний дом улицы, и
в тот же миг в верхнем окне этого дома мелькнуло чье-то
лицо. Лицо женщины — но какое! В нем не было ничего че-
ловеческого. Мы с вами, Чарльз, в свое время слышали в церк-
ви — в старой доброй трезвомыслящей английской церкви —
о похоти ненасытной и огне неугасимом, но вряд ли кто-ни-
будь из нас двоих понимает, что на самом деле означают эти
слова. Надеюсь, вы-то никогда этого не узнаете. Ибо когда я
увидел это лицо — а надо мной простиралось теплое синее
небо, и теплый ветерок овевал меня приятной прохладой —
я понял, что заглянул в другой мир. Я посмотел в окно зау-
рядного современного домика и увидел разверстую пасть пре-
исподней. Первый приступ ужаса миновал, но мне все еще
казалось, что я вот-вот упаду в обморок — ледяной пот стру-
ился у меня по лицу, а дыхание вырывалось со всхлипом,
словно я только что выбрался из реки, где едва не утонул.
Наконец я сумел встать и кое-как выбрался на улицу. У па-
радной двери того страшного дома я увидел табличку с именем
его обитателя — ’’Доктор Блек". На мое счастье (или несча-
стье) дверь как раз растворилась и по ступеням крыльца спу-
стился какой-то человек — я решил, что это и есть доктор
собственной персоной. Обычный лондонский тип: длинный,
тощий, бледный, с поблекшими черными усиками. Выйдя на
улицу, он бросил на меня мимолетный рассеянный взгляд,
которым обычно обмениваются случайные прохожие, но, не-
79
смотря на его мимолетность, я почувствовал, что с этим че-
ловеком опасно иметь дело. Понятно, что я отправился
восвояси достаточно озадаченный и к тому же весьма напу-
ганный. Правда, предварительно я зашел в кабачок ’’Генерал
Гордон” и постарался собрать все местные сплетни насчет
семьи доктора Блека. Естественно, я никому и словом не об-
молвился о том, что видел в окне женское лицо, но этого было
и не нужно: прекрасные золотые волосы миссис Блек, при-
водившие в восторг всех рассказчиков, совпали с одной осо-
бенно страшной подробностью моего видения — с потоком зо-
лотых волос, словно облако славы обрамлявших явившееся
мне лицо ведьмы. Все это чрезвычайно меня растревожило,
и, вернувшись домой, я попытался уверить себя, что все это
мне пригрезилось, но от этого было мало толку.
Я совершенно точно знал, что видел своими собственными
глазами все то, что я вам только что рассказал, и был уверен,
что видел не что иное, как лицо миссис Блек. К тому же я
вдоволь наслушался местных сплетен, наперебой обвинявших
доктора в убийстве, — я-то знал, что все они неверны, но был
уверен, что в веселеньком красном домике на углу Девон-роуд
совершается какое-то ужасное преступление. Каким же обра-
зом из этих двух несовместимых частей можно было сложить
сколько-нибудь разумную теорию? Короче говоря, я попал в
самое сердце некой детективной истории. Я ломал себе голову
над этой загадкой, посвящая все часы досуга попыткам соб-
рать воедино рассыпавшиеся нити этой истории, но мне так
и не удалось хоть на шаг приблизиться к какому-нибудь ра-
зумному решению. На протяжении всего долгого лета она,
история эта, все больше покрывалась туманом, превращалась
в какой-то расплывчатый и смутный комок ужаса, становясь
похожей на кошмар, приснившийся мне много ночей назад.
Вскоре все это наверняка померкло бы в глубинах моего соз-
нания, но однажды утром, просматривая газеты, я заметил
небольшой столбец, набранный мелким шрифтом и озаглав-
ленный: ’’Дело Харлесдена”. Я сразу же понял, что мне пред-
стоит узнать: миссис Блек умерла. Так оно и было. Чтобы
получить свидетельство о смерти, Блек обратился к другому
врачу, но что-то вызвало у последнего смутные подозрения,
и в результате вмешался коронер и было назначено расследо-
вание. Результаты этого расследования весьма озадачили ме-
ня: должен признаться, такого я вовсе не ожидал. Оба врача,
проводившие вскрытие, согласились, что не видят ни малей-
80
ших следов насильственной смерти. Они провели самое тща-
тельное исследование со всевозможными реактивами, но так
и не обнаружили присутствия яда — даже в мельчайших до-
зах. По их словам, смерть была вызвана необычной, с научной
точки зрения даже интересной, формой воспаления мозга.
Оболочки мозга и само серое вещество подверглись целому
ряду самых невообразимых превращений, и младший из двух
врачей, считавшийся специалистом по заболеваниям мозга,
объявляя свое заключение, произнес несколько фраз, которые
с первого прочтения поразили меня, хотя тогда я еще не знал
их подлинного смысла. Он сказал: ’’Несмотря на свой довольно
большой опыт в этой области, я был крайне удивлен, уже в
самом начале нашего исследования обнаружив явления, со-
вершенно мне неведомые. Сейчас нет нужды подробно описы-
вать эти явления — достаточно сказать, что в процессе работы
мне все время казалось, что я исследую не человеческий мозг”
Сами понимаете, это заявление вызвало некоторый перепо-
лох, и коронер спросил врача, не хочет ли он этим сказать,
что исследуемый мозг напоминал мозг животного. "Нет, —
отвечал тот, — этого я сказать не берусь. По некоторым приз-
накам объект исследования и впрямь напоминал мозг живот-
ного, однако — и это кажется мне гораздо более странным —
там присутствовали многочисленные указания на
организацию чуждую как человеку, так и животным”.
Все это звучало довольно странно, тем не менее присяжные
удовлетворились вердиктом, утверждающим, что смерть на-
ступила от естественных причин, а потому дело не вызвало
никакого интереса у публики. Но когда я прочел отчет этого
врача, я понял, что мне следует узнать гораздо больше и ре-
шился начать то, что поначалу показалось мне увлекатель-
ным расследованием. Тем самым я навлек на себя немало хло-
пот, но мне удалось отчасти добиться успеха сам не знаю,
почему. Однако... Знаете, мы просидели здесь уже больше
трех часов. Официанты начинают поглядывать на нас. Давай-
те-ка спросим счет и выйдем на улицу.
Они вышли из ресторана под холодные порывы ветра и
некоторое время безмолвно созерцали царящую на Ковентри-
стрит суету, прислушиваясь к звонкам извозчиков и воплям
мальчишек-газетчиков, раздававшимся на фоне далекого,
глухого, неумолчного рокота Лондона.
— Правда же, удивительная история? — сказал наконец
Дайсон. — Хотел бы я знать, что вы об этом думаете.
81
— Друг мой, я же еще не слышал окончания этой истории,
так что лучше мне пока воздержаться от каких бы то ни было
суждений. Когда же вы собираетесь завершить свой рассказ?
— Приходите ко мне как-нибудь вечером — скажем, в чет-
верг. Вот мой адрес. Всего доброго. — С этими словами Дайсон
остановил проезжавший мимо кэб, а Солсбери свернул в се-
верном направлении и отправился домой пешком.
2
Из тех немногих реплик, которые мистер Солсбери соиз-
волил произнести в течение вечера, можно заключить, что
сей молодой джентльмен отличался непоколебимым здраво-
мыслием и предпочитал не иметь никакого дела с невероят-
ными историями и тайнами, не говоря уж о том, что всякого
рода парадоксы были противны самой его натуре. За обедом
на него обрушился поток необычных и странных событий, соб-
ранных воедино и изложенных человеком, чьей профессией
как раз и были всевозможные тайны и лихо закрученные сю-
жеты. Солсбери безропотно выслушал его, но теперь, перехо-
дя Шафтсбери-авеню и углубляясь в Сохо (его квартира
располагалась в скромном квартале по соседству с Оксфорд-
стрит), Чарльз почувствовал сильную усталость. Он размыш-
лял о будущем Дайсона, не имеющего надежных родствен-
ников и возложившего все свои упования на литературу. Что
ждет этого талантливого и утонченного человека — не обыч-
ная ли судьба безработного и бездомного английского бродяги?
Будучи всецело поглощен этими мыслями, он не мог не вос-
хищаться талантом — несколько, правда, извращенным, —
который сумел превратить лицо несчастной женщины, умер-
шей от банального воспаления мозга, в набросок романа, и,
пробираясь по тускло освещенным улицам, почти не замечал
ни резких порывов ветра, со злобным завыванием караулив-
шего его за каждым углом, ни водоворотов мелкого мусора,
взвихривавшихся над тротуаром, ни черных туч, собравшихся
вокруг изжелта-бледной луны.
Даже первые капли дождя, которые ветер швырнул ему в
лицо, не смогли оторвать Солсбери от его размышлений, и
только когда ливень с грохотом обрушился на Лондон, он со-
образил, что пора искать какое-нибудь укрытие. Подгоняе-
мый ветром дождь обрушился на город, словно сухой разряд
82
молнии, воздух наполнился свистом, камешки дребезжали по
мостовой, потоки воды переполнили канавы, размыли улицы
и начали собираться в огромные лужи. Несколько запоздалых
прохожих, пробиравшихся в этот миг по улице, разбежались,
словно перепуганные кролики, и попрятались кто куда.
Сколько Солсбери ни свистел в надежде остановить кэб, ни
один экипаж так и не явился ему на выручку. Он огляделся,
пытаясь понять, далеко ли ему осталось до своего надежного
пристанища на Оксфорд-стрит, но увидел, что, углубившись
в размышления, отклонился от привычного маршрута и попал
в совершенно незнакомую ему часть города, где, кажется, не
было даже кабачка, готового за умеренную плату в два пенни
предоставить крышу над головой всем заблудшим среди до-
ждя. Фонарей на улице было мало, они далеко отстояли друг
от друга, и слабый керосиновый свет с трудом пробивался
сквозь закопченные стекла ламп.
В этом дрожащем и мерцающем свете ограждавшие улицу
старые дома показались Солсбери пустыми и призрачными.
Он торопливо пошел прочь, прижимаясь к стенам домов в на-
дежде хоть как-то уберечься от дождя и машинально читая
имена на медных дверных дощечках под бесчисленными звон-
ками и дверными молотками — имена, которые за множество
лет уже успели потускнеть и почти стереться. Порой ему по-
падалось пышно отделанное крыльцо с резным навесом, по-
черневшим за полстолетия. Ливень становился все яростнее,
Солсбери уже промок насквозь и безнадежно загубил свою
новую шляпу, а до Оксфорд-стрит было по-прежнему далеко.
Наконец с чувством глубочайшего облегчения он заметил впе-
реди темный свод арки, сулившей ему убежище если не от
ветра, то хоть от дождя. Он забрался в сухой уголок и огля-
делся по сторонам: он стоял в узком проходе, над его головой
возвышался дом, а позади начиналась дорожка, ведущая не-
известно в какие края. Какое-то время он простоял там, тщет-
но пытаясь хоть чуть-чуть отжать одежду и уловить грохот
проезжающего мимо кэба, как вдруг со стороны тропинки до
него донеслись чьи-то громкие голоса. Они становились все
громче, быстро приближаясь к тому месту, где он стоял. Вско-
ре он уже мог различить пронзительный и хриплый женский
голос, угрожающе и настойчиво — так, что даже каменный
свод арки звенел от ее визга, — выкрикивавший что-то не-
разборчивое. Время от времени в эту истерическую тираду
вклинивался, возражая и успокаивая, мужской голос. Лишен-
83
ный романтической жилки Солсбери был, тем не менее, боль-
шим любителем уличных сцен и питал особенный интерес к
определенным стадиям опьянения и вызываемым ими ссорам,
а потому он тут же навострил слух, придав своему лицу вы-
ражение рассеянного внимания, свойственного денди, по дол-
гу положения посещающему Оперу. К несчастью, ссора уже
прекратилась, и теперь он различал только нервные шаги
женщины да лениво раскачивающуюся походку мужчины —
они по-прежнему приближались к нему. Затаившись в тени
у стены, он наблюдал за ними: мужчина, несомненно, был
пьян, и ему немалых трудов стоило избегать постоянных
столкновений со стенами, на которые его бросало, словно
хрупкий ялик на скалы. Женщина неподвижно смотрела пря-
мо перед собой, слезы струились по ее щекам. И вдруг, в тот
самый момент, когда они проходили мимо Солсбери, угасшее
было пламя вспыхнуло вновь, и женщина, обернувшись к сво-
ему спутнику, разразилась потоком проклятий и брани.
— Подлец, низкий трус, подонок! — вопила она, переби-
рая все существующие на свете непристойные ругательства.
— Я что, так и буду работать на тебя всю жизнь, точно рабыня,
а ты будешь таскаться за этой девчонкой с Грин-стрит и
пропивать последний пенни? Ошибаешься, Сэм, очень ошиба-
ешься — больше этого не будет. Черт бы тебя побрал, грязный
воришка, я с тобой покончила — с тобой и с твоим хозяином.
Так и скажи ему, можете в свое удовольствие заниматься ва-
шими грязными делишками — авось, они когда-нибудь дове-
дут вас до беды.
Она рванула лиф своего платья, извлекла нечто, похожее
на листок бумаги, смяла и швырнула прочь. Комок бумаги
упал у ног Солсбери. В следующий момент женщина выбежа-
ла на улицу и скрылась в темноте, а мужчина, раскачиваясь,
последовал за ней, что-то неразборчиво и смущенно бормоча.
Солсбери, не отрываясь, смотрел на него: мужчина медленно
шел по тротуару, то и дело останавливаясь, раскачиваясь в
нерешительности и, наконец, выбрав новую цель, отважива-
ясь сделать еще несколько шагов. Небо прояснилось, редкие
белые облака кружили высоко в небе, сплетаясь венком вокруг
луны. Померкнув на тот краткий миг, когда проходящее мимо
облако скользнуло по лунному диску, ясный белый свет раз-
лился вновь, и в ту минуту, когда прозрачные белые лучи
заглянули в узкий проход, Солсбери обернулся и заметил
скомканную бумажку, которую бросила к его ногам женщина.
84
Любопытство разобрало его, он подобрал листок, спрятал в
карман и продолжил свой путь.
3
Солсбери был человеком строгих привычек: раз он пришел
домой промокший до костей, в облепившей тело сырой одеж-
де, в шляпе, загубленной отвратительными влажными пят-
нами, то его немедленно охватил страх за свое здоровье, о
котором он всегда прилежно заботился. Раздевшись и завер-
нувшись в теплый халат, он решил подогреть себе джин с со-
довой в качестве потогонного. Пока он готовил целебное питье
на спиртовке — одном из немногих предметов роскоши, ко-
торые позволяют себе современные отшельники — и между
делом раскуривал трубочку, его растрепавшиеся было мысли
и чувства благополучно пришли в порядок. А потому, выпив
свой джин, он улегся в постель и с облегчением забыл как о
своем приключении в темном проулке, так и о безумных фан-
тазиях, которыми Дайсон обильно приправил его обед. Он сох-
ранял блаженную пустоту в мыслях и за завтраком на следу-
ющее утро, ибо поставил себе правилом за едой ни о чем не
думать. Однако, очистив тарелку и чашку и раскурив первую
утреннюю трубку, он припомнил подобранный накануне кло-
чок бумаги и принялся рыться в карманах все еще сырого
пальто. Он не помнил, в какой из карманов он положил
записку, и пока он обшаривал один карман за другим, его
томило предчувствие, что она так и не найдется. При этом
даже ради спасения собственной души он не смог бы
объяснить, зачем ему так уж понадобился этот пустячный
обрывок. И все же, нащупав во внутреннем кармане скомкан-
ный шарик бумаги, он с облегчением вздохнул и, осторожно
вынув, положил на маленький столик возле своего кресла так
бережно, словно то была редкая драгоценность. Несколько
минут он сидел неподвижно, попыхивая трубкой и глядя на
свою находку. Странное желание бросить эту записку в огонь
и навсегда забыть о ней боролось со столь же странным же-
ланием узнать, почему же озлобленная женщина с такой
яростью отбросила от себя этот клочок бумаги. Как и следо-
вало ожидать, победило именно любопытство, и все же, когда
он в конце концов развернул записку, он сделал это почти
против воли. Это был вырванный из дешевой школьной тет-
85
радки листок самой обычной бумаги, к тому же изрядно гряз-
ной. Посреди страницы наличествовало несколько строк,
написанных неровным, каким-то судорожным почерком.
Склонившись над листком, Солсбери впился в него глазами,
затаил дыхание — и вдруг откинулся назад к спинке кресла,
уставился в пустоту перед собой и расхохотался так, что не-
удержимо громкие раскаты его хохота разбудили младенца на
первом этаже и тот приветствовал этот припадок веселья ужа-
сающими воплями. Не обращая никакого внимания на пос-
леднее обстоятельство, Солсбери продолжал хохотать, время
от времени вновь поднося к глазам текст, показавшийся ему
безумной чепухой:
"К. отправился навестить своих французских друзей. Пой-
ди к-баран-3, 1-ти. Раз по траве сырой, два с девчонкой мо-
лодой и третий раз вокруг майского дуба”
Скомкав бумажку, точно так же, как перед тем ее ском-
кала разъяренная баба, он уже собирался бросить ее в огонь,
но, передумав, щелчком отправил в ящик стола и снова рас-
хохотался. Все же эта бессмыслица раздражала его. Ему было
обидно, ибо он предвкушал захватывающую тайну, а его об-
манули, словно человека, который купился на кричащий за-
головок в колонке срочных новостей и не нашел там ничего,
кроме рекламы и самых заурядных происшествий. Подойдя к
окну, он постоял минуту, созерцая неторопливую утреннюю
жизнь своего квартала: занятых мытьем окон неряшливых
служанок в платьях из набивного ситца, мясника и торговца
рыбой, совершающих свой привычный обход, изнывающих от
безделья и дремоты владельцев мелких лавочек, праздно сто-
ящих на пороге своих заведений. Вдали улица растворялась
в синеве, казавшейся даже величественной, но само по себе
это зрелище угнетало и могло привлечь разве что усердного
исследователя лондонской жизни, который как раз здесь на-
шел бы нечто редкое и соответствующее его прихотливому
вкусу. Солсбери сердито отвернулся от окна и уселся в кресло,
обтянутое веселенькой зеленой материей с желтым позумен-
том — хозяйка квартиры весьма гордилась изысканностью
своего вкуса. В этом кресле Чарльз имел обыкновение преда-
ваться своему излюбленному утреннему занятию — чтению
романа о любви и честном спорте, язык и смысл которого пред-
полагали соавторство конюха и воспитанницы привилегиро-
ванного пансиона. В обычный день роман развлекал бы Со-
лсбери вплоть до ленча, но сегодня он то поднимался с кресла,
86
то вновь усаживался, то брался за книгу, то снова откладывал
ее — и так до тех пор, пока, наконец, обозлившись на самого
себя, не принялся проклинать про себя весь белый свет. Комок
бумаги, подобранный под темным сводом арки, ’’застрял у него
в мозгах”, и как бы он ни пытался отвлечься, он все время
слышал свое бормотание: ’’Пойди к-баран-3, 1-ти. Раз по траве
сырой, два с девчонкой молодой и в третий раз вокруг май-
ского дуба".
Это превращалось в назойливую пытку, какой иногда ста-
новится нелепая песенка из кафе-шантана, которую все пов-
торяют и распевают днем и ночью, и даже уличные маль-
чишки рассматривают ее как источник неиссякаемого веселья
на ближайшие шесть месяцев. Он вышел на улицу и попы-
тался ускользнуть от невидимого врага, смешавшись с толпой,
растворившись в грохоте и суете оживленного движения, но
вскоре заметил, что против воли замедляет шаги и сворачива-
ет в сторону, по-прежнему тщетно ломая голову в поисках
объяснения этой очевидной бессмыслицы. Он почувствовал
облегчение, когда наконец наступил четверг — день, в кото-
рый он обещал навестить Дайсона. Даже пустая болтовня это-
го "литератора" казалась ему желанным развлечением по
сравнению с непрестанно повторяющейся у него в голове фра-
зой, этой головоломкой, от которой не было спасения. Обита-
лище Дайсона располагалось на одной из самых тихих улочек,
прилегающих к Темзе, и когда Солсбери вошел из узкой при-
хожей в комнату своего приятеля, он понял, что покойный
дядюшка и впрямь проявил щедрость. Пол у него под ногами
горел и переливался всеми красками Востока (как напыщенно
объявил Дайсон, это был "Сон о заходе Солнца"), свет фона-
рей и полусумрак лондонских улиц были скрыты от глаз за-
навесками ручной работы, в которых весело поблескивали
нити золота. Полки буфета из мореного дуба ломились под
тяжестью старого фарфорового сервиза, по всей видимости,
французского, а черно-белые гравюры на рисовой бумаге бы-
ли куплены явно не в общедоступном магазине на Бонд-стрит.
Солсбери сел в кресло у камина и, вдыхая смешанный аромат
табака и горящих поленьев, втихомолку подивился всей этой
роскоши, так непохожей на зеленые занавески, дешевые оле-
ографии и зеркало в позолоченной раме, украшавшие его соб-
ственную комнату.
87
— Хорошо, что вы пришли, — сказал Дайсон. — Уютная
комнатушка, не правда ли? Что-то вы плохо выглядите,
Чарльз. Что-нибудь случилось?
— Ничего страшного. Просто все эти дни я ломаю себе
голову над одной загадкой. У меня было нечто... э-э-э... нечто
вроде приключения в тот самый день, когда мы с вами повст-
речались, и теперь я никак не могу от всего этого отделаться.
Самое обидное заключается в том, что все это совершенная
чепуха. Однако я лучше потом расскажу вам все по порядку.
Вы ведь собирались закончить ту странную историю, которую
начали тогда, в ресторане.
— Совершенно верно. Но вы, Чарльз, неисправимы. Вы
остаетесь рабом ’’фактов” и по-прежнему считаете "стран-
ность”, присущую этой истории, не чем иным, как моей вы-
думкой. Вы надеетесь, что на самом деле все окажется еще
проще, чем в рапорте полицейского. Ну что ж, раз уж я начал,
придется продолжать. Но сперва мы выпьем, а вы раскурите
свою трубку.
Дайсон подошел к дубовому буфету, извлек из его недр
округлую бутылку и две позолоченные рюмки.
— Это бенедиктин, — объявил он. — Я полагаю, вы не
откажетесь?
Солсбери не отказался, и несколько минут оба приятеля
молча смаковали вино. Затем каждый закурил свою трубку,
и Дайсон приступил к рассказу.
— Постойте, — начал он, — мы, кажется, остановились
на медицинском исследовании? Или нет, с этим мы уже по-
кончили. Ага, вспомнил! Я уже говорил вам, что в общем и
целом я добился успеха в моем частном расследовании или
исследовании — как вам больше нравится. Я остановился на
этом, верно?
— Верно. Точнее говоря, последнее слово, которое вы про-
изнесли по этому поводу, было "однако”.
— Точно. Вчера я еще раз обдумал всю эту историю и при-
шел к выводу, что это было весьма серьезное "однако". Но
вообще-то я вынужден признаться, что мне удалось обна-
ружить, в сущности, самую пустяшную малость. В настоящий
момент я все так же далек от сути этого происшествия. Как
вы помните, замечания одного из врачей, дававших показания
в суде, сильно заинтересовали меня, и я решил прежде всего
попытаться узнать от него самого что-нибудь более опреде-
ленное и вразумительное. Мне удалось связаться с ним, и он
88
назначил время, когда я мог бы зайти и поговорить с ним. Он
оказался очень приятным, открытым человеком, еще моло-
дым и совсем не таким занудой, как большинство ученых вра-
чей. Наше свидание началось с того, что он предложил мне
сигары и виски. Мне не хотелось долго ходить вокруг да около,
поэтому я сразу объяснил ему, что меня поразили некоторые
места в его заявлении на Харлесденском процессе. Кроме того,
я показал ему отчет о заседании суда, в котором интересовав-
шие меня фразы были подчеркнуты. Он бросил быстрый взгляд
на страницу отчета и как-то странно посмотрел на меня.
— Значит, вам все это показалось необычным, — тихо ска-
зал он. — Должен вам сказать, что все харлесденское дело
было весьма необычным. В некоторых отношениях оно было
— не побоюсь этого слова — уникальным.
— Совершенно согласен с вами, — отозвался я. — Именно
поэтому оно так и заинтересовало меня. Я хотел бы узнать от
вас подробности. Я полагаю, если кто и сможет дать мне пол-
ную информацию, то только вы. Что вы сами думаете об этом
происшествии?
Я задал вопрос слишком прямо — мой собеседник на миг
растерялся.
— Вот что, — сказал он наконец, — поскольку вы инте-
ресуетесь этой историей только из любопытства, то я, пожа-
луй, могу говорить с вами откровенно. Итак, мистер Дайсон,
раз вы хотите знать мое мнение, оно заключается в следую-
щем: я уверен, что мистер Блек убил свою жену.
— Но как же вердикт? — воскликнул я. — Ведь присяжные
вынесли его на основе ваших показаний.
— Совершенно верно, они вынесли вердикт на основании
моих показаний и показаний моего коллеги — и, по-моему,
поступили вполне разумно. Честно говоря, я и не представ-
ляю, что еще они могли бы сделать. Тем нс менее, я остаюсь
при своей точке зрения и не боюсь признаться вам в этом. Я
не удивляюсь тому, что Блек сделал то, что (как я твердо
уверен) сделал. Я полагаю, он имел на это право.
— Право! Какое же у него могло быть право?! — восклик-
нул я. Сами понимаете, слова этого врача порядком удивили
меня.
Мой собеседник развернул свое кресло и пристально пос-
мотрел мне в глаза, прежде чем ответить.
— Как я понял, вы сами не врач? Стало быть, подробности
вам ни к чему. Я лично всегда возражал против попыток объе-
ло
динить психологию с физиологией. От этого союза страдают
обе науки. Я как специалист лучше других представляю себе
ту непреодолимую бездну, что отделяет сознание от материи.
Мы знаем, что любое изменение в сознании сопровождается
перестройкой молекул серого вещества — но и только. Но ка-
кова связь между этими явлениями и почему они происходят
одновременно — этого мы не знаем и, как полагает большин-
ство медицинских авторитетов, нам и не суждено это узнать.
Тем не менее, когда я делал свое дело и анатомировал мозг
этой женщины, то, вопреки общепринятой теории, был убеж-
ден, что передо мной был отнюдь не мозг умершей женщины
— этот мозг вообще не мог принадлежать человеческому су-
ществу. Я видел ее лицо — плоское, лишенное всякого выра-
жения. Она была красива, но, честно говоря, даже за тысячу
гиней — да что там, и за втрое большую сумму! — я бы не
решился взглянуть ей в лицо, когда она была жива.
— Уважаемый сэр, — перебил я его, — вы чрезвычайно
заинтриговали меня, сказав, что этот мозг не принадлежал
человеку. Что же тогда это было?
— Мозг дьявола, — сказал он совершенно спокойно, и ни
один мускул не дрогнул на его лице. — Это был мозг дьявола,
и я уверен, что Блек нашел какое-то средство, чтобы положить
конец жизни этого существа. Я не могу винить его за это. Чем
бы ни была на самом деле миссис Блек, ей не следовало оста-
ваться в нашем мире. Вы хотите узнать что-нибудь еще? Нет?
Тогда всего доброго.
— Довольно странное заключение в устах ученого, не
правда ли? Когда он сказал, что ни за тысячу, ни за три тысячи
гиней он не решился бы взглянуть в лицо той женщины, когда
она была жива, я вспомнил лицо, которое видел в окне дома
— но промолчал. Я вернулся в Харлесден и стал бродить меж-
ду тамошними лавочками, делая всевозможные мелкие по-
купки и прислушиваясь к разговорам в надежде разузнать
какие-нибудь свежие сплетни относительно семьи Блек, но
узнал очень мало. Один из торговцев, с которыми я говорил,
сообщил, что был хорошо знаком с умершей, так как она поку-
пала у него зелень для своего маленького хозяйства — слу-
жанки у них не было, лишь изредка приходила женщина
помочь с уборкой, да и к той миссис Блек перестала выходить
уже за много месяцев до своей смерти. По словам этого чело-
века, миссис Блек была ’’весьма приятной дамой”, доброй,
внимательной, и все были уверены, что они с мужем глубоко
90
и взаимно любят друг друга. И все же, даже если бы я не
беседовал с врачом, мне все равно не удалось бы забыть то
ужасное лицо. Обдумав все как следует, я пришел к выводу,
что единственный человек, который может мне что-то объяс-
нить, — это сам доктор Блек, и я тут же решил разыскать его.
Конечно, в Харлесдене его уже не было — он покинул эти
места сразу после похорон. Всю обстановку дома он распродал
и в один прекрасный день с маленьким чемоданчиком в руках
отбыл в неизвестном направлении. Только невероятная слу-
чайность могла вновь вырвать из небытия его имя. Как раз
благодаря такой случайности я в буквальном смысле слова
столкнулся с ним нос к носу. Однажды, как обычно, безо вся-
кой цели, я прогуливался по Грей-Инн-роуд, поглядывая по
сторонам и то и дело хватаясь обеими руками за свою шляпу,
потому что был один из тех пронзительных мартовских дней,
когда верхушки старых деревьев раскачиваются, а их стволы
содрогаются от резких порывов ветра. Я шел со стороны Хол-
борна и уже добрался почти до Теобальд-роуд, когда заметил
человека, который медленно брел впереди меня, опираясь на
палку, и по своему виду казался ослабевшим после долгой
болезни. Что-то в его облике возбудило мое любопытство. Сам
не зная зачем, я ускорил шаги, рассчитывая нагнать его, но
тут внезапный порыв ветра сорвал с него шляпу и покатил по
мостовой к моим ногам. Конечно, я подхватил шляпу и, преж-
де чем вернуть владельцу, бросил на нее взгляд. Шляпа эта
сама по себе могла бы рассказать целую историю жизни: ког-
да-то ее сделали на заказ в мастерской на Пиккадили, но те-
перь даже нищий не поднял бы эту шляпу, если бы нашел ее
в канаве. Вручая шляпу владельцу, я поднял на него глаза —
передо мной стоял доктор Блек из Харлесдена. Странное сов-
падение, не правда ли? Но Боже, Чарльз, как он переменился!
Когда я впервые встретил доктора Блека на крыльце его дома
в Харлесдене, у него была отличная осанка, он шагал уверен-
но и прямо, как человек в самом расцвете сил. Теперь передо
мной стояло какое-то съежившееся и жалкое существо, сла-
бое, скорчившееся, со впалыми щеками и поседевшими воло-
сами. Ноги его дрожали и подгибались, глаза были глазами
больного и глубоко несчастного человека. Он поблагодарил
меня за спасение шляпы, добавив:
— Мне бы, наверное, не удалось ее поймать. В последнее
время я разучился бегать. Ветреный день, не правда ли, сэр?
91
Затем он отвернулся, собираясь продолжить свой путь, но
мне удалось незаметно втянуть его в разговор и сделать так,
что мы вместе отправились в восточную часть города. Кажет-
ся, он был бы непрочь избавиться от меня, но я не собирался
выпускать его из рук, и в конце концов он привел меня к
жалкому домишке на какой-то обшарпанной улице. Это был
самый мерзкий и заброшенный из лондонских кварталов, ка-
кой мне только довелось увидеть на моем веку. Дома были
достаточно безобразными, даже когда их только что постро-
или, а теперь они еще и набрались сырости, пропитались за-
пахом распада и, казалось, готовы были в любую минуту за-
валиться набок или рассыпаться на куски.
— Я живу здесь, — сказал доктор Блек, указывая на
крыльцо. — Нет, не в передней части дома, а там, сзади. Мне
здесь очень спокойно. Сегодня я не могу позвать вас в гости,
но как-нибудь, если вы захотите...
Я поймал его на слове и заявил, что буду очень рад его
навестить. Он удивленно взглянул на меня, не понимая, с
какой стати я — или вообще кто-нибудь — должен им инте-
ресоваться, и я ушел, оставив его неловко возиться с ключами.
Думаю, вы оцените мое искусство, если я скажу, что всего за
несколько недель я сделался закадычным другом доктора Бле-
ка. Я никогда не забуду, как впервые вошел в его комнату:
искренне надеюсь, что мне никогда больше не придется уви-
деть такого запустения, такой жалкой нищенской берлоги. От-
сыревшие обои, с которых давным-давно изгладился не только
рисунок, но даже следы рисунка, пропитанные зловещими
испарениями здс 1 них мест, отстали от стены и висели тяже-
лыми складками. Только в углу комнаты можно было расп-
рямиться в полный рост, а вид его шаткой и грязной кровати
вкупе с запахом разложения, притаившимся в этой комнате,
едва не заставили меня бежать оттуда без оглядки. Когда я
вошел, он медленно пережевывал кусок хлеба. Похоже, он не
очень обрадовался тому, что я сдержал свое слово, но тем не
менее встретил меня любезно и, перебравшись на кровать,
уступил мне единственный стул. Я начал регулярно навещать
его, но хотя нам часто доводилось пускаться в долгие разго-
воры, он ни словом не обмолвился ни о Харлесдене, ни о своей
покойной жене. Видимо, он полагал, что мне ничего не изве-
стно об этой истории, а если я даже и слышал о ней, то мне
и в голову не придет, что всеми уважаемый врач из Харлес-
дена и нищий отшельник на задворках Лондона — одно и то
92
же лицо. Странный это был человек, и нередко, когда мы вели
за трубкой неторопливый разговор, я пытался понять, в здра-
вом ли он уме, ибо самые безумные фантазии Парацельса или
розенкрейцеров показались бы нормальной научной теорией
по сравнению с теми идеями, которые он совершенно спокойно
и трезво излагал в своей мрачной пещере. Однажды я осме-
лился сделать ему замечание. Я сказал, что кое-что в его те-
ориях противоречит как положениям науки, так и всем изве-
стным на сей день эмпирическим фактам.
— Отнюдь, — возразил он. — Это не противоречит всем
фактам, ибо я располагаю данными, полученными опытным
путем. Я не имею дела с непроверенными гипотезами. То, о
чем я говорю, подкреплено доказательствами, и я дорого за-
платил за эти доказательства. Есть некая область знания, о
которой вам ничего неизвестно, от которой ваши мудрецы от-
шатываются, словно от опасной заразной болезни. Но я вошел
туда. Если бы вы знали, если б вы хоть на миг могли вооб-
разить, что можно сотворить (а, быть может, два или три че-
ловека в мире и впрямь осмелились на это) в нашем богоспа-
саемом мире, сама ваша душа содрогнулась бы от ужаса. Я
показал вам один только внешний покров, одну лишь оболоч-
ку подлинного знания. Само это знание означает смерть и
бывает страшнее смерти для тех, кто им овладел. Люди твер-
дят, что в мире случаются странные вещи, но они и понятия
не имеют о том ужасе, который таится непосредственно среди
них, который всегда неотступно следует за ними.
Этот человек зачаровал меня своими рассуждениями, и я
был очень огорчен, когда дела заставили меня на пару месяцев
покинуть Лондон: мне порядком не хватало этих наших раз-
говоров. Вернувшись в Лондон, я почти сразу же отправился
навестить его, но на двойной звонок, которым я привык его
вызывать, никто не ответил. Я позвонил еще раз, и еще, и
уже собирался уходить, когда дверь наконец отворилась, и
какая-то неряшливо одетая женщина спросила, что мне тут
понадобилось. Судя по ее взгляду, она приняла меня за сы-
щика в штатском, явившегося за кем-нибудь из ее жильцов,
но когда я спросил, дома ли мистер Блек, она уставилась на
меня с совсем другим выражением лица.
— Нет тут никакого мистера Блека, — сказала она. — Он
помер. Уже шесть недель, как помер. Я все думала, что у него
не в порядке с головой или что-то в жизни не ладится. Каждое
утро, с десяти до часу, он отправлялся на прогулку, а тут
93
как-то утром в понедельник он вернулся домой, пошел в свою
комнату, запер за собой дверь — и вдруг, только мы сели
обедать, оттуда раздался такой вопль, что я подумала: все, на
этот раз точно упаду без чувств! И тут мы слышим: он топает
ногами и бежит вниз по лестнице, весь вне себя, и орет, и
ругается так, что прямо стыдно слушать. Кричит, будто у него
украли какое-то сокровище. А потом он свалился прямо у са-
мой лестницы, и мы решили, что он помер. Мы его отнесли в
комнату и уложили в постель, и муж побежал за доктором, а
я смотрю, окно-то и вправду распахнуто, а на полу валяется
такая шкатулочка — он всегда ее пуще всего берег — и она
открыта, а в ней ничего нет. Да только никто не мог забраться
в окно — слишком высоко— и опять же, он вопил, будто у
него ценность какую украли, так это неправда. Какие у него
там ценности, он и плату-то за комнату иной раз по месяцу
не вносил, муж-то мой сколько уж раз грозился выставить его
на улицу, потому как, говорит, мы ничем не хуже других
людей и тоже должны зарабатывать себе на жизнь. А только
я никак не соглашалась его выгнать. Хоть и странный он был
человек, но и он, похоже, знавал лучшие времена. И вот док-
тор пришел, посмотрел на него и сказал — тут уж ничем не
поможешь, и так он и умер в ту же ночь, когда я при нем
сидела. И сказать вам по правде, мы еще понесли с ним убыт-
ки, ведь всего-то и осталось, что самая малость одежды, да и
за ту мы выручили сущие гроши.
Я заплатил доброй женщине полсоверена и пошел домой,
раздумывая о жизни доктора Блека и об эпитафии, которой
она увенчалась, и пытаясь понять, что же означали его крики,
будто он был ограблен. Честно говоря, я думаю, что бедняге
не приходилось опасаться воров — попросту он был безумен
и умер во внезапном приступе умоисступления. Хозяйка ска-
зала мне, что когда она пару раз заходила в его комнату (ко-
нечно же, чтобы потребовать с несчастного квартирную пла-
ту), он заставлял ее с минуту ждать у двери, чего она
совершенно не могла перенести. Врываясь в комнату, она вся-
кий раз заставала его с таинственной шкатулкой в руках, но
он быстро прятал ее в какое-то потайное место, расположен-
ное в углу у окна. Должно быть, в его безумии ему мере-
щилось, что он стал обладателем какого-то сокровища, и пос-
реди своей нищеты он воображал себя тайным миллионером.
Итак, моя история закончена и, как видите, хотя мне и уда-
лось разыскать Блека, я так ничего и не узнал ни о его жене,
Q4
ни о ее загадочной смерти. Вот вам харлесденское дело,
Чарльз, и, сдается мне, оно потому так глубоко запало мне в
душу, что у меня нет и тени надежды когда-нибудь прони-
кнуть в эту тайну. А что вы обо всем этом думаете?
— Честно говоря, Дайсон, я думаю что вы сами выдумали
всю эту загадку. Я принимаю объяснение того врача: Блек
убил свою жену, а затем и сам сошел с ума.
— То есть как? Выходит, вы считаете, что эта женщина и
в самом деле была чем-то слишком ужасным — нечеловеком,
по словам доктора — и что ее не следовало оставлять в живых?
Вы ведь помните, что он сказал: ее мозг был мозгом дьявола!
— Ну, конечно, но ведь он говорил... э-э-э... в переносном
смысле. Если только посмотреть на это дело с иной точки зре-
ния, то все станет совершенно ясно.
— Ну, ну, может быть, вы и правы, хотя я в этом совсем
не уверен. Ладно, не стоит об этом спорить. Выпьете еще бе-
нидикдина? Вот и хорошо. Да, и попробуйте этот табак. Вы,
кажется, говорили, что вас что-то тревожит — какая-то ис-
тория, приключившаяся с вами в тот самый день, когда мы
вместе обедали?
— Да, Дайсон, меня тревожит, и даже очень, одна вещь...
Но это такой пустяк — просто глупости... Мне даже стыдно
об этом рассказывать.
— Давайте, давайте, выкладывайте!
Запинаясь, ежеминутно повторяя, что все это необычайно
глупо, Солсбери изложил историю своих приключений и, не-
хотя повторив бессмысленные указания и еще более бессмыс-
ленный стишок, который он обнаружил на смятом обрывке
бумаги, смолк, ожидая услышать рокочущий смех Дайсона.
— Ведь правда, это очень глупо, что я никак не могу из-
бавиться от этой чепухи? — спросил он, воспроизведя стишок
в третий раз.
Дайсон выслушал своего приятеля вполне серьезно, а за-
тем помолчал несколько минут, сосредоточенно раздумывая
о чем-то.
— Да, — сказал он наконец. — Безусловно, это удивитель-
ное совпадение, что вы спрятались от дождя под аркой именно
в тот момент, когда эти двое там проходили. Но я бы не стал
торопиться и объявлять этот стишок бессмыслицей. Нет сом-
нения, он звучит странно, но для посвященных в нем навер-
няка имеется смысл. Повторите-ка мне его еще раз — я за-
пишу, а потом мы попробуем подобрать ключ к этому шифру,
95
хотя я не думаю, что нам удастся вот так с ходу его обна-
ружить.
С трудом шевеля губами, Солсбери еще раз произнес че-
пуху, отравившую его спокойное существование, и Дайсон
поспешно нанес загадочные слова на лист бумаги.
— Проверьте, пожалуйста, — сказал он, окончив работу.
— Я ничего не перепутал? Кто знает, может быть, самое глав-
ное, чтобы каждое слово стояло точно на своем месте.
— Вы все записали правильно. Боюсь только, что вам ров-
ным счетом ничего не удастся извлечь из этого. Поверьте, это
просто чепуха: кто-то написал первые попавшиеся слова, ка-
кие ему пришли в голову. Знаете, мне, пожалуй, пора домой.
Нет, пить я не буду: ваш бенидиктин и так слишком крепок
для меня. Спокойной ночи.
— Дать вам знать, если мне посчастливится с этим разоб-
раться?
— Нет уж, благодарю покорно: я бы предпочел ничего
больше об этом не слышать. Можете присвоить себе это от-
крытие, если оно покажется вам ценным.
— Очень хорошо, Чарльз, спасибо. Всего доброго.
4
Много часов спустя, когда Солсбери давно уже вернулся в
свою уютную комнату с обтянутыми зеленым холстом крес-
лами, Дайсон все еще сидел за столом, изукрашенным древ-
ним японским мастером, и, обхватив голову руками, курил
трубку за трубкой, вновь и вновь перебирая в голове все де-
тали рассказанной ему приятелем истории. Чепуха, раздра-
жавшая и тревожившая Чарльза, Дайсону казалась загадоч-
ной и привлекательной. Вновь и вновь брал он в руки листок
с непостижимыми письменами и внимательно вчитывался в
них, обращая особое внимание на странный куплет в конце.
Какой-то знак, символ, условное обозначение, но не код —
вот чем это должно быть, а женщина, бросившая скомканный
листок бумаги, сама не понимала значение этих слов. Она
была только орудием в руках Сэма, которого проклинала, да
и Сэм тоже не был самостоятельным действующим лицом, а,
скорее всего, чьим-то подручным — быть может, наемником
того неизвестного лица, которого записка обозначала буквой
К. "К. отправился навестить своих французских друзей” —
96
так, хорошо, а что же значит "к-баран-3, 1-ти?” Здесь крылся
корень, самое начало загадки, и даже пачки крепчайшего вир-
гинского табака Дайсону не хватило, чтобы придумать хоть
какое-нибудь объяснение. Дело казалось почти безнадежным,
но в отгадывании сложных загадок Дайсон считал себя ве-
ликим стратегом, вроде Веллингтона, и когда он в конце кон-
цов отправился спать, то был уверен, что рано или поздно
нападет на след. На несколько дней он погрузился в свои лите-
ратурные исследования — занятия, которые его близким
друзьям казались мифическими, поскольку они понапрасну
обшаривали привокзальные киоски в поисках великой книги,
родившейся в результате многих часов бдения над японским
письменным столом в обществе трубки, набитой крепким та-
баком, и чашки черного чая. На этот раз Дайсон просидел
взаперти четыре дня. Наконец он с облегчением отложил руч-
ку и вышел на улицу в поисках свежего воздуха и развле-
чений. Газовые фонари уже горели, продавцы газет гнусаво
навязывали прохожим свежий выпуск вечерних газет, и Дай-
сон, остро нуждавшийся в тишине и покое, свернул с много1-
звучного Стренда и направился на северо-запад. Вскоре он
забрел на тихую улочку, где единственным звуком было гул-
кое эхо его шагов, и, перейдя широкое новое шоссе и уг-
лубившись в западную часть Лондона, вскоре заметил, что
оказался в самом сердце Сохо. Здесь его вновь поджидала пес-
трая суета жизни: тут были лучшие вина Италии и Франции,
предлагаемые по грошовой цене, тускло сияли сыры, огром-
ные, пожелтевшие, отменного вкуса, прохожим улыбались
оливковое масло и гроздь раблезианских колбас, а в одном
магазинчике, казалось, продавали оптом всю печатную про-
дукцию Парижа. Посреди проезжей дороги бесстрашно тол-
кались представители множества наций, поскольку коляски
и кэбы не отваживались заезжать сюда, а из окон, друг у друга
над головой, выглядывали обитатели жилых домов, с любо-
пытством глазевшие на все уличные дела. Дайсон медленно
пробирался сквозь толпу, то и дело оказываясь в центре
кипевшего на мостовой водоворота; прислушиваясь к необыч-
ной трескотне немецкого и французского наречий, перемежа-
емых причудливыми звуками английского языка, сильно раз-
бавленного итальянскими трелями; поглядывая на витрины
магазинов, уставленные грозными рядами винных бутылок.
Переходя от улицы к улице, он почти добрался до конца Ко-
вентри-стрит, как вдруг его внимание привлек один ма-
I 21506 97
газинчик на углу, разительно отличавшийся от всех прочих.
Это была типично английская лавочка, какую можно увидеть
в бедняцких кварталах. Здесь прохожим предлагали табак и
сладости, дешевые трубки из глины и вишневого дерева, ко-
пеечные тетрадки, ручки и карандаши, сборники комических
песенок и дешевое чтиво с кровавыми обложками, свидетель-
ствующими, что жажда романтики не была удовлетворена да-
же подробностями вечерних газет. Дайсон взглянул на имя,
написанное над дверью магазинчика, и остановился, как вко-
панный — резкая дрожь, судорога восторга и страха, которая
настигает человека в момент великого открытия, на миг
лишила его способности двигаться. Над дверью стояло имя:
"Расти”. Дайсон взглянул еще раз и разглядел на углу дома,
чуть повыше фонаря, белые буквы на синем фоне: "К-овен-
три-стрит". То же самое повторялось ниже, уже порядком вы-
цветшими буквами. Он удовлетворенно вздохнул и, ни мину-
ты не колеблясь, вошел в магазин, где и уставился прямо в
глаза человеку, сидевшему за прилавком. Человек поднялся,
с некоторым удивлением встретил его пристальный взгляд и
произнес обычную фразу:
— Что вам угодно, сэр?
Дайсон наслаждался необычностью ситуации, равно как и
замешательством, теперь уже отчетливо проступившим на ли-
це продавца. Он аккуратно прислонил свою трость к прилавку
и, наклонившись поближе к продавцу, произнес отчетливо и
внушительно:
— Раз по траве сырой, два с девчонкой молодой и третий
раз вокруг майского дуба.
Он рассчитывал, что его слова возымеют некоторый эф-
фект — и не был разочарован. Продавец мелочной лавки рас-
крыл рот, захлебнулся, словно вытащенная на берег рыба, и
обессиленно привалился к прилавку. Когда через минуту он
сумел наконец заговорить, из его уст вырвалось лишь слабое
и хриплое бормотание, неуверенное и неразборчивое.
— Не могли бы вы повторить это, сэр? Я, кажется, не впол-
не вас понял.
— Нет, любезнейший, и не подумаю. Вы отлично слыша-
ли, что я сказал. Я вижу, у вас в лавке есть часы — отличный
хронометр, на мой взгляд. Так вот: я даю вам ровно минуту
по этим часам.
Человек по-прежнему нерешительно глядел на него, и
Дайсон понял, что ему придется на него нажать.
()8
— Ну же, Расти, ваше время почти истекло. Надо пола-
гать, вам доводилось слышать о К. Ваша жизнь в моих руках
— и не вздумайте об этом забыть. Пошевеливайтесь!
И вновь Дайсон был поражен действием своих собственных
слов: человек задрожал и скорчился в ужасе, его лицо муч-
нисто побледнело, а по отвисшим щекам заструился пот.
Словно защищаясь, он выставил руки ладонями вперед:
— Мистер Дэвис, ради самого Господа, мистер Дэвис, не
говорите со мной так! Я же просто не узнал вас, клянусь, не
узнал. Боже мой, мистер Дэвис, вы же не захотите меня по-
губить? Одну минуточку, только одну минуточку подождите!
— Я бы не советовал вам терять время.
Жалкое создание выползло из прихожей магазина и на-
правилось в заднюю комнату. Дайсон слышал, как зазвенели
ключи в дрожащих пальцах продавца, затем послышался
скрип открываемого сундука. Через минуту человек возвра-
тился с маленьким пакетом, аккуратно завернутым в корич-
невую бумагу и, по-прежнему трясясь от дикого страха, про-
тянул пакет Дайсону.
— Я буду рад избавиться от этого, — промолвил он. — И
больше не давайте мне таких поручений.
Дайсон взял пакет, прихватил свою трость, и холодно кив-
нув, вышел из магазина. На пороге он обернулся: Расти упал
в кресло, краски так и не вернулись на его сведенное судорогой
ужаса лицо. Одной рукой он устало прикрывал глаза, и Дай-
сон, быстрыми шагами удалявшийся от магазина, задумался
над тем, какие же тонкие струны он так неосторожно задел
своим внезапным вторжением. Он остановил первый же
встречный кэб, быстро добрался домой и, запалив лампу и
выложив свою добычу на стол, помедлил с минуту, пытаясь
отгадать, что же откроется ему сейчас при свете настольной
лампы. Он проверил замок на двери, разрезал веревки, слой
за слоем развернул коричневую бумагу и добрался наконец
до маленькой деревянной шкатулки — очень простой на вид,
но очень крепко слаженной. Замка на ней не было. Дайсон
просто поднял крышку — и замер, со свистом втянув в себя
воздух и отпрянув назад. Лампа еле горела, свет ее был едва
ли не слабее, чем свет обычной свечи, но комната внезапно
наполнилась светом — не только светом, но и цветом, тысячью
оттенков всех цветов, словно утреннее солнце ударило в ста-
ринные витражи и везде — на стенах старой комнаты, на по-
лированных боках мебели — ненадолго засияли отблески пла-
Q0
мени, а потом вернулись обратно к своему источнику, таивше-
муся в деревянной шкатулке. Там, на плотной шерстяной под-
кладке лежало изумительное сокровище — драгоценный ка-
мень, какой Дайсон и во сне себе представить не мог: в этом
камне переливалась синева высокого неба и прозелень моря,
какая бывает у самых берегов. Темно-красный цвет рубина
перемежался в нем темно-фиолетовыми лучами, а в самом
средоточии камня горел огонь, водопад пламени, вздымав-
шийся и рассыпавшийся тысячами искр, похожих на хру-
стальные брызги воды. Дайсон глубоко вздохнул, опустился
на стул и, словно тот продавец, прикрыл глаза руками. Камень
был похож на опал, но Дайсон, привыкший рассматривать
всевозможные товары в витринах магазинов, хорошо знал,
что в целом свете не найдется опала в четвертую или даже в
восьмую часть величины этого чуда. Он снова посмотрел на
камень с чувством, очень близким к страху, осторожно
уложил его на стол поближе к лампе и вгляделся в волшебный
огонь, бившийся и сиявший в его сердце. Затем он вновь за-
глянул в деревянную коробку в надежде обрести там еще ка-
кие-нибудь чудеса. Он поднял шерстяную подкладку, на ко-
торой покоился камень, и обнаружил под ней маленький
блокнот, потершийся и почти разорванный. Дайсон открыл
тетрадку на первой странице — ив изумлении выпустил ее
из рук. Там, на первой странице, стояло имя владельца, ак-
куратно выведенное фиолетовыми чернилами:
Д-р Стивен Блек, Девон-роуд, Харлесден.
Лишь спустя несколько минут Дайсон вновь решился рас-
крыть блокнот — слишком свежа еще была память о несча-
стном отшельнике, его жалком логове и странных беседах,
слишком хорошо помнил он и то лицо, что ему довелось уви-
деть в окне дома доктора Блека, и загадочный приговор врача.
А потому, когда пальцы Дайсона снова коснулись обложки
блокнота, он вздрогнул и невольно отдернул руку, страшась
того, что ему предстояло прочесть. С /трудом он заставил себя
взять тонкую тетрадку в руки и перелистать. Первые две стра-
ницы доктор не заполнил, а на третьей начиналось его приз-
нание, написанное четким мелким почерком. При свете фан-
тастического камня, казалось, освещавшего всю комнату,
Дайсон принялся читать.
/00
5
"С самой ранней молодости я посвящал весь свой досуг (а
также изрядную часть того времени, что мне следовало от-
водить другим занятиям) изучению скрытых и неизведанных
областей знания”, — так начинался рассказ доктора. — "Меня
никогда не привлекали так называемые "услады жизни". Я
жил в Лондоне одиноко, избегая даже своих коллег, и другие
студенты, в свою очередь, также избегали меня, считая чело-
веком эгоцентричным, всецело поглощенным своими делами
и вообще не внушающим никакой симпатии. До тех пор, пока
мне удавалось удовлетворить свою страсть к тому особому
знанию, само существование которого остается тайной для
огромного большинства людей, я был несказанно счастлив и
нередко просиживал ночи напролет в своей плохо освещенной
комнате, размышляя о чуждом всему земному мире, до самой
границы которого я дошел. Тем не менее, мои профессиональ-
ные обязанности, а равно и необходимость сдать экзамен на
звание доктора на некоторое время вынудили меня оставить
мои хранившиеся в глубочайшей тайне занятия. Вскоре после
успешной сдачи экзамена я встретил Агнес, и она стала моей
женой. Мы нашли совсем новенький домик в отдаленном
пригороде Лондона, я погрузился в обычную рутину ежеднев-
ной врачебной практики и несколько месяцев жил вполне нор-
мальной и даже счастливой жизнью, принимая участие во
всех текущих делах человеческого сообщества и лишь изредка
вспоминая о тех тайнах, которые некогда составляли весь
смысл моего существования. Я достаточно успел изучить те
тропы, по которым блуждал, чтобы понимать, как они трудны
и опасны: я знал, что упорствуя в стремлении к тайному
знанию я, скорее всего, загублю свою жизнь, что эти тропы
приведут меня в столь ужасные места, что при одной лишь
мысли о них человеческое воображение заранее отшатывается
в страхе. Кроме того, тишина и покой, которые я обрел в бра-
ке, тоже уводили меня от страшных вершин, к которым я
стремился, но на которых, как я хорошо знал, мне не будет
ни покоя, ни мира. Но внезапно — за один день, за одну ночь
— старое вожделение, прежняя ненасытная страсть вернулась
ко мне. Она вернулась, стократно усилившись за время своего
отсутствия, и вот однажды наступило утро, когда я выглянул
из окна и тусклым взглядом посмотрел на загоревшийся вос-
ток: я знал, что мой приговор уже произнесен, что я успел
зайти слишком далеко и мне остается только без трепета идти
101
дальше. Я обернулся к постели, в которой мирно спала моя
жена, и лег рядом с ней, проливая горькие слезы, потому что
понимал: солнце нашего счастья зашло и новый восход горит
для нас обоих кровавым отблеском ужаса. Не стоит излагать
в подробностях, что последовало за этим. Внешне все остава-
лось, как было: я продолжал свою ежедневную работу и ничего
не открывал жене. Но вскоре она заметила, как я переме-
нился. Теперь я проводил все свободное время в комнате, ко-
торую я оборудовал под лабораторию, и частенько пробирался
наверх, в спальню, в сером свете наступающего утра, когда
множество фонарей еще горело над тусклыми лондонскими
улицами. С каждой ночью я подходил все ближе к той великой
бездне, через которую я надеялся перебросить мостик, — к
пропасти между миром сознания и миром материи. Я провел
множество сложных экспериментов, и прошло несколько ме-
сяцев, прежде чем мне удалось осознать смысл полученных
мной результатов. Когда же в одно страшное мгновение я по-
стиг этот смысл, лицо мое застыло и побелело, а сердце за-
мерло у меня груди. Но я давно уже лишился власти над собой
и не мог вернуться, не мог остановиться теперь, когда двери
широко распахнулись передо мною: обратный путь был мне
заказан, и я мог идти только вперед. Мое положение было
столь же безнадежным и жалким, сколь положение узника в
подземном карцере: двери заперты, бежать нельзя, а един-
ственный источник света — та лучина, которую ему оставят
тюремщики. Я ставил опыт за опытом. Все они давали один
и тот же результат, и, сколько я ни гнал от себя эту мысль,
я все отчетливее понимал, что для завершающего опыта не-
обходимы те ингредиенты, которых мне не даст никакой ла-
бораторный эксперимент, которые я не сумею взвесить ни на
каких самых точных весах. В этот опыт — опыт, который я
сам не надеялся пережить — необходимо было вложить час-
тицу жизни. У какого-то человеческого существа я должен
был отнять основу его бытия, то, что мы называем душой, а
на место души (ибо природа не терпит пустоты) я собирался
вложить то, что губы мои не смеют назвать, а разум отказы-
вается воспринимать — ужас, ужас без конца и без края, ужас,
перед которым страх неизбежной смерти — ничто. И когда я
понял это, я понял также, на кого указывает роковой приговор
— я увидел перед собой глаза жены. Даже в ту злосчастную
минуту я мог бы спасти наши с ней души: я мог бы взять
веревку и повеситься, но в тот момент я не видел другого
выхода. Наконец я все рассказал ей. Она плакала и дрожала,
102
умоляя свою покойную мать прийти к ней на помощь. Она
взывала к моему милосердию, а я не мог даже заплакать. Я
ничего не скрыл от нее, я сказал ей, во что она превратится.
Я сказал ей, что именно займет место ее души. Я не утаил от
нее ни ужаса, ни мерзости, которые ей предстояли. Ты, чита-
ющий эти страницы после моей смерти (если, конечно, я не
уничтожу их прежде, чем умереть), ты, открывший коробку
и нашедший там этот камень, — понимаешь ли ты, что таится
в этом опале?! Ибо однажды ночью моя жена согласилась вы-
полнить то, о чем я просил — согласилась, хотя горячие слезы
струились по ее прекрасному лицу и краска стыда заливала
ее шею и грудь. Она согласилась на все — ради меня. Я рас-
пахнул окно, и мы в последний раз поглядели вместе на небо
и на темную землю. Была чудесная звездная ночь, легкий
сладостный ветерок играл ее волосами. Я поцеловал жену в
губы, и ее слезы упали мне на лицо. В ту ночь она спустилась
в мою лабораторию. Я надежно запер двери, опустил и задер-
нул шторы, чтобы избавить звезды от зрелища этой проклятой
комнаты, в центре которой на спиртовой лампе раскалялся
тигель. Там я совершил то, что должен был совершить, а затем
вывел оттуда существо, переставшее быть человеком. Но на
столе в лаборатории остался камень — пылавший, перели-
вавшийся светом, какого никогда не видели человеческие гла-
за, и лучи пламени сверкали, бились и играли в нем так, что
это оживило даже мое давно умершее сердце. Моя жена поп-
росила меня об одном: когда все будет кончено, я должен убить
ее. Я сдержал свое слово”.
На этом запись обрывалась. Дайсон выронил блокнот, обер-
нулся и взглянул на опал, на его сокровенное пламя. Ужас, бес-
словесный всепоглощающий ужас захватил его душу. Он вско-
чил, швырнул камень наземь и с отвращением наступил на
него. С застывшим и побелевшим лицом он отскочил от жут-
кой драгоценности, с минуту постоял, корчась в приступе
тошноты, а затем бросился к двери и, весь дрожа, прислонился
к ней. В комнате раздалось гневное шипение, словно из кла-
пана под сильным давлением вырвался пар, и Дайсон, оцепе-
нев, увидел, как из самого средоточия камня выплыло облако
серовато-желтого дыма и сплелось над камнем, словно клубок
разъяренных змей. А затем сквозь желтый дым прорвалось
ярко-белое пламя, поднялось высоко в воздух и исчезло, а на
полу осталась лишь горстка золы — черная, хрупкая, рассы-
павшаяся от первого же прикосновения.
юз
БЕЛЫЕ ЛЮДИ
ПРОЛОГ
— Колдовство и святость, — сказал Эмброуз, — более чем
реальны. И в том, и в другом случае это прежде всего экстаз,
выход из обыденной жизни.
Котгрейв слушал с интересом. В этот обветшалый, окру-
женный старым, запущенным садом дом в северном пригороде
Лондона его привел один старый приятель. Здесь в полутемной
пыльной комнате корпел над своими книгами мечтательный
отшельник Эмброуз.
— Да, — продолжал он, — магия и по сей день живет в
душах людей. Я думаю, что те, кто едят сухие корки и запива-
ют их сырой водой, испытывают наслаждение, какое и не сни-
лось самым завзятым эпикурейцам.
— Вы говорите о святых?
— Да, но и о грешниках тоже. Я думаю, что вы разделяете
чрезвычайно распространенное заблуждение, оставляя духов-
ный мир только носителям высшего блага, — напротив, но-
сители высшего зла также причастны к нему. Чисто плотский,
чувственный человек может быть великим грешником в такой
же мере, как и великим святым. Большинство из нас — до-
статочно нейтральные создания, в которых в равной степени
смешаны и переплетены добро и зло. Мы живем наобум, не
осознавая значения и внутреннего смысла вещей, и, вслед-
ствие этого, добро и зло выражены в нас неявно, а все наши
грехи и добродетели посредственны и незначительны.
— Значит, вы полагаете, что великий грешник должен
быть аскетом, как и великий святой?
— Великий человек, каков бы он ни был, отвергает несо-
вершенные копии и стремится к совершенным оригиналам. Я
ничуть не сомневаюсь, что многие из величайших святых ни
разу не совершили ’’доброго дела” в обычном понимании этого
слова. С другой стороны, были и такие, кто дошел до самых
глубин порока, не совершив за всю свою жизнь ни одного "дур-
ного поступка".
104
Он на минуту отлучился из комнаты, и Котгрейв, пребы-
вавший в полном восхищении, поблагодарил своего приятеля
за столь многообещающее знакомство.
— Это великий человек! — сказал он. — Я до сих пор
никогда не встречал подобного чудака.
Эмброуз принес еще виски и щедро налил обоим гостям.
Посылая проклятия всей секте трезвенников, он наполнил
свой бокал сельтерской и уже собирался продолжить свой мо-
нолог, когда Котгрейв перебил его.
— Знаете что, — сказал он, — я больше так не могу. Ваши
парадоксы чересчур чудовищны. Человек может быть вели-
ким грешником, не сделав ничего греховного! Ничего себе!
— Вы ошибаетесь, — возразил Эмброуз. — Я не сочиняю
парадоксов — а хотелось бы. Я просто сказал, что человек
может обожать изысканное вино и не прикасаться к дешевому
пиву, вот и все. Согласитесь, что это скорее трюизм, чем пара-
докс. Мое замечание так удивило вас потому, что вы плохо
понимаете, что такое грех. Да, конечно, существует некото-
рая связь между Грехом с большой буквы и делами, которые
принято называть греховными: убийством, воровством, пре-
любодеянием и так далее. Но связь эта приблизительно такая
же, как между алфавитом и художественной литературой.
Мне кажется, что это разделяемое всеми недоразумение
возникает в основном оттого, что мы всегда смотрели на этот
предмет с социальной точки зрения. Мы думаем, что человек,
который творит зло по отношению как к нам лично, так и ко
всем окружающим, непременно должен быть очень злым. С
общественной точки зрения так оно и есть; но разве вы не
видите, что Зло в своей сущности есть нечто сокровенное —
страсть, овладевшая отдельной, индивидуально взятой ду-
шой? Действительно, обычный убийца, сколь бы отпетым он
ни был, ни в коем случае не является грешником в истинном
смысле этого слова. Он просто дикий зверь, от которого нам
следует избавиться, чтобы спасти свои собственные шеи от его
ножа. Я бы скорее причислил его к тиграм, чем к грешникам.
— По-моему, это немного странно.
— Не думаю. Убийца убивает не из положительных, а из
отрицательных соображений; ему просто не хватает чего-то
такого, что имеется у не-убийц. А настоящее зло, разумеется,
полностью положительно — только с обратной, дурной сто-
роны. Можете мне поверить, что грех в собственном смысле
слова встречается очень редко; вполне возможно, что греш-
105
ников гораздо меньше, чем святых. Ну да, ваша точка зрения
вполне подходит для практических, общественных целей; мы
естественно склоняемся к мысли, что тот, кто нам очень не-
приятен, и есть великий грешник! Когда вам обчистят карма-
ны, это очень неприятно — и вот мы объявляем вора великим
грешником. А на самом деле он попросту неразвитый человек.
Конечно, он не может быть святым, но может быть — и часто
бывает — бесконечно лучше, чем тысячи и тысячи тех, кто
ни разу не нарушил ни единой заповеди. Он порядком вредит
нам, я признаю это, и мы правильно делаем, что всякий раз,
как поймаем его, сажаем за решетку, но связь между его не-
приятным, антиобщественным деянием и Злом — слабее не-
куда.
Было уже очень поздно. Приятелю Котгрейва, приведшему
его в этот дом, должно быть, приходилось выслушивать мо-
нологи Эмброуза уже не в первый раз, ибо за все время раз-
говора с его лица не сходила вежливо-снисходительная улыб-
ка, но Котгрейв всерьез начинал полагать, что этот "чудак”
все больше и больше становится похож на мудреца.
— А знаете, — сказал он, — все это ужасно интересно.
Так вы думаете, что мы не понимаем истинной природы зла?
— Да, я думаю, что не понимаем. Мы переоцениваем и в
то же самое время недооцениваем его. Мы наблюдаем весьма
многочисленные нарушения наших общественных "вторич-
ных” законов, этих совершенно необходимых правил, регла-
ментирующих существование человеческого сообщества, и
ужасаемся тому, как распространены "грех" и "зло". На самом
деле все это чепуха. Возьмем, к примеру, воровство. Испы-
тываете ли вы реальный ужас при мысли о Робин Гуде, о шот-
ландских катеранах семнадцатого века, о разбойниках или,
скажем, о современных основателях фальшивых акционерных
обществ? Конечно, нет. Но с другой стороны, мы недооценива-
ем зло. Мы придаем такое непомерное значение "греховности"
тех, кто лезет в наши карманы (или к нашим женам), что
совсем забыли, как ужасен настоящий грех.
— Что же такое настоящий грех? — спросил Котгрейв.
— Я думаю, что на ваш вопрос мне следует ответить воп-
росом. Что бы вы почувствовали, если бы ваша кошка или
собака вдруг заговорила с вами человеческим языком? Вас бы
охватил ужас. Я в этом уверен. А если бы розы у вас в саду
вдруг начали кровоточить, вы бы сошли с ума. А если бы кам-
ни на обочине дороге стали пухнуть и расти у вас на глазах,
106
а на гальке, что вы приметили с вечера, поутру распустились
бы каменные цветы? Ну вот, эти примеры могут дать вам
некоторое представление о том, что такое грех на самом деле.
— Слушайте, — сказал до тех пор молчаливый третий из
присутствующих, — вы оба, кажется, завелись надолго. Как
хотите, а я пошел домой. Я и так опоздал на трамвай, и теперь
придется идти пешком.
После того, как он растворился в раннем туманном утре,
подкрашенном бледным светом фонарей, Эмброуз и Котгрейв
еще основательнее расположились в своих креслах.
— Вы меня удивляете, — сказал Котгрейв. — Я никогда
и не думал о таких вещах. Если это действительно так, то
придется весь мир поставить с ног на голову. Так, значит,
грех на самом деле состоит...
— ...Во взятии небес штурмом, как мне кажется, — за-
кончил Эмброуз. — Я полагаю, что грех — это не что иное,
как попытка проникнуть в иную, высшую сферу недозволен-
ным способом. Понятно, что он встречается крайне редко, ибо
мало найдется таких людей, кто вообще стремится проник-
нуть в иные сферы, высшие или низшие, дозволенным или
недозволенным способом. Люди, в массе своей, вполне доволь-
ны своей жизнью, какой бы она ни была. Поэтому святых
мало, а грешников (в истинном смысле этого слова) и того
меньше. Что же до гениев, которые иногда бывают и тем и
другим вместе, то они тоже встречаются редко. И вообще,
стать великим грешником, может быть, гораздо труднее, чем
великим святым.
— Значит, в грехе есть что-то глубоко противоестествен-
ное? Вы это имеете в виду?
— Вот именно. Достижение святости требует таких же
или, по крайней мере, почти таких же огромных усилий; но
святость следует путями, которые некогда были естественны-
ми. Это попытка вновь обрести экстаз, который был присущ
людям до грехопадения. Грех же является попыткой обрести
экстаз и знание, которые подобают лишь ангелам, а потому,
предпринимая эту попытку, человек в конце концов стано-
вится демоном. Я уже говорил, что простой убийца именно
поэтому и не является грешником; правда, иногда грешник
бывает убийцей. Жиль де Рец1 тому пример. Итак, очевидно,
что ни добро, ни зло не свойственны тому общественному,
цивилизованному созданию, какое мы называем современным
человеком, причем зло несвойственно ему в гораздо большей
107
степени, чем добро. Святой стремится вновь обрести дар, ко-
торый он утратил; грешник пытается добыть то, что ему ни-
когда не принадлежало. Иными словами, он повторяет грехо-
падение.
— Я надеюсь, вы не католик? — спросил Котгрейв.
— Нет. Я принадлежу к конгрегации гонимой Англикан-
ской церкви.
— В таком случае, что вы думаете о священных текстах,
в которых считается грехом то, что вы склонны рассматривать
как простое нарушение правил?
— Но ведь, с другой стороны, в греховный список входит
и слово "чародеи”, не так ли?2 Мне кажется, что это ключевое
слово. Судите сами: можете ли вы представить хоть на мину-
ту, что лжесвидетельство, спасающее жизнь невинному чело-
веку, является грехом? Нет; отлично, но тогда вам следует
признать, что эти слова осуждают не просто лжеца — именно
"чародеи” пользуются недостатками, свойственными ма-
териальной жизни, как орудиями для достижения своих чрез-
вычайно порочных целей. И позвольте сказать вам еще вот
что: наша интуиция настолько притупилась, и все мы настоль-
ко пропитались материализмом, что, вероятно, не признали
бы настоящее зло, если бы даже столкнулись с ним лицом к
лицу.
— Но разве от самого присутствия злого человека мы не
почувствовали бы определенного рода ужаса — вроде того,
который, по вашим словам, мы испытали бы при виде крово-
точащего розового куста?
— Почувствовали бы, если бы были ближе к природе.
Ужас, о котором вы говорите, знаком женщинам и детям —
даже животные испытывают его. Но у большинства из нас
условности, воспитание и образование ослепили, оглушили и
затуманили естественный разум. Конечно, иногда мы можем
распознать зло по его ненависти к добру — например, не нуж-
но большой проницательности, чтобы догадаться, какое со-
вершенно неосознанное для авторов влияние навеяли рецен-
зии на Китса в "Блэквуде”3. Однако подобные манифестации
случаются крайне редко, и я подозреваю, что, как правило,
иерархов Тофета4 совсем не замечают, а если и замечают, то
принимают за хороших, но заблуждающихся людей.
— Но вы только что употребили слово "неосознанный", го-
воря о критиках Китса. Разве зло бывает неосознанным?
108
— Всегда. Ему просто полагается быть таким. В этом отно-
шении, как и во всех прочих, оно подобно святости и гениаль-
ности. Это всегда некий подъем, или экстаз, души; необычай-
ная попытка выйти за пределы обыденного. А то, что выходит
за пределы обыденного, оставляет позади и категории соз-
нания, ибо наш разум улавливает лишь те явления, которые
ему привычны. Уверяю вас, человек может быть невероятно
дурным и даже не подозревать об этом. Но я повторяю, что
зло — в столь определенном и истинном смысле этого слова
— встречается крайне редко. Более того, я полагаю, что оно
встречается все реже и реже.
— Я стараюсь следовать за вашей мыслью, — сказал Кот-
грейв. — Из того, что вы сказали, можно сделать вывод, что
истинное зло в корне отличается от того, что мы привычно
называем злом?
— Именно так. Без сомнения, между ними существует не-
кая поверхностная аналогия — чисто внешнее сходство, ко-
торое позволяет нам вполне оправданно употреблять такие
выражения, как ’’спинка стула” или ’’ножка стола". Оба эти
явления иногда говорят, так сказать, на одном языке. Какой-
нибудь грубый шахтер, неотесанный, неразвитый "тигрочело-
век”, выхлебав пару лишних кружек пива, приходит домой и
до смерти избивает свою надоедливую жену, которая небла-
горазумно попалась ему под горячую руку. Он убийца. И
Жиль де Рец был убийцей. Но разве вы не видите, какая про-
пасть лежит между ними? В обоих случаях употребляется
одно и то же ’’слово", но с абсолютно разным значением. Нуж-
но быть невероятным простофилей, чтобы спутать эти две
вещи. Это все равно, что предположить, будто слова "Джаг-
гернаут" и "аргонавты" имеют общую этимологию5. Несом-
ненно, такое же слабое сходство существует между "общест-
венными" грехами и настоящим духовным грехом, причем в
иных случаях первые выступают в роли "учителей", ведущих
человека ко все более изощренному святотатству — от тени
к реальности. Если вы когда-либо имели дело с теологией, вы
поймете, о чем я говорю.
— Должен признаться, — заметил Котгрейв, — что я
очень мало занимался теологией. По правде говоря, я много
раз пытался понять, на каком основании теологи присваивают
своей любимой дисциплине титул Науки Наук. Дело в том,
что все "теологические” книги, в которые мне доводилось за-
глядывать, были целиком посвящены либо ничтожным и оче-
1(Ю
видным вопросам благочестия, либо царям Израиля и Иудеи.
А все эти цари меня мало интересуют.
Эмброуз усмехнулся.
— Нам следует постараться избежать теологической дис-
куссии, — сказал он. — У меня есть ощущение, что вы ока-
зались бы опасным противником. Хотя, может быть, упомя-
нутые вами ’’даты правления” имеют столько же общего с
теологией, сколько гвозди в сапогах нашего шахтера-убийцы
— со злом.
— Однако, возвращаясь к предмету нашего разговора, вы
полагаете, что грех есть нечто тайное, сокровенное?
— Да. Это адское чудо, так же как святость — чудо небес-
ное. Время от времени грех возносится на такую высоту, что
мы совершенно неспособны даже догадаться о его существо-
вании. Он подобен звучанию самых больших труб органа —
такому низкому, что наш слух не может его воспринимать. В
других случаях он может привести в сумасшедший дом, в
третьих — к еще более странному исходу. Но, в любом случае,
его никак нельзя смешивать с простым нарушением законов
общества. Вспомните, как апостол, говоря о "другой стороне",
различает "милосердные" деяния и милосердие. Человек мо-
жет раздать все свое имущество бедным и все же не быть мило-
сердным и точно так же можно избегать любого преступления,
и все же оставаться грешником.
— Ваша точка зрения очень необычна, — сказал Котгрейв,
— но я признаюсь, что она мне чем-то привлекательна. Я
предполагаю, что из ваших положений логически вытекает
заключение, что настоящий грешник вполне может произвес-
ти на стороннего наблюдателя впечатление достаточно безо-
бидного создания?
— Конечно — потому что истинное зло не имеет отно-
шения к общественной жизни и общественным законам, разве
что нечаянно и случайно. Это потаенная страсть души — или
страсть потаенной души, как вам больше нравится. Когда мы
случайно замечаем зло и полностью осознаем его значение,
оно и в самом деле внушает нам ужас и трепет. Но это чувство
значительно отличается от страха и отвращения, с какими мы
относимся к обычному преступнику, потому что последние
чувства целиком основаны на нашей заботе о своих собствен-
ных шкурах и кошельках. Мы ненавидим убийцу, потому что
мы не хотим, чтобы убили нас или кого-нибудь из тех, кого
мы любим. Так, "с другой стороны", мы чтим святых, но не
по
’’любим” их, как любим наших друзей. Можете ли вы убедить
себя в том, что вам было бы "приятно” общество Св. Павла?
Думаете ли вы, что мы с вами "поладили” бы с сэром Галаха-
дом?6 Вот и с грешниками так же, как со святыми. Если бы
вы встретили очень злого человека, и поняли бы, что он злой,
он, без сомнения, внушил бы вам ужас и трепет; но у вас не
было бы причин "не любить" его. Напротив, вполне возможно,
что если бы вам удалось забыть о его грехе, вы нашли бы
общество этого грешника довольно приятным, и немного пого-
дя вам пришлось бы убеждать себя в том. что он ужасен. И,
тем не менее, грех ужасен. Что если бы розы и лилии поутру
вдруг стали кровоточить, а мебель принялась бы расхаживать
по комнате!
— Я рад, что вы вернулись к этому сравнению, — сказал
Котгрейв, — Потому что я только что хотел спросить у вас,
что в человеке может соответствовать этим воображаемым фо-
кусам неодушевленных предметов. Одним словом — что есть
грех? Да, я знаю, вы уже дали абстрактное определение, но
мне хотелось бы получить конкретный пример.
— Я уже говорил вам, что грех очень редко встречается,
— сказал Эмброуз, который, казалось, хотел уклониться от
прямого ответа. — Материализм нашей эпохи, который много
сделал для уничтожения святости, может быть, еще больше
постарался для уничтожения зла. Земля кажется нам такой
уютной, что нас не тянет ни к восхождениям, ни к падениям.
Сдается мне, что ученому, который решил бы "специализи-
роваться" на Тофете, пришлось бы ограничиться одними ан-
тикварными изысканиями. Ни один палеонтолог не покажет
вам живого птеродактиля.
— Однако, мне кажется, что вы-то как раз "специализи-
ровались", и судя по всему, довели ваши изыскания до наших
дней.
— Я вижу, вам в самом деле интересно. Ладно, признаюсь,
я немного занимался этим, и, если хотите, могу показать одну
вещицу, относящуюся как раз к занимательному предмету
нашей с вами беседы.
Эмброуз взял свечу и направился в дальний угол комнаты.
Котгрейв увидел, как он открыл стоявшее там старинное бю-
ро, достал из потайного отделения какой-то сверток и вернул-
ся к столу, за которым проистекал разговор.
Развернув бумагу, он извлек из нее зеленый блокнот.
111
— Только будьте с ним поаккуратнее, — сказал он. — Не
бросайте его где попало. Это один из перлов моей коллекции,
и мне было бы очень жаль, если бы он вдруг потерялся.
Он погладил выгоревший переплет.
— Я знал девушку, которая это написала, — добавил он.
— Ознакомившись с изложенными здесь фактами, вы уви-
дите, как это прекрасно иллюстрирует наш сегодняшний раз-
говор. Там есть и продолжение, но об этом я не хочу говорить.
— Несколько месяцев назад в одном журнале появилась
любопытная статья, — продолжал он с видом человека, же-
лающего переменить тему. — Она была написана каким-то
врачом — кажется, его звали доктор Корин. Так вот, он рас-
сказывает, что некая леди, наблюдавшая за тем, как ее ма-
ленькая дочка играет у окна в гостиной, вдруг увидела, как
тяжелая оконная рама падает прямо на пальцы ребенку. Я
думаю, что леди упала в обморок, — во всяком случае, когда
вызвали врача и он перевязал окровавленные и изувеченные
пальцы девочки, его позвали к матери. Она стонала от не-
стерпимой боли — три ее пальца, соответствующие тем, что
были повреждены на руке у ребенка, распухли и покраснели,
а позднее, выражаясь медицинским языком, началось гнойное
воспаление.
Все это время Эмброуз бережно сжимал в руках зеленую
книжечку.
— Ладно, держите, — сказал он наконец, с видимым тру-
дом расставаясь со своим сокровищем.
— Верните, как только прочтете, — добавил он, когда они,
пройдя через холл, вышли в старый сад, наполненный слабым
ароматом белых лилий.
Когда Котгрейв отправился в путь, на востоке уже разго-
ралась широкая красная полоса, и с возвышенности, на кото-
рой он находился, перед ним открылась величественная пано-
рама спящего Лондона.
ЗЕЛЕНЫЙ БЛОКНОТ
Сафьяновый переплет книжечки поблек и выгорел, но при
этом был чистым, непорванным и неистертым. Книжка вы-
глядела так, словно ее купили этак лет семьдесят-восемьдесят
тому назад во время очередного выезда в Лондон, а потом
засунули куда-нибудь с глаз долой да и позабыли о ней на-
112
всегда. Она распространяла древний тонкий аромат, какой иног-
да сопровождает старую мебель, которой уже лет сто или даже
больше. Форзацы были украшены причудливыми цветными
узорами и стершейся позолотой. С виду книжечка была не-
большой, но ввиду почти нематериальной тонкости бумаги
содержала изрядное количество страниц, каждая из которых
была исписана мелким, убористым и весьма неровным почер-
ком.
”Я нашла эту книжку (так начиналась рукопись) в ящике
старого комода, который стоит на лестнице. День был очень
дождливый, и я не могла пойти гулять, а потому после обеда
взяла свечку и стала рыться в комоде. Почти все ящики были
набиты старыми платьями, но один из маленьких ящичков
оказался пустым — лишь на самом дне его лежала эта книжеч-
ка. Я давно хотела такую книжку, и я взяла ее, чтобы писать
в ней про все-все. Теперь в ней полно всяких тайн. У меня
много других книжек, куда я записываю мои тайны, и все они
спрятаны в надежном месте. Сюда я тоже запишу многие из
моих старых тайн, и еще несколько новых. Но некоторые я
совсем не буду записывать. Мне нельзя писать настоящие на-
звания дней и месяцев, которые я узнала в прошлом году.
Нельзя также упоминать о том, как писать буквы Акло, го-
ворить на языке Чиан, рисовать большие прекрасные Круги,
играть в Игры Мао и, уж конечно, петь главные песни. Я могу
написать обо всем этом вообще, но только не о том, как это
делать. На то есть особые причины. И еще мне нельзя го-
ворить, кто такие Нимфы, и Долы, и Джило, и что значит
"вулас”. Все это самые тайные тайны, и я счастлива, когда
вспоминаю, кто они такие на самом деле и как много чудесных
языков я знаю. Но есть и такие вещи, которые я называю
самыми тайными тайнами из всех тайных тайн и о которых
я даже думать не смею, пока не останусь совсем одна, и тогда
я закрываю глаза, кладу на них ладони, шепчу слово, и при-
ходит Алала. Я делаю это только по ночам у себя в комнате,
или в некоторых лесных местах, которые я знаю, но мне нель-
зя их описывать, потому что это тайные места. И потом еще
есть Церемонии, которые вообще все очень важные, но неко-
торые — важнее и прекраснее остальных. Есть Белые Цере-
монии, Зеленые Церемонии и Алые Церемонии. Алые Цере-
монии лучше всех, но по-настоящему их можно устраивать
только в одном месте, хотя в них можно очень славно поиграть
в каких угодно местах, но не по-настоящему. А кроме того,
из
есть всякие танцы, и есть Комедия, и я иногда проделывала
Комедию на глазах у всех, но никто в этом ничего не понял.
Я была очень маленькая, когда впервые узнала об этих вещах.
Я помню, что, когда я была очень маленькая и мама была
жива, я помнила о чем-то, что было со мной до того, да только
все это смешалось у меня в голове. Однако, когда мне было
лет пять или шесть, я не раз слышала, что говорили обо мне,
когда думали, что я не слушаю. Говорили, что за год-два до
того я была очень странной, и что няня просила мою маму
прийти послушать, как я говорю сама с собой, и что я про-
износила такие слова, которых никто не мог понять. Я го-
ворила на языке Key, но сейчас я могу припомнить лишь очень
немного слов, да еще маленькие белые лица, которые часто
глядели на меня, когда я лежала в кроватке. Они часто го-
ворили со мной, и я выучилась их языку. Я говорила с ними
на этом языке о каком-то огромном белом месте, где они жили,
и где деревья и трава были белые, и были белые холмы высотой
до луны, и дул холодный белый ветер. Это место мне потом
часто снилось, но лица пропали, когда я была еще совсем ма-
ленькой. Но когда мне исполнилось что-то около пяти, со мной
случилось удивительное происшествие. Няня несла меня на
плечах; вокруг было желтое пшеничное поле, и мы шли по
этому полю, и было очень жарко. Потом мы шли по лесной
тропинке, и нас догнал какой-то высокий человек и шел вме-
сте с нами, пока мы не попали в одно место, где был глубокий
пруд, и место это было очень темным и мрачным. Няня по-
садила меня на мягкий мох под деревом и сказала: ’’Теперь
она до пруда не доберется”. И они оставили меня там, и я
сидела тихо-тихо и смотрела на пруд, и вот из воды и из леса
навстречу друг другу вышли удивительные белые люди, и они
стали играть, танцевать и петь. Они были кремово-белого цве-
та, совсем как древняя статуэтка слоновой кости, что у нас в
гостиной. Их было двое, он и она. Она была прекрасной леди
с добрыми темными глазами и серьезным лицом, и она все
время странно и печально улыбалась мужчине, а тот смеялся
и гонялся за ней. Они все играли и играли, все танцевали и
танцевали вокруг пруда, напевая что-то, пока я не заснула.
Когда няня вернулась и разбудила меня, она была немножко
похожа на ту леди, и потому я ей рассказала об этом, и спро-
сила, почему она так странно выглядит. Сперва она ахнула,
как будто очень испугалась, и вся побледнела. Она посадила
меня на траву и долго смотрела мне в глаза, и я видела, что
114
она вся дрожит. Потом она сказала, что все это мне присни-
лось, но я-то знала, что не спала. Еще потом она заставила
меня пообещать, что я никому не скажу об этом, а если скажу,
то меня бросят в черную яму. Но я совсем не испугалась, а
няня испугалась изрядно. Я никогда не забывала об этом, по-
тому когда вокруг никого не было и стояла тишина, я закры-
вала глаза и снова видела их, расплывчато и как бы издалека.
Они были очень красивые; и мне вспоминались обрывки пес-
ни, которую они пели, но спеть ее я не могла.
Когда мне было тринадцать, даже почти четырнадцать лет,
я испытала совершенно невероятное приключение — такое
странное, что день, когда оно случилось, с тех пор всегда на-
зывается Белым днем. Мама умерла больше чем за год до того.
По утрам я занималась, а после обеда меня отпускали гулять.
В тот день я пошла по незнакомой дороге, и ручеек привел
меня в незнакомое место, только по пути я порвала себе
платье, пробираясь в некоторых трудных местах, где надо бы-
ло идти через густые заросли кустарника, и под низкими вет-
ками деревьев, и через колючие кусты на холмах, и через
темные леса, полные стелющихся колючек. И это был долгий,
очень долгий путь. Казалось, я иду уже целую вечность, а
потом мне пришлось еще лезть по чему-то вроде тоннеля. На-
верное, раньше там тек ручей, но он пересох, и дно было ка-
менистое, а наверху переплелись кусты, и потому было почти
совсем темно. Я все шла и шла по этому темному тоннелю;
путь был долгий, очень долгий.
И вот я вышла к холму, которого раньше никогда не виде-
ла. Я очутилась в унылой чаще кустарника, полной черных
сплетшихся сучьев, которые царапали меня, когда я проби-
ралась сквозь заросли, и я плакала от боли, потому что на
мне живого места не было. А потом я почувствовала, что под-
нимаюсь, и долго шла все вверх и вверх, пока наконец кусты
не кончились и я не вышла на большой пустынный склон хол-
ма, где посреди травы лежали уродливые серые камни, из-под
которых выбивались чахлые, скрюченные, похожие на змей
деревца. И я стала подниматься к вершине холма, долго-долго.
Я раньше никогда не видела таких больших и уродливых кам-
ней: некоторые выступали из земли, а другие выглядели так,
словно их недавно прикатили туда, где они были, и все они
простирались на сколько хватало глаз, далеко-далеко. Я пос-
мотрела поверх камней и увидела все это место целиком, и
было оно очень странное.
7/5
Стояла зима, и с холмов, что стояли вокруг, свешивались
страшные черные леса, и это было похоже на комнату, уве-
шанную черными занавесями. А у деревьев были такие очер-
тания, каких я раньше и представить не могла. Мне стало
страшно. За лесами были еще холмы, стоявшие гигантским
кольцом, но я их раньше никогда не видела; все казалось чер-
ным и заляпанным вуром. Кругом было тихо и молчаливо, а
небо было тяжелым, серым и унылым, как отвратительный
вурский свод в Глубоком Дендо. Я углубилась в эти страшные
скалы. Им было несть числа. Некоторые были похожи на
ужасно оскалившихся людей; у них были такие лица, словно
они собирались выскочить из камня, броситься на меня и
утащить с собой в скалу, чтобы я осталась там навсегда. Дру-
гие скалы были похожи на зверей — ужасных зверей, при-
севших перед прыжком и высунувших языки, третьи — на
слова, которые я не могла произнести, а четвертые — на мер-
твецов, лежащих в траве. Как я ни боялась их, я все же шла
между ними, и мое сердце было полно злыми песнями, кото-
рые они мне напевали. Мне хотелось строить гримасы и кор-
читься, как они. Я шла долго-долго, и наконец камни стали
нравиться мне, и я перестала их бояться. Я пела песни, кото-
рые вертелись у меня в голове; песни, полные слов, которые
нельзя ни произносить, ни писать. Еще я строила гримасы,
подражая камням с лицами, и корчилась, подражая тем, что
корчились, и ложилась на землю, подражая тем, что лежали
мертвые, и даже подошла к одному оскалившемуся камню и
обняла его. И вот я все шла и шла между скал, пока наконец
не вышла к круглому кургану, стоявшему посередине. Он был
выше обычного кургана, высотой почти с наш дом, и при этом
был похож на огромную чашу, опрокинутую вверх дном —
такую ровную, круглую и зеленую — а наверху стоял большой
камень, похожий на столб.
Я стала карабкаться вверх, но склон был такой крутой,
что мне пришлось остановиться, а то бы я скатилась вниз,
ударилась о камни у подножия и, может быть, разбилась бы
насмерть. Но я хотела забраться на самый верх большого кур-
гана, а потому легла на живот, уцепилась за траву и стала
понемногу подтягиваться, пока не оказалась на гребне. Потом
я села на камень посередине и огляделась. Мне показалось,
что я шла долго-долго, и ушла за сотню миль от дома, и попала
в другую страну, или в одно из тех удивительных мест, о ко-
торых читала в ’’Арабских ночах”, или уплыла за море, дале-
116
ко-далеко, и нашла другой мир, которого раньше никто не
видел и о котором раньше никто не слышал, или будто я ка-
ким-то образом улетела на небо и попала на одну из звезд, о
которых читала, что там все мертвое, и нет воздуха, и ветер
нс дует. Я сидела на камне и смотрела вверх, вниз и во все
стороны. Я сидела, словно на башне посреди огромного пустого
города, потому что вокруг не было ничего, кроме серых кам-
ней. Отсюда я не могла различить их очертаний, но видела,
что они тянутся далеко-далеко. Я глядела на них, и мне ка-
залось, что они расставлены группами, образуя рисунки и узо-
ры.
Я знала, что это невозможно, так как сама видела, что
многие из них выступают из земли и соединены со скалой.
Поэтому я присмотрелась внимательнее, но по-прежнему ви-
дела только расходящиеся круги, пирамиды, купола и шпили,
но теперь мне казалось, что все они смыкаются вокруг того
места, где я сидела, и чем дольше я смотрела, тем отчетливее
видела гигантские круги камней, которые все увеличивались
и увеличивались. Наверное, я смотрела слишком долго, пото-
му что мне стало казаться, будто они все движутся и крутятся,
как гигантское колесо, и я сижу в середине и кручусь вместе
с ними. У меня закружилась голова, все стало туманным и
расплывчатым, в глазах замелькали голубые огоньки, и мне
почудилось, что камни подпрыгивают, приплясывают и кор-
чатся, кружась, кружась, кружась в хороводе. Я опять испу-
галась, громко закричала, спрыгнула с камня, на котором си-
дела, и бросилась на землю. Когда я поднялась, то с радостью
уридела, что камни остановились, и тогда я села на землю,
съехала с кургана и пошла дальше. На ходу я приплясывала,
стараясь подражать танцующим камням, и была очень рада,
что у меня хорошо получается. Я танцевала и танцевала, и
напевала странные песни, которые сами приходили мне в го-
лову. Наконец я спустилась с этого огромного пологого холма,
и камни сразу же кончились, а дорога снова повела в лощину,
поросшую кустарником. Эта лощина была такая же непри-
ятная, как и та, через которую я прошла, поднимаясь на холм,
но я не обратила на это внимания, потому что была очень
рада, что видела эти необыкновенные камни и теперь могла
подражать им. Я спускалась вниз, продираясь сквозь кусты,
и высокая крапива кусала мне ноги и обжигала меня, но я и
на это не обращала внимания, а когда сучья и шипы кололи
меня, я только смеялась и пела. Потом я выбралась из кустов
117
в скрытую лощину, такое укромное местечко, похожее на тем-
ную улочку, по которой никто никогда не ходит, потому что
она очень узкая и глубокая, а вокруг нее рос густой лес. Скло-
ны были крутые, сверху нависали деревья, а папоротники там
всю зиму оставались зелеными, хотя на холме они были за-
сохшие и бурые, и от них шел густой пряный запах, похожий
на еловый. По лощине бежал ручеек — такой маленький, что
я легко могла его перешагнуть. Я стала пить, черпая воду
горстью, и вкус у нее был как у светлого, золотистого вина,
и она искрилась и бурлила, пробегая по красивым красным,
желтым и зеленым камушкам, и потому казалась живой и
разноцветной.
Я пила и пила ее, и все не могла напиться, так что мне
пришлось лечь, наклонить голову и пить прямо из ручья. Так
было еще вкуснее, да к тому же маленькие волны подбегали
к моим губам и целовали меня. Я смеялась и снова пила, во-
ображая, что в этом ручье живет нимфа, вроде той, что есть
у нас дома на старой картинке, и что это она-то и целовала
меня. Поэтому я наклонилась еще ниже, опустила губы в воду
и прошептала нимфе, что приду еще. Я была уверена, что это
не обычная вода, и когда наконец встала и пошла дальше, я
была очень счастлива. Я снова танцевала и все шла и шла
вверх по лощине, под нависающими кручами. И когда я вы-
шла наверх, передо мною встал откос, высокий и крутой, как
стена, и больше там ничего не было, кроме стены и неба. Я
подумала, что нашла конец мира, потому что это выглядело
так, словно за стеной вообще ничего не могло быть, кроме
королевства Вура, куда уходят погасший свет и высохшая под
солнцем вода. Я стала думать о том долгом, очень долгом пути,
которым прошла: о том, как я нашла ручеек и пошла вдоль
него — и все шла и шла, проходя сквозь заросли и колючие
кусты, и темные леса, полные стелющихся колючек; и как
потом пробиралась по тоннелю под деревьями, и сквозь за-
росли кустарника, и смотрела на все эти серые скалы, и сидела
в середине каменной чаши, а скалы кружились вокруг меня;
как снова шла мимо серых камней, и спустилась с холма по
колючим кустам, и поднялась по темной лощине. Это был
долгий, очень долгий путь. Я подумала о том, как мне до-
браться домой, и смогу ли я когда-нибудь найти дорогу, и
существует ли мой дом вообще, или он и все, кто в нем был,
превратились в серые камни, как в ’’Арабских ночах”. Я сидела
118
на траве и думала, что мне теперь делать. Я устала, и ноги у
меня горели от долгой ходьбы.
Оглянувшись вокруг, я увидела чудесное озерцо у самой
стены. Вся земля вокруг него была покрыта ярко-зеленым
влажным мхом; это был самый странный мох на свете: он был
похож то на маленькие папоротники, то на пальмы, то на
елочки. Он был зеленый как изумруд, а капельки воды лежали
на нем, как алмазы. И посреди мха был большой водоем, глу-
бокий, сверкающий, очень красивый — и такой чистый, ка-
залось, что можно дотянуться до красного песочка на дне, но
на самом деле там было очень глубоко. Я стояла возле него,
и смотрелась в воду, как в зеркало. На дне озерца, посередине,
красные песчинки все время шевелились, и я видела, как бур-
лит вода, но на поверхности она была совершенно гладкая и
стояла вровень с краями. Это был довольно большой водоем,
и в этом сияющем, мерцающем мху он выглядел как огромный
бриллиант среди зеленых изумрудов. Ноги у меня были такие
горячие и усталые, что я сняла ботинки и чулки и опустила
ноги в воду. Вода была ласковая и холодная, и когда я встала,
моя усталость прошла, и я почувствовала, что мне нужно идти
дальше, все вперед и вперед, чтобы увидеть, что там за стеной.
Я очень медленно стала подниматься по стене, и когда вы-
бралась наверх, то очутилась в самом странном месте, какое
мне только приходилось видеть, даже более странном, чем
холм серых камней. Оно выглядело так, словно великаньи де-
ти поиграли там в песочек, потому что кругом были сплошные
холмы, впадины, замки и стены, сделанные из земли и по-
росшие травой. Там были два кургана, похожие на большие
ульи, круглые и мрачные, и глубокие ямы, и круто вздымав-
шаяся вверх стена, похожая на ту, что я однажды видела у
моря (там на ней еще были большие пушки и солдаты). Я чуть
не упала в одну из круглых ям, что совершенно неожиданно
разверзлась у меня под ногами, быстро сбежала вниз, оста-
новилась на дне и посмотрела наверх. Все было странным и
мрачным. Наверху было только серое, тяжелое небо да стенки
ямы — все остальное исчезло, и теперь во всем мире не оста-
лось ничего, кроме этой ямы. Я подумала, что когда в глухую
полночь луна освещает ее дно и наверху стенает ветер, она,
наверное, полна злых духов, движущихся теней и бледных
призраков. Яма была странной, мрачной и пустынной, как
заброшенный храм мертвых языческих богов. Это напомнило
мне сказку, которую мне рассказала няня, когда я была совсем
119
маленькой, — та самая няня, которая взяла меня в таинствен-
ный лес, где я увидала прекрасных белых людей.
Я вспомнила, как однажды зимним вечером, когда ветер
хлестал ветвями деревьев по стенам дома, и плакал, и стенал
в трубе детской, няня рассказала мне вот такую историю. В
одном месте, сказала она, была глубокая яма, вроде той, в
которой я стояла, и все боялись спускаться в нее, и даже близ-
ко не подходили — такое это было нехорошее место. Но од-
нажды одна бедная девушка сказала, что спустится в эту яму.
Все принялись отговаривать ее, но она все-таки пошла и спу-
стилась в яму, а когда вернулась, то весело смеялась и пов-
торяла, что там ничего нет, кроме зеленой травки и крас-
неньких камушков, а также беленьких камушков и
желтеньких цветочков. Вскоре люди увидели на ней велико-
лепные изумрудные сережки и спрашивали ее, где она их взя-
ла, ведь они с матерью были очень бедные. А она смеялась и
отвечала, что сережки эти вовсе не из изумрудов, а из обык-
новенной зеленой травки. Потом однажды у нее на груди по-
явился самый алый рубин, какой только можно себе пред-
ставить, и был он величиной с куриное яйцо, а горел и
сверкал, как раскаленный уголь в печи. И ее спрашивали, где
она взяла его, ведь они с матерью были очень бедные. А она
смеялась и отвечала, что это никакой не рубин, а попросту
красненький камушек. Потом однажды у нее на шее появи-
лось самое расчудесное ожерелье, о каком только было можно
подумать, — гораздо лучше самых лучших ожерельев коро-
левы, и было оно сделано из больших сверкающих алмазов,
и были их сотни, и они сияли, как звезды летней ночью. И ее
спрашивали, где она взяла их, ведь они с матерью были очень
бедные. Но она все так же смеялась и отвечала, что это вовсе
не алмазы, а пустяшные беленькие камушки. И вот однажды,
рассказывала няня, она явилась ко двору, и на голове у нее
была корона из чистейшего золота, так рассказывала мне ня-
ня, и она сияла, как солнце, и была гораздо роскошнее, чем
корона самого короля. В ушах у нее были изумруды, на груди
— огромный рубин вместо брошки, а на шее сверкало большое
алмазное ожерелье. И король с королевой, подумав, что это
какая-нибудь знатная принцесса из дальних краев, встали со
своих тронов и вышли ей навстречу, чтобы приветствовать ее.
Но кто-то сказал королю с королевой, что на самом деле она
очень бедна. И король спросил у нее: раз они с матерью такие
бедные, то почему на ней золотая корона и где она взяла ее?
120
А она рассмеялась и ответила, что это никакая не золотая
корона, а просто венок из желтеньких цветочков. И король
подумал, что это очень странно, и велел ей остаться при дворе,
чтобы посмотреть, что будет дальше. А она была очень хоро-
шенькая, и все говорили, что глаза ее зеленее изумрудов, губы
— краснее рубина, лицо — светлее светлых алмазов, а волосы
— ярче золотой короны. И королевский сын сказал, что хочет
жениться на ней, и король разрешил ему. И епископ обвенчал
их, и был большой пир, а потом королевич пошел в комнату
своей жены. Но когда он открыл дверь, то увидал, что перед
ним стоит высокий черный человек с ужасным лицом, и в тот
момент чей-то голос произнес:
— Куда торопишься? Постой! Она обвенчана со мной.
И королевич упал на пол в судорогах. Люди попытались
войти в комнату, но не смогли, и тогда стали ломать дверь
топорами, но дерево сделалось твердым, как железо, и в конце
концов все в страхе бросились прочь, потому что из комнаты
доносились ужасные вопли, хохот, визг и плач. Но на следу-
ющий день они вошли туда, и увидели, что в комнате ничего
нет, кроме густого черного дыма — черный человек пришел
и утащил ее. А на краю постели были два пучка сухой травы,
красный камень, несколько белых камушков и увядший венок
из желтых цветочков.
Я вспомнила эту нянину сказку, стоя на дне глубокой ямы;
там было так неуютно и одиноко, что мне стало страшно.
Поблизости не было видно ни камней, ни цветов, но я испу-
галась, что могу взять что-нибудь, сама не зная об этом, и
решила выполнить один обряд, чтобы отогнать черного чело-
века. Я встала точно посередине ямы и особым жестом про-
верила, нет ли на мне чего-нибудь такого, о чем говорилось
в сказке, а потом обошла вокруг ямы, коснулась своих глаз,
губ и волос и произнесла несколько странных слов —
заклинаний от темных сил и дурного глаза, которым меня
научила няня. После этого я почувствовала себя в безопас-
ности, выбралась из ямы и пошла дальше мимо всех этих кур-
ганов, ям и стен, а так как дорога все время вела наверх, то
когда я прошла последнюю стену, я оказалась высоко над ни-
ми. Обернувшись, я увидела, что эти земляные сооружения
тоже образуют рисунки, как и серые камни, только совсем
другие.
Уже начинало темнеть, и было плохо видно, но с того ме-
ста, где я стояла, это было похоже на две огромные челове-
ку
ческие фигуры, лежащие на траве. И я пошла дальше, и на-
конец нашла одну тайную рощу. Она слишком тайная, чтобы
описывать ее здесь, и никто не знает, как туда пройти. Я и
сама узнала это только случайно, причем довольно занятным
образом: я увидела какого-то зверька, который туда побежал.
Я пошла за ним, и нашла между колючих кустов очень узкую
и темную тропку, и когда уже почти совсем стемнело, я вышла
на поляну. Там мне явилось самое чудесное видение, какое я
когда-либо видела, но длилось оно только миг, потому что я
тут же бросилась бежать и выбралась из рощи той же тро-
пинкой, а потом еще долго улепетывала прочь, стараясь бе-
жать как можно быстрее, потому что я испугалась этого ви-
дения — таким удивительным, таким странным и прекрасным
оно было. Но я очень хотела вернуться домой и там подумать
о нем, и к тому же я не знала, что случилось бы, останься я
вблизи этой рощи. Мне было жарко, я вся дрожала, сердце у
меня колотилось, и пока я бежала через рощу, изо рта у меня
вырывались странные крики, которых я не могла сдержать.
На мое счастье, большая белая луна встала из-за круглого
холма и осветила мне дорогу, и при ее свете я пробежала мимо
курганов и ям, вниз по скрытой лощине, вверх по кустам,
мимо серых камней — и наконец добралась домой.
Папа работал у себя в кабинете, и слуги не сказали ему,
что в столь поздний час меня еще нет дома, хотя на самом
деле они испугались и не знали, что предпринять. Я сказала
им, что заблудилась в лесу, но не сказала, где именно. Я легла
в постель и всю ночь пролежала без сна, думая о своем ви-
дении. Когда я вышла на поляну, все вокруг меня светилось,
хотя было уже темно, и потом, когда я возвращалась, я все
время была абсолютно уверена в том, что видела его. Мне
хотелось побыстрее очутиться у себя в комнате и наслаждать-
ся им в одиночестве, хотелось закрыть глаза, представлять,
что оно здесь, и делать все, что я сделала бы там, на поляне,
если бы не испугалась. Но когда я закрыла глаза, видение не
явилось, и тогда я стала перебирать все детали своего приклю-
чения и вспомнила, как темно и мрачно было под конец, и
испугалась, что ошиблась, потому что это казалось невозмож-
ным — это было похоже на одну из няниных сказок, в которые
я по-настоящему не верила, хоть мне и стало страшно тогда
на дне ямы. Мне вспомнились истории, которые она расска-
зывала, когда я была маленькая, и я подумала, а правда ли,
что я видела все это, или это было давным-давно в одной из
122
ее сказок? Все было так странно: я лежала без сна у себя в
комнате, а луна светила из-за дома прямо на реку, так что
на мою стену свет не падал. В доме было совсем тихо. Я слы-
шала, как пробило двенадцать, папа прошел к себе в спальню
и после этого в доме стало тихо и пусто, словно в нем не было
ни души. И хотя у меня в комнате было темно, сквозь белые
шторы проникал бледный мерцающий отсвет. Я встала и вы-
глянула в окно: дом отбрасывал огромную черную тень, и она
накрывала сад, отчего он стал похож на тюрьму, где казнят
людей, а дальше все было белое-белое — даже лес сиял бе-
лизной, исчерченной темными провалами между стволами.
Было тихо и ясно, небо было безоблачным. Я хотела еще поду-
мать о своем видении, но не могла, и тогда стала вспоминать
все сказки, которые няня рассказывала мне так давно, что я
думала, что все их уже перезабыла. Но они вспомнились мне
и почему-то стали переплетаться у меня в голове с колючими
кустами, серыми камнями и тайным лесом, и в конце концов
я перестала различать старое и новое, и мне начало казаться,
что и то, и другое было сном. А потом я вспомнила тот далекий
жаркий летний день, когда няня оставила меня одну в тени
под деревом, а из воды и из леса вышли белые люди и стали
играть, танцевать и петь, и мне казалось, что няня уже го-
ворила мне о чем-то похожем еще до того, как я их видела,
вот только я не могла точно вспомнить, что она мне говорила.
Потом я стала думать, не была ли моя няня той самой
белой леди, потому что она была такой же белой и прекрасной
и у нее были такие же темные глаза и черные волосы; и иногда
она улыбалась так же, как та леди, и вообще бывала похожа
на нее, особенно когда рассказывала свои истории, которые
начинались словами ”Давным-давно...” или "В давние-давние
волшебные времена...” Но я подумала, что это не могла быть
няня, потому что она ушла в лес в другую сторону, и, по-мо-
ему, тот мужчина, что догнал нас, не мог быть белым муж-
чиной, иначе я бы не увидела того чудесного тайного видения
в тайной роще. Я подумала, что во всем могла быть виновата
луна, но она появилась потом, когда я уже была посреди пус-
тоши, где всюду были большие фигуры из земли, и стены, и
таинственные ямы, и ровные круглые курганы, — вот тогда-то
я и увидела большую белую луну, встающую над круглым
холмом. Я думала обо всем этом, пока мне не стало страшно.
Я испугалась, что со мной что-то случилось, потому что я
вспомнила нянину сказку о бедной девушке, которая спусти-
123
лась в глубокую яму и которую в конце концов утащил черный
человек. Я тоже спускалась в глубокую яму — а вдруг это
была та же самая, ведь это просто ужас какой-то! Поэтому я
снова повторила обряд, коснулась глаз, губ и волос особым
жестом и произнесла древние слова из волшебного языка, что-
бы быть уверенной, что меня никто не утащит. Я снова попы-
талась представить себе тайную рощу, осторожно пройти по
тропинке и увидеть то, что я видела там — но почему-то не
смогла, и снова стала думать о няниных сказках. Я вспомнила
одну историю о юноше, который однажды собрался на охоту
и объехал со своими собаками все окрестные леса, перебирался
через реки, бродил по болотам, но так и не нашел никакой
дичи.
Так он проохотился весь день, пока солнце не стало спу-
скаться за горы. И юноша был зол, оттого что день был неу-
дачный, и собирался уже повернуть назад, как вдруг в тот
момент, когда солнце уже коснулось гребня горы, прямо на
него из чащи выбежал прекрасный белый олень. И он крикнул
”ату!” своим гончим, но они заскулили и не хотели гнаться за
оленем. Он пришпорил коня, но тот дрожал и стоял, как вко-
панный. И тогда он спрыгнул с коня, и бросил собак, и пог-
нался за оленем один. И вскоре стало совсем темно, и небо
было черное, без единой звездочки, а олень все бежал во тьме.
И хотя у юноши было с собой ружье, он не стал стрелять в
оленя, потому что хотел поймать его живьем, да и боялся
отстать в темноте. Но он не отставал, хотя небо было совсем
черное и вокруг было совсем темно. Олень все бежал и бежал
вперед, пока юноша не заблудился окончательно. Они мча-
лись бесконечными лесами, полными шорохов, и бледный,
мертвенный свет исходил от поваленных и гниющих стволов,
и каждый раз, когда юноша думал, что потерял оленя, тот
снова появлялся перед ним, белый и светящийся, и юноша
старался бежать еще быстрее, чтобы догнать его, но тогда
олень тоже прибавлял ходу, и юноша не мог его поймать. Они
бежали бесконечными лесами, переплывали реки, пробира-
лись по черным болотам, где земля булькала под ногами и
вокруг мелькали болотные огоньки, а потом олень бежал через
узкие горные ущелья, где пахло подземельем, и юноша бежал
за ним.
И они бежали через горы, и юноша слышал, как предрас-
светный ветер спускается с неба, а олень все бежал и бежал,
и юноша следовал за ним. Наконец встало солнце, и юноша
124
увидел место, где никогда раньше не бывал; это была прек-
расная долина, через которую струился светлый поток, а посе-
редине высился большой круглый холм. И олень начал спу-
скаться вниз по долине, к холму, и казалось, что он устал и
бежит все медленнее и медленнее. Хотя юноша тоже устал,
он ускорил свой бег, думая наконец-то поймать оленя, но в
тот миг, когда они были у самого подножия холма и юноша
уже протянул руку, чтобы схватить оленя, тот провалился
сквозь землю, и юноша расплакался: ему было так обидно
потерять его после всей этой бесконечной погони. Но тут он
увидел прямо перед собой дверь, ведущую внутрь холма. И
он вошел, и там было совсем темно, но он шел вперед, потому
что думал, что найдет там белого оленя. И вдруг он увидел
свет, и небо над головой, и сияющее солнце, и птиц, поющих
на деревьях, и чудесный прозрачный родник. И у родника
сидела прекрасная леди, и это была сама королева фей, и она
сказала юноше, что это она обернулась оленем, чтобы при-
вести его сюда, потому что страстно влюбилась в него. Она
принесла из своего волшебного дворца большую золотую ча-
шу, усыпанную драгоценными камнями, и предложила ему
выпить вина из этой чаши. И он стал пить, и чем больше он
пил, тем больше ему хотелось еще, потому что вино было
очарованное. И он поцеловал прекрасную леди, и она стала
его женой, и он провел весь день и всю ночь в холме, где она
жила, а когда проснулся, то увидел, что лежит на земле, на
том самом месте, где в первый раз увидел оленя. Рядом стоял
его конь, и собаки ждали его пробуждения. Он посмотрел в
небо и увидел, что солнце садится за горы. И он вернулся
домой, и прожил долгую жизнь, но с тех пор ни разу не поце-
ловал другую леди, потому что он целовал королеву фей, и
никогда не пил обычного вина, потому что ему довелось
выпить очарованного. А иногда няня рассказывала мне сказ-
ки, которые она слышала от своей прабабушки. Та была очень
старая, и жила одна-одинешенька в хижине посреди гор. В
большинстве этих сказок речь шла о холме, где в стародавние
времена по ночам собирались люди, и играли в разные уди-
вительные игры, и делали странные вещи, о которых няня мне
говорила, да только я ничего не поняла, а теперь, говорила
она, про это все забыли, кроме ее прабабушки, и даже пра-
бабушка толком не знала, где этот холм. Она рассказала мне
одну очень странную историю об этом холме, и меня пробрала
дрожь, когда я ее вспомнила. Она говорила, что люди всегда
725
приходили туда летом, в самую жаркую пору, и сперва все
должны были долго танцевать. Они танцевали до темноты,
причем вокруг холма были деревья, и потому там было еще
темнее, и люди собирались отовсюду и приходили по тайной
тропе, которой никто кроме них не знал, и двое стерегли про-
ход, и каждый, кто приходил, должен был сделать очень
странный знак, няня показала мне его, как могла, но сказала,
что делать его по-настоящему она не умеет.
Туда приходили всякие люди: бывали там и дворяне, и
мужики, и старики, и парни, и девушки, и совсем маленькие
дети, которые просто сидели и смотрели. И когда они входили
внутрь, там было совсем темно, только в стороне зажигали
какое-то благовоние с сильным и сладким запахом, от кото-
рого всем хотелось смеяться; видно было, как светятся угли и
поднимается красный дым. И вот они все входили, и когда
последний из них оказывался внутри, дверь исчезала, так что
никто не мог проникнуть внутрь, даже если и знал, что внутри
что-то есть. И однажды один дворянин, который был нездеш-
ний и ехал издалека, заблудился ночью, и конь завез его в
самую непроходимую глушь с болотами и огромными валу-
нами, и конь то и дело оступался и проваливался копытами в
какие-то норы, и деревья протягивали поперек дороги свои
огромные черные сучья и были очень похожи на виселицы. И
путнику было очень, страшно, и его конь начал дрожать, а
потом и вовсе остановился и не хотел идти дальше, и тогда
дворянин слез с коня и взял его за узду, но конь стоял, как
вкопанный, й от страха весь покрылся пеной. И дворянин по-
шел один, все дальше углубляясь в чащу, пока наконец не
попал в какое-то темное место, где слышались шум, пение и
крики, каких он никогда раньше не слышал. Казалось, что
все это звучит совсем рядом, но он не мог войти внутрь, и
принялся кричать, и пока он кричал, кто-то схватил его сзади,
и не успел он и глазом моргнуть, как ему связали руки и ноги,
заткнули рот, и он потерял сознание. Очнулся он на обочине,
как раз в том месте, где сбился с пути, у дуба, разбитого мол-
нией, и его конь был привязан рядом. И вот он приехал в
город, и рассказал, что с ним случилось, и некоторые уди-
вились; но большинство людей знали об этом. Так вот, когда
все входили внутрь, дверь исчезала, как будто ее и не было,
и больше никто войти не мог. И когда все оказывались внутри,
они вставали в круг, плечом к плечу, и кто-нибудь начинал
петь в темноте, а другой грохотал специальной погремушкой,
126
и этот грохот целыми ночами доносился издалека, из глуши,
и те, кто знал, что это за грохот, крестились, проснувшись
заполночь и услыхав этот ужасный низкий звук, похожий на
раскаты грома в горах. И грохот и пение продолжались очень
долго, и люди в кругу слегка покачивались из стороны в сто-
рону, а песня была на древнем-древнем языке, которого
теперь никто не знает, и напев был очень странный.
Няня говорила, что когда ее прабабушка была еще малень-
кой девочкой, она знала человека, который немного помнил
эту песню. Няня попробовала спеть мне кусочек, и это был
такой странный напев, что я вся похолодела, и меня мороз
пробрал по коже, словно я дотронулась до трупа. Иногда пел
мужчина, а иногда женщина, и иногда они пели так хорошо,
что двое-трое из тех, кто там был, падали наземь, кричали и
бились, как будто в припадке. Пение продолжалось, люди рас-
качивались туда-сюда, и наконец над этим местом, которое
они называли Тол Деол, поднималась луна. Она освещала их,
а они все раскачивались из стороны в сторону, и густой слад-
кий дым вился над тлеющими угольями и плавал в воздухе.
Потом начиналась трапеза. Мальчик вносил большую чашу
вина, а девочка — каравай. Хлеб и вино передавали по кругу,
а вкус у них был не такой, как у обычного хлеба и обычного
вина, и никто из тех, кому довелось их отведать, уже не был
таким, как раньше. Потом все вставали и начинали танцевать,
и доставали тайные предметы из потайного места, и играли в
необыкновенные игры, и водили хороводы в лунном свете, а
иногда кто-нибудь из них внезапно исчезал, и о тех, кто исчез,
больше никто никогда ничего не слышал, и неизвестно, что с
ними случалось. И они снова пили это удивительное вино, и
делали идолов, и поклонялись им, и однажды няня показала
мне, как выглядели эти идолы. Мы тогда гуляли, и набрели
на такое место, где было много влажной глины. И вот няня
спросила, не хочу ли я посмотреть, что они делали на холме,
и я сказала, что хочу. Тогда она попросила меня пообещать,
что я ни единой душе об этом не скажу, а если скажу, то пусть
меня бросят в черную яму с покойниками, и я ответила, что
никому не скажу, и она повторила это трижды, и я пообещала.
И вот она взяла мою деревянную лопатку, накопала глины
и положила ее в мое жестяное ведерко, и велела сказать, если
кто-нибудь встретится и спросит, что я хочу напечь дома пи-
рожков. Потом мы пошли по дорожке и пришли к рощице,
растущей у самой дороги, и няня остановилась, поглядела на
127
дорогу в обе стороны, заглянула за живую изгородь, за кото-
рой было поле, а потом сказала: ’’Быстро!”, и мы бегом бро-
сились в рощу, подальше от дороги. Там мы сели под кустом,
и мне очень хотелось посмотреть, что няня собирается делать
с глиной, но она сперва еще раз заставила меня пообещать
никому не говорить ни слова, а потом опять пошла и выгля-
нула из кустов, и поглядела во все стороны, хотя эта дорожка
была такая маленькая и такая заросшая, что вряд ли кто-
нибудь вообще по ней ходил. И вот мы сели, и няня достала
глину из ведерка, и принялась ее месить, и делать с ней стран-
ные вещи, и вертеть ее во все стороны. Потом она укрыла ее
на пару минут большим лопухом, а еще потом снова достала,
встала, села, и обошла вокруг глины особым образом. При
этом она все время напевала какие-то слова, и лицо у нее
стало очень красное. Потом она снова села, взяла глину и
стала лепить из нее куклу, но совсем не такую, какие бывают
у меня дома. Она сделала самую странную куклу, какую мне
только доводилось видеть, и спрятала ее под кустом, чтобы
она высохла и затвердела, и все время, пока она ее делала,
она напевала себе под нос все те же странные слова, и ее лицо
становилось все краснее и краснее. Наконец мы спрятали кук-
лу под кустом, где ее никто никогда бы не нашел. И когда
через несколько дней мы снова пошли в ту же сторону и приш-
ли на ту узкую тропку, няня заставила меня повторить свое
обещание и огляделась во все стороны, как и раньше. Мы проб-
рались через кусты к той зеленой полянке, где был спрятан
глиняный человечек. Я очень хорошо все это помню, несмотря
на то, что мне было только восемь лет, а с тех пор прошло
еще восемь. Небо было густо-синее, почти фиолетовое, и в
рощице, где мы сидели, стояло большое цветущее бузинное
дерево, а рядом с ним — купа таволги. Когда я думаю о том
далеком дне, мне кажется, что комната наполняется запахом
таволги и цветами бузины, а если я закрываю глаза, то вижу
ярко-синее небо с ослепительно-белыми облаками, и давно
ушедшую от нас няню, сидящую напротив меня и похожую
на прекрасную белую леди в лесу. И вот мы сели, и няня
достала глиняную куклу из тайника, где она ее спрятала, и
сказала, что мы должны ’’почтить” ее, и что она покажет мне,
что надо делать, а я должна все время следить за ней. И она
делала всякие странные вещи с этим глиняным человечком,
и я увидела, что она вся вспотела, хотя мы шли сюда очень
медленно. Потом она велела мне "почтить” куклу, и я сделала
128
все то же, что и она, потому что я любила ее, а эта игра была
такой необычной. И она сказала, что если очень сильно по-
любишь кого-нибудь, то этот глиняный человек может по-
мочь, стоит лишь совершить над ним определенные обряды,
и если очень сильно возненавидишь, то он тоже может помочь,
только надо совершить другие обряды, и мы долго играли с
ним, и воображали все, что угодно. Няня сказала, что ее пра-
бабушка все-все объяснила ей насчет этих фигурок, и то, что
мы сейчас делаем, никому не вредит, это просто игра. Но по-
том она рассказала мне одну очень страшную историю об этих
фигурках, и я вспомнила ее в ту ночь, когда лежала без сна
у себя в комнате — в бледной, пустой темноте, — думая о
своем видении и о тайной роще.
Няня рассказала, что некогда была очень знатная молодая
леди, которая жила в большом замке. И она была так прек-
расна, что все знатные юноши хотели жениться на ней, пото-
му что она была самой прелестной и самой доброй из всех
леди, и все думали, что она очень хорошая. Но хотя она и
была любезна со всеми молодыми людьми, которые хотели на
ней жениться, она все же отказывала им и говорила, что никак
не может решиться и что вообще не уверена, хочет ли вы-
ходить замуж. И тогда ее отец, очень знатный дворянин, рас-
сердился на нее, хотя очень любил ее, и спросил, почему она
не выберет себе в мужья одного из прекрасных юношей, что
бывают в замке. Но она ответила только, что никого из них
не любит достаточно сильно, и что ей нужно подождать, а
если ее не оставят в покое, то она уйдет в монастырь и по-
стрижется в монахини. И тогда все молодые люди сказали,
что уйдут восвояси и будут ждать ровно год и один день, а
когда год и один день пройдет, они вернутся и спросят, за кого
она пойдет замуж. День был назначен, и они ушли, а леди
пообещала, что через год и один день она выйдет замуж за
одного из них. Но на самом деле она была королевой тех лю-
дей, что летними ночами танцевали на тайном холме, и в эти
ночи она запирала дверь своей комнаты и вместе с горничной
тайком выходила из замка по потайному ходу, о котором ник-
то, кроме них, не знал, и уходила в лесную глушь к холму.
И ей.было известно больше тайных вещей, чем кому-либо еще
до или после нее, потому что самых тайных тайн она никому
не открывала. Она умела делать всякие ужасные вещи; знала,
как извести человека, и как навести порчу, и другие вещи,
которых я не могла понять. И хотя ее настоящее имя было
леди Эвлин, танцующие люди звали ее Кассап, что на древнем
языке означает "очень мудрая". И была она белее их всех, и
выше ростом, и глаза ее горели в темноте, как самоцветные
рубины; и она знала песни, которых не знал никто из них, и
когда она пела, все падали ничком и поклонялись ей. И она
умела делать то, что они называли "шиб-морок”, то есть самое
чудеснейшее волшебство.
Она говорила своему отцу лорду, что хочет пойти в лес
собирать цветы, и он отпускал ее, и они с горничной уходили
в такой лес, где никто никогда не бывал, и она оставляла гор-
ничную на страже, а сама, раскинув руки, ложилась на землю,
и запевала особую песню, и со всех концов леса, шипя и вы-
совывая раздвоенные язычки, к ней начинали сползаться
огромные змеи. Они подползали к ней и начинали обвиваться
вокруг ее тела, рук и шеи до тех пор, пока она вся не покры-
валась извивающимися змеями, и видна была только голова.
И она разговаривала с ними, и пела им, а они ползали по ней,
все быстрее и быстрее, пока она не приказывала им удалиться.
И все они тут же уползали в свои норы, а на груди у леди
оставался удивительный, очень красивый камень. Он имел
форму яйца, и был окрашен в темно-синий, желтый, красный
и зеленый цвет, а поверхность его словно была покрыта зме-
иной чешуей. Он назывался "глейм-камень", и с его помощью
можно было делать всякие удивительные вещи, и няня го-
ворила, что ее прабабушка видела глейм-камень своими гла-
зами, и был он блестящий и чешуйчатый, точь-в-точь как
змея. Эта леди умела делать и многие другие вещи, и она
твердо решила, что замуж ни за что не пойдет. А на ней хотели
жениться очень многие знатные юноши, но больше всех ее
любили: сэр Саймон, сэр Джон, сэр Оливер, сэр Ричард и сэр
Роланд. Все остальные поверили, что она говорит правду и
выберет одного из них себе в мужья, когда пройдет год и один
день; но сэр Саймон, который был очень хитрый, решил, что
она их всех водит за нос, и поклялся, что будет следить за
ней, пока не откроет, в чем тут дело. А был он еще совсем
молодым, хотя и очень умным, и лицо у него было гладкое и
нежное, как у девушки, и вот он сделал вид, что, как и все
остальные, решил не бывать в замке, пока не истечет срок, и
объявил, что уезжает за море, в дальние края, а сам отъехал
недалеко и вернулся, переодевшись служанкой, и нанялся в
замок мыть посуду. И он все время ждал, следил, слушал,
помалкивал, прятался в темных уголках, вставал по ночам и
130
подсматривал. И он увидел и услышал много такого, что пока-
залось ему весьма странным.
Он был такой хитрец, что сказал девушке, которая при-
служивала леди, что на самом деле он юноша и что переоделся
девушкой, потому что очень любит се и хочет быть с ней в
одном доме, и девушке это так понравилось, что она многое
рассказала ему, и он больше чем когда-либо убедился, что
леди Эвлин водит за нос и его, и всех остальных. И был он
так ловок и так много наврал служанке, что однажды ночью
ему удалось пробраться в комнату леди Эвлин и спрятаться
за шторой, и он стоял там тихо-тихо, не шевелясь и не дыша.
Наконец пришла леди. Она полезла под кровать и подняла
плитку пола, и под ней было углубление, откуда она достала
воскового идола, совершенно такого же, как тот глиняный,
которого мы с няней сделали в рощице. И глаза у нее все
время горели, как рубины. И она взяла восковую куколку в
руки и прижала ее к груди, и стала шептать и бормотать что-
то, а потом подняла ее и положила, и снова подняла, и снова
положила ее, и наконец произнесла: ’’Блажен тот, кто породил
епископа, который рукоположил священника, который обвен-
чал мужчину, который женился на женщине, которая сделала
улей, в котором поселилась пчела, которая собрала воск, из
которого сделан мой истинный возлюбленный”. И она достала
из сундука большую золотую чашу, а из шкафа большой кув-
шин с вином, и налила вина в чашу, и очень бережно опустила
свою куколку в вино, и омыла ее всю. Потом она пошла к
буфету, достала круглую булочку и приложила ее к губам
идола, а потом осторожно взяла и накрыла ее. И сэр Саймон,
который смотрел, не отрывая глаз, хотя ему было очень
страшно, увидел, как леди наклонилась и вытянула руки, что-
то шепча и напевая, и вдруг рядом с ней появился красивый
юноша, который поцеловал ее в губы. И они вместе выпили
вино из чаши и съели булочку. Но когда встало солнце, юноша
исчез, и осталась только восковая куколка, и леди снова спря-
тала ее в углублении под кроватью. Теперь-то сэр Саймон
знал, кто такая эта леди, и продолжал следить за ней, пока
назначенное ею время не вышло, и через неделю срок должен
был истечь. И однажды ночью, спрятавшись за шторой в ее
комнате, он увидел, как она сделала еще пять восковых ку-
колок и надежно спрятала их. На следующую ночь она достала
одну из них, налила в золотую чашу воды, взяла куколку за
шею и опустила ее под воду. Потом она сказала:
131
— Сэр Дик, твоей жизни оборвана нить,
Тебя я велела в реке утопить.
И на следующий день в замке узнали, что сэр Ричард уто-
нул, переправляясь через реку. И ночью она взяла другую
куколку, затянула у нее вокруг шеи фиолетовую веревочку
и повесила на гвозде. Потом она сказала:
— Сэр Роланд, конец твоей жизни земной
— Ты будешь повешен в чащобе лесной.
И на следующий день в замке узнали, что сэр Роланд был
повешен в лесу разбойниками. И ночью она взяла еще одну
куколку, и вонзила свою булавку прямо ей в сердце. Потом
она сказала:
— Сэр Нол, ты не будешь тревожить мой дом.
Вот, сердце твое я пронзаю ножом!
И на следующий день в замке узнали, что сэр Оливер под-
рался в кабаке, и какой-то незнакомец ударил его ножом пря-
мо в сердце. И ночью она взяла еще одну куколку, и держала
ее над горящими угольями до тех пор, пока она не растаяла.
Потом она сказала:
— Сэр Джон, ты меня на земле не найдешь
— В огне лихорадки в могилу сойдешь.
И на следующий день в замке узнали, что сэр Джон умер
от горячки. И тогда сэр Саймон вышел из замка, оседлал коня,
поехал к епископу и все ему рассказал. И епископ послал
своих людей, и они схватили леди Эвлин, и открылось все,
что она делала. И вот в тот день, когда истек год и один день
и когда она должна была выйти замуж, ее провезли через весь
город в одной рубахе, привязали к большому столбу на рыноч-
ной площади и, подвесив ей на шею восковую куколку, сожгли
живьем перед лицом епископа. И люди говорили, что восковой
человечек завизжал, когда его охватило пламя. И я не пере-
ставала думать об этой истории, лежа без сна в своей постели,
и мне мерещилась леди Эвлин на рыночной площади, объятая
желтым пламенем, пожирающим ее прекрасное белое тело. И
я так долго думала обо всем этом, что мне стало казаться, что
я сама попала в эту историю. Я представляла, будто я и есть
эта леди, и.что меня собираются сжечь на костре, и весь город
будет глазеть на меня. И я думала, было ли ей страшно, не-
смотря на все те удивительные и страшные вещи, которые она
делала? И очень ли это больно — быть сожженной у столба?
Я снова и снова старалась забыть нянины истории и вспомнить
тайну, что мне открылась днем, и то, что было в тайном лесу,
132
но видела только тьму и какое-то мерцание во тьме, а потом
и оно исчезло, и я видела только себя и то, как я бегу, и еще
большую белую луну, встающую из-за темного круглого хол-
ма. Потом опять мне на ум пришли старые истории и странные
слова, которые няня, бывало, напевала мне: а еще я вспом-
нила одну песенку, начинавшуюся словами "Холси камеи
Элен масти" которую няня обычно очень тихо напевала мне
на ухо, когда хотела, чтобы я уснула. И я стала напевать ее
про себя и очень скоро уснула.
На следующее утро я была такая сонная и усталая, что едва
могла заниматься, и очень обрадовалась, когда уроки кончились
и пришло время обедать, потому что мне хотелось уйти и по-
быть одной. День был теплый, и я пришла к красивому холму
у реки и села, подстелив под себя старую мамину шаль, ко-
торую нарочно захватила с собой. Небо было серое, как и вче-
ра, но из-за облаков лился белый свет, и с того места, где я
сидела, был виден весь город — тихий, спокойный и белый,
как картинка. Я вспомнила, что на этом самом холме няня
научила меня играть в древнюю игру, которая называется "Го-
род Троя" В этой игре надо танцевать и извиваться на земле,
как змея, и когда протанцуешь так достаточно долго, другие
начинают задавать тебе вопросы, и ты не можешь не отвечать
на них, хочешь ты этого или нет, и чувствуешь, что должна
делать все, что тебе ни прикажут. Няня говорила, что таких
игр очень много, и только немногие знают о них, и что есть
такая игра, в которой можно превратить человека в кого за-
хочешь, и что один старик, которого знала ее прабабушка,
помнил, как одну девушку превратили в большую змею. И
есть еще одна очень древняя игра, где тоже надо танцевать,
крутиться и извиваться, и в ней можно вынуть душу из чело-
века и прятать ее, сколько хочешь, а тело его будет блуждать
совсем пустое, без чувств и мыслей. Но сегодня я пришла на
этот холм не играть, а подумать о том, что случилось вчера,
— о великой тайне, сокрытой в лесу. С того места, где я сиде-
ла, мне был виден тот проход за городом, откуда ручеек
привел меня в неведомый край. И я стала представлять себе,
что снова иду вдоль ручейка, и прошла в уме весь путь, и
наконец нашла лес, и пробралась через кусты, и там, в сум-
раке, увидела то, от чего все мое тело словно наполнилось
огнем, и мне очень захотелось танцевать, петь и летать по
воздуху — и все оттого, что я переменилась и стала необык-
новенной.
133
Но мое видение совсем не изменилось и не постарело, и я
снова и снова думала, как такое может быть и неужели ня-
нины истории на самом деле правда, потому что днем под
открытым небом все казалось иначе, чем ночью, когда мне
было страшно и я думала, что меня сожгут живьем. Однажды
я рассказала папе одну из няниных сказок, ту, что о призраке,
и спросила его, может ли такое быть, и он сказал мне, что
здесь нет ни слова правды и что только темные, невежествен-
ные люди могут верить в такой вздор. Он очень рассердился
на няню за то, что она рассказала мне эту историю, и долго
ругал ее, и после этого я ей пообещала, что никогда не буду
говорить о том, что она мне рассказывает, а если расскажу,
то пусть меня укусит большая черная змея, которая живет в
лесном пруду. И сидя в одиночестве на холме, я думала о том,
может ли мое видение быть правдой. Я видела нечто очень
интересное и очень красивое, но оно было, как в одной из
няниных историй. И если я действительно видела его, и оно
не примерещилось мне во мраке, родившись из переплетения
черных сучьев и яркого сияния луны, встающей в небе из-за
большого круглого холма, то приходилось подумать о многом
удивительном, прекрасном и страшном, чего я то жаждала,
то страшилась, и от чего меня бросало то в жар, то в холод.
И я смотрела вниз на город, такой тихий и спокойный, словно
белая картинка, и все думала и думала, может ли это быть
правдой. Я долго не могла решить; в душе у меня какой-то
странный голос все время шептал, что я ничего не выдумала,
— и все же это казалось совершенно невозможным, и я знала,
что папа и все остальные сказали бы, что это ужасный вздор.
Я и не думала говорить об этом ни ему, ни кому-нибудь еще,
потому что я знала, что это бесполезно, и надо мной только
посмеялись бы или стали бы ругать. А потому я долгое время
вела себя очень тихо и бродила, все время думая и размышляя,
а по ночам мне снились удивительные вещи, и иногда я про-
сыпалась рано утром, с криком протягивая к ним руки. Но
при этом мне было еще и страшно, потому что в моем видении
были всякие опасности, и если бы я не была всегда настороже,
со мной могло бы случиться что-нибудь ужасное, если только,
конечно, все, что со мной происходило, было правдой. Старые
нянины сказки все время вертелись у меня в голове, днем и
ночью, и я все время вспоминала их и пересказывала их себе,
и ходила гулять в те места, где няня мне их рассказывала; и
сидя по вечерам у огня в детской, представляла себе, будто
134
няня сидит рядом на стуле и, как всегда шепотом, боясь, чтобы
кто-нибудь не подслушал, рассказывает мне какую-нибудь
удивительную историю. На самом деле она предпочитала рас-
сказывать мне обо всяких тайнах, когда мы были где-нибудь
в поле или в лесу, подальше от дома, потому что она говорила,
что это очень важные тайны, а у стен бывают уши. А когда
она хотела рассказать мне нечто большее, чем простая тайна,
нам приходилось прятаться в кустах или глубоко в лесу. Мне
всегда казалось очень забавным пробираться вдоль живой из-
городи, тихо-тихо, а потом, когда мы были уверены, что на
нас никто не смотрит, прятаться в кустах или внезапно скры-
ваться в лесу. Только тогда мы могли быть уверены, что наши
секреты останутся между нами и никто-никто их не узнает.
Иногда, когда мы прятались особенно тщательно, она по-
казывала мне всякие странные вещи. Я помню, как однажды
мы были в орешнике над ручьем, и нам было очень тепло и
уютно, хотя был еще только апрель: солнце припекало, и толь-
ко-только начинали раскрываться почки. Няня пообещала,
что покажет мне кое-что забавное, и показала, как можно
перевернуть весь дом вверх дном, да так, чтобы никто и не
узнал, что это ты сделала. И горшки с кастрюльками будут
прыгать, и фарфор перебьется, и стулья будут кувыркаться,
и случится еще много забавных вещей. Я попробовала сделать
это однажды в кухне, и увидела, что у меня очень хорошо
получается, потому что огромное количество тарелок вылете-
ло из шкафа, а кухаркин столик завертелся и перевернулся
вверх ногами, как она потом говорила, ’’прямо у нее на гла-
зах”, но она так испугалась и побледнела, что я этого больше
не делала, потому что я любила ее. А еще в той же ореховой
рощице, где няня научила меня тому, как заставить стулья
кувыркаться, она показала мне, как делать всякие постуки-
вания в доме, и этому я тоже научилась. Еще она научила
меня стихам, которые надо произносить в некоторых случаях,
и особым жестам, которые надо делать в других случаях, и
многим другим вещам, которым ее научила прабабушка, ког-
да она сама была еще совсем маленькой девочкой. И обо всем
этом я размышляла все дни после странной прогулки, во время
которой мне показалось, что я увидела великую тайну, и мне
хотелось, чтобы няня была со мной, чтобы расспросить ее обо
всем, но она ушла от нас больше двух лет тому назад, и никто
не знал, что с ней стало и куда она подевалась. Но я всегда
буду помнить те дни, даже если доживу до глубокой старости,
135
потому что я все время чувствовала себя очень странно и все
время размышляла и сомневалась.
Иногда я была уже совершенно уверена в том, что все это
правда, а потом вдруг снова начинала думать, что такого не
бывает на свете, и все начиналось сначала. Но я старалась не
делать некоторых вещей, которые могли быть очень опасны-
ми. И вот я очень долго выжидала и размышляла. Я вовсе не
была уверена, и никак не решалась проверить. Но вот однаж-
ды я убедилась в том, что все, о чем говорила няня, было
чистой правдой. Я была совсем одна, когда узнала это. Я вся
задрожала от радости и страха, и со всех ног бросилась в одну
из тех рощиц, где мы с ней любили прятаться. Это была та
самая рощица у маленькой тропки, где няня сделала глиня-
ного человечка, и я прибежала туда и забралась в нее. И когда
я пришла на то место, где росла бузина, я закрыла лицо ру-
ками, бросилась на траву и пролежала часа два, не шевелясь,
шепча про себя сладостные и ужасные вещи, повторяя и пов-
торяя некоторые тайные слова. Все, что со мной случилось,
было правдой, и это было чудесно, это было великолепно, и
когда я снова вспомнила ту нянину историю и снова подумала
о том, что я видела в тайном месте, меня бросило в жар и в
холод, и воздух показался мне наполненным благоуханием,
ароматом цветов и пением чьих-то голосов. И я захотела сде-
лать глиняного человечка, вроде того, которого давным-давно
делала няня, но мне пришлось все рассчитать и о многом поду-
мать заранее, потому что нельзя было, чтобы кто-нибудь за-
подозрил, что я собираюсь делать, а я была уже слишком боль-
шая, чтобы носить глину в жестяном ведерке. Наконец я
кое-что придумала, и принесла влажной глины в рощицу, и
сделала все, что делала няня, только мой идол получился го-
раздо красивее; и когда он был окончен, я сделала все, что
только могла вспомнить, и я сделала гораздо больше, чем ня-
ня, потому что мой идол был намного лучше. И через несколь-
ко дней, сделав пораньше уроки, я во второй раз отправилась
к тому ручейку, что вывел меня в те странные места. И я
пошла вдоль ручья, и через кусты, и под низкими ветвями
деревьев, и темными лесами, полными стелющихся колючек,
и зашла далеко, очень далеко. Потом я долго пробиралась тем-
ным тоннелем, где был ручей и каменистая земля, пока на-
конец не вышла к зарослям кустарника на склоне холма. И
хотя почки на ветвях уже раскрылись, там все выглядело поч-
ти таким же черным, как и в первый раз. Кусты были те же
136
самые, и я медленно поднималась вдоль них, и вышла на боль-
шой голый склон холма, где были удивительные скалы.
Я снова увидела ужасный вур, лежащий на всем вокруг,
и хотя небо было светлее, чем в первый раз, кольцо диких
холмов вокруг меня все равно оставалось темным, и нависа-
ющие леса выглядели черными и страшными, и необыкновен-
ные камни были такими же серыми, как всегда; и когда я,
сидя на камне, посмотрела на них с большого кургана, я снова
увидела все эти удивительные круги один в другом, и пока я
сидела и смотрела, они закружились вокруг меня, и каждый
камень приплясывал на своем месте, и казалось, что они кру-
жатся и кружатся, как гигантское колесо, словно сидишь в
середине Вселенной и слышишь, как все звезды несутся сквозь
пространство. И вот я пошла дальше между камнями, и опять
танцевала с ними, и пела странные песни; и я прошла через
заросли и, опустив губы в воду, напилась из светлого потока,
что пробегал по дну скрытой и тайной лощины, а потом пошла
дальше, пока не вышла к глубокому озерцу среди мерцающего
мха и не села возле него. Я обернулась: передо мной был пота-
енный сумрак лощины, а сзади меня стояла высокая травяная
стена, а вокруг нависал лес, который и делал лощину таким
укромным местечком. Я знала, что вокруг совсем никого нет
и никто меня не увидит. Поэтому я сняла туфли и чулки и
опустила ноги в воду, произнеся известное мне заклинание.
И вода оказалась вовсе не холодной, как я ожидала, а теплой
и очень приятной, и у меня было такое ощущение, словно мои
ноги в шелку или словно их целует нимфа. И когда я встала,
я произнесла другое заклинание и сделала особые знаки, а
потом вытерла ноги полотенцем, которое я нарочно захватила
с собой, и обулась. Потом я вскарабкалась на крутую стену и
попала в то место, где были ямы, два прекрасных круглых
кургана, круглые земляные валы и всякие странные фигуры.
В этот раз я не стала спускаться в яму, но, дойдя до конца,
обернулась, и различила фигуры совершенно отчетливо, пото-
му что было светлее, чем в первый раз, и я вспомнила одну
историю, которую почти совсем забыла, и в той истории фигу-
ры назывались Адам и Ева, и только те, кто знает эту историю,
понимают, что они означают. И вот я пошла дальше, и пришла
к тайной роще, про которую нельзя писать, и пробралась в
нее той тропинкой, которую нашла раньше. И когда я была
на пол пути, я остановилась и приготовилась к встрече, завязав
глаза платком и удостоверившись, что ничего не вижу — ни
137
прутика, ни листочка, ни неба. Это был старый шелковый
носовой платок, красный с большими желтыми пятнами, и я
сложила его вдвое и завязала себе глаза, так что совершенно
ничего не видела. Потом я пошла дальше, наощупь, медлен-
но-медленно. Сердце у меня билось все быстрее и быстрее, и
в горле встал какой-то ком, от которого я задыхалась, и мне
хотелось кричать, но я сжала губы и продолжала путь. Сучья
цепляли меня за волосы, большие шипы царапали меня, но я
дошла до конца тропы. Там я остановилась, вытянула руки,
поклонилась и обошла вокруг с вытянутыми руками — но мне
ничего не было явлено. Я обошла вокруг с вытянутыми руками
во второй раз, и снова ничего не было. Тогда я обошла вокруг
с вытянутыми руками в третий раз, и вся история оказалась
чистой правдой, и мне захотелось, чтобы стремительно пром-
чались годы и мне не нужно было ждать столько времени,
прежде чем стать счастливой навеки.
Няня, наверное, была пророком наподобие тех, о которых
мы читали в Библии. Все, что она говорила, начало сбываться,
и с тех пор произошли другие события, о которых она мне
рассказывала. Вот как я узнала, что все ее сказки были прав-
дой и что я не выдумала эту тайну из головы. Но в тот день
произошла и еще одна вещь. Я во второй раз пришла в тайное
место. Это было у глубокого озерца, наполненного до краев,
и когда я наклонилась над ним и глянула в него, я узнала,
кто была та белая леди, которая вышла из воды в лесу, дав-
ным-давно, когда я была еще совсем маленькая. И меня проб-
рала дрожь, потому что это знание открыло мне и другие ве-
щи. Я вспомнила, как однажды, после того как я видела белых
людей в лесу, няня стала очень подробно расспрашивать меня
о них, и когда я рассказала ей все в сотый раз, она долго-долго
молчала, а потом сказала: ”Ты еще увидишь ее” И тогда я
поняла, что произошло, и что должно было произойти. И я
поняла, кто такие нимфы, и что я могу встретить их где угод-
но, и они всегда будут помогать мне, и что я должна всегда
искать их, и что буду находить их в самых необычных формах
и обличиях. И если бы не нимфы, я никогда не открыла бы
эту тайну, и вообще ничего бы не было, если бы не они. Няня
рассказывала мне о них давным-давно, но она называла их
другим именем, и я не знала, что она имеет в виду, и о чем
тс сказки, в которых о них говорится, — знала только, что
они были очень странные. Нимфы бывают светлые, а бывают
темные, но и те и другие очень милые и чудесные. Некоторые
138
видят только темных, некоторые только светлых, а некоторые
— и тех и других. Но обычно сперва появляются темные, а
светлые приходят потом, и о них есть разные необыкновенные
сказки. Впервые я по-настоящему узнала нимф дня через два
после того, как вернулась из тайного места. Няня показывала
мне, как их вызывать, и я попробовала сделать это. Но я не
знала, что она имела в виду, и думала, что все это чепуха.
Потом я решила попробовать еще раз, и вот я снова пошла в
тот лес, где был пруд, у которого я увидела белых людей, и
попробовала еще раз. Пришла темная нимфа, Аланна, и об-
ратила воду в пруду в огонь...”
ЭПИЛОГ
— Очень странная история, — сказал Котгрейв, возвращая
зеленую книжечку отшельнику Эмброузу. — Я улавливаю
основное направление, но многого совершенно не понимаю.
Вот например, что она имеет в виду, когда на последней стра-
нице говорит о нимфах?
— Видите ли, я полагаю, что вся рукопись пронизана ссыл-
ками на некоторые "подходы", которые из века в век под-
держивались традицией. Некоторые из них лишь теперь на-
чинают оказываться в поле зрения науки, которая пришла к
ним — вернее, пока только к ступеням, которые ведут к ним,
— самыми различными путями. Я понял ссылку на "нимф”
как указание на один из этих "подходов".
— И вы в самом деле думаете, что такие вещи бывают?
— О да, конечно. Думаю, что могу даже представить убе-
дительные доказательства. Я боюсь, вы пренебрегли изуче-
нием алхимии? Очень жаль, потому что присущий ей сим-
волизм в любом случае замечателен, а, кроме того, если бы
вы были знакомы с некоторыми трудами по этому предмету,
я мог бы напомнить вам отдельные отрывки, могущие многое
объяснить в прочтенной вами рукописи.
— Хорошо; но я хотел бы знать, верители вы всерьез, что
все эти фантазии имеют под собой какое-то реальное осно-
вание? Не принадлежит ли все это к области поэзии, к занят-
ным грезам, которыми человек имеет обыкновение тешить се-
бя?
— Я могу сказать только, что для большинства людей, не-
сомненно, лучше принимать все это за грезы. Но если вас
139
интересует мое настоящее мнение, то я думаю совсем иначе.
Это даже не мнение, это знание. Дело в том, что мне известны
случаи, когда люди совершенно случайно сталкивались с не-
которыми из этих ’’подходов” и бывали абсолютно ошеломле-
ны неожиданными результатами таких встреч. В тех случаях,
о которых я говорю, не может идти и речи о ’’самовнушении”
или каких-либо подсознательных действиях. С таким же ус-
пехом можно вообразить, что школяр ’’внушает” себе сущест-
вование Эсхила, когда механически зубрит склонения грече-
ского языка.
— Однако вы все же обратили внимание на постоянные
недомолвки, — продолжал Эмброуз. — В данном случае они,
возможно, были чисто инстинктивными, ибо автор никогда не
думал, что рукопись попадет в другие руки. Но на самом деле
так поступают все носители знания, и поступают более чем
обоснованно. Сильнодействующие целебные лекарства, кото-
рые в то же время непременно бывают сильными ядами, хра-
нятся в шкафу под замком. Ребенок может случайно найти
ключ и отравиться, но в большинстве случаев поиск ведется
разумно и целенаправленно, и для того, кто терпеливо под-
бирает ключ, склянки содержат драгоценные эликсиры.
— Вы не хотите объяснить подробнее?
— Откровенно говоря, нс хочу. Лучше оставайтесь неу-
бежденным. Но теперь-то вы видите, как эта рукопись ил-
люстрирует нащ недавний разговор?
— Эта девушка еще жива?
— Нет. Я был с теми, кто нашел се» Я хорошо знал ее отца;
он был адвокатом и почти не заботился о ее воспитании. Он
думал только о документах и договорах, и то, что случилось,
было для него ужасной неожиданностью. Однажды утром ее
хватились; кажется, это произошло примерно через год после
того, как в зеленую книжечку были внесены последние стро-
ки. Начали расспрашивать слуг, и они рассказали кое-что,
придав всему очень естественное и совершенно ложное истол-
кование. Эту зеленую книжечку обнаружили у нее в комнате,
а саму ее я нашел распростертой перед идолом в том самом
месте, которое она описывала с таким трепетом.
— Так это все-таки был идол?
— Да. Он был спрятан в колючих кустах необычно густого
подлеска. Это была на редкость дикая, пустынная местность.
Да вы знаете ее по описаниям девушки, хотя, конечно,
понимаете, что она сильно сгустила краски. Воображение
/40
ребенка всегда делает горы выше, а ямы глубже, чем это есть
на самом деле; а у нее, на ее несчастье, было нечто большее,
чем воображение. Можно сказать, что та картина, что воз-
никла у нее в уме и что ей отчасти удалось выразить словами,
могла бы представиться талантливому художнику. Но это и в
самом деле очень необычная местность.
— И она была мертва?
— Да. Она отравилась — и вовремя. Нет, с обыденной точ-
ки зрения ее упрекнуть не в чем. Помните ту историю о леди,
которая увидела, как пальцы ее ребенка были раздавлены
оконной рамой?
— А что это было за изваяние?
— Это была статуя римской работы, изготовленная из кам-
ня, который за века не почернел, а наоборот сделался белым
и сияющим. Вокруг нее разросся лес, полностью скрывший ее
от посторонних взоров. В средние века последователи одной
очень древней традиции стали использовать ее в своих целях.
Она была вовлечена в чудовищный ритуал шабаша. Обратите
внимание на то, что те, кому случайно — или как бы случайно
— было явлено белое сияние этой статуи, обязательно здвя=?
зывали себе глаза, когда шли туда во второй раз. Это очень
важно.
— Она все еще там?
— Я послал за инструментами, и мы разбили ее на мелкие
кусочки.
— Живучесть традиции никогда не удивляла меня, — по-
молчав, продолжал Эмброуз. — Я мог бы назвать не один
английский приход, где обряды, о которых эта девочка наслу-
шалась в детстве, все еще существуют — втайне, конечно, но
на редкость устойчиво. Нет, самым странным во всем этом
для меня является сама возможность подобной ’’истории”, а
вовсе не ее "последствия”, ибо я всегда полагал, что чудо ис-
ходит из души.
ЧЕРНАЯ ПЕЧАТЬ
Необыкновенную повесть об исчезновении профессора
Грегга следует начать с краткого изложения истории моей
жизни. Я дочь инженера-строителя Стивена Лелли, на долю
которого выпала печальная участь: он скоропостижно скон-
чался в самом начале свей карьеры, не успев скопить доста-
точно средств, чтобы обеспечить жену и двух малюток.
Матушка едва умудрялась сводить концы с концами на те
жалкие крохи, что у нас еще оставались. Жили мы в отдален-
ной деревне, где все намного дешевле, чем в городе, но и там
нам приходилось придерживаться режима жесточайшей эко-
номии. Отец был умным, начитанным человеком. Он оставил
после себя небольшую, но прекрасно подобранную библиотеку
из греческой, латинской и английской классики; книги эти
были для нас единственным доступным развлечением. Брат,
помнится, выучил латынь по ’’Размышлениям" Декарта, а у
меня вместо сказок, которые обычно дают читать детям, не
было ничего более подходящего, чем перевод "Gesta
Romanorum’’1. Так мы и жили — тихие, прилежные дети —
и с течением времени брат сумел устроить свою судьбу. Я
оставалась дома. Бедная матушка стала инвалидом и требо-
вала постоянного ухода; два года тому назад она скончалась
после долгих мучений. Я оказалась в ужасном положении:
денег от продажи ветхой мебели едва хватило, чтобы расп-
латиться с долгами, наделать которые меня вынудили обсто-
ятельства, книги же я отправила брату, понимая, как они до-
роги ему. Я осталась совершенно одна. Зная, какое скудное
жалованье платят брату, я все же приехала в Лондон в на-
дежде найти работу. Понимая, что брат возьмет на себя мои
расходы, я дала себе клятву, что так будет только в течение
месяца, а если за это время работы не найдется, я скорее стану
голодать, чем лишать его тех жалких гиней, которые он откла-
дывает на черный день. Я сняла крохотную комнатушку в
дальнем предместье, самую дешевую, какая только нашлась,
питалась одним хлебом и чаем — и без толку тратила время,
бегая по объявлениям и обивая пороги домов, где были ва-
кансии. Проходили дни, недели, мне все не везло, назначен-
ный срок истекал, и передо мной открывалась мрачная перс-
742
пектива медленной голодной смерти. Моя домохозяйка была
добросердечной женщиной и, зная мою стесненность в сред-
ствах, наверняка не смогла бы выставить меня за дверь, так
что оставалось только уйти самой, выбрать местечко поукром-
нее и тихо умереть. Стояла зима, плотный белый туман с
полудня собирался над городом, а к исходу дня загустевал,
как гипс; помнится, было воскресенье, и все обитатели дома
отправились в церковь. Около трех я выскользнула на улицу
и пошла прочь, быстро, насколько хватало сил — я уже ослаб-
ла от недоедания... Белая пелена обволокла все улицы безмол-
вием, сильный мороз похрустывал на голых стволах деревьев,
иней сверкал на деревянных изгородях и мерзлой земле. Я
шла вперед, бездумно сворачивая то влево, то вправо, не удо-
суживаясь даже взглянуть на названия улиц, и все, что оста-
лось у меня в памяти от того воскресного хождения по засы-
панному снежной мукой городу, напоминает разрозненные
фрагменты какого-то жуткого сна. В полубреду тащилась я
по улицам — не то городским, не то деревенским. По одну
сторону серые поля сливались с хмурым туманом, по другую
— мерцали отблесками каминов уютные, но призрачные вил-
лы; красные кирпичные стены, освещенные окна, смутные си-
луэты деревьев, огоньки, превращающиеся в белые тени
фонари, уходящие вдаль под высокой насыпью железнодо-
рожные пути, зеленые и красные огни семафоров — все это
были лишь мимолетные картины, ухваченные моим истом-
ленным рассудком и распаленными голодом чувствами. Из-
редка до меня доносились гулкие шаги по мерзлому насту, и
мимо проходили закутанные по самую макушку мужчины.
Они шли торопливо, чтобы не замерзнуть, и явно предвку-
шали радости жаркого очага при плотно задернутых на за-
мерзших стеклах шторах, в кругу добрых друзей; но с наступ-
лением темноты прохожих становилось все меньше, и улицу
за улицей я проходила в полном одиночестве. Я брела средь
белой тишины, до того пустынной, что казалось, будто я
вступила в мертвый, погребенный город. Силы мои были на
исходе, и сердце сковал страх смерти. Свернув за угол, я вдруг
услышала, как меня вежливо окликают, спрашивая, не под-
скажу ли я дорогу к Эвон-роуд. Заслышав человеческую речь,
я от неожиданности совсем пала духом, силы окончательно
покинули меня, и я рухнула наземь, истерически рыдая и сме-
ясь. Я вышла на улицу, приготовившись умереть и, в пос-
ледний раз переступая порог приютившего меня дома, расп-
143
ростилась со всеми надеждами и воспоминаниями. Дверь за
моей спиной закрылась с зубовным скрежетом тт- я поняла,
что это железный занавес грохнул в конце короткого спектак-
ля моей жизни и что мне совсем недолго осталось бродить в
юдоли скорби и печали, ибо могильщик уже наточил свою
лопату. Потом было блуждание в тумане, обволакивающая
белизна, пустынные улицы и гробовая тишина, а потому когда
ко мне вдруг обратился чей-то голос, я вдруг подумала, что
уже умерла и меня окликают Там. Через несколько минут,
однако, я совладала с собой и, поднявшись на ноги, увидела
приятной наружности джентльмена средних лет, строго и со
вкусом одетого. Он глядел на меня с нескрываемой жалостью,
и прежде чем я успела пробормотать, что местность мне не-
знакома — а я действительно не имела ни малейшего пред-
ставления о том, где нахожусь, — он заговорил:
— Мадам, похоже, вы в отчаянном положении. Вы и пред-
ставить себе не можете, как напугали меня. Могу я осведо-
миться, что с вами случилось? Можете на меня смело поло-
житься.
— Вы очень добры, — ответила я, — боюсь только, помочь
мне нельзя. Положение мое безнадежно.
— Вздор! Вы слишком молоды, чтобы говорить такое. Да-
вайте пройдемся немного, и вы все расскажете. Может быть,
я смогу быть вам полезен.
Во всем облике этого господина было нечто умиротворяю-
щее, внушающее доверие. Я открылась ему, честно поведала
об отчаянии, толкнувшем меня к краю пропасти.
— Никогда не следует так сразу сдаваться, — сказал он,
когда я умолкла. — Месяца вовсе недостаточно, чтобы устро-
иться в Лондоне. Лондон, позвольте вам заметить, мисс Лел-
ли, отнюдь не ласковый и открытый для всех город, это своего
рода цитадель, обнесенная рвом и двойным кольцом хитро-
умных лабиринтов. Как это случается в больших городах,
жизнь проистекает здесь в предельно искусственных формах,
И на пути мужчин и женщин, пытающихся взять его присту-
пом, вырастает не простой частокол, но плотные ряды изощ-
ренных приспособлений, мин, ловушек, преодоление коих
требует особого умения. Вы, по простоте душевной, считали,
что стоит только захотеть, и преграды рухнут сами собой, но
времена таких скорых побед миновали. Мужайтесь, скоро сек-
рет успеха откроется вам.
144
— Увы, сэр! — ответила я. — Наблюдения и советы ваши
несомненно глубоки и верны, мешает лишь то, что в насто-
ящий момент я нахожусь на верном пути к голодной смерти.
Вы говорили о секрете — во имя всего святого, откройте его
мне, если у вас есть хоть капля сожаления.
Он добродушно рассмеялся.
— В том-то и загвоздка. Знающий этот секрет не может,
при всем желании, раскрыть его. В сущности, он так же не-
выразим, как основная доктрина франкмасонства. Душа зна-
ет, язык неймет. Могу лишь сказать, что вам самой удалось
проникнуть в верхнюю оболочку тайны. — Он опять засме-
ялся.
— Умоляю, не издевайтесь надо мной, — взмолилась я. —
Что мне удалось сделать? Я пребываю в полнейшем неведе-
нии, не знаю, как добыть кусок хлеба на пропитание.
— Простите. Вы спрашиваете, что вы сделали? Встретили
меня — вот что! Довольно говорить обиняками. Вижу, вы за-
нимались самообразованием, а это единственное из образо-
ваний, которое более или менее безвредно. Так вот, двум моим
детям нужна гувернантка. Я овдовел несколько лет назад. Фа-
милия моя Грегг. Предлагаю вам место гувернантки и сотен-
ное жалование. По рукам?
Я могла лишь кое-как пробормотать слова благодарности,
и мистер Грегг, всучив мне карточку с адресом и довольно-
таки солидную банкноту, нырнул в ночь, сказав, что ждет
меня в ближайшие дни.
Так судьба свела меня с профессором Греггом, и стоит ли
удивляться, что память о близости холодного дыхания смерти
заставила меня считать его вторым отцом? Уже в конце недели
я приступила к исполнению своих обязанностей. Профессор
арендовал старую усадьбу в западном пригороде Лондона, и
здесь, на этих милых лужайках, в окружении фруктовых са-
дов, под сенью древних вязов, умиротворяюще шелестящих
ветвями по крыше, началась новая глава моей жизни. Харак-
тер занятий профессора известен всему миру, и вы вряд ли
особенно удивитесь, услыхав о том, что дом ломился от книг,
и стеклянные шкафы, набитые странными, а то и попросту
страшными предметами, заполонили все углы просторных, с
низкими потолками, комнат. Греггом владела одна, но весьма
пламенная страсть — тяга к знанию. Я быстро прониклась
научным энтузиазмом, и спустя несколько месяцев меня мож-
но было назвать скорее секретарем профессора, чем гувернан-
145
ткой его детишек, и бывали периоды, когда я ночами напролет
просиживала за бюро под лампой, а он расхаживал вдоль ка-
мина и диктовал мне "Учебник этнологии". Но за конкрет-
ными точными исследованиями, крылось, как я всегда ощу-
щала, нечто потаенное, некая страстная устремленность к
предмету, о котором он умалчивал; не раз бывало, что он за-
бывался на полуслове, уходил в себя, зачарованный, как мне
казалось, отдаленной перспективой того или иного пора-
зительного открытия. Учебник, наконец, был завершен, и
почти сразу же стали приходить гранки от издателей. Перво-
начальное их прочтение было доверено мне, после чего они
удостаивались просмотра профессором. Я помню, как радост-
но, словно мальчишка по окончании семестра, он смеялся,
вручая мне в один прекрасный день экземпляр книжки.
— Ну вот, — сказал он, — я слово сдержал. Обещал на-
писать — и написал. Я выполнил свой долг перед строгой на-
укой, и отныне волен жить более возвышенными идеями.
Признаюсь, мисс Лелли, я посягаю на славу Колумба, и вам,
надеюсь, доведется увидеть меня в роли первооткрывателя.
— Одно плохо, — искренне огорчилась я. — Открывать
практически нечего. Вам следовало бы родиться на несколько
столетий раньше.
— Думаю, вы ошибаетесь, — возразил профессор. — По-
верьте, есть еще неоткрытые — неоткупоренные, так сказать
— чудесные страны и континенты, и размеры их необычайно
велики. О, мисс Лелли! Мы ежесекундно пребываем среди
внушающих трепет тайн и загадок, и совершенно неясно, что
с нами будет завтра. Жизнь, поверьте, не такая простая шту-
ка, это не одно лишь серое вещество и сочленение сосудов и
мышц, обнажаемое ножом, обязанностями и праздным любо-
пытством хирурга; человек — это тайна, и я планирую ее
постичь, но прежде, чем это произойдет, я должен одолеть
морскую пучину и толщу тысячелетий. Известен вам миф о
погибшей Атлантиде? Что, если это правда, и мне назначено
судьбой стать первооткрывателем сказочной страны?
Я ощущала, как неуемное возбуждение прорывается
сквозь его слова, видела, как пылает охотничьим азартом ли-
цо. Передо мной стоял человек, уверовавший, что призвание
его — схватка с неведомым. Я почувствовала острый прилив
радости, когда осознала, что каким-то образом буду причастна
к этому предприятию. Меня не смущало, что я не знаю, какую
именно тайну нам предстоит раскрыть.
146
На следующее утро профессор Грегг провел меня в свой
внутренний кабинет, где у стены стоял шкаф с картотекой,
каждый ящичек которой был аккуратно надписан. В этом ог-
раниченном несколькими футами пространстве ухитрялись
помещаться в неправдоподобно строгом порядке результаты
многолетнего кропотливого труда.
— Здесь, — сказал профессор, — вся моя жизнь, все фак-
ты, которые я собрал воедино ценой невероятных усилий, ре-
зультаты напряженной работы и бессонных ночей, и все это
— совершенные пустяки. Ерунда по сравнению с тем, что я
намереваюсь предпринять. Поглядите сюда, — он подвел меня
к старинному бюро. Обшарпанное, непривычной формы, оно
мирно стояло в углу комнаты. Профессор повернул ключ в
замке крышки, поднял ее и выдвинул один из ящиков.
— Несколько клочков бумаги, — показал он, — да испещ-
ренный странными отметинами и царапинами камень — вот
практически все содержимое ящика. Есть еще старый конверт
с потемневшей красной маркой двадцатилетней давности (я,
правда, черканул несколько строк на оборотной стороне), лист
старинного манускрипта и несколько вырезок из местных
журналов, мало кому известных. Вы спросите: что послужило
поводом для составления столь странной коллекции? Изволь-
те, вот поводы — их несколько. Служанка, бесследно пропав-
шая из фермерского дома; ребенок, якобы провалившийся в
старый горный карьер; странные каракули на известняковой
скале; мужчина, убитый наповал неизвестным орудием, —
таковы следы, по которым я должен идти. Да, вы вправе ска-
зать, что всему этому есть готовое объяснение: девушка могла
сбежать в Лондон, Ливерпуль или Нью-Йорк, мальчик может
лежать на дне заброшенной шахты, надпись на скале может
быть пустой выдумкой какого-то праздного бродяги. Все так,
но только я знаю, что в руках у меня верный ключ. Глядите!
— он протянул мне полоску желтой бумаги.
’’Буквы, начертанные на известняковой скале Серых Хол-
мов’’, — прочла я, затем следовало стершееся слово, возмож-
но, название графства, и дата пятнадцатилетней давности.
Ниже помещалась череда обещанных букв, очертаниями по-
хожих на клинопись, столь же необычных и диковинных, как
в древнееврейском алфавите.
— Теперь печать, — сказал профессор Грегг и протянул
мне черный камень, вещицу двухдюймовой длины, напомина-
вшую старомодный пестик для набивания трубки табаком.
147
Я поднесла ее к свету и с удивлением обнаружила, что
буквы на печати те же, что и в газетной вырезке.
— Да-да, — подтвердил профессор, — те же самые. Знаки
на известняковой скале нанесены каким-то красным составом
лет пятнадцать назад. Буквам же на печати по меньшей мере
четыре тысячелетия. А может, и значительно больше.
— Не мистификация ли это? — озабоченно спросила я.
— Нет, к счастью, нет. Неужели я мог бы клюнуть на
фальшивку и поставить на нее свою жизнь? Я все тщательным
образом проверил. Кроме меня только одно лицо знает о су-
ществовании этой черной печати. К тому же есть и иные до-
казательства, о которых я не могу сейчас распространяться.
— Но что все это значит? — спросила я. — Я просто не в
состоянии понять, куда вы клоните.
— Дорогая мисс Лелли, вопрос этот я бы оставил на неко-
торое время без ответа. Может быть, нам вообще не будет
суждено разгадать тайну. Может быть, и нет никакой тайны...
Что мы имеем? Несколько туманных намеков, смутные све-
дения о деревенских трагедиях, знаки, нанесенные на скалу
красной краской да древняя печать. Сомнительный набор дат,
на который едва ли можно положиться. Полдюжины отрывоч-
ных свидетельств, к тому же собранных по прошествии двад-
цати лет. И кто знает, что за terra incognita2 скрывается за
этим? Я, мисс Лелли, гляжу в глубокие воды, и то, что мне
кажется дном, может оказаться всего лишь обманом, дымкой.
Но мне хочется верить, что это не так, и не пройдет и пол года,
как мы узнаем, прав я или нет...
Я вообще-то не обделена воображением, в здравом рассуд-
ке профессора не сомневаюсь и по сей день, но все же со-
держимое ящика смутило меня. Напрасными были мои ста-
ранья представить, какую теорию можно выстроить,
основываясь на разложенных передо мной предметах. Услы-
шанное и увиденное, однако, казалось началом какого-то ув-
лекательного романа, и меня снедало любопытство заядлой
читательницы. Изо дня в день я пытливо вглядывалась в лицо
профессора Грегга в ожидании намека на дальнейшее разви-
тие сюжета.
И вот как-то вечером, после ужина, долгожданное слово
было произнесено.
— Надеюсь, вы можете без промедлений приступить к сбо-
рам? — спросил вдруг профессор. — Через неделю мы уезжаем
отсюда. Я снял загородный дом на западе Англии, неподалеку
148
от Каэрмаэна. Этот маленький городок некогда был крупным
поселением, там стоял римский легион. А теперь буду жить
я... Да... Там скучновато, но место приятное и воздух чудес-
ный.
Я увидела нездоровый блеск в его глазах и догадалась, что
наша внезапная поездка каким-то образом связана с сюжетом
романа.
— Я возьму с собой лишь несколько книг, — сказал про-
фессор Грегг. — Все остальное останется здесь до нашего воз-
вращения. Я устрою себе отпуск, — продолжал он с мечта-
тельной улыбкой. — Невредно будет отдохнуть от всех этих
старых костей, камней и прочего хлама. Знаете, я тридцать
лет корпел над одними строгими фактами, пора дать волю
мечтам и фантазиям.
Дни бежали быстро. Я замечала, что профессор еле справ-
ляется с охватившим его возбуждением, — мысленно он уже
был на новом месте. Физически же мы выехали, как и наме-
чали, в полдень следующего понедельника, и к сумеркам при-
были на маленькую тихую станцию. Я устала, переволнова-
лась и остаток пути провела в полудреме. Вначале были
пустынные улицы какой-то захолустной деревушки — и голос
профессора Грегга, толковавшего про легионы Августа, лязг
оружия и чудовищное великолепие когорт; потом широкая
река, морем растекавшаяся при слиянии с последними отбле-
сками зари, сумеречно мерцавшими на желтой воде; беле-
ющие нивы и петляющая Меж пригорков тропа. Наконец до-
рога начала забирать в гору, воздух становился более
разреженным. Я глянула вниз и увидела молочной белизны
туман, точно саван пеленавший реку, призрачную, расплы-
вавшуюся вдали деревню, причудливо разбухшие холмы и ви-
сячие леса, а в отдалении — жаркое пламя на горе, то разго-
равшееся и полыхавшее светлым столбом, то угасавшее до
ровного багрянца. Мы медленно двигались вверх, и меня вдруг
обдало холодным дыханием таинственного, великого леса,
простершегося над нами. Я словно вступала в его заповедную
чащу, слышала журчание ручья, шелест листьев и глубокое
дыхание ночи. Экипаж наконец остановился, и, стоя на кры-
той галерее, я едва различала в темноте очертания дома. Оста-
ток вечера пролетел, как странный сон, посреди притихшего
леса, реки и долины.
Проснувшись утром и выглянув из арочного окна простор-
ной старомодной спальни, я обнаружила под серым небом все
149
тот же таинственный край. Узкая дивная долина с петляющей
внизу рекой, перекинутый через нее средневековый мост на
каменных сводчатых опорах, зачарованный лес и ни с чем не
сравнимый теплый воздух, нежно льющийся в растворенное
окно. Я бросила взгляд через долину: там один за другим, как
волна за волной, вздымались холмы; прозрачно-голубой ды-
мок аккуратно струился в утреннее небо из трубы серого фер-
мерского дома; хмурая вершина высилась в венчике темных
елей; белая полоска дороги вилась вверх и исчезала вдали...
А граница всему — громадная горная гряда, уходившая, на-
сколько хватало глаз, далеко на запад и обрывавшаяся четко
обозначенной на фоне неба крепостью с крутыми отвесными
стенами.
Под окнами прогуливался профессор Грегг — он явно на-
слаждался ощущением свободы и мыслью о том, что распро-
щался на время с рутинным служением академической науке.
Я вышла к нему, и он взбудораженно заговорил об изгибе
долины, о речке, петлявшей меж дивных холмов.
— Да, — заключил профессор, — это на редкость кра-
сивый край, и он полон тайн — так мне, по крайней мере,
кажется. Вы не забыли, мисс Лелли, тот ящик, который я вам
показывал? Надеюсь, вы не думаете, что я приехал сюда толь-
ко для того, чтобы подышать чистым воздухом и заодно поза-
бавить детей своим нелепым видом?
— У меня, конечно, были кое-какие предположения, —
ответила я, — но вы ведь знаете, что я совершенно не в курсе
предмета ваших исследований, а связь их с этой чудесной до-
линой попросту выше моего разумения.
Лицо профессора озарилось лукавой улыбкой.
— Ну-ну, не думайте только, что я держу вас в неведении
из любви к розыгрышам, — сказал он. — Я молчу, потому
что говорить, собственно, не о чем. У меня нет ничего такого,
о чем можно было бы написать черным по белому и что имело
бы заведомо неопровержимый, как в школьном учебнике, вид.
Молчу я и по другой причине. Много лет тому назад случайно
обнаруженная в газете заметка привлекла мое внимание, и
тотчас смутные догадки и бессвязные фантазии сложились в
определенную гипотезу. Я сразу понял, что иду по тонкому
льду: теория моя была невообразимо дикой, и мне бы в голову
не пришло обмолвиться о ней в печати хоть единым словом.
Но я полагал, что в обществе себе подобных, в обществе уче-
ных, которым ведома неисповедимость познания, и известно,
150
к примеру, что газ, ныне огнем полыхающий в любой пивной,
некогда тоже казался дикой гипотезой, я могу рискнуть рас-
сказать о своей мечте — будь то Атлантида, философский ка-
мень, да что угодно! — и не быть осмеянным. Я жестоко за-
блуждался: друзья тупо уставились на меня, потом
переглянулись, и в их взглядах я прочел не то жалость, не то
высокомерное презрение, не то смесь из обоих этих чувств.
Один из них зашел ко мне на следующий день и издалека
завел речь о том, что я-де переутомился и перенапряг свой и
без того слабенький мозг. ’’Короче говоря, — сказал я ему, —
вы считаете, что я сошел с ума. Было бы странно, если бы и
я считал так же,” — ив сердцах выпроводил его. С тех пор я
поклялся ни слова не говорить ни одной живой душе о своей
теории и никому, кроме вас, никогда не показывал содержи-
мого того ящика. Конечно, я могу ловить руками воздух, могу
быть сбит в толку нелепым совпадением, но, стоя здесь, в этой
таинственной тишине, посреди лесов и диких холмов, я не
сомневаюсь: я на верном пути.
Все это взволновало и удивило меня. Я ведь знала, как
дотошен профессор Грегг в повседневной работе: выверяет
каждый дюйм и не осмеливается делать никаких утвержде-
ний, не убедившись, что они непоколебимы. Его дикий взгляд
и горячность тона сказали мне больше слов: некое непости-
жимое видение владеет помыслами профессора. Наделенная
скептицизмом не меньше, чем воображением, я начала про-
тивиться этим намекам на чудо и вообще задаваться вопросом:
уж не охватила ли профессора мономания и не отрекся ли он
по этому случаю от научных навыков предшествующей жиз-
ни? Не свихнулся ли он на самом деле и не стоит ли мне, пока
не поздно, дать, что называется, решительного деру?
Но эти беспокойные мысли не помешали мне насладиться
очарованием окружавшей нас природы. За нашим потрепан-
ным долгим запустением домом начинался бескрайний лес:
длинной темной полосой, миля за милей тянулся он над рекой
с севера на юг, отступая на севере перед еще более мощной
громадой голых диких холмов и неприступных ничейных зе-
мель — местами сплошь исхоженных и диковинных, куда бо-
лее неизвестных англичанам, нежели какая-нибудь сердце-
вина Африки. Дом отделяла от леса лишь пара распластанных
по круче полей, и детям нравилось подниматься за мной длин-
ными перелесками меж сплошных стен, сплетенных из бле-
стящих буковых полей, к самой высокой точке леса, откуда
/5/
глянешь в одну сторону, поверх реки, — упрешься взглядом
в западную горную гряду, глянешь в другую, поверх волнис-
тых шапок тысяч деревьев, ровных лугов и сияющего желтого
моря — едва различишь вдали зыбкую кромку горизонта. Я
обычно сиживала здесь на теплом, залитом солнцем дерне,
некогда окаймлявшем дорогу, по которой прошли римляне, а
двое ребятишек сновали вокруг в поисках ягод утесника, ко-
торым поросли обочины. Здесь, глядя на бездонное голубое
небо и огромные облака, я наслаждалась жизнью и вспомина-
ла о странном сюжете романа только по возвращении домой,
когда обнаруживала, что профессор Грегг либо заперся в ма-
ленькой комнатке, которую оборудовал под кабинет, либо рас-
хаживал около дома с терпеливо-вдохновенным видом заяд-
лого следопыта.
Однажды утром, дней через восемь-девять после нашего
приезда, я, привычно выглянув из окна, увидела, что пейзаж
переменился. Нависшие тучи скрыли гору на западе, южный
ветер играл в долине с дождевыми столбами, а маленький ру-
чей, лениво струившийся мимо нашего дома по склону холма,
теперь бушевал, бурым потоком срываясь в реку. Нам поне-
воле пришлось сидеть взаперти. Я и раньше наведывалась в
комнату, где старомодный книжный шкаф еще хранил в своих
недрах останки библиотеки. Я уже давно обследовала полки,
но содержимое их привлекло меня мало: сборники проповедей
XVIII века, старый ветеринарный справочник, собрание сти-
хотворений "знатных лиц", "Опасные связи", какая-то вещь
Придоу, томик из собрания сочинений Попа — таковы были
пределы сей библиотеки, и едва ли приходилось сомневаться,
что из нее было изъято все, представляющее интерес или ма-
ло-мальскую материальную ценность. Теперь же, от безыс-
ходности, я заново принялась перебирать заплесневелые пер-
гаменты в переплете из телячьей кожи, и к восторгу своему
обнаружила изящный старинный том ин-кварто, отпечатан-
ный Стефани и содержащий три книги "De situ orbis"3 Пом-
пония Мелы, и другие сочинения древних географов. Моих
познаний в латыни хватило, чтобы довольно быстро продви-
гаться по несложному тексту, и вскоре меня захватило при-
чудливое сочетание правды и вымысла: свет, сияющий в ог-
раниченном пространстве мира, а вне его — туман, мрак и
всяческие инфернальные существа. Просматривая четко отпе-
чатанные страницы, я остановилась на заголовке главы из Со-
лина — "Mira de intimis gentibus Libyae, de lapide Hexecon-
/52
talitho" — "О чудесном народе, обретающемся во внутренних
пределах Ливии, и волшебном камне, именуемом Шестиде-
сятизначником"
Странный заголовок привлек мое внимание, и я принялась
читать дальше: ’’Gens ista avia et secreta habitat, in montibus
horrendis foeda mysteria celebrat. De hominibus nihil aliud illi
praeferunt quam figuram, ab humano ritu prorsus exulant, ode-
runt deum lucis. Stridunt potius quam loquuntur; vox absona nec
sine horrore auditur. Lapide quodam gloriantur, quem Hexecon-
talithon vocant; dicunt enim hunc lapidem sexaginta notas os-
tendere. Cujus lapidis nomen secretum ineffabile colunt: quod
Ixaxar”
’’Народ сей, — бормотала я про себя, обнаруживая недю-
жинные способности переводчика, — обретается в глухих по-
таенных местах и отправляет свои мерзкие таинства в диких
горах. Ничего человечьего в нем, кроме лица, нет, людские
обычаи ему чужды, он ненавидит солнце. Народ сей не го-
ворит, а шипит голосами резкими, слушать которые без сод-
рогания невозможно. Похваляется он неким камнем, который
именует Шестидесятизначником, ибо тот имеет на себе шес-
тьдесят букв. У камня есть тайное непроизносимое имя —
Иксаксар”.
Я посмеялась над удивительной нелогичностью написан-
ного и подумала, что это вполне в духе ’’Синдбада-Морехода”
и всех "Арабских ночей” в целом. Увидевшись днем с профес-
сором Греггом, я рассказала ему о находке из книжного шкафа
и о содержавшемся там вздоре. К моему удивлению, он отнес-
ся к нелепице с глубокой заинтересованностью.
— Это и впрямь весьма любопытно, — сказал он. — Мне
и в голову не приходило заглянуть в книги древних географов,
и я наверняка многое потерял. Вы говорите, там есть целый
абзац? Грешно, конечно, лишать вас одного из последних раз-
влечений, но я непременно дцлжен забрать эту книгу.
На следующий день профессор позвал меня в кабинет. Он
сидел за столом у незашторенного окна и что-то внимательно
рассматривал через лупу.
— Мйсс Лелли, — обратился он ко мне, — хочу восполь-
зоваться вашим зрением. Лупа эта неплохая, но ей далеко до
той, что осталась дома. Вас же, по счастью, я догадался за-
хватить с собой. Поглядите, прошу вас, и скажите, сколько
тут высечено знаков.
153
Он вложил мне в руку вещицу, на которую так вниматель-
но пялился. То была черная печать, которую он показывал
мне в Лондоне, и сердце мое забилось при мысли, что я вот-вот
приоткрою завесу тайны. Я взяла печать и, поднеся ее к свету,
пересчитала причудливые знаки.
— У меня получилось шестьдесят два, — сказала я нако-
нец.
— Шестьдесят два? Чушь, не может этого быть. Что за
глупая цифра? А, понимаю, вы отдельно посчитали вот это и
это, — показал он на две отметины, которые я и впрямь приня-
ла за самостоятельные буквы.
— Да-да, — продолжал профессор, — но это явно случай-
ные царапины, я сразу понял. Значит, все верно. Большое
спасибо, мисс Лелли.
Разочарованная тем, что меня пригласили лишь затем,
чтобы пересчитать отметины на черной печати, я собралась
уходить, как вдруг в сознании у меня всплыл прочитанный
вчера абзац.
— Но, профессор Грегг, — вскричала я, и дыхание у меня
перехватило от волнения, — ведь ваша печать — это же Не-
xecontalithon, о котором пишет Солин! Иксаксар!
— Да, — ответил он, — мне тоже это пришло в голову. А
может быть, это всего лишь простое совпадение. В таких де-
лах, знаете ли, никогда нельзя быть слишком уверенным. Сов-
падения сгубили многих ученых. Они — совпадения — это
любят.
Я ушла пораженная услышанным и сильнее прежнего обе-
скураженная своей неспособностью сыграть роль Ариадны в
этом путаном лабиринте. Три дня длилась непогода, ливни
сменялись плотным туманом, пока нас не окутало белое обла-
ко, совершенно отрезав от мира. Все это время профессор
Грегг скрывался в своей комнате, явно не желая откровен-
ничать, да и вообще говорить; слышно было, как он, снедае-
мый вынужденным бездействием, расхаживает по кабинету
быстрым нетерпеливым шагом. На четвертое утро несколько
распогодилось, и за завтраком профессор оживленно произ-
нес:
— Нам требуется помощник для работы по дому, мальчик,
знаете ли, лет пятнадцати — шестнадцати. Полно мелких дел,
на которые прислуга тратит уйму времени, а паренек с ними
прекрасно бы справился.
154
— Но прислуга не жаловалась, — заметила я. — Энн даже
говорила, что работы здесь куда меньше, чем в Лондоне, —
почти нет пыли.
— Да, пыли немного... И все же с мальчиком дела пойдут
еще лучше. Признаться, два последних дня меня очень за-
нимала эта мысль.
— Занимала? Вас? — изумилась я. Профессор вообще ни-
когда не проявлял ни малейшего интереса к домашним делам.
— Да, погода, знаете ли... Я просто не мог выйти один в
этот густой туман, ибо округа мне знакома мало и заблудиться
здесь легче легкого. Но сегодня утром я намереваюсь нанять
мальчика.
— Но откуда такая уверенность, что поблизости сыщется
нужный вам мальчик?
— О, я нисколько не сомневаюсь, что стоит мне пройти
самое большее милю или две — и я найду то, что требуется.
Я подумала, что профессор шутит, поскольку говорил он
довольно легкомысленным тоном, но меня насторожило угрю-
мо-застывшее выражение его лица. Затем он взял трость, при-
остановился в дверях, задумчиво глядя перед собой, и оклик-
нул меня, когда я проходила через холл.
— Между прочим, мисс Лелли, хочу вам кое-что сказать.
Вы наверняка слышали, что среди здешних парней встреча-
ются не блещущие умом... Определение ’’идиот” пришлось бы
здесь как нельзя более кстати, но их обычно деликатно име-
нуют ’’полоумными" или чем-то в этом роде. Надеюсь, вы не
станете возражать, если мальчик, которого я найму, не будет
особенно сообразительным. Естественно, он абсолютно без-
вреден, да ведь для чистки обуви особых умственных способ-
ностей и не требуется.
На том он и ушел вверх по дороге, ведущей в лес, оставив
меня стоять с открытым ртом. И тут к моему изумлению в
первый раз добавилась едва слышная пока нотка страха. На
мгновение я ощутила у сердца нечто вроде могильного холода
и того неопределенного страха перед неизвестностью, что ху-
же самой смерти. Я силилась обрести спокойствие, вдыхая
сладкий воздух, исполненный запахами моря, и подставляя
лицо солнечному свету, пришедшему на смену дождям, но
над моей головой точно сомкнулся таинственный лес, и вид
петлявшей в камышах реки, серебристо-серого древнего моста
рождал у меня безотчетный страх — так в сознании ребенка
/55
самые безобидные и знакомые предметы могут порождать
ужас.
Двумя часами позже профессор Грегг возвратился. Я
встретила его, когда он спускался по дороге, и спокойно спро-
сила, удалось ли ему найти мальчика.
— О да, — ответил он. — Искать долго не пришлось. Его
зовут Джарвис К редок, и я надеюсь, он придется как нельзя
более кстати. Отец его умер много лет назад, а мать — я се
видел — явно обрадовалась возможности получать по суббо-
там несколько лишних шиллингов. Как я и предполагал, умом
он не блещет, и с ним, по словам матери, случаются припадки,
но не с фарфором же ему иметь дело, верно? И он совершенно
безопасен, уверяю вас, просто слаб на голову.
— Когда он придет?
— Завтра утром, в восемь. Энн покажет, что он должен
делать и как. Поначалу он будет на ночь уходить домой, но
потом, возможно, освоится, и будет проводить здесь всю не-
делю, а домой будет наведываться по воскресеньям.
Профессор Грегг говорил о случившемся как о само собой
разумеющемся факте, лишь уточнял детали, а я все не могла
заглушить в себе изумление. Я знала, что никакой помощи
по дому нам не требовалось, да и туманное пророчество о том,
что мальчик, которого он намеревается нанять, может быть
иногда "не в себе", сбывшееся потом с редкой точностью, край-
не озадачило меня. На следующее утро я услыхала от прис-
луги, что мальчик Кредок пришел в восемь и что Энн попы-
талась приладить его к делу. "Не знаю, мисс, в чем дело, а
только, кажется, чокнутый он", — таков был ее краткий ком-
ментарий. Днем я увидела его, когда он помогал старику, ра-
ботавшему в саду. Это был подросток лет четырнадцати,
черноволосый, черноглазый, с оливковым цветом кожи. По
отсутствующему выражению его глаз сразу было видно, что
ума у него немного. Когда я проходила мимо, то услышала,
как он отвечает садовнику — странным резким голосом, сразу
привлекшим мое внимание: впечатление было такое, будто
голос идет из далекого подземелья, со страшным присвистом
— так шипит фонограф, когда лапка съезжает с валка. Он,
похоже, горел желанием переделать всю работу, был послу-
шен, тих, и Морган, садовник, знакомый с его матерью, за-
верил меня, что он действительно совершенно безобиден. "Он
всегда был со странностями, — сказал садовник, — да и нс
мудрено родиться слегка пришибленным после того, что слу-
/56
чилось с его матерью. Я и отца его хорошо знал, Томаса Кре-
дока. Да, работяга он был славный, что и говорить. Он за-
студил себе легкие — работать-то приходилось в сырых лесах.
Так бедолага и не оправился, помер в одночасье. А миссис
Кредок, право слово, так убивалась — совсем ума лишилась.
Ее мистер Хиллер нашел в Серых Холмах — припала к земле
и рыдает, вопит, как неприкаянная душа. А Джарвис — он
через восемь месяцев родился и... сами понимаете; он, право
слово, ходить еще толком не научился, а до жути пугал других
ребятишек — уж больно чудные звуки издавал”
Кое-что в этой истории показалось мне знакомым, и я не-
вольно спросила, где находятся Серые Холмы.
— Да там, — сказал он, махнув рукой вверх, — пройдете
"Лису с ищейками", потом двигайте лесом, по старым руинам.
Отсюда добрых пять миль, место чудное. Скудней земли нет
до Монмаута, право слово, но пастбище для овец там доброе.
Да, не повезло бедняжке миссис Кредок.
Старик вернулся к своей работе, а я побрела вниз по тро-
пинке меж подагрически скрючившихся от старости шпалер,
обдумывая услышанную историю и пытаясь понять, что имен-
но нашло отзвук в моей памяти. И вспомнила: я видела слова
"Серые Холмы” на полоске пожелтевшей бумаги, которую вы-
нимал из ящика в своем кабинете профессор Грегг. Меня вновь
охватил страх, смешанный с любопытством. Мне припомни-
лись странные буквы, срисованные с известняковой скалы,
идентичная им надпись на древней печати и фантастическая
легенда римского географа. Я понимала: если только не чудом
уготовлены все эти странные события, то мне суждено стать
очевидцем того, что совсем не укладывается в рамки обыден-
ных представлений о жизни. Я наблюдала за профессором
Греггом изо дня в день: он шел по горячему следу, он худел
на глазах, а по вечерам, когда солнце переваливало за вер-
шину горы, он, не отрывая глаз от земли, расхаживал вокруг
дома, пока туман в долине не сгущался до белизны, вечерняя
тишь не приближала далекие голоса и голубой дымок из ром-
бовидной трубы серого фермерского дома ровной струйкой не
устремлялся ввысь — точь-в-точь как в то утро, когда я впер-
вые его увидела. Я уже говорила, что во мне сильна скептиче-
ская жилка, но несмотря на это я начала бояться и тщетно
успокаивала себя, мысленно повторяя избитые истины о том,
что мир материален, что в природе вещей нет ничего непос-
тижимого и что даже сверхъестественное может быть объяс-
/57
нено с научной точки зрения. Но все эти догмы разбивались
мыслью о том, что материя на самом деле столь же пугающе
непостижима, как и дух, что сама по себе наука занята ерун-
дой и скольжение по поверхности сокровенных тайн — предел
ее возможностей.
Вспоминаю один день, выделяющийся из всех остальных,
словно красная сигнальная вспышка, предвещавшая пришес-
твие зла. Я сидела на скамейке в саду, наблюдая за Кредоком,
который пропалывал какие-то растения, и вдруг услышала
резкий звук — так дикое животное кричит от боли. Я была
несказанно поражена: тело несчастного парня сотрясалось,
будто через него пропускали электрический ток, он скрежетал
зубами, пена выступила у него на губах, лицо распухло и
почернело до неузнаваемости. Я в ужасе закричала. К той
поре, когда прибежал профессор Грегг, мальчик рухнул в кон-
вульсиях на сырую землю и извивался в корчах, как раненая
змея, а изо рта у него с хрипом и свистом рвались чудовищные
звуки. Он словно говорил на каком-то жутком наречии, сыпал
словами — если только это можно назвать словами — которые
вполне могли принадлежать языку, исчезнувшему в незапа-
мятные времена и погребенному под толщей нильского ила
или в мексиканских дебрях. Пока этот инфернальный рев тер-
зал мой слух, у меня мелькнула мысль — да это голос ада! Я
снова закричала и бросилась прочь, потрясенная до глубины
души. Я видела лицо профессора Грегга, когда он склонялся
над несчастным мальчиком и поднимал его, и была убита не-
скрываемым торжеством, которым светилось все его существо.
Оказавшись у себя в комнате, я задернула шторы и закрыла
лицо руками. Внизу послышались тяжелые шаги — впослед-
ствии мне рассказали, что профессор Грегг отнес Кредока в
кабинет и заперся там с ним. Я слышала отдаленные голоса
и трепетала при мысли о том, что может происходить в не-
скольких шагах от меня. Мне хотелось выбежать на солнеч-
ный свет, скрыться в лесу, но меня страшили видения, кото-
рые могли явиться мне на пути. Я нервически цеплялась за
дверную ручку, когда услыхала голос профессора Грегга, бод-
ро звавшего меня к себе.
— Все в порядке! — возвестил он. — Бедняга пришел в
сознание — пусть поспит у нас до завтра. Не исключено, что
я смогу помочь ему... Зрелище, конечно, не из приятных —
не мудрено, что вы испугались. Но, может быть, хорошее пи-
/58
тание пойдет ему на пользу, хотя окончательно поправиться,
боюсь, ему не удастся.
Он напустил на себя подобающий случаю удрученный вид,
с которым обычно говорят о безнадежной болезни, но я-то
видела, что за этим кроется рвущееся наружу ликованье.
Словно глядишь на тихую поверхность моря, ясную, непод-
вижную, а видишь вздымающиеся глубины и разверстые без-
дны. Для меня было поистине невыносимо, что человек этот,
столь великодушно спасший меня от гибели, показавший себя
во всех отношениях щедрым, сострадательным, добрым и за-
ботливым джентльменом, мог так скоро, одним махом, пе-
рейти на сторону демонов и находить мрачное удовольствие
в муках ущербного ближнего своего. Я билась над этой загад-
кой, но не находила и намека на возможное решение: в этом
сонме тайн и всякого рода противоречий не было ничего, что
могло бы мне помочь, и я снова подумала, а не слишком ли
дорогой ценой досталось мне спасение от белого тумана на
лондонской окраине? Что-то в этом духе я обиняком выска-
зала профессору, и этого было достаточно, чтобы тот понял,
в какой степени замешательства я пребываю. Мне пришлось
сразу же пожалеть о содеянном — я увидела, что лицо про-
фессора исказилось настоящим страданием.
— Мисс Лелли, — сказал он, — вы ведь не хотите оставить
нас? Нет-нет, вы не сделаете этого. Вы представить себе не
можете, как я на вас рассчитываю, как уверенно продвигаюсь
вперед, зная, что вы здесь и что дети находятся под вашим
присмотром. Вы, мисс Лелли, мой надежный арьергард, ибо
дело, которым я сейчас занимаюсь, далеко не безопасно. Не
забыли, что я говорил в первое же утро нашего пребывания
здесь? Я зарекся раскрывать рот, пока моя схема, пусть даже
и гениальная, не обрастет мясом математических выкладок.
Хорошенько подумайте, мисс Лелли! Я не осмелюсь ни мину-
ты держать вас здесь против вашей воли, но все же откровенно
говорю вам: я уверен, что именно здесь, в этих лесах, мы
найдем разгадку тайны.
Горячность его тона и память о том, что человек этот, в
конце концов, был моим спасителем, растопили мое сердце,
и я протянула ему руку, обещая служить верой и правдой без
лишних расспросов. Несколькими днями позже пастор нашей
церкви (это была маленькая церквушка, серая, строгая, нео-
бычная по архитектуре, нависавшая над рекой и видевшая
все приливы и отливы) зашел к нам, и профессор Грегг легко
/59
убедил его остаться отужинать. Мистер Мейрик был выходцем
из древнего рода сквайров. Поместье его находилось посреди
холмов, в семи милях от нас, и, как уроженец этих мест, пас-
тор был живым кладезем многих исчезнувших обычаев и ста-
ринных преданий края.
Своей подкупающей, не лишенной затворнической чуда-
коватости манерой держаться пастор расположил к себе про-
фессора Грегга. Пришла пора подавать сыры, изысканное
бургундское дало о себе знать, и оба джентльмена, раскрас-
невшись в тон вину, принялись рассуждать на филологические
темы с пылом судачащих о знати поселян. Пастор как раз
толковал о произношении уэльского ”11” и издавал звуки, по-
хожие на журчание милых его сердцу лесных ручейков, когда
профессор вдруг встрепенулся.
— Между прочим, — сказал он, — мне тут на днях встре-
тилось очень странное слово. Вы знаете мальчика, который у
меня работает, — бедняжку Джарвиса Кредока? Так вот, у
него есть скверное обыкновение говорить с самим собой. По-
завчера я гулял по саду и услышал его голос. Кредок явно не
знал о моем присутствии. Многое из того, что он говорил, я
не разобрал, но одно слово врезалось мне в память. Звук был
на редкость странный — не то шипящий, не то гортанный, и
такой же необычный, как эти двойные "1", которые вы сейчас
нам столь любезно демонстрировали. Не знаю, смогу ли я хоть
отчасти передать звуковой строй этого слова — "Иксаксар"
или нечто в этом духе. Знаю только, что ”к” должен звучать,
как греческий ”chi” или испанский ”j". Что это означает на
уэльском языке?
— На уэльском? — переспросил пастор. — Такого слова в
уэльском нет, и хотя бы отдаленно напоминающего его тоже
нет. Я знаю уэльский канон, разговорные диалекты, насколь-
ко это возможно, но похожего слова нет нигде начиная от
Англии и кончая Аском. К тому же никто из Кредоков не
знает ни слова по-уэльски. Этот язык вымирает.
— Неужели? Все это крайне интересно, мистер Мейрик.
Признаюсь, слово поразило меня вовсе не уэльским звуча-
нием. Просто я думал, что это некое искажение на местный
лад.
— О нет, я такого слова не слышал, вообще ничего похо-
жего. Впрочем... — добавил он, загадочно улыбаясь, — если
в каком языке и есть такое слово, так это в языке эльфов. У
нас он называется Тилвид Тегг...
160
Разговор перекинулся на стоявшую неподалеку римскую
виллу. Вскорости я ушла из комнаты, чтобы побыть в одино-
честве и немного поразмышлять об услышанном. Когда про-
фессор заговорил о необычном слове, я увидела, как он
покосился на меня, и тут же узнала название упоминаемого
Солином камня — имя той самой упрятанной в потайном ящи-
ке черной печати, на которую исчезнувшая раса навсегда на-
несла знаки, что не мог прочесть ни один человек; знаки,
которые вполне могли скрывать историю ужасных деяний, со-
вершенных давным-давно и забытых еще до того, как горы
обрели свои нынешние очертания.
Спустившись следующим утром вниз, я застала профессо-
ра Грегга за его бесконечным кружением перед домом.
— Поглядите на этот мост! — закричал он, увидев меня.
— Какое чудное готическое творение! Эти углы между сво-
дами, эта серая серебристость камня, благоговеющего перед
утренним светом! Признаюсь, он кажется мне символом: он
вполне мог бы олицетворять мистический переход из одного
мира в другой...
— Профессор Грегг, — сказала я спокойно, — не пора ли
мне узнать о том, что произошло и что должно произойти?
В тот момент он устранился от ответа, но вечером я вновь
подступилась к нему, и профессор вдруг вспыхнул негодова-
нием.
— Так вы еще не поняли? — шумел он. — Но я же вам
столько рассказал и показал! Вы слышали почти то же, что и
я, видели то же, что и я, — голос его начал понемногу осты-
вать, — а ведь всего этого, в конечном счете, достаточно, что-
бы многое прояснилось. Слуги, не сомневаюсь, уже доложили
вам, что у несчастного Кредока предыдущей ночью опять слу-
чился припадок. Он разбудил меня криками, и я отправился
к нему на помощь. Не приведи вас Господь увидеть то, что я
видел этой ночью!.. Но все это впустую, ибо время мое исте-
кает. Через три недели я должен вернуться в город — нужно
готовить курс лекций, и мне понадобятся все мои книги. В
считанные дни все будет кончено, и мне не придется больше
говорить намеками, боясь оказаться посмешищем. Мне будут
внимать с таким чувством, какого еще ни один человек не
пробуждал в душе ближних.
Он замолк, лицо его лучилось радостью великого и нео-
быкновенного открытия.
215<М> 161
— Но все это в будущем — ближайшем, но все-таки бу-
дущем, — продолжил он наконец. — Кое-что еще надо сде-
лать. Вы, конечно, помните, как я говорил вам, что исследо-
вания мои небезопаны. И именно сейчас мне предстоит одна
чрезвычайно опасная встреча. Но это приключение должно
стать последним, заключительным звеном в цепи...
По ходу разговора профессор нервно расхаживал по ком-
нате. В голосе его боролись нотки ликования и откровенного
страха, страха человека, который без оглядки совершает пры-
жок в неведомое; мне почему-то пришло на ум сравнение с
Колумбом, сделанное профессором в тот день, когда он дарил
мне свою книгу.
Вечер выдался прохладный, в кабинете, где мы сидели,
трещал камин, и рубиновый отсвет на стенах напомнил мне
былые дни. Я молча сидела в кресле у огня, обдумывая услы-
шанное и по-прежнему безуспешно пытаясь поймать усколь-
завшую от моего внимания сюжетную нить, как вдруг до меня
дошло, что в комнате произошла некая перемена. Некоторое
время я приглядывалась, тщетно стараясь ее уловить: стол у
окна, стулья, старое канапе — все было на месте. Но в сле-
дующее мгновение внутри у меня что-то сверкнуло, и я поня-
ла, в чем дело. Я сидела лицом к бюро, что стояло по другую
сторону от камина. На самом верху бюро красовался угрюмого
вида бюст Питта, которого раньше я там никогда не видела.
Потом я вспомнила прежнюю прописку этого шедевра. В даль-
нем углу, за дверью, помещался старый шкаф. Вот на этом-то
шкафу, футах в пятнадцати от пола, бюст и покоился, обра-
стая пылью с самого начала века.
Я была крайне удивлена. В доме, насколько я знала, такой
вещи, как стремянка, не водилось — я искала ее, когда мне
понадобилось переменить занавеси в комнате. В то же самое
время ни один, даже самый высокий мужчина не смог бы снять
бюст при помощи стула, тем более что он стоял не на краешке
шкафа, а был задвинут к самой стене. А профессор Грегг,
кстати говоря, роста был ниже среднего.
— Как же вы сумели спустить вниз Питта? — поинтере-
совалась я.
Профессор с любопытством посмотрел на меня и минуту-
другую помедлил с ответом.
— Должно быть, стремянка нашлась, или садовник принес
с улицы лесенку?
162
— Нет, никакой лестницы у меня не было. Вот вам, мисс
Лелли, — продолжил он, неловко пытаясь свести все к шутке,
— маленькая головоломка, проблема в духе неподражаемого
Холмса. Перед вами ряд фактов, ясных и очевидных, нужно
проявить лишь остроту ума, чтобы найти решение. Ради всего
святого! — вскричал он вдруг срывающимся голосом и с вы-
ражением сильнейшего испуга на лице. — Ни слова больше!
Я же говорил, что не хочу обсуждать эту проблему. — С этими
словами он вышел из комнаты и со всей силы хлопнул дверью.
Я в замешательстве оглядела комнату, не совсем понимая,
что, собственно, произошло, и одно за другим отбрасывая пус-
тые, нелепые объяснения. Я не могла взять в толк, с какой
стати одно ничего не значащее слово и мельчайшая перемена
в обстановке могли вызвать такую бурю. Дело выеденного
яйца не стоит, блажь какая-то, размышляла я. Профессор в
мелочах очень щепетилен и суеверен, и мой вопрос, очевидно,
разбудил в нем потаенные страхи, какие вспыхивают у шот-
ландки, когда у нее на глазах убивают паука или просыпают
соль. Я начала потихоньку успокаиваться, но тут истина тя-
желым грузом легла мне на сердце, и я с леденящим ужасом
поняла, что тут не обошлось без постороннего чудовищного
вмешательства. Бюст был просто недосягаем, без лестницы до
него никто бы не добрался.
Я отправилась на кухню и, насколько могла спокойно,
спросила прислугу:
— Кто снял бюст со шкафа, Энн? Профессор Грегг говорит,
что не трогал его. Вам удалось найти стремянку в одном из
сараев?
Девушка непонимающе смотрела на меня.
— Я и не притрагивалась к нему, мисс, — сказала она. —
Я увидела его на теперешнем месте давеча утром, когда про-
тирала пыль в комнате. Помнится, это было в среду, да-да,
наутро после той ночи, когда на Кредока опять нашло. Моя
комната рядом с его, — продолжала с жалостью Энн. — Это
был какой-то кошмар! Он так орал, имена непонятные вы-
крикивал. Я не на шутку перепугалась, но потом пришел хо-
зяин, что-то сказал, перенес Кредока вниз и дал лекарство.
— А на следующее утро вы обнаружили, что бюст перее-
хал?
— Да, мисс. Когда я спустилась вниз и открыла окна в
кабинете, там стоял жуткий запах. Я еще подумала, какая
гадость,что же это такое? Знаете, мисс, я несколько лет назад
163
взяла выходной и пошла с двоюродным братом Томасом Бар-
тером в зоопарк. Я тогда служила у миссис Принс в Стенхо-
уп-Гейт. Мы отправились в зеленый домик поглядеть на змей,
и там был точно такой же запах, помню, мне еще стало дурно,
и Бартеру пришлось меня выводить оттуда. Вот я и говорю,
такой же запах стоял в кабинете, я еще думала, с чего бы ему
тут быть, и тут увидела, что Питтов бюст стоит себе на бюро
хозяина. Я еще подумала: кто же это сделал и как? А когда
начала протирать пыль, глянула на бюст — а на нем здоро-
венный такой след, прямо по пыли, пыль-то с него лет трид-
цать не стирали, и на следы от пальцев не похоже, а просто
полоса — широкая, длинная. Я прошлась по ней рукой, сама
не знаю, зачем, а она такая скользкая, липкая, будто змея
проползла. Странно ведь это, правда, мисс? И кто это сделал?
Беда, да и только.
Своей болтовней добросердечная Энн окончательно выби-
ла меня из колеи. Я рухнула в постель и закусила губы, чтобы
не закричать от мучительного ужаса и смятения чувств. Я
просто едва не обезумела от страха; уверена, случись это
днем, ноги моей там не было бы через пять минут. Я забыла
бы все свое мужество, долг благодарности, все, чем была обя-
зана профессору Греггу, не задумалась бы о том, какая судьба
меня ждет и не придется ли мне вновь умирать голодной смер-
тью, — только бы выскочить из липкой сети панического ужа-
са, которая с каждым днем стягивалась вокруг меня все туже
и туже. Если бы знать, думала я тогда, если бы знать, чего
бояться, я бы себя защитила, но здесь, в этом уединенном
доме, окруженном со всех сторон дремучим лесом и уступами
холмов, страх словно выползал из каждой норы, и кровь стыла
в жилах от едва слышного глухого ворчания ночи. Тщетно
призывала я на помощь остатки своего скептицизма и сили-
лась холодным здравомыслием подкрепить веру в естествен-
ный порядок вещей — воздух, сочившийся в растворенное ок-
но, дышал тайнами, я сидела в темноте и ощущала, как
тишина становится тягостной и скорбной, словно на заупо-
койной службе, а мое воображение рисовало всяческих стран-
ных существ, роящихся в камышах у речной заводи.
Утром, едва ступив на порог столовой, я почувствовала,
что неведомый мне сюжет близок к развязке. Профессор сидел
с каменным лицом и явно никого и ничего не слышал.
— Я отправляюсь на довольно длительную прогулку, —
сказал он, когда с завтраком было покончено. — Если я не
164
вернусь к ужину, не ждите меня и не думайте, будто что-то
случилось. В последнее время я заскучал, засиделся, и не-
большая прогулка меня встряхнет. Не исключено, что я пере-
ночую в какой-нибудь скромной гостинице, если найду ее чис-
той и удобной.
По опыту совместной жизни с профессором Греггом я зна-
ла, что им движет отнюдь не желание развлечься. Я не могла
и предположить, куда он направляется, и не имела ни малей-
шего представления о его миссии. Все мои ночные страхи вер-
нулись, и когда он с улыбкой стоял перед домом, собираясь с
силами перед дальней дорогой, я принялась умолять его ос-
таться и оставить все мечты о неизвестном континенте.
— Нет-нет, мисс Лелли, — отвечал он, продолжая улы-
баться. — Уже поздно. Vestigia nulla retrorsum4 — девиз всех
истинных первооткрывателей, хотя в моем случае, думается,
это не стоит понимать слишком буквально. Но, право же, вы
напрасно так тревожитесь. Моя маленькая экспедиция не
опаснее дня, проведенного геологом в горах с киркой в руках.
Риск определенный, конечно, есть, как и во время любой
обычной экскурсии. Но в конце концов, могу же я позволить
себе побыть беспечным? Я же не делаю ничего предосудитель-
ного. Так что — выше нос! Я прощаюсь с вами, самое позднее,
до завтрашнего утра.
Он легко зашагал вверх по дороге, отворил калитку, веду-
щую в лес, и исчез в гуще деревьев.
Исполненный тягостного сумрака день тянулся бесконечно
долго. Я. вновь ощущала себя пленницей древнего леса, бро-
шенной в неведомом краю тайн и кошмаров, причем так дав-
но, что живой мир уже забыл о моем существовании. Надежда
и страх боролись во мне, а между тем время шло к ужину, и
я замерла в ожидании того момента, когда в холле зазвучат
шаги профессора и его ликующий голос возвестит неведомую
мне победу. Но наступила ночь, а профессора все не было.
Утром, когда служанка постучалась ко мне, я первым де-
лом спросила ее, не вернулся ли хозяин; услышав, что спальня
его пуста, я похолодела от отчаянья. Но я все еще тешила
себя надеждой, что профессора задержала какая-нибудь при-
ятная компания, и он вернется к ленчу или чуть позднее. Я
взяла детей и отправилась на прогулку в лес, изо всех сил
стараясь веселиться, играть с ними — одним словом, вести
себя так, словно ничего не случилось. Час за часом ждала я,
и мысли мои становились все более мрачными. Снова насту-
765
пил вечер, я не находила себе места, и наконец, когда я через
силу давилась ужином, снаружи послышались шаги и муж-
ской голос.
Вошла служанка и как-то странно посмотрела на меня.
— Простите, мисс, — сказала она, — мистер Морган хочет
поговорить с вами.
— Проводите его сюда, пожалуйста, — ответила я и при-
кусила губу от волнения.
Старик медленно вошел в комнату, служанка закрыла за
ним дверь.
— Присаживайтесь, мистер Морган, — сказала я. — Что
вы хотели мне сообщить?
— Да вот, мистер Грегг вчера утром, прямо перед уходом,
оставил мне кое-что для вас и строго-настрого велел не пере-
давать в точности до восьми часов сегодняшнего вечера, коли
случится так, что он к той поре домой не вернется; а коли
вернется — вернуть ему в собственные руки. Вот видите, мис-
тера Грегга до сих пор нет, так что лучше, думаю, вручить
вам этот пакет.
Он вытащил что-то из кармана, и, привстав, передал мне.
Я молча приняла пакет; видя, что Морган не знает, как ему
быть дальше, я поблагодарила его, пожелала доброй ночи, и
он вышел. Я осталась в комнате наедине с бумажным пакетом
— он был аккуратно скреплен печатью и адресован мне; ус-
ловие, о котором только что упоминал Морган, было начер-
тано размашистым почерком профессора на его лицевой сто-
роне. С дрожью в сердце я сорвала печати. Внутри был еще
один конверт, тоже надписанный, только открытый, и в нем-
то я и обнаружила прощальное послание профессора Грегга.
’’Дорогая моя мисс Лелли, — так оно начиналось, — ци-
тируя фразу из старого учебника по логике, можно сказать,
что сам факт чтения вами этого письма является свидетель-
ством грубого просчета с моей стороны, просчета, боюсь, та-
кого свойства, что он превращает эти строки в прощальные.
Со всей определенностью можно утверждать, что ни вы, ни
кто-либо еще никогда больше не увидят меня. Я сделал свой
выбор, предвидя подобный оборот дела, и надеюсь, вы сог-
ласитесь принять адресованное вам скромное напоминание о
моей особе и искреннюю признательность за то, что вы свя-
зали свою судьбу с моею. Постигшая меня участь столь ужас-
на, что подобное не привидится и в страшном сне, но вы име-
166
ете право узнать все — если пожелаете. Загляните в левый
ящик моего стола, найдите там ключ от секретера — на нем
есть особая пометка. В глубине секретера лежит большой кон-
верт, скрепленный печатями и адресованный вам. Можете не-
медля бросить его в огонь, и тогда вам будет гораздо спокойнее
спать по ночам. Но если вам угодно знать мою историю —
читайте. Она написана для вас”.
Внизу стояла знакомая твердая роспись. Я вновь вернулась
к началу и перечитала письмо. Внутри у меня все замерло,
губы побелели, руки заледенели. Мертвая тишина, царившая
в комнате, близкое дыхание темных лесов и холмов, обсту-
пивших дом со всех сторон, обрушились на меня — я оконча-
тельно осознала, что осталась одна, без помощи и поддержки,
не зная, куда обратиться за советом. Наконец я решила: пусть
это преследует меня всю жизнь, все отпущенные судьбою дни,
но я должна узнать, что кроется за необычными страхами,
которые так долго изводили меня ужасной серой хмарью, по-
хожей на зыбкие тени в лесных потемках. В точности испол-
нив указания профессора, я не без внутреннего сопротивления
сорвала печати на конверте и извлекла из него рукопись. С
тех пор рукопись эта всегда со мной, и я не вправе скрывать
от мира ее содержание. Вот что я прочла в ту ночь, сидя за
бюро около бюста Питта при свете настольной лампы.
"Заявление Уильяма Грегга, действительного члена Лон-
донского Королевского общества археологов, и прочая.
Много лет минуло с тех пор, как первое предвкушение
гипотезы, которая ныне стала почти доказанной теорией, за-
брезжило в моем сознании. Я был изрядно подготовлен к это-
му беспорядочным чтением старых книг, и позднее, уже при-
обретя специальность и полностью отдавшись науке,
известной под именем этнологии, я то и дело становился в
тупик перед фактами, которые никак не согласовывались с
научными догмами, перед открытиями, которые свидетельст-
вовали о наличии чего-то, неподвластного всем нашим ра-
ционалистическим выкладкам. К примеру, я убедился, что
многое из мирового фольклора есть лишь сильно преувеличен-
ный рассказ о событиях, случавшихся в реальности. Особенно
меня увлекала идея изучения рассказов об эльфах, добром
народце из кельтских преданий. Там я и надеялся обнаружить
канву, щедро расцвеченную позднейшими домыслами о фан-
тастическом обличье маленьких человечков, одетых в зеленое
и резвящихся среди цветов; мне казалось, что я вижу опре-
167
деленную связь между именем этой расы (которую считали
вымышленной) и ее культурой и нравами5. Наши далекие
предки называли эти жуткие созданья "справедливыми” и "до-
брыми" именно потому, что боялись их, по той же причине
они придавали им чарующий и милый облик, прекрасно зная,
что на самом деле все выглядит совсем иначе. К этому обману
живо подключилась и литература, приложив свою шаловли-
вую руку к сему преображенью, так что игривые эльфы Шекс-
пира уже весьма далеки от оригинала и вся присущая им мер-
зость прикрывается маской безобидной игривости. В более же
древних преданиях — сказаниях, которыми обменивались
люди, сидя вокруг горящего костра, — можно уловить совсем
иной дух. Он сквозит в историях о детях, мужчинах и жен-
щинах, таинственным образом исчезавших с лица земли. В
последний раз пропавших обычно видел какой-нибудь слу-
чайный крестьянин — человек шел полем, направляясь к
странным зеленым круглым холмикам, и больше его никто
никогда не встречал. Существуют также истории, рассказы-
вающие о несчастных матерях, которые оставляли мирно спя-
щее дитя за плотно закрытой на деревянную щеколду дверью,
а по возвращении находили не пухлого розовощекого англий-
ского малыша, а чахлое, желтокожее, морщинистое созданье
с угольно-черными глазищами, — одним словом, дитя иной
расы. А есть и еще более мрачные предания о страшных ведь-
мах, колдунах и зловещих шабашах, содержащие явные на-
меки на соитие демонов и дочерей человеческих. Подобно то-
му, как мы превратили в добросердечных, хоть и чуточку
капризных, эльфов мерзкий "честной народец", мы подмени-
ли богопротивную скверну ведовства ходульным изображе-
нием старой карги на помеле в компании потешного черного
кота. Еще греки называли отвратительных фурий великодуш-
ными благодетельницами, и северные народы неосторожно
последовали их примеру. Я продолжал свои исследования,
урывая часы у других, более насущных трудов, и постоянно
задавался вопросом: если предания правдивы, то кто же те
демоны, что обеспечивали шабашам кворум? Естественно, я
сразу отринул все сверхъестественные средневековые гипоте-
зы и пришел к заключению: эльфы и дьяволы являются су-
ществами одной расы и одного происхождения. Благодаря бо-
лезненному воображению и буйной фантазии древние весьма
преуспели в искажении и приукрашивании, но все же я твердо
уверен, что у всего этого вымысла существует реальная, при-
ма
чем весьма мрачная, подоплека. В отношении ряда мнимых
чудес у меня были сомнения. Да, мне очень не хотелось встре-
тить в практике современного спиритуализма хоть один при-
мер, содержащий малую толику истинности, но все же я не
был целиком готов к отрицанию того, что человеческая плоть
порой — пусть в одном случае из десяти миллионов — может
служить покровом силам, кажущимся нам магическими; на
самом деле, эти силы имеют отнюдь не небесное происхож-
дение, наоборот, они представляют собою некий атавизм. У
амебы или змеи есть возможности, которыми мы не обладаем.
Теорией реверсии я объяснил многое из того, что кажется не-
объяснимым. Вот из чего я исходил: у меня были серьезные
основания полагать, что львиная доля древнейших и непе-
реиначенных преданий о так называемых эльфах есть чистая
правда; сверхъестественный пласт этих преданий я объяснял
предположением, что раса, выпавшая из великой цепи эво-
люции, может сохранять, как атавизм, определенные способ-
ности, которые нам представляются чудесными. Вот примерно
такая теория складывалась у меня, и отовсюду я получал ей
подтверждения — будь то обнаруженные в кургане сокрови-
ща, сообщение в провинциальной газете о заседании собирате-
лей древностей или очередной курьез, почерпнутый из ми-
ровой литературы. Помнится, меня особенно поразило
обнаруженное у Гомера замечание о нечленораздельно
говорящих людях — значит, тот знал, сам или понаслышке,
людей со столь неразвитой речью, что ее едва ли можно было
назвать членораздельной. В свою гипотезу о расе, значитель-
но отставшей в своем развитии от остальных, я легко вписал
предположение о том, что представители ее говорят на на-
речии, которое не особо далеко ушло от звуков, издаваемых
дикими животными.
На том я и стоял, радуясь тому, что моя концепция была
весьма близка к истине, пока не наткнулся на случайную за-
метку в провинциальной газете. То было короткое сообщение
об обычной, по всем приметам, деревенской драме: непости-
жимым образом исчезла молодая девушка, и злые языки рас-
пустили о ней дурные слухи. Я же глядел между строк: скан-
дальные подробности были, скорее всего, придуманы, дабы
хоть как-то объяснить то, что не поддается обычному объяс-
нению. Бегство в Лондон или Ливерпуль, самоубийство (ле-
жит себе припеваючи с камнем на шее где-нибудь на илистом
дне лесного пруда), убийство — таковы были версии соседей
169
несчастной девушки. Но я подумал: а что, если неведомая,
ужасная раса обитателей холмов жива и поныне? А вдруг она
обитает по-прежнему в диких, пустынных местах и время от
времени являет миру злые деяния первобытного мифа, веч-
ного, как мифы урало-алтайских племен или испанских бас-
ков? Мысль эта поразила меня в самое сердце: в странном
припадке ужаса и ликованья я судорожно хватал ртом воздух,
вцепившись руками в подлокотники кресла. Такое ощутил бы
мой собрат, занимающийся естественными науками, доведись
ему, гуляя по тихому английскому лесу, увидеть мерзкого их-
тиозавра, прототипа легенд об ужасном змее, повергаемом до-
блестным рыцарем, или заслонившего солнце птеродактиля,
именуемого в преданиях драконом. И все же меня, как чело-
века, преданного науке, мысль о подобной возможности по-
вергла в буйную радость. Я выкромсал заметку из газеты и
положил ее в ящик старого бюро, решив, что это будет первый
экспонат наистраннейшей из существующих коллекций. Дол-
го сидел я в тот вечер, предаваясь мечтам о работе, которую
предстоит проделать, и старался не остужать здравым смыс-
лом пыл первых откровений. Когда же я начал беспристрастно
разбираться с упомянутым случаем, то понял, что строю свои
предположения на довольно-таки зыбком основании, вернее
— безо всякого основания; правда вполне могла быть на сто-
роне местных обывателей, и я решил оценить этот случай
очень сдержанно. И все же с тех пор я стал держать ухо востро
и втайне упивался мыслью о том, что я один стою на страже,
а полчища ученых и исследователей, ничегошеньки не ведая,
позволяют, может быть, исключительно важным фактам про-
ходить мимо незамеченными.
Прошло несколько лет, прежде чем я смог пополнить со-
держимое ящика. Вторая находка в точности повторяла пер-
вую с той лишь разницей, что место действия было другое,
тоже весьма удаленное. Но кое-что я из нее извлек — ведь во
втором случае, так же, как и в первом, драма разыгралась в
пустынном и глухом краю, а значит, теория моя находила
пусть ничтожное, но подтверждение. Решающее значение
имело для меня третье происшествие. Опять же среди отда-
ленных холмов, в стороне от торных дорог был обнаружен
умерщвленный человек, причем орудие убийства валялось ря-
дом. Тут же пошли всякого рода слухи и догадки, поскольку
роль кистеня удачно исполнил первобытный каменный топор,
закрепленный жилами на деревянной рукояти. Выдвигались
170
самые нелепые и неправдоподобные предположения. Самые
дикие версии заходили в тупик. Я же думал об этом случае с
нескрываемой радостью и не поленился вступить в переписку
с местным доктором, который участвовал в дознании. Человек
острого, проницательного ума, доктор пребывал в полнейшем
недоумении. ”0 таких вещах в провинции распространяться
не стоит, — писал он мне, — но тут явно кроется какая-то
жуткая тайна. В мое распоряжение был предоставлен тот са-
мый каменный топор, что послужил орудием убийства, и мне
стало интересно опробовать его. Как-то в воскресенье, попо-
лудни, когда домочадцы и слуги отлучились, я отнес топор на
задний двор и там, укрывшись за тополями, проделал экс-
перимент. Я обнаружил, что топор совершенно непригоден
для дела — то ли у него какое-то особое равновесие, некий
скрытый центр тяжести, к которому надо долго приноравли-
ваться, то ли нанесение нужного удара требует исключитель-
ной ловкости и силы — не знаю, только домой я вернулся с
самым нелицеприятным мнением о собственных атлетических
данных. Мои "упражнения” с топором походили на неумелое
метание молота, когда сила рывка обрушивается на метателя
— меня резко заносило назад, а топор падал на землю. В дру-
гой раз я привлек к эксперименту одного опытного лесника,
но и этот человек, не выпускавший топора из рук на протя-
жении четырех десятилетий, ничего не мог поделать с камен-
ным орудием — любая попытка совладать с ним кончалась
неудачей. Короче говоря, не будь это в высшей степени аб-
сурдным, я бы сказал, что за последние четыре тысячелетия
не земле вывелись существа, способные нанести удар тем ору-
жием, которым был убит старик”. Это, как можно себе пред-
ставить, не было для меня особой новостью, и впоследствии,
когда я услышал эту историю целиком — несчастный старик,
оказывается, любил посудачить о том, что-де можно увидеть
по ночам на одном диком холме, намекая при этом на неслы-
ханные чудеса, и как раз на том самом холме обнаружили его
окоченевший труп — я понял, что пора догадок и предполо-
жений позади. Но с еще большими затруднениями я столк-
нулся, предприняв следующий шаг. Многие годы я владел не-
обычной каменной печатью — куском тусклого черного
камня, насчитывающим от кончика рукоятки до печатки два
дюйма в длину. Сама печатка была естественного происхож-
дения шестиугольником диаметром в дюйм с четвертью.
Внешне она походила на увеличенный старомодный пестик
171
для набивания табака в трубку, но, скорее всего, таковым пес-
тиком не являлась. Ее прислало мне одно внушающее всяче-
ское доверие лицо, сообщившее, что печать была обнаружена
близ стен древнего Вавилона. Вырезанные на печати буквы
оставались для меня неразрешимой загадкой. Они представ-
ляли из себя нечто вроде клинописи, перемежавшейся чуже-
родными элементами, которые сразу же бросались в глаза.
Сколько я ни пытался прочесть надпись, полагая, что мне
помогут известные на сегодня правила дешифровки клино-
писи, все оканчивалось полным провалом. Это обстоятельство
весьма задевало мою профессиональную гордость. Я частенько
вынимал Черную Печать из шкафа и разглядывал ее с таким
тупым упорством, что в сознании у меня отпечатался каждый
ее штрих, — я безошибочно мог воспроизвести надпись по
памяти. Вскоре я получил от своего корреспондента на западе
Англии письмо с приложением, которое сразило меня напо-
вал, словно удар молнии. На большом листе бумаги были ста-
рательно выведены буквы с моей Черной Печати, а над ними
рукой моего друга было выведено: "Надпись, обнаруженная
на известняковой скале Серых Холмов, в Монмутшире. На-
несена неким красным веществом, причем совсем недавно".
Друг сообщал: "Посылаю вам эту странную надпись с необ-
ходимыми уточнениями. Пастух, проходивший мимо камня
неделю назад, клянется, что на нем не было никаких отметин.
Буквы, как я уже говорил, нарисованы на камне неким крас-
ным составом, средняя высота их составляет около дюйма.
Мне они напомнили клинопись, только сильно деформирован-
ную, что, конечно же, мало похоже на правду. Либо это мис-
тификация, либо каракули цыган, которых в нашем краю пре-
достаточно. У них, как известно, есть множество условных
значков, при помощи которых они сообщаются друг с другом.
Два дня тому назад мне довелось побывать около этого камня
в связи с довольно печальным случаем, который там произо-
шел".
Как вы понимаете, я немедля написал ответ, в котором
выразил другу благодарность за то, что он не поленился ско-
пировать надпись, и между делом осведомился об упомянутом
случае. Из его ответа я узнал, что некая женщина по фамилии
Кредок, лишившаяся за день до того мужа, отправилась со-
общить прискорбное известие двоюродному брату, который
жил в пяти милях от ее дома. Она пошла кратчайшим путем,
через Серые Холмы. Миссис Кредок, бывшая в ту пору совсем
/72
молодой женщиной, до родственников не добралась. Поздно
вечером потерявший пару овец фермер, думая, что те отби-
лись от стада, шел через Серые Холмы с собакой и фонарем.
Внимание его привлек звук, который, по его описанию,
походил на тоскливый и жалобный вой; пойдя на голос, фер-
мер обнаружил несчастную миссис Кредок скорчившейся у
известняковой скалы и раскачивающейся из стороны в сторо-
ну с такими рвущими сердце стенаниями и воплями, что пона-
чалу он даже был вынужден заткнуть уши. Женщина поз-
волила отвести себя домой, приглядеть за ней пришла соседка.
Ночь напролет миссис Кредок кричала, перемежая стенания
словами какого-то непонятного наречия; вызванный доктор
поспешил объявить ее душевнобольной. Неделю она проле-
жала в постели, то завывая, как неприкаянная и навеки прок-
лятая душа, то впадая в глубокое забытье; все считали, что
горе утраты помутило ее разум, и врачи серьезно опасались,
что она не выживет. Стоит ли говорить, как заинтересовала
меня эта история. Я попросил своего корреспондента регуляр-
но сообщать мне обо всем, имевшем хоть какое-то касатель-
ство к данному случаю. Через шесть недель женщина опамя-
товалась, постепенно пришла в себя, а спустя несколько
месяцев произвела на свет сына, нареченного при крещении
Джарвисом, — он, к несчастью, родился слабоумным. Таковы
были факты, известные деревне. Для меня же, леденевшего
при мысли о чудовищных преступлениях, которые, вне вся-
кого сомнения, творились древней расой под покровом ночи,
все эти объяснения были в высшей степени недостаточными,
и я по неосторожности рассказал о моей гипотезе кое-кому из
коллег. Не успело последнее слово покинуть мои уста, как я
горько пожалел о преждевременном разглашении своей ве-
личайшей тайны. Друзья рассмеялись мне в лицо, сочтя меня
сумасшедшим. Возмущаясь и негодуя, в душе я посмеивался,
ибо мог не опасаться этих болванов — доверять им все равно
что откровенничать с полями, морями, песками, лесами, рав-
нинами, пустынями и горами.
Только теперь, уже обладая достаточными знаниями, я со-
средоточил все свои усилия на дешифровке надписи с Черной
Печати. Долгие годы эта загадка была единственным, что за-
нимало меня в короткие часы досуга, поскольку большая часть
моей жизни, как водится, была посвящена исполнению дру-
гих, более ’’приличных” обязанностей. Лишь изредка мне уда-
валось урвать недельку для сокровенных изысканий. Полная
173
история этого любопытного исследования кому угодно может
показаться крайне утомительной, ибо в основном она состоит
из длинного перечня изнурительных неудач. Я достаточно
поднаторел в древних рукописях, чтобы иметь нахальство рас-
считывать на успех. Я состоял в переписке со многими уче-
ными мира и не верил, что в наши дни какие бы то ни было
письмена, сколь угодно древние и запутанные, могут устоять
перед мощью научного знания. Тем не менее факт остается
фактом — четырнадцать полных лет понадобилось, чтобы
найти ключ к таинственному тексту. С каждым годом про-
фессиональных обязанностей у меня все прибавлялось, а часов
досуга, в соответствии с немудреными правилами механики,
становилось все меньше. Это, понятно, замедляло ход иссле-
дований, и все же, оглядываясь на те годы через левое плечо,
я удивляюсь масштабности своих поисков. Я терпеливо со-
бирал образцы древнего письма всех времен и народов. Ничто
не ускользнет у меня из виду, решил я, буду использовать
любую подсказку. Один шифр сменялся другим, но результа-
том даже не пахло, и с годами я стал отчаиваться и подумы-
вать, уж не является ли Черная Печать единственным рели-
ктом некой исчезнувшей расы, отказавшей нам в иных следах
своего существования. Сгинувшей, как Атлантида, в каком-
нибудь великом катаклизме... И теперь тайны ее погребены
на дне океана или в толще холмов. Я продолжал упорствовать,
но прежней непоколебимой веры уже не было. Дело решил
случай. Оказавшись в одном крупном грроде на севере Анг-
лии, я посетил самый богатый в тех краях музей. Хранитель
его был одним из моих преданных поклонников, и когда, уже
изрядно измученный, он показывал мне очередную витрину
с минералами, мое внимание вдруг привлек один экспонат —
черный четырехдюймовый камень, чуть-чуть напоминавший
Черную Печать. Я инстинктивно взял его в руки, перевернул
и с изумлением обнаружил, что тыльная сторона надписана.
Своему другу-смотрителю я хладнокровно сказал, что экспо-
нат мне любопытен и что я буду крайне признателен, если
мне будет позволено взять камень на пару дней в гостиницу.
Смотритель, естественно, был рад мне угодить. Я поспешил
к себе в номер и со всем тщанием принялся изучать экспонат.
На камне было две надписи: одна обычной клинописью, другая
— знаками Черной Печати. Я понял: разгадка рядом. Сделав
точную копию обеих надписей, я вернулся в Лондон, и,
положив их на стол рядом с Черной Печатью, приступил к
174
решающей атаке. Надпись на камне, сама по себе довольно
любопытная, не проливала света на мои вопросы, но
транслитерация сделала меня обладателем шифра. Конечно,
не обошлось без конъектуры6, причем то и дело возникала
неуверенность относительно одной идеограммы, а один вновь
и вновь повторявшийся на печати знак подло не давался мне
несколько ночей кряду. Наконец тайна предстала предо мной
в облачении обычных английских букв. Могу с уверенностью
сказать, что наш благородный язык никогда еще не исполь-
зовали для передачи таких ужасных текстов. Едва дописав
последнее слово, я дрожащими, неверными руками разорвал
листок в мелкие клочья, бросил их в красное жерло камина,
убедился в том, что они вспыхнули и почернели, а затем стер
в порошок оставшиеся серые хлопья пепла. Никогда с тех пор
я не писал и уж, конечно, никогда не напишу этих чу-
довищных слов — слов, которыми человека можно вновь
низвести до скверны, из коей он поднялся к свету, и облечь
плотью мерзкого пресмыкающегося или змеи. Теперь остава-
лось одно, но самое важное. Я знал, но жаждал видеть. И вот
спустя некоторое время мне удалось снять дом в окрестностях
Серых Холмов, неподалеку от хижины, где жила миссис Кре-
док с сыном Джарвисом. Наверно, не стоит вдаваться в де-
тальное описание всех событий, которые произошли со мной
здесь. Я был уверен, в Джарвисе Кредоке течет кровь "ма-
ленького народца", и позднее узнал, что он не раз встречался
с сородичами в самых укромных местах этого пустынного
края. Когда однажды я услыхал, как он в очередном припадке
говорит или, скорее, шипит на жутком наречии Черной Пе-
чати, ликование, боюсь, заглушило во мне жалость. С уст его
слетали тайны подземного мира, в том числе — словесное воп-
лощение ужаса "Иксаксар", о значении, произношении и на-
чертании которого я предпочитаю умолчать.
Но один случай я обязан рассказать. Однажды глубокой
ночью я проснулся от уже знакомых свистящих звуков, про-
шел в комнату к несчастному мальчику и увидел, как он в
конвульсиях, с пеной у рта, мечется по кровати, словно уво-
рачиваясь от нападавших на него демонов. Я отнес его к себе
в комнату и зажег лампу. Он корчился на полу, умоляя все-
лившуюся в его плоть силу убраться туда, откуда она пришла.
На моих глазах тело его разбухло, вздулось, как пузырь, лицо
почернело — и вот тогда, в этот решающий момент, я сделал
все, что требовали предписания печати, и, отбросив угры-
775
зения совести, поступил, как подобает настоящему ученому
— стал хладнокровно наблюдать за происходящим. Зрелище,
развернувшееся передо мной, превосходило самые дикие фан-
тазии. От тела на полу отделилось Нечто, вытянулось, липким
колышущимся щупальцем обхватило бюст на шкафу и пере-
ставило на бюро.
Когда все было кончено, я до самого рассвета не мог найти
себе места. Бледный, дрожащий, исходящий потом, я расха-
живал по кабинету и тщетно силился увещевать себя: ”Ты не
видел ничего поистинне сверхъестественного. И кроме того,
змей, выпроставший и втянувший обратно свои жуткие щу-
пальца, был не самым значительным эпизодом из того, что
предстало у тебя перед глазами”. Но неодолимый ужас отме-
тал все доводы разума, и я не переставал клясть себя за прича-
стность к ночному происшествию.
Остается добавить совсем немного. Я отправляюсь на послед-
нее испытание, на последнюю схватку, ибо я решился на все и
готов встретиться лицом к лицу с "маленьким народцем". Со
мной будет Черная Печать, и я надеюсь, что знание ее тайн
поможет мне. Но если я, по несчастью, не вернусь из этой экс-
педиции, не стоит даже и гадать о моей ужасной участи".
Этими словами кончалась рукопись, которую оставил пос-
ле себя профессор. Я читала ее всю ночь, а поутру взяла с
собой Моргана, и мы отправились к Серым Холмам по следам
пропавшего. Мое и без того унылое настроение усугублялось
дикой глушью того края — со всех сторон нас окружали голые
зеленые холмы, усеянные серым известняком и валунами, ко-
торым разрушительное время придало фантастическое сход-
ство с фигурами людей и животных. Наконец, после долгих
часов изнурительных поисков, мы обнаружили часы с цепоч-
кой, кошелек и кольцо, завернутые в плотный пергамент. Ког-
да Морган разрезал жгут, которым был перевязан сверток, и
достал вещи профессора, я расплакалась, но заметив повто-
ряющиеся на пергаменте знаки Черной Печати, умолкла в
ужасе. Наверное, только в тот момент я впервые осознала,
насколько страшна была участь, постигшая моего недавнего
хозяина. Скажу еще, что адвокат профессора Грегга отнесся
к моим свидетельствам как к сказке и наотрез отказался даже
заглянуть в документы, которые я положила перед ним. Это
на его совести появившееся в печати заявление о том, что
профессор Грегг утонул, а тело его было унесено в открытое
море.
176
БЕЛЫЙ ПОРОШОК
Фамилия моя Лестер, мой отец, генерал-майор Уин Лес-
тер, прославленный артиллерийский командир, скончался
пять лет тому назад от какой-то редкой болезни печени, ко-
торой его наградил зловредный индийский климат. Годом поз-
же после исключительно блестящей учебы в университете
вернулся домой мой единственный брат Френсис, одержимый
идеей зажить отшельником и лучше всех на свете постичь дух
и букву закона. Брат питал редкое безразличие ко всему, что
именуется радостями жизни. И хотя мужчина он был инте-
ресный, много красивее обычного, и умел поддержать разго-
вор с любезностью и остроумием светского повесы, он с пер-
вого же дня решительно отгородился от общений любого рода,
накрепко запершись в своей просторной комнате, преследуя
свою заветную цель — сделаться блестящим законоведом. По-
началу он назначил себе десять часов чтения в день, и с пер-
вого луча света, забрезжившего на востоке, до наступления
вечера сидел взаперти со своими книгами, отрываясь от них
лишь ради получасового ленча, который проглатывал с лихо-
радочной быстротой, почти не замечая моего присутствия, да
ежедневной короткой прогулки в сумерках. Такое самоистя-
зание казалось мне губительным, и я всячески пыталась
отвлечь брата от заумных учебников, но его рвение не убы-
вало, скорее наоборот, часы его ежедневных занятий только
увеличивались. Я серьезно поговорила с ним и предложила
изредка давать себе передышку — хоть денек побез-
дельничать, полистать пиратский или шпионский роман, но
он лишь расхохотался, заявив, что когда испытывает охоту
развлечься, читает о феодальной собственности. Когда же я
заикнулась о театрах и загородных уик-эндах, он высмеял
меня, как последнюю идиотку. Признаюсь, первое время он
выглядел хорошо и, похоже, не был изнурен своими за-
нятиями, но я знала, что такое противоестественное напря-
жение в конце концов скажется. И я не ошиблась. Вскоре в
глазах у него появился беспокойный блеск, вид стал на ред-
кость утомленный, и наконец он сознался, что не совсем здо-
ров, что его беспокоит головокружение и что по ночам он то
и дело просыпается в холодном поту от страшных сновидений.
/77
"Но я слежу за собой, — сказал он. — Можешь не волноваться,
вчера я целых полдня ничего не делал. Развалился в том удоб-
ном кресле, что ты мне дала, и черкал на бумаге всякую че-
пуху. Нет-нет, я не переутомился. Через недельку-другую все
будет в порядке, вот увидишь".
Несмотря на все его заверения, ему становилось все хуже
и хуже. Он появлялся в гостиной подавленный, с ужасно смор-
щившимся лицом, и натужно старался казаться молодцом,
когда ловил на себе мой взгляд. Я видела в том дурное пред-
знаменование и часто замирала от испуга при виде его дро-
жащих рук и судорог лицевого нерва. Я заставила его про-
верить свое здоровье и, скрепя сердце, он пригласил нашего
старого семейного врача.
Так и сяк повертев пациента, доктор Хэбердин обнадежил
меня:
— Ничего серьезного в общем-то нет. Конечно, читает ваш
брат многовато, ест торопливо, с еще большей спешкой вновь
налегает на книги — все это, естественно, повлекло за собой
кое-какие неполадки с пищеварением и перегрузку нервной
системы. Ничуть не сомневаюсь, мисс Лестер, мы с этим спра-
вимся. Я выписал ему рецепт. Средство испытанное, так что
никаких оснований для беспокойства нет.
Брат настоял на том, чтобы рецепт отнесли в аптеку, что
располагалась неподалеку от нашего дома. Это была чудная
старомодная лавка: в убранстве ее не было того расчетливого
кокетства и продуманного блеска современных аптек, в кото-
рых от выставленного на прилавках и полках товара просто
глаза разбегаются, но Френсис питал привязанность к ста-
рику-фармацевту и верил в непогрешимую точность приго-
товляемых им лекарств. Предписанное доктором средство бы-
ло прислано в срок, брат стал послушно принимать его после
ленча и ужина. Это был безобидный с виду порошок, который
надо было понемножку всыпать в стакан с холодной водой и
размешивать до тех пор, пока он не растворялся полностью,
не придавая при этом ни запаха, ни цвета воде. Сначала ка-
залось, чтр он идет Френсису на пользу: следы измождения
исчезли с его лица, и он вновь обрел жизнерадостность, не-
изменно присущую ему в школьные годы. Он весело обсуждал
происходящие в нем перемены и признавался, что право не
стоит того, чтобы уделять ему столько времени и сил.
— Слишком много часов я убивал на науки — говорил он
со смехом. — Думаю, ты вовремя спасла меня. Подожди, я
178
еще стану лорд-канцлером, но нельзя же забывать и о жизни.
Но ничего, скоро мы устроим себе праздник: поедем в Париж,
будем развлекаться и держаться подальше от Национальной
библиотеки.
Эта идея привела меня в восторг.
— Когда же мы едем? — спросила я. — Если понадобится,
я буду готова послезавтра.
— Не спеши! Я и Лондона-то толком не знаю, а человек
должен сначала вкусить всю толику удовольствий, которую
ему может предоставить родина. Отправимся через недельку
или две, а ты пока постарайся освежить в памяти француз-
ский. Я знаю только французское законодательство, которое
нам, боюсь, не понадобится.
Мы как раз покончили с ужином, и брат осушил пред-
писанный стакан лекарства с таким видом, будто это была
заздравная чаша, наполненная коллекционным вином.
— А какое оно на вкус, твое лекарство? — осведомилась
я.
— Лично я не отличил бы его от воды, — ответил он, под-
нимаясь из-за стола и принимаясь расхаживать по комнате,
как бы не зная, куда себя деть.
— Кофе будем пить в гостиной? — спросила я. — Или тебе
хочется покурить?
— Да нет, я, пожалуй, пройдусь. Гляди, какой закат —
словно громадный город полыхает в огне, а внизу, меж темных
домов, дождем струится кровь. Да, пойду-ка я на улицу. Мо-
жет быть, я скоро вернусь, но на всякий случай все-таки возь-
му с собой ключи, так что доброй ночи, дорогая, если больше
сегодня не увидимся.
Дверь за братом захлопнулась с веселым треском. Я смот-
рела, как он легко шагает вниз по улице, размахивая тросточ-
кой, и мысленно благодарила доктора Хэбердина за его поро-
шок.
Брат, судя по всему, вернулся очень поздно, однако, не-
смотря на это, утром выглядел очень оживленным.
— Я шел без всякой цели, не думая, куда иду, — расска-
зывал он, — наслаждаясь свежестью воздуха и радуясь толчее
оживленных кварталов. И тут, в самом сердце этой сутолоки,
я встретил старого университетского приятеля Орфорда. С
ним-то мы и провели остаток вечера. Я снова ощутил, что
значит быть молодым, и к тому же мужчиной! Обнаружил,
что в жилах у меня, как и у многих других мужчин, течет
179
горячая кровь! Мы с Орфордом условились увидеться сегодня
вечером: устроить в ресторане небольшую пирушку. Да, погу-
ляю недельку-другую, послушаю полночный звон колоколов,
а потом отправимся вместе с тобой в путешествие.
Таково было превращение, случившееся с моим братом: за
считанные дни он стал жадным до удовольствий, бесшабаш-
ным, неугомонным гулякой, завсегдатаем злачных мест и це-
нителем умопомрачительных современных танцев. Он взрос-
лел у меня на глазах и больше ни словом не обмолвился о
Париже, поскольку явно обрел свой рай в Лондоне. Я радова-
лась, но одновременно и недоумевала: что-то в его веселости
меня настораживало, хотя ясно сформулировать своих подоз-
рений я не могла. Постепенно назревал перелом — брат каж-
дый раз возвращался под утро, но о своих развлечениях рас-
сказывать мне перестал. Однажды, когда мы сидели за
завтраком, я глянула ему в глаза и увидела перед собой не-
знакомца.
— О, Френсис!— закричала я. — О, Френсис, Френсис,
что же ты наделал?! — Мои слова потонули в бурных ры-
даниях, и, заливаясь слезами, я выбежала из комнаты. Ничего
не понимая, я вдруг поняла все. Какая-то сложная игра ас-
социаций заставила меня вспомнить тот вечер, когда брат
впервые высунул нос из дому в неурочный час: закатное небо
вновь полыхало у меня перед глазами, а по нему неслись обла-
ка, похожие на пожираемый огнем город и проливали на зем-
лю кровавый дождь. Немного успокоившись и убедив себя,
что, в конце концов, никакого особого вреда брату нанесено
не было, я решила, что вечером заставлю его назначить день
отъезда в Париж. После ужина брат выпил лекарство, которое
продолжал принимать, и некоторое время мы непринужденно
беседовали на какие-то ничего не значащие темы. Я уже сов-
сем было собралась завести нужный разговор, как вдруг все
слова выскочили у меня из головы, и леденящая, невыносимая
тяжесть легла мне на сердце и стала душить невыразимым
ужасом, как забиваемая над живым человеком крышка гроба.
Мы ужинали без свечей. Комната постепенно погружалась
во мрак, который, накопившись в достаточном количестве в
дальних углах, медленно расползался по стенам. Пытаясь со-
образить, что нужно сказать Френсису, я задержалась взгля-
дом на одном из окон — и тут небо сверкнуло, засияло, как
в тот достопамятный вечер, и в проеме двух темных громад-
домов появилось ужасающего великолепия зарево:
180
пульсировали багрянцем облака, разверзшаяся неведомо где
бездна изрыгала огонь, сизые тучи беспорядочно наползали
одна на другую, где-то вдали полыхали языки зловещего пла-
мени, а внизу все было словно залито кровью. Я перевела
глаза на брата, сидевшего ко мне лицом, и попыталась
обратиться к нему, но слова застыли у меня на устах, ибо я
увидела его руку, лежавшую на столе. Между большим и ука-
зательным пальцами сжатого кулака виднелась отметина —
пятнышко размером в шестипенсовик, по цвету напомина-
вшее глубокий кровоподтек. Каким-то шестым чувством я
поняла, что это не синяк. О, если б человеческая плоть могла
гореть огнем, а огонь быть черным, как смоль, то примерно
так бы это и выглядело! От этого зрелища жуткий страх за-
шевелился в моей душе, и только краешком ускользавшего
сознания я уловила мысль: это клеймо. На мгновение надо
мною померкли краски неба, а когда я очнулась, брата в ком-
нате не было, и тут же я услыхала, как внизу хлопнула вход-
ная дверь.
Было уже поздно, но все же я надела шляпку и отправилась
к доктору Хэбердину. В большой приемной, тускло освещен-
ной единственной свечой, которую доктор принес с собой, я,
заикаясь, срывающимся голосом рассказала ему все, начиная
с того дня, когда брат стал принимать лекарство, и кончая
увиденной полчаса назад отметиной.
Когда я закончила, доктор с минуту глядел на меня с видом
величайшего сострадания.
— Дорогая мисс Лестер, — сказал он, — вы, очевидно,
очень волновались за брата и беспокоились о нем. Это правда?
— Да, — ответила я. — Последние две недели я была сама
не своя.
— Как раз к этому я и клоню... Вы, конечно, знаете, какая
это загадочная штука — воображение?
— Понимаю, что вы имеете в виду. Но это не обман чувств!
Все, о чем я вам рассказала, я видела собственными глазами.
— Да-да, конечно. Но вас зачаровал этот необычный за-
кат, который мы все наблюдали сегодня вечером. Этим все и
объясняется. Я уверен, что завтра все предстанет в своем ис-
тинном свете. И помните, я всегда готов оказать вам любую
услугу. Не стесняйтесь, заходите, посылайте за мной, коли
придется туго.
Слова эти меня мало утешили, и я ушла подавленная, ис-
полненная смятения и страха, не ведая, что предпринять.
/Л7
Встретившись с братом на следующий день, я сразу же с за-
миранием сердца заметила, что правая рука, та самая, на ко-
торой я явственно видела пятно, похожее на выжженное чер-
ным огнем клеймо, перевязана носовым платком.
— Что у тебя с рукой, Френсис? — спросила я твердым
голосом.
— Ничего особенного. Порезал вечером палец, кровь долго
не останавливалась, вот и перехватил, как умел.
— Давай я перевяжу как следует?
— Нет, благодарю, дорогая, сойдет и так. Пора бы и за-
втракать. Я очень проголодался.
Мы сели за стол. Я внимательно наблюдала за братом. Он
почти ничего не ел и не пил. Всякий раз, как ему казалось,
что я не смотрю в его сторону, он сбрасывал еду со своей та-
релки собаке. У него был совершенно дикий, блуждающий
взгляд, и в голове у меня промелькнула мысль, что этот взгляд
вряд ли можно назвать человеческим. Я была твердо убежде-
на, что виденное накануне, каким бы невероятным оно ни
казалось, не иллюзия, не обман расстроенных чувств, а пото-
му после завтрака вновь отправилась к доктору.
Он недоуменно покачал головой и пустился в расспросы:
— Так вы говорите, он до сих пор принимает лекарство?
Но зачем? Насколько я понимаю, все симптомы, на которые
он жаловался, давно исчезли. Так зачем же пить лекарство,
если он здоров? А кстати, где вам его готовили? У Сэйса? Я
давно уже не посылаю к нему пациентов — старик стал не
очень внимателен. Давайте вместе зайдем к аптекарю, мне
хотелось бы с ним переговорить.
Мы отправились в аптеку. Сэйс, уважавший доктора Хэ-
бердина, готов был дать любые объяснения.
— В течение нескольких недель по моему предписанию вы
посылали вот это мистеру Лестеру, — сказал доктор, про-
тягивая старику листок бумаги.
Аптекарю не сразу удалось водрузить на нос очки с тол-
стыми стеклами.
— О да, — кивнул он. — Лекарство довольно редкое. У
меня оставался кое-какой запас, но он почти иссяк. Надо бы
заказать еще...
— Будьте так любезны, покажите лекарство, — попросил
Хэбердин. Аптекарь подал ему стеклянный флакон. Доктор
вынул пробку, понюхал содержимое и как-то странно посмот-
рел на старика.
182
— Откуда вы его получили? — спросил он. — И вообще,
что это такое? Одно могу сказать наверняка: это не то, что я
прописывал. Да-да, вижу, наклейка правильная, но лекарст-
во, говорю вам, совсем не то.
— Оно у меня очень давно, — не на шутку переполошился
старик. — А получил я его обычным путем, от Бербеджа. Его
прописывают нечасто, так оно несколько лет впустую про-
стояло у меня на полке. Видите, как мало осталось.
— Отдайте-ка это мне, — сказал Хэбердин. — Боюсь, тут
что-то не так.
Мы молча вышли из аптеки. Доктор осторожно прижимал
к себе завернутый в бумагу флакон.
— Доктор Хэбердин, — заговорила я, когда мы отошли от
аптеки, — доктор Хэбердин...
— Да? — спросил он, глядя сквозь меня отсутствующим
взглядом.
— Я хочу, чтобы вы были откровенны со мной. Скажите,
что принимал мой брат дважды в день на протяжении послед-
него месяца?
— Откровенно говоря, мисс Лестер, я и сам пока не знаю.
Поговорим об этом у меня дома.
Не проронив больше ни слова, мы быстро добрались до
квартиры Хэбердина. Доктор попросил меня присесть, а сам
начал кружить по комнате с не на шутку встревоженным ли-
цом.
— Что ж, — сказал он, — все это очень и очень странно.
Я просто теряюсь в догадках. Даже если отбросить все то, что
вы мне наговорили вчера вечером и сегодня утром, факт оста-
ется фактом: мистер Лестер пропитал свой организм лекарст-
вом, мне совершенно неизвестным. Попробуем установить,
что это за препарат.
Он развернул обертку, осторожно наклонил флакон, вы-
сыпал несколько белых крупинок на листок бумаги и впился
взглядом в порошок.
— Гм, — сказал он, — похоже на сульфат хинина, но...
Но понюхайте его.
Я склонилась над протянутым флаконом. Запах был стран-
ный, тошнотворно тягучий и дурманящий, как у анестези-
рующего вещества.
— Разберемся, — сказал Хэбердин. — У меня есть друг,
посвятивший всю свою жизнь химии. А потом уж будем ре-
183
шать. Нет-нет, о том, другом — ни слова. Слышать об этом
не желаю, да и вам советую выбросить из головы.
В тот вечер брат не ушел, как обычно, из дома.
— Хватит, порезвился, — сказал он со странным смешком.
— Возвращаюсь к прежним привычкам. Небольшая порция
права — лучший отдых после такой мощной дозы удоволь-
ствий, — он криво ухмыльнулся и быстро поднялся к себе.
Рука у него, по-прежнему была перевязана.
Спустя несколько дней к нам наведался доктор Хэбердин.
— Новостей у меня пока нет, — сказал он. — Чемберс в
отъезде, так что о лекарстве я знаю не больше, чем вы. Но
мне хотелось бы повидать мистера Лестера, если он дома.
— Он у себя, — сказала я. — Передать ему, чтобы спу-
стился?
— Нет-нет, я сам поднимусь к нему. Мы немного побесе-
дуем. Думается, мы беспокоимся понапрасну, ведь чем бы ни
был этот белый порошок, он, в конце концов, пошел вашему
брату на пользу.
Доктор поднялся наверх. Мне было слышно, как он посту-
чал, открыл и закрыл за собой дверь. Битый час я просидела
в тишине, которая с каждой минутой становилась все тягост-
нее — стрелки часов, как сонные, еле ползли по циферблату.
Затем наверху вновь хлопнула дверь, и на лестнице показался
доктор. Пройдя через холл, он замешкался перед дверью в
гостиную. Я через силу сделала глубокий вздох и увидела в
маленьком зеркале, как побелело мое лицо. Доктор вошел —
и ухватился одной рукой за стул, чтобы не упасть. В глазах
у него застыл невыразимый ужас, верхняя губа дрожала, как
у загнанной лошади, и прежде чем заговорить, он долго мычал
нечто невразумительное.
— Я видел этого человека, — начал он сдавленным шепо-
том. — Я провел в его компании целый час. О, Господи! И
после этого я еще жив и, может быть, даже в своем уме! Я
всю жизнь имел дело со смертью и копошился в тлеющих ос-
танках бренного сосуда души. Но это! О, только не это! — Он
замахал руками, как бы отгоняя от себя непрошенные ви-
дения.
— Не посылайте больше за мной, мисс Лестер, — сказал
он, чуть-чуть успокоившись. — В этом доме я не могу больше
ничего сделать. До свидания.
184
Когда я глядела, как доктор неверной походкой спускается
по ступенькам и бредет по тротуару в направлении своего до-
ма, мне казалось, что он состарился на целых десять лет.
Брат из комнаты не выходил, только крикнул изменив-
шимся до неузнаваемости голосом, что очень занят и хочет,
чтобы еду ему оставляли под дверью. Я отдала соответству-
ющие распоряжения слугам. С того дня та и без того условная
вещь, которую мы называем временем, совсем перестала су-
ществовать для меня. Я жила в неизбывном страхе, механи-
чески распоряжаясь по хозяйству и общаясь со слугами только
в случае крайней необходимости. Иногда выходила на улицу,
бродила час-другой и возвращалась домой; но где бы я ни была
в тот или иной момент, душа моя постоянно караулила у за-
пертой двери той комнаты наверху. Я с содроганием ждала
того момента, когда она наконец отворится. Где-то недели че-
рез две после визита доктора Хэбердина я возвращалась после
прогулки домой, несколько посвежев и успокоившись. Раз-
литая в воздухе приятная свежесть, пышная листва, зеленым
облаком плывшая по площади, аромат цветов заворожили ме-
ня. Я почувствовала себя не такой уж несчастной и пошла
быстрее. Прежде чем перейти улицу перед нашим домом, я
задержалась на минутку на тротуаре, пропуская экипаж, и
случайно посмотрела вверх, на наши окна. В тот же миг в
ушах у меня зашумел, закружил холодный поток, сердце под-
прыгнуло и провалилось в бездонную яму, безликий, без-
ымянный страх сковал меня. Клубы черного дыма спустились
на меня из долины теней и мрака, и я слепо вытянула руки
вперед в поисках опоры, ибо булыжная мостовая подо мной
встала дыбом, закачалась, заходила ходуном и медленно поп-
лыла из-под ног. Потому что когда я посмотрела на окно ком-
наты брата, скрывавшая его занавеска на секунду отдерну-
лась, и прямо на меня глянула некая невообразимая тварь.
Нет, я не разобрала ни лица, ни фигуры — просто нечто живое
вперило в меня два огненных глаза, вокруг которых колыха-
лось нечто столь же бесформенное, как и мой страх. Меня
трясло, как в лихорадке, мучительная тошнота, вызванная
невыразимым страхом и отвращением, рванулась к горлу, и
минут пять я стояла, как вкопанная, не в силах пошевельнуть
и пальцем. Очутившись, наконец, дома, я взлетела по лест-
нице и закричала
/Я.5
— Френсис! Френсис! Во имя всего святого, отзовись! Что
за жуткое существо у тебя в комнате? Выгони его, выгони
немедля!
Я услышала шаркающие, медленные, неловкие шаги, за
которыми последовало сдавленное клокотание, постепенно
оформившееся в голос — надломленный, придушенный, про-
износивший слова, которые едва можно было разобрать.
— Здесь никого нет, — донеслось до моего слуха. — Умо-
ляю, не беспокой меня. Я сегодня не совсем здоров.
Испуганная, беспомощная, я сошла вниз. Сделать я ничего
не могла. Френсис солгал мне, поскольку я отчетливо видела
то существо в окне — тут я не могла обмануться. Внезапно
меня озарило еще одно жуткое воспоминание: когда я еще
только поднимала голову вверх, занавеска на окне уже поеха-
ла в сторону. Я мельком увидела отдергивающий ее предмет
и сразу же поняла, что этому жуткому образу суждено навеки
запечатлеться в моем сознании. То была не рука, занавеску
сжимали не пальцы — черная культя отводила ее. Размытый
силуэт и неуклюжесть звериной лапы врезались мне в память
за мгновение до того, как черная волна ужаса окатила меня,
и я стала проваливаться в преисподнюю. Рассудок мой изне-
могал при мысли о том, что это чудище обитает в комнате
брата, и я вновь пошла к его двери. Бессчетное количество
раз звала я его, но ответа так и не дождалась. В тот вечер ко
мне подошел слуга и шепотом сообщил, что вот уже три дня
еда у двери остается нетронутой. Он добавил, что неоднократ-
но стучал, но ему не ответили — изнутри доносилось лишь
уже знакомое мне шарканье ног. День шел за днем, еда по-
прежнему относилась к двери братовой комнаты и по-преж-
нему оставалась нетронутой, а я все не могла до него досту-
чаться. Слуги начали роптать — оказалось, что они также
напуганы, как и я. Кухарка рассказала, что поначалу, когда
брат только заперся у себя, она слышала, как он выходит по
ночам и бродит по дому, а однажды даже хлопала входная
дверь, но вот уже несколько ночей она не слышала ни звука.
Наконец наступила развязка. Это случилось как-то в су-
мерки — я сидела одна в сгущавшемся полумраке, когда отча-
янный вопль прорезал тишину. На лестнице послышался
дробный топот ног. В комнату ворвалась бледная, трясущаяся
от страха служанка и во весь опор кинулась ко мне.
186
— О, мисс Хелен!— зашептала она, — Господи помилуй,
мисс Хелен, что же это такое творится? Вы только посмотрите,
мисс, посмотрите на мою руку!
Я подвела служанку к окну и увидела на ее руке мокрое
черное пятно.
— Не понимаю, — сказала я. — Объясните, в чем дело?
— Я как раз убиралась в вашей комнате, — начала она.
— Перестилаю я постель — и вдруг мне что-то как упадет на
руку, мокрое такое. Я глянула вверх, а потолок весь черный,
и с него капает...
Я в ужасе посмотрела на нее и закусила губу.
— Идемте, — сказала я. — Прихватите свечу.
Спальня моя была как раз под комнатой брата. Я вошла
туда с отчаянной дрожью в сердце. Взглянув на потолок, я
увидела пятно, черное, мокрое, набухшее вязкими каплями.
Под ним, на постели, растекалась лужа гнусной жижи, пос-
тепенно впитывавшаяся в белоснежное белье.
Я побежала наверх и громко постучала.
— О, Френсис, Френсис, мой дорогой брат! — закричала
я. — Что случилось с тобой?
Я прислушалась — какое-то хлюпанье, похожий на кло-
котанье воды шум и больше ничего. Я позвала громче — отве-
та не было.
Хоть доктор Хэбердин и предупредил, что не хочет больше
меня видеть, я все же отправилась к нему. Заливаясь слезами,
я рассказала обо всем, что случилось. Доктор выслушал меня
с посуровевшим и опечаленным лицом.
— Ради памяти покойного батюшки, — сказал он наконец,
— я пойду с вами, хотя сделать ничего не смогу.
Мы вышли на темные, тихие, измученные зноем и много-
дневной засухой улицы. Когда мы проходили под фонарями,
я всякий раз посматривала на доктора — лицо у него было
бледное, а руки заметно дрожали.
Без промедления мы поднялись наверх. Я держала лампу,
а доктор решительным голосом взывал:
— Мистер Лестер, вы меня слышите? Я настаиваю на
встрече с вами. Отзовитесь!
Ответа не последовало, но мы явственно услышали зага-
дочное клокотанье.
— Мистер Лестер, я жду. Отворите дверь сейчас же или я
ее выломаю.
187
И в третий раз он обратился к брату, и голосу его гулким
эхом вторили стены:
— Мистер Лестер! В последний раз приказываю вам отпе-
реть дверь.
— Мы только попусту тратим время, — сказал доктор пос-
ле мучительной паузы. — Будьте любезны, принесите мне
кочергу или что-нибудь в этом роде.
Я побежала в кладовку, где хранился всякий хлам, и нашла
нечто похожее на тяжелый тесак, который вполне мог подойти
доктору, решившему попробовать себя в роли взломщика.
— Очень хорошо, — сказал он. — Это именно то, что нуж-
но. Предупреждаю вас, мистер Лестер, — громко крикнул он
в замочную скважину, — сейчас я вломлюсь к вам в комнату.
Раздался громкий скрежет, хруст, на пол полетели щепки.
Внезапно дверь распахнулась, и на мгновение мы в ужасе за-
стыли на пороге, внимая страшному, пронзительному воплю
— то был не голос человека, а рев чудовища, извергавшего
нечленораздельные звуки и угрожавшего нам из темноты.
— Держите крепче лампу, — сказал доктор.
Мы вошли в комнату.
— Вот он! — сказал доктор Хэбердин, переводя дыхание.
— Глядите, вон в том углу.
Я взглянула в указанном направлении, и словно раскален-
ный добела нож вонзился мне в сердце. На полу колыхалось
черное, вязкое, вонючее месиво. Оно гнилостно разлагалось,
таяло и пульсировало, клокоча жирными гнилостными пузы-
рями, как кипящая смола. Горящие точки глаз светили из-
нутри наподобие раскаленных угольков, шевелились и вытя-
гивались остатки губ, какие-то бесформенные отростки
вздымались вверх неубедительным подобием рук. Доктор
шагнул вперед, поднял железный прут и принялся яростно
молотить им по распростертой у его ног отвратительной массе
до тех пор, пока горевшие внутри ее угольки не погасли. По-
том я потеряла сознание.
* * *
Недели через две, когда я несколько пришла в себя, меня
навестил доктор Хэбердин.
— Я продал свою практику, — сказал он, — и завтра от-
правляюсь в дальнее путешествие. Не знаю, вернусь ли я ког-
188
да-нибудь в Англию. Скорее всего, куплю клочок земли где-
нибудь в Калифорнии и обоснуюсь там до конца жизни. Я
принес вам пакет, можете вскрыть и прочесть, если у вас най-
дутся силы сделать это. В нем отчет доктора Чемберса о сос-
таве того препарата, который я передал ему. До свиданья,
мисс Лестер, точнее — прощайте навсегда!
Когда он ушел, я вскрыла конверт и в считанные минуты
проглотила написанное. Вот эта рукопись, а с нею и чудо-
вищная разгадка пережитого мною кошмара:
’’Дорогой Хэбердин, — начиналось письмо, — я непрос-
тительно затянул с ответом на ваш вопрос о составе белого
вещества, присланного вами. Сказать по правде, я долго сом-
невался и выбирал тактику, коей мне следует придерживаться
— ведь в естественных науках, как и в теологии, есть свои
догматы, свои принимаемые на веру истины. К тому же я знал,
что правда будет оскорбительна для принципов — а если го-
ворить по правде, то предубеждений, — которые когда-то
были дороги и мне. Тем не менее, я решился не лукавить с
вами, но вначале должен сделать небольшое отступление
личного характера.
Вы, Хэбердин, знали меня мною лет как ученого и как
человека. Мы с вами частенько толковали о нашей профессии
и не раз размышляли о безнадежной бездне, открывающейся
перед тем, кто силится проникнуть в истину нетрадицион-
ными способами, в обход проторенных путей. Я помню пре-
небрежение, с коим вы говорили об ученых, которые тайком
балуются чем-то невидимым и позволяют себе туманно наме-
кать, будто разум и органы чувств могут, в конце концов, и
не быть извечными, единственными инструментами позна-
ния, определяющими пределы, за которые пока не проникало
ни одно человеческое существо. Мы от души смеялись — и,
думается, совершенно справедливо, над новомодной оккуль-
тной чепухой, прикрывающейся различными именами, будь
то месмеризм, спиритуализм, материализация или теософия,
над сбродом мошенников, поднаторевших на жалких фокусах
и убогих трюках с вызываниями худосочных духов. И все же,
несмотря на все сказанное, я должен признаться в том, что
никогда не был оголтелым материалистом, если, конечно,
употреблять это слово в его обычном значении. Минуло много
лет с тех пор, как я, отчаянный скептик, убедился в том, что
старая, непоколебимая материалистическая теория в корне
неверна. Признание это, возможно, и не поразит вас так боль-
189
но, как поразило бы двадцать лет тому назад, поскольку вы,
я думаю, не могли не заметить, что выдвигаемые современ-
ными учеными новейшие гипотезы содержат робкие догадки
о трансцендентальном и что самые именитые нынешние хи-
мики и биологи, не колеблясь, подписались бы под dictum1
старого учителя ’’Omnia exeunt in mysterium”2, обозначающем
в моем понимании то, что всякая область человеческого
знания, будучи прослеженной до своих истоков, до первоос-
нов, упирается в непостижимое. Не буду докучать вам под-
робным рассказом о мучительных шагах, приведших меня к
таким выводам; скажу лишь, что кое-какие опыты поколебали
тогдашнюю мою точку зрения, а весь последующий ход мыс-
ли, потревоженной пустяковыми, казалось бы, обстоятельст-
вами, завел меня достаточно далеко. Былые представления о
Вселенной рассыпались, как карточный домик, и я в расте-
рянности стоял перед разверзшимися безднами мироздания...
Ныне я знаю: пределы разума, которые казались неодоли-
мыми, обрекая нас веки вечные биться в узких сетях раци-
онализма, всего лишь тончайший покров, что рассеивается
перед жаждущим истинного опыта и улетучивается, как сон,
как утренний туман, как юные забавы... Знаю, вы никогда не
стояли на позициях воинствующего материализма, никогда
не тяготели к вселенскому нигилизму — от этой вопиющей
абсурдности вас удерживал простой здравый смысл — однако
все, сказанное здесь, уверен, покажется вам нелепым и про-
тивным вашему собственному умонастроению. Тем не менее,
Хэбердин, все, что я здесь говорю, правда — только не поду-
майте, что я имею в виду плоскую ’’научную истину", удосто-
веренную опытом, ибо Вселенная куда более совершенна и
страшна, нежели мы подозреваем. Вселенная как таковая,
друг мой, есть величайшее таинство, совокупность мистичес-
ких и сокровенных сил и энергий. Человек, солнце, звезды,
цветок в поле, кристалл в пробирке — все подчинено велико-
му таинству мироздания.
Вас, Хэбердин, наверняка интересует, к чему я все это
несу. Небольшое разъяснение тут действительно необходимо.
Видите ли, все, казавшееся нам прежде невероятным и абсур-
дным, при перемене точки зрения становится вполне возмож-
ным. Мы должны другими глазами взглянуть на древние ле-
генды и поверья, принять за правду то, что впоследствии
превратилось в волшебную сказку. Право же, не такое уж это
невыполнимое требование. Современная наука делает послаб-
190
ление в свойственной ей лицемерной манере: в ведовство
верить нельзя, а в гипнотизм можно, привидения нынче не в
почете, зато о телепатии толкуют на всяком научном углу.
Хочешь быть суеверным, будь им, подбери только своему су-
еверию латинское имя...
Итак, перехожу к делу. Вы, Хэбердин, прислали мне за-
купоренный и запечатанный сосуд, содержащий небольшое
количество хлопьевидного белого порошка, полученного у ап-
текаря, который отпускал его в качестве лекарства одному из
ваших пациентов. Не удивительно, что порошок этот не под-
дался вашим попыткам разложить его на составляющие. Ве-
щество это было известно сотни лет тому назад, причем очень
немногим. Я никак не ожидал, что оно обнаружится в лавке
современного фармацевта. Не вижу причин для сомнений в
правдивости аптекаря — пузырек, очевидно, попал к нему
очень давно. Тут вступает в действие то, что мы называем
стечением обстоятельств. Все эти годы соль во флаконе под-
вергалась определенным перепадам температуры, по всей ви-
димости, от 40 до 80° по Фаренгейту. Эти-то перепады, пов-
торявшиеся из года в год с неравномерными промежутками,
с различной интенсивностью и продолжительностью, и стали
причиной реакции столь сложной и тонкой, что я не уверен,
можно ли с помощью самых современных приспособлений,
при самом тщательном контроле за процессом добиться по-
добного результата. Присланный вами порошок представляет
из себя тот самый состав, из которого в древности приготав-
ливали вино шабаша, Vinum Sabbati. Вы, безусловно, читали
о шабашах ведьм и от души смеялись над сказками, внушав-
шими страх нашим предкам, — анекдотическими историями
о черном коте, помеле, порче, насланной на корову какой-
нибудь старухи или на быка какого-нибудь старика. Я часто
думал: как хорошо, что люди верят таким безобидным па-
родиям! Ведь они на редкость удачно скрывают многое из того,
о чем обывателю лучше не знать. Но если вы удосужитесь
прочитать приложение к монографии Пейна Найта, то обна-
ружите, что истинный шабаш — это нечто совсем иное (при
этом автор, из милосердия к читателю, не опубликовал всего,
что знает). Истинный шабаш — это жестокий обряд бесчело-
вечного ведовства, существовавший задолго до появления в
Европе арийцев. Мужчин и женщин, выманенных из дома под
благовидным предлогом, встречали существа, прекрасно ос-
воившие роль — а это была именно роль! — самого дьявола,
191
и отводили в отдаленное уединенное место, известное только
посвященным. Это могла быть пещера в скалистом, иссушен-
ном ветрами холме или же чаща дремучего леса. Там и про-
исходил шабаш. Там, в самый глухой час ночи, приготавлива-
лось вино шабаша, сей Грааль зла, и подносился
новообращенным. Те вкушали дьявольское причастие, и ря-
дом с каждым, отведавшим его, вдруг оказывался спутник —
чарующий неземным соблазном образ, суливший блаженство
поизысканнее и поострее фантазий самого сладкого сна. Труд-
но писать о подобных вещах, и главным образом потому, что
сей прельстительный образ — отнюдь не галлюцинация, а,
как это ни ужасно, часть самого человека. Силой нескольких
крупиц белого порошка, брошенных в стакан воды, размыка-
лась жизненная субстанция, триединая ипостась человека
распадалась, и ползучий гад, чутко дремлющий внутри каж-
дого из нас, становился осязаемым, самостоятельным, обле-
ченным плотью существом. А потом, в полночный час, заново
разыгрывалось действо первого грехопадения, глухо упомина-
емое в мифах о райском древе. Называлось оно nuptiae
Sabbati3".
Ниже следовала приписка доктора Хэбердина:
’’Все вышеизложенное, к несчастью, чистая правда.
Брат ваш во всем мне признался в то утро, когда я за-
ходил к нему в комнату. Сразу обратив внимание на
перевязанную руку, я заставил показать ее. То, что я
увидел, вызвало у меня, врача с многолетним опытом,
такое отвращение, что мне едва не стало дурно; история
же, которую я вынужден был выслушать, оказалась
столь невообразимо пугающа, что некоторое время я,
кажется, был близок к помешательству. После этого я
усомнился в благости Предвечного. А кто не усомнится,
коли природе дозволяется играть такими возможностя-
ми!.. Если бы вы собственными глазами не видели раз-
вязки, я бы сказал: не верьте всему этому. Мне остается
жить считанные недели, вы же молоды и можете все
забыть. Вы должны забыть.
Джозеф Хэбердин,
доктор медицины”.
По прошествии двух или трех месяцев я услышала, что
доктор Хэбердин скончался в море вскоре после того, как его
корабль отплыл от берегов Англии.
/92
сквозь
ДРАКОНЬЕ СТЕКЛО
Херндон помогал грабить Запретный Город, когда союз-
ники превратили подавление восстания боксеров в самый ве-
селый со времен Тамерлана фестиваль мародеров. Шесть пре-
данных матросов помогали ему воплотить в жизнь его
пиратские фантазии. Русская княгиня, с которой он баловался
в Нью-Йорке, помогла ему без помех добраться до яхты. По-
этому Херндон сумел провезти через проливы не меньше сок-
ровищ Сына Неба, чем самый усердный работник пекинского
посольства.
Кое-что из этих сокровищ он подарил очаровательным да-
мам, которые жили или по-прежнему живут в солнечных об-
ластях его сердца. Большую часть он превратил в обстановку
двух поразительных китайских комнат в своем доме на Пятой
авеню. Еще чуть-чуть, следуя ленивому религиозному им-
пульсу, он подарил Метрополитен-музею. Ему казалось, что
таким образом он как бы узаконивает свой статус владельца
сокровищ...
Но драконье стекло — ничего более удивительного он ни-
когда не видел — Херндон поселил в своей спальне, чтобы
встречаться с ним первым утренним взглядом. Он устроил спе-
циальные светильники, чтобы можно было, проснувшись сре-
ди ночи, глядеть на стекло. Удивительное? Оно более чем уди-
вительно, это драконье стекло! Тот, кто сделал его, жил в те
времена, когда боги ходили по земле и каждый день создавали
что-нибудь новенькое.
Я был на Гавайях, когда телеграф сообщил о первом исчез-
новении Херндона. Сведения были крайне скудны. Слуга при-
шел утром будить хозяина, но Херндона не было. Вся одежда
оказалась на месте. Все говорило, что Херндон где-то в доме.
Но его не нашли.
Человек, который стоит десять миллионов, не может рас-
таять в воздухе, не вызвав большого смятения. Газеты под-
няли дикую суматоху, но оперировали они, в сущности, толь-
ко двумя незатейливыми фактами: Херндон вернулся домой
вечером, а утром исчез.
194
Я был в море, возвращался домой, собираясь принять учас-
тие в поисках, когда радио принесло новость о его возвра-
щении. Херндона нашли на полу спальни в странных шелко-
вых лохмотьях, тело его было искалечено, как будто его
терзал старательный тигр. Но появление Херндона объясня-
лось не более внятно, чем исчезновение.
Вечером его еще не было — утром он появился. Когда Хер-
ндон обрел дар речи, он отказался рассказать что-нибудь даже
врачам. Я отправился прямо в Нью-Йорк и терпеливо ждал,
пока медики не решили, что лучше пустить меня к нему, чем
заставлять его беспокоиться из-за того, что он меня не видит.
Херндон встал мне навстречу с инвалидной коляски. Глаза
у него были ясные и яркие. Ни в приветствии, ни в рукопо-
жатии я не почувствовал слабости. Сестра выскользнула из
комнаты.
— Что это было, Джим? — воскликнул я. — Я не думал,
что на этой земле с вами что-нибудь может произойти.
— Я не уверен, что на земле, — он кивнул на что-то похо-
жее на высокий пюпитр, накрытый куском тяжелого шелка с
вышитыми на нем китайскими рисунками. Несколько мгно-
вений он колебался, потом подошел к шкафу. Достал оттуда
два тяжелых ружья, — я вспомнил, что в последний раз он
охотился с ними на слонов.
— Вы не сочтете меня сумасшедшим, если я попрошу вас
держать одно из них наготове, пока мы будем разговаривать,
Уорд? — извиняющимся тоном спросил он. — Ведь то, что со
мной произошло, вполне реально.
Он распахнул халат и показал перевязанную грудь. Я без
лишних вопросов взял одно ружье. Потом Херндон подошел
к пюпитру и снял покрывало.
— Вот оно.
Так я впервые увидел драконье стекло.
Я уверен, что ничего подобного ему никогда не существо-
вало. Сначала вы видите только зеленоватую мерцающую
прозрачность, как в море, когда плывешь в спокойный летний
день под водой и смотришь вверх... По краям всплески алого
и золотого, сияние изумруда, сверкание серебра и блеск сло-
новой кости. А в основании — топазовый диск, обрамленный
красным пламенем, искрящимся маленькими желтыми языч-
ками.
Потом вы начинаете понимать, что эта зеленая прозрач-
ность — овальный кусок полированного камня. Вспышки и
195
отблески превращаются в драконов. Их двенадцать. Глаза у
них изумрудные, клыки из слоновой кости, когти — из золота.
Драконы чешуйчатые, и каждая чешуйка у основания зеле-
ная, как первобытные джунгли, потом становится ярко-алой,
а на конце алое сменяется золотым. Крылья — серебристые
и зеленые — тесно прижаты к бокам.
И эти драконы — живые. Никогда не было столько виталь-
ной силы в металле и дереве со времен Аль-Ахрама, скульп-
тора древнего Ада, который изваял крокодила, и в наказание
за дерзость ревнивый Всемогущий вдохнул в его творение
жизнь.
Наконец вы замечаете, что топазовый диск, обрамленный
маленькими желтыми огоньками, является вершиной метал-
лической сферы, вокруг которой обвивается тринадцатый дра-
кон, тонкий и красный, и кусает свой скорпионий хвост.
Первый же взгляд на драконье стекло заставляет затаить
дыхание. Да и второй, и третий взгляды тоже.
— Где вы его взяли? — потрясенно спросил я.
Херндон спокойно ответил:
— Оно стояло в маленьком тайном помещении во дворце
императора. Мы обнаружили эту комнату, — он немного по-
молчал, — скажем, по чистой случайности. Как только я его
увидел, я понял, что оно должно быть моим. Что вы о нем
думаете?
— Думаю! — воскликнул я. — Я теряю способность ду-
мать! Да это чудеснейшая вещь, какую когда-либо сотворил
человек! Что это за камень? Гагат?
— Не уверен, — ответил Херндон. — Но идите сюда.
Встаньте передо мной.
Он погасил в комнате свет, повернул другой выключатель,
и три скрытые электрические лампы бросили свои лучи на
зеркальный овал.
— Смотрите! — сказал Херндон. — И говорите мне, что
видите.
Я посмотрел в стекло. Вначале я ничего не видел, кроме
лучей, уходящих все дальше, дальше — казалось, в бесконеч-
ность. Но потом...
— Милостивый Боже! — вскричал я, застыв от ужаса. —
Джим, что это за адское существо?
— Спокойней, старина, — раздался голос Херндона. В нем
слышалось облегчение и даже какая-то странная радость. —
Спокойней. Скажите мне, что вы видите.
196
— Мне кажется, я смотрю в бесконечность, — ответил я,
— и все же то, что я вижу, находится близко, как будто по
другую сторону стекла. Я вижу расщелину, которая разделяет
два темно-зеленых массива. Я вижу лапу, гигантскую отвра-
тительную лапу, протянутую через расщелину. У лапы семь
когтистых пальцев, они разжимаются и сжимаются, разжима-
ются и сжимаются. Милостивый Боже, какая лапа, Джим! В
аду лам такие лапы хватают пролетающие мимо слепые души!
— Смотрите, смотрите дальше, в ущелье... Что вы видите?
— Я вижу невероятно высокую гору, вздымающуюся в не-
бо, как гигантская пирамида. За нею вспышки пламени, гора
четко вырисовывается на их фоне. Вижу, как большой све-
тящийся шар, похожий на луну, медленно выходит из огня.
Другой шар движется поперек горы. И третий плывет в пла-
мени на дальнем краю...
— Семь лун Рака, — неожиданно прошептал Херндон. —
Семь лун, которые купаются в розовом пламени Рака. Это
пламя жизни, и оно окружает Лалил как диадема. Тот, кто
знал свет семи лун Рака, привязан к Лалил на всю жизнь, на
десять тысяч жизней.
Он протянул руку и повернул выключатель. В комнате
вспыхнул свет.
— Джим, — беспокойно сказал я, — это не может быть
реальностью! Что за дьявольская машинка упрятана в этом
стекле?
Джим размотал бинты на груди.
— На лапе, которую вы видели, семь когтей, — холодно
сказал он. — Посмотрите на это.
От левого плеча к правым нижним ребрам тянулись семь
глубоких царапин. Как будто поперек груди провели острым
стальным гребнем. Как будто провели бороной.
— Это следы знакомой вам лапы, — сообщил Джим.
— Уорд, — продолжал он, прежде чем я смог что-нибудь
сказать, — я хотел, чтобы вы увидели то, что вы видели. Я
не знал, получится ли у вас. И не знаю, поверите ли вы мне
даже сейчас. Если бы я был на вашем месте...
Он подошел к пюпитру и набросил покрывало на драконье
стекло.
— Я расскажу вам все по порядку, — сказал он. — Но я
хотел бы, чтобы меня... не прерывали. Поэтому я и закрыл
его... Не думаю, Уорд, что вы когда-нибудь слышали о Раке-
797
Чудотворце, который стоял у истоков вещей, и о том, как
Великий Чудотворец изгнал его за пределы мира.
— Не слышал, — коротко ответил я, все еще потрясенный
невероятным зрелищем.
— Конечно, вы решите, что это вздор, — продолжал
Джим, — но... впервые я встретился с этой легендой в Тибете.
Потом снова — имена, конечно, назывались другие, — когда
уходил из Китая. Боги еще были очень близки с людьми, когда
родился Рак. Происхождение у него какое-то скандальное.
Став старше, Рак перестал удовлетворяться наблюдением за
тем, как другие совершают чудеса. Он сам хотел их совершать
и... гм... как-то узнал технологию творения. Немного погодя
Великий Чудотворец обнаружил некоторые вещи, сотворен-
ные Раком, и нашел их восхитительными — даже слишком
восхитительными. Он не хотел уничтожать нежданного кол-
легу, потому что — как утверждает сплетня-легенда — чув-
ствовал за него определенную ответственность. И он отвел
Раку место где-то за пределами мира и дал ему власть над
десятками миллионов рождений — научил ловить души че-
ловеческие, уводить их в свои владения, так чтобы у него был
свой народ — и над этим народом Раку дано безраздельное
господство.
И Рак ушел за пределы мира. Он оградил свои владения
облаками. Он поднял гигантскую гору и на ее склоне выстроил
город для мужчин и женщин, которые должны были принад-
лежать ему. Он окружил город удивительными садами и раз-
местил в садах множество вещей — одни прекрасные, другие...
ужасные. Вокруг горы он, как диадему, расположил семь лун,
а за горой разжег огонь — огонь жизни, через который вечно
должны проходить луны...
Херндон перешел на шепот.
— И через этот огонь проходят луны. И с ними — души
людей Рака. Они проходят через огонь и рождаются заново.
И живут десять тысяч жизней. Я видел луны Рака и души,
которые идут в огонь. В этой земле нет солнца. Только луны
льют изумрудный свет на город и сады.
— Джим! — воскликнул я. — О чем это вы говорите? Прос-
нитесь! Какое отношение этот лунный вздор имеет к этрму...
прибору?
И я указал на драконье стекло.
— Вы о стекле? — переспросил он. — Ну, как же, через
него пролегает дорога в сады Рака!
198
Тяжелое ружье выпало у меня из рук. Я переводил взгляд
с Джима на стекло и обратно. Он улыбнулся и вновь указал
на свою перевязанную грудь.
— Вместе с союзниками я побывал в Пекине. Я представ-
лял себе масштаб операции и хотел в ней участвовать. Одним
из первых я оказался в Запретном Городе. Как и все, я со-
бирался разбогатеть. Это зрелище сводило с ума, Уорд! Сол-
даты над грудами драгоценностей, которые даже Морган не
может позволить себе купить; солдаты с удивительными оже-
рельями на волосатых шеях, с карманами, наполненными бас-
нословно дорогими камнями; солдаты, рубашки которых на-
биты сокровищами, — Сыны Неба собирали эти сокровища
многие столетия. Мы были готами, грабящими имперский
Рим. Войском Александра, набросившимся на увешанных зо-
лотом куртизанок в царском Тире! В таком грандиозном мас-
штабе воровство превращается в эпический подвиг.
...Мы достигли тронного зала. Влево вел узкий коридор, и
я со своими людьми пошел по нему. Мы оказались в неболь-
шой восьмиугольной комнате. В ней ничего не было, кроме
необыкновенно скорчившейся статуэтки из гагата. Она стояла
на полу спиной к нам. Один из моих людей наклонился, чтобы
поднять ее. Поскользнулся. Статуэтка вылетела из его руки
и ударилась в стену. И часть стены отодвинулась! Так по
счастливой случайности мы узнали тайну восьмиугольной
комнаты.
Я посветил в отверстие. И увидел другое помещение — в
форме цилиндра. Круглый пол футов десяти в диаметре. Сте-
ны покрыты типично китайскими росписями: странного вида
животные и предметы, о назначении которых догадаться не-
возможно. По стенам на высоте примерно в семь футов шла
картина, изображающая остров, плывущий по воздуху. Обла-
ка вокруг него напоминали замерзшее море, полное радуг. На
острове высилась гигантская пирамидообразная гора. Вокруг
вершины семь лун, а над ними — лицо!
Я ни с чем не могу сравнить это лицо. Я не мог оторвать
от него взгляда. Это не был китаец или представитель другой
известной мне расы. Лицо — милостивое и злобное, жестокое
и доброе, жалостливое и безжалостное, мрачное, как у Сата-
ны, и радостное, как у Аполлона. Глаза желтые, как лютики
или солнечный камень на голове крылатого Змея, которому
поклоняются в тайном храме Тюлуна. И мудрые, как Судьба.
199
’’Здесь что-то есть, сэр”, — сказал Мартин. Помните Мар-
тина, моего первого помощника? Он указал на некий заку-
танный предмет. Я вошел и развернул ткань. Это было
драконье стекло! Как только я его увидел, я понял,, что оно
должно быть моим. И знал, что оно будет моим. Я хотел эту
вещь, но и она хотела быть моей. Вначале мне показалось,
что она живая. Такая же живая, как вы и я. Ну, я ее забрал.
Добрался до яхты, и тут произошло первое странное проис-
шествие.
Помните Ву-Синга, моего слугу на лодке? Помните, как
ужасно он говорил по-английски? Драконье стекло было у ме-
ня в каюте. Я забыл закрыть дверь. Услышал резкий звук.
Бросился в каюту и увидел Ву-Синга. Ну, вы знаете, про Ву-
Синга нельзя сказать, что он выглядит интеллигентно. Но тут
что-то как будто коснулось его лица... Глупое выражение ис-
чезло, словно его стерли губкой. Он не поднял взгляда, но
сказал — обратите внимание — на превосходном английском:
"Хозяин подумал о стоимости своего приобретения?"
Я молча смотрел на него.
"Может быть, — продолжал он, — хозяин никогда не слы-
шал о знаменитом Хао-Цзане? Ну, он сейчас услышит".
Уорд, я не мог ни шевельнуться, ни заговорить. Но теперь
я знаю, что удерживало меня не просто изумление. Я тупо
застыл на месте, а Ву-Синг гладкими фразами излагал ту са-
мую легенду, которую я слышал в Тибете, только там героя
звали Рак, а не Хао-Цзан. Но история была та же самая.
"И перед дальней дорогой, — закончил он, — знаменитый
Хао-Цзан сотворил великое чудо. Он назвал его Вратами. —
Ву-Синг указал на драконье стекло. — Это чудо теперь у хо-
зяина. Но посмеет ли тот, кто увидел Врата, войти в них? Не
лучше ли оставить Врата?"
Он замолчал. Я тоже молчал. И пытался сообразить, каким
образом этот парень вдруг так хорошо заговорил по-англий-
ски? И тут Ву-Синг распрямился. Он посмотрел мне прямо в
глаза. Глаза у него были желтые, как лютики, Уорд, и такие
мудрые! Я вспомнил маленькое помещение за тронным залом
— я видел эти глаза на лице, что нависало над горой с семью
лунами!
Через мгновение лицо Ву-Синга приобрело привычно-глу-
пое выражение. Глаза стали черными и тусклыми. Я вскочил
со стула.
200
— Эй ты, желтый мошенник! — закричал я. — Зачем ты
притворялся, что не знаешь английского?
Он непонимающе уставился на меня. Что-то прохныкал
на своем ломаном английском. Я ничего не смог от него до-
биться, хотя напугал до полусмерти. Пришлось поверить, что
он ничего не помнит. К тому же я видел его глаза...
Ну, вначале я просто испытывал любопытство и желание
как можно скорее доставить стекло домой. Я привез его сюда,
установил и устроил лампы, которые вы видите. У меня было
смутное ощущение, что стекло ждет... чего-то. Не мог сказать,
чего именно. Но знал, что ждет оно чего-то очень важного...
Неожиданно он обхватил голову руками, начал раскачи-
ваться и причитать.
— Сколько еще, — простонал он, — сколько еще, Санту?
— Джим! — воскликнул я. — Джим! Что с вами?
Он выпрямился.
— Скоро поймете.
И продолжал так же спокойно, как раньше:
— Я чувствовал, что стекло чего-то ждет. В ту роковую
ночь я не мог уснуть. Выключил верхний свет, включил лампы
у стекла и сел перед ним. Не знаю, сколько времени я про-
сидел. Вдруг мне показалось, что драконы зашевелились. За-
кружили вокруг стекла. Двигались все быстрей и быстрей.
Тринадцатый дракон начал обвиваться вокруг топазового ша-
ра. Драконы кружили все стремительнее, пока не преврати-
лись в ореол алого и золотого пламени. Само стекло зату-
манилось, туман быстро густел, пока ничего не стало видно,
кроме зеленой дымки. Я подошел и коснулся стекла. Рука моя
прошла сквозь него...
Я просунул туда руку — по локоть, по плечо. Почувство-
вал, что руку мою схватили маленькие теплые пальцы. Я сде-
лал шаг вперед...
— Вы прошли сквозь стекло? — воскликнул я.
— Я прошел сквозь стекло и тогда... другая рука коснулась
моего лица. Я увидел Санту!
Глаза у нее были синие, как васильки, как большой сап-
фир, что сияет на лбу Вишну в его храме в Бенаресе. Широко
расставленные. Иссиня-черные волосы двумя длинными пря-
дями опускались меж маленьких грудей. Золотой дракон
увенчивал ее голову. Другой золотой дракон опоясывал ее.
Она рассмеялась мне в глаза, притянула к себе мою голову...
наши губы соприкоснулись. Она была стройна и податлива,
201
как тростник, который растет перед храмом Хатор на краю
пруда Джибы.
Кто такая Санту, откуда она пришла — не знаю. Но знаю:
женщины прекраснее не было на земле! И не будет!
Она повела меня за собой. Я осмотрелся. Мы стояли в уще-
лье между двумя большими скалами мягкого зеленого цвета,
как оттенок драконьего стекла. Сзади — зеленая дымка. Впе-
реди я увидел сквозь ущелье огромную гору в виде пирамиды,
высоко-высоко вздымающуюся в небо цвета хризопраза. Мяг-
кое сияние лилось из-за горы, а прямо перед ней плыл боль-
шой шар зеленого огня. Мы шли медленно, рука об руку. И
тут я понял: Уорд, я был в том самом месте, что было запе-
чатлено на картине в комнате драконьего стекла!
Мы вышли из ущелья и оказались в саду. Сады многоко-
лонного Ирама, затерянные в пустыне, потому что были
слишком прекрасны, могли выглядеть именно так. Странные
огромные деревья с ветвями, похожими на перья; они пере-
ливались и сияли огнями, как одеяния танцовщиц Индры.
Странные цветы росли вдоль нашей тропы, они мерцали, как
светящиеся черви, что живут на радужном мосту Асгарда. Ве-
тер вздыхал среди крылатых деревьев, и разноцветные тени
проплывали мимо их стволов. Я слышал девичий смех. Муж-
ской голос что-то пел...
Мы продолжали идти. Однажды в саду послышался низкий
вой, и девушка бросилась передо мной, широко расставив ру-
ки. Вой тут же прекратился, и мы пошли дальше. Гора приб-
лижалась. Я увидел, как другой большой зеленый шар выполз
из розовых всплесков справа от горы. Еще один входил в это
сияние слева. За ним тянулся странный туманный след. Туман
как бы состоял из множества маленьких звездочек. И все то-
нуло в мягком зеленом свете — как если бы вы жили внутри
изумруда.
Мы повернули и пошли по другой тропке. Поднялись на
небольшой холм, где стоял маленький дом. Он был будто сде-
лан из слоновой кости. Очень старый маленький дом. Немного
похож на джайнские пагоды на Брамапутре. Стены светились,
они были полны какого-то внутреннего огня. Девушка косну-
лась стены, и она скользнула в сторону. Мы вошли, и стена
закрылась за нами.
Комната была полна шепчущим желтым светом. Я говорю
’’шепчущим”, потому что именно таким я его ощущал. Свет
был живым, мягким. Лестница слоновой кости вела в комнату
202
наверху. Девушка посмотрела на меня. Никто из нас не сказал
ни слова. Я был в плену какого-то зачарованного молчания.
Я не мог говорить. Мне казалось, что и нечего говорить. Я
чувствовал себя свободно и легко — как будто вернулся домой.
Я поднялся в верхнюю комнату. Там было темно, только поло-
ска зеленого света пробивалась сквозь длинное узкое окно. Я
выглянул и увидел гору и луны. На полу — подставка для
головы, сделанная из слоновой кости, и несколько шелковых
покрывал. Мне вдруг страшно захотелось спать. Я упал на пол
и заснул.
Когда я очнулся, девушка с васильковыми глазами лежала
рядом со мной. Она еще спала. Я видел, как медленно рас-
пахнулись ее глаза. Она улыбнулась и притянула меня к се-
бе...
Я вдруг понял, что знаю откуда-то ее имя. Я воскликнул:
’’Санту!” Она снова улыбнулась. Мне показалось, что мы зна-
комы три тысячи лет. Я встал и подошел к окну. Посмотрел
на гору. На ее груди красовались две луны. И тут я заметил
на склоне горы город. Такой город можно увидеть только во
сне или в сказке. Цвета слоновой кости и зелени, сверкающей
синевы и алого. Я разглядел на его улицах людей. В воздухе
плыл звон золотых колокольчиков.
Я повернулся к девушке. Она сидела, обхватив руками ко-
лени, и смотрела на меня. Она встала... я обнял ее...
Много раз луны огибали гору, и за ними тянулась звездная
туманная дымка. Никого, кроме Санту, я не видел и не хотел
видеть. Деревья кормилй нас своими плодами, и в них был
сок самой жизни. Да, плоды дерева Жизни, что росло в саду
Эдема, должны были походить на плоды этих деревьев. Пили
мы зеленую воду, что струилась меж зеленых огней и имела
вкус вина, которое Озирис дал голодным душам в Аменти,
чтобы подкрепить их. Купались в бассейнах резного камня,
полных другой водой,— желтой, как янтарь.
А чаще всего мы бродили по садам. Так много удивитель-
ного в этих неземных садах! Там нет ни дня, ни ночи. Только
зеленый свет вечно танцующих лун. Мы никогда не разго-
варивали друг с другом. Не знаю, почему. Всегда казалось,
что сказать нам друг другу нечего...
Вскоре Санту начала петь для меня. Песни у нее были
странные. Не могу сказать, о чем в них говорилось. Но у меня
в мозгу одна за другой возникали волшебные картины. Я ви-
дел, как Рак-Чудотворец сотворял свои сады и заполнял их
203
вещами добрыми и вещами злыми. Видел, как он воздвигает
гору, и знал, что это Лалил; видел, как он делает семь лун и
разжигает огонь — огонь жизни. Видел, как он строит город,
и видел, как мужчины и женщины приходят в этот город через
множество врат.
Санту пела — и я узнавал, что звездный туман, сколь-
зящий за лунами, это души людей, которых Рак хочет воз-
родить к вечной жизни. Она пела, и я видел, как тысячелетия
назад шел рядом с Санту по городу Рака. Песня плакала, и я
чувствовал себя одной из звездочек в тумане. Песня плакала,
и я видел, как одна из звездочек вырывалась из тумана, бе-
жала, уходила через зеленую бесконечность...
Рядом с нами стоял человек. Он был очень высок. Лицо
его — одновременно жестокое и доброе, мрачное, как у Са-
таны, и веселое, как у Аполлона. Он взглянул на нас, и глаза
у него оказались желтые, словно лютики, и очень мудрые.
Уорд, это было то самое лицо из комнаты драконьего стекла!
Этими глазами смотрел на меня Ву-Синг! Человек улыбнул-
ся... и исчез!
Я схватил Санту за руку и побежал. Мне вдруг показалось,
что с меня достаточно этих призрачных садов Рака, что я хочу
вернуться в свой мир. Домой. Но вернуться с Санту. Я пытался
вспомнить дорогу к ущелью. Я чувствовал, что именно там
можно найти выход. Мы бежали изо всех сил. Далеко сзади
донесся вой. Санту закричала — но я чувствовал, что она
боится не за себя. За меня. Ничто здесь не могло ей повредить:
она сама плоть от плоти этого мира. Вой приближался. Я оста-
новился и оглянулся.
По зеленому воздуху на меня пикировал дикий, немыс-
лимый зверь. Похожий на крылатое чудовище Апокалипсиса,
которое несет на себе женщину в пурпурном и алом. Но зверь
был даже прекрасен в своем ужасе. Он с треском сложил ало-
зол отые крылья, и его длинное сверкающее тело устремилось
ко мне, как чудовищное копье.
И тут, в то мгновение, когда копье должно было ударить,
между нами возник туман! Радужный туман, он был кем-то...
брошен. Будто чья-то рука бросила сеть. Я услышал, как злоб-
но взвыло крылатое чудище. Санту крепче схватила меня за
руку. Мы побежали сквозь туман.
Впереди было ущелье, раскинувшееся меж двумя скалами.
Снова и снова устремлялись мы к нему, и снова и снова пер-
натый кошмар атаковал нас — и каждый раз появлялся сбива-
204
ющий его с толку туман. Это была какая-то адская игра. Один
раз я услышал смех и понял, кто мой охотник. Хозяин зверя.
Тот, кто швыряет спасительный туман. Человек с желтыми
глазами... он играет со мной... играет, как злой ребенок играет
с котенком, когда снова и снова бросает ему кусочек мяса на
веревочке и выхватывает его из голодного рта!
Туман вновь рассеялся, и я увидел вход в ущелье прямо
перед нами. Снова зверь устремился вниз — на этот раз ничто
не пришло на помощь. Игра надоела игроку! Зверь ударил.
Санту бросилась передо мной. Зверь вильнул, и лапа, которая
должна была разорвать меня от горла до пояса, нанесла сколь-
зящий удар. Я упал... и пришел в себя на этой постели, окру-
женный докторами, с перебинтованной грудью.
В ту же ночь, когда сестра уснула, я заглянул в драконье
стекло и увидел... лапу, как ты и сказал. Они ждут меня. Тот,
что с желтыми глазами, и его летучий страж.
Херндон немного помолчал.
— Если он устанет ждать, то может послать зверя за мной.
Поэтому здесь эти ружья. Таким ружьем я останавливал сло-
на.
— Но кто же он, человек с желтыми глазами? — прошеп-
тал я.
— Как кто? — Херндон удивился моей бестолковости. —
Конечно, сам Чудотворец!
— Ты не можешь в это верить! — воскликнул я. — Это...
это безумие! Какой-то дьявольский обман есть в этом стекле.
Хрустальный шар тебя гипнотизирует, и ты думаешь, что ви-
дения, порожденные твоим мозгом, реальны. Разбей его! Этр
дьявольское стекло, Джим. Разбей его!
— Разбить его? — недоверчиво переспросил он. — Разбить
его? Разбить дар Рака? Ни за что на свете! Видения не реаль-
ны? А разве мои раны не реальны? Разве Санту не реальна?
Разбить его! Милостивый Боже, вы не ведаете, что говорите!
Да ведь это же единственный путь к ней! Если этот желтог-
лазый дьявол умен, то он должен понимать, что ему не нужно
держать зверя на страже. Я хочу идти туда, Уорд, хочу вер-
нуться назад вместе с ней. Мне кажется, что он... не до конца
контролирует ситуацию. Мне кажется, что Великий Чудотво-
рец не мог полностью отдать в руки Рака души всех тех, кто
войдет через множество ворот в его царство... Должен быть
выход, Уорд, должен быть путь к бегству. Я ушел от него один
205
раз, Уорд. Уйду и во второй. Но я оставил там Санту. Мне
нужно найти ее.
Я пойду туда снова, Уорд. И вернусь — вместе с Санту!
* * *
Но он не вернулся. Прошло шесть месяцев со дня его вто-
рого исчезновения. Он снова пропал из своей спальни, как и
в первый раз. По завещанию — в нем говорилось, что если
Джим не вернется в течение недели, права на дом и все его
имущество переходят ко мне, — я оказался владельцем дра-
коньего стекла. Я знаю, что Херндон снова прошел через Вра-
та. Я нашел только одно слоновье ружье и понял, что второе
он унес с собой. Ночь за ночью сижу я перед стеклом, жду,
что он придет вместе с Санту. Рано или поздно они придут.
Я верю в это.
ХРАМ ЛИС
Глава первая
Древние ступени вьются по склону горы между высоких
сосен, в тяжелом воздухе двадцати последних столетий. Душа
самой тишины, седая и терпеливая, как эти ступени, живет
здесь. Ступени очень широкие, двадцать человек могут прой-
ти по ним в ряд. Коричневые и оранжевые лишайники обра-
зуют странные символы на старых камнях, а изумрудный мох
покрывает их мягким ковром. Ступени поднимаются то круто,
то совсем полого, но всегда по обе стороны стоят плечом к
плечу могучие сосны — настороженные, бдительные, вечные
часовые.
У подножия сосен — изогнутые лавры и карликовые родо-
дендроны, одинаковые по форме и одного роста — с колено-
преклоненного человека. Их жесткие блестящие листья на-
поминают звенья кольчуги. Они похожи на зеленых лучников
Квеньяна, которые охраняют богиню, когда она выходит вес-
ной, чтобы разбудить деревья от зимнего сна. Высокие сосны
как настороженные часовые, лавры и карликовые рододенд-
роны как склонившиеся лучники говорят на странном, без-
молвном, но очень внятном языке. ’’Подняться ты можешь,
спуститься ты можешь, но пройти через нас — нет!”
На склоне появилась женщина. Она шла, упрямо склонив
голову, как человек, который идет против сильного ветра.
Только воля заставляла двигаться неповинующееся тело. Бе-
лое плечо и одна грудь ее были обнажены, на плече — кро-
вавые ссадины, четыре алые полосы, словно след жестокой
руки с длинными стальными когтями. Женщина плакала.
Ступени стали круче. Женщина подняла голову и увидела,
какой трудный подъем ей предстоит. Женщина остановилась,
глубоко вздохнула. Повернулась, прислушиваясь. Казалось,
вся она ушла в напряженный слух, все ее тело превратилось
в натянутую струну, по которой нервно пробегали быстрые
арпеджио ужаса. В сумерках юнаньских плоскогорий видны
были, как сквозь неосязаемый хрусталь, каштановая с мед-
ными прядями шевелюра и прекрасное лицо, искаженное
207
страхом. Серые глаза ее тоскливо смотрят на каменные сту-
пени, но и они как будто тоже не смотрят, а слушают...
Женщина беременна... Женщина слушает саму себя. Жен-
щина слушает себя и тишину.
Из-за изгиба бастиона донеслись голоса — гортанные и
монотонные, гневные и спорящие, приказывающие и протес-
тующие. Донесся топот множества ног, — он приближался
неуверенно, с остановками, с долгими паузами, но все же —
неумолимо. Это ханг-худзе, разбойники, убившие какой-то
час назад ее мужа, Кенвуда и носильщиков. Если бы не Кен-
вуд, они убили бы и ее. Но у них еще будет такая возможность.
Теперь они напали на ее след.
Женщина хотела умереть. Джин Мередит отчаянно хотела
умереть. Она верила, что после смерти окажется рядом со сво-
им милым супругом, которого она так любила, хоть он и был
вдвое старше ее. Если бы они убили ее сразу, как только нас-
тигнут... Но она знала, что они этого не сделают.
Она боялась даже подумать о том, что ждет ее перед смер-
тью. У нее даже нет оружия, чтобы самой убить себя. А под
сердцем у нее зреет новая жизнь...
Но сильнее желания смерти, сильнее страха пытки, силь-
нее зова нерожденного ребенка горела в ней жажда мести. Не
мести мерзким ханг-худзе — они всего лишь стая диких зве-
рей и поступают так, как велит им их дикая природа. Мести
тем, кто их направил. Она была уверена, что кто-то сделал
это. Это стремительное убийство не было случайным.
Он как пульс, как голос крови, этот призыв к священной
мести. Биение его усиливается, заглушая горе и ужас. Как
будто в ее душе забил какой-то горький недобрый источник.
Когда его темные волны поднимутся выше, коснутся ее губ,
она сделает глоток... и к ней придет знание... — кто должен
понести кару. Она должна ждать. Она должна узнать и отом-
стить. Она должна жить...
Ибо сказано: Аз воздам.
Как будто кто-то прошептал ей в уши эти прошедшие через
тысячелетия слова. Она ударила себя в грудь сжатыми кула-
ками. Холодными глазами, в которых высохли слезы, посмот-
рела в спокойное небо. И ответила:
— Ложь! Как и все, чему меня учили... Я больше не верю
в Тебя! Месть! То, что поможет мне отомстить, будет моим
Богом!
208
Голоса и шаги теперь слышались совсем близко. Странно,
как медленно, как неохотно они приближаются. Как будто
чего-то опасаются. Она посмотрела на заросли, окружающие
лестницу. Для нее они непроходимы. Если она попытается
там спрятаться, ее сразу найдут. Она должна подниматься вы-
ше. Там, наверху, может быть какое-нибудь укрытие... может
быть, там располагалось святилище...
Да, это очевидно: ханг-худзе боятся каменных ступеней...
они поднимаются так медленно, так нерешительно... спорят,
возражают...
Она заметила впереди еще один поворот. Если она добе-
рется до него раньше, чем они ее увидят, возможно, они прек-
ратят погоню. Она быстро двинулась вверх. В десяти шагах
выше на лестнице, преграждая ей путь, сидела лиса. В шел-
ковистой красно-рыжей шубе. С необычно широкой головой
и раскосыми зелеными глазами. На голове серебристо-белое
пятно в форме колеблющегося на ветру пламени свечи.
’’Какая стройная и грациозная лиса”, — машинально поду-
мала Джин Мередит... "Словно заколдованная женщина". Бе-
зумная мысль, рожденная отчаянием и отказом от Бога, ко-
торого ее с детства учили считать всеблагим, всемудрым,
всемогущим, пронзила ее мозг. Она протянула к лисе руки.
И закричала:
— Сестра, ты слышишь меня, я знаю! Спаси меня! Я дол-
жна отомстить... сестра!
Она только что пережила смерть своего мужа под ножами
ханг-худзе, она ждала ребенка... кто знает, какие фантазии
могли возникнуть в ее воспаленном воображении... Но лиса,
будто поняв Джин, медленно спустилась по ступеням. Она и
впрямь была похожа на хрупкую изящную женщину. Лиса
остановилась на расстоянии вытянутой руки и смотрела на
Джин своими раскосыми зелеными глазами — яркими и бле-
стящими, как драгоценный камень цвета зелени моря. Никог-
да Джин не видела таких глаз у животных. В этом взгляде
чудилась легкая насмешка, чуть заметная угроза. А когда взор
лисы пробежал по окровавленным плечам Джин и остановил-
ся на ее большом животе, женщина могла поклясться, что
увидела в раскосых глазах человеческое понимание и жа-
лость. Джин снова прошептала:
— Сестра, помоги мне!
Послышался внезапный взрыв гортанной речи. Они совсем
близко, ее преследователи, сразу за поворотом... Скоро они
209
увидят ее. Она стояла, с надеждой глядя на лису... она сама
не понимала, на что надеется.
Лиса скользнула мимо и, казалось, растаяла в кустах. Ис-
чезла. Беспросветное отчаяние ребенка, который обнаружил,
что тот, кому он верил, бросил его на растерзание зверям,
обрушилось на Джин Мередит. То, на что она надеялась, от
чего ожидала помощи, было слишком смутным и не поддава-
лось выражению. Надежда на чужого бога — теперь, когда
она отказалась от своего? Или более древнее чувство выплес-
нулось в этом ее обращении к животному? Возвращение к
незапамятному прошлому, когда человек считал, что у зверей
и птиц есть такие же души, как у него самого, только живот-
ные ближе к природе, и она дает им сверхчеловеческую муд-
рость... Звери — слуги и посланники богов, сами почти боги.
И вовсе не так давно святой Франциск Ассизский говорил с
животным и птицей, как с людьми, называя их братом Волком
и братом Орлом. И разве святой Конан не крестил тюленей
на Оркнейских островах, как он крестил язычников? Прошлое
никогда не умирает в человеке. И иногда открываются двери
в иные миры, и оттуда выходят такие странные вещи... И кто
может поклясться, что они нереальны?
Лиса, казалось, поняла ее, и даже пообещала... Но тут же
покинула ее, убежала. Последний шанс потерян... Всхлипы-
вая, Джин снова побрела по лестнице.
Слишком поздно. Ханг-худзе показались из-за поворота.
Дикий хор воя и лая. Сумбур вместо музыки. Симфония смер-
ти. С непристойными жестами, выкрикивая страшные угрозы,
они бросились к Джин. Впереди, с лицом, изрытым оспинами,
с ножом в руке, несся предводитель, полукровка-тибетец, тот
самый, что первым ударил ножом ее мужа. Неспособная поше-
велиться, не в силах даже закрыть глаза, Джин смотрела, как
они приближаются. Предводитель заметил это, хохотнул, от-
дал короткий приказ, и вся свора пошла шагом, всячески на-
смехаясь над ней, продлевая ее мучения.
И вдруг они замерли! Что-то похожее на язык рыжего пла-
мени мелькнуло на ступенях между ними и ею. Лиса! Она
стояла, спокойно разглядывая растерянных ханг-худзе. На-
дежда вернулась к Джин Мередит. Холодный ужас отступил.
К Джин вернулась способность двигаться. Но она не пыталась
бежать. Не хотела бежать. Крик о мести рвался из нее. Она
чувствовала, что ее безмолвный призыв достиг лисы...
210
Лиса повернула голову и посмотрела на нее. Джин увиде-
ла, как сверкнули ее зеленые глаза, как оскалились в улыбке
белые зубы.
Когда она отвела взгляд, ханг-худзе уже пришли в себя.
Предводитель достал пистолет и выстрелил в лису.
Джин Мередит увидела — или подумала, что видит — не-
вероятное. На месте лисы стояла женщина! Высокая и строй-
ная, как молодая ива. Джин Мередит не могла посмотреть в
ее лицо, ей видны были только рыжие волосы, аккуратно уло-
женные на маленькой красивой головке. Шелковое красно-
рыжее длинное платье без рукавов. Женщина подняла руку
и указала на предводителя. Его люди застыли в ледяном ужа-
се, разинув глупые рты и широко распахнув тупые глаза.
Женщина медленно опустила руку. И вслед за рукой, вме-
сте с ней опустился тибетец. На колени, потом на четверень-
ки. Он смотрел ей в лицо, оскалив зубы, как собака. На губах
его показалась пена. Потом он, уже как волк, набросился на
своих людей. С воем прыгал, вцеплялся в горло, рвал зубами
и ногтями. Люди в гневе и страхе закричали. Отчаянно пы-
тались отбиться.
Блеснули ножи. Предводитель, дергаясь в конвульсиях,
упал на ступени. Выкрикивая что-то на своем диком наречии,
его люди устремились вниз по лестнице и вмиг исчезли. Джин
Мередит не выдержала напряжения и закрыла лицо руками.
А когда опустила ладони, охнула: на месте женщины вновь
стояла шелковистая, красно-рыжая лиса. Джин видела, как
сверкнули зеленые глаза, как обнажились в улыбке зубы. Ли-
са подошла к ее ногам.
Слабость охватила Джин. Женщина склонила голову, опу-
стилась на колени, закрыла глаза дрожащими руками. Она
ощутила рядом незнакомый аромат — беспокойный, пробуж-
дающий странные туманные образы... Услышала низкий слад-
кий смех. Мягкий голос прошептал:
— Сестра!
Она подняла голову. Над ней склонилось изысканное жен-
ское лицо. Раскосые глаза цвета морской волны под широким
белым лбом... красно-рыжие волосы спускаются на лоб... се-
ребристо-белая прядь, напоминающая по форме пламя свечи,
колеблющееся на ветру... длинный, но изящный нос, ноздри
слегка раздуваются... маленький рот, красный, как королев-
ский коралл, в форме сердца...
211
На этом изысканном лице, воздушная, словно вуаль, лег-
кая насмешка, слабая угроза, в нем мало человеческого. Руки
белые, длинные и стройные. Они коснулись лба Джин Ме-
редит и сразу успокоили ее, прогнали прочь страх и горе.
Джин снова услышала странные, сливающиеся звуки,
слегка насмешливый голос существа, которое понимает чело-
веческие чувства и желания, но само никогда не снисходит до
такой ерунды.
— Ты отомстишь своим врагам, сестра!
Белые руки коснулись ее глаз... Все поплыло куда-то, го-
лова закружилась... больше Джин ничего не помнила... даже
себя самое...
***
Джин Мередит казалось, что она лежит на чем-то мягком
в слепой, безграничной, непроницаемой тьме. Она ничего не
помнила и знала только, что она это она. "Я это я", подумала
Джин. Тьма, в которой она лежит, мягкая, добрая. "Я нерож-
денный дух в чреве ночи,” подумала Джин. "Но что такое
ночь... и что такое дух? Я довольна, я не хочу рождаться
вновь". Вновь? Это значит, что она уже рождалась... раньше...
и тут в ее сознании всплыло имя: Джин. "Я Джин... но кто
это — Джин?", подумала Джин.
Она услышала два голоса. Один женский, мягкий и слад-
кий, со сдерживаемой дрожью, как натянутая струна. Она уже
слышала этот голос... раньше, когда была Джин. Мужской го-
лос низкий, полный спокойствия, человеческий ... да, в нем
есть что-то человеческое, чего нет в сладком голосе женщины.
Она подумала: "Я Джин, я человек... "
Мужчина сказал:
— Скоро она должна проснуться. Сон ее глубок, и она мо-
жет утонуть в нем. Но сон не должен утопить жизнь.
— Сон подчиняется мне. Он отпускает ее. Скоро она прос-
нется, — ответила женщина.
— Она будет помнить? — спросил мужчина.
— Да, — ответила женщина. — Но она не будет страдать.
Как будто все произошло не с ней, а с кем-то другим. Ей будет
очень жаль эту другую, но сама она будто умерла вместе со
своим мужем. Да так оно и есть. Смерть унесла с собой печаль,
боль, горе. У нее осталась только память.
2/2
Джин показалось, что на какое-то время она вновь поте-
ряла сознание... хотя никакого времени не могло существовать
в окутавшей ее темноте... да и что такое время?
Тишину нарушил задумчивый мужской голос:
— Но память не принесет ей счастья.
Женщина ответила со звонким насмешливым смехом:
— Счастье? Я считала, что ты достаточно мудр, чтобы не
говорить всерьез о такой чепухе, священник. Я дала ей покой,
а это гораздо больше счастья. Да она и не просила счастья.
Она хотела отомстить. И я помогу ей.
— Но она не знает, кто... — начал мужчина.
— Знает, — прервала его женщина. — Ия знаю. И ты
знаешь. Ты успел вырвать это из сознания тибетца, когда он
умирал. А если ты все еще в это не веришь, поверишь, когда
виновник придет — а он придет, чтобы убить ее ребенка.
— Убить ребенка! — прошептал мужчина.
Голос женщины похолодел. Он не утратил сладких инто-
наций, но стал звучать угрожающе:
— Ребенок не должен достаться ему, священник. Не сей-
час. Позже, когда ты получишь сигнал...
Снова в ее голосе послышалась насмешка...
— Я собираюсь совершить путешествие... я слишком долго
жила среди этих холмов. Пора повидать другие места... и я не
хочу, чтобы опрометчивость спутала мои планы...
И снова Джин Мередит услышала ее холодящий смех.
— Не бойся, священник. Тебе помогут мои сестры.
Он спокойно ответил:
— Я не боюсь.
Голос женщины снова стал мягким, насмешка исчезла.
— Я знаю это. У тебя хватило мужества и мудрости, чтобы
открыть запретные двери. Но меня держат тройные путы: обе-
щание, клятва и желание. Когда наступит время, я смогу
больше... но пока я беспомощна, эти путы держат меня. По-
этому мне нужен ты, священник.
Человек, который придет...
Голоса стихли. Тьма вокруг Джин медленно начала рас-
сеиваться. Постепенно она сменилась зеленоватой серостью.
Джин в отчаянии подумала: "Я должна родиться снова. Но я
не хочу этого!” Свет начал резать глаза. Среди мутной серости
показался изумрудный круг. Он становился все ярче, ярче...
Джин лежала на низкой постели, в гнезде из шелковых
подушек. Рядом с ней — огромный древний бронзовый сосуд,
213
похожий на купель для крещения. Ладони тысячелетий ос-
тавили на нем густую патину, похожую на мягкие зеленова-
тые сумерки. Солнечный луч упал на сосуд, и патина засвер-
кала, как крошечное солнце. На боках высветились странные
геометрические рисунки, спирали и изгибы ли-вен — символ
грома. Сосуд стоит на треножнике... да ведь это древняя обря-
довая купель династии Танг, которую Мартин привез из Юна-
ни несколько лет назад... она была у них дома... Джин снилось,
что она была в Китае и что Мартин... что Мартин...
Джин резко села и через широко раскрытую дверь выгля-
нула в сад. Широкие ступени полого спускались к овальному
бассейну, по краям которого гибкие ивы склоняли зеленые
щупальца в голубую воду, где красовались глицинии с ви-
сящими гроздьями белых и светло-желтых цветов, азалии,
подобные языкам пламени. Розовые лилии покрывали водную
гладь. А на другой стороне маленькая сказочная пагода, пок-
рытая разноцветной черепицей, и по обе стороны пагоды
стройные кипарисы... да ведь это же их сад, сад голубой пагоды
— Мартин воссоздал то место в Юнани, где живет его друг,
старый мудрый священник... Очень похоже, но не совсем.
Что-то здесь не так. Горы не совсем такие, как вокруг их
ранчо. В форме правильных конусов. Их ровные голые склоны
из розового камня окружены деревьями..; они похожи на ог-
ромные каменные шляпы с зелеными полями...
Джин повернулась и подробно осмотрела комнату. Поме-
щение широкое и длинное, но насколько длинное, ей не видно,
потому что солнце, вливавшееся в высокое окно и играющее
на древнем сосуде, образовало непроницаемый блистающий
занавес. Джин заметила на потолке мощные балки, потем-
невшие от времени, со странными резными символами. Сло-
новая кость и сверкающий лак. Низкий странно изогнутый
алтарь из зеленого гагата, на нем церемониальные предметы
незнакомой формы, большой бронзовый кувшин с крышкой в
форме головы лисы...
Из тени за древним тангским сосудом появился человек,
одетый с ног до головы в шелковое серебристо-голубое оде-
яние, на котором искусно, словно паутиной, вышиты даосские
символы, а ниже, на серебряной груди, все та же голова лисы.
Человек лыс, лицо у него тяжелое, лишенное выражения, ко-
жа гладкая и слегка желтоватая, как древний пергамент. Ему
можно дать и шестьдесят лет — и триста. Но глаза его просто
приковали внимание Джин Мередит. Большие, черные, под-
214
вижные, поразительно живые. Молодые глаза на лишенном
возраста тяжелом лице. Этот взгляд вливал в нее силу, спо-
койствие, уверенность, и все сомнения, все страхи, вся неяс-
ность словно улетучились из сознания. Впервые... после того
страшного эпизода мозг ее стал ясным, хрустально чистым,
мысли снова принадлежали только ей.
Она все вспомнила. Но вспомнила так, будто это случилось
с кем-то другим. Ей было жаль этого другого, но сама она горя
не чувствовала. Она была спокойна. Черные молодые глаза
вливали в нее этот покой.
— Я вас знаю, — сказала Джин. — Вы Ю Чин, мудрый
священник, которого любил мой муж. Мы в Храме лис.
Глава вторая
— Я Ю Чин. Ты права, дочь моя, — тот самый мужской
голос, который она слышала в мягкой полудреме.
Она попыталась встать, но — внезапно ощутив слабость
— снова опустилась на постель. Он сказал:
— Ночь и день, и еще ночь и часть дня ты спала, — сказал
Ю Чин. — Теперь тебе нужно поесть.
По-английски он говорил медленно, подолгу подбирая сло-
ва...
Он хлопнул в ладоши, и мимо зеленого сосуда скользнула
сквозь столбы солнечного света женщина. Так же, как и он,
лишенная возраста, с широким умным лицом и большими рас-
косыми черными глазами, добрыми и очень мудрыми. Халат
прикрывал от полной груди и до колен ее сильное, крепкое,
смуглое, как будто вырезанное из дерева, тело. В руках у нее
был поднос, на нем чашка дымящейся похлебки и овсяной
хлеб.
Женщина села рядом с Джин Мередит, подняла ее голову,
прислонила к своей полной груди и начала кормить, как ре-
бенка. Джин заметила, что сама она обнажена, на ней только
тонкая рубашка из мягкого голубого шелка с серебристым
символом лисы.
Священник кивнул, глаза его улыбались.
— Фьен-ви будет ухаживать за тобой. Скоро ты окреп-
нешь. Я вернусь. И мы поговорим.
Он вышел в широкие двери. Женщина скормила ей пох-
лебку и хлеб. Потом ушла и вернулась с бронзовыми бутыл-
215
ками, в которых плескалась горячая и холодная вода. Она
раздела Джин, вымыла, вытерла, снова облачила в свежую
серебристо-голубую рубашку, обула ноги в сандалии... Триж-
ды Джин пыталась заговорить с ней, но женщина только ка-
чала головой и бормотала на каком-то диалекте. Джин не по-
няла ни слова.
Солнце передвинуло луч с большой тангской купели.
Джин лениво лежала в постели. Мозг ее был кристально проз-
рачен. Джин помнила все, что произошло, но оставалась не-
возмутимой, как лесной пруд, который отражает тучи, когда
собственная его поверхность остается неподвижной. Но под
этой внешне спокойной поверхностью скрывалось что-то без-
жалостное, алмазно твердое, что внушало бы боль и горечь,
если бы Джин не знала, что ее делание будет удовлетворено...
Она вспомнила, что рассказывал ей Мартин о Ю Чине.
Китаец, чьи предки были просвещенными правителями за де-
сять столетий до того, как Человек из Галилеи был распят на
кресте, он изучал западную науку в Англии и Франции, но
не удовлетворил свою жажду истинной мудрости. Вернувшись
в землю своих отцов, он принял философию Лао-Цзи и уеди-
нился в древнем храме в Юнани, известном как Храм Лис. С
этим храмом связывались странные легенды, все в округе по-
читали и боялись его. Здесь Ю Чин проводил жизнь в раз-
мышлениях и ученых занятиях.
Как же Мартин его называл? Владельцем тайного знания.
Повелителем иллюзий. Она знала, что Мартин уважал Ю Чи-
на больше всех людей.
Джин подумала, не является ли женщина, ухаживавшая
за ней, одной из его иллюзий... не принадлежит ли мир, в
котором она живет, его фантазии... Но думала она об этом
как-то лениво, всерьез это ее не волновало...
Ю Чин показался в дверях, подошел к ней, и опять уба-
юкивающий покой заструился из его глубоких глаз. Джин по-
пыталась приподняться, поприветствовать его: мозг ее был
ясен, но тело не слушалось. Ю Чин коснулся ее лба, слабость
исчезла. Он сказал:
— Все хорошо, дочь моя. Теперь нам нужно поговорить.
Выйдем в сад.
Он хлопнул в ладоши. По его сигналу появилась смуглая
Фьен-ви, и с ней двое одетых в голубые одежды мужчин. Они
несли кресло. Женщина подняла Джин, усадила в кресло.
Мужчины вынесли ее в широкие двери, спустились по пологим
216
ступеням к голубому бассейну. Джин с интересом осматрива-
лась.
Храм стоял на выступе горы. Он был выстроен из коричне-
вого камня и темного дерева. Стройные колонны, изгрызен-
ные зубами столетий, поддерживали изогнутую крышу, кры-
тую голубой черепицей. От широкой двери, через которую
они вышли, спускался двойной ряд статуй лисиц, похожий на
аллею сфинксов в Фивах. Аллея заканчивалась на полпути к
бассейну. По склону горы вилась древняя лестница, по кото-
рой Джин тогда поднималась... Там, где лестница подходит к
храму, росло покрытое белыми цветами дерево. Оно колеба-
лось на ветру, как пламя свечи.
А весь храм неуловимо похож на голову лисы, морда лежит
между лап — скульптурных аллей, вершина горы — лоб, а
белое цветущее дерево как белое пятно в волосах той жен-
щины...
Они подошли к бассейну. Лицом к синей пагоде стоит
скамья. Фьен-ви накрыла ее подушками. Джин Мередит за-
метила, что у скамьи есть ручки, а на конце каждой ручки
голова лисы. На спинке скамьи вырезана цепочка танцующих
лис. По обе стороны скамьи выбиты в камне маленькие троп-
ки, будто следы небольших зверьков, которые спускаются на
водопой.
Джин посадили на скамью, и она утонула в подушках. Ес-
ли бы не эта скамья, было бы полное впечатление, что она
сидит у бассейна, который Мартин построил на их калифор-
нийском ранчо. Там, как и здесь, ивы опускают в воду зеленые
щупальца, там, как и здесь, свисают бледно-аметистовые и
белые соцветия глициний. Там, как и здесь, царит мир.
Ю Чин заговорил:
— Камень брошен в пруд. Рябь бежит кругами, круги дос-
тигают берега. Но вот волна стихает, и пруд становится преж-
ним. Камень коснулся дна, пруд затих...
Она спокойно ответила, почти физически ощущая проз-
рачную ясность сознания:
— Вы хотите сказать, Ю Чин, что убийство моего мужа
— такой камень?
Он продолжал, как будто не слышал ее слов:
— Но есть жизнь внутри жизни, и над жизнью, и под
жизнью... И то, что произошло в пруду, могли ощутить и мно-
гие другие. Жизнь — это пузырь, в котором много других
пузырей, мы их не видим, и пузырь, который мы знаем, тоже
217
лишь часть большего пузыря, который мы также не видим.
Но иногда мы ощущаем красоту больших пузырей, чувствуем
свое родство с меньшими... и когда меньшая жизнь касается
нашей, мы говорим о демонах... а когда нас касается большая
жизнь, мы называем это небесным вдохновением, вспоминаем
ангела, говорящего нашими устами...
— Я поняла вас, — вновь прервала его Джин. — Убийство
Мартина — это камень. Он уйдет вместе с рябью... но он пот-
ревожил пруд, внутри которого много меньших прудов. Ну,
хорошо, и что же?
Ю Чин медленно ответил:
— Есть такие места, где занавес между нашим миром и
другими мирами особенно тонок. Где можно перейти из мира
в мир. Почему это так, я не знаю... Но древние различали
такие места. Они называли тех, кто незримо живет в таких
местах, genii lo corum — духи местности. Эта гора, этот храм
— такое место. Поэтому я и живу здесь.
— Вы имеете в виду лису, которую я видела на ступенях?
— спросила Джин. — Женщину, в которую превратилась лиса
и свела с ума тибетца. Лису, которую я попросила о помощи
и назвала сестрой. Женщину, которая прошептала мне, что я
получу возможность отомстить, и которая назвала меня сес-
трой? Ну, хорошо, и что же?
— Ты все говоришь правильно. Убийство твоего мужа было
камнем, упавшим в воду. Нужно подождать, пока уляжется
рябь. Но это место... и это время... и теперь рябь не сможет
улечься, пока...
И снова она его прервала, новая мысль мелькнула в ее
мозгу, когда блеснул солнечный луч, отразившийся от камней
на дне пруда.
— Я отвергла своего Бога. Существует он или нет, но этим
я открылась для других жизней. И сделала это там и тогда,
где и когда эти другие жизни, другие миры совсем рядом. Я
принимаю это. И опять-таки — и что же?
— У тебя сильный дух, дочь моя, — заметил Ю Чин.
Она ответила с иронией в голосе:
— Еще оставаясь в темноте, незадолго до своего пробуж-
дения, я как будто слышала разговор двоих, Ю Чин. Один
голос был ваш, а другой — женщины-лисы, которая назвала
меня сестрой. Она обещала мне покой. Что ж, он у меня теперь
есть. И обладая этим покоем, я приобрела что-то нечеловече-
ское, как ее голос. Скажите мне, Ю Чин, вы, кого мой муж
218
называл повелителем иллюзий, скажите — эта женщина на
ступенях — одна из ваших фантазий? Исходит ли мой покой
от нее или от вас? Я не ребенок и знаю, что вам легко было
бы это сделать — с помощью наркотика или просто вашей
воли, — пока я лежала без сознания.
— Дочь моя, если это и иллюзии, то они созданы не мною.
Если это иллюзии, то я, как и ты, подвержен им.
— Вы тоже видели... ее? — спросила Джин.
— И ее сестер. Много раз, — кивнул головой Ю Чин.
— Но это еще не доказывает, что она реальна, — рассу-
дительно заметила Джин. — Фантазия вполне может перейти
из одного мозга в другой...
Он промолчал. Она резко спросила:
— Я буду жить?
Он без колебаний ответил:
— Нет.
Она немного подумала, глядя на щупальца ив и сплетения
глициний. Прошептала:
— Я не просила счастья. Она дала мне покой. Я не просила
жизни, просила дать мне возможность отомстить. Но меня и
месть больше не интересует.
— Это неважно. Ты столкнулась с другим миром. Ты про-
сила и получила обещание. Рябь на пруде не уляжется, пока
обещание не будет выполнено.
Она рассеянно глядела на конические холмы. Рассмеялась.
— Они похожи на большие каменные шляпы с широкими
полями. Интересно, какое под ними лицо.
— Кто убил твоего мужа? — неожиданно спросил Ю Чин.
Она подняла руки, сплела их вокруг шеи. Сказала ровным
голосом, будто читала по книге:
— Мне исполнилось двадцать лет, когда я встретила Мар-
тина. Я только что кончила колледж. Ему было пятьдесят. Но
в глубине души он оставался мечтательным мальчиком. О, я
знала, что у него очень много денег. Но это не имело значения.
Я любила его. Я любила в нем этого мальчика. Он предложил
мне выйти за него замуж. Я согласилась.
Чарлз с самого начала возненавидел меня. Чарлз — его
брат, он на пятнадцать лет моложе. И жена Чарлза тоже меня
ненавидела. Видите ли, у Мартина не было других родствен-
ников. Если бы Мартин умер, все деньги достались бы Чарлзу.
Они и не думали, что он женится. Последние десять лет Чарлз
управлял делами: шахтами, акциями, инвестициями. Я не ви-
279
ню Чарлза за его ненависть ко мне. Но он не должен был
убивать Мартина.
Медовый месяц мы провели на ранчо Мартина. Знаете, у
него бассейн и сад точно такие же, как у вас. Только горы
вокруг покрыты снежными шапками... И у него большой брон-
зовый сосуд, как у вас. Он рассказал мне, что точно скопи-
ровал сад, в котором живет у голубой пагоды Ю Чин. И что
у сосуда тоже есть двойник в Храме лис Ю Чина. Он много
рассказывал мне о вас...
Потом он вдруг срочно захотел приехать к вам, в ваш храм.
Мартин оставался все таким же мальчишкой. Желание за-
хватило его. Я была согласна на все, что могло сделать его
счастливым. И мы отправились. До Нанкина нас сопровождал
Чарлз. И ненавидел меня все больше — я чувствовала — с
каждой милей этого пути. В Нанкине я сказала Мартину, что
у меня будет ребенок. Я знала это уже несколько недель, но
скрывала от него, боясь, что он откажется от путешествия и
будет очень грустить. Но больше я не могла держать это в
тайне. Мартин страшно обрадовался. Он рассказал все Чарлзу,
который, разумеется, еще больше возненавидел меня.
Мартин написал завещание. В случае его смерти Чарлз,
как и раньше, будет исполнять обязанности доверенного лица,
распоряжаться деньгами и делами, его доля даже увеличится.
Но все состояние — а это миллионы — переходит ко мне и
ребенку. Чарлзу он завещал только полмиллиона.
Мартин прочел ему завещание. Я присутствовала при
этом. И Кенвуд, секретарь Мартина, тоже. Я видела, как поб-
леднел Чарлз. Он старался казаться довольным, озабоченным
только тем, чтобы ничего не случилось с его братом. Но я
догадывалась, что у него на сердце недоброе.
Кенвуду я, наоборот, нравилась, а Чарлзу нет. Однажды
вечером в Нанкине, за несколько дней до нашего выхода в
Юнань, он пришел ко мне. Старался отговорить меня от учас-
тия в путешествии. Насчет истинных причин он не распрост-
ранялся, говорил о моем состоянии, тяжелом пути и так далее,
но звучало это неубедительно. Наконец я прямо спросила его:
в чем дело? Он сказал, что Чарлз тайно встречался с Ли Кон-
гом, известным китайским деятелем. Я ответила, что у Чарлза
есть право выбора знакомых. Кенвуд сказал, что Ли Конга
подозревают в связях с преступниками, действующими в Сы-
чуани и Юнани, в том, что он получает и реализует краденое
и награбленное. Кенвуд добавил:
220
— Если вы с Мартином умрете до рождения ребенка,
Чарлз унаследует все. Он ближайший и единственный родст-
венник, потому что у вас больше никого нет. Вы отправляетесь
в Юнань. Очень легко известить одну из тамошних банд. И
тогда братец Чарлз получит все деньги. Конечно, бесполезно
что-нибудь говорить вашему супругу. Он как ребенок, верит
всем, а Чарлзу больше всех. Это кончится только моим уволь-
нением.
Конечно, он был прав. Но я не могла поверить, что Чарлз,
несмотря на всю ненависть ко мне, может убить брата. Нас
было двое, плюс Кенвуд и приятная шотландка, мисс Мак-
кензи, которую я отыскала в Нанкине и которая согласилась
сопровождать нас, так как мне нужна была помощь. Всего в
группе было двадцать человек, — остальные китайцы, но
очень хорошие и надежные. Мы медленно, неторопливо пош-
ли на север. Я сказала, что в Мартине жил мальчишка. Нет
надобности говорить о его отношении к вам. И он любил Ки-
тай, старый Китай. Он сказал, что старый Китай теперь сох-
ранился в немногих местах. И прежде всего в Юнани. Он хо-
тел, чтобы наш ребенок родился... здесь...
Она некоторое время сидела молча, потом рассмеялась.
— Он родится здесь. Так, как мечтал Мартин... — Снова
помолчала. Сказала слегка удивленно: — Это как-то стран-
но... смеяться в таких обстоятельствах! — Потом спокойно
продолжала: — Мы двигались довольно тихо. Меня несли в
носилках. Всегда медленно, осторожно... из-за ребенка. Две
недели назад Кенвуд сказал мне, что слышал, будто на нас
нападут в определенном месте. Он много лет провел в Китае,
знал, как добывать информацию, и я понимала, что с самого
нашего выхода он наблюдал, и увещевал, и угрожал, и под-
купал... Он действовал. Он сказал, что организовал контрна-
падение, что бандиты попадутся в собственную ловушку. Он
ужасно ругал Чарлза. Говорил, что если бы мы добрались до
Ю Чина, то были бы в безопасности. Потом он сказал, что,
должно быть, ему подбросили ложные сведения. Контрнапа-
дение не понадобится. Я считала, что у него слишком разыг-
ралось воображение.
Но мы все-таки попали в засаду. Им не был нужен выкуп.
Им нужно было уничтожить нас. Они не дали нам ни одного
шанса. Должно быть, мертвые мы для них дороже живых. Я
поняла это, когда выбежала из палатки и увидела, как за-
221
рубили Мартина, как падает бедная Маккензи. Кенвуд мог бы
спастись, но он умер, чтобы дать возможность убежать мне...
— Ю Чин, что вы со мной сделали? — сонно спросила
Джин Мередит. — На моих глазах убили моего мужа... Я виде-
ла, как человек отдал за меня жизнь... и я переживаю за них
не больше, чем если бы они были тростинками под серпом...
что вы со мной сделали, Ю Чин ?
— Дочь, если вы мертвы... и все ныне живущие мертвы,
имеет ли это значение? — Ю Чин ответил вопросом на вопрос.
Джин сказала, качая головой:
— Но я не мертва! И не мертвы те, что живут сейчас. Я
предпочла бы быть человеком, Ю Чин. И страдать, как чело-
век.
— Это невозможно, дочь моя.
— Я хотела бы испытывать человеческие чувства, — ска-
зала Джин. — Добрый Боже, как я хотела бы мучений...
Джин вздохнула и закончила свой рассказ:
— Вот и все. Кенвуд заслонил меня собой. Я бросилась
бежать и оказалась на этих ступенях. Увидела лису, потом
она превратилась в женщину...
Ю Чин продолжал:
— Ты видела тибетца, полукровку, который, завывая, как
бешеный пес, набросился на тех, кто преследовал тебя. Виде-
ла, как тибетец пал под ножами своих людей. Я успел подойти
раньше, чем он умер. Мы принесли его сюда. Я проник в его
потухающий разум. Я узнал, что глава ханг-худзе Шенси на-
нял их, чтобы они полностью уничтожили ваш отряд. И что
им пообещали не только все ваше добро, если вы все будете
убиты, но и тысячу таэлей серебра. И когда тибетец спросил,
кто гарантирует получение этой суммы, тот, что его нанял,
проболтался спьяну, что это Ли Конг.
Она обхватила рукой подбородок, посмотрела на голубую
пагоду и на бассейн... задумалась...
— Значит, Кенвуд был прав. Надо было его послушаться.
Это Чарлз...
Потом сказала:
— Я почти ничего не чувствую, Ю Чин. Но одно чувство
во мне все же живет. Это ненависть, Ю Чин...
Мне всего двадцать четыре года. Слишком рано умирать,
не правда ли, Ю Чин? Но что сказала та женщина, когда я
была в темноте? Что та моя часть, в которой есть место добру
и жалости, умерла вместе с Мартином? Она права, Ю Чин...
222
Вы правы. И я думаю, что хотела бы воссоединиться с этой
своей частью.
Солнце садилось. Аметистовая вуаль опустилась на конусы
гор. Неожиданно они как бы растаяли, растеклись... Прост-
ранство между вершинами стало хрустально прозрачным. Го-
лубая пагода засверкала, словно была сложена из темных сап-
фиров, за которыми вспыхнули маленькие солнца. Джин
вздохнула.
— Как здесь красиво, Ю Чин. Я рада, что я здесь... умру.
Рядом послышался шорох маленьких лап. По одной из вы-
сеченных в камне тропок пробежала лиса. Еще одна скольз-
нула к бассейну, и еще, и еще. Они спокойно лакали голубо-
ватую воду, с любопытством поглядывая на Джин.
***
Скользили минуты, часы, недели, прошел месяц. Каждый
день Джин сидела на скамье у бассейна. Смотрела, как опу-
скают свои ветви ивы, как лилии, словно большие розовые
жемчужины, раскрываются и закрываются, рождаются и уми-
рают на голубой глади бассейна, смотрела, как хрустальные
зеленоватые сумерки окутывают конические вершины, смот-
рела, как с наступлением темноты приходят к бассейну лисы.
Теперь они относились к ней по-дружески, эти лисы, при-
ветствовали ее, сидели рядом, заглядывали в глаза. Но никог-
да не приходила та стройная лиса с белым пятном между рас-
косыми зелеными глазами. Джин хорошо узнала смуглую
женщину Фьен-ви и крепких слуг. А из разбросанных в округе
деревень к храму приходили пилигримы; они украдкой, со
страхом взирали на нее, когда она сидела на скамье рядом с
лисами, и даже простирались перед ней ниц, как будто она
какое-то божество, перед которым следует преклоняться.
И каждый день был точно таким, как день предыдущий.
И она думала: ’’Дни без печали, без страха, без радости, без
надежды ничем не отличаются друг от друга. И поэтому нет
никакой разницы, умру я завтра или через год”.
Какую-то сверхсильную анестезию получила ее душа —
то ли от загадочной женщины на ступенях, то ли от Ю Чина.
Она не испытывала никаких эмоций. И даже к будущему ре-
бенку не было никакого чувства. Джин знала только, что дол-
жна его выносить.
223
Но однажды она ощутила слабое любопытство. Она хорошо
понимала, что у мудрого священника из Храма лис есть свои
средства, чтобы узнавать новости о мире.
Она спросила:
— Чарлз знает о засаде... о том, что я еще жива?
— Еще нет. Посыльные, которых к нему отправляли, не
дошли до него. Пройдет несколько недель, прежде чем он уз-
нает.
— И тогда он придет сюда, — сказала Джин, — ребенок
уже родится, когда он придет сюда, Ю Чин?
Он ответил:
-Да.
— А я буду жива, Ю Чин?
Он промолчал. Она рассмеялась.
В сумерках, в середине часа собаки, она подошла к нему
в саду, у бассейна.
— Мое время пришло, Ю Чин. Ребенок шевелится.
Ее отнесли в храм. Она лежала на кровати. Смуглая жен-
щина ухаживала за ней. В храме горел единственный све-
тильник из молочного гагата, сквозь его прозрачные стенки
видны были огни свеч — как пять маленьких лун. Джин почти
не чувствовала боли. Она подумала: "Я, наверное, обязана
этим Ю Чину”. И минуты летели, пока не наступил час ка-
бана.
Она услышала, как кто-то царапается в дверь храма. Свя-
щенник приоткрыл ее. Он заговорил негромко, произнес одно
слово, — он его часто произносил, и Джин знала, что оно
означает "терпение”. Сквозь приоткрытую дверь ей виден был
сад. Там горели маленькие круглые зеленые огоньки. Десятки
огоньков, словно фонарики гномов.
Она сонно сказала:
— Мои маленькие лисы ждут. Пусть они войдут, Ю Чин.
— Еще нет, дочь моя.
Прошел час кабана. Прошла полночь. В храме царила пол-
ная тишина. Джин казалось, что весь храм ждет. И даже блед-
ное пламя пяти маленьких лун на алтаре тоже ждет. Она поду-
мала: "И ребенок ждет... чего?"
Тут она почувствовала острую боль и закричала. Смуглая
женщина крепко держала ее за руки, которыми она пыталась
колотить воздух. Священник сделал знак, и в зал вошли чет-
веро крепких слуг. Они принесли сосуды с горячей водой и с
водой, от которой не шел пар, и Джин решила, что в них вода
224
холодная. Слуги не смотрели на нее, они подходили, отвер-
нувши лица.
Священник коснулся ее глаз, погладил по бокам, и боль
ушла так же быстро, как появилась. Она видела, как слуги
налили воду в древнюю тангскую купель и ускользнули.
Она не заметила, как открывалась дверь, но теперь в храме
оказалась лиса. Призрачная в тусклом свете храмовой лам-
пады, она приблизилась грациозной походкой... лисица,
изящная, как женщина... с раскосыми глазами, зелеными и
яркими, как бриллиант... лисица-спасительница, которую она
назвала сестрой...
И вот уже перед Джин — необычное женское лицо. Изящ-
ное лицо с раскосыми зелеными глазами под широким белым
лбом, красновато-рыжие волосы слегка приподнимаются, и
среди них виден клок серебра... глаза смотрят на нее, смотрят
одновременно с лаской, насмешкой и легкой угрозой.
Женщина обнажена. И хоть Джин Мередит не может отор-
вать взгляда от ее зеленых раскосых глаз, она видит изгиб
тонких плеч, круглые груди, стройные бедра. Джин почувст-
вовала щекочущий холодок в груди... приятный холодок... как
будто женщина погружается в нее, становится ее частью. Ли-
цо придвинулось почти вплотную... оно еще ближе... еще...
глаза теперь совсем рядом... и насмешка и угроза из них ис-
чезли... в них теперь только мягкость и обещание... Джин по-
чувствовала, как холодные губы касаются ее губ...
Лицо исчезло. Она тонет, тонет, не сопротивляясь... уходит
в сверкающую серость... в мягкую слепую тьму... тьма приня-
ла ее... Она испуганно воскликнула: — Мартин! — Потом сно-
ва, с радостью: — Мартин!
Одна из пяти лунных ламп в гагатовом светильнике помер-
кла. Пламя заколебалось. Погасло.
Смуглая женщина лежала лицом вниз на полу рядом с
постелью. Священник коснулся ее носком ноги. Сказал:
— Приготовься. Быстрее.
Фьен-ви склонилась к неподвижному телу.
Что-то шевельнулось у алтаря. Из тени к тангской купели
приближались четыре лисы. Четыре самки, — двигались они,
как грациозные изящные женщины, у всех красновато-рыжая
шкура, глаза яркие, цвета морской волны, и на лбу у каждой
серебристо-белое пятно. Они собрались вокруг смуглой жен-
щины.
н 21ГИН» 225
Священник подошел к дверям и распахнул их. В храм одна
за другой заскользили лисы... двадцать... сорок... весь храм
заполнился лисами. Они окружили древнюю купель, сидели,
свесив красные языки, и смотрели на постель.
Священник подошел к кровати. В руке у него был странно
изогнутый тонкий бронзовый нож, обоюдоострый, заточенный
остро, как скальпель хирурга. Смуглая женщина снова упала
на пол. Священник склонился над постелью, начал резать уве-
ренными движениями хирурга. Четыре лисицы придвинулись
ближе, следили за каждым жестом...
...Ив храме послышался жалобный крик новорожденного.
Священник отошел от кровати к купели... в руках он нес
ребенка, и руки его, и сам ребенок были красны от крови.
Четыре лисы шли рядом с ним. Остальные расступились, про-
пустили их и снова сомкнули круг. Четыре лисицы останови-
лись по четырем сторонам купели. Они не стали садиться, —
стояли, не отрывая взгляда от священника.
Священник обошел купель, склоняясь перед каждой ли-
сицей и поднося ей ребенка. И каждая коснулась ребенка язы-
ком. Потом он поднял ребенка за ноги и подержал вниз голо-
вой высоко над собой, поворачиваясь, чтобы его увидели все
остальные лисы.
Пять раз окунул ребенка в воду купели.
И тут погасли четыре остальные луны.
Послышался шорох, топот множества лап. Затем воцари-
лась тишина.
Ю Чин отдал короткий приказ. Слуги принесли лампы.
Смуглая женщина поднялась с пола. Он передал ей ребенка.
Сказал:
— Все кончено — и все начинается. Позаботься о ней.
Так родилась дочь Джин и Мартина Мередитов в древнем
Храме лис. Родилась посреди часа лисы — так называют это
время в тех районах Китая, где еще живы древние верования.
Часу лисы противостоит час лошади: это животное в опреде-
ленное время и в определенных местах обладает волшебством,
которого не могут преодолеть лисы.
Глава 3
Дом Небесных Ожиданий оказал своим присутствием
честь Пекину, еще не переименованному тогда в Бэйпин. Дом
226
скрывался в самом сердце Древнего Города. Популярные здесь
ожидания обычно были прямой противоположностью небес-
ным. Во всяком случае, они имели отношение к весьма неор-
тодоксальным представлениям о прекрасном.
Но, кроме хозяев Дома, никто не знал, что происходит за
его стенами. Никогда никакие тайны не выходили за его пре-
делы. И почти никакой информации нельзя было получить о
Доме Небесных Ожиданий и его обитателях.
В сущности, здесь отмывали деньги, полученные в резуль-
тате мероприятий, к которым неодобрительно относятся даже
в наименее цивилизованных странах, — таких мероприятий,
как шантаж, воровство в крупных размерах, контрабанда, пи-
ратство, убийства... Хозяева дома получали щедрую долю от
каждой успешной операции в обмен на абсолютную защиту
от препятствий, подслушивания, шпионов, в обмен на проду-
манные ценные советы специалистов по поводу любого сом-
нительного аспекта предприятия.
Кандидаты в члены наиболее изысканных лондонских клу-
бов никогда не проверяются с той тщательностью, как ищу-
щие права войти в Дом Небесных Ожиданий — нужно быть
законченным мерзавцем, чтобы это заслужить. Но возмож-
ности, которые предоставлял Дом, стоили любых усилий. Че-
рез три недели после рождения ребенка Джин в одной из ком-
нат этого дома сидел Чарлз Мередит. Он не был здесь своим
человеком, но признанные посетители дома обладали правом
приводить гостей, которые нуждались в тайных услугах.
Привилегия для гостей сомнительная, хотя они об этом и
не знали. Было вполне вероятно, что кое-кто из них никогда
и нигде больше не появится. В таких случаях было почти не-
возможно установить их связь с Домом Небесных Ожиданий.
След всегда терялся на дальних подступах к Дому. И если
впоследствии обнаруживали их тела, то в таких обстоятель-
ствах, что никогда нельзя было заподозрить Дом Небесных
Ожиданий: там были специалисты не только по мошенниче-
ствам, но и по всяческим алиби. Хотя Чарлз Мередит ничего
этого не знал, он все равно беспокоился. Во-первых, у него в
кармане было много денег, очень много. Пятьдесят тысяч дол-
ларов. Во-вторых, он понятия не имел, где находится.
В назначенном месте он отпустил кули, сопровождавшего
его из отеля, к нему подошел другой кули, который назвал
правильный пароль; потом его везли по каким-то улицам, по-
том через узкий переулок; потом он обнаружил себя в извива-
227
ющемся коридоре, потом оказался в прихожей, где его с пок-
лоном встретил китаец и провел в эту комнату. Он никого не
видел и ничего не слышал. Он ценил секретность — но, черт
побери, всему есть предел! И где Ли Конг?
Он встал и нервно прошелся по комнате. Испытал легкое
удовлетворение, нащупав под мышкой пистолет. Чарлз был
высокого роста, худой, со слегка обвисающими плечами. Се-
рый цвет глаз казался странным на смуглом лице. Открытый
лоб, хищный нос крючком... Неприятнее всего рот, в котором
отражалась жестокость и привычка потакать своим слабостям.
Внешне энергичный, осторожный, деловой американец, не спо-
собный, конечно же, потворствовать убийству своего брата.
Он повернулся, услышав звук открывающейся двери. Во-
шел Ли Конг. Этот человек когда-то закончил один из аме-
риканских колледжей. Отец питал надежды на дипломатиче-
скую карьеру сына, и обучение в Америке было частью
исполнения его планов. Ли Конг пошел другим путем. Он уз-
нал в мельчайших деталях все темные стороны американской
жизни. Этот опыт, а также природные склонности и таланты,
позволили ему занять высокое положение в Доме Небесных
Ожиданий... На нем был строгий вечерний английский кос-
тюм. Внешне он полностью походил на того, кем надеялся его
сделать отец. На самом же деле это был абсолютно бесприн-
ципный человек, начисто лишенный морали и совести.
Мередит раздраженно воскликнул:
— Какого дьявола вы так долго сюда добирались, Ли Конг?
Глаза китайца сверкнули, но ответил он вежливо:
— Плохие новости летят быстро. Хорошие идут медленно.
Я не пришел слишком рано и не опоздал.
Мередит подозрительно спросил:
— Что это значит?
Ли Конг ответил, внимательно глядя на него:
— Ваш почтенный старший брат поднялся к дракону.
Серые глаза Мередита сверкнули. Рот его искривился в
жестокой гримасе. Прежде чем он смог заговорить, Ли Конг
добавил:
— С ним поднялись и его недостойные слуги. Все, кроме...
— он замолчал.
Тело Мередита напряглось. Он вытянул голову вперед,
словно хотел клюнуть собеседника. Тонким голосом спросил:
— Кроме?
228
— Когда вы минуту назад упрекнули меня в медлитель-
ности, — сказал Ли Конг, — я ответил, что не пришел раньше
времени и не опоздал. Поэтому я должен принести не только
хорошие новости, но и дурные...
Американец прервал его:
— Черт вас возьми, Ли Конг, кто уцелел?
— Жена вашего брата, — ответил китаец.
Лицо Мередита побелело, потом почернело от ярости. Он
прошептал:
— Боже!
Потом взревел:
— Вы все испортили! — Рука его дернулась к пистолету
под мышкой, но сразу опустилась. Он хрипло спросил:
— Где она?
Китаец заметил его движение, но не подал виду. Спокойно
ответил:
— Она бежала в Храм лис, владение старого друга вашего
брата Ю Чина.
Мередит заревел:
— Как они ее отпустили? Почему не пошли за ней?
— Они пошли за ней! О том, что случилось дальше, вы
услышите... когда заплатите мне, мой друг.
— Заплачу! — Ярость победила благоразумие. — Когда
эта шлюха жива? Я скорее увижу вас в аду, чем заплачу вам
хотя бы цент!
Китаец бесстрастно сказал:
— Нос тех пор она также поднялась к дракону. По стопам
своего супруга... Она умерла при родах.
— Оба умерли... — Мередит опустился в кресло, дрожа,
как человек, с которого спало огромное напряжение. — Оба
умерли...
Китаец следил за ним с застывшей злобой во взгляде.
— Но ребенок — жив! — сказал он.
Некоторое время американец сидел неподвижно, сверля
китайца взглядом. На этот раз он взял себя в руки. Холодно
сказал:
— Значит, вы играли со мной? Ну, что ж, слушайте. Вы
ничего не получите, пока ребенок не последует за родителями.
Ничего! И если вы задумали меня шантажировать, то пом-
ните: если вы обвините меня, то и сами отправитесь на встречу
с палачом. Подумай об этом, желтая обезьяна!
Китаец закурил сигарету. Спокойно продолжил:
229
— Ваш брат мертв, в соответствии с указаниями. Его жена
тоже умерла — это также соответствует указаниям, хотя и
умерла она позже остальных. В нашем договоре не было речи
о ребенке. Я не думаю, чтобы вы смогли добраться до него без
моей помощи. — Он улыбнулся. — Разве не сказано, что тот
из двух братьев дурак, кто считает себя неуязвимым?
Мередит ничего не ответил, мрачно глядя в потолок. Ли
Конг продолжал:
— К тому же я могу поделиться информацией, дать совет...
очень важный для вас, если вы решитесь идти за ребенком. А
вам придется идти, если девочка вам нужна. И наконец —
разве не написано в ’’Книге перемен”, что в мозгу человека
много входов, но только один выход? В этом Доме старинное
высказывание переосмыслено. У этого Дома только один вход,
но зато много выходов, и у каждого выхода ждет смерть.
Он снова помолчал, потом сказал:
— Подумай над этим, белый братоубийца!
Американец вздрогнул. Он вскочил на ноги, потянулся за
пистолетом. Сильные руки схватили его за локти. Он оказался
совершенно беспомощен. Ли Конг подошел к нему, вытащил
пистолет и сунул в свой карман. Руки отпустили Мередита.
Он оглянулся. Сзади стояли два китайца. Один держал алый
шнурок для удушения, другой короткий обоюдоострый меч.
— Две из смертей, охраняющих выход. — Ли Конг был
сама вежливость. — Можете выбирать. Рекомендую меч —
это быстрее.
Мередит не был трусом и отличался редкой жестокостью,
но тут он столкнулся с воплощенной безжалостностью.
— Вы выиграли, — сказал он. — Я заплачу.
— И немедленно, — улыбнулся Ли Конг.
Мередит достал пачку банкнот и протянул ему. Китаец
пересчитал их и кивнул. Что-то сказал двум палачам, и они
вышли. Потом очень серьезно добавил:
— Мой друг, вам повезло, что я понимаю: оскорбления,
произнесенные представителем молодого народа, не обладают
той же силой, как если бы были нанесены человеком моей
расы, гораздо более древней. В ’’Книге перемен" написано, что
нас не должно смущать внешнее сходство: нельзя одинаково
оценивать слова взрослого человека и ребенка, пусть это те
же самые слова. Кроме того, я чувствую себя перед вами в
определенном долгу. Случилось так, что из посаженного в
этом доме семени вырос деформированный цветок. Это, —
230
серьезно продолжал Ли Конг, — пятно на чести дома... Поэ-
тому я предлагаю, чтобы мы обсудили дальнейшие шаги без
гнева и взаимных упреков.
Мередит учтиво сказал:
— Простите меня за мои слова, Ли Конг. Я вел себя как
последний болван. Я приношу свои извинения.
Китаец поклонился, но не принял протянутой руки. Он
продолжал:
— Ребенок в Храме лис. В Кансу это чрезвычайно почита-
емое место. О девочке заботится Ю Чин. Он не только мудр,
но и очень могуществен. К тому же, верный друг вашего по-
койного брата. Если Ю Чин что-нибудь заподозрит, вам будет
очень трудно способствовать счастью вашего брата и его жены
на небе, присоединив к ним дочь. Вы должны считать, что Ю
Чин не просто подозревает вас — он все знает.
Мередит недоверчиво спросил:
— А что он может подозревать? Откуда он может знать?
Ли Конг, прежде чем ответить, задумчиво размял сигарету.
— Священник очень мудр. К тому же, как и у меня, у него
есть опыт контакта с вашей восхитительной цивилизацией.
Женщина жила с ним несколько недель, следовательно, он
мог понять, кому будет выгодно... гм... исчезновение ваших
почтенных родственников. Ему должно показаться крайне по-
дозрительным, что ответственные за это прискорбное событие
не стали, как требует обычай и как велит логика, удерживать
пленников ради получения выкупа, они... гм... устранили их
на месте. Естественно, он спросит себя почему. Наконец, как
говорят свидетели, у Ю Чина есть доступ к источникам инфор-
мации, недоступным другим людям, — живым людям, я хочу
сказать. Мертвые, — сардонически заметил Ли Конг, — разу-
меется, знают больше...
Мередит презрительно спросил:
— О чем это вы? Духи, предсказание будущего — и прочий
вздор?
Ли Конг задумчиво смотрел на него, потом ответил:
— Нет, не совсем это. Что-то близкое к классической идее
о союзе с природой, природными духами, существами из дру-
гого мира, более древнего, чем мир человека, все еще жи-
вущими на Земле. Что-то вроде духов, обитающих в дубовой
роще Додоны, или тех, что говорили с Сивиллой в гроте в
Кумах, или, если перейти к более близким временам, тех, что
231
наставляли Жанну Д’Арк с ветвей arbre fee, волшебного де-
рева в Домреми.
Мередит рассмеялся.
— Добрый Боже! И все это я слышу от вас?
Ли Конг невозмутимо ответил:
— Да, от меня! Я... я то, что я есть. Я ни во что не верю.
Ни в добро, ни в зло. Я смелый человек. Но говорю вам: я не
стал бы подниматься по ступеням Храма лис, сколько бы зо-
лота вы мне ни предложили.
Мередит подумал: ”Он просто пытается запугать меня.
Желтая собака старается не допустить меня к храму. Поче-
му?” Произнес он только последнее слово:
— Почему?
— Китай очень стар, — сказал Ли Конг, — древние веро-
вания здесь еще сильны. Например, распространены легенды
о женщинах-лисах. Женщины-лисы — духи природы. Разум
земной, но нечеловеческий. Родственный дубовой роще До-
доны, Кумскому гроту, волшебному дереву Жанны Д’Арк. В
них многие верят, особенно в Кансу. Эти... духи... обладают
силами, недоступными человеку. Потерпите немного, я вам
расскажу о них. Они могут принимать только два земных об-
лика: лисы и прекрасной женщины. Встречаются и мужчины-
лисы, но легенды в основном связаны с женщинами. Для них
не существует времени, вернее — они его хозяева. Для тех,
кто оказывается в их власти, день может показаться тыся-
челетием, а тысячелетие — одним днем. Они могут открывать
двери в иные миры, миры ужаса и миры радости... Если эти
миры и иллюзорны, они не кажутся таковыми тем, перед кем
распахнулись двери. Женщины-лисы могут помочь такому
путешествию, а могут и помешать ему.
Мередит подумал: ”Мы, кажется, подходим к сути”. Кита-
ец спокойно продолжал:
— Они могут заставить поверить во что угодно. Возможно,
они создают фантомы, могут ранить и убивать. Они капризны
и могут делать добро, независимо от добродетельности чело-
века. Особенно они внимательны к беременным. Они могут
войти в беременную, проникнуть внутрь через ее грудь или
под ногтями пальцев... Они могут войти в нерожденного ре-
бенка, который скоро должен родиться. В таких случаях мать
всегда умирает. Они не могут вытеснить душу ребенка, но
могут жить рядом с ней, вместе с нею. Странные легенды,
232
друг мой, сам я в них не верю. Но именно из-за них ничто не
может заставить меня подняться по ступеням Храма лис.
Мередит снова подумал: "Он пытается запугать меня! Что
он обо мне думает — что я полный идиот и поверю этому
суеверному бреду?" Он сказал высоким голосом, на который
срывался, когда терял хладнокровие:
— Что это за игры, Ли Конг? Вы хотите меня обмануть?
Хотите сказать, что вы на моем месте не пошли бы в храм за
этим ублюдком? Почему?
Китаец ответил:
— Мой друг, моя игра с вами сыграна. Я не говорю, что
вы не пойдете. Но, вы правы, если бы я был на вашем месте,
то не пошел бы. Ни за что.
Американец ударил сжатым кулаком по столу.
— И вы хотите, чтобы я серьезно воспринимал этот вздор?
Не думайте, что откажусь только потому, что какая-то жел-
тая... — он испуганно смолк. Китаец вежливо закончил:
— Из-за каких-то суеверий желтых людей. Позвольте
указать вам еще на несколько тревожащих обстоятельств.
Считается, что в Храме лис живут пять таких женщин-лис.
Пять... духов. Они сестры. Ко мне были отправлены три вест-
ника с сообщением о результате засады. Первый должен был
добраться до меня через три недели после происшествия. Он
исчез. Второго отправили с неделю спустя. Он тоже исчез. Но
третий, с вестью о смерти жены вашего брата и о рождении
ребенка, прилетел как на крыльях ветра. Почему не дошли
первые два? Потому что кто-то хотел, чтобы мы были в не-
ведении до рождения ребенка? Кто?
Далее, из Кансу не пришло вообще никаких вестей о на-
падении на вашего брата. Это, друг мой, ставит перед нами
дополнительные проблемы. Вы не можете сказать, что знаете
о смерти вашего брата. Вам придется говорить, откуда вы это
знаете. Поэтому официально послать за ребенком вы не мо-
жете. Вам придется ехать самому — под каким-нибудь пред-
логом. Мне кажется, что тот, кто пропустил третьего вест-
ника, хочет, чтобы явились вы сами.
Мередит снова ударил по столу.
— Я поеду!
— В-третьих, — продолжал Ли Конг, — мой вестник со-
общил, что сбежавшая женщина поднялась по лестнице Хра-
ма лис. И когда воины почти догнали ее, между нею и ими
оказалась лиса. И что эта лиса превратилась в женщину, ко-
233
торая, в свою очередь, превратила их предводителя в бешеного
пса. И они удрали. Я думаю, — задумчиво сказал Ли Конг,
— что я тоже удрал бы.
Мередит ничего не ответил, но продолжал как заведенный
ударять кулаком по столу, а в глазах его полыхала ярость.
— Вы думаете, — сказал Ли Конг, — о трусливых желтых
собаках! Конечно, они убежали. Полны по горло ромом и опи-
умом! Конечно!
Именно так Мередит и подумал, но предпочел промолчать.
— И наконец, — сказал Ли Конг, — жена вашего брата
умерла при рождении ребенка...
— Потому что шлюха-лиса забралась в нее, — усмехнулся
Мередит и, откинувшись, засмеялся высоким тонким смехом.
Китаец на мгновение утратил свое спокойствие, привстал,
потом снова сел. Потом терпеливо сказал:
— Если решитесь подниматься по лестнице, поезжайте
верхом на лошади. Предпочтительно на английской, на кото-
рой охотятся за лисами.
Он зажег новую сигарету.
— Если решитесь отправиться, возьмите с собой двух че-
ловек, таких же свободных от позорных суеверий, как и вы.
Я знаю как раз двоих. Один немец, другой француз. Храбрые
и решительные люди.
Поезжайте втроем. Держите при себе как можно меньше
китайцев. Когда подойдете к храму, поднимайтесь по ступе-
ням одни. Туда не берите с собой ни одного китайца, — он
серьезно сказал: — Я поручусь за этих двоих. Больше того,
за них ручается Дом Небесных Ожиданий. Конечно, им нужно
будет заплатить.
Мередит спросил:
— Сколько?
— Не знаю. Думаю, много. Вероятно, не меньше пяти ты-
сяч долларов.
Мередит подумал: "Вот зачем он все это придумал. Это
ловушка".
Ли Конг будто прочел его мысли. Он очень неторопливо и
взвешенно сказал:
— Послушайте, Мередит. Я больше ничего от вас не хочу.
Я не говорил с этими людьми. Они не знают и не узнают от
меня ничего о той операции, за которую вы мне только что
заплатили. Наши дела закончены. Вы мне не нравитесь, и я
234
надеюсь, что мы больше никогда не встретимся. Я внятно го-
ворю?
Мередит так же неторопливо ответил:
— На редкость внятно. Продолжайте.
— Они должны только знать, что вы беспокоитесь о брате.
Когда по дороге вы обнаружите, что ваш брат и его жена мер-
твы и что остался ребенок, вы, естественно, захотите забрать
с собой ребенка. Если вам откажутся отдать ребенка и пона-
добится кого-то убивать, они вам очень помогут. Это все. Я
сведу вас с этими людьми. И позабочусь, чтобы все, с кем у
меня есть связь, не мешали вам на пути в Кансу и на обратной
дороге — если вы ухитритесь уцелеть. Если бы не обязатель-
ства, о которых я говорил, я бы и этого не сделал. Я и пальцем
бы не пошевелил, чтобы помочь вам. После того, как вы вый-
дете из дверей этого дома, вы для меня больше не существуете.
Я не желаю иметь ничего общего с Ю Чином и с теми, кто
идет в Храм лис. Если мы когда-нибудь встретимся — не за-
говаривайте со мной. Не показывайте, что мы знакомы! Ни-
когда не говорите со мной, никогда не пишите мне, не думайте
обо мне. Между нами все кончено. Ясно?
Мередит, улыбаясь, кивнул. Подумал: ’’Я ошибался, ду-
мая, что он не хочет пускать меня в храм. Желтая крыса
просто боится... он верит в эти идиотские предрассудки! Даже
Америка не смогла выбить этого из его тупой китайской
башки!”
Мысль эта позабавила его. Помогла отнестись к Ли Конгу
с презрительной снисходительностью. Пробудила приятное
чувство собственного превосходства. Он сказал несколько
свысока, вернув былой гонор:
— Ясней, чем вы думаете, Ли Конг. Где я встречусь с ва-
шими друзьями?
— Они будут у вас в отеле ровно в час, если вас это устроит.
— Устроит. Как их зовут?
— Они вам скажут. У них будет с собой моя письменная
рекомендация.
Ли Конг встал. Он остановился у двери и вежливо пок-
лонился. Мередит прошел мимо него. Они миновали коридор
и через извилистый переулок выбрались на улицу. Это была
не та улица, с которой он вошел. Его ждал кули. Ли Конг с
поклоном усадил его.
235
— Пусть наши тени больше никогда не соприкоснутся, —
церемонно сказал китаец. И добавил неожиданно угрожаю-
щим тоном: — Ради вашего здоровья!
Повернулся и исчез в переулке. Кули быстро побежал.
Глава 4
Месяц спустя в середине солнечного дня Мередит выехал
на зеленую поляну и увидел первые ступени лестницы, веду-
щей к Храму лис. Рядом с ним ехали фон Бреннер и Лассаль,
два храбрых и решительных человека, которых рекомендовал
ему Ли Конг. Они вели себя крайне деликатно. Без всяких
комментариев они приняли его объяснение, что он хочет уз-
нать о судьбе брата, проявили должное сочувствие и не зада-
вали неудобных вопросов. Оба могли говорить по-китайски и
на нескольких диалектах. Лассаль знал Кансу и был даже не-
много знаком с местностью, в которой расположен Храм лис.
Мередит для маскировки расспрашивал жителей в тех по-
селках, через которые проезжал Мартин, и здесь немец и
француз были его переводчиками. Когда им сообщали, что
это место отряд брата миновал в добром здравии, казалось,
что они верят, будто для Чарлза это добрая новость.
Либо они превосходные актеры, либо Ли Конг сдержал сло-
во и действительно не посвятил их в подробности. Но вторая
версия вскоре после вступления в Кансу несколько поколеба-
лась. Француз слишком небрежно сказал, что если нужно по-
добраться к храму незаметно, минуя все деревни, то он знает
обходной путь. Он заметил, что священник храма, несомнен-
но, осведомлен об их приближении, но ожидает, что они пой-
дут обычной дорогой. Таким образом его можно застать врас-
плох.
Мередит оказался в затруднительном положении. Согла-
ситься с этим предложением значило признать, что истинная
цель экспедиции — храм, а то, что он говорил раньше, всего
лишь предлог, и беспокойные расспросы в пути — обман. Он
резко ответил, что у него нет причины заставать священника
врасплох, что Ю Чин почтенный ученый, старый друг его бра-
та и когда они до него доберутся, беспокоиться будет не о чем.
Почему Лассаль считает, что нужно действовать тайно? Фран-
цуз вежливо ответил, что если бы он знал об этой дружбе,
такая мысль ни на мгновение не пришла бы ему в голову.
236
Сам же Мередит опасался Ю Чина не больше, чем жен-
щин-лис Ли Конга. Вспоминая, как китаец старался запугать
его своей болтовней об этой желтой Матушке-Гусыне, он ис-
пытывал презрение, которое несколько компенсировало пере-
несенное унижение. Он часто слышал, как Мартин превоз-
носит мудрость и добродетели Ю Чина, но это лишь
доказывало, насколько непрактичен был Мартин, который
просто преждевременно впал в старческое безумие, что стало
ясно, когда он женился на этой юной искательнице богатства,
годной ему в дочери... Это был уже не тот брат, какого он
знал раньше... кто мог бы сказать, как пошли бы дела даль-
ше... это безумие могло их всех разорить, погубить... Стар-
ческий мозг в здоровом теле... если бы Мартин страдал от
какой-нибудь тяжелой неизлечимой болезни и попросил бы
помочь ему умереть, Чарлз, несомненно, сделал бы это... ну,
и какая разница между этим и тем, что он в действительности
сделал? То, что пришлось пожертвовать девчонкой и ее
отродьем, конечно, плохо... но другого выхода не было.
Так. Мередит оправдывал себя. Но, разумеется, у него не
было причин довериться своим спутникам.
Он не совсем понимал, что станет делать с ребенком, когда
тот окажется у него в руках. Девочке всего два месяца, а до-
рога в Пекин долгая. В храме должна быть какая-нибудь жен-
щина. Он устроит так, что она поедет с ними в Пекин. Если
что-то случится, если девочка в пути заболеет, это не его вина.
Ее законное место, очевидно, в семье ее отца. А не в языче-
ском храме в глубине Китая. Никто не обвинит его, что он
захотел привезти ее домой... даже если с ней что-нибудь про-
изойдет.
Но, поразмыслив, он решил, что это опасный вариант.
Придется привезти ее целой и невредимой и доказать, что она
дочь его брата. Лучше доставить ее в Пекин живой... может,
даже лучше, если она живой попадет в Штаты, и будет за-
конно установлена опека и передано наследство. Времени впе-
реди много. А он получит свои полмиллиона и увеличенный
процент с доходов, это поможет продержаться до тех пор, по-
ка... что-нибудь не случится и все состояние не перейдет к
нему. Он цинично подумал: "Ну, что ж, пока это чертово от-
родье в безопасности”.
Утром они проехали через деревню. Их встретил староста
и в ответ на обычные вопросы дал полный отчет об убийстве,
бегстве Джин, о ее смерти в храме и о рождении ребенка.
237
Рассказ был настолько подробен, что у Мередита родилось
легкое подозрение. Как будто этот человек заучил свой текст.
Время от времени он подзывал какого-нибудь жителя для под-
тверждения его слов. Но все же Чарлз постарался проявить
должное горе и желание наказать убийц. А Бреннер и Лассаль,
разумеется, выразили ему глубокое сочувствие.
Наконец он сказал:
— Прежде всего нужно увезти ребенка в Пекин. Там я
найму хороших белых нянек. Здесь придется найти женщину,
которая будет заботиться о ребенке в дороге. Я хочу, чтобы
девочка как можно скорее оказалась в Штатах под присмот-
ром моей жены. И хочу привести в действие механизм нака-
зания убийц, хотя понимаю, что здесь особенно надеяться не
на что...
Спутники согласились, что желательно побыстрее отвезти
девочку к его жене и что надежд на наказание убийц мало.
И вот теперь он стоит, глядя на древние ступени, которые
приведут его к цели...
— По этой лестнице не подняться на лошади, если только
это не цирковая лошадь. А таких здесь, кажется, нет.
Лассаль улыбнулся.
— К храму на лошади вообще не подняться. Там выше
ступени еще более крутые. А тропы никакой нет. Нужно идти
пешком.
Мередит подозрительно сказал:
— Похоже, вы хорошо знаете это место, Лассаль. Вы бы-
вали раньше в храме?
— Нет, но я разговаривал с теми, кто в нем был, — ответил
француз.
— Ли Конг посоветовал мне взять лошадь. Сказал, что
женщины-лисы боятся их, — улыбнулся Мередит.
Бреннер рассмеялся:
— Die Fuchs-Damen! Всегда хотел их увидеть. Точно так
же, как хотел увидеть одного из тех лунных лучников, о ко-
торых говорили во время войны. Да! Лучника я хотел бы угос-
тить пулей, но для женщины-лисы у меня нашлось бы другое
оружие. Да!
Лассаль уклончиво заметил:
— Трудно кое-что изгнать из головы китайцев, кое-какие
вещи...
Бреннер сказал Мередиту:
238
— Я хотел бы задать вопрос. Насколько далеко мы зайдем,
пытаясь забрать ребенка? А если священник решит нам его
не отдавать? Как далеко мы можем зайти, убеждая его? — И
задумчиво добавил:
— Староста сказал, что со священником три женщины и
четверо мужчин. — Потом еще более задумчиво: — Рассказ
старосты был полон подробностей. Он подозрительно много
знает. Мне это не нравится, совсем не нравится.
Лассаль кивнул, ничего не говоря и вопросительно глядя
на Мередита.
— Не вижу, на каком основании Ю Чин отказался бы от-
дать нам ребенка, — пожал плечами Мередит. — Я его дядя
и законный опекун. Отец девочки, мой брат, оставил распо-
ряжение на случай своей смерти. Ну, он умер. Если священ-
ник откажется отдать ребенка добровольно, я буду иметь пра-
во применить силу. Если священник при этом будет ранен,
винить он должен только себя. Если его люди нападут на нас
и будут ранены, мы в этом не виноваты. Так или иначе, ребен-
ка я заберу.
Лассаль мрачно сказал:
— Если дело дойдет до схватки, обратно поедем тем путем,
о котором я вам говорил. В Кансу для нас будет лучше, если
мы не покажемся ни в одной деревне. И нам придется ехать
со скоростью, которая может повредить ребенку.
— Надеюсь, у нас не будет неприятностей с Ю Чином, —
ответил Мередит.
Путешественники привели с собой четвертую лошадь,
крепкое животное с широким китайским седлом, на каких ез-
дят женщины. Лошадей они привязали внизу и начали под-
ниматься по лестнице. Вначале они разговаривали о всякой
чепухе, постепенно их голоса поглотила окружающая тиши-
на. Высокие сосны смотрели, как они проходят мимо. Скор-
чившиеся кусты следили за ними. Путники никого не видели,
ничего не слышали, но постепенно стали такими же насторо-
женными, как сосны и кусты, руки их не отрывались от р\ 4.и-
ятей пистолетов, как будто прикосновение к оружию прида-
вало им уверенности. С лиц их тек пот, как струится он со
спин испуганных лошадей, когда они чувствуют, но не видят
и не слышат опасность.
И тут все напряжение пропало, улетучилось, сгинуло. Они
по-прежнему молчали, но распрямились, перевели дыхание,
руки их оставили рукояти оружия. Перед ними показалась
239
черепичная крыша Храма лис и его мирный голубой бассейн.
На каменной скамье сидел человек. Он встал и пошел к храму.
По обе стороны от него шли рыжие собаки. И вдруг путники
поняли, что это не собаки, а лисы.
Путники обогнули храм. В коричневой стене не было две-
ри, — только шесть высоких окон, казалось, наблюдали за их
приближением. Сами они никого не видели. Подошли к фаса-
ду храма. Человек, которого они заметили у бассейна, ждал
их здесь. Лисы исчезли.
Мередит ожидал встретить пожилого человека, слабого,
может быть, даже дряхлого. Лицо, которое он увидел, несом-
ненно, старое, но глаза на нем молодые и поразительно живые.
Большие, черные, подвижные, они притягивали к себе. Одет
человек был в серебристо-голубое одеяние, на груди серебром
вышита голова лисы.
Мередит подумал: ”Он совсем не таков, как я ожидал” Он
нетерпеливо покачал головой, как будто избавляясь от оце-
пенения. Сделал шаг вперед, протянул руку. Сказал:
— Я Чарлз Мередит. Вы Ю Чин, друг моего брата...
Священник ответил:
— Я ждал вас, Чарлз Мередит. Вы уже знаете, что
произошло. Деревенский староста милостиво снял с меня тя-
жесть вручения вам первого цветка печального знания.
Мередит сообразил: "Откуда он об этом знает? Деревня
отсюда в половине дня пути. Мы двигались быстро, и никто
не мог добраться сюда раньше нас”.
Священник взял его протянутую руку. Но не пожал, а
пальцами обхватил запястье. Мередит почувствовал, как
странные холодные иголочки покалывают его руку, распрост-
раняясь к плечу. Черные глаза пристально смотрели на него,
и он ощутил то же прохладное оцепенение в мозгу. Рука раз-
жалась, взгляд отпустил. Мередит почувствовал, что однов-
ременно что-то уходит из его мозга.
— И ваши друзья... — Ю Чин так же схватил руку Брен-
нера, глянул ему в глаза. Потом повернулся к Лассалю. Фран-
цуз убрал руки за спину, отвел взгляд. Поклонился и сказал:
— Для меня это слишком большая честь, почтенный отец
мудрости.
Мгновение Ю Чин задумчиво смотрел на него. Потом об-
ратился к Мередиту:
— О вашем брате и его жене больше сказать нечего. Они
ушли. Вы увидите девочку.
240
Мередит резко ответил:
— Я пришел забрать ее с собой, Ю Чин.
Священник, казалось, его не услышал.
— Идемте в храм, и вы ее увидите.
Сквозь изъеденные временем колонны он прошел в зал, в
котором умерла Джин Мередит. Трое следовали за ним. В зале
стояла странная пугающая полутьма. Мередит предположил,
что это сказывается контраст с ярким солнцем. Казалось, все
помещение заполнено молчаливыми внимательными тенями.
Алтарь из зеленого камня, на нем пять древних ламп молоч-
ного гагата. Лампы круглые, и в четырех из них горят свечи,
превращая светильники в четыре маленькие луны. Священ-
ник подвел их к алтарю. Неподалеку стоял огромный бронзо-
вый сосуд, похожий на крещенскую купель. Между алтарем
и сосудом — старая китайская колыбель, а в ней запеленутый
ребенок. Девочка. Она спала, поднеся ко рту сжатый кулачок
с ямочкой.
Священник негромко сказал:
— Это дочь вашего брата, Чарлз Мередит. Нагнитесь. Я хочу
вам кое-что показать. Пусть ваши друзья тоже посмотрят.
Трое склонились к колыбели. Священник осторожно от-
кинул пеленку. На груди, над сердцем, было родимое пятно
в форме колеблемого ветром пламени свечи. Лассаль поднял
руку, показывая пальцем, но прежде чем он смог заговорить,
священник схватил его за запястье. Посмотрел французу в
глаза. Строго сказал:
— Нс будите ее.
Француз несколько мгновений глядел на него, потом про-
шептал онемевшими губами:
— Вы дьявол!
Священник отпустил его руку. Спокойно сказал Мередиту:
— Я показал вам это родимое пятно, чтобы вы его узнали,
когда снова увидите девочку. А это, Чарлз Мередит, будет не
скоро.
Мередит почувствовал приступ гнева, голова закружи-
лась... Он прошептал:
— Загородите меня, Бреннер! Лассаль, придушите его!
И наклонился, чтобы взять девочку из колыбели. Застыл.
Руки схватили пустой воздух. И ребенок, и колыбель исчезли.
Он поднял голову. Священник тоже исчез.
На месте Ю Чина стоял ряд лучников. Больше десяти. Че-
тыре светильника отбрасывали на них тени. Они были в древ-
24/
них кольчугах, на головах блестели черные шлемы. Из-под
забрал смотрели с бесстрастных лиц желтые раскосые глаза.
Луки натянуты, тетивы напряжены, треугольные головки
стрел, как змеи перед укусом... Мередит тупо смотрел на них.
Откуда они взялись? Во главе цепи стоял гигант семи футов
росту, с каким-то древним лицом, как будто вырезанным из
грушевого дерева. Его стрела была нацелена Мередиту в сер-
дце. Остальные...
Он прыгнул назад, встал между Бреннером и Лассалем.
Они недоверчиво смотрели на линию лучников. Чарлз увидел,
как немец поднял пистолет, услышал, как он хрипло сказал:
— Лунные лучники...
Услышал крик Лассаля: ’’Бросай, дурак!” Услышал щелчок
тетивы, свист стрелы, увидел, как стрела пронзила запястье
немца и пистолет со звоном упал на пол храма.
Лассаль бросил свой пистолет и крикнул:
— Не двигайтесь, Мередит!
Неожиданно под алтарем в свете четырех светильников
Мередит снова увидел колыбель и в ней спящего ребенка.
Рядом с колыбелью стоял Ю Чин.
Священник поманил его. Лучники расступились, и Мере-
дит прошел к алтарю. Ю Чин смотрел на него непроницаемым
взором. Тем же спокойным тоном, совершенно лишенным гне-
ва или упрека, сказал:
— Я знаю правду о гибели вашего брата. Вы считаете, что
я ничего не смогу доказать. Вы правы — не смогу. В земном
суде. А другого вы не боитесь. Но слушайте внимательно: у
вас все же есть основания бояться меня. Однажды ребенок
вашего брата будет послан к вам. До этого дня аккуратно за-
ботьтесь об интересах девочки и не пытайтесь — прямо или
косвенно — ей повредить. У вас есть деньги, оставленные вам
братом. В вашем распоряжении проценты с состояния. Прой-
дет не меньше семи лет, прежде чем она появится. Хорошо
используйте эти годы, Чарлз Мередит. Постарайтесь хотя бы
отчасти загладить причиненное вами зло, хотя, конечно, пол-
ностью погасить свой долг вы не сможете. Но говорю вам: не
пытайтесь отыскать ребенка, прежде чем его к вам пришлют.
Не досаждайте мне. А когда она явится к вам, дело будет уже
не в моих руках. Вы меня поняли, Чарлз Мередит?
Мередит услышал собственный голос:
— Я вас понял. Все будет так, как вы говорите.
Ю Чин достал из-под одежды пакет.
242
— Здесь описаны обстоятельства смерти вашего брата,
смерти его жены и рождения ребенка. Они засвидетельство-
ваны мною и другими очевидцами. Моей подписи достаточно,
чтобы документу поверили. Я указал причины, по которым
считаю бесполезным добиваться наказания убийц вашего бра-
та и его спутников. Написал, что предводитель нападавших
пойман и казнен. Это правда! Истинные причины моих дейст-
вий останутся вам неизвестны. Теперь поднимите ваше бес-
полезное оружие — по крайней мере, здесь оно бесполезно —
берите бумаги и уходите!
Мередит взял документы. Поднял пистолеты. Повернулся
и прошел между лучниками к выходу, где под прицелом стрел
стояли Бреннер и Лассаль. Они вышли из храма и двинулись
по древней дороге.
Молча, как в полусне, миновали они бдительные сосны и
вскоре оказались на поляне, где оставили лошадей...
Немец вдруг разразился проклятьем. Все трое будто прос-
нулись. Фон Бреннер воскликнул:
— Стрела! Черт, где моя рана? Никакого следа! Лассаль,
Мередит, смотрите, никакого следа!
Лассаль очень тихо ответил:
— Никакой стрелы не было, фон Бреннер. И лучников не
было. И давайте побыстрее уйдем отсюда.
— Ноя видел, как ударила стрела, — возразил Мередит.
— И лучников видел.
— Подержав человека за запястье, Ю Чин овладевает его
мозгом, — произнес Лассаль. — Если бы мы не поверили в
реальность лучников... мы бы их и не увидели. Лучники не
могли причинить вам вреда, фон Бреннер. Но священник уп-
равлял нами. Нам пришлось поверить в их реальность. — Он
отвязал свою лошадь. Повернулся к Мередиту, поставив ногу
в стремя. — Ю Чин угрожал вам?
Мередит с угрюмым весельем ответил:
— Да... но дал мне семь лет отсрочки.
— Хорошо, — сказал Лассаль, — тогда мы возвращаемся
в Пекин. Переночуем в деревне этого слишком информиро-
ванного старосты, назад поедем открыто. Но быстро.
Он стиснул коленями бока лошади и поскакал вперед. Ос-
тальные последовали за ним. Лошадь с широким китайским
седлом спокойно смотрела им вслед.
Через два часа после наступления темноты они добрались
до деревни. Староста был вежлив, — дал им пищу и ночлег,
243
— но крайне неразговорчив. Мередит молчал. Перед тем как
закутаться в одеяло, он сказал Лассалю:
— Когда священник схватил вас за руку, вы собирались
что-то сказать... что-то о родимом пятне на груди ребенка.
Что именно?
— Я хотел сказать, что это символ женщины-лисы, — спо-
койно ответил Лассаль.
— Не прикидывайтесь, что вы верите в этот вздор!
— Я вам говорю только, что такое пятно — символ жен-
щины-лисы.
Вмешался фон Бреннер:
— Я видывал странные вещи в этом проклятом Китае и в
других местах, Пьер. Но никогда стрела не протыкала руку
человека, чтобы не оставить никакого следа...
Лассаль терпеливо ответил:
— Послушайте, Франц. Священник — великий человек.
Я видел, как нечто подобное проделывают так называемые
волшебники в Индии и Тибете. Но никогда не видел такой
полноты, такого совершенства. Лучники пришли в наш мозг
по воле священника — да, это я знаю. Но говорю вам, Франц,
если бы вы поверили, что стрела пронзила вам сердце, сердце
ваше остановилось бы. Повторяю — он великий человек, этот
священник.
— Но... — начал Мередит.
— Ради Бога, неужели вы так ничего и не поняли? — Лас-
саль закутался в одеяла и замолчал.
Мередит долго не мог заснуть. Он размышлял.
”Ю Чин ни черта не знает. Если бы знал, разве пообещал
бы отдать мне ребенка? Он понимает, что ничего нельзя до-
казать. Он считает, что может запугать меня, и когда девочка
вырастет, я со страху отдам ей наследство. А Лассаль такой
же сумасшедший, как Ли Конг. Лучники все время где-то пря-
тались. Они, конечно, реальны. А если это гипноз, хотел бы
я посмотреть, как я вспомню все это в Нью-Йорке!”
Он рассмеялся.
Очень хорошее соглашение, решил он наконец. Вероятно,
священник не пришлет ему девочку... еще лет десять. А тем
временем... ’’Хотел бы я посмотреть на этот ряд лучников в
ночном клубе Бронкса!” Экспедиция завершилась успешно.
Священник такой же сумасшедший, как Мартин.
Чарлз был доволен. И уснул спокойным глубоким сном.
244
ТРИ СТРОЧКИ
НА СТАРОФРАНЦУЗСКОМ
— Война оказалась исключительно плодотворной для хи-
рургической науки, — закончил Хоутри, — в ранах и му-
чениях она открыла неисследованные области, в которые ус-
тремился гений человека и нашел пути победы над страданием
и смертью, — прогресс, друзья мои, невозможен без чьей-то
крови. Но мировая трагедия указала еще на одну область, в
которой будут сделаны еще более грандиозные открытия. Для
психологов это была удивительная практика, лучшая, чем для
хирургов.
Латур, великий французский медик, выбрался из глубин
большого кресла; красные отблески камина падали на его про-
ницательное лицо.
— Это верно, — сказал он. — Да, это верно. В горниле
войны человеческий мозг раскрылся, как цветок под лучами
солнца, Под воздействием примитивных животных сил, за-
хваченные хаосом физической и психической энергии, — хоть
сам человек породил эти силы, они закрутили его, как лодку
в бурю, — все те тайные, загадочные области мозга, которые
мы из-за отсутствия достоверных знаний называем душой, и
смогли проявиться с куда большей мощью... Да и как могло
быть иначе — когда мужчины и женщины, охваченных лютым
горем или солнечной радостью, раскрыли глубины своего ду-
ха, — как могло быть иначе на фоне этого фантастического
крещендо эмоций?
Заговорил Макэндрюс.
— Какую психическую проблему вы конкретно имели в
виду, Хоутри? — спросил он.
Мы вчетвером сидели в каминном зале Научного клуба:
Хоутри, руководитель кафедры психологии одного из круп-
нейших колледжей, чье имя почитается коллегами во всем
мире; знаменитый Латур, француз; Макэндрюс, американ-
ский хирург, чей труд во время войны вписал новую страницу
в летопись науки; и я. Имена всех троих — вымышленные,
но читатель наверняка догадается, кто скрыт за псевдонима-
ми.
245
— Я имею в виду проблему внушения, — ответил психо-
лог. — Реакция мозга, проявляющая себя в видениях: случай-
ная кучка облаков становится для перенапряженного
воображения наблюдателей небесным войском Жанны Д’Арк;
лунный свет в разрыве облаков кажется осажденным огнен-
ным крестом, который держат руки архангела; отчаяние и на-
дежда трансформируются в легенды о лунных лучниках,
призрачных воинах; клочья тумана над ничейной землей пре-
образуются усталыми глазами в фигуру самого Сына Челове-
ческого, печально бредущего средь мертвых тел. Знаки, пред-
знаменования, чудеса, целый сонм предчувствий, призраки
любимых — все это граждане страны внушения; они рожда-
ются на свет божий, когда выходит на поверхность подсоз-
нание. В этой сфере, даже если будет собрана лишь тысячная
доля свидетельств, психологов ждет работа лет на двадцать.
— А каковы границы этой сферы? — спросил Макэндрюс.
— Границы? — Хоутри был явно озадачен.
Макэндрюс некоторое время молчал. Потом достал из кар-
мана желтый листок телеграммы.
— Сегодня умер молодой Питер Лавеллер, — сообщил он
без видимой связи с предшествующим разговором. — Умер
там, где хотел: в засыпанной траншее, прорезанной через
древнее владение сеньоров Токелен, близ Бетюна.
— Он умер там? — Хоутри был предельно изумлен. — Но
я читал, что его привезли домой; что это один из ваших триум-
фов, Макэндрюс!
— Он уехал умирать туда, где хотел умереть, — медленно
повторил хирург.
Так объяснилась занимавшая прессу уже несколько недель
странная скрытность семьи Лавеллеров: они никак не хотели
сказать, что сталось с их сыном-солдатом. Молодой Питер Ла-
веллер был национальным героем. Единственный сын стар-
шего Питера Лавеллера — как вы понимаете, и эта фамилия
вымышлена, — он был наследником миллионов старого уголь-
ного короля и смыслом его существования.
В самом начале войны Питер отправился добровольцем во
Францию. Связей и денег отца было бы достаточно, чтобы
обойти французский закон, по которому каждый должен был
начинать армейскую карьеру с самых низов, но молодой Пи-
тер и слышать не хотел о протекции. В нем горело благородное
пламя мушкетеров и крестоносцев.
246
Привлекательный, голубоглазый, шести футов роста,
двадцатипятилетний мечтатель поразил воображение фран-
цузских солдат. Они очень любили Питера. Дважды он был
ранен, и когда Америка вступила в войну, его перевели в экс-
педиционный корпус. При осаде Маунт Кеммель он получил
еще одну рану, которая вернула его домой, к отцу и сестре.
Я знал, что Макэндрюс сопровождал его в Европе и полностью
излечил — во всяком случае, все так считали.
Но что с ним случилось потом и почему он отправился
умирать во Францию? Макэндрюс положил телеграмму в кар-
ман.
— Есть границы, Джон, — обратился он к Хоутри. — Ла-
веллер был как раз пограничным случаем. Я вам расскажу.
— Он поколебался. — Может, я поступаю неверно, но мне
кажется, что Питер не возражал бы... он считал себя откры-
вателем. — Он снова помолчал, потом принял решение и по-
вернулся ко мне.
— Меррит, можете использовать мой рассказ, если сочтете
его интересным. Но если решите использовать, измените име-
на и, пожалуйста, постарайтесь, чтобы по описаниям нельзя
было никого узнать. Важна, в конце концов, суть случивше-
гося — а тому, с кем это случилось, теперь все равно...
Я пообещал; вам судить, насколько я сдержал свое слово.
Теперь я расскажу эту историю так, как тот, кого я назвал
Макэндрюсом, рассказывал нам ее в полутемном каминном
зале...
***
Лавеллер стоял за бруствером первой линии траншей. Бы-
ла ночь, ранняя апрельская ночь северной Франции, — те,
кто бывал там, поймут, о чем идет речь.
Рядом с Питером стоял траншейный перископ. Ружье ле-
жало рядом. Ночью перископ практически бесполезен; поэто-
му Питер всматривался в щель между мешками с песком, раз-
глядывая трехсотфутовой ширины полосу ничейной земли.
Он знал, что напротив, в такую же щель в немецком бру-
ствере, другие глаза напряженно следят за малейшим дви-
жением.
По гсей ничейной полосе лежали причудливые груды, и
когда осветительные снаряды заливали полосу белым светом,
247
они, казалось, начинали двигаться: вставали, жестикулиро-
вали, протестовали... И это было ужасно, потому что шеве-
лились мертвецы : французы и англичане, пруссаки и баварцы
— отходы работы красного винного пресса войны... На прово-
лочном заграждении — два шотландца. Один был прошит пу-
леметной очередью, когда перелезал через заграждение.
Взрыв перекинул его руку на шею товарища, который погиб
в следующее мгновение. Так они и висели, обнявшись; и когда
загорались и угасали осветительные снаряды, казалось, что
шотландцы раскачиваются, пытаясь выпутаться из проволо-
ки, убежать...
Лавеллер дико устал. Сектор ему достался тяжелый и нер-
вный. Почти семьдесят два часа он не спал, потому что не-
сколько минут оцепенения, прерываемые сигналами тревоги,
были еще тяжелее, чем бодрствование.
Артиллерийский обстрел продолжался почти непрерывно.
К тому же, еды в дивизии мало, а доставлять ее очень опасно.
За ней приходилось ходить за три мили под смертельным ог-
нем.
И постоянно нужно было восстанавливать бруствер, сое-
динять разорванные провода, все снова и снова приходилось
проделывать ту же утомительную работу, потому что был при-
каз: удержать сектор любой ценой.
Сознание Лавеллера почти отключилось, сохранялась
только способность видеть. И зрение, повинуясь его сжатой в
кулак воле, из последних сил исполняло свой долг: Лавеллер
будет слеп ко всему, кроме узкой полоски земли, пока его не
сменят с поста. Тело его онемело, земля уходила из-под ног,
иногда ему казалось, что он плывет... — как те два шотландца
на проволоке!
Почему они не могут висеть неподвижно? Какое право
имеют люди, чья кровь давно вытекла и стала черным пятном,
плясать и выделывать пируэты под аккомпанемент разрывов?
Черт их возьми — хоть бы какой снаряд похоронил их, сбросил
с проволоки, смешал с землей...
Выше по склону, примерно в миле находился старый замок
— шато, вернее то, что от него осталось. Там глубокие под-
валы, куда можно забраться и хорошо выспаться. Он знал это,
потому что несколько столетий назад, впервые оказавшись на
этом участке фронта, он уже ночевал там.
248
Каким счастьем было бы вползти в эти подвалы, прочь от
войны, прочь от безжалостного дождя; снова спать в доме с
крышей над головой.
— Я буду спать, и спать, и спать — и спать, и спать, и
спать, — бормотал Питер и действительно чуть не заснул:
мерный ритм повторения сыграл роль колыбельной.
Осветительные снаряды вспыхивали и гасли, вспыхивали
и гасли; потом послышался треск пулемета. Сначала он ре-
шил, что это стучат его зубы, пока остатки сознания не под-
сказали ответ: какой-то нервный немец изрешетил беспокой-
ных мертвецов.
Послышались чавкающие шаги. Нет необходимости обо-
рачиваться: это свои. Иначе они не прошли бы часовых на
повороте. Тем не менее его глаза невольно скосились на звук,
и он увидел трех рассматривающих его человек.
Над головой плыло не менее полудюжины огней, и в их
свете он узнал подошедших.
Один из них — знаменитый хирург, который приехал из
базового госпиталя в Бетюне, чтобы посмотреть, как зажива-
ют раны после проведенной им операции; рядом — майор и
капитан. Они, несомненно, направляются к подвалам. Что ж,
кому-то должно быть хорошо. Питер отвернулся к щели.
— Что-то не так? — это майор обратился к гостю.
— Что-то не так... что-то не так... что-то не так? — слова
мелькнули в мозгу, разгоняя сон.
Действительно, что не так? Все в порядке! Разве он, Ла-
веллер, не на посту? Измученный мозг гневно бился. Все в
порядке. Почему они не уйдут и не оставят его в покое?
— Ничего, — сказал хирург. И опять слова забились в
ушах Лавеллера, маленькие, шепчущие, шустрые, как мыши:
’’Ничего — ничего — ничего — ничего".
Но что говорит хирург? Почти не понимая смысла, он ло-
вил обрывки фраз:
— Идеальный пример того, о чем я вам говорил. Этот па-
рень — абсолютно истощенный, вымотанный, уставший. Все
его сознание сосредоточено на одном — на бдительности... соз-
нание истощилось, так что высвобождается подсознание... соз-
нание реагирует только на один стимул — движение извне...
но подсознание так близко к поверхности, что почти не удер-
живается... что оно... если его совсем освободить...
О чем это они говорят? Питер прислушался к шепоту.
249
— В таком случае, с вашего разрешения... — это опять
хирург... О чем они? Разрешение на что? Почему они не ухо-
дят, почему не перестанут его беспокоить? Ему так трудно
смотреть, а теперь еще приходится слушать. Что-то промель-
кнуло перед его глазами. Он совсем перестал понимать, что
происходит. Должно быть, затуманилось зрение.
Он поднял руку и потер глаза.
Небольшой светлый кружок вспыхнул прямо перед ним на
бруствере. Луч карманного фонарика. Что они ищут? В круге
появилась рука, рука с длинными гибкими пальцами. В ней
листок бумаги, на нем что-то написано. Хотят, чтобы он еще
и читал? Не только смотрел и слушал, но еще и читал! Он
приготовился возражать.
Прежде чем застывшие губы смогли произнести слово, он
почувствовал, как кто-то расстегнул верхнюю пуговицу его
шинели, чья-то рука сунула что-то в карман рубашки, как
раз над сердцем.
Кто-то прошептал:
— Люси де Токелен.
Что это значит? Это не пароль.
В голове у него загудело — как будто он погружался в
воду. Что за свет слепит его даже сквозь закрытые веки? Он
с трудом разлепил глаза.
Лавеллер смотрел прямо на золотой диск солнца, медленно
садившегося за строем благородных дубов. Он опустил взгляд.
Он стоял по щиколотку в мягкой зеленой траве, усеянной ма-
ленькими голубыми цветами. Над их чашечками жужжали
пчелы. Парили маленькие желтокрылые бабочки. Дул мягкий
ветерок, теплый и ароматный.
Ему тогда это не показалось странным — нормальный до-
машний мир — мир, каким он и должен быть. Но он помнил,
что когда-то был в другой жизни, совсем не похожей на эту,
в мире несчастий и боли, кровавой грязи и холода, в мире
жестокости, где ночи — мучительный ад раскаленных огней
и яростных смертоносных звуков, в мире измученных людей,
которые ищут и не находят отдыха и сна, в мире танцующих
мертвецов. Где это было? Неужели действительно может су-
ществовать такое? Или это сон? Теперь ему совсем не хотелось
спать.
Он поднял руки и посмотрел на них. Загрубевшие, исца-
рапанные и грязные. Обнаружил, что одет в грязную рваную
шинель. На ногах ботинки с высокими голенищами. Рядом с
250
ботинком полураздавленный букетик голубых цветов. Он поч-
ти застонал от жалости и наклонился, чтобы поднять раздав-
ленные цветы...
"Слишком много мертвых, слишком много”, — прошептал
он и смолк, удивленный собственными словами. Он на самом
деле пришел из того кошмарного мира? Как иначе он мог по-
пасть в этот рай в таком отвратительном виде?
Где он теперь? Как мог добраться оттуда сюда? Ах, да, был
пароль... Какое-то имя..
Он вспомнил: "Люси де Токелен".
Лавеллер произнес это вслух, все еще стоя на коленях.
Мягкая маленькая рука коснулась его щеки. Низкий слад-
кий голос ласкал истосковавшийся слух.
— Я Люси де Токелен, — сообщил этот голос. — А цветы
вырастут снова. Но это очень мило, что вы о них горюете.
Он вскочил на ноги. Рядом с ним стояла девушка, стройная
девушка лет восемнадцати, с туманным облаком волос вокруг
маленькой гордой головки; ее большие карие глаза, устрем-
ленные на него, были полны нежности и жалости.
Питер стоял молча, насыщая свой голодный взор: низкий
широкий белый лоб, красные, красиво изогнутые губы, округ-
лые белые плечи, светящиеся сквозь шелковую паутину шар-
фа, стройное сладкое тело в облегающем платье необычного
покроя с высоким поясом.
Она и так была достаточно хороша, но для жадных глаз
Питера она казалась чем-то большим: источником, бьющим
в безводной пустыне, первым прохладным ветерком сумерек
после иссушающего дня, картинами рая для души, только что
освободившейся от столетнего ада. Под его горящим восхи-
щенным взглядом она опустила глаза, слабая краска появи-
лась на ее белом горле, поползла по лицу...
— Я... я мадемуазель де Токелен, мессир, — прошептала
она. — А вы...
Он заставил себя обрести дар речи.
— Лавеллер... Питер Лавеллер... так меня зовут, мадему-
азель, — запинаясь, выговорил он. — Простите мою гру-
бость... но я не знаю, как оказался тут... и не знаю, откуда
пришел... из мира, совсем не похожего на ваш. А вы... вы так
прекрасны, мадемуазель!
Ясные глаза на мгновение задержались на нем, в них про-
мелькнула шаловливая улыбка. Потом она снова опустила ве-
ки.
251
Он, казалось, весь ушел в свой взгляд. Но потом к нему
вернулось недоумение.
— Не скажете ли, что это за место, мадемуазель, — Питер
по-прежнему запинался, — и как я здесь оказался, если вы...
— Он замолчал. Откуда-то издалека, из других времен и про-
странств на него надвигалась огромная, тяжелая усталость.
Он чувствовал ее приближение... все ближе и ближе... она
коснулась его, прыгнула на него, он повалился на землю...
Две мягкие теплые руки схватили его. Его тяжелая голова
упала на них. Сквозь тесно прижатые маленькие ладони в
него вливалась сила. Усталость как-то сжалась, начала мед-
ленно отступать... исчезла...
Но возникло непреодолимое, неконтролируемое желание
плакать... плакать от облегчения, что усталость ушла, что дья-
вольский мир остался где-то далеко, что теперь он здесь, с
этой девушкой. Его слезы покатились на ее ладони.
На самом ли деле голова ее склонилась к нему, губы ее
коснулись его волос? Или это ему показалось? Он тряхнул
головой и встал.
— Не знаю, почему я плакал, мадемуазель... — начал он;
и тут увидел, что ее белые пальцы переплелись с его — из-
битыми, почерневшими. Он выпустил ее руки.
— Простите, — пробормотал он. — Я не должен был вас
касаться.
Она сделала быстрое движение, схватила его ладони, креп-
ко сжала их.
Глаза ее сверкнули.
— Я вижу их не так, как вы, мессир Пьер, — ответила
она. — И даже если бы я видела пятна, разве это не пятна
крови из сердец храбрых сынов, воевавших под знаменами
Франции? Считайте их боевой наградой, мессир.
Франция — Франция? Да, так назывался мир, который он
оставил за собой; мир, где живые люди тщетно ищут сна, а
мертвецы пляшут.
Мертвецы пляшут — что это значит?
Он бросил на нее тоскливый взгляд.
С коротким жалостливым возгласом она на мгновение при-
жалась к нему.
— Вы так устали. Вы голодны, — прошептала она. — Ни
о чем не думайте, ничего не старайтесь вспомнить, мессир,
пока не поедите, не напьетесь и не отдохнете немного.
252
И тут Лавеллер увидел невдалеке шато. Увенчанное изящ-
ными башенками, величественное, безмятежное, из серого
камня, благородное, со шпилями и вымпелами, устремивши-
мися к небу, словно плюмаж на шлеме гордого воина. Взяв-
шись за руки, как дети, мадемуазель де Токелен и Питер Ла-
веллер пошли по зеленому газону к замку.
— Это мой дом, мессир, — сказала девушка. — А вон там,
среди роз, нас ждет моя мать. Отца нет, и он расстроится, что
не встретился с вами. Но вы с ним увидитесь, когда вернетесь.
Он вернется? Это означает, что — для начала — он отсюда
уйдет. Но куда он отправится и откуда вернется? На мгно-
вение взгляд его затуманился; потом вновь прояснился. Он
шел среди роз; тонул в розах; розы были повсюду — большие,
ароматные, раскрытые цветы, алые и шафрановые, розовые
и совершенно белые; они росли гроздьями и полосами, взби-
рались на террасы, образуя у основания шато ароматный при-
бой.
По-прежнему рука об руку они прошли с девушкой между
розами и оказались у стола, накрытого белоснежной скатер-
тью и бледным фарфором. Стол стоял в беседке.
За ним сидела женщина. Она совсем недавно миновала рас-
цвет своей дамской прелести, подумал Питер. Волосы ее на-
пудрены, щеки розовые и белые, как у ребенка, глаза свер-
кают, они тоже карие, — как и у мадемуазель, и добрые,
мягкие. Знатная дама старой Франции.
— Мама, — сказала мадемуазель, — представляю тебе сэ-
ра Пьера Ла Валье, очень храброго и достойного джентльмена,
который почтил нас своим недолгим присутствием.
Ясные глаза женщины внимательно рассматривали его.
Потом она чуть склонила величественную белую голову и
протянула над столом тонкую руку.
Питер понял, что должен поцеловать руку, но не решался,
помня о том, насколько он грязен.
— Сэр Пьер видит мир иначе, чем мы, — девушка рас-
смеялась ласковым, золотым смехом. — Мама, можно он уви-
дит свои руки так, как мы?
Беловолосая женщина улыбнулась и кивнула, и взгляд ее,
заметил Лавеллер, был полон той же доброты и жалости, что
была в глазах девушки, когда она впервые на него посмотрела.
Девушка слегка коснулась глаз Питера и взяла его ладони
в свои — они теперь были белые, изящные, чистые и даже
красивые.
253
Он с огромным трудом подавил удивление, поклонился,
взял в свою руку изящные пальцы дамы и поднес их к губам.
Она позвонила в серебряный колокольчик. Сквозь розы
прошли два высоких человека в ливреях, приняли у Лавел-
лера его шинель. За ними последовали четыре негритенка в
алой, вышитой золотом одежде. Они принесли серебряные та-
релки — мясо, белый хлеб, пирожные, фрукты — и вино в
высоких хрустальных флаконах; все это чуть не свело Питера
с ума.
Лавеллер вспомнил, как он голоден. Он не удержал в па-
мяти подробностей этого пира. Помнил только, что был счаст-
лив больше, чем когда-либо за свои двадцать пять лет.
Мать говорила мало, но мадемуазель Люси и Питер Ла-
веллер болтали и смеялись, как дети. Они нравились друг дру-
гу и упивались друг другом.
И в сердце Лавеллера росло восхищение этой девушкой,
встреча с которой была так удивительна. Сердце, казалось,
не может вместить его радость. А глаза девушки, когда они
останавливались на нем, становились все мягче, все нежнее,
они полны были обещанием счастья, а гордое лицо под бело-
снежными волосами наполнилось бесконечной мягкостью, как
лицо мадонны.
Наконец мадемуазель де Токелен, подняв голову и встре-
тив в очередной раз его взгляд, вспыхнула, опустила длинные
ресницы и очи долу; потом снова храбро вскинула глаза.
— Ты довольна, мама? — серьезно спросила она.
— Да, дочь моя, я довольна, — улыбаясь, ответила та.
И тут произошло невероятное, ужасное — похожее на руку
гориллы, протянувшуюся к груди девственницы, на вопль из
глубин ада в разгар ангельских песнопений.
Справа, среди роз, замелькал свет — судорожный поры-
вистый свет, он разгорался и гас, разгорался и гас... И две
фигуры... Одна обнимала другую рукой за шею; они накло-
нились, казалось, выделывая уродливые пируэты, стараясь
вырваться, побежать вперед, вернуться... — они танцевали!
Танцующие мертвецы!
Мир, где люди ищут и не находят отдыха и сна, где даже
мертвые не заслужили света и покоя, но должны танцевать
под аккомпанемент осветительных снарядов.
Он застонал, вскочил на ноги, он дрожал каждым нервом.
Девушка и женщина проследили за его смятенным взором,
посмотрели на него глазами, полными жалости и слез.
254
— Успокойтесь, — сказала девушка. — Успокойтесь. Са-
дитесь, там ничего нет!
И снова коснулась она его век, и мертвенный свет и пля-
шущие мертвецы исчезли. Но теперь Лавеллер понял. В его
сознание устремился поток памяти — памяти о грязи, о вони,
о яростных убийственных звуках, о жестокости, страхе и не-
нависти; памяти о разорванных людях и искалеченных мер-
твецах; памяти о том, откуда он пришел, — о траншее.
Траншея! Он уснул, и все это только сон! Он уснул на
посту! Товарищи доверили ему, а он уснул! А эти две ужасные
фигуры среди роз — это два шотландца, явившиеся напомнить
ему о воинском долге, они пришли за ним. Он должен прос-
нуться! Должен!
Он отчаянно попытался вырваться из этого иллюзорного
сада, вернуться в родной дьявольский мир, который этот час
очарования затуманил в его сознании... А женщина и девушка
смотрели на него — все с той же бесконечной жалостью, со
слезами на глазах.
— Траншея! — выдохнул Лавеллер. — Боже, разбуди ме-
ня! Я должен вернуться! О Боже, позволь мне проснуться! Я
должен!
— Значит, я только сон?
Это голос мадемуазель Люси, слегка жалобный, слегка
удивленный.
— Я должен вернуться, — простонал он, хотя сердце от ее
вопроса просто замерло в груди. — Позвольте мне проснуться!
— Я — сон? — Теперь в ее голосе звучал гнев. Мадемуа-
зель вплотную придвинулась к нему. — Я не реальна?
Маленькая ножка яростно топнула, маленькая рука сильно
ущипнула его над локтем. Он почувствовал боль и с глупым
видом потер пострадавшее место.
— Вы думаете, я сон? — спросила она и, подняв руки,
прижала ладони к его вискам, притянув к себе его голову так,
что его глаза смотрели прямо в ее.
Лавеллер тонул в их густой глубине, и по-прежнему не
ощущал сердца, и мозг его плыл куда-то в тумане... Ее теплое
сладкое дыхание касалось его щек. Что бы это ни было, где
бы он ни был — она не сон!
— Но я должен вернуться назад, в траншею! — Солдат,
сидевший в нем, продолжал цепляться за свой долг...
— Сын мой, — негромко произнесла мать, — сын мой, вы
в траншее.
255
Лавеллер изумленно смотрел на нее взглядом одураченно-
го ребенка. Она улыбнулась.
— Не бойтесь, — сказала она. — Все в порядке. Вы в вашей
траншее, но в другом времени. За два века от нас — по вашему
летоисчислению. Мы тоже так считали когда-то...
Холодок пробежал по его телу. Кто-то сошел с ума? Они
или он? Рука его случайно коснулась теплого плеча; это его
чуть-чуть успокоило.
— А вы? — наконец спросил он .
Он заметил, что женщины переглянулись, и мать в ответ
на невысказанный вопрос коротко кивнула. Мадемуазель Лю-
си взяла лицо Питера в свои нежные руки, снова взглянула
ему в глаза.
— А мы... — мягко сказала она, — мы были... — тут она
заколебалась... — вы называете это... Мы были мертвыми...
для вашего мира. Это было двести лет назад.
Но прежде чем она произнесла это, Лавеллер понял, что
именно происходит. На мгновение он почувствовал во всем
теле ледяной холод, который тут же исчез, исчез, как измо-
розь под палящим солнцем. Если это реальность, правда —
значит, смерти не существует! А это правда!
Это правда! Он был полон уверенности, у него не осталось
даже тени сомнения, — но, может быть, это его страстное
желание верить стало причиной такой убежденности?
Он посмотрел на шато. Конечно! Именно его руины выры-
вали из темноты вспышки осветительных снарядов, именно в
его подвалах он хотел уснуть. Смерть — о, глупые, трусливые
люди! — и это смерть? Это солнечное чудо, полное мира и
красоты — это смерть?
И эта удивительная девушка, чьи карие глаза смеются в
лад его самым сердечным желаниям! Смерть? Он чуть не рас-
хохотался.
Еще одна мысль пришла ему в голову, пронеслась, как
ураган. Он должен вернуться, вернуться в грязную траншею
и открыть остальным великую истину, которую он только что
обнаружил. Он похож на посланца погибающего племени,
случайно разгадавшего сокровенную тайну: и теперь их ли-
шенный надежды, трижды оплаканный мир вновь начинает
играть всеми красками жизни. Больше не нужно бояться глу-
пых снарядов, сжигающего огня, жалящих пуль, сверкающей
стали. Какое они имеют значение, когда это — это — истина?
Он должен вернуться и все рассказать. Даже эти два несча-
256
стных шотландца успокоятся на своей проволоке, когда он
шепнет им... то, что узнал.
Он был возбужден, полон радостью, вознесен до небес, —
полубог, носитель истины, которая освободит одолеваемый де-
монами мир от всяческой нечисти; новый Прометей, который
подарит людям более драгоценное пламя, чем его мифоло-
гический предшественник.
— Я должен вернуться! — воскликнул он. — Должен рас-
сказать людям о том, что мне открылось! Как мне попасть
туда?
Но в этот миг чело его омрачилось тенью сомнения.
— Но они не поверят, — прошептал он. — Нет, мне нужно
доказательство. Я должен принести что-нибудь, чтобы они по-
верили...
Леди Токелен улыбнулась. Взяла со стола маленький нож
и срезала букет роз. Аккуратно вложила ему в руку.
Прежде чем он сжал стебли, девушка перехватила цветы.
— Подождите, — прошептала она. — Я дам вам другое
послание.
На столе вдруг появились перо и чернила, и Питер уди-
вился, откуда они взялись? Впрочем, что значит среди такого
количества чудес еще одно маленькое чудо?
В руке мадемуазель Люси возник и листок бумаги. Она
склонила головку и принялась писать; потом подула на бума-
гу, помахала ею в воздухе, чтобы просушить; вздохнула,
улыбнулась Питеру и обмотала послание вокруг стеблей роз.
Положила на стол и взмахнула рукой, словно фея.
— Ваш плащ, — сказала она. — Он вам понадобится. Те-
перь вам пора вернуться в траншею.
Она помогла ему одеться. Она улыбалась, но в ее больших
карих глазах стояли слезы, рот, напоминающий розу, горест-
но искривился.
Теперь встала старшая женщина, снова протянула руку.
Лавеллер склонился и поцеловал ее.
— Мы будем ждать вас, сын мой, — негромко сказала она.
— Возвращайтесь, когда настанет час.
Ой протянул руку за розами с обернутой вокруг стеблей
бумагой. Девушка опередила его, взяла букет, подала ему.
— Вы не должны читать, пока не уйдете, — сказала она.
И снова розовое пламя вспыхнуло на нежных щеках.
Рука об руку, как дети, они заторопились по газону к тому
месту, где недавно встретились. Там они остановились, вни-
2 15(16 257
мательно глядя друг на друга. И еще одно чудо произошло с
Питером Лавеллером и потребовало, чтобы Питер в нем приз-
нался.
— Я люблю вас! — прошептал Питер — такой живой —
так давно умершей мадемуазель де Токелен.
Она вздохнула и бросилась в его объятия.
— О, я знаю! — воскликнула она. — Дорогой, я знаю... —
Я так боялась, что ты уйдешь, не сказав мне об этом.
Она подняла свои сладкие губы, прижала их к его губам;
страстно откинулась назад.
— Я полюбила тебя сразу, как только увидела здесь, —
сказала она, — с первого взгляда. Я буду ждать тебя здесь,
когда ты вернешься. А теперь ты должен идти, любимый. Но
подожди...
Он почувствовал, как рука ее пробралась в карман его ру-
башки, что-то прижала к сердцу.
— Возьми это, — сказала она. — И помни: я жду. Я обе-
щаю ждать тебя вечно. Я, Люси де Токелен...
В голове у него зашумело. Он открыл глаза. Он снова в
грязной военной траншее, но в ушах его еще звучит имя ма-
демуазель, а на сердце он чувствует пожатие ее руки. Рядом
стоят и смотрят на него три человека.
У одного из них в руке часы. Это хирург. Зачем он глядит
на циферблат? Неужели Питер так долго отсутствовал?
И тут Питер вспоминает, какое он принес известие! Уста-
лость его как рукой сняло, он чувствовал себя преображен-
ным, торжествующим; душа его пела гимны. Забыв о дис-
циплине и об уставе, он устремился к хирургу и двум
офицерам.
— Смерти нет! — воскликнул он. — Мы должны сообщить
об этом по линии — немедленно! Немедленно, понимаете?
Скажите всем: у меня есть доказательство... того, что смерти
нет!
Он запнулся и подавился своими словами. Трое перегля-
нулись. Майор поднял электрический фонарик, посветил Пи-
теру в лицо. Потом быстро встал между юношей и его ору-
жием.
— Придите в себя, мой мальчик, и расскажите нам об этом
поподробнее, — попросил он.
Они явно ему не верили. Ну, ничего, сейчас он им расска-
жет! Они узнают!
258
И Питер рассказал им о своем путешествии, опустив толь-
ко то, что произошло между ним и мадемуазель: ведь это, в
конце концов, их личное дело. Они серьезно и молча слушали.
Тревога в глазах майора усиливалась.
— И тогда — я вернулся, вернулся быстро, как мог, чтобы
помочь нам всем, забыть все это, — рука его взметнулась в
жесте отвращения, — потому что все это неважно. Когда мы
умираем, жизнь продолжается! Когда мы умираем, начина-
ется истинная, прекрасная жизнь!
На лице ученого появилось выражение глубокого удовлет-
ворения.
— Отличный пример! Лучше, чем я надеялся! — сказал
он майору. — Замечательная штука — человеческое вообра-
жение!
В голосе его звучало благоговение.
Воображение? Питер был поражен и возмущен до глубины
души.
Они ему не верят! Он им сейчас покажет!
— Но у меня есть доказательство! — воскликнул он.
Он распахнул шинель, порылся в кармане рубашки; паль-
цы его нащупали клочок бумаги. Ага, сейчас он им покажет!
Он вытащил цветы и протянул им.
— Смотрите! — Голос его звучал торжественной трубой.
Но что это с ними? Неужели они не видят? Почему они
смотрят ему в лицо, а не на то, что он им показывает? Он сам
взглянул на букет, потом недоверчиво поднес его к своим гла-
зам, и вселенная будто перевернулась, а сердце перестало
биться. Потому что в руке своей он обнаружил не те свежие
и ароматные розы, что срезала для него в саду мать кареглазой
мадемуазель.
Нет — пучок искусственных цветов, грязных, рваных, пот-
репанных, выцветших, старых!
Оцепенение охватило Питера.
Он тупо смотрел на хирурга, на капитана, на майора, чье
лицо стало теперь не только тревожным, но и строгим.
— Что это значит? — прошептал Питер.
Неужели это был сон? Нет и не было прекрасной Люси, —
неужели она лишь порождение его сознания? Нет кареглазой
девушки, которая любила его и которую любил он?
Ученый сделал шаг вперед, вытащил из его разжавшихся
пальцев фальшивый букетик. Бумага соскользнула, осталась
в руке Питера.
259
— Вы, несомненно, имеете право узнать, что именно с ва-
ми произошло, — вежливый, интеллигентный голос едва про-
бивался сквозь его оцепеневший слух, — вы отлично себя про-
явили в нашем маленьком эксперименте. — Хирург весело
рассмеялся.
Эксперимент? Эксперимент? Тупой яростный гнев заго-
релся в Питере. О чем говорит этот ученый болван?
— Мсье! — умоляюще сказал майор своему почетному го-
стю.
— О, с вашего разрешения, майор, — продолжал хирург,
— этот молодой человек несомненно умен и образован. Вы
слышите, как хорошо он говорит. Он поймет.
Майор не был ученым. Но он был французом, человеком,
и к тому же тоже обладал некоторым воображением. Он пожал
плечами, но на всякий случай чуть ближе придвинулся к
упавшему ружью Питера.
— Мы, ваши офицеры и я, — продолжал ученый, — об-
суждали сновидения, которыми мозг пытается объяснить при-
косновение, незнакомый звук или что-нибудь другое, пробуж-
дающее его ото сна. Допустим, рядом со спящим разбито окно.
Он слышит звук, сознание стремится объяснить услышанное,
но оно уступило контроль за происходящим подсознанию. И
подсознание охотно приходит на помощь. Но оно вполне без-
ответственно и может выражать себя только в образах...
Оно берет этот звук — и сплетает вокруг него некую ро-
мантическую историю. Увы! В лучшем случае это только фан-
тастическая сказка, и как только сознание пробуждается, оно
тотчас все понимает.
Подсознание производит свои образы невероятно быстро.
Оно может в долю секунды прокрутить перед вами целую се-
рию событий: в реальной жизни они заняли бы часы... или
дни. Вы следите за моей мыслью? Возможно, вы понимаете,
о каком эксперименте я веду речь?
Лавеллер неуверенно кивнул. Горький, всепожирающий
гнев его все усиливался. Но внешне он оставался спокоен. Он
выслушает, что проделал с ним этот самодовольный дьявол,
а потом...
— Ваши офицеры не согласились с некоторыми моими вы-
водами. Я увидел вас здесь, страшно усталого, сосредоточен-
ного на своих воинских обязанностях, в полугипнозе-полуб-
реду от перенапряжения и постоянных вспышек снарядов. Вы
260
представляли прекрасный клинический случай, непревзой-
денный лабораторный материал...
Сможет ли он удержать свои руки вдалеке от горла хирур-
га, пока тот не завершит свою подлую речь? Люси, Люси,
фантастическая сказка...
— Спокойно, mon vieux, — прошептал майор.
Да, он должен ударить быстро, офицер слишком близко.
Но майор должен смотреть в щель вместо него. Когда Питер
прыгнет, майор должен смотреть туда.
— И вот, — хирург говорил в лучшей академической ма-
нере, словно стоял на университетской кафедре, — и вот я
взял веточку искусственных цветов, которую нашел между
страниц старого молитвенника, подобранного в развалинах
этого замка. На листочке бумаги написал по-французски
строку из баллады об Окассене и Николетт:
”Я вот она ждет, когда кончатся дни..."
— На страницах молитвенника было написано имя, несом-
ненно принадлежавшее его давно покойной владелице — Лю-
си де Токелен...
Люси! Гнев и ненависть забыты, и сердце вновь задыхается
в странной тоске.
— Я провел веточкой цветов перед вашими невидящими
глазами... Я хочу сказать, что слепо было ваше сознание и
был уверен, что подсознание ничего мимо себя не пропустит.
Показал вам строку из баллады — и ваше подсознание почув-
ствовало и верную любовь, и разлуку, и ожидание. Я обернул
бумагой цветы, сунул их вам в карман и прямо в ухо прошеп-
тал имя Люси де Токелен.
Проблема заключалась в том, что сделает ваше "альтер
эго” с этими четырьмя вещами: цветком, содержанием строки,
прикосновением и именем — захватывающе интересная ситу-
ация! И не успел я отнять руку, не успело еще остыть на моих
губах имя Люси, — вы повернулись к нам с криком, что смер-
ти не существует, и вдохновенно изложили вашу замечатель-
ную историю... все, что создало ваше незаурядное воображе-
ние...
Питер сорвался: терпению его пришел конец. Он молча
кинулся к горлу хирурга. Перед глазами его мелькали вспыш-
ки — красные, колеблющиеся языки пламени. Он умрет сам,
но убьет этого хладнокровного дьявола, который может из-
влечь человека из ада, раскрыть перед ним райское небо, а
261
потом швырнуть обратно в ад, ставший во сто раз более жес-
токим... И никакой надежды на вечную жизнь.
Но прежде чем он успел ударить, сильные руки скрутили
его. Алые огни перед глазами померкли. Ему показалось, что
он снова слышит нежный золотой шепот:
— Ничего! Ничего! Постарайся видеть, как я! Смотреть
моими глазами...
Офицеры крепко держали Питера с обеих сторон. Они
мрачно молчали и глядели на бледного хирурга с холодным
недружелюбным выражением.
— Мой мальчик, мой мальчик... — самообладание хирурга
исчезло, он дрожал, он был растерян. — Я не думал...
простите... я и не думал, что вы воспримете это так серьезно...
Лавеллер спокойно сказал офицерам:
— Господа, все прошло. Не нужно держать меня.
Они посмотрели на него, освободили, похлопали по плечу.
Опять глянули на своего гостя с тем же холодным неодоб-
рением.
Лавеллер неуверенно повернулся к брустверу. Глаза его
были полны слез. Мозг, сердце, душа — все сплошное опу-
стошение. Ни тени надежды. Ее письмо, его священная ис-
тина, с помощью которой он собирался открыть измученному
миру рай, — всего лишь сон. Обман. Сказка.
Его Люси, его кареглазая мадемуазель, которая шептала
слова любви, — фантом, пробужденный словом, прикосно-
вением, строчкой, искусственными цветами.
Он не мог поверить в это. Он не хотел верить. Он все еще
чувствовал ее золотой поцелуй, дрожь ее мягкого тела... Она
сказала, что он вернется, и обещала ждать.
Что это у него в руке? Листок, в который были завернуты
стебли роз, проклятая бумага, с помощью которой этот холод-
ный дьявол поставил свой эксперимент.
Лавеллер скомкал ее, хотел швырнуть в темноту.
Но что-то остановило его руку.
Он медленно развернул листок.
Офицеры и гость увидели, как на лице его появилось си-
яние. Как будто душа его освободилась от вечной муки. Вся
печаль, вся боль мира — исчезли. Перед ними снова был маль-
чик, верящий в рай.
Он стоял с широко открытыми глазами. Он не мог поше-
велиться.
Майор сделал шаг вперед, осторожно взял у него листок.
262
Непрерывно рвались осветительные снаряды, траншея бы-
ла залита их дергающимся светом, и при этом свете майор
долго всматривался в прыгающие буквы.
Когда он поднял лицо, на нем было выражение благого-
вейного ужаса. Капитан протянул за бумагой дрожащую ру-
ку... Поверх слов, написанных хирургом, было еще три строч-
ки — на старофранцузском:
Не печалься, сердце мое, не бойся кажущегося:
Наступит время пробуждения.
Та, что любит тебя. Люси.
***
Таков был рассказ Макэндрюса. Наступившее молчание
первым нарушил Хоутри.
— Эти строчки, конечно, уже были на бумаге, — сказал
он, — вероятно, они были слишком бледны, и ваш хирург их
просто не заметил. Шел дождь, и влага проявила их.
— Нет, — ответил Макэндрюс, — их там не было.
— Откуда вы знаете? — возразил психолог.
— Потому что этим хирургом был я, — негромко произнес
Макэндрюс. — Листок я вырвал из своей записной книжки.
Когда я заворачивал в него цветы, он был чистым — только
те слова, что написал я.
Более того, Джон... Почерк, которым были написаны три
строчки, был очень похож на почерк из найденного мною мо-
литвенника. И подпись ’’Люси” была точно та же самая, изгиб
за изгибом... причудливый старомодный наклон.
Вновь повисло долгое молчание. Вновь его нарушил Хо-
утри.
— Что стало с листком? — спросил он. — Сделали экс-
пертизу чернил? Было ли...
— Мы стояли в недоумении, — прервал его Макэндрюс,
— и вдруг резкий порыв ветра пролетел по траншее. Он вы-
рвал листок у меня из руки. Лавеллер смотрел, как его уносит;
но не сделал даже попытки схватить.
— Пусть летит. Теперь я знаю... — сказал он и улыбнулся
мне прощающей, счастливой улыбкой веселого мальчишки.
— Простите, доктор. Вы мой лучший друг. Вначале я решил,
что вы сделали со мной то, чего ни один человек не сделал бы
другому... теперь я знаю, что это действительно так.
263
Вот и все. Он прошел всю войну, не ища смерти, но и нс
прячась от нее. Я полюбил его, как сына. Если бы не я, он
умер бы после Маунт Кеммель. Он очень хотел попрощаться
с отцом и сестрой, и я залатал его невероятные раны. Он поп-
рощался, а потом отправился в траншею под тенью старого
разрушенного шато, где его нашла кареглазая мадемуазель...
— Зачем? — нервно спросил Хоутри.
— Он думал, что оттуда он сможет вернуться... быстрее.
— Для меня это совершенно произвольное заключение, —
раздраженно, почти гневно сказал психолог. — Должно су-
ществовать какое-то естественное объяснение.
— Конечно, Джон, — примирительно ответил Макэндрюс,
— конечно. Скажите нам, каково же оно.
Но Хоутри только махнул рукой.
ЛЕСНЫЕ ЖЕНЩИНЫ
Маккей устроился на балконе маленькой гостиницы, ко-
торая, как коричневый гном, присела на корточках на восточ-
ном берегу озера.
Озеро крохотное и одинокое, затерявшееся высоко в Воге-
зах; однако, нет, одиночество — не то слово, которым можно
определить его дух, скорее — уединение. Со всех сторон на-
висали горы, образуя огромную треугольную чашу, которая,
когда Маккей впервые ее увидел, показалась ему наполнен-
ной неподвижным вином мира и спокойствия.
Маккей с честью носил свои крылышки на лацканах всю
мировую войну, сначала во французской авиации, потом, ког-
да его страна вступила в схватку, в экспедиционном корпусе.
Как птицы любят деревья, так же любил их и Маккей. Для
него это были не просто стволы и ветви, побеги и корни, для
него это были личности. Он остро сознавал разницу в харак-
терах даже представителей одного вида: вот эта сосна благо-
желательная и веселая, а вот та — суровая как монашка; этот
дуб — важничающий разбойник, а тот мудрец, укутанный в
зеленые таинственные размышления; эта береза распутна, а
другая рядом с ней девственна и мечтательна...
Война опустошила его нервы, мозг, душу. Прошло уже не-
сколько лет, но раны не затягивались. Но здесь, в обширной
зеленой чаше, он почувствовал, что его охватывает ее дух:
ласкает, успокаивает, обещает исцеление. Казалось, он плы-
вет, как падающий лист, сквозь густой лес, и мягкие руки
деревьев убаюкивают его.
Он остановился в маленькой гостинице и задержался здесь,
и никак нс мог уехать — сначала несколько дней, потом не-
дель...
Деревья нянчили его, мягкий шепот листьев, медленное
пение игольчатых сосен вначале заглушили, а потом совсем
прогнали грохот войны и мелодию печали. Открытая рана его
духа начала затягиваться от этого зеленого снадобья; потом
она закрылась и стала шрамом; потом даже шрам зарос и
исчез, как шрамы на груди земли зарастают и покрываются
опавшей осенней листвой. Деревья наложили ему на глаза
265
исцеляющие зеленые ладони, изгоняя картины войны. Он
брал силу в уверенном шелесте ветра.
Но по мере того, как к нему возвращались силы, по мере
того, как разум и дух исцелялись, Маккей все острее чувст-
вовал, что само это место чем-то обеспокоено, что его тишина
обманчива, что и оно испытывает непонятный страх.
Как будто деревья ждали, пока он выздоровеет, прежде
чем передать ему свою тревогу. Теперь они пытались сказать
ему что-то: в шепоте листвы, в пении сосновых игл слышались
гнев и какие-то мрачные опасения.
Именно это удерживало Маккея в гостинице — чувство
долга и благодарность, ощущение призыва о помощи, созна-
ние, что что-то неладно... Он напрягал слух, чтобы уловить
язык шелестящих ветвей, их слова, дрожавшие на самой грани
человеческого восприятия.
Но они никогда не переходили через эту грань. И Маккею
пришлось действовать самому.
Постепенно он сориентировался, определил, как ему ка-
залось, источник тревоги.
На берегах озера было только два здания. Одно — гос-
тиница, и вокруг него уверенно и дружески смыкались де-
ревья. Как будто они не только приняли это здание под свою
защиту, но и сделали его частью себя: частью природы.
Не так было с другим жилищем. Эта охотничья хижина
давно умерших землевладельцев полуразвалилась, стояла за-
брошенная и мрачная. Она располагалась на другом берегу,
прямо напротив гостиницы, и чуть в глубине, в полумиле от
берега. Когда-то ее окружали поля и плодородный сад.
Лес надвинулся на них. Тут и там на полях стояли оди-
нокие сосны и тополя, как солдаты, охраняющие пост; отряды
молодой поросли поднимались среди изогнутых высохших
стволов фруктовых деревьев. Но лесу не просто давалось
продвижение: прогнившие пни показывали, где обитатели хи-
жины срубали противников, черные полосы говорили, где лес
жгли.
Здесь центр конфликта, который ощущал Маккей. Здесь
зеленый народ леса атаковал, и сам был атакован; здесь шла
война. Хижина была крепостью, осажденной лесом, крепо-
стью, чей гарнизон устраивал постоянные вылазки с топором
и факелом, унося жизни осаждающих. Однако Маккей чув-
ствовал безжалостный напор леса, видел, как зеленая армия
заполняет бреши во вражеских рядах, выбрасывает десант на
266
расчищенные места, цепляется корнями и делает все это с
сокрушительным терпением, заимствованным у вечных хол-
мов и вековых скал.
У него было странное впечатление, что лес ночью и днем
следит за хижиной мириадами глаз; неумолимо, ни на миг не
забывая о своей цели. Он рассказал о своих наблюдениях хо-
зяину гостиницы и его жене. Те посмотрели на него несколько
удивленно.
— Старый Поле не любит деревья, это точно, — сказал
старик. — И двое его сыновей тоже. Они не любят деревья,
но и деревья их не любят.
Между хижиной и берегом до самого края озера виднелась
прелестная маленькая рощица из серебристых берез и пихт.
Роща тянулась примерно на четверть мили, в глубину дос-
тигала не более ста-двухсот футов, и не только красота де-
ревьев, но и их любопытное расположение вызвало живой ин-
терес у Маккея. По обоим концам рощи росло с десяток
игольчатых пихт, не группой, а цепочкой, как в походном
порядке; с двух других сторон на равных промежутках друг
от друга также стояли пихты. Березы, стройные и изящные,
росли под охраной этих крепких деревьев, но не очень густо,
не заслоняя друг друга.
Маккею эта хитрая дислокация напоминала прогулку ми-
лых девушек под защитой благородных рыцарей. Со странным
чувством он узнавал в березах восхитительных веселых жен-
щин, а в пихтах — их возлюбленных трубадуров в игольчатых
зеленых кольчугах. И когда дул ветер и склонял вершины
деревьев, казалось, что изящные девушки приподнимали свои
трепещущие лиственные юбки, склоняли лиственные головы
и танцевали, а рыцари-пихты окружали их, смыкали руки и
водили хороводы под музыку ветра. В такие минуты он почти
слышал сладкий смех берез, страстные выкрики пихт.
Из всех деревьев этой местности Маккею больше всего нра-
вилась эта маленькая роща. Он переплывал озеро на лодке и
отдыхал в ее тени, он, закрыв глаза, слышал волшебное эхо
сладкого смеха, слышал загадочный шепот и шорох танцу-
ющих ног, легкий, как падающие листья; он упивался мечта-
тельным весельем, которое было душой этого миниатюрного
леса.
А два дня назад он увидел Поле и двух его сыновей. Маккей
дремал в роще почти весь день; лишь когда начали сгущаться
сумерки, он неохотно встал и погреб к гостинице. Он был в
267
нескольких сотнях футов от берега, когда из-за деревьев пока-
зались три человека и остановились, глядя на него. Три мрач-
ных сильных человека, выше среднего роста, обычного для
французских крестьян.
Он выкрикнул им дружеское приветствие, но они не от-
ветили. Они стояли, хмуря суровые брови. И когда он снова
склонился к веслам, один из них поднял топор и свирепо уда-
рил по стволу стройной березы. Маккею показалось, что он
слышит тонкий жалобный стон раненого дерева. Лес горько
вздохнул.
Маккею показалось, что острое лезвие впилось в его соб-
ственную плоть.
— Прекратите! — закричал он. — Прекратите, черт вас
возьми!
Вместо ответа человек ударил снова — и никогда ни у кого
Маккей не видел такой ненависти, как на его лице в момент
удара. Дико бранясь, со смертоносным гневом в сердце, он
повернул лодку и устремился к берегу. Он слышал, как снова
и снова крякал топор. Совсем рядом с берегом он услышал
треск и опять тонкий жалобный крик. Он поднял голову.
Береза шаталась, падала. Но Маккей успел заметить нечто
весьма необычное. Рядом с березой росла одна из пихт, и,
падая, меньшее дерево склонилось на пихту, как девушка па-
дает в обморок на руки своего возлюбленного. Она лежала и
дрожала, а одна из больших ветвей пихты вдруг выскользнула
из-под нее, взметнулась и нанесла владельцу топора сокру-
шительный удар по голове, швырнув его на землю.
Конечно, всего лишь случайный удар ветви, согнутой дав-
лением упавшего дерева и разогнувшейся, когда береза сколь-
знула ниже... Но в движении ветви ощущался такой гнев, что
это очень походило на мстительный удар. Маккей почувство-
вал странное покалывание на коже, сердце забилось с пере-
боями.
Мгновение Поле и его второй сын смотрели на крепкую
пихту и лежащую на ее груди серебристую березу, защищен-
ную игольчатыми ветвями, как будто — снова у Маккея воз-
никла та же фантазия — как будто раненая девушка лежит
в объятиях своего благородного возлюбленного. Потом, ни
слова не говоря, все с той же жгучей ненавистью на лицах,
отец и сын подняли пострадавшего, он обнял их руками за
шеи, и они повели его, едва волочившего ноги, прочь.
268
Утром, сидя на балконе гостиницы, Маккей снова и снова
возвращался к этой сцене, и все более и более человеческим
казалось ему падение березы на подхватившую ее пихту, все
более сознательным — ответный удар. В прошедшие с того
момента часы он почувствовал, что беспокойство деревьев
усилилось, что их призывы о помощи стали настойчивей...
Что они пытаются сказать ему? Что он должен сделать?
Обеспокоенный, он смотрел на озеро, пытаясь пронзить
взглядом туман, совершенно скрывший противоположный бе-
рег. Неожиданно ему показалось, что он слышит призыв ро-
щи. Маккей почувствовал, как она привлекает его к себе —
так магнит притягивает и удерживает иглу компаса.
Роща звала его. Роща просила о помощи.
Маккей немедленно подчинился. Он встал и бросился вниз
к причалу, сел в свой скиф и начал грести поперек озера. И
когда весла коснулись воды, беспокойство покинуло его, ус-
тупив место миру и какому-то особому возбуждению.
Над озером по-прежнему лежал густой туман. Ветра не
было, но туман вздымался сгустками, перемещался, дрожал
и сворачивался под прикосновением невидимых воздушных
рук...
Он был живым, этот туман. Он собирался в фантастичес-
кие дворцы, мимо чьих сверкающих фасадов проплывал Мак-
кей; дворцы превращались в холмы и долины, в окруженные
стенами равнины. Блестели маленькие радуги, а на воде воз-
никали блестящие полосы и растекались, как опаловое вино.
Маккею вдруг показалось, что туманные холмы — это насто-
ящие горы, а долины меж ними — не просто видение. А сам
он — великан, плывущий сквозь волшебную страну. Прыгну-
ла форель — словно левиафан вынырнул из бездонных глу-
бин. Вокруг дуги ее тела плясали радуги, потом они прев-
ратились в россыпи мягко сверкающих драгоценностей:
алмазов и сапфиров, пламенных рубинов и жемчужин с бле-
стящей розовой сердцевиной. Рыба исчезла, беззвучно уйдя
под воду; ее радужное тело сверкнуло в волне, и только мно-
гоцветный водоворот вспыхнул на мгновение на том месте,
где была форель.
Не было слышно ни звука. Маккей опустил весла и на-
клонился вперед, доверившись течению. Он чувствовал, как
открываются ворота неведомого мира...
Неожиданно он услышал голоса, множество голосов, вна-
чале слабые и бормочущие, потом громче, отчетливее, —
269
сладкие женские голоса и смешанные с ними более низкие
мужские. Голоса поднимались и падали в диком веселом на-
певе, в их радости переплетались гнев и печаль — как будто
солнечные ткачи вплетали в свою огненную ткань черные ни-
ти печали и алые полосы гнева.
Маккей дрейфовал, не смея дышать, чтобы не заглушить
звуки волшебного пения. Оно звучало все ближе и ближе, и
он заметил, что лодка пошла быстрее, что маленькие волны
подталкивают ее вперед своими мягкими бесшумными ладо-
нями. Когда лодка уткнулась в берег и зашуршала по гладкой
гальке, песня смолкла.
Маккей привстал и всмотрелся. Здесь туман был еще гуще,
но он увидел очертания рощи. Как будто глядишь через мно-
жество занавесей из тонкого газа: деревья казались плава-
ющими, воздушными, нереальными. И среди них в размерен-
ном ритме мелькали фигуры: так тени ветвей ритмично
танцуют под ветром.
Маккей вышел на берег и медленно направился к ним. Ту-
ман сгустился сзади, спрятав озеро.
Ритмичное мелькание прекратилось; ни движения и ни
звука среди деревьев. Но он чувствовал, что вся роща полна
внимательно наблюдающей за ним жизни. Маккей попробо-
вал заговорить, но какое-то молчаливое заклятие запечатало
его уста.
— Вы меня звали. Я пришел помочь вам, если смогу...
Слова всплыли в его сознании, но произнести их он не
смог. Снова и снова он пытался открыть рот; казалось, слова
умирают у него на губах...
Туманный столб проплыл вперед и остановился, покачива-
ясь, на расстоянии вытянутой руки. Неожиданно из него вы-
глянуло женское лицо. Глаза на уровне его глаз. Да, женское
лицо... но Маккей, глядя в эти глаза, внимательно рассмат-
ривавшие его, понимал, что они не могут принадлежать че-
ловеку. Глаза без зрачков, белки — оленьи и цвета мягкой
зелени лесной поляны. В них — крошечные светлые звездоч-
ки, как мотыльки в лунном луче. Глаза широкие и широко
расставлены под низким лбом, над которым — прядь за
прядью — вьются волосы цвета бледного золота, словно посы-
панные золотым пеплом. Нос маленький и прямой, рот алый
и изысканный. Лицо овальное, заостряющееся к нежному ос-
трому подбородку.
270
Прекрасное лицо... прекрасное чуждой волшебной красо-
той. Несколько мгновений эти необычные глаза всматрива-
лись в Маккея. Потом из тумана вынырнули две белые тонкие
руки — длинные ладони, узкие пальцы...
— Он услышит, — прошептали алые губы.
И сразу вокруг замельтешили звуки: шепот и шорох лис-
тьев, дыхание ветра, скрип ветвей, смех невидимых ручейков,
плеск воды, падающей в глубокий каменный пруд...
— Он услышит!
Длинные белые пальцы коснулись его губ, и прикоснове-
ние их освежало, как глоток березового сока после долгого
утомительного подъема; оно казалось прохладным и слегка
сладковатым.
— Он будет говорить, — прошептали алые губы.
— Он будет говорить! — подхватили щебечущие лесные
голоса, как подхватывают молитву.
— Он увидит, — прошептали губы, и холодные пальцы
коснулись его глаз.
— Он увидит! — повторили лесные голоса.
Туман, скрывавший рощу, задрожал, поредел и исчез. Его
место занял ясный, прозрачный, слегка зеленоватый, чуть
светящийся эфир: Маккею показалось, будто он находится
внутри чистого бледного изумруда. Под ногами — золотой
мох, расцвеченный маленькими звездочками васильков. Жен-
щина со странными глазами и волшебным лицом теперь стала
видна вся... Он увидел стройные плечи, крепкие острые груди,
гибкое тело. От шеи до колен на ней какое-то одеяние, тонкое,
шелковое, будто сотканное из паутины; сквозь него просве-
чивает и мерцает тело, словно огонь молодой весенней луны
играет в ее венах.
Дальше, на золотом мху, видны другие похожие женщины,
все они смотрят на него такими же широко расставленными
зелеными глазами, в которых танцуют облака, и мотыльки,
и лунные лучи; все увенчаны короной блестящих бледно-зо-
лотых волос; у всех овальные заостренные лица волшебной,
опасной красоты. Но если первая женщина смотрела на него
серьезно, оценивающе, то среди ее сестер некоторые смотрели
насмешливо, другие звали его соблазнительным взглядом, бы-
ли и такие, что глядели с обычным любопытством, и такие,
чьи большие глаза упрашивали, умоляли его...
И вдруг Маккей понял, что видит в этом неземном зеле-
новатом сверкающем воздухе и деревья своей любимой рощи-
27/
цы. Только они стали туманными; они напоминали теперь
белые тени, отброшенные на тусклый экран; стволы и ветви,
побеги и листья — они окружали его, как будто сплетенные
из воздуха неведомым мастером призраки деревьев, растущих
в каком-то другом измерении.
Неожиданно он заметил и мужчин. У них так же широко
расставлены глаза, и так же лишены зрачков, но белки —
карие и голубые. У них заостренные подбородки и овальные
лица, широкие плечи; одеты они в темно-зеленые куртки;
смуглые, мускулистые, сильные и красивые, но и их красота
была чуждой, волшебной, нечеловеческой...
Маккей услышал негромкий жалобный плач. Он обернул-
ся. Недалеко от него в объятиях смуглого мужчины в зеленом
лежала девушка. Его глаза были полны черным пламенем гне-
ва, ее — затуманены и наполнены страшной болью. На мгно-
вение Маккей увидел березу, которую срубил сын Поле, и
пихту, на которую легла эта береза. Он увидел их мерцающие
контуры вокруг женщины и мужчины. На секунду девушка и
мужчина, береза и пихта показались ему одним целым... Жен-
щина с алыми губами коснулась его плеча, и зрение его про-
яснилось.
— Она засыхает, — вздохнула женщина, и в голосе ее
Маккей услышал печальный шелест листвы. — Разве не жаль,
что она засыхает, наша сестра, такая молодая, такая стройная
и красивая?
Маккей снова посмотрел на девушку. Белая кожа потре-
скалась, лунный блеск, который так нежно просвечивал
сквозь тела остальных, казался у нее тусклым и бледным,
стройные руки безжизненно опустились, тело обмякло. Рот
побледнел и высох, туманно-зеленые глаза поблекли. Золотые
волосы посерели. Маккей видел медленную смерть увядания...
— Пусть отсохнет рука, ударившая ее! — сказал мужчина
в зеленом, который поддерживал девушку, и в его голосе Мак-
кей услышал свирепый шум зимнего ветра в мертвых ветвях.
— Пусть сердце его высохнет, пусть его сожжет солнце! Пусть
он никогда не увидит дождя и воды! Пусть его покарают вет-
ры!
— Я хочу пить, — прошептала девушка.
Женщины зашевелились. Одна выступила вперед, держа
чашу, словно сделанную из тонких листьев, превратившихся
в зеленый кристалл. Она остановилась у ствола одного из
призрачных деревьев, взяла одну ветвь и потянула ее вниз.
272
Стройная девушка с испуганными негодующими глазами под-
плыла к дереву и обняла руками призрачный ствол. Женщина
с чашей надрезала ветвь чем-то, показавшимся Маккею стре-
лой из гагата. Из раны полилась тягучая жидкость. Когда ча-
ша наполнилась, женщина, стоявшая рядом с Маккеем, по-
дошла к дереву и закрыла руками раненое место. Маккей
увидел, что жидкость больше не течет. Женщина ласково кос-
нулась дрожащей девушки.
— До свадьбы заживет, — мягко сказала она. — Выпал
твой жребий, маленькая сестра. Рана зарастет. Скоро ты о ней
забудешь.
Женщина с чашей опустилась на колени возле пострадав-
шей. Девушка жадно выпила — все до последней капли. Ту-
манные глаза прояснились, засверкали; сухие и бледные губы
покраснели, сквозь тело блеснул загадочный внутренний свет.
— Пойте, сестры! — резко воскликнула она. — Танцуйте
для меня, сестры!
Зазвучала песня, которую Маккей уже слышал в тумане
на озере. И теперь он не мог понять ни слова, но тему разобрал
ясно: радость весеннего воскресения, нового рождения, когда
в каждой ветви поет, вздувается в почках, расцветает во вся-
ком листочке жизнь; танец деревьев в ароматных ветерках
весны; барабаны радостного дождя на лиственном капюшоне;
страсть летнего солнца, испускающего на деревья свой золо-
той поток; медленное величественное шествие луны и про-
тягивающиеся к ней зеленые руки; мятеж и дикая радость
ветров, их безумный вой и гудение; мягкое сплетение ветвей,
поцелуй влюбленных листьев — все это и еще большее, чего
Маккей не мог понять, потому что есть тайны, о которых у
человека нет никакого представления... И было в ритмах тан-
ца этих странных зеленоглазых женщин и смуглых мужчин
что-то невероятно древнее и одновременно молодое, что-то от
мира, каким он был до появления человека.
Маккей слушал, Маккей смотрел, Маккей терялся и изум-
лялся; мысли его растворялись в этом потоке зеленого вол-
шебства.
Женщина с алыми губами коснулась его руки. Она указала
на девушку.
— И все же она увядает. И даже все наши жизни, если бы
мы могли их отдать, не спасли бы ее.
Маккей увидел, что краска медленно покидает губы де-
вушки, сверкающий прибой жизни отступает; глаза, которые
27.)
только что были такими яркими, опять затуманились и поту-
скнели. Неожиданный приступ великой жалости и великого
гнева потряс его. Он склонился к девушке, взял ее руки в
свои.
— Убери... Убери свои руки! Они жгут меня! — простонала
девушка.
— Он пытается помочь тебе, — негромко прошептал ее
кавалер. Однако отвел руки Маккея в сторону.
— Не так ты можешь ей помочь, — сказала женщина.
— Что же мне сделать? — Маккей встал, беспомощно огля-
дываясь по сторонам. — Научите меня.
Пение стихло, танец прекратился. Над рощей нависла ти-
шина. Маккей почувствовал, что все взгляды устремлены на
него. Женщина протянула ему руки. Прикосновение их было
прохладным, и странная сладость потекла по венам...
— Там живут три человека. Ты видел их, — сказала она.
— Они ненавидят нас. Скоро мы все вот так, как она, — увя-
нем. Они поклялись в этом. И они сдержат свое слово. Если
только...
Она замолчала. Маккей почувствовал странное беспокой-
ство. Лунные мотыльки в ее взгляде сменились на красные
точки. Они почему-то привели его в глубокий ужас, эти крас-
ные точки.
— Три человека? — В его затуманенном мозгу всплыло
воспоминание о Поле и двух его крепких сыновьях. — Три
человека, — тупо повторил он. — Но что такое для вас три
человека? Ведь вас так много! Что могут сделать три человека
против ваших рослых рыцарей?
— Нет, — она покачала головой. — Это наши... мужчины
как раз ничего не смогут. Никто ничего не может сделать.
Когда-то мы веселились — и днем и ночью. Теперь мы боимся
— ночью и днем. Они хотят уничтожить нас. Нас предуп-
редили наши родственники. Но они не в силах нам помочь.
Эти трое — хозяева лезвия и огня. Мы беспомощны против
лезвия и огня.
— Лезвие и огонь! — как эхо подхватили остальные. —
Против лезвия и огня мы беспомощны.
— Они нас обязательно уничтожат, — прошептала жен-
щина. — Мы все увянем, как она, или сгорим... Если только...
Неожиданно она обхватила белыми руками шею Маккея.
Прижала к нему свое гибкое тело. Ее алый рот нашел его
274
губы. По жилам Маккея пробежало быстрое сладкое пламя,
зеленый огонь желания. Он схватил ее, обнял...
— Ты не умрешь! — воскликнул он. — Нет, клянусь Гос-
подом, ты не умрешь!
Она откинулась, посмотрела ему в глаза.
— Они поклялись уничтожить нас, — сказала женщина,
— и очень скоро. Лезвием и огнем они покончат с нами, эти
трое... если только...
— Если только? — яростно повторил он.
— Если только ты не убьешь их раньше, — ответила она.
Холод охватил Маккея, притушив зеленое сладкое пламя
желания. Он опустил руки, оттолкнул от себя женщину. Она
задрожала перед ним...
— Убей их! — услышал он ее шепот. Женщина исчезла.
Призрачные деревья задрожали, их очертания стали плотнее,
контуры оформились. Зеленая прозрачность потемнела. На
мгновение Маккей почувствовал головокружение, словно при
переходе из одного мира в другой. Он закрыл глаза. Голово-
кружение скоро прошло.
Маккей стоял на обращенном к озеру краю маленькой ро-
щи. Не было никаких мелькающих теней, не было ни следа
белых женщин или смуглых, одетых в зеленое мужчин. Под
ногами — простой мох; исчез мягкий золотой ковер с голу-
быми звездами цветов. Вокруг него толпились березы и пихты.
Слева росла мощная пихта, на ее игольчатых ветвях лежала
увядающая береза. Это была та самая береза, которую так
бессмысленно и жестоко срубил сын Поле. На мгновение он
увидел в пихте и березе призрачные очертания одетого в зе-
леное мужчины и стройной умирающей девушки. На мгно-
вение береза и пихта, девушка и мужчина слились в его соз-
нании в один образ. Маккей сделал шаг назад, и руки его
коснулись гладкой прохладной коры другой березы, растущей
справа от него.
И ему почудилось прикосновение длинных стройных рук
женщины с алыми губами. Оно не принесло того нечеловече-
ского восторга, но оно помогло ему прийти в себя. Призраки
девушки и мужчины исчезли. Перед ним была крепкая пихта
и упавшая на ее ветви вянущая береза.
Маккей помотал головой, как человек, проснувшийся пос-
ле странного сна. Легкий ветерок пошевелил листву стоявшей
рядом с ним березы. Листва зашумела, вздохнула. Ветер стал
сильнее, и листья зашептали.
275
— Убей! — услышал он шепот. — Убей их! Помоги нам!
Убей их!
И это был голос женщины с алыми губами!
Гнев, быстрый и беспричинный, вспыхнул в Маккее. Он
побежал по роще — туда, где, как он знал, стоит старая хи-
жина, в которой живут Поле и его сыновья. Ветер дул все
сильнее, и громче и громче шептала листва:
— Убей! Убей их! Спаси нас! Убей!
— Я убью! Я спасу вас! — Маккей задыхался, и пульс ко-
лотил у него в ушах, как бы отвечая на этот все более громкий,
все более настойчивый приказ. У него было теперь только одно
желание — добраться до горла Поле и его сыновей, сломать
им шеи; стоять рядом с ними и смотреть, как они увядают;
увядают, как та стройная девушка в объятиях одетого в зеле-
ное мужчины...
С криком выбежал он из рощи на залитое солнцем поле.
Пробежал еще сто футов и понял, что шепот прекратился, что
его больше не преследует гневный шорох листьев. Казалось,
он освободился от заклятия, разорвал колдовскую паутину.
Маккей остановился, упал на землю, зарылся лицом в траву.
Он лежал, собираясь с мыслями, приводя их в порядок.
Что он намеревался сделать? Наброситься, как сумасшедший,
на этих троих в хижине, убить их? А за что? Из-за того, что
его попросила об этом волшебная женщина с алыми губами,
чьи поцелуи привиделись ему в березовой роще?
И из-за этой фантазии он собирался убить трех человек!
Что же такое эта женщина, и ее сестры, и одетые в зеленое
кавалеры? Иллюзии, фантомы, рожденные гипнотическим
действием клубящегося тумана, который настиг его на озере?
Такие случаи встречаются. Маккей сам знал людей, которые,
глянув широко раскрытыми глазами на движущиеся облака,
создавали в воображении фантастический мир и долго жили
в нем; знал других, которым нужно было лишь посмотреть на
гладкую падающую воду, чтобы оказаться во власти галлю-
цинаций; были и такие, кто погружал себя в сон, глядя на
сверкающий хрустальный шар, а некоторые находили источ-
ник видений в блюдце с черными чернилами.
Не мог ли этот странный туман протянуть такие гипно-
тические пальцы в его сознание? И его симпатия к деревьям,
беспокойство, которое он так давно чувствовал, воспоминание
о бессмысленно срубленной березе — все это соединилось в
его замутненном сознании в сказочные картины. А потом —
276
в потоке ясного солнечного света — очарование растаяло, соз-
нание очистилось...
Маккей поднялся на ноги. Оглянулся на рощу. Ветра не
было, листва безмолвствовала. И снова ему показалось, что
он видит группу девушек, окруженных рыцарями и
трубадурами. Он вспомнил слова женщины с алыми губами:
веселье ушло, его место занял страх.
Кем бы она ни была — привидением, дриадой, фантомом
— она сказала правду: место веселья занял страх.
Маккей повернулся, в мозгу его начал формироваться
план. Что-то в глубине души упрямо утверждало, что про-
исшедшее было реальным. Во всяком случае, говорил он себе,
роща слишком прекрасна, чтобы допустить ее уничтожение.
Пусть пережитое им — сон, но он спасет рощу хотя бы ради
ее удивительной красоты.
Старая хижина находилась примерно в полумиле. К ней
вела по полю извивающаяся тропа. Маккей быстро прошел по
тропе, поднялся по шатким ступеням и остановился, прис-
лушиваясь. Он услышал голоса и постучал. Дверь распахну-
лась, — на пороге стоял старый Поле, глядя на него полузак-
рытыми подозрительными глазами. Из-за спины выглядывал
один из его сыновей. У обоих лица были мрачные и враждеб-
ные.
Маккею показалось, что со стороны отдаленной рощи ветер
донес слабый отчаянный шепот. Двое на пороге как будто тоже
что-то услышали, потому что взгляд их переключился на ро-
щу, и Маккей увидел, как лица их исказила ненависть. Потом
они снова посмотрели на него.
— Что вам нужно? — буркнул Поле.
— Я ваш сосед, живу в гостинице... — вежливо начал Мак-
кей.
— Я знаю, кто вы такой, — резко прервал его Поле. — Но
что вам нужно?
— Воздух этого места очень хорош для меня. — Маккей с
трудом подавил растущий гнев. — Я хочу прожить здесь с год
или больше, пока здоровье не поправится. Я хотел бы купить
часть вашей земли и построить себе домик...
— Да, мсье? — в мрачном голосе старика звучала теперь
ядовитая вежливость. — Но позволительно спросить, почему
бы вам не остаться в гостинице? Там хорошие условия. Вы
там понравились.
277
— Я хочу жить один, — ответил Маккей. — Мне не хо-
чется видеть людей. Мне нужна своя земля, я хочу спать под
собственной крышей.
— Но почему вы пришли ко мне? — спросил Поле. — На
той стороне озера полно места, можете выбирать. Там хорошо,
а эта сторона несчастливая, мсье. Но скажите, какой именно
участок моей земли вам приглянулся?
— Вон та маленькая роща, — осторожно ответил Маккей.
— Ага! Я так и думал! — прошептал Поле и понимающе
переглянулся с сыном. Потом мрачно посмотрел на Маккея.
— Роща не продается, мсье, — сказал он наконец.
— Я могу дорого заплатить, — настаивал Маккей. — На-
зовите любую цену.
— Она не продается, — повторил Поле, — ни за какую
цену.
— Послушайте, — рассмеялся Маккей, хотя душа у него
ушла в пятки от такого бесповоротного отказа. — У вас так
много акров, что вам за дело до нескольких деревьев? Я могу
позволить себе исполнение своих прихотей. Я дам вам столь-
ко, сколько стоит вся остальная ваша земля.
— Я спросил вас, какое место вам нужно, и вы ответили,
что всего несколько деревьев, — медленно сказал Поле, и вы-
сокий сын да его спиной неожиданно резко и злобно рассме-
ялся. — Но это больше, мсье, чем несколько деревьев. Гораздо
больше. И вы это знаете. Иначе зачем бы вам платить? Да,
вы все знаете. Вы знаете, что мы должны уничтожить эту
рощу, и хотите спасти ее. И кто вам сказал об этом, мсье? —
рявкнул он.
В его лице, резко придвинувшемся к Маккею, в оскален-
ных зубах была такая злоба, что Маккей невольно отступил.
— Несколько деревьев! — насмехался старый Поле. — То-
гда кто ему сказал, что мы собираемся делать, а, Пьер?
Сын его снова рассмеялся. И, слушая его смех, Маккей
почувствовал, как в крови снова вспыхивает та же слепая не-
нависть, что и тогда, в шепчущем лесу. Он справился с собой,
повернулся. Он ничего не может сделать — сейчас. Поле оста-
новил его.
— Мсье, — сказал он. — Подождите. Войдите на минутку.
Я хочу кое-что сказать вам. И показать тоже. Кое о чем, воз-
можно, попросить.
Он отступил в сторону, поклонился с грубой вежливостью.
Маккей прошел в дверь. Поле и его сын двигались за ним. Он
278
оказался в большой, тускло освещенной комнате с высоким
потолком, под которым виднелись почерневшие от дыма бал-
ки. С балок свисали связки лука, травы и копченые окорока.
В углу широкий очаг. Возле него сидел второй сын Поле. Когда
они вошли, он поднял голову, и Маккей увидел большую по-
вязку, скрывавшую левый глаз. Маккей узнал в нем того, кто
срубил стройную березу. Он с явным удовлетворением увидел,
что пихта хорошо отомстила обидчику.
Старый Поле подошел к сыну.
— Смотрите, мсье, — сказал он и снял повязку.
Маккея передернуло. Он увидел почерневшую пустую
глазницу... — Милостивый Боже, Поле! — невольно восклик-
нул Маккей. — Ему нужна медицинская помощь! Я немного
разбираюсь в ранах. Я сейчас поплыву на тот берег и привезу
свою аптечку. Я позабочусь о нем.
Старый Поле покачал головой, хотя его угрюмое лицо на
секунду смягчилось. Он натянул повязку на место.
— Заживет, — сказал он. — Мы тоже в этом разбираемся.
Вы видели, как это было. Смотрели со своей лодки, когда
проклятое дерево ударило его. Выбило глаз, и он повис на
щеке. Я отрезал его. Заживет. Нам не нужна ваша помощь,
мсье.
— Не нужно было рубить березу, — пробормотал Маккей,
скорее про себя.
— Почему? — яростно спросил Поле. — Она его ненавиде-
ла.
Маккей посмотрел на Поле. Что знает этот старый кресть-
янин? Его слова подтвердили — то, что Маккей видел и слы-
шал в роще, было реально. А следующие слова Поле еще более
укрепили эту уверенность.
— Мсье, — сказал Поле, — вы пришли как своего рода
посол от них. Лес общался с вами. Что ж, я буду говорить с
вами, как с послом. Четыреста лет здесь жили мои предки.
Сто лет как мы владеем этой землей. Мсье, за все эти годы
нс было ни одного мгновения, чтобы деревья нас не не-
навидели — а мы не ненавидели деревья.
Долгие века между нами и лесом — ненависть и война.
Мой отец, мсье, был убит деревом, мой старший брат искале-
чен деревом. Отец моего отца, который был дровосеком, за-
блудился в лесу; когда его нашли, он оказался лишенным рас-
судка, кричал, что лесные женщины околдовали его и
насмехались над ним, заманивали его в болото, в трясину, в
279
густой кустарник, пытали, мучили его. В каждом поколении
деревья брали с нас свою дань, калечили и убивали не только
мужчин, но и женщин.
— Совпадения, — прервал Маккей. — Случайности, рас-
крашенные легендами. Это ребячество, Поле. Нельзя винить
деревья.
— Сами-то вы в это не верите, — покачал головой Поле.
— Послушайте, наша вражда очень древняя. Она началась
столетия назад, когда мы еще были рабами, крепостными у
господ. Чтобы мы не подохли зимой, хозяева позволяли нам
собирать хворост, мертвые ветви, засохшие прутики, упавшие
с деревьев. Но если мы срубали дерево, чтобы нам было по-
настоящему тепло, чтобы было тепло нашим женщинам и де-
тям, нас вешали, нас бросали в темницы, где мы заживо гнили,
или пороли нас так, что спины наши превращались в кровавое
решето.
У них, у господ, были широкие и раздольные поля, а мы
должны были выращивать пищу на клочках, где деревья счи-
тали ниже своего достоинства расти. И если они все же про-
растали на наших жалких землях, то и тогда, мсье, мы должны
были оставлять их в покое, иначе нас пороли, бросали в тем-
ницы, вешали...
Деревья наступали на нас, — в голосе старика звучала
фанатичная ненависть. — Они занимали наши поля, выры-
вали пищу изо рта наших детей, бросали нам хворост, как
бросают подаяние нищим; они искушали нас согреться, когда
холод пробирал нас до самых костей, и мы повисали, как пло-
ды, на их ветвях, если поддавались искушению.
Да, мсье, мы умирали от холода, чтобы они могли жить!
Наши дети умирали от голода, чтобы у их поросли было место
для корней! Они презирали нас! Мы умирали, чтобы деревья
могли жить, а ведь мы — люди!
А потом, мсье, пришла революция и свобода. Ах, мсье, как
мы отплатили им! Огромные стволы ревели в очагах в зимние
холода — больше никаких подачек хворостом. На месте лесов
раскинулись поля — больше не умирали с голоду наши дети,
чтобы их дети могли жить. Теперь деревья наши рабы, а мы
их хозяева. Пришло наше время. И деревья знают это и не-
навидят нас! Удар за удар, сто их жизней за одну нашу — мы
возвращаем им должок. Мы рубим их, жжем, мы сражаемся
с ними...
280
— Деревья! — Поле неожиданно закричал, глаза его за-
сверкали кровавым гневом, лицо сморщилось, в углах рта по-
казалась пена, он яростно сжимал кулаки. Проклятые де-
ревья! Армии деревьев ползут... ползут... все ближе и ближе...
напирают на нас! Крадут наши поля, как и в старину! Строят
темницы вокруг нас, как в старину нам строили темницы из
камня! Ползут... ползут! Армии деревьев! Легионы! Прокля-
тые деревья!
Маккей слушал, пораженный до глубины души. Какая не-
вероятная ненависть! Старик безумен! Но в чем исток этого
безумия? Глубокий инстинкт, унаследованный от предков,
для которых лес был символом их ненавистных хозяев. Пред-
ков, чья ненависть прибоем билась о зеленую жизнь, объяв-
ленную хозяевами табу, — так нелюбимый ребенок ненавидит
любимого, которому достаются любовь, ласки и подарки.
Свихнувшемуся мозгу случайное падение дерева, калечащий
взмах ветви и впрямь могут показаться сознательными... Ес-
тественный рост растений принимается за неумолимое на-
ступление врага.
И все же — выпад пихты после падения березы... и лесные
женщины в роще...
— Терпение, — здоровый сын коснулся плеча старика. —
Терпение! Скоро мы нанесем свой удар.
Взгляд Поле чуть-чуть прояснился.
— Мы срубаем их сотнями, — прошептал он. — Но они
возвращаются тысячами! А тот из нас, кого они убьют, никог-
да не вернется. Их много, и на их стороне время. А нас всего
трое, и времени у нас мало. Они следят за нами, когда мы
идем по лесу, готовые поймать, ударить, раздавить!
— Но, мсье, — он обернул к Маккею налитые кровью гла-
за. — Мы нанесем свой удар, как сказал Пьер. Ударим по
вашей роще. Это сердце леса. Его тайная жизнь здесь бьет
ключом. Мы это знаем — и вы тоже знаете! Если мы унич-
тожим рощу, мы дадим им понять, кто тут хозяин.
— Женщины! — глаза двуглазого сына блестели. — Я ви-
дел там женщин! Прекрасные женщины с блестящей кожей*
которые манят... и насмехаются и исчезают, как только пыта-
ешься схватить их.
— Прекрасные женщины заглядывают в наши окна и сме-
ются над нами, — прошептал одноглазый сын.
2Л/
— Больше они не будут насмехаться! — крикнул Поле,
снова охваченный безумием. — Скоро они будут лежать, уми-
рая! Все они умрут!
Он схватил Маккея за плечи, затряс его, как нашкодивше-
го ребенка.
— Идите скажите им это! — кричал он. — Скажите, что
сегодня мы их уничтожим. Скажите, что это мы будем сме-
яться, когда придет зима. Мы будем смотреть, как их круглые
белые тела горят в очаге и отдают нам тепло! Идите — ска-
жите им это!
Он развернул Маккея, подтолкнул к двери, распахнул ее
и пинком спустил его со ступенек. Маккей слышал, как захо-
хотал высокий сын. Ослепший от гнева, он взбежал по ступе-
ням и бросился на дверь. Снова рассмеялся высокий сын. Мак-
кей бил в дверь кулаками, бранился, кричал. Семейство
дендрофобов не обращало на него внимания. Отчаяние не-
сколько приглушило его гнев. Могут ли деревья помочь ему,
дать совет? Он повернулся и медленно пошел по полю к ма-
ленькой роще.
Приближаясь к ней, он перебирал ногами все медленнее и
медленнее. Он потерпел поражение. Теперь он вестник, не-
сущий смертный приговор. Березы стояли неподвижно: листва
их безжизненно свисала. Они как будто знали о его неудаче.
Маккей остановился на краю рощи. Посмотрел на часы, с лег-
ким удивлением заметил, что уже полдень. Невелик проме-
жуток между приговором и казнью... Скоро начнется погром,
топоры с хрустальным звоном обрушатся на стволы...
Маккей расправил плечи и зашагал меж деревьев. В роще
стояла странная тишина. Она казалась траурной. Как будто
жизнь вокруг отступила, ушла в себя. Он шел по лесу, пока
не добрался до места, где росло дерево с закругленной блестя-
щей корой, а рядом опиралась на пихту вянущая береза. По-
прежнему ни звука, ни движения. Он положил руки на прох-
ладную гладкую кору.
— Дай мне снова увидеть тебя! — прошептал он. — Дай
услышать! Говори со мной!
Ответа не было. Снова и снова он обращался к березе. Роща
молчала. Он побрел по ней, шепча, зовя, плача. Стройные
березы стояли неподвижно, ветви их безвольно повисли, как
руки пленных девушек, покорно ожидающих воли своих за-
воевателей. Пихты напоминали беспомощных мужчин, охва-
тивших ладонями обреченные головы. Сердце Маккея заныло
282
от тоски. Он подумал, когда же ударят Поле? Снова взглянул
на часы: прошел час. Сколько они еще будут ждать? Он опу-
стился на мох, прижался спиной к стволу.
И тут Маккей подумал, что он сумасшедший. Такой же
безумец, как Поле и его сыновья. Он спокойно начал пере-
бирать в памяти обвинения, выдвинутые лесу старым кресть-
янином; вспомнил его лицо и глаза, полные фанатичной не-
нависти. Безумие! В конце концов деревья — это всего лишь...
деревья. Поле и его сыновья перенесли на деревья всю жгучую
ненависть, которые испытывали их предки к своим жестоким
хозяевам; возложили на лес всю горечь своей собственной
борьбы за существование в этой высокогорной местности. Ког-
да они ударят по деревьям, это будет символ того удара, ко-
торый их предки нанесли по своим угнетателям; и они ударят
по собственной судьбе. Деревья — всего лишь знак. Искажен-
ное сознание Поле и его сыновей наделяет Лес разумом в сле-
пом стремлении отомстить старым хозяевам и судьбе, которая
превратила их жизнь в беспрестанную жестокую борьбу с
дикой природой. Хозяева давно мертвы, судьба не подвластна
человеку. Но деревья здесь, и они живы. За их счет можно
удовлетворить бредовую жажду мести.
А сам он, Маккей? Разве его собственная глубокая любовь
к деревьям и сочувствие им не точно такое же сумасшествие?
Разве не сам он создал свой собственный мираж? Деревья в
действительности не плачут, не могут страдать, не могут чув-
ствовать. Его собственная печаль эхом отразилась от них...
Деревья — это только деревья.
И тут же, как бы в ответ на свои мысли, он ощутил, что
ствол, о который он опирается, трясет глубокой внутренней
дрожью. Дрожит вся роща. Все листья мелко и боязливо ко-
лышутся.
Маккей вскочил на ноги. Рассудок говорил ему, что это
ветер. Но ветра не было!
И тут же он услышал пение... как будто траурный печаль-
ный ветер задул меж деревьями... — и все-таки никакого ветра
не было!
Все громче слышалось пение, а в нем — тонкий жалобный
плач.
— Идут! Идут! Прощайте, сестры! Сестры, прощайте!
Он отчетливо слышал этот отчаянный шепот.
Маккей побежал через деревья к тропе, которая вела по-
лями к старой хижине. Лес потемнел, как будто в нем соб-
283
рались тысячи теней, как будто огромные невидимые крылья
взметнулись над ним. Дрожь стволов усилилась; ветвь каса-
лась ветви, ветви прижимались к ветвям; все громче разда-
вался скорбный возглас:
— Прощайте, сестры! Сестры, прощайте!
Маккей выбежал на открытое место. На полпути между
ним и хижиной шли навстречу Поле и его сыновья. Они уви-
дели его и подняли в насмешливом приветствии блестящие
топоры. Он присел, ожидая их приближения. Все рассуждения
забыты. Внутри него кипел тот гнев, что некоторое время на-
зад звал убивать.
Скорчившись, он слушал тревожный шум, доносившийся
с покрытых лесом холмов. Он несся отовсюду, гневный, угро-
жающий, как будто легионы деревьев ревели в боевой рог.
Этот шум приводил Маккея в бешенство. Этот шум раздувал
пламя гнева.
Если семейство древоубийц и слышало этот гул, оно не
подало виду. Трое мужчин упрямо шли вперед, размахивая
острыми топорами. Он не выдержал, побежал им навстречу.
— Уходите! — кричал он. — Уходите, Поле! Предупреж-
даю вас!
— Он нас предупреждает! — куражился Поле. — Слы-
шите, Пьер, Жан — мсье нас предупреждает!
Рука старого крестьянина взметнулась и мертвой хваткой
вцепилась в плечо Маккея. Потом резко согнулась и толкнула
его на двуглазого сына. Сын подхватил Маккея, развернул и
отшвырнул в сторону на десяток ярдов, отшвырнул, как ре-
бенка, как котенка, как пушинку.
Маккей вскочил на ноги, завывая, как раненый волк. Ро-
кот и ропот леса стал еще громче.
— Убей их! — ревел лес. — Убей!
Здоровый сын поднял свой топор. И опустил его на ствол
березы, одним ударом расколов его пополам. Маккей услы-
шал, как по маленькой рощице пронесся жалобный вопль.
Прежде чем топор был занесен снова, Маккей ударил Пьера
кулаком в лицо. Голова сына Поле откинулась, он заорал и,
пока Маккей снова замахивался, обхватил его своими мо-
гучими руками, почти лишив способности дышать. Маккей
расслабился, обвис, и сын разжал руки. Маккей мгновенно
выскользнул из его хватки и снова махнул кулаком, и снова
Пьер оказался проворнее, его длинные руки опять схватили
Маккея. Но когда они были готовы раздавить Маккея на-
284
смерть, послышался резкий треск, и подрубленная береза по-
валилась. Она ударилась о землю прямо перед противниками.
Ее ветви, казалось, вытянулись и ухватили Пьера за ноги.
Он споткнулся и упал на спину, увлекая за собой Маккея.
При падении хватка ослабла, и Маккей снова вывернулся.
Ему дважды удалось ударить Пьера по корпусу, прежде чем
длинные руки снова схватили его. Но теперь тиски были явно
слабее. Маккей почувствовал, что теперь силы равны.
Они кружили, падали, перекатывались, мяли друг друга
руками и ногами, стараясь вцепиться в горло. Вокруг бегали
Поле и его одноглазый сын, всячески подбадривая Пьера, но
никто не решался ударить Маккея, потому что удар вполне
мог прийтись и в его противника.
И все это время Маккей слышал крики маленькой рощи.
Из них исчезла вся траурность, вся безнадежная покорность.
Лес был теперь живым и гневным. Деревья тряслись и сги-
бались, словно под ударами бури. Маккей смутно сознавал,
что Поле этого не видит и не слышит; смутно же пытаясь
сообразить, отчего бы это.
— Убей! — кричала роща.
— Убей! Убей! — вторил ей дальний лес.
Маккей увидел рядом с собой две теневые фигуры одетых
в зеленое мужчин.
— Убей! — шептали они. — Пусть течет его кровь! Убей!
Пусть течет кровь!
Маккею удалось высвободить руку. И тут же он почувст-
вовал в ней рукоять ножа.
— Убей! — шептали теневые мужчины.
— Убей! — кричала роща.
— Убей! — ревел лес.
Маккей размахнулся и погрузил нож в горло двуглазого
сына Поле. Услышал захлебывающийся вздох, услышал крик
Поле, у которого теперь остался лишь один одноглазый сын;
почувствовал, как горячая кровь хлынула ему на лицо и руки,
ощутил ее соленый и немножко кислый запах. Руки разжа-
лись. Он, шатаясь, встал.
И как будто кровь была знаком: теневые мужчины прыг-
нули из своего туманного бытия в реальность. Один подбежал
к Пьеру, второй бросился на старого Поле. Одноглазый сын
повернулся и побежал, завывая от ужаса. Из тени выпрыгнула
белая женщина, кинулась ему в ноги. Жан упал. Женщины
285
посыпались на него одна за другой. Крик ужаса сменился кри-
ком боли, потом неожиданно оборвался.
Теперь Маккей не видел никого из троих: ни старого Поле,
ни его сыновей. Их загородили зеленые мужчины и белые
женщины.
Маккей стоял, тупо глядя на свои обагренные руки. Рев
леса сменился глубоким торжествующим пением. Роща обе-
зумела от радости. Деревья снова казались призрачными фан-
томами в изумрудном прозрачном воздухе, как и тогда, когда
его впервые очаровало зеленое волшебство. Вокруг Маккея
скользили, танцевали стройные женщины леса.
Они окружили его плотным кольцом. Песня их была по-
птичьи сладкой и резкой. Он увидел, что к нему скользит
женщина с алыми губами, чьи поцелуи наполняли его жилы
жгучим огнем желания и жизни. Она протянула к нему руки.
В ее широко расставленных глазах застыл восторг. Белое тело
блестело лунным светом. Красные губы — алая чаша, полная
обещаний неслыханного экстаза. Круг танцующих расступил-
ся, пропуская ее.
Неожиданно Маккея наполнил священный ужас. Не перед
этой прекрасной женщиной. Не перед ее торжествующими се-
страми. Перед самим собой!
Он — убийца! И рана, которую оставила в его душе война
и которую он считал зажившей, кровоточила снова.
Он рванулся вперед, расталкивая женщин окровавленны-
ми руками, он побежал, рыдая, к берегу озера. Пение прек-
ратилось. Он услышал негромкие восклицания, нежные, умо-
ляющие возгласы жалости, мягкие голоса, зовущие его
остановиться, вернуться. Сзади зашуршали быстрые шаги,
легкие, как падение листа...
Маккей пронесся по узкой полоске берега, оттолкнул лод-
ку, вскочил в нее, упал на дно...
Потом поднялся, взялся за весла. Посмотрел на берег. На
опушке рощи стояла его женщина, глядя на него мудрым со-
чувственным взглядом. За ней виднелись белые лица ее сес-
тер, смуглые лица зеленых мужчин...
— Вернись! — прошептала женщина и протянула к нему
белые руки.
Маккей колебался. Его ужас ослаб под влиянием этого чис-
того, мудрого, сочувственного взгляда. Он почти повернул
лодку назад. Но тут вновь увидел свои окровавленные руки,
и снова зашелся в истерике. Только одна мысль оставалась в
286
мозгу — уйти как можно дальше от того места, где лежит
Пьер с разрезанным горлом...
Маккей нагнулся к веслам, быстро погреб на другую сто-
рону. Когда он оглянулся, между ним и берегом стояла плот-
ная стена тумана. Из-за нее не доносилось ни звука. Он пос-
мотрел вперед, в сторону гостиницы. И ее скрывал туман.
Маккей молча поблагодарил судьбу за этот занавес, спря-
тавший его и от мертвых, и от живых. Он лег под банку. Не-
много погодя склонился за борт и, содрогаясь, умыл руки. Стер
кровь с весел. Оторвал подкладку пиджака и, намочив ее в
озере, промыл лицо. В пиджак и в подкладку завернул якор-
ный камень и бросил в воду. На рубашке тоже есть пятна, но
от них он избавится позже.
Некоторое время он бесцельно и быстро греб: физическое
напряжение уменьшало напряжение душевное. Онемевший
мозг очнулся к жизни, анализируя положение, составляя пла-
ны на будущее — как спастись.
Что ему делать? Признаться, что он убил сына Поле? По
каким причинам? Он убил его, потому что тот хотел срубить
несколько деревьев — деревьев, принадлежавших его отцу?
А если он расскажет о лесной женщине, о лесных жен-
щинах, о теневых фигурах их зеленых кавалеров, которые
ему помогли, кто ему поверит?
Решат, что он сошел с ума. Правильно, в общем, решат.
Никто ему не поверит. И признание не вернет к жизни
убитого. Нет, он не будет признаваться.
Но тут его пронзила другая мысль. Что, в сущности, про-
изошло с Поле и другим его сыном? Он решил, что они по-
гибли; остались под белыми и смуглыми телами. Но умерли
ли они? Когда его окружало зеленое волшебство, он в этом не
сомневался. Иначе почему торжествовала роща, почему так
триумфально пел лес?
Но умерли ли они на самом деле — Поле и его одноглазый
сын? Они, кажется, не видели того, что он видел, и не слы-
шали того, что он слышал. Для них Маккей и его противник
были лишь двумя людьми, борющимися на лесной поляне. И
больше ничего — до самого конца. До самого конца? Видели
ли они еще что-нибудь?
Нет, реальностью можно считать только разрезанное горло
одного из сыновей старого Поле. Это единственная неопро-
вержимая истина. Кровь с лица и рук он смыл.
287
Все остальное может быть миражом, но одно остается не-
сомненным. Он убил сына Поле!
Сожаление? Сначала ему показалось, что он его испыты-
вает. Теперь он понял, что это не так: ни тени, ни тени со-
жаления... Его охватила паника. Паника от необычности про-
исходящего. В конце концов, Поле напали первыми... на рощу.
Какое право имеют люди уничтожать эту маленькую ро-
щу, убивать такую красоту из-за каких-то глупых фантазий?
Никакого права! Маккей не сожалеет, что ударил Пьера!
В этот момент он с радостью повернул бы лодку и уст-
ремился назад, чтобы напиться из алой чаши женских губ. Но
туман продолжал густеть. Он обнаружил, что находится сов-
сем близко от причала и гостиницы. Никого не было видно.
Время устранить последние улики. После этого...
Он быстро выбрался, привязал скиф, никем не замеченный
проскользнул в свою комнату. Закрыл дверь, начал раздевать-
ся. Но тут на него навалилась волной непреодолимая уста-
лость и... унесла в глубины океана сна.
Разбудил Маккея стук в дверь. Голос хозяина звал его на
обед. Маккей что-то пробормотал и, когда шаги хозяина за-
мерли вдали, встал. Взгляд его упал на рубашку с большим!
темными пятнами ржавого цвета. Он некоторое время удив
ленно смотрел на нее. Потом все вспомнил.
Он подошел к окну. Сумерки. Дул ветер, пели деревья. И
леса доносилась торжественная вечерняя молитва. Исчезл
все беспокойство, весь затаенный страх. Лес был спокоен г
счастлив.
Маккей поискал в сгущавшихся сумерках рощицу. Белые
девушки легко танцевали на ветру, склонив лиственные го-
ловы. Их прозрачные юбки развевались. Рядом маршировали
зеленые трубадуры, беззаботно помахивая игольчатыми ру-
ками. Маленький лес был весел, как в тот раз, когда его кра-
сота впервые притянула к себе Маккея.
Маккей разделся, спрятал грязную рубашку в дорожном
саквояже, вымылся, надел свежий костюм, спокойно спустил-
ся к столу. Поел он с аппетитом. Он удивлялся, что не чув-
ствует раскаяния и даже горечи из-за того, что убил человека.
Он готов был поверить, что все это сон, настолько слабые эмо-
ции он испытывал. Он даже перестал думать о том, что про-
изойдет, если убийство откроется, если тайное станет явным.
Мозг его был спокоен. Он слышал, как лес поет, что ему
нечего бояться. И когда он в этот вечер сидел на балконе, из
288
шепчущего леса, окружившего гостиницу, к нему снизошел
мир. И оставался в нем.
Но старый владелец гостиницы все больше беспокоился.
Он часто ходил на причал, всматривался в противоположный
берег.
— Странно, — сказал он наконец Маккею, когда солнце
уходило за вершины. — Поле должен был быть у меня сегодня.
Он никогда не нарушал свое слово. Если не мог прийти сам,
послал бы одного из сыновей.
Маккей рассеянно кивнул.
— Еще одного я не понимаю, — продолжал старик. — Весь
день я не видел дыма над хижиной. Как будто их там нет.
— Где же они могут быть? — равнодушно спросил Маккей.
— Не знаю, — в голосе хозяина звучало беспокойство. —
Это меня беспокоит, мсье. Поле жесткий человек, да; но он
мой сосед. Может быть, несчастный случай...
— Если что-нибудь случилось, они дадут знать, — сказал
Маккей.
— Может быть, но... — старик колебался. — Если он за-
втра не придет и я снова не увижу дыма над хижиной, я от-
правлюсь туда, — закончил он.
Маккей испытал легкий шок: завтра он будет знать, точно
знать, что произошло в маленьком лесу.
— На вашем месте я не стал бы ждать слишком долго, —
сказал он. — Несчастные случаи возможны.
— Пойдете со мной, мсье? — спросил старик.
’’Нет, — прошептал предупреждающий голос. — Нет. Нс
ходи!”
— К сожалению, мне нужно кое-что написать, — вслух
сказал он. — Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной своего
человека. Я приду.
Всю ночь он спал без сновидений, и поющий лес баюкал
его.
Утро прошло без всяких знаков с противоположной сторо-
ны. Через час после полудня Маккей видел, как старый хозяин
и его человек плыли по озеру. Неожиданно все спокойствие
Маккея исчезло. Он достал свой полевой бинокль и следил за
этими двумя, пока они не причалили к берегу и не скрылись
в роще. Сердце его забилось сильнее, ладони вспотели, губы
пересохли. Он вглядывался в берег. Долго ли они в лесу? Дол-
жно быть, нс меньше часа. Что они там делают? Что нашли?
10 21506 289
Он недоверчиво смотрел на часы. Прошло всего пятнадцать
минут.
Медленно тянулись секунды. И действительно, прошел це-
лый час, прежде чем он увидел, как они идут к берегу и стя-
гивают лодку в воду.
Горло Маккея пересохло, пульс оглушительно бился в
ушах: он заставил себя успокоиться, неторопливо направиться
к причалу.
— Все в порядке? — крикнул он, когда они были близко.
Они не ответили, но когда скиф был привязан, они посмотрели
на него, и на их лицах были ужас и изумление.
— Они мертвы, мсье, — прошептал хозяин. — Поле и оба
его сына — все мертвы!
Сердце Маккея подпрыгнуло, он почувствовал легкое го-
ловокружение.
— Мертвы! — воскликнул он. — Что их погубило?
— Что, кроме деревьев, мсье? — ответил старик, и Маккею
показалось, что он смотрит на него несколько странно. — Их
убили деревья. Понимаете, мы пошли по тропе через рощу,
и в конце ее путь преградили упавшие деревья. Над ними
жужжали мухи, мсье, поэтому мы принялись искать. Они бы-
ли под деревьями, Поле и его сыновья. Пихта упала на Поле
и раздавила ему грудь. Другой сын лежал под пихтой и не-
сколькими березами. Они сломали ему спину и вырвали глаз
— но эта последняя рана была не свежая. Он помолчал.
— Должно быть, неожиданный порыв ветра, — сказал его
человек. — Ноя никогда о таких порывах не слышал. Никакие
деревья не упали, кроме тех, что лежали на них. А эти как
будто выпрыгнули из земли. Да, как будто вырвались и прыг-
нули на них. Или их вырвали какие-то гиганты. Они не сло-
маны, корни у них голые...
— Но второй сын? У Поле ведь их было двое? — Маккей
старался изо всех сил скрыть дрожь в голосе.
— Пьер, — сказал старик, и снова Маккею почудилось
что-то странное в его взгляде. — Он лежал под пихтой. У него
перерезано горло.
— Перерезано горло! — прошептал Маккей. Его нож!
Нож, который сунула ему в руку теневая фигура.
— Перерезано горло, — повторил хозяин. — Ив нем сло-
манная ветвь, которая это сделала. Сломанная ветвь, мсье,
острая, как нож. Должно быть, ударила Пьера, когда пихта
290
падала, и разорвала ему горло. Ветвь сломалась при падении
дерева.
Маккей стоял, теряясь в диких предположениях.
— Вы сказали, сломанная ветвь? — побелевшими губами
спросил Маккей.
— Сломанная ветвь, мсье, — хозяин смотрел ему в глаза.
— Это ясно. Жак, — обратился он к своему человеку, — иди
в дом.
Он подождал, пока тот скрылся из виду.
— Не все ясно, — негромко сказал он Маккею. — Потому
что в руке Пьера я нашел вот это.
Он сунул руку в карман и достал пуговицу, прикреплен-
ную к обрывку ткани. Ткань и пуговица — это части окро-
вавленного пиджака Маккея, который он утопил в озере. Не-
сомненно, они были оторваны, когда он ударил сына Поле.
Маккей пытался заговорить. Старик поднял руку. Пуго-
вица и ткань нырнули в воду. Волна приняла их и понесла,
потом дальше и дальше. Они молча следили, пока ткань не
исчезла.
— Ничего не говорите мне, мсье, — повернулся к нему
старик хозяин. — Поле был трудным человеком, и сыновья
его не легче. Деревья их ненавидели. Деревья их убили. И
теперь деревья счастливы. Вот и все. А этот — сувенир —
исчез. Я забыл, что видел его. Но мсье тоже лучше... уйти.
Вечером Маккей собрался. Когда рассвет начал проникать
в его окно, он долго смотрел на маленькую рощу. Она просы-
палась, сонно шевелилась, как томная изящная девушка. Он
пил ее красоту в последний раз, прощался с ней.
Маккей хорошо позавтракал. Сел за руль. Мотор зарабо-
тал. Старик и его жена, как всегда заботливо, пожелали ему
удачи. На их лицах было дружелюбие, а в глазах старика еще
и благоговейный страх.
Дорога шла через густой лес. Скоро гостиница и озеро ис-
чезли.
Маккей ехал, напевая, его сопровождал мягкий шепот лис-
тьев, веселое пение сосен; нежный, дружеский, ласковый го-
лос леса. Как прощальный дар, лес вливал в него свой покой,
свое счастье, свою силу.
ЖИТЕЛИ АДА
К северу от нас уходил в зенит луч света. Его источник
был скрыт горой. Луч образовывал столб голубого тумана с
такими резкими границами, какие были бы у дождя, идущего
из тучи с четкими краями. Похоже на луч прожектора в ажур-
ной дымке. Теней он не отбрасывал.
На его фоне четко видны были пять черных вершин, и я
понял, что вся гора по форме напоминает руку. Рука, каза-
лось, вытянулась вперед. Такое впечатление, как будто она
что-то отталкивает. Сверкающий луч мгновение стоял непод-
вижно, потом разбился на мириады маленьких блестящих ша-
ров, которые, постепенно опускаясь, брызнули по всем на-
правлениям. Казалось, они что-то ищут.
Лес затих. Все лесные звуки словно затаили дыхание. Я
чувствовал, как жмутся к ногам собаки. Они тоже молчали,
но каждая мышца их тел была напряжена, шерсть стояла ды-
бом, а глаза, устремленные на опускающиеся огни, остекле-
нели от ужаса.
Я повернулся к Андерсону. Он тоже.смотрел на север, где
снова поднялся луч.
— Это не мржет быть простым северным сиянием, — ска-
зал я, почти не шевеля губами. Горло у меня пересохло, как
будто Лао Цзай насыпал мне в рот свой порошок страха.
— Во всяком случае я такого не видел, — ответил Андерсон
так же тихо. — И кто слышал о северном сиянии в это время
года?
Он высказал мою собственную мысль.
— Мне почему-то кажется, что там идет охота, — сказал
он, — какая-то нечестивая охота... и хорошо, что мы от нее
далеко.
— Каждый раз, как поднимается свет, гора будто движет-
ся, — сказал я. — Что она отталкивает, Старр? Она заставляет
меня думать о замороженной облачной руке, которую Шан
Надур установил перед Воротами Призраков, чтобы удержать
их в логове, высеченном для них Эблисом.
Он поднял ладонь, прислушиваясь.
С севера, высоко над головой донесся шепот. Не щорох
северного сияния, а шепот. Он напоминал призрачный ветер,
292
дувший во времена сотворения мира в листве древних деревь-
ев, укрывавших Лилит. В этом шепоте слышалось требование.
Он был нетерпелив. Призывал кого-то туда, где находился
источник света. Он жаждал. В нем была неумолимая настой-
чивость. Он касался сердца тысячью холодных пальцев, на-
полнял страстным желанием бежать вперед и смешаться со
светом. Наверно, так чувствовал себя Одиссей, привязанный
к мачте, внимая хрустально сладкому пению сирен.
Шепот становился громче.
— Что с собаками? — воскликнул Айдерсон. — Ты только
посмотри на них!
Лайки с воем устремились к столбу света. Мы только смот-
рели, как они исчезают за деревьями. Вой скоро стих, и вновь
воцарилась тишина, прерываемая только настойчивым шепо-
том наверху.
Поляна, на которой мы остановились, выходила как раз
на север. Мы ушли, вероятно, на триста миль от первого боль-
шого поворота Коскоквима к Юкону. Это абсолютно дикая
местность. Мы вышли из Даусона в начале весны в поисках
пяти вершин, за которыми, как говорил нам знахарь атаба-
сков, золото выходит из земли густо, как замазка сквозь сжа-
тые пальцы. Никто из индейцев не согласился идти с нами.
Земля вокруг горы Руки проклята, сказали они. Мы увидели
вершины накануне, они слабо вырисовывались на фоне пуль-
сирующего света. А теперь мы увидели и свет.
Андерсон застыл. Сквозь шепот донесся странный топот и
шорох. Как будто к нам подбирается небольшой медведь. Я
бросил в костер охапку дров и, когда поднялось пламя, увидел,
как что-то ползет сквозь кусты. Двигалось оно на четверень-
ках, но на медведя не похоже. В голове промелькнуло — слов-
но ребенок, карабкающийся вверх по лестнице. Вдруг перед-
ние лапы поднялись. Нелепо и одновременно страшно.
Существо приближалось. Мы потянулись к оружию... и опу-
стили руки. Неожиданно мы поняли, что к нам ползет чело-
век. Да, это был человек. Все также на четвереньках он
приблизился к костру. Остановился.
— Я в безопасности, — прошептал он голосом, который
тут же эхом повторил шепот над головой. — Здесь я в без-
опасности. Они не могут выбраться за пределы голубого... Не
могут схватить вас, если вы сами не придете к ним...
Он повалился на бок. Мы подбежали к нему. Андерсон на-
клонился.
293
— Боже милостивый! — воскликнул он. — Фрэнк, ты
только посмотри на это!
Он указал на руки. Они были обмотаны лоскутками тол-
стого свитера. Сами руки напоминали обрубки. Пальцы изог-
нулись и впились в ладони. Плоть на них стерлась до кости.
Они похожи были на ноги маленького черного слона! Я быстро
осмотрел его целиком. Вокруг пояса толстая полоска из жел-
того металла. От нее отходит цепь в десяток звеньев, цепь
тоже металлическая, но металл белый, блестящий.
— Кто он? Откуда? — спросил Андерсон. — Посмотри, он
уснул, но даже во сне пытается ползти, подтягивает руки и
ноги. Боже милосердный!
Да, наш гость крепко спал, но его руки и ноги продолжали
двигаться. Руки и ноги двигались независимо от неподвижного
тела. Это было ужасно! Движения семафора. Если вы когда-
нибудь видели, как поднимается и опускается семафор, вы
поймете, что я имею в виду.
И вдруг шепот над головой стих. Огненный столб погас и
больше не появлялся. Ползущий человек застыл. Темнота на-
чала рассасываться. Рассвет после короткой летней ночи
Аляски. Андерсон потер глаза и повернул ко мне свое осунув-
шееся лицо.
— Ну и ну! — воскликнул он. — Можно подумать, ты
только что тяжело переболел!
— Посмотрел бы на себя... — ответил я. — Что ты обо всем
этом думаешь?
— Думаю, мы скоро услышим ответ, — ответил он, ука-
зывая на неподвижную фигуру под одеялами, которыми мы
ее укрыли. — Что бы это ни было — это гора... Это совсем не
северное сияние, Фрэнк. Похоже на отблеск адского пламени,
которым нас пугают проповедники.
— Дальше мы сегодня не пойдем, — сказал я. — Я не стал
бы его будить, даже если там за вершинами все золото мира
или если бы за нами гнались все дьяволы.
Ползущий человек провалился в сон, глубокий, как Стикс.
Мы промыли и перевязали ступни, в которые превратились
его кисти. Руки и ноги его задеревенели, как костыли. Он
даже не пошевелился, пока мы возились с ним. Лежал, как
упал: руки слегка приподняты, колени согнуты.
— Почему он полз? — прошептал Андерсон. — Почему не
шел ногами, как это делает подавляющее большинство людей?
294
Я распиливал металлическую полосу вокруг его талии. Зо-
лото, но такое не похожее на то, к которому я привык. Чистое
золото мягкое. Это тоже мягкое, но в нем есть какая-то соб-
ственная вязкая жизнь. Оно липло к напильнику. Я разрезал
его, разогнул, снял с тела и отбросил в сторону. Оно было
крайне отвратительно!
Человек спал весь день. Спустилась тьма, он продолжал
спать. Ночью не было ни столба света, ни рыщущих огней,
ни шепота. Местность как бы освободилась от какого-то ужас-
ного очарования. В полдень ползущий человек проснулся. Я
подпрыгнул, услышав приятный тягучий голос.
— Долго ли я спал? — спросил он. Он посмотрел на меня,
и в его бледно-голубых глазах появилась усмешка.
— Ночь — и почти два дня, — ответил я.
— А этой ночью были огни? — он кивком указал на север.
— И шепот?
— Нет, — сказал я. Откинув голову, он взглянул на небо.
— Значит, они все-таки сдались, — сказал он наконец.
— Кто сдался? — спросил Андерсон.
— Жители пропасти, — спокойно ответил странный гость.
Мы уставились на него, ожидая продолжения.
— Жители пропасти, — повторил он. — Существа, сотво-
ренные дьяволом аж до потопа. Они каким-то образом избе-
жали божьей кары. Опасности они не представляют, если
только не ответить на их призыв. Они не могут выйти из го-
лубого тумана. Я был их пленником, — просто добавил он. —
Они пытались догнать меня!
Мыс Андерсоном переглянулись.
— Вы ошибаетесь, — сказал человек. — Я не сошел с ума.
Дайте мне немного воды. Я скоро умру, но хочу, чтобы вы
отнесли меня как можно дальше на юг, а потом сожгли труп
на костре. Не хочу, чтобы эти адские духи могли утащить мое
тело. Вы тоже этого не захотите, когда я расскажу вам о них...
— Он колебался. — Кажется, вы сняли с меня цепь?
— Я ее срезал, — коротко ответил я.
— Слава Богу и за это, — прошептал ползущий.
Он отпил воды с коньяком, которую мы поднесли ему ко
рту.
— Рук и ног я не чувствую, — сказал он. — Они уже мер-
твы. Скоро и все остальное... Ну, они мне хорошо послужили.
А теперь я скажу вам, что находится за этой гадкой Рукой.
Ад!
295
Слушайте. Меня зовут Стентон, Синклер Стентон. Йель-
ский выпуск 1900 года. Исследователь. Я вышел из Даусона
в прошлом году в поисках горы с пятью вершинами, похожей
на руку. Мне сказали, что там много золота. Вы туда же? Я
так и думал. Осенью мой спутник тяжело заболел. Я отправил
его назад с несколькими индейцами. Немного погодя осталь-
ные индейцы от меня убежали. Я понял, что застрял, построил
себе убежище, запас пищи и залег на зиму. Весной я двинулся
дальше. Всего около двух недель назад я увидел пять вершин.
Впрочем, не с этой стороны, а с противоположной. Дайте еще
немного коньяка.
Видите ли, я сделал слишком большой крюк, — продолжал
он. — Слишком далеко зашел на север. Повернул назад. С
этой стороны до самого основания горы Руки только лес. А с
другой стороны...
Он немного помолчал.
— С другой стороны тоже лес. Но он не подходит к под-
ножию. Я прошел сквозь него. Передо мной на многие мили
протянулось ровное плато. Изношенное и древнее, как пус-
тыня вокруг руин Вавилона. За ним — вершины. Между ними
и мною, довольно далеко, что-то похожее на скальную насыпь.
И тут я увидел дорогу!
— Дорогу! — недоверчиво воскликнул Андерсон.
— Дорогу, — повторил Стентон. — Прекрасную ровную
каменную дорогу. Она вела прямо к горе. Да, это была насто-
ящая дорога, и тоже очень изношенная, как будто за тысячи
лет по ней прошли миллионы ног. По обе стороны от нее песок
и груды камней. Потом я присмотрелся к этим камням. Они
были обтесаны. Форма груд давала возможность предполо-
жить, что сотни тысяч лет назад это были дома. Они про-
изводили впечатление невероятной древности. Да...
Я приближался к горе. Груды камней лежали все теснее.
Какое-то ощущение невероятной опустошенности нависало
над ними, я будто чувствовал прикосновение призрака, такого
древнего, что это мог быть только призрак призрака.
Теперь я увидел, что принятое мною за каменную насыпь
у основания горы на самом деле было еще большим нагромож-
дением руин. А гора Руки оказалась еще дальше. Дорога про-
ходила мимо двух высоких скал, вздымавшихся, как ворота.
Человек смолк.
— Это и правда были ворота, — продолжал он. — Я до-
брался до них. Прошел между скалами. И тут же упал, вце-
296
лившись в землю в абсолютном ужасе. Я находился на ши-
рокой каменной платформе. Передо мной начиналась про-
пасть. Представьте себе Большой Каньон, раз в пять шире
настоящего, и с дном бесконечно более глубоким. Как будто
смотришь с края расколотого мира в бесконечность, где вра-
щаются планеты. На дальней стороне пропасти видны были
пять вершин. Они походили на гигантскую руку, предостере-
гающе поднятую в небо. По обе стороны от меня простиралась
пропасть.
Я мог смотреть вниз примерно на тысячу футов. Дальше
видимость закрывал густой туман. Словно голубоватая дым-
ка, собирающаяся над холмами в сумерки. А пропасть — она
была ужасна, ужасна, как Раналакская пропасть маори, ко-
торая отделяет мертвых от живых, и редкая душа имеет до-
статочно сил, чтобы преодолеть ее, но на обратный путь сил
не хватает никогда.
Я отполз от края и встал, испытывая сильную слабость.
Руками я держался за один из столбов ворот. На скале была
резьба. Все еще ясно различимые очертания человеческой фи-
гуры. Человек стоит, повернувшись спиной. Руки его вытя-
нуты. На голове необычная остроконечная шапка. Я посмот-
рел на другой столб. На нем такое же изображение. Столбы
треугольные, и картинки размещены на стороне, обращенной
от пропасти. Казалось, фигуры что-то сдерживают. Я прис-
мотрелся внимательней. Мне показалось, что за вытянутыми
руками видны какие-то смутные формы.
Я попытался прощупать их. И неожиданно ощутил нео-
бычное отвращение. Что-то напоминающее гигантских вер-
тикальных слизняков. Раздутые тела едва намечены, отчет-
ливо прощупываются только головы, определенно
шарообразные. Они... невероятно противны. Я отвернулся.
Вытянулся на каменной плите и заглянул вниз.
И увидел лестницу, ведущую в пропасть!
— Лестницу! — воскликнули мы.
— Лестницу, — повторил человек так же спокойно, как и
раньше. — Она, казалось, была не высечена из скалы, а встро-
ена в нее. Ступени шести футов длиной и трех шириной. Лест-
ница уходила от платформы и скрывалась в голубом тумане.
— Но кто мог сделать такую лестницу? — спросил я. —
Лестницу, встроенную в стену пропасти и ведущую в бездон-
ную яму?
297
— Не бездонную, — спокойно ответил человек. — Дно там
есть. Я добрался до него.
— Добрались? — мы повторяли его слова, как попугаи.
— Да, по лестнице, — сказал он. — Все очень просто. Я
спустился по лестнице. Но не в этот день. Я разбил у ворот
лагерь. На рассвете заполнил рюкзак пищей, а две фляжки
— водой из источника недалеко от столбов, прошел мимо рез-
ных монолитов и переступил через край пропасти...
Лестница шла под углом градусов в сорок. Спускаясь, я,
конечно, рассматривал ее. Ступени из зеленоватого камня,
совсем не похожего на гранитный порфирит, из которого сос-
тоит стена пропасти. Вначале я подумал, что строители удач-
но использовали какую-то скалу и именно из нес вырезали
гигантскую лестницу. Но правильный угол, под которым шла
лестница, делал это предположение маловероятным.
Спустившись примерно на полмили, я добрался до пло-
щадки. Здесь лестница делала поворот в форме буквы V и
продолжала спускаться под тем же углом. Получался зигзаг.
Потом я обнаружил, что лестница вся состоит из таких зигза-
гов. Никакое естественное образование не может иметь такой
фйрмы. Значит, лестница сооружена руками. Но чьими? Отве-
та — я думаю, он скрывается в тех руинах, — мы никогда не
узнаем.
К полудню мне уже не были видны пять вершин и край
пропасти. Надо мной и подо мной не было ничего, кроме го-
лубого тумана. Я не чувствовал головокружения, его приглу-
шало дикое любопытство. Что мне предстояло открыть? Древ-
нюю удивительную цивилизацию, царившую, когда на месте
полюсов были тропики? Я был уверен, что там нет ничего
живого: слишком уж давно все это было... Но такая удивитель-
ная лестница должна вести к чему-то не менее удивительно-
му. Мне и в голову не пришло вернуться.
Через равные промежутки я проходил мимо входов в ма-
ленькие пещеры. Две тысячи ступеней и вход, еще две тысячи
— и опять вход, и так далее. В полдень я остановился у одной
из таких расщелин. Должно быть, к тому времени я спустился
в пропасть на три мили, но прошел-то не менее десяти миль.
Я осмотрел вход. По обе стороны вырезаны те же фигуры, что
и на воротах вверху, только тут они обращены лицом вперед.
Руки вытянуты, как будто они что-то отталкивают. Лица за-
крыты вуалью. И за ними нет никаких отвратительных изоб-
ражений. Я вошел внутрь. Трещина углублялась, как нора,
298
ярдов на двадцать. Сухо и светло. Снаружи я видел стену
голубого тумана с четко обозначенным краем. Я ощутил не-
обыкновенное чувство безопасности, хотя и до этого никакого
страха не испытывал. Я понял, что фигуры у входа — страж-
ники. Но кого и от чего они охраняют?
Голубой туман сгустился и начал чуть-чуть светиться. Я
решил, что наступают сумерки. Немного поел и уснул. Когда
я проснулся, голубой туман снова посветлел: значит, наверху
рассвет. Я продолжил спуск. Я забыл о пропасти, зияющей
сбоку от меня. Не испытывал ни усталости, ни голода, ни
жажды, хотя ел и пил совсем мало. Ночь я провел в другой
пещере и на рассвете вновь продолжил спуск. И именно в этот
день я впервые увидел город...
Он некоторое время молчал.
— Город, — сказал он наконец, — понимаете, там внизу
город. Такого города вы никогда не видели, да и ни один че-
ловек ничего подобного не видел. Мне кажется, что пропасть
имеет форму бутылки. Отверстие перед пятью вершинами —
это горлышко. Насколько широко дно, я не знаю. Может, там
десять Англий. Внизу в голубизне стали заметны огоньки. По-
том я увидел вершины... вероятно, это можно назвать деревь-
ями. Но не наши деревья, а неприятные, какие-то змеиные.
Высокие тонкие стволы, а вверху клубок толстых щупалец с
отвратительными маленькими листочками, похожими на го-
ловки стрел. Деревья красные, ярко-красные...
В общем, я увидел... город. Миля за милей — ряды тесно
расположенных цилиндров. Они лежали на боку пирамидами
по три, по пять, нагроможденные друг на друга. Трудно объяс-
нить, на что похож этот город. Предположим, у вас есть во-
допроводные трубы определенной длины. Вы кладете рядом
три таких трубы, на них две, а на эти две еще одну. Или в
основании пять труб, над ними четыре, затем три, две и одна.
Понятно? Так они выглядят. Но на них еще возвышались баш-
ни, минареты, выпуклости, конусы и какие-то причудливые
утолщения. Они блестели, будто охваченные бледно-розовым
пламенем. Рядом вздымались ядовито-красные деревья, слов-
но головы гидр, охраняющих гигантских спящих червей. В
нескольких футах подо мною начиналась титаническая арка,
такая же неземная, как мост, перекрывающий ад и ведущий
в Асгард. Она изгибалась и исчезала внутри самой высокой
груды цилиндров. Она вызывала ужас... это нечто демониче-
ское...
299
Человек замолчал. Глаза его закатились. Он задрожал, и
вдруг его руки и ноги снова начали двигаться — ужасные пол-
зающие движения... С губ слетел шепот — отзвук того шепота,
что мы слышали накануне. Я закрыл ему глаза руками. Он
успокоился.
— Проклятые существа! — сказал он. — Сучья пропасть!
Я шептал? Да... но теперь им до меня не дотянуться... они не
могут!
Немного погодя он продолжил, так же спокойно, как рань-
ше.
— Я прошел по арке. Спустился в это... здание. Голубая
тьма окружила меня. Я почувствовал, что лестница стала спи-
ральной. Я спустился по ней и оказался... не могу сказать
вам... вероятно, можно это назвать комнатой. У нас нет под-
ходящих слов для обозначения того, что я там видел. В ста
футах подо мной — пол. Стены уходили вниз и в стороны от
того места, где я стоял, веером расширяющихся полумесяцев.
Помещение это было огромно и заполнено странным пятнис-
тым светом. Как будто он горел внутри зеленых и золотых
опалов. Я спустился ниже. Далеко передо мной возвышался
алтарь с колоннами. Колонны в виде колоссальных спиралей,
похожие на безумных осьминогов с тысячами пьяных щупа-
лец. Они опирались на спины бесформенных чудовищ, выре-
занных из алого камня. Передняя часть алтаря представляла
собой гигантскую пурпурную плиту, покрытую резьбой.
Не могу описать эту резьбу. Ни один человек этого не смо-
жет... Наш глаз может уловить ее не лучше, чем какие-нибудь
тени четвертого измерения. Только какое-то смутное ощу-
щение в мозгу. Расплывчатые существа, не создающие ника-
кого отчетливого представления, но накладывающиеся на соз-
нание, как горячие печати... возникают какие-то обрывки
мыслей о ненависти, о схватке между всяческими чудищами,
о невероятно отвратительных стремлениях и желаниях.
И тут я понял, что что-то находится перед алтарем в пя-
тидесяти футах надо мной. Я знал, что оно здесь, чувствовал
его присутствие каждым волоском и каждым кусочком кожи.
Что-то бесконечно злобное, бесконечно ужасное, бесконечно
древнее. Оно таилось, оно нависало, оно угрожало и оно...
было невидимо.
Невдалеке виднелся круг голубого света. Я побежал к не-
му. Что-то побуждало меня повернуться, подняться по ступе-
ням, уйти. Но это оказалось невозможным. Какая-то сила ве-
300
ла меня, словно я попал в сильное течение. Я прошел через
круг. И оказался на улице, которая уходила в туманную даль
между рядами покрытых резьбой цилиндров.
Там и тут торчали гадкие деревья. Между ними находи-
лись каменные сооружения. Я смог рассмотреть покрывавшие
их поразительные изображения. Цилиндры походили на глад-
кие, лишенные коры стволы упавших деревьев, усыпанные
ядовитыми орхидеями. Они били по глазам, скребли по нер-
вам. И нигде не видно и не слышно ничего живого.
В цилиндрах виднелись круглые отверстия, похожие на
круг, через который я покинул Храм Лестницы. Я прошел в
одно из них и оказался в длинной пустой сводчатой комнате,
чьи кривые стены почти смыкались в двадцати футах над моей
головой, оставляя широкую щель, которая вела в такую же
комнату наверху. В комнате не было абсолютно ничего, кроме
того же пятнистого красноватого света, который я видел в Хра-
ме. Я споткнулся. Я по-прежнему ничего не видел, но спотк-
нулся обо что-то лежащее на полу. Протянул руку — и она
коснулась чего-то холодного и гладкого... это что-то шевель-
нулось... я повернулся и рванулся оттуда... побежал, разма-
хивая руками... плача от ужаса...
Когда я пришел в себя, то по-прежнему находился среди
каменных цилиндров и красных деревьев. Я пытался вернуть-
ся, найти Храм. Я более чем испугался. Я походил на только
что отлетевшую душу, которая ощутила первые ужасы ада.
Храм я не смог найти, сколько ни старался. Потом туман на-
чал сгущаться и светиться, цилиндры засверкали ярче. Я по-
нял, что в мире вверху начался вечер, и чувствовал, что с
темнотой для меня наступает время опасности. Что сгуща-
ющийся туман — это сигнал к пробуждению существ, жи-
вущих в пропасти...
Я вскарабкался на одно из сооружений. Спрятался за кош-
марным каменным чудовищем. Может быть, подумал я, уда-
стся пересидеть, пока туман не посветлеет и опасность не ми-
нует. Вокруг меня послышался какой-то ропот. Он был
повсюду... он рос, рос, перешел в громкий шепот. Я выглянул
из-за камня на улицу. Увидел движущиеся огоньки. Все боль-
ше и больше огней, они выплывали из круглых дверей и за-
полняли улицу. Самые высокие плыли в восьми футах над
тротуаром, самые низкие — в двух. Они торопились, они про-
гуливались, они кланялись, они останавливались и шептали...
— Боже праведный! — выдохнул Андерсон.
301
— Да, — продолжал человек, — это, несомненно, были
живые существа. У них есть сознание, воля, мысли — не знаю,
что еще. В поперечнике самые большие достигали двух футов.
В центре яркое ядро — красное, синее, зеленое. Это ядро пос-
тепенно тускнело и переходило в туманное сияние... Казалось,
оно скрывает пустоту, но пустоту, в которой что-то есть. Я
напрягал глаза, стараясь рассмотреть тело, в котором играли
и переливались огни, но ничего не видел.
И вдруг я одеревенел. Что-то холодное и тонкое, как
хлыст, коснулось моего лица. Я повернул голову. Рядом со
мной три огонька. Бледно-голубые. Они смотрели на меня —
если можно вообразить, что эти огни — глаза. Еще одна плеть
схватила меня за плечо. От ближайшего огонька послышался
резкий шепот. Я закричал. Шепот на улице неожиданно стих.
Я оторвал взгляд от бледно-голубого шара, удерживавшего
меня, и оглянулся — все эти твари устремились ко мне. Они
подлетали, останавливались и смотрели. Теснились, толка-
лись, как толпа зевак на Бродвее. Я почувствовал, что меня
касаются десятки щупалец...
Я пришел в себя уже в огромном Храме Лестницы. Я лежал
у подножия алтаря. Все тихо. Огней нет, только пятнистый
красный свет. Я вскочил на ноги и побежал к лестнице. И
сразу загремел на пол. Я увидел, что вокруг пояса у меня
полоска желтого металла. К ней прикреплена цепь. Я прико-
ван к алтарю.
Я сунул руку в карман, чтобы достать нож и перерезать
кольцо. Ножа не было! У меня отобрали все, кроме одной
фляжки, которая висела на шее и которую, я думаю, они при-
няли за часть... моего организма. Я попытался сломать кольцо.
Оно казалось живым. Извивалось у меня в руках и сжималось
теснее. Я потянул за цепь. Она не подалась. И тут я ощутил
присутствие невидимого Существа на алтаре. Упал у алтаря
и заплакал. Подумайте: я оказался один в этом месте стран-
ного света, с нависшим надо мной древним ужасом — это чу-
довищное, невидимое нечто, это немыслимое существо расп-
ространяло волны кошмара...
Немного погодя я взял себя в руки. Обнаружил у одного
из столбов желтую чашу, полную какой-то густой белой жид-
кости. Выпил ее. Меня не беспокоило, что я могу отравиться.
Но вкус оказался приятным, и силы неожиданно вернулись
ко мне. Очевидно, с голоду я не умру. Огоньки, чем бы они
302
ни были, имеют представление о потребностях человеческого
организма.
Красноватый пятнистый свет стал как-то сгущаться. Сна-
ружи донесся шепот, и через круглое отверстие потянулись
один за другим сверкающие шары. Они строились рядами, по-
ка не заполнили весь Храм. Шепот их превратился в пение,
пение в шепот, оно поднималось и падало, поднималось и па-
дало, и сами шары в том же ритме поднимались и опускались,
поднимались и опускались.
Всю ночь шары прилетали и улетали, всю ночь продол-
жались их песни и пляски. Они довели меня до того, что я
почувствовал себя всего лишь атомом сознания в океане ше-
пота; и этот атом начал подниматься и опускаться вместе с
шарами. Говорю вам, даже мое сердце пульсировало в унисон
с ними! Красный свет побледнел, шары потянулись наружу,
шепот стих. Я снова был один и знал, что в моем мире начался
новый день.
Я спал. Проснувшись, обнаружил у столба белую жид-
кость. Осмотрел цепь, приковывающую меня к алтарю. Начал
тереть два звена друг о друга. Тер несколько часов кряду.
Когда красный свет вновь начал начал сгущаться, звенья не-
множко сточились. Во мне снова родилась надежда. Возмож-
ность сбежать есть...
Снова появились туземные огни. Всю ночь звучала поганая
песня, шары поднимались и опускались. Мелодия захватила
меня. Пульсировала во мне, пока каждый нерв и каждая мыш-
ца не задрожали в такт. Губы мои напряглись, как губы че-
ловека, пытающегося закричать в ночном кошмаре. И нако-
нец зашептали то же, что и жители пропасти. Тело мое
дергалось в унисон с огнями, я двигался и издавал звуки, как
эти безымянные существа, и душа моя заполнилась ужасом и
бессилием. И тут я увидел... Их!
— Увидели огни? — тупо спросил я.
— Увидел существ под огнями, — ответил он. — Большие
прозрачные слизняковые тела, с десятками извивающихся
щупалец, с круглыми зияющими пастями под огненными ша-
рами. Будто призраки невероятно чудовищных слизней! Я мог
видеть сквозь них. Я смотрел на их поклоны, слушал шепот...
Тут наступил рассвет, и они устремились к выходу. Они не
ползли и не шли, они плыли. Проплыли и исчезли!
Я не спал. Весь день мучился с цепью. Когда снова начал
сгущаться красный свет, я протер примерно шестую часть зве-
303
на. И всю ночь я шептал и кланялся вместе с жителями про-
пасти, воспевая вместе с ними гимны, посвященные Сущест-
ву, нависшему надо мной!
Дважды еще наступали сумерки, и меня охватывали чары
— но на утро пятого дня я разорвал цепь. Я свободен! Выпил
белой жидкости из чаши, перелил оставшееся в свою фляжку.
Побежал к ступенькам, промчался мимо невидимого ужаса,
мимо алтаря и снова оказался на мосту. Перешел пропасть, и
оказался на Лестнице.
Можете себе представить, что это за чувство — бежать из
Ада? Ад жег мне спину, ужас подгонял меня. Город скрылся
в голубом тумане, когда я почувствовал, что больше не могу
двигаться. Сердце билось в горле, каждый его удар был как
удар молота. Я упал перед входом в одну из маленьких пещер,
чувствуя, что это убежище. Заполз в него и стал ждать, когда
туман сгустится. Это случилось почти сразу. Далеко внизу
послышался громкий гневный шепот. В отверстие пещеры я
увидел столб света, восставший из пропасти. Мимо пещеры
поплыли мириады шаров; глаза жителей искали меня. Снова
и снова разгорался свет, поднимались и опускались шары. Они
объявили большую охоту. Шепот становился громче, настой-
чивей.
Во мне росло отчаянное желание присоединиться к их пес-
не, как я это делал в Храме. Я до крови искусал губы, чтобы
они не шевелились. Всю ночь из пропасти поднимался столб
света, всю ночь летали шары и звучал шепот. Теперь я понял
назначение пещер и резных фигур, которые сохранили свою
спасительную силу. Но кто их вырезал? Почему они пост-
роили город на краю пропасти и зачем опустили в нее Лест-
ницу? Кем они были для этих существ и как могли жить рядом
с ними? Ясно, что у них была какая-то цель. Иначе они не
Стали бы предпринимать такую грандиозную работу, как стро-
ительство Лестницы. Но какова эта цель? И почему те, что
жили наверху, давно исчезли, а те, что в пропасти, живы до
сих пор? Ответа я не мог найти — да и до сих пор не нахожу.
Даже фрагментов теории у меня нет.
Пока я так размышлял, наступил рассвет, а с ним и ти-
шина. Я допил то, что оставалось во фляжке, выполз из пе-
щеры и снова начал подъем. В полдень ноги мои отказали. Я
разорвал рубашку, обвязал колени и руки. И пополз дальше.
В сумерках я снова залез в одну из пещер и ждал, пока не
304
сгустился голубой туман, he поднялся столб света и не начался
шепот.
Но теперь в шепоте звучала новая нота. Он больше не гро-
зил мне. Он звал и льстил. Он манил. Он притягивал. Новый
ужас охватил меня. Во мне поднялось мощное желание выйти
из пещеры и спуститься вниз, отдаться огням, позволить им
делать со мной, что угодно, унести, куда угодно. Желание
росло. С каждой вспышкой луча оно усиливалось, и я наконец
задрожал от желания, как дрожал от песни в Храме. Тело мое
превратилось в живой маятник. Вздымался столб света, и я
устремлялся к нему. Но душа не сдавалась. Она прижимала
меня к полу пещеры. Всю ночь она боролась с телом, со страш-
ными чарами жителей пропасти.
И опять наступил рассвет. Снова я выполз из пещеры и
увидел Лестницу. Подниматься я больше не мог, руки мои
кровоточили, ноги болели. Я с диким трудом заставлял себя
переползать со ступеньки на ступеньку. Скоро руки онемели,
ноги омертвели. Только воля тянула мое тело вверх шаг за
шагом...
И цветной кошмар бесконечного подъема по бесконечным
ступенькам, воспоминания о тупом ужасе, настигавшем меня,
когда я прятался в пещерах, а свет пульсировал, а шепот все
звал и звал, воспоминания о том моменте, когда я проснулся
и обнаружил, что тело подчинилось этому зову и утащило
меня к выходу, а мириады шаров столпились снаружи в ту-
мане и глядят на меня. И мучительный долгий подъем к поки-
нутому раю голубого неба и открытого мира.
А потом — неожиданное осознание того, что надо мной
чистое небо, а край пропасти — позади, и смутные картины,
как я ползу мимо гигантских ворот, прочь от пропасти, сны
о странных гигантах в остроконечных шапках с затянутыми
вуалью лицами, которые толкают меня в спину и дают силы
ползти, отгоняют светящиеся шары, которые хотят утащить
меня назад, в провал, где в ветвях красных деревьев со зме-
иными коронами плывут планеты...
И долгий, долгий сон — один Бог знает, сколько я спал в
ущелье между скал. Проснувшись, я увидел далеко на севере
поднимающийся столб света, огни по-прежнему охотились,
шепот звал.
И снова я полз на омертвевших ногах, которые, подобно
кораблю древнего моряка, двигались сами, без моего участия,
но уносили меня от этого проклятого места. И вот ваш костер...
305
Человек улыбнулся нам. Потом тень усталости вновь на-
валилась на его лицо. Он уснул.
В полдень мы свернули лагерь и понесли человека на юг.
Три дня мы несли его, а он продолжал спать. На третий день
— во сне — он умер. Мы сложили большой костер и сожгли
его тело, как он и просил. Развеяли пепел в лесу вместе с
пеплом костра. Великим волшебством нужно обладать, чтобы
собрать этот пепел и снова утащить его в пропасть, которую
он называл проклятой. Не думаю, что у обитателей ада есть
такая сила...
Но возвращаться к пяти вершинам, чтобы проверить это,
мы не стали...
ЗОВ КТУЛХУ
(Найдено среди бумаг покойного
Френсиса Терстона, жителя Бостона)
"Со всей очевидностью можно пола-
гать, что от столь могущественных
сил или существ мог остаться некий
живой реликт — представитель весь-
ма отдаленной эпохи, времени, когда
сознание проявлялось, быть может, в
видах и формах, ушедших в небытие за-
долго до того, как Землю затопил люд-
ской прилив, — в формах, мимолетную
память о которых сумели сохранить
разве лишь поэзия да легенды, имену-
ющие их богами, чудовищами и
мифическими существами всех родов и
видов."
Алджернон Блэквуд
I
УЖАС, ВОПЛОЩЕННЫЙ В ГЛИНЕ
Мне думается, что высшее милосердие, явленное нашему
миру, заключается в неспособности человеческого ума согла-
совывать между собой свои собственные составляющие. Мы
живем на мирном островке счастливого неведения посреди
черных вод бесконечности и самой судьбой нам заказано по-
кидать его и пускаться в дальние плавания. Науки наши, каж-
дая из которых устремляется по собственному пути, пока что,
к счастью, принесли нам не так уж много вреда, но неизбежен
час, когда разрозненные крупицы знания, сойдясь воедино,
откроют перед нами такие злйвещйе перспективы реальности
и ничтожности нашего места в ней, что либо это откровение
лишит нас рассудка, либо от его мертвящего света нам приде-
тся бежать в покой и безмятежность новой эпохи слепого не-
ведения.
308
Теософы угадали грозное величие космического цикла, в
котором наш мир и сам род человеческий являются всего лишь
быстротечными эпизодами. Они указали на возможность сох-
ранения до наших времен отдельных реликтов минувшего, но
при этом пользовались весьма туманными определениями, ка-
кие, не будь они прикрыты елеем утешительного оптимизма,
наверняка заставили бы заледенеть нашу кровь и саму душу.
Но отнюдь не из их писаний дошел до меня нечаянный отблеск
давно минувших и недоступных нашему сознанию времен —
до сей поры он пронизывает меня холодом, когда я думаю о
нем, и сводит меня с ума, когда я вижу сны о нем. Проблеск
этот, подобно всем нечаянным проблескам истины, вспыхнул
у меня в мозгу в результате случайного совпадения разроз-
ненных фактов. В моем случае это были две вещи — статья
из старой газеты и рукопись покойного профессора, моего де-
да. Молю Бога, чтобы никому на свете не вздумалось вос-
полнить зияющие в моем рассказе пробелы, а уж я сам, пока
жив, нипочем не возьмусь за это дело. Думаю, что и покойный
профессор намеревался вечно хранить молчание о том, что
ему довелось узнать, и непременно уничтожил бы свои
записки, не будь его смерть столь неожиданна.
Мое знакомство с ужасающими фактами этой истории на-
чалось зимой 1926-27 годов, когда скоропостижно скончался
мой двоюродный дед Джордж Гэммел Энджел, отставной про-
фессор Браунского Университета в Провиденсе, штат Род-Ай-
ленд, слывший великим знатоком семитских языков. Кроме
того, он получил широкую известность как специалист по
древним надписям и в качестве такового часто приглашался
для консультаций директорами самых прославленных музеев
мира, так что его внезапный, пусть и в возрасте девяноста
двух лет, уход из жизни, думается мне, не остался незаме-
ченным в научных кругах. Интерес к его кончине подогре-
вался также сопутствующими ей странными обстоятельства-
ми и отсутствием очевидных причин. Смерть настигла
профессора вскоре после того, как он прибыл в родной город
на ньюпортском пароходе. Очевидцы утверждали, что он упал
замертво, случайно столкнувшись с никому не известным не-
гром, по виду матросом, выскочившим из дверей подозритель-
ного притона, каких немало встречается на обрывистом мор-
ском берегу, по которому проходит кратчайший путь от
портового района к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи
не сумели обнаружить в его организме никаких признаков
3()0
серьезных болезней и после долгих и путаных рассуждений
пришли к выводу, что причиной смерти послужило некое не-
определимое повреждение сердца, вызванное, по их мнению,
не в меру резвым для такого пожилого человека подъемом по
крутому склону горы. В то время у меня не было причин ос-
паривать это заключение, но последующие обстоятельства за-
ставили меня изменить свое мнение.
Мой дед умер бездетным вдовцом, и от меня, его един-
ственного наследника и душеприказчика, справедливо ожи-
дали наведения порядка в оставленных им бумагах, а также
основательного их изучения. Выполняя свой долг, я перевез
огромную груду дедовских папок и сундуков в свою бостон-
скую квартиру. Многие разобранные мною материалы будут
вскоре опубликованы Американским Археологическим обще-
ством, но содержимое одного из сундуков показалось мне че-
ресчур удивительным, и, следуя какому-то инстинктивному
чувству, я решил, что его надлежит держать подальше от пос-
тороннего глаза. Сундук был заперт, и я не мог к нему под-
ступиться до тех пор, пока мне не случилось наткнуться на
кольцо с ключами, которое профессор всегда носил при себе
в кармане сюртука. Только тогда мне удалось отпереть ящик
— но, как оказалось, лишь для того, чтобы оказаться лицом
к лицу с куда более головоломной проблемой. Что могли озна-
чать содержащиеся в нем предметы — подозрительного вида
глиняный барельеф, разрозненные рукописи, беглые заметки
и кипа газетных вырезок? Не стал ли мой дед легкомысленной
жертвой какой-нибудь дешевой мистификации? Чтобы
пролить свет на эти вопросы, я твердо решил разыскать экс-
центричного скульптора, осмелившегося, как мне тогда по-
думалось, бесцеремонно нарушить душевное равновесие ста-
рого человека.
Барельеф представлял собой неправильный прямоуголь-
ник толщиной менее дюйма и размером пять на шесть дюймов.
По всей очевидности, он был изготовлен совсем недавно. Од-
нако по своему духу и производимому впечатлению его формы
были далеки от современности, ибо какими бы многообраз-
ными и необузданными ни были прихоти нынешнего кубизма
и футуризма, они чаще всего не достигают той неизъяснимой
глубины и непосредственности, какие таятся в творениях пер-
вобытных мастеров. Здесь же, как мне показалось, прогляды-
вало нечто весьма родственное последним, хотя моя память
— при моем ее уже достаточно близком знакомстве с обшир-
310
ними коллекциями и трудами деда — и терпела полную не-
удачу в попытках приискать хоть какие-нибудь аналогии к
этому ни на что не похожему предмету или уловить хотя бы
отдаленный намек на что-либо подобное.
Нижняя часть плиты изобиловала знаками явно иеро-
глифического характера, а над ними выступала из глины фи-
гура, в которой угадывалось стремление художника изобра-
зить нечто вполне определенное — стремление, которому
явно никак не способствовала импрессионистская манера
исполнения. То было некое чудовище или, скорее, его,обоб-
щенный символ, задуманный и исполненный в образах, кото-
рые могло подсказать лишь воспаленное воображение безум-
ца. Если я скажу, что при взгляде на барельеф моя в
достаточной степени изощренная фантазия нарисовала
единоличное воплощение осьминога, дракона и уродливого
подобия человека, то мне удастся приблизительно передать
дух этого странного произведения. Неуклюжее чешуйчатое
тело с рудиментарными крыльями венчала мясистая, снаб-
женная щупальцами голова; однако по своему шокирующему,
в высшей степени ужасному впечатлению все эти детали не
шли ни в какое сравнение с общими очертаниями фантастиче-
ского существа. За фигурой скульптором было слабо намечено
подобие заднего архитектурного плана, являвшего собою
смутный намек на некое циклопическое строение.
Помимо вороха газетных вырезок к странному барельефу
прилагалось несколько стопок бумаги, по всей видимости, сов-
сем недавно исписанных рукой профессора Энджела — впро-
чем, без всякого старания выдержать какой-либо определен-
ный литературный стиль. Самым существенным документом
мне показалась рукопись с заглавием ’’Культ Ктулху”, второе
слово которого было тщательно выписано печатными буквами
с явной целью избежать ошибки в воспроизведении столь
трудно произносимого буквосочетания. Рукопись состояла из
двух частей. Первую часть предваряло заглавие ”1925 год:
Сновидческий опыт Г.Э.Уилкокса, проживающего в №7 по
Томас-стрит, Провиденс, штат Род-Айленд", вторую — "1908
год: Факты, изложенные инспектором полиции Джоном
Р.Леграссом (№121, Бьенвилль-стрит, Новый Орлеан, штат
Луизиана), на собрании Американского Археологического об-
щества; Замечания по этому поводу и сообщение профессора
Уэбба". Остальные бумаги, в основном, представляли собой
разрозненные краткие заметки; в одних из них описывались
зп
странные сны различных лиц, в других содержались выписки
из теософских журналов и книг (в первую очередь из труда
У.Скотта Эллиота ’’Атлантида и исчезнувшая Лемурия”), в
третьих — сведения о переживших века тайных обществах и
запретных культах со ссылками на соответствующие места в
известных мифологических и антропологических источниках
наподобие ’’Золотой ветви” Фрэзера и ’’Колдовских культов
Западной Европы" мисс Мюррей. Что же касается газетных
вырезок, то все они были посвящены необыкновенным случа-
ям душевных заболеваний и граничащим с самой настоящей
манией вспышкам группового помешательства, имевшим ме-
сто весной 1925 года.
Первая половина главной рукописи излагала весьма нео-
бычную историю. 1 марта 1925 года к профессору Энджелу
явился худощавый, смуглый молодой человек явно невротиче-
ского и склонного к экзальтации типа. В руках у него был
диковинный барельеф, вылепленный из совсем еще свежей,
сырой наощупь глины. В поданной им визитной карточке зна-
чилось имя Генри Энтони Уилкокса, младшего отпрыска од-
ной весьма добропорядочной семьи. Мой двоюродный дед уже
имел о нем некоторое представление: в последнее время этот
юноша обучался ваянию в род-айлендском художественном
училище и жил отдельно от родных неподалеку от училища
в доме "Флер де Лис". Уилкокс развился рано и, по общему
признанию, подавал признаки одаренности, даже гениальнос-
ти, но был крайне эксцентричным подростком: с раннего де-
тства он проявлял особый интерес ко всяким необычным ис-
ториям, видел странные сны и любил пересказывать их кому
ни попадя. Сам он считал себя "психически сверхчувствитель-
ным" индивидуумом, но солидная публика старинного купе-
ческого городка относилась к нему не иначе как к "малому с
вывихами" Неохотно общаясь со своей средой, он постепенно
выпал из поля зрения местного общества и был известен лишь
небольшому кругу лиц, составленному из людей искусства и
эстетов, проживавших по большей части в других городах.
Даже провиденсовский "Клуб любителей искусств", заботясь
о сохранении своей консервативной репутации, счел молодого
художника почти вовсе для себя потерянным.
В рукописи говорилось, что, не успев обмолвиться с хо-
зяином дома и парой слов, молодой скульптор вдруг, без вся-
кого предисловия, спросил, не поможет ли профессор, обла-
дающий столь глубокими познаниями в археологии,
3/2
разобраться ему в иероглифах, начертанных на принесенном
им барельефе. Изъяснялся он в высокопарной романтической
манере, которая поначалу показалась моему деду ничем иным
как притворством и попыткой изобразить мнимое почтение,
а потому он отвечал на вопрос гостя довольно резко — тем
более, что очевидная свежриспеченность предъявленной ему
штуковины свидетельствовала об ее отношении к чему угодно,
но только не к археологии. Последовавшее за этим возраже-
ние юного Уилкокса, поразившее моего деда и записанное им
слово в слово, весьма точно характеризует как странную, фан-
тастическую поэтику, пронизывающую всю его речь, так и
всю его личность в целом. ”Ну, конечно, — подтвердил он с
готовностью, — это совсем новая вещь. Я сам сделал ее прош-
лой ночью во сне, явившем мне странные города и картины
прошедших эпох, о которых ничего не ведали ни мечтатель-
ный Тир, ни созерцательный Сфинкс, ни опоясанный садами
Вавилон...”
Так приступил он к своему лихорадочному, сбивчивому
рассказу, неожиданным образом пробудившему в дремлющей
памяти профессора живые отзывы и возжегшему в его душе
самый пылкий интерес. Прошлой ночью произошло неболь-
шое, но самое значительное из всех пережитых Новой Анг-
лией за последние годы событий — землетрясение. Оно, по-
видимому, в значительной мере подогрело воображение
Уилкокса. Итак, отправившись в постель, он заснул и увидел
совершенно невероятный сон, в котором ему предстали гран-
диозные циклопические города, сложенные из каменных плит
и упавших с неба монолитов. Угрюмые, опутанные мокрой
зеленой тиной сооружения источали из себя воду и некую
потаенную угрозу. Стены зданий и многочисленные колонны
пестрели иероглифами, а снизу, из какой-то непостижимой
глуби, исходил голос — скорее даже не голос, а смутное, едва
уловимое внушение, которое даже самая изощренная челове-
ческая фантазия вряд ли смогла бы передать в звуковой фор-
ме. Во всяком случае, когда Уилкокс попытался сделать это,
у него получилось нечто почти непроизносимое: ’’ктулху
фхтагн".
Это звукосочетание не на шутку взволновало и встрево-
жило профессора Энджела. Со всей дотошностью ученого он
принялся выпытывать у скульптора мельчайшие детали его
сновидения и почти с неистовым напряжением рассматривал
барельеф, за работой над которым застало одетого в одну ноч-
313
ную рубашку, дрожащего от холода и ничего не понимающего
Уилкокса внезапное пробуждение от сна. Позже скульптор
рассказывал мне, что в тот момент мой дед проклял свой прек-
лонный возраст и самого себя впридачу за медлительность и
неспособность распознать как иероглифы, так и само изобра-
жение. Некоторые из вопросов деда показались его гостю не
имеющими никакого отношения к делу — в первую очередь
это касалось попыток старика выведать у Уилкокса, не связан
ли тот со какими-либо тайными культами и обществами. Он
никак не мог взять в толк, к чему это профессор чуть ли не
через каждое слово обещает молчать, как рыба, если его удо-
стоят приема в члены якобы известного его посетителю не то
мистического, не то языческого религиозного общества. Когда
же профессор Энджел окончательно уверовал в то, что скуль-
птор и в самом деле не имеет никакого отношения ни к одному
из существующих на свете культов и тайных обрядов, он под
честное слово обязал своего визитера рассказывать ему все
свои последующие сны. Тот сдержал свое обещание, и с мо-
мента первой встречи юноши с моим дедом рукопись стала
ежедневно пополняться записями, передающими наиболее по-
разительные фрагменты ночных видений скульптора, в каж-
дом из которых непременно присутствовал гнетущий душу
образ темных, сочащихся водой циклопических монолитов и
звучащий откуда-то из-под земли невнятный голос — или,
вернее, вещающее прямо на мозг чье-то зловещее сознание.
Два наиболее часто повторяющихся созвучия можно было пе-
редать как "ктулху” и "р’лайх”.
23 марта, гласит рукопись, Уилкокс не пришел, как обыч-
но, к профессору. Осведомившись по месту жительства, пос-
ледний узнал, что молодой человек неожиданно впал в ка-
кую-то странную лихорадку и был перевезен в родительский
дом на Уотермен-стрит. Ничто не предвещало болезни, однако
ночью он вдруг разразился диким воплем, поднявшим на ноги
всех художников, проживавших в том же доме. Состояние
больного внушало серьезные опасения: периоды глубокого об-
морока чередовались у него с приступами горячечного бреда.
Мой дед тут же позвонил родителям юноши и с того момента
принялся неукоснительно следить за ходом болезни, регуляр-
но навещая также доктора Тоби с Тайер-стрит, попечению
которого был поручен скульптор. Возбужденный лихорадкой
мозг юноши осаждали настолько странные образы, что даже
видавшего виды доктора пробирала невольная дрожь, когда
314
он начинал пересказывать их моему деду. Теперь, кроме при-
вычных уже камня и подземного голоса-внушения, в бреду
постоянно встречались фантастические упоминания о сопри-
косновении с неким гигантским, ’’поистине невероятного рос-
та”, существом, которое неуклюже топталось рядом или тяж-
кой поступью обходило вокруг скульптора. Ни разу юноше не
удалось описать его сколько-нибудь отчетливо, но и те отдель-
ные сдавленные восклицания, которые довелось услышать
доктору Тоби, убедили профессора, что этот страшный образ,
по-видимому, идентичен тому невообразимому чудищу, ко-
торое скульптор пытался отобразить в своем барельефе. Упо-
минание этого призрачного существа, добавил доктор, неиз-
менно служило прелюдией к переходу больного из бреда в
бессознательное состояние. Как ни странно, температура тела
юноши была ненамного выше нормальной, но, тем не менее,
совокупность симптомов заставляла предположить скорее соб-
ственно лихорадку, нежели умственное расстройство.
2 апреля, около трех часов пополудни, лихорадка Уилкок-
са прекратилась столь же внезапно, сколь и началась. Он под-
нялся с подушек и сел в постели, выразив безмерное удив-
ление тем обстоятельством, что ни с того ни с сего вдруг
оказался в родительском доме, и обнаружив полный провал в
памяти относительно всего, что происходило с ним начиная с
ночи 22 марта. Врач нашел пациента вполне здоровым, и че-
рез три дня тот вернулся в свое жилище во ’’Флер де Лис”.
Однако с того времени он больше ничем не мог помочь про-
фессору Энджелу. Вместе с болезнью его покинули и все
странные видения; еще с неделю он послушно пересказывал
моему деду свои сны, но они имели столь банальное, плоское
и не относящееся к делу содержание, что очень скоро
профессор перестал переводить на них свое время и бумагу.
На этом первая часть рукописи заканчивалась, но встре-
чающиеся в ней ссылки на некоторые другие разрозненные
материалы предоставили мне обильную почву для размыш-
лений — настолько обильную, что только закоренелый скеп-
тицизм, являвшийся в то время основой моей жизненной фи-
лософии, мог объяснить мое по-прежнему упрямое недоверие
к рассказам художника. Вызывали сомнение и записи деда,
воспроизводящие сны, которые посещали других людей в тот
же самый период, когда юный Уилкокс пересказывал профе-
ссору свои бредовые ночные видения. Похоже, в то время мой
дед основал нечто вроде своеобразной статистической службы,
315
проводившей опросы среди тех из его друзей, к которым он
считал уместным обратиться. Таких набралось немало, и от
каждого из них дед затребовал описания и точные даты всех
наиболее примечательных снов, виденных в последнее время.
Отклики на его запросы оказались столь пестрыми, а их ко-
личество — столь велико, что мне показалось удивительным,
как мог пожилой человек, да еще не имеющий при себе сек-
ретаря, управиться со всем этим делом. Оригиналы писем не
сохранилась, но дедовы комментарии к ним составили солид-
ный том, включающий в себя поистине многозначительный
материал. Опрос представителей деловых кругов и прочей
публики из среднего класса местного общества, этой пресло-
вутой ’’соли земли”, в целом дал отрицательный результат,
хотя в отдельных случаях и были зафиксированы тревожные,
равно как и бессвязные ночные впечатления. При этом они
неизменно относились ко времени между 23 марта и 2 апреля
— датам, ограничивающим период бредового состояния Уил-
кокса. Не намного более чувствительными оказались и люди
ученого пошиба. Впрочем, в четырех случаях описаний снов
угадываются очертания странных ландшафтов, а в одном про-
ступает страх перед чем-то неестественным и ненормальным.
Самые содержательные ответы поступили от художников
и поэтов, и я могу представить себе, какому паническому ужа-
су дали бы волю эти эстеты, имей они возможность сойтись и
сравнить свои впечатления. Как бы там ни было, но, не имея
на руках оригиналов ответных писем, я сильно подозревал
профессора в том, что он задавал своим адресатам наводящие
вопросы, а потом еще и редактировал всю корреспонденцию
с вольным или невольным желанием найти в ней то, что ему
хотелось. Вот почему мне по-прежнему казалось, что Уил-
кокс, каким-то образом осведомленный об имевшихся на ру-
ках у профессора странных фактах, постоянно и вполне на-
меренно вводил последнего в заблуждение. Что же до ответов,
полученных от людей искусства, то они представляли собой
поистине волнующее душу повествование. С 28 февраля по 2
апреля многие из опрошенных видели во сне чрезвычайно
причудливые вещи, причем интенсивность этих сновидений
несоизмеримо увеличивалась в период времени, адекватный
бредовому состоянию скульптора. Свыше четверти всех писем
было посвящено описанию ландшафтов и полузвуков-полув-
нушений, немногим отличающихся от тех, что являлись в бре-
ду Уилкоксу; некоторые респонденты сообщали о чувстве
316
неизбывного ужаса, испытанном ими при виде приближавше-
гося гигантского существа. Но один случай, подчеркнуто вы-
деляемый в заметках, был особенно ужасен. Речь идет об од-
ном широко известном архитекторе, в свое время страстно
увлекавшемся теософией и оккультизмом. Именно в тот день,
когда с Уилкоксом случился припадок, он вдруг почувствовал
острое недомогание и через несколько месяцев, исполненных
невыразимых страданий и непрестанных криков, в которых
можно было расслышать мольбу спасти его от некоего выходца
ада, трагически скончался. Если бы мой дед, описывая все эти
случаи, проставлял над ними вместо ничего не говорящих по-
рядковых номеров имена респондентов, я бы мог провести соб-
ственное расследование и убедиться в подлинности собранных
им фактов. Но делать было нечего — мне удалось выявить
лишь минимальное число опрошенных. Все они, однако, в об-
щем и целом подтвердили правдивость записей. Я бы очень
хотел знать, все ли опрошенные профессором люди чувство-
вали себя столь озадаченными его странным письмом, как те,
с кем мне удалось встретиться лицом к лицу. Как бы то ни
было, я надеюсь, что мои нынешние рассуждения никогда не
достигнут их ушей.
Как я уже говорил, приложенные к барельефу газетные
вырезки сообщали о многочисленных случаях паники, умо-
помешательств и эксцентричного поведения людей все в тот
же указанный выше период времени. Очевидно, профессор
Энджел воспользовался услугами какого-то пресс-бюро, ибо
число вырезок было невероятно, а источники их разбросаны
по всему свету. Сообщалось, например, о самоубийстве, ко-
торое совершил некий лондонец — посреди ночи он вдруг со-
скочил с постели и с ужасающим криком выбросился в окно.
Цитировалось сбивчивое, маловразумительное письмо, от-
правленное редактору одной из южноафриканских газет ка-
ким-то фанатиком, который, проанализировав свои сны, про-
рочил человечеству ужасное будущее. Из Калифорнии
извещали о раздаче членам одной из теософских колоний бе-
лых одежд для некоего "славного свершения", которое, впро-
чем, так и не состоялось; заметка из Индии сдержанно пове-
ствовала о серьезном беспокойстве среди туземцев,
начавшемся в конце марта. Умножились оргии вуду на Гаити,
а из африканских аванпостов цивилизации доносились вести
о зловещем ропоте среди чернокожих. Американская адми-
нистрация на Филиппинах отметила в этот же период беспо-
317
койное брожение среди некоторых племен. В ночь с 22-го на
23-е марта нью-йоркские полицейские были окружены тол-
пами истерически взвинченных левантинцев1. Весь запад Ир-
ландии исполнился дикими слухами, а художник-фантаст
Ардуа-Бонно выставил на весеннем парижском салоне 1926
года богомерзкое полотно ’’Ландшафт сновидений” А случаи
волнений в психиатрических больницах были настолько мно-
гочисленными, что, пожалуй, только чудо не позволило ме-
дицинской братии заметить это странное совпадение и вы-
вести из него какое-либо мистическое заключение. Эта
зловещая кипа вырезок служила беспристрастным и неоспо-
римым свидетельством, и сегодня я едва ли смогу чем-либо
оправдать свой бесстрастный рационализм, побудивший меня
равнодушно отложить в сторону пожелтевшие газетные лис-
тки. Правда, в то время во мне еще жило убеждение, что юный
Уилкокс всего лишь оперировал некими фактами, вытянуты-
ми из профессора Энджела во время их первой встречи.
II
РАССКАЗ ПОЛИЦЕЙСКОГО ИНСПЕКТОРА ЛЕГРАССА
Эти самые факты, благодаря которым барельеф и снови-
дения молодого скульптора приобрели такое огромное значе-
ние для моего деда, составляют содержание второй половины
его объемистой рукописи. В разговоре с Уилкоксом профессор
Энджел, как я понимаю, живо припомнил, что однажды ему
уже доводилось видеть изображение этого адского чудовища,
равно как и изучать неведомые иероглифы. И, уж конечно,
он вспомнил зловещее звукосочетание "ктулху". Все это не-
ожиданным и весьма тревожащим образом связалось у него в
голове, а потому нет ничего удивительного в том, что он весь-
ма бесцеремонно потребовал от молодого скульптора предста-
вить ему всю полноту картины.
Более ранние переживания моего деда, связанные с этой
историей, восходят к 1908 году — к семнадцатилетней дав-
ности собранию Американского Археологического общества,
состоявшемуся в Сан-Луи. Профессор Энджел, как и приличе-
ствовало столь крупному авторитету, обладающему выдаю-
щимися научными достижениями, должен был принять самое
активное участие во всех дискуссиях. По этой же причине он
оказался одним из первых, к кому обратились почтенные, но
318
не являющиеся членами Общества участники собрания, ко-
торые воспользовались благоприятным случаем, чтобы полу-
чить наиболее компетентные ответы на возникшие у них воп-
росы и тем самым добиться профессионального разрешения
своих проблем.
Главой этой делегации был полицейский инспектор Джон
Реймонд Леграсс, человек средних лет и довольно невыра-
зительной внешности, который, ничуть не подозревая о том,
что в самом непродолжительном времени ему предстоит стать
главным объектом внимания всех присутствующих, прибыл
из Нового Орлеана в надежде получить особого рода инфор-
мацию, каковую ему не удалось раздобыть ни в одном из ме-
стных источников. Он принес с собой на собрание то, ради
чего, собственно, и проделал столь долгий путь, — гротеск-
ную, отталкивающего вида и весьма почтенной древности ка-
менную статуэтку, происхождение которой сам он никоим
образом не мог определить. Не следует думать, что инспектора
Леграсса хоть в малейшей степени интересовала археология.
Его желание побудить ученых мужей пролить свет на нечто
доселе неизвестное объяснялось чисто профессиональными со-
ображениями. Эта статуэтка, или идол, или фетиш — как ее
ни назови — попала в руки полиции несколько месяцев тому
назад во время операции по разгону предполагаемых при-
верженцев вуду, проведенной в лесистых болотах к югу от
Нового Орлеана. Однако обряд, связанный с этим зловещим
изваянием, был настолько странным и ужасным, что даже
темные полицейские сообразили, что им довелось наткнуться
на совершенно неизвестный доселе культ, по своему дьяволь-
скому характеру далеко превосходящий самый мрачный из
всех африканских культов вуду. Его происхождение остава-
лось тайной, ибо из схваченных на месте членов секты не
удалось выжать абсолютно ничего, кроме весьма путаных и
неправдоподобных показаний. Последнее обстоятельство и
породило желание полиции установить природу ужасного
символа, а через нее, быть может, и проследить сам культ до
его первоисточника.
Едва ли инспектор Леграсс ожидал, что его вещественное
доказательство вызовет такую сенсацию, но факт остается
фактом: одного лишь взгляда на принесенный им предмет бы-
ло достаточно, чтобы повергнуть собравшихся ученых господ
в крайнюю ажиотацию. Не теряя времени даром, они стол-
пились вокруг инспектора и принялись так и эдак разгляды-
319
вать небольшую фигурку, чья абсолютная непохожесть ни на
один из известных науке артифактов вкупе с неподдельно глу-
бокой древностью столь убедительно указывали на еще нера-
скрытые, уходящие в седые глубины веков тайны. Ужасную
каменную статуэтку одушевляло никому неведомое направ-
ление скульптуры, а на ее тусклой зеленоватой поверхности
явно проступали следы неисчислимых веков.
Фигурка медленно переходила из рук в руки, и, один за
другим, ученые припадали к ней жадным взором, желая как
можно тщательнее ознакомиться с этим древним чудом. Нас-
читывающая от семи до восьми дюймов в высоту статуэтка
поражала удивительно высоким уровнем художественного ис-
полнения. Она представляла собой некое чудовище, которое,
кроме карикатурных человекоподобных очертаний, имело го-
лову осьминога, лицо, от которого исходила масса щупалец,
пористое чешуйчатое тело, крупные когти на передних и зад-
них конечностях и впридачу длинные узкие крылья за спиной.
Преисполненное пугающей и неестественной злобы существо
с раздувшимся, тучным туловищем в угрожающем полуприсе-
де возвышалось на прямоугольном пьедестале, покрытом не
поддающимися прочтению письменами. Оконечности крыльев
касались заднего края пьедестала, а длинные кривые когти
согнутых нижних лап охватывали его передний край. Ось-
миножья голова страшилища грозно наклонилась вперед, так
что кончики лицевых щупалец свисали на предплечья чу-
довищных передних лап, опирающихся на выгнутые дугой ко-
лени. В целом же статуэтка производила впечатление живого
существа, еще более таинственного и зловещего по причине
глубокой тайны, окутывавшей его происхождение. Бесконеч-
но глубокая, неисчислимая годами древность фигурки не вы-
зывала сомнений; при этом в ней не угадывалось ни малей-
шего намека на связь с какой бы то ни было ветвью древнего
мирового искусства, пусть даже относящегося к самым первым
проблескам земной цивилизации. Поистине, ее вообще невоз-
можно было отнести ни к какому временному периоду. Даже
материал, из которого она была изготовлена, оставался нераз-
решимой загадкой, ибо зеленовато-черная пористая масса с
золотистыми крапинками и радужными переливами просто не
могла существовать в рамках привычной нам геологии или
минералогии. Столь же непостижимыми оказались и знаки,
рассыпанные по всему пьедесталу статуэтки. Ни один из учас-
тников ученого собрания, представляющего половину миро-
320
вых авторитетов в данной области, так и не смог найти ни
малейшего указания на их хотя бы отдаленное лингвистиче-
ское родство с земными языками. Символы эти, равно как и
сама фигура, и составляющее ее вещество принадлежали че-
му-то ужасно далекому, чему-то резко отличному от всего,
что на сей день известно человеку; в них угадывались зло-
вещие намеки на некие незапамятно древние и чудовищно
греховные циклы бытия, с которыми ни окружающий нас мир,
ни наши представления о нем не имеют ничего общего.
И все же среди всех этих ученых мужей, горестно и мно-
гократно покачивавших головами, признавая свою полную
неспособность помочь инспектору, нашелся человек, испытав-
ший престранное ощущение давнего знакомства как с чу-
довищной статуэткой, так и с письменами на ней и решив-
шийся рассказать об этом присутствующим — правда, не без
чувства неловкости за ту безделицу, о которой взялся пове-
дать. То был покойный ныне Уильям Ченнинг Уэбб,
профессор антропологии в Принстонском университете, уче-
ный-исследователь далеко не последнего разряда. Сорок во-
семь лет тому назад ему довелось участвовать в экспедиции
по Гренландии и Исландии, имевшей целью отыскать новые
рунические надписи, но так и не преуспевшей в своем
начинании. Однако, занимаясь исследованиями северо-запад-
ной части побережья Гренландии, профессор обнаружил не то
вымирающее эскимосское племя, не то просто группу привер-
женцев весьма странного культа — любопытной раз-
новидности ’’дьяволопоклонничества”, — чьи верования
поразили его своей преднамеренной кровожадностью и
омерзительностью. Прочие эскимосы знали об этом культе
очень мало и говорили о нем с содроганием, добавляя, однако,
что исходит он из баснословно далеких времен — времен, ког-
да наш мир еще не был создан. Помимо отвратительных обря-
дов и человеческих жертвоприношений, он унаследовал от
древности странные ритуалы, посвящаемые высшему и стар-
шему из дьяволов — Торнасуку, и профессор Уэбб тщательно
записал из уст старого ангекока — колдуна — фонетическое
звучание имени верховного дьявола, как можно более точно
передав его буквами латинского алфавита. Но в данную мину-
ту для ученого собрания более важное значение имел тот
жуткий фетиш, которому поклонялись обнаруженные Уэббом
приверженцы неведомого культа и вокруг которого они
исступленно плясали, когда над ледяными утесами занима-
321
лась заря. Это был, по утверждению профессора, грубо выте-
санный из камня барельеф, несущий на себе неведомый чу-
довищный образ и таинственные надписи. Насколько он мог
припомнить, в самых существенных чертах он являл собой
грубую аналогию той устрашающей фигуре, что предстала
перед глазами собравшихся в Сан-Луи ученых мужей.
Это сообщение, вселившее в участников собрания вполне
понятную тревогу и удивление, вдвое против того взволновало
инспектора Леграсса, который тут же принялся донимать про-
фессора Уэбба дотошными расспросами. Он привез с собою
записи устного ритуала, исполняемого арестованными при-
верженцами болотного культа, и теперь он умолял ученого
как можно более точно припомнить звучание заклятий, слы-
шанных им от эскимосов-дьяволопоклонников. В зале воца-
рилось поистине гнетущее молчание, когда после скрупулез-
ного сопоставления всех мельчайших подробностей
полицейский и профессор объявили о фактическом тождестве
двух заклинаний, услышанных ими в столь далеко отстоящих
друг от друга географических областях. Границы между сло-
вами угадывались по сохраненным традицией ритмическим
паузам, и, по сути дела, то, что эскимосские шаманы и жрецы
из луизианских болот распевали перед родственными друг
другу идолами, сводилось примерно к следующему:
"Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р'лайх вгах?нагл фхтагн".
В одном существенном пункте Леграсс обладал перед про-
фессором значительным преимуществом — некоторые из за-
хваченных им молодых ублюдков согласились повторить то,
что рассказывали о значении этих слов старики. По их утвер-
ждению, эту фразу можно было перевести так:
”В этом доме в Р’лайхе бодрствует в ожидании мертвый
Ктулху".
А затем, уступив всеобщему упорному настоянию, Леграсс
более подробно рассказал о своей встрече с болотными идоло-
поклонниками. То была совершенно поразительная история,
и я ничуть не удивился, что она произвела на моего деда такое
сильное впечатление. То, что поведал полицейский инспек-
тор, во многом сходилось с самыми безумными видениями ми-
фотворцев и самыми невероятными измышлениями теософов.
Его слова указывали на поразительную способность всяческо-
го невежественного сброда к космическому мышлению — спо-
собность, которую до того никому бы и в голову не пришло
предположить в нем.
322
1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил
отчаянный призыв о помощи, исходивший из расположенного
к югу от города болотисто-озерного края. Местных скваттеров,
по большей части совсем диких, но добронравных жителей,
исчислявших свой род от служивших еще с Лафитом вояк,
смертельно перепугало некое неведомое явление, застигнув-
шее их врасплох посреди глубокой ночи. По всей видимости,
речь шла об очередной оргии вуду, но творилась она с ужа-
сающим размахом, о каком раньше никто и не слыхивал: с
тех пор, как в черных, населенных исчадиями ада лесах, куда
не смел сунуть носа ни один честный человек, начался беско-
нечный грохот тамтама, в окрестных поселениях бесследно
исчезли несколько женщин и детей. Из чащи леса доносились
исступленные вопли, пронзительные визги и душераздираю-
щее пение, сопровождаемое бешеной пляской дьявольских ог-
ней. Люди не могут больше все это терпеть, заключил испу-
ганный посланец скваттеров.
На склоне дня, погрузившись в две конные повозки и ав-
томобиль, два десятка полицейских во главе с дрожащим от
страха проводником-скваттером двинулись в путь. Когда до-
рога стала совсем непроезжей, все спешились и несколько
миль в угрюмом молчании шлепали по болоту, продираясь
сквозь ужасные кипарисовые заросли, куда не проникал днев-
ной свет. Отряду преграждали путь уродливые корни и свиса-
ющие вниз зловещие петли испанского бородатого мха; вре-
менами люди натыкались то на груду влажных камней, то на
странные руины, гнетущее впечатление от которых усилива-
лось намеками проводника на дьявольский облик обитателей
этих мест; всю эту унылую картину дополняли узловатые,
гниющие стволы деревьев и замшелые болотные островки. На-
конец показалось селение скваттеров, представлявшее собой
жалкое скопище убогих хижин, и сейчас же со всех сторон к
отряду бросились их истерически взвинченные обитатели с
фонарями в руках. В одно мгновение они тесно обступили во-
оруженных людей. Где-то далеко за селением слышался глу-
хой рокот тамтама, сквозь который через неправильные ин-
тервалы, соответствующие изменению направления ветра,
пробивались леденящие душу крики. Сквозь хилое мелко-
лесье, через которое в лесном мраке вились бесконечные тро-
пы, можно было разглядеть красноватые вспышки далеких ко-
стров. Никто из оробевших скваттеров, даже рискуя снова
быть брошенным на произвол судьбы, не согласился продви-
323
нуться ни на дюйм вперед по направлению к месту, где про-
ходил нечестивый шабаш идолопоклонников, а потому Лег-
рассу и девятнадцати его сотоварищам пришлось одним, без
помощи проводника, нырнуть под черные своды страшного
леса, куда никто из них прежде не ступал и ногой.
Заболоченная местность, в которую вступила полиция, из-
давна пользовалось дурной славой. Ходили легенды о таин-
ственном озере, недоступном взору обычного смертного, в ко-
тором живет огромное, полипообразное белое страшилище со
светящимися глазами, а из испуганного шепота скваттеров
можно было понять, что в полночь из подземных глубоких
пещер на поклонение ему вылетают дьяволы с крыльями ле-
тучих мышей. Так повелось, говорили они, задолго до Д’Ибер-
виля, до Ле Саля, до краснокожих индейцев и даже до того,
как в окрестных лесах появились первые звери и птицы. Один
взгляд на этот кошмар означает немедленную и мучительную
смерть, но ввиду того, что чудовище не раз являлось к посе-
лянам во сне, они слишком хорошо знали об этом и пред-
почитали держаться от него подальше. Правда, нынешняя ву-
дуистская оргия происходила на границе запретной
территории, но этот участок болота и сам по себе был доста-
точно зловещим, и Леграссу пришло в голову, что, может
быть, место, на котором свершалось идолопоклонничество,
вселяло в скваттеров больший ужас, нежели сопровождавшие
его буйство и душераздирающие крики.
Только великий поэт или неизлечимый безумец мог бы
подыскать слова для того, чтобы изобразить многоголосый
гвалт, доносившийся до людей Леграсса, когда сквозь черную
трясину они продирались навстречу красному зареву и глу-
хому рокоту тамтама. Эти дикие вопли, казалось, вырывались
отчасти из человеческих, отчасти из звериных глоток, и по-
лицейские замирали от страха, когда слышали, как люди из-
давали звериный рык, а зверь говорил языком человека. Не-
истовство, присущее животному миру, и оргиастическая
разнузданность человека сплетались в единый адский хор, и
все эти исступленные вопли, визги и пронзительные, словно
птичьи, крики поднимались над землей и уносились в дья-
вольские выси; человеческий слух едва мог выносить их гул-
кое эхо, что металось посреди этих мрачных лесов подобно
буйным порывам злобы, высвободившимся из непостижимых
бездн ада. По временам нестройные завывания и вопли сме-
нялись размеренным, ритмическим речитативом, и из огром-
324
ного содружества глоток, издали кажущегося хорошо вышко-
ленным хором сумасшедших павлинов, вырывалось мо-
нотонное пение, в котором постоянно повторялась одна и та
же ритуальная формула:
"Пх'нглуи мглв'нафх ктулху р'лайх вгах’нагл фхтагн".
Кроны деревьев становились все реже, стволы их — все
тоньше, и наконец люди Леграсса буквально наткнулись на
место, где происходила оргия. Четверо из них от ужаса едва
устояли на ногах, один упал без сознания, а двое разразились
безумными воплями, которые, к счастью, потонули в общей
какофонии и не были услышаны идолопоклонниками. Леграсс
плеснул холодной водой в лицо потерявшему сознание по-
лицейскому, и весь отряд, завороженный кошмарным зрели-
щем, застыл на месте.
Взгляду вновь прибывших открылся травянистый островок
площадью около акра, безлесый и довольно сухой, несмотря
на окружавшее его со всех сторон болото. Посреди него ска-
кала, вихлялась и кружилась неописуемо уродливая челове-
ческая орда, какую едва ли могло представить себе даже
извращенное воображение Сима или Ангароллы. Сбросив
одежды, этот пестрый сброд мычал, блеял и ревел по-ослино-
му, корчась в дикой пляске вокруг чудовищно огромного, вы-
ложенного широким кольцом костра; в самом центре огнен-
ного круга, время от времени проглядывая сквозь
колеблющуюся завесу пламени, стоял массивный, около вось-
ми футов в высоту, гранитный монолит, на вершине которого,
несоизмеримая с его громадными размерами, покоилась зло-
вещего вида резная статуэтка. С десяти эшафотов, через пра-
вильные промежутки расставленных вокруг опоясанного пла-
менем монолита, свисали, уронив головы, до неузнаваемости
изуродованные, беспомощные тела злосчастных скваттеров,
ранее исчезнувших из окрестных поселений, а внутри обра-
зуемого ими ужасного кольца бесновался безумный хоровод
идолопоклонников, бесконечной лентой виясь слева направо
между кольцом мертвых тел и кольцом огня.
И, может быть, только излишняя впечатлительность или
же далеко отдающееся эхо были повинны в том, что одному
из полицейских, испанцу по происхождению, почудилось,
будто из расположенных поодаль и скрытых густой тенью за-
рослей, из самого сердца этого мрачного леса древних пре-
даний и ужасов, кто-то зловеще вторил свершавшемуся на
поляне ритуалу. Встретившись позднее с этим человеком —
325
а звали его Хосеф Д.Галвец, — я убедился, что он и в самом
деле обладает невероятно развитым воображением. В разго-
воре со мной он зашел еще дальше в своих утверждениях —
он стал уверять меня, что слышал также хлопанье чьих-то
огромных крыльев и чувствовал на себе взгляд страшных све-
тящихся глаз, а за дальними деревьями ему привиделась не-
кая гороподобная белая масса. Но тогда мне подумалось, что
он просто чересчур наслушался всяких местных побасенок.
Впрочем, замешательство потрясенных полицейских прод-
лилось всего лишь несколько мгновений. Чувство долга пе-
ресилило страх, и несмотря на то, что беснующаяся толпа
насчитывала добрую сотню идолопоклонников, предводитель-
ствуемый Леграссом отряд, положившись на силу огнестрель-
ного оружия, решительно врезался в ряды омерзительного
сброда. Последовавшие за этим пять минут дикого шума и
хаоса не поддаются описанию. Посыпались мощные удары,
загремели выстрелы — и и вскоре вся завывающая орда
бросилась наутек. Когда же операция закончилась, Леграсс
насчитал сорок семь угрюмых, насупившихся пленников, ко-
торым он и приказал немедленно одеться и лечь на землю
между двумя шеренгами полицейских. Пятеро из идолопок-
лонников остались лежать мертвыми, а двоих, получивших
серьезные ранения, унесли на импровизированных носилках
их товарищи. Стоявшая на гранитном столпе статуэтка, была,
естественно, конфискована и доставлена инспектором в поли-
цейский участок.
Не успев как следует отдохнуть после долгого и утомитель-
ного обратного пути, Леграсс приступил к допросам. Плен-
ники оказались людьми смешанной крови, крайне низкого со-
циального положения и явно аберрантного умственного типа.
В большинстве своем то были матросы, потомки негров и му-
латов, эмигрировавших, главным образом, из Вест-Индии и с
португальских островов Зеленого Мыса (а именно, с острова
Брава). Как раз они-то и привнесли в этот пестрый культ эле-
менты вудуизма. Но не успели следователи задать и десяти
вопросов арестованным, как обнаружилось, что в исповедуе-
мом ими культе заключалось нечто более глубокое и древнее,
нежели обычный негритянский фетишизм. Эти жалкие соз-
дания, явившиеся продуктом вековой деградации и невеже-
ства, с удивительным упорством отстаивали истинность своего
отвратительного символа веры.
326
Предметом их поклонения, как они утверждали, были ве-
ликие Властители Древности, пришедшие в наш недавно за-
родившийся мир с неба и жившие в нем задолго до появления
первых людей. Теперь Властители Древности ушли под землю
и скрылись в морских водах, но их мертвые тела посредством
сновидений поведали свои тайны первым людям на Земле,
которые и создали на их основе вечно живущий культ. Про-
должателями его и были пленники Леграсса. Они были уве-
рены, что их верования существовали и будут существовать,
хоронясь от всех в тайных, разбросанных по всему миру ме-
стах, до той поры, пока не восстанет из своего темного дома
в могучем городе Р’лайх великий жрец Ктулху и не заберет
всю Землю под свою власть, как это уже было в незапамятные
времена. Однажды, когда звезды подадут ему тайный сигнал,
он непременно воззовет к своим приверженцам, и тайный
культ будет готов освободить его.
А до той поры ничто больше не должно быть сказано вслух.
Священную тайну не вырвать из поклонников культа ника-
кими мучительными пытками. Человек — отнюдь не един-
ственная мыслящая тварь на Земле, ибо для поддержания ве-
ры в немногих своих адептах из вечного мрака уже появлялись
некие существа. Но это были не великие Властители Древ-
ности. Ни один человек не видел Властителей Древности. Что
же до резного идола, то он изображает Великого Ктулху, и
никто не может сказать, подобны ли ему остальные Власти-
тели Древности, равно как никто из людей не сумеет прочесть
древнюю надпись на пьедестале идола, приблизительное со-
держание которой передается из уст в уста. Впрочем, сам ри-
туальный напев не является тайной — его лишь нельзя про-
износить громко в присутствии непосвященных. Напев этот
означает: "В своем доме в Р’лайхе мертвый Ктулху бодрствует
в ожидании”.
Позднее лишь двое из арестованных были признаны до-
статочно нормальными для того, чтобы отправиться на ви-
селицу за совершенные ими злодеяния, остальных же пере-
дали в различные психические лечебницы. Все они, впрочем,
отрицали свое соучастие в убийствах несчастных скваттеров,
утверждая, что они были совершены Черными Крылатыми
Богами, прибывшими к ним на празднество из незапамятно
древнего места собраний в населенном призраками лесу.
Добиться более ясного рассказа от этих слабоумных мистиков
было невозможно. Все сведения, которыми располагала
327
полиция, были вытянуты главным образом из престарелого
метиса по имени Кастро, заявившего, что давным-давно суд-
но, на котором он плавал, заходило в необозначенные на карте
порты и что ему доводилось разговаривать с живущими в горах
Кита бессмертными жрецами культа.
Старый Кастро припомнил обрывки ужасной легенды, по
своей дикости затмевающей все измышления теософов. В ней
дело представляется так, будто человек и окружающий его
мир появились совсем недавно и ненадолго. Были века, когда
на Земле правили другие создания, и у них были свои великие
города. По словам Кастро, Бессмертные Китайцы сообщили
ему, что их останки все еще находят в виде циклопических
руин на островах Тихого океана. Все эти создания умерли за
многие и многие тысячелетия до появления на Земле людей,
но существует тайное средство оживить их — нужно лишь
дождаться времени, когда звезды займут нужное положение
в круговороте вечности. Эти древние создания и сами явились
на Землю со звезд, принеся с собой собственные изображения.
Великие Властители Древности, продолжал Кастро, не сос-
тоят из плоти и крови. Конечно, у них есть определенная фор-
ма, что и доказывает эта изготовленная на звездах статуэтка,
но они созданы не из плотного вещества. Когда-то звезды за-
нимали благоприятное положение, и они могли, проплывая
по космическим безднам, переходить из одного мира в другой,
но потом звезды расположились худо, и их жизни настал ко-
нец. Но и не будучи живыми, они никогда не умирают до
конца. Сейчас все они лежат под каменными сводами домов
великого города Р’лайха, сохраняемые заклинаниями могу-
чего Ктулху для грядущего воскресения, которое наступит в
час, когда звезды и Земля снова будут благосклонны к ним.
Но в тот момент освобождению их тел должна поспособство-
вать какая-то посторонняя сила. Заклинания, сохраняющие
их в целости и сохранности, в то же время препятствуют им
самим даже чуть-чуть сдвинуться с места, и им остается толь-
ко лежать без сна во мраке и думать свои думы до тех пор,
пока над ними не прокатятся неисчислимые миллионы лет.
Они знают, что происходит во Вселенной, ибо общаются пере-
дачей мысли на расстоянии. Даже сейчас они разговаривают
между собой в своих каменных гробницах. Когда после бес-
конечных времен хаоса пришли первые люди, великие Влас-
тители Древности сообщили самому чуткому из них о своем
существовании, воздействуя на него через сновидения, ибо
328
только так их язык может быть понят созданными из плоти
млекопитающими существами.
Тогда-то, шептал Кастро, первые избранные и создали
культ поклонения малым идолам, принесенным Властителя-
ми Древности с темных звезд и явленным новым жителям
Земли. Культ этот будет жить до той поры, пока звезды снова
не примут правильное расположение, а жрецы тайного культа
не вызволят Ктулху из его гробницы, чтобы затем оживить
его подданных и возобновить его правление на Земле. Когда
наступит этот час, человечество и само сможет стать таким
же, как великие Властители Древности, — таким же вольным
и необузданным, живущим по ту сторону добра и зла, пре-
зирающим законы и нормы морали; и тогда все люди будут
кричать, убивать друг друга и пировать в великой радости. А
потом освобожденные Властители Древности научат их кри-
чать, убивать и радоваться по-новому, а еще потом вся Земля
воспламенится в холокасте экстаза и освобождения. Но/ю той
поры тайный культ должен посредством издревле установлен-
ных ритуалов хранить память о былом и предвещать грядущее
явление великих Властителей Древности.
В те отдаленные от нас времена отдельные избранники
могли беседовать с лежащими в гробницах Великими Богами,
но потом что-то случилось, и великий каменный город Р’лайх
со всеми своими монолитами и гробницами погрузился в оке-
ан, чьи глубокие, исполненные первородной тайны воды,
сквозь которые не дано проникнуть даже мысли, прервали это
трансцендентное общение. Но память о нем никогда не умрет,
и Верховные Жрецы говорят, что когда звезды снова займут
правильное расположение, город поднимется из океанских
бездн. Тогда из Земли выйдут заплесневелые и зловещие чер-
ные земные духи и принесут непостижимые вести, собранные
ими в пещерах под неведомыми ныне людям участками мор-
ского дна. Но о них старый Кастро не осмелился говорить бо-
лее подробно. Он поспешно оборвал свою речь, и уже никакие
уговоры и любезности не могли заставить его снова заговорить
на эту тему. О подлинных размерах Властителей Древности
он боялся даже помянуть. Самое сердце тайного культа рас-
положено посреди непроходимых пустынь Аравии, где, за-
таившись среди песков, на которые не бросал взгляд ни один
смертный, грезит во сне Ирем, Город Колонн. Культ Ктулху
не имел никакого отношения к европейским ведовским куль-
там и фактически неизвестен никому, кроме его привержен-
329
цев. В сущности, ни в одной оккультной книге не встречается
никаких воспоминаний о нем, хотя Бессмертные Китайцы го-
ворили, что в написанном безумным арабом Абдулом Аль-
Хазредом ’’Некрономиконе" посвященные могут уловить
глубинный, тайный, доступный лишь очень немногим смысл;
особенно же многозначительным является знаменитое
двустишие, о котором до сих пор ходит много всяческих тол-
ков:
То не мертво, что вечность охраняет, Смерть вместе
с вечностью порою умирает2.
Леграсс, потрясенный и не в малой степени озадаченный
показаниями старого метиса, принялся выискивать хотя бы
приблизительные истоки обнаруженного им культа, но все
впустую. Видимо, Кастро был прав, утверждая, что его оку-
тывает непроницаемая тайна. Специалисты из местного Тью-
лейнского университета не смогли пролить свет на происхож-
дение культа, равно как и сказать что-нибудь вразумительное
по поводу статуэтки, а потому обескураженный полицейский
инспектор обратился к высшим авторитетам в этой области,
однако единственным, что он от них услышал, был отчет про-
фессора Уэбба об экспедиции в Гренландию.
Лихорадочный интерес, вызванный среди членов Архео-
логического общества рассказом Леграсса и его необыкновен-
ной статуэткой, отразился в последовавшей затем оживлен-
ной переписке присутствовавших на собрании специалистов,
хотя официальные публикации Общества лишь вскользь упо-
мянули о случившемся. Осторожность — первейшая заповедь
для тех, кто привык частенько натыкаться на откровенное
шарлатанство и надувательство. Загадочную фигурку Леграсс
передал на время профессору Уэббу, но по смерти последнего
она снова вернулась к первоначальному владельцу и храни-
лась в его доме, где мне и довелось не столь давно ее увидеть.
Без всяких сомнений, эта ужасная статуэтка родственна ба-
рельефу, сделанному во сне юным Уилкоксом.
Я ничуть не удивился тому, что дед мой был так взволно-
ван рассказом скульптора, ибо легко представить себе, какие
мысли стали роиться у него голове, когда через несколько лет
после того, как Леграсс продемонстрировал ученым мужам
свою таинственную статуэтку, он вдруг встретился с челове-
ком, не только увидевшим во сне то же самое изображение и
те же самые иероглифы на нем, но и сумевшим досконально
воспроизвести несколько слов из устной формулы, одинаково
330
произносимой и дьяволопоклонниками, и ублюдочными при-
верженцами культа из луизианских болот. Совершенно есте-
ственным было и то, что профессор Энджел немедленно взялся
за дело, проявив в своих исследованиях невероятную энергию
и высочайшую скрупулезность истинного ученого; впрочем,
как я уже говорил, в то время я все еще подозревал молодого
Уилкокса в недобросовестности. В самом деле, мог же он краем
уха услышать о том, что происходило на ученом собрании, и
нарочито мистифицировать моего деда вымышленными сно-
видениями, дабы набить себе цену в глазах ценителей искус-
ства. Мой скептицизм сильно поколебали дедовские записи
снов других людей, а также огромная кипа газетных вырезок,
подтверждавших те же факты. После тщательного повторного
изучения рукописи и сопоставления выписок из теософских
и антропологических трудов с рассказом Леграсса я отпра-
вился в Провиденс, все еще намереваясь при встрече с юным
скульптором высказать ему свои упреки за столь непочтитель-
ное обхождение с престарелым ученым.
Уилкокс по-прежнему проживал в доме ’’Флер де Лис”,
оказавшемся прескверной викторианской имитацией бретон-
ского архитектурного стиля семнадцатого столетия, нахально
выставившей свой оштукатуренный фасад из скромной ше-
ренги милых колонистских домиков, построенных на древнем
холме под сенью церкви, увенчанной прекраснейшим в Аме-
рике георгианским шпилем. Я застал его за работой и, оглядев
расставленные тут и там скульптуры, тотчас же оценил его
высочайший и оригинальнейший талант. Я уверен, что в свое
время о нем заговорят как об одном из лучших ваятелей-де-
кадентов. Ему удалось воплотить в глине и мраморе тот то-
мительно-страшный мир ночных видений и фантазий, кото-
рый Артур Мейчен отобразил в своей прозе, а Кларк Эштон
Смит — в поэзии и живописи.
Смуглый, хрупкий, не слишком опрятный на вид, он вяло
откликнулся на мой стук в дверь, а затем, не поднимаясь со
стула, справился, по какому делу я пожаловал. Когда я пред-
ставился, он несколько оживился и сделал вид, что мое появ-
ление заинтересовало его, но не более того. Его можно было
понять: ведь мой дед, возбудив любопытство скульптора сво-
ими попытками разгадать его странные сны, при этом так и
не объяснил, зачем ему все это понадобилось. Я тоже не стал
распространяться на эту тему, но попытался как можно
деликатнее вызвать его на откровенность. Очень скоро я убе-
331
дился в его полнейшей искренности — во всяком случае, о
своих сновидениях он толковал в манере, не оставляющей в
этом никаких сомнений. По-видимому, они оставили глубо-
кий след в его душе и необыкновенно повлияли на все его
творчество — одна из его ужасающих скульптур особенно пот-
рясла меня способностью навевать самые мрачные мысли. Ее
прототипом мог быть только барельеф, вызванный к жизни
его же собственным жутким сновидением, но более четкие
очертания скульптуры, несомненно, сформировались под ру-
ками художника. Конечно же, это было то самое гигантское
чудовище, о котором он бессвязно говорил в бреду. Вскоре я
до конца уверился в том, что Уилкокс и в самом деле ничего
не знал о тайном культе, за исключением, пожалуй, ничтож-
ных подробностей, запомнившихся ему в ходе крайне прис-
трастного допроса, которому он подвергся со стороны моего
деда. И все же я отчаянно цеплялся за мысль, что мой собе-
седник мог бы приобрести свои ужасные впечатления иным
путем.
О своих снах он рассказывал все в той же причудливой,
романтической манере, позволявшей с леденящей душу от-
четливостью представить циклопический город, сложенный
из илистых, позеленевших от влаги камней (геометрия его,
пояснил Уилкокс каким-то странным тоном, была абсолютно
невероятной), и услышать этот зловещий, настойчивый, не-
прерывный полузов-полувнушение из-под Земли: ’’Ктулху
фхтагн, ктулху фхтагн...” Я знал, что эти слова составляли
часть жуткой фразы, повествующей о полусонном бдении
мертвого Ктулху в каменной гробнице, и признаюсь, что, не-
смотря на весь мой рационализм, они потрясли меня до глу-
бины души. И снова мне показалось, что Уилкокс откуда-ни-
будь да прослышал о дьявольском культе — просто этот факт
затерялся в массе столь же ужасных сведений, которые он
когда-то почерпнул из книг или измыслил собственным умом.
Могло же случиться так, что при столь обостренной чувстви-
тельности, свойственной молодому скульптору, мимолетно
навеянный образ нашел подсознательное воплощение в его
снах, затем в барельефе и, наконец, в страшной скульптуре,
которую я увидел в его мастерской. В таком случае обман,
которому поддался мой дед, носил абсолютно невинный ха-
рактер. Явно относясь к весьма впечатлительному и не очень
воспитанному типу людей, молодой человек не совсем отвечал
моему вкусу, но при этом я не мог отказать ему ни в гениаль-
332
ности, ни в порядочности. Распрощался я с ним вполне дру-
жески, пожелав успеха во всех его талантливых начинаниях.
Сущность дьявольского культа по-прежнему волновала
меня самым странным образом, а временами я даже тешил
себя мечтой о личной славе, которую могли бы доставить мне
изыскания в этой области. Я побывал в Новом Орлеане, долго
расспрашивал Леграсса и его коллег о ночном полицейском
рейде и часами всматривался в ужасную статуэтку. Кроме
того, мне удалось побеседовать кое с кем из оставшихся в жи-
вых болотных пленников. Старый Кастро, к сожалению, умер
несколько лет тому назад. Все, что мне довелось услышать из
первых уст, было по сути лишь более живым и подробным
подтверждением записей моего деда, но от этого интерес мой
только возрастал — я ощущал все большую уверенность в том,
что нащупал реальный след древнего и глубоко затаившегося
верования, и это открытие могло поставить меня в ряд выда-
ющихся антропологов. Я все еще считал себя убежденным ма-
териалистом (на самом деле, мне просто хотелось им быть) и
с почти необъяснимым упорством не принимал в расчет пол-
ное совпадение по времени и содержанию записей профессора
Энджела со зловещими фактами, о которых столь упорно тол-
ковали газетные вырезки.
Но здесь существовало еще одно обстоятельство. Прежде
я лишь подозревал, а теперь, боюсь, уже вполне уверен в том,
что смерть моего деда отнюдь не была естественной. Я уже
упоминал о том, что он упал замертво на узкой улочке, ве-
дущей к его дому от старого припортового района, кишмя ки-
шащего чужеземными ублюдками, после того, как его неосто-
рожно толкнул какой-то негритянский матрос. Я помнил о
преследованиях, каким подверглись луизианские болотные
идолопоклонники, большую часть которых составляли матро-
сы-полукровки, и ничуть не удивился бы, узнав о злодейском
использовании ими отравленных игл и прочих тайных спосо-
бах умерщвления людей, таких же древних и безжалостных,
как и сами их запретные верования и обряды. Правда, Лег-
расса и его людей пока не трогали, но мне доподлинно изве-
стно, что один норвежский моряк, видевший статуэтку, те-
перь уже мертв. Разве не могли слухи о дотошных
исследованиях, предпринятых моим дедом после встречи со
скульптором, достигнуть чьих-либо недобрых ушей? Теперь-
то я знаю — профессор Энджел умер потому, что знал или
ззз
хотел знать слишком много. И неизвестно еще, не погибну ли
я сам, последовав по его пути?
Ш
БЕЗУМИЕ, ВЫШЕДШЕЕ ИЗ МОРЯ
Если небеса пожелают когда-либо снизойти до меня своей
милостью, пусть сотрут они без остатка все последствия той
злосчастной случайности, что явилась мне в образе пожелтев-
шего бумажного листа. Листок этот никак нельзя отнести к
обычным вещам, на какие я мог бы наткнуться в круге своих
повседневных дел — то был старый номер австралийской га-
зеты ’’Сидней Буллитин” от 18 апреля 1925 года. Как это ни
странно, но его обошло своим вниманием даже бдительное
пресс-бюро, в свое время жадно выискивавшее повсюду ма-
териалы для научных изысканий моего деда.
С головой уйдя в изучение того, что профессор Энджел
назвал ’’культом Ктулху”, я часто навещал своего ученого дру-
га — хранителя музея и минералога из города Патерсона, что
в штате Нью-Джерси. Рассматривая однажды образчики кам-
ней, разбросанные как попало на застланной старыми газе-
тами полке в подсобном помещении музея, я краем глаза вы-
хватил странную фотографию. Так я нашел тот самый
пожелтевший номер газеты ’’Сидней Буллитин", о котором
упомянул ранее. Нужно заметить, что мой приятель поддер-
живал связи со всеми доступными ему частями света, и газеты
слали ему отовсюду. К моему удивлению, на автотипичной
фотографии был запечатлен высеченный на камне ужасаю-
щий рисунок, по очертаниям своим почти идентичный камен-
ному идолу, обнаруженному Леграссом в луизианских боло-
тах.
Нетерпеливо стряхнув с газетного листа драгоценные ми-
нералы, я от первой до последней строки проштудировал при-
ложенную к фотографии статью и был весьма разочарован
слишком малым ее объемом. Тем не менее, она придала новый
мощный импульс моим научным амбициям, а потому я акку-
ратно вырезал ее и положил в карман. Вот что сообщала га-
зета:
Тайна паровой яхты, оставленной командой и слу-
чайно обнаруженной в открытом море.
334
В сиднейский порт прибыл ’’Бдительный", ведя на
буксире потерявшую собственный ход, но вооруженную
пушками новозеландскую яхту. Один из членов эки-
пажа жив, другой мертв. Рассказ о кровавой схватке в
море и гибели многих людей. Спасшийся от смерти мо-
ряк отказывается сообщить подробности. При нем обна-
ружен странного вида идол. Ведется расследование.
Сегодня утром к месту своей стоянки в гавани Дар-
линг причалил прибывший из Вальпараисо сухогруз
"Бдительный" (компания "Моррисон и К0"), имея на
буксире приписанную к порту Данидин (Новая Зелан-
дия) паровую яхту "Проворная". Яхта имеет на борту
тяжелое вооружение, но, будучи основательно потре-
панной в схватке, сейчас не на ходу. 12 апреля с.г. она
была обнаружена в открытом море в районе 34 градусов
21 минуты южной широты и 152 градусов 17 минут за-
падной долготы с двумя людьми на борту, один из ко-
торых жив, другой мертв.
"Бдительный" вышел из Вальпараисо 25 марта, а 2
апреля исключительно мощным штормом и гигантски-
ми волнами был сильно отброшен к югу. 12 апреля было
замечено беспомощно дрейфующее и на первый взгляд
оставленное командой судно. На самом деле на борту
оказались двое моряков, один из которых был жив, но
находился в полубредовом состоянии, а другой умер, по
всей видимости, еще неделю назад. Оставшийся в жи-
вых держал в руках ужасного каменного идола неизве-
стного происхождения, достигавшего в высоту около
фута. Ученые из Сиднейского университета, Королев-
ского научного общества и Музея на Колледж-стрит,
которым статуэтка была-представлена для идентифи-
кации, признались в своей полной несостоятельности.
Оставшийся в живых моряк утверждает, что обнаружил
ее в резном сундучке, что стоял в каюте захваченной
яхты.
Придя в себя, моряк рассказал поразительную ис-
торию о внезапном нападении пиратов и последовавшей
за этим кровавой резне. Его зовут Густаф Йохансен;
это человек вполне здравого рассудка, норвежец по про-
исхождению, служащий вторым помощником капитана
на двухмачтовой шхуне "Эмма", приписанной к Оклен-
дскому порту. 20 февраля с.г. шхуна вышла из Каллао,
335
имея на борту экипаж из одиннадцати человек. По сло-
вам Йохансена, 1 марта ’’Эмма” была сбита с курса и
отброшена далеко на юг сильным штормом, а 22 марта
в районе 49 градусов 51 минуты южной широты и 128
градусов 31 минуты западной долготы встретилась с ях-
той "Проворная”, имевшей на борту весьма подозри-
тельную, злобно настроенную команду, которая в ос-
новном состояла из канаков и прочих полукровок.
Главарь этой шайки ни с того ни с сего потребовал от
капитана Коллинза немедленно повернуть назад, а ког-
да тот воспротивился этому наглому приказу, команда
яхты открыла по шхуне яростный огонь из всех своих
тяжелых орудий. Люди с "Эммы" приняли бой, и хотя
шхуна, получив несколько пробоин ниже ватерлинии,
начала тонуть, им удалось взять врага на абордаж, схва-
титься с ним на его же палубе врукопашную и, несмотря
на численное превосходство противника, одержать
верх. Ввиду отчаянного сопротивления наглых негодяев
и зверских, подлых методов, которые они использовали
при обороне, люди с "Эммы" были вынуждены унич-
тожить всех до одного. Трое из экипажа "Эммы", вклю-
чая капитана Коллинза и его первого помощника Грина,
были убиты в схватке, а оставшиеся семеро матросов
под командованием второго помощника продолжили
плавание на захваченной яхте, решив двигаться вперед
ранее взятым курсом и заодно разузнать, что заставило
капитана пиратов преградить им путь. На следующий
день они обнаружили небольшой остров (что само по
себе удивительно, ибо на карте этой части океана не
отмечено никаких участков суши) и высадились на нем,
после чего шестеро матросов неизъяснимым образом по-
гибли на берегу, причем Йохансен, как ни странно, ук-
лоняется от изложения подробностей случившегося и
лишь весьма туманно упоминает о падении погибших в
некую расщелину между прибрежными скалами. Остав-
шись вдвоем, моряки немедленно поднялись на яхту и
попытались довести ее до ближайшей гавани, но были
подхвачены новым штормом, разыгравшимся 2 апреля.
С того момента и вплоть до встречи с "Бдительным",
происшедшей 12 апреля, Йохансен почти ничего не
помнит. Он даже не мог указать день смерти Уильяма
Брайдена, своего товарища по несчастью. Видимых при-
336
чин смерти матроса обнаружено не было, но можно
предположить, что она наступила в результате сильного
душевного потрясения или ввиду неблагоприятных ус-
ловий плавания. Телеграфные сообщения, поступив-
шие из Данидина, свидетельствуют о том, что яхта
”Проворная” известна местным властям как каботажное
судно, пользующееся дурной репутацией по всему побе-
режью. Оно принадлежало подозрительной компании
людей смешанной расы; частые и шумные сходки се
экипажа, сопровождавшиеся подозрительными ночны-
ми выездами в лес, неизменно привлекали всеобщее
внимание. Яхта вышла в плаванье в чрезвычайной
спешке сразу же после шторма и подземных толчков,
случившихся 1 марта. Что же касается ’’Эммы” и ее
экипажа, то наш оклендский корреспондент аттестует
их самым положительным образом, а второго помощ-
ника капитана, норвежца Йохансена, называет трезво-
мыслящим и во всех отношениях достойным человеком.
С завтрашнего дня морское министерство начнет расс-
ледование всего происшедшего, в ходе которого поста-
рается побудить Йохансена высказаться более открыто
и обстоятельно.
Вот и все, что содержал в себе обрывок старой газеты, не
считая приложенной к статье фотографии адской статуэтки.
Но какая цепь соображений не замедлила выстроиться у меня
в мозгу! Тут крылись новые залежи фактов, связанных с куль-
том Ктулху, не говоря уже о явном подтверждении странной
заинтересованности в нем многих людей как на суше, так и
на море. Что побудило ублюдочную команду "Проворной”, на
борту которой находился ужасный идол, в столь категориче-
ской форме приказать "Эмме” повернуть назад? Что это был
за неведомый остров в океане, на котором нашли свою гибель
сразу шестеро матросов из экипажа "Эммы" ч о котором столь
уклончиво поминал помощник капитана Йохансен? Что пока-
зало расследование, проведенное морским чиновником в чине
вице-адмирала, и что знали об этом пагубном культе в самом
Данидине? И — самое поразительное — разве во всей этой
истории не обозначилась глубокая и более чем наглядная
связь целого ряда дат, придающая зловещее и теперь уж вовсе
неоспоримое значение многообразным событиям, скрупулез-
но отмеченным моим покойным дедом в своей рукописи?
337
1 марта, что, согласно международной демаркации суточ-
ного времени, соответствует нашему 28 февраля, случилось
землетрясение, а вслед за ним шторм. И почти сразу же ’’Про-
ворная” со всем ее бандитским экипажем, словно повинуясь
чьему-то властному зову, ринулась в открытый океан. Однов-
ременно на другом полушарии планеты все как один поэты и
художники начали видеть во сне вставший из воды странный
циклопический город, а молодой скульптор, находясь в сос-
тоянии транса, вылепил из глины фантасмагорический образ
Ктулху. 23 марта остатки экипажа ’’Эммы" высадились на не-
известном острове, «отеряв при этом шестерых матросов — и
в тот же день сны людей с чувствительным восприятием дос-
тигли наивысшей живости и были омрачены ужасным виде-
нием угрожающе надвигавшегося на них гигантского монстра;
именно в этот день известный архитектор потерял рассудок,
а молодой скульптор впал в бредовое состояние. 2 апреля пос-
ледовал еще один шторм, и тотчас прекратились все снови-
дения о городе с влажными стенами, а Уилкокс вырвался из
тенет своей странной лихорадки. А если еще вспомнить зло-
вещий рассказ старого Кастро о рожденных на далеких звез-
дах, а впоследствии затонувших вместе со своим городом
Властителях Древности, о их влиянии на своих приверженцев
и власти над сновидениями людей, то все эти факты говорили
о многом. Уж не топтался ли я на краю черной пропасти кос-
мических ужасов, пережить которые не под силу человечест-
ву? Пусть так, но отныне они являются чисто умозрительным
явлением, ибо, что бы ни случилось на самом деле 2 апреля,
чудовищная угроза потери собственного "я”, замаячившая бы-
ло перед человечеством, с той поры отодвинулась на неопре-
деленное время.
В тот памятный вечер, потратив весь день на рассылку
срочных телеграмм и приготовления к дороге, я распрощался
со своим гостеприимным хозяином и сел в поезд, отправляв-
шийся в Сан-Франциско. Менее чем через месяц я уже был
в Данидине. Мне потребовалось совсем немного времени на
то, чтобы узнать, что здесь почти ничего не знают о привер-
женцах ужасного культа, целыми днями околачивавшихся в
старых матросских тавернах. Прочий же шастающий вдоль
побережья сброд вообще не заслуживал упоминания, хотя и
среди этой публики ходили неясные толки о поездке неких
ублюдков вглубь материка и сопровождавших ее отблесках
красного пламени и слабом рокоте барабанов, доносившихся
338
с отдаленных холмов. В Окленде я узнал, что Йохансен вер-
нулся из Сиднея, после поверхностного и ничего не давшего
допроса, в неузнаваемом виде, с враз поседевшими волосами.
Он тотчас же продал свой коттедж на Вест-стрит, после чего
вместе с женой спешно отбыл в Осло, где и поселился в своем
родовом доме. Что же до его ужасных приключений, то даже
своим самым близким друзьям он рассказал не более того, что
услышали от него официальные лица из морского министер-
ства, а потому единственное, чем они смогли мне помочь, так
это дать его адрес в Осло.
Вслед за тем я прибыл в Сидней, где без всякого ощутимого
результата беседовал с матросами в порту, а также с некото-
рыми лицами из вице-адмиральского окружения. Ходил я
взглянуть и на яхту ’’Проворная”, совсем недавно проданную
дельцам с Круговой Набережной сиднейской бухты, но осмотр
этой угрюмой, неприветливой громадины не дал мне ровным
счетом ничего. Ужасный идол с головой каракатицы, скрю-
чившимся телом дракона, чешуйчатыми крыльями и таин-
ственными иероглифами на пьедестале хранился теперь в му-
зее Гайд-парка. Я долго и тщательно изучал его. В
безупречном совершенстве его исполнения таилось нечто дья-
вольское. Изготовлен он был из загадочного материала, по
виду невероятно древнего и чужого, неземного происхожде-
ния. Одним словом, он являл собой полную аналогию стату-
этке, обнаруженной Леграссом, хотя и сильно уступал ей в
размерах. Как объяснил мне смотритель музея, материал, из
которого была изваяна фигурка, остается неразрешимой за-
гадкой для геологов — все видевшие ее специалисты едино-
душно поклялись, что подобной горной породы не существует
во всем мире. И тут я снова с содроганием вспомнил слова
старого Кастро, сказанные им Леграссу о первородных Влас-
тителях Древности: ’’Они явились со звезд и принесли с собой
собственные изображения’’.
Взбудораженный чувствами, каких мне не приходилось ис-
пытывать за всю свою жизнь, я решился навестить норвежца
Йохансена в его доме в Осло. Добравшись морем до Лондона,
я сразу же пересел на пароход, следующий до норвежской
столицы, и в один из осенних дней высадился на чистенькой,
нарядной пристани под сенью Эгеберга. Адрес, по которому я
разыскивал Йохансена, привел меня в Старый Город короля
Харольда Хардрада, пронесший древнее имя Осло через века,
не обращая внимания на то, что разраставшаяся вокруг новая
339
столица жила под маскарадным именем ’’Христиания”. Недол-
гая поездка в такси — и вот я уже с замиранием сердца стучусь
в дверь опрятного, старинного домика с оштукатуренным фа-
садом. На мой стук откликнулась одетая в черное женщина с
печальным лицом и буквально сразила меня, объявив на ло-
маном английском языке, что Густафа Йохансена нет в жи-
вых.
Скорбящая вдова поведала мне, что по возвращении на
родину он прожил совсем недолго — все приключившееся с
ним на море в 1925 году сломило его дух. Ей он рассказал не
больше того, что и всем прочим, однако после него осталась
толстая тетрадь, заполненная, как он ей объяснил, ’’чисто тех-
ническими записями". Тетрадь была исписана по-английски,
чтобы, как можно было догадаться, оградить жену от возмож-
ных опасностей, если бы вдруг кому-нибудь из местных до-
брохотов вздумалось заинтересоваться ее содержанием. Од-
нажды, когда Йохансен не спеша шел по узкому проулку близ
Готтенбургского дока, из чердачного окна одного из домов вы-
валилась тяжелая кипа газет и угодила ему в голову. Двое
матросов-индийцев сразу подбежали к нему и помогли под-
няться на ноги, но прежде чем прибыла карета скорой по-
мощи, он был уже мертв. Не обнаружив видимых причин
смерти, врачи объяснили ее внезапным сердечным приступом
и общим ослаблением организма.
При этих словах меня пронзил темный, неизъяснимый
ужас, от которого мне уже не избавиться до тех пор, пока я
не умру, — неважно, естественным ли образом или в резуль-
тате "несчастного случая" Убедив вдову, что я имею самое
непосредственное отношение к "техническим записям" ее му-
жа и, таким образом, имею на них полное право, я взял тет-
радь с собой и, устроившись в шезлонге на палубе следующего
в Лондон парохода, углубился в чтение. То было бесхитрост-
ное и довольно бессвязное повествование — наивная попытка
простого моряка написать задним числом нечто вроде днев-
ника, при этом стараясь как можно точнее, день за днем, вос-
произвести свое ужасное плавание. Я не берусь пересказывать
его подробно, во всей его туманности и многословии, но суть
дела постараюсь изложить достаточно убедительно — хотя бы
для того, чтобы объяснить, почему вдруг привычный плеск
воды за бортом показался мне настолько непереносимым, что
я вынужден был заткнуть уши ватой.
340
Йохансен, благодарение Господу, не знал всего того, что
знаю я — пусть ему и довелось увидеть своими собственными
глазами и зловещий город, и обретающее в нем чудовищное
существо. Мне же до конца жизни не суждено больше заснуть
спокойным сном, ибо я ни на секунду не могу позабыть об
угрозе, затаившейся вне нашей повседневной жизни, вне при-
вычных нам времени и пространства — об ужасных богомерз-
ких монстрах, что пришли с древних звезд и теперь дремлют
под толщей океанских вод, свято чтимые приверженцами
кошмарного культа, которые внимают идущему из-под Земли
зову и ждут, когда новое землетрясение поднимет к солнцу
грозящий гибелью всему человечеству каменный город и на-
станет пора выпустить в мир их жестоких богов.
Плавание Йохансена началось точно в тот день, который
он назвал вице-адмиралу. Именно 20 февраля, загрузившись
одним балластом, ’’Эмма” вышла из Окленда, чтобы вскоре
испытать на себе всю мощь вызванного землетрясением’ штор-
ма. После того, как судно снова стало слушаться руля, пла-
вание было успешно продолжено по изначально выбранному
курсу. Но 22 марта ’’Эмма” была задержана пиратской яхтой
"Проворной”, и, читая эту скорбную исповедь, я не мог не
прочувствовать всю горечь, которую испытывал помощник
капитана, описывая расстрел и потопление своей шхуны. О
темнокожих бестиях с "Проворной” он говорит не иначе, как
с суеверным страхом. От них веяло чем-то непереносимо от-
вратительным, а потому уничтожение этого сброда экипаж
"Эммы” счел для себя едва ли не священным долгом. Йохансен
с простодушным удивлением вспоминает неумолимую суро-
вость, проявленную расследовавшими дело морскими чинов-
никами по отношению к действиям его людей во время абор-
дажа. Так или иначе, захватив вражескую яхту, матросы под
командой Йохансена продолжили плавание по намеченному
маршруту, увлекаемые вперед отчасти нуждой, отчасти са-
мым обыкновенным любопытством. В районе 47 градусов 9
минут южной широты и 126 градусов 43 минут восточной дол-
готы они увидели прямо перед собой вздымающийся из океана
каменный столп и некоторое время плыли вдоль окруженной
накипью грязи, ила и водорослей циклопической стены, ко-
торая не могла быть ничем иным, как осязаемым воплоще-
нием наивысшего земногоужаса, кошмарным городом-трупом
Р’лайхом, построенным в неизмеримо далекие доисторичес-
кие времена отвратительными гигантскими существами, при-
341
шедшими на Землю из темных звездных глубин. Здесь по-
коится великий Ктулху со своими неисчислимыми ордами,
затаившимися в позеленевших илистых гробницах и посыла-
ющими наверх, к своим преданным приспешникам, мысли-
сновидения, повелевающие способствовать их освобождению,
возврату к жизни и былому господству. Ни о чем подобном
Йохансен, конечно, и не подозревал, но ему вполне хватило
и того, что он увидел!
Я полагаю, что на самом деле из океана поднялась лишь
самая верхушка горы — главной цитадели подводного города,
увенчанной чудовищной каменной гробницей, где был погре-
бен великий Ктулху. Когда я пытаюсь представить себе ис-
тинные масштабы того, что поистине милосердно скрывают
от нас глубины моря и суши, мне хочется немедленно пере-
резать себе горло. Я нисколько не сомневаюсь в том, что и
Йохансен, и его люди были потрясены космическим величием
этого сочащегося влагой Вавилона древних дьяволов и без вся-
кой подсказки догадались о его внеземном происхождении.
Ужас перед необъятными размерами позеленевшей каменной
громады, перед головокружительной высотой покрытого рез-
ным орнаментом монолита, перед поразительным родством
всего увиденного с идолом, найденным в каюте яхты, сквозит
в каждой строке, выведенной рукой помощника капитана в
тетради.
Не имея, как мне думается, ни малейшего представления
о футуризме, Йохансен удивительным образом приближается
к постижению его сути, когда рассказывает о найденном им
чудовищном городе, — не видя возможности конкретно опи-
сать его структуру, он пытается передать лишь самое общее
впечатление от невероятно огромных углов и испещренных
невообразимо богомерзкими изображениями и письменами
каменных поверхностей, слишком грандиозных и неохват-
ных, чтобы быть соотнесенными с чем-либо, существующим
на Земле. Упоминание Йохансена об углах я привожу здесь
намеренно, ибо в нем угадывается близкое сходство с тем, о
чем мне ранее говорил Уилкокс, описывая свои ужасные сно-
видения. Он утверждал, что геометрия увиденного им во сне
города была ненормальной, неевклидовой, а напротив, злове-
ще напоминающей о пространствах и измерениях, совершен-
но чуждых земным. И вот теперь малообразованный моряк,
с ужасом озиравший непонятную ему реальность, испытывал
те же чувства.
342
Йохансен и его люди все же осмелились высадиться на
хлюпающие грязевые наносы, громоздящиеся вдоль чудовищ-
ного акрополя, и, оскальзываясь и срываясь, начали караб-
каться на гигантские илистые камни, на которых не было вы-
сечено ни единой подходящей для ноги человека ступени.
Даже солнце казалось искаженным, когда ему доводилось
проглядывать сквозь переливающиеся, преломляющие свет
миазмы, которые извергала из себя эта проклятая искривлен-
ная бездна, и всякий раз, как взгляд моряка падал на один из
зловещих, ускользавших от взгляда углов выпукло-вогнутой,
покрытой орнаментом глыбы, ему чудилась таящаяся в них
скрытая угроза и тревожное ожидание чего-то.
Задолго до того, как глазам матросов предстало нечто куда
более ужасное, нежели эта скала, ил и водоросли вместе взя-
тые, ими всецело овладело чувство, близкое к паническому
страху. Любой из них, не бойся он насмешек товарищей, охот-
но бы сбежал обратно на яхту, и, казалось, они сами не верили
в необходимость своего дальнейшего пребывания в месте, явно
не пригодном для сбора мелких сувениров.
Первым на подножье монолита взобрался португалец Род-
ригеш. Очевидно, его взору предстало нечто совершенно не-
обычное, ибо он не смог удержаться от удивленного воскли-
цания. К нему тотчас же присоединились остальные, и
некоторое время весь экипаж со страхом и любопытством взи-
рал на огромную дверь, покрытую резным орнаментом и ук-
рашенную барельефом, на удивление схожим с уже знакомой
всем статуэткой. Дверь эта, пишет Йохансен, чем-то напо-
минала амбарную, но, естественно, была несравнимо больше.
И хотя каждый из присутствующих понимал, что перед ними
именно дверь и ничто иное, ибо при ней, как при самой обыч-
ной двери, имелись косяки, порог и притолока, никто не мог
определить, лежала ли она горизонтально, как крышка люка,
или наклонно, как вход в погреб. Как опять-таки сказал Уил-
кокс, геометрия этого города была абсолютно невероятной.
Оказавшись посреди него, никто не смог бы с уверенностью
сказать, что сами море и суша расположены горизонтально,
а потому положение одного предмета относительно другого
было почти невозможно определить.
Брайден несколько раз толкнулся, пытаясь приоткрыть ее.
У него ничего не вышло, и тогда Доновэн осторожно ощупал
ее нижнюю часть по периметру, по ходу дела легонько на-
жимая на каждый ее участок. Потом он бесконечно карабкал-
343
ся вверх — если, конечно, допустить, что дверь и впрямь была
расположена вертикально — вдоль гротескного литого орна-
мента, и следившие за ним матросы недоумевали по поводу
того, как вообще может какая-либо дверь во Вселенной ока-
заться такой неохватной. Наконец огромная, едва ли не с акр
величиной, верхняя часть дверной панели начала очень мед-
ленно и плавно подаваться куда-то внутрь, как если бы она
была подвешена на шарнирах. Доновэн соскользнул вниз —
вернее будет сказать, подвинулся вдоль дверного косяка
вплотную к своим товарищам, и все вместе они стали следить
за причудливым скольжением чудовищных резных ворот. В
этой фантасмагории призматического искажения она двига-
лась по какой-то неестественной диагональной траектории,
опрокидывая все существующие законы материи и перспек-
тивы.
Открывшийся проход был непроглядно черным, и эта чер-
нота казалась почти физически осязаемой. Мрак поистине
имел материальные свойства, ибо заслонял от взгляда стены
внутреннего помещения наподобие занавеса. Он словно за-
таился внутри в ожидании момента, когда ему позволят поя-
виться на свет. Спустя мгновение он и в самом деле вырвался
из своего многовекового заточения, подобно дыму омрачая со-
бой само солнце, и устремился на трепещущих, хлопающих
перепончатых крыльях к отпрянувшему, прогнувшемуся в
ужасе небу. Из вновь отверзнувшихся адских бездн хлынул
нестерпимый смрад, и Хокинсу с его тонким изощренным слу-
хом почудилось, будто он слышит там, внизу, противный хлю-
пающий звук. Вслед за ним его услышали все присутству-
ющие. Они стояли и продолжали завороженно
прислушиваться, пока на свет, хлюпая и чавкая, не явилась
сама Тварь — неуклюже, словно бы ощупью, она протисну-
лась всей своей студенистой зеленой громадой сквозь черную
рамку двери, и, тяжко перевалившись через край, застыла в
зловонном преддверии этого смертоносного града безумия.
Боюсь, что в этом месте несчастному Йохансену, писав-
шему свой дневник, начала отказывать рука. Двое из шести
не вернувшихся на яхту матросов в эту навеки проклятую
минуту скончались на месте от одного лишь испуга. Судя по
всему, эта Тварь не поддается никакому описанию — ни у
кого просто не найдется слов, чтобы дать хотя бы мимолетное
представление об этом средоточии злобного, пронизывающего
душу, древнего безумия, этом клубке ужасающих противо-
344
рсчий всему сущему на свете, этом вызове всем силам при-
роды и самому извечному миропорядку. Взору потрясенных
моряков предстала гора, в одно и то же время движущаяся и
застывающая на месте. Боже! Следовало ли удивляться, что
в этот миг по другую сторону океана великий архитектор ут-
ратил рассудок, а бедняга Уилкокс впал в горячечный теле-
патический бред? В этот миг божество, воплощенное в в ужас-
ных идолах, это зеленое и липкое исчадье черных звезд,
очнулось от многовекового забытья, чтобы вновь заявить о
себе. Звезды вновь приняли благоприятное расположение, и
то, что не удалось сделать приверженцам древнего культа,
случайно совершила кучка ни в чем не повинных матросов.
После миллионнолетнего чуткого сна великий Ктулху вновь
был свободен и вновь был готов отправиться на поиски своей
жуткой добычи.
Трое матросов были сметены с лица Земли дряблой ког-
тистой лапой, прежде чем успели понять, что происходит.
Трое других, скользя по бесконечно широкой, покрытой зе-
леноватой коркой каменной поверхности, бешено рванулись
назад, к яхте. Внезапно бедняга Паркер оступился, и Йохан-
сен клянется, что его тут же втянул в себя угол каменной
цитадели, которого мгновение назад здесь не было и не должно
было быть — и угол это был острым, хотя и обнаружил вдруг
свойства тупого. Едва Брайден и Йохансен успели прыгнуть
в шлюпку и схватиться за весла, как гороподобное чудище
зашлепало за ними по илистым камням, лишь короткое время
задержавшись у кромки воды.
На их счастье, пар в машине был спущен не до конца, а
потому им хватило всего лишь нескольких лихорадочных бро-
сков от штурвала к машине, чтобы привести судно в
движение. Медленно, очень медленно, среди извращенных,
не укладывающихся в сознании картин этого неописуемого
ужаса они принялись вспенивать злосчастные воды, в то время
как по камням кладбищенски мрачного побережья неуклюже
шлепала исполинская звездная Тварь, подобно Полифему,
проклинающему ускользнувший от него корабль Одиссея,
исходя слюной и бормоча что-то невнятное. И все же, великий
Ктулху оказался дерзновеннее легендарного циклопа. Пог-
рузив свои необъятные телеса в воду, он пустился вслед за
яхтой, вздымая всей своей космической энергией огромные
валы. Брайден оглянулся назад и, в один миг лишившись рас-
судка, залился пронзительным безумным смехом. Отныне ему
345
было суждено проводить за этим занятием все свои дни — до
тех пор, пока в одну из ночей, когда Йохансен в бреду и бес-
памятстве бродил по палубе, к нему не пришла милосердная
смерть.
В отличие от своего товарища, Йохансен решил не сда-
ваться. Понимая, что звездная тварь неминуемо настигнет не
успевшую набрать пар яхту, он предпринял отчаянный ма-
невр: поставив регулятор хода на ’’полный вперед”, он мол-
нией взлетел на палубу и резко повернул штурвал. Совершив
стремительный разворот во вспененной зловонной воде, от-
важный норвежец направил нос яхты навстречу преследовав-
шему его ужасному студенистому телу, что вздымалось над
смрадной пеной подобно корме дьявольского галеона. Вскоре
жуткая осьминожья голова с извивающимися щупальцами
оказалась непосредственно под бушпритом мощно разогнав-
шейся яхты, но Йохансен неумолимо направлял ее вперед.
Вдруг что-то оглушительно треснуло, как если бы лопнул чу-
довищной величины пузырь, и вода покрылась толстым слоем
густой слизи, какую могла бы произвести разорвавшаяся на
куски гигантская медуза, а воздух исполнился смрадом тысяч
разверзшихся могил. В воздухе разнесся вопль, для описания
которого несчастный летописец не сумел подыскать подходя-
щего слова. На мгновение судно окуталось едким, ослепля-
ющим зеленым облаком, а затем за кормой послышалось ка-
кое-то мерзкое бульканье. Великий Боже, это разбросанные
ударом яхты осклизлые останки тела ужасающего исчадья чу-
жой звезды неизъяснимым образом воссоединялись в своем
богомерзком первородном естестве! Однако даже великому
Ктулху потребовалось некоторое время для того, чтобы соб-
рать себя воедино, и за это время "Проворная", получившая
в результате все возрастающего давления пара изрядный за-
ряд скорости, успела ускользнуть из этого проклятого места.
Это было все. О главном Йохансен больше не обмолвился
ни словом. Дальше он говорит только об ужасной статуэтке,
найденной в каюте яхты, и о поисках пищи, которую ему
пришлось добывать для себя и для безумца, то и дело заливав-
шегося бессмысленным хохотом. После первого отчаянного
прилива отваги Йохансен больше не пытался управлять ях-
той, словно наступивший вслед за тем резкий упадок сил от-
нял у него и часть души. 2 апреля последовал новый шторм,
во время которого сознание норвежца заволоклось мрачной
пеленой. Он смутно припоминал свои призрачные блуждания
346
в каких-то бесконечных водных безднах, сменявшиеся голо-
вокружительными полетами на хвосте кометы сквозь крутя-
щиеся вихрем вселенные. Затем были безумные взлеты из не-
ведомых темных глубин к самой луне, за которыми следовали
стремительные погружения обратно во мрак — а надо всем
этим гремел безудержный хохот целого сонмища Властителей
Древности, которые явились ему с искаженными от смеха ли-
цами и в сопровождении кривлявшихся зеленых бесенят с
крыльями летучих мышей.
Спасение из этого кошмара явилось в образе ’’Бдительно-
го”. Затем был вице-адмиральский допрос, людные улицы Да-
нидина, и наконец, долгий путь на родину, в старый дом возле
Эгеберга. Он не стал никому ничего рассказывать, понимая,
что его тут же примут за умалишенного. Он мог доверять лишь
бумаге, но об этом не должна была знать даже жена. Он с
нетерпением ждал смерти, ибо только она могла принести ему
благо, раз и навсегда уничтожив страшные воспоминания.
Таков был документ, с дрожью в душе прочитанный мною
на пути в Лондон; теперь он покоится в жестяном ящике рядом
с барельефом Уилкокса и бумагами профессора Энджела. Вме-
сте с ними суждено кануть в забвение и этой моей рукописи
— свидетельству моего собственного здравомыслия, — в ко-
торой по воле случая сошлось воедино то, чему, я надеюсь,
никогда впредь не соединиться. Мне было дано познать все
ужасы и опасности, от каких должна оберегать себя Вселенная
— и отныне даже весенние небеса и летние цветы для меня
не радость, но горькая отрава. Не думаю, однако, что меня
ждет долгая жизнь. Скорее всего, я уйду так же, как ушли
мой дед и бедняга Йохансен. Я знаю слишком много, а ужас-
ный культ все еще жив.
Жив еще и Ктулху — я думаю, он по-прежнему покоится
в каменной пропасти, что укрывала его с тех времен, когда
наше солнце было еще совсем молодым. Очевидно, проклятый
город вновь погрузился в океанскую глубь, ибо после апрель-
ского шторма "Бдительный” прошел над этим местом и не об-
наружил ровным счетом ничего. Но его окаянные слуги и по-
читатели там, наверху, все так же скачут, мычат, вопят и
убивают свои жертвы, собираясь в самых потаенных местах
Земли вокруг каменных монолитов, на которые они водружа-
ют своих ужасных идолов. Навсегда ли океан увлек его, как
в ловушку, в свои черные бездны, или миру снова будет суж-
дено стенать и метаться под гнетом страха и безумия? Кто
347
знает? Что поднялось, то может вновь погрузиться вглубь, а
что погрузилось — может снова подняться. Воплощенный
ужас дремлет и ждет своего часа в бездне, а гибельный дух
его веет над обреченными городами людей. Настанет час, и...
— но я не должен, я не могу думать об этом! Лучше я буду
молиться о том, чтобы в случае, если мне не суждено пережить
эту рукопись, мои душеприказчики отдали предпочтение не
смелости, но благоразумию и осторожности и проследили за
тем, чтобы ничей посторонний взор никогда не коснулся этих
строк.
КРЫЛАТАЯ СМЕРТЬ1
Гостиница ’’Оранжевая” расположена на Хай-стрит, возле
железнодорожного вокзала в городе Блумфонтейн, что в Юж-
ной Африке. В воскресенье, 24 января 1932 года, там, в одном
из номеров четвертого этажа, сидели, трепеща от ужаса, чет-
веро мужчин. Одним из них был Джордж К. Титтеридж, хо-
зяин гостиницы; вторым — констебль Ян Де Уитт из Главного
полицейского управления; третьим — Иоганнес Богарт, мес-
тный следователь по уголовным делам; четвертым и, по всей
видимости, более всех прочих в этом обществе сохранившим
самообладание был доктор Корнелиус Ван Кёлен, медицин-
ский эксперт при следователе.
На полу, в очевидном несоответствии с душным летним
зноем, лежало холодное мертвое тело — но не оно наводило
ужас на этих четверых людей. Взгляды их блуждали попере-
менно от стола, где в странном сочетании были разложены
несколько вещей, к потолку над их головами, по гладкой бе-
лизне которого были в несколько рядов выведены огромные,
неровные, как бы шатающиеся из стороны в сторону кара-
кули. Доктор Кёлен то и дело поглядывал искоса на неболь-
шую, в потертом кожаном переплете, записную книжку, ко-
торую держал в левой руке. Страх, охвативший этих людей,
казалось, в равной степени исходил от записной книжки, ка-
ракуль на потолке и необычного вида мертвой мухи, плава-
ющей в бутылке аммиака. Кроме нее на столе наличествовали
открытая чернильница, перо, стопка бумаги, черный чемо-
данчик врача, бутыль с соляной кислотой, а также стакан, на
четверть с небольшим наполненный густым раствором мар-
ганцовки.
Книжка в потертом кожаном переплете принадлежала ле-
жавшему на полу мертвецу — из нее только что выяснилось,
что оставленная им в гостиничном журнале запись "Фредерик
Н. Мэйсон, Горнорудные Имущества, Торонто, Канада” была
от начала до конца фальшивой. Подобным же образом вы-
яснились и иные, по-настоящему жуткие, обстоятельства; но
сверх того должно было обнаружиться и еще многое, куда бо-
лее ужасное, на что указывали факты, никак не проясняющие
все до конца, а, напротив, совершенно невероятные. Смутные,
349
мрачные подозрения собравшихся питались гибелью несколь-
ких людей, связанной с темными секретами потаенной жизни
Африки, столь тесно обступавшей их со всех сторон и застав-
лявшей их зябко поеживаться даже в эту иссушающую лет-
нюю жару.
Книжка была невелика по объему. Первые записи в ней
были сделаны прекрасным почерком, но с каждой страницей
они становились все более неровными, а к концу — и вовсе
лихорадочными. Поначалу они вносились отрывочно, время
от времени, но позже почти ежедневно. Едва ли их можно
было назвать дневником, ибо они отражали лишь одну сторону
деятельности автора. Имя мертвого человека доктор Кёлен
признал сразу же, как только бросил взгляд на первый лист
— то был выдающийся представитель его же собственной про-
фессии, с давних пор близко связанный с жизнью Африки.
Однако, в следующий же момент он с ужасом вспомнил, что
оно сопряжено с подлым преступлением, сообщениями о ко-
тором около четырех месяцев назад полнились газеты, но ко-
торое так и не получило должного воздаяния. Чем дальше
бежали его глаза по строчкам, тем глубже пронизывали его
отвращение, страх и панический ужас.
Вот, в кратком изложении, тот текст, который доктор Кё-
лен читал теперь вслух в этой зловещей и становящейся все
более отвратительной комнате, в то время как остальные трое
мужчин ерзали на своих стульях, тяжело дыша и бросая взгля-
ды на потолок, на стол, на мертвое тело и друг на друга.
Журнал Томаса Слоуэнуайта, доктора медицины, раскры-
вающий обстоятельства наказания Генри Сарджента Мура,
доктора философии из Бруклина, г. Нью-Йорк, профессора
биологии беспозвоночных в Колумбийском университете, г.
Нью-Йорк. Предназначен для прочтения после моей смерти,
а ныне доставляет мне удовлетворение предстоящей оглаской
факта совершения мести, каковое иначе никогда не будет вме-
нено мне в вину, даже если окажется успешным.
5 января 1929 года. Я окончательно решил умертвить док-
тора Генри Мура, а один недавний случай натолкнул меня на
мысль, как сделать это. Отныне буду придерживаться после-
довательного плана действий, и отсюда берет начало данный
журнал.
Едва ли нужно вновь подробно излагать обстоятельства,
приведшие меня на этот путь, — заинтересованной части пуб-
350
лики уже знакомы основные факты. Я родился в Трентоне,
штат Нью-Джерси, 12 апреля 1885 года, в семье доктора Пола
Слоуэнуайта, жившего прежде в Претории, что в провинции
Трансвааль Южной Африки. Занявшись по семейной тради-
ции медициной, я сначала учился у отца (умершего в 1916
году во время моей службы во Франции, в Южноафриканском
полку), специализируясь на африканских типах лихорадки,
а после окончания Колумбийского университета посвятил
много времени исследованиям, заставившим меня отправить-
ся из Дурбана в провинцию Наталь, а затем далее, до самого
экватора.
В Момбасе я выстроил новую теорию путей передачи и
развития перемежающейся лихорадки, в чем мне только от-
части помогли бумаги сэра Нормана Слона, одного покойного
врача, состоявшего на государственной службе, найденные
мною после того, как я поселился в его доме. Опубликовав
результаты своих исследований, я тут же сделался знамени-
тым специалистом в этой области. Мне намекнули на возмож-
ность занять едва ли не высший пост в южноафриканской сис-
теме здравоохранения и даже, ввиду моего превращения в
натурализованного гражданина, получить дворянство; само
собой, я тут же предпринял необходимые шаги.
Тогда-то и случилось то, что теперь побуждает меня убить
Генри Мура. Этот человек, мой одноклассник и близкий друг
в годы моего пребывания в Америке и Африке, вознамерился
лишить всяких оснований мои претензии на создание собст-
венной теории, во всеуслышание утверждая, что сэр Норман
Слон предвосхитил меня во многих существенных деталях, и
что я, скорее всего, обнаружил в доме покойного гораздо боль-
ше рукописей, нежели заявил об этом в свое время. Дабы под-
твердить это абсурдное обвинение, он предал гласности не-
сколько писем от сэра Нормана, в которых якобы на деле
доказывалось, что старый ученый ушел намного дальше меня
в исследованиях и, не будь его смерть столь внезапной, вскоре
опубликовал бы их результаты. Это, с известным чувством
сожаления, я бы еще мог допустить. Но чего я не в силах
простить Муру, так это завистливого подозрения, будто бы я
выкрал всю теорию целиком из бумаг сэра Нормана. Британ-
ское правительство, проявив понятное благоразумие, игнори-
ровало эту гнусную клевету, но все же воздержалось от ут-
верждения меня на пост, наполовину уже обещанный мне, и
351
отказало в дворянстве на том основании, что теория, предло-
женная, без сомнения, мной, тем не менее не нова.
Вскоре я обнаружил, что моя карьера в Африке начала
давать сбои, хотя я и решился возложить на нее все свои на-
дежды, пожертвовав ради этого даже американским граждан-
ством. Явную холодность ко мне проявило и правительство в
Момбасе — особенно же люди, знавшие сэра Нормана. Вот я
и решил рано или поздно расквитаться с Муром, хотя еще и
не знал как. Он явно ревновал к моей ранней славе и восполь-
зовался преимуществом своей давней переписки с сэром Нор-
маном, чтобы свалить меня. И злоба эта исходила от друга,
которого я сам же заинтересовал Африкой — и опекал, и по-
ощрял во всех делах, пока он не достиг некоторой известности
в качестве специалиста по африканской энтомологии. Впро-
чем, даже сейчас я не стану отрицать, что он немало сделал
в своей области науки. Но ведь это я создал его, он же в ответ
уничтожил меня. И вот теперь — да придет мой час! — я
уничтожу его.
Когда стало ясно, что в Момбасе мои дела пошли на спад,
я приискал себе новое место — в глубинке, в М’гонге, всего
лишь в пятидесяти милях от границы с Угандой. Это фак-
тория, занимающаяся торговлей хлопком и слоновой костью,
где служат всего восемь белых людей, не считая меня. Прок-
лятая дыра, почти на самом экваторе, подверженная всем ви-
дам лихорадки, какие знает человечество. Повсюду ядовитые
змеи и насекомые — да еще негры с их болезнями, о каких
никто и слыхом не слыхивал в медицинских колледжах за
пределами этого края. Но работа моя не из тяжелых, и у меня
имеется масса свободного времени для размышлений о том,
что же мне сделать с Генри Муром. Забавно, но теперь самое
почетное место на моей книжной полке отведено его опусу
’’Двукрылые Центральной и Южной Африки”. Это и в самом
деле толковое пособие — им пользуются в Колумбийском,
Гарвардском и Висконсинском университетах, — но лично ме-
ня больше всего заинтересовали кое-какие специальные его
разделы.
На прошлой неделе я столкнулся с явлением, подсказав-
шим мне способ разделаться с Муром. Торговцы из Уганды
привезли с собой одного чернокожего с подозрительной болез-
нью, природу которой я пока еще не могу определить. Он на-
ходится в полусонном состоянии с сильно пониженной темпе-
ратурой, но беспрерывно ворочается в постели, совершая
352
какие-то необычные телодвижения. Другие чернокожие боят-
ся его и утверждают, что он заколдован неким знахарем, но
Гобо, наш переводчик, сказал, что его укусило какое-то на-
секомое. Что это было на самом деле, не могу себе пред-
ставить, но на руке негра остался небольшой след, как от про-
кола. Он ярко-красного цвета, с пурпурным кольцом вокруг.
Выглядит очень зловеще — неудивительно, что эти парни тол-
куют о черной магии. Похоже, для них это не новость, притом
же они утверждают, что помочь тут ничем нельзя.
Старый Н’Куру из племени галла говорит, что парня уку-
сила дьявольская муха, которая своим ядом день за днем исто-
щает жертву, доводит до смерти, а после завладевает ее душой
и личностью, как если бы человек оставался в живых; она
летает вокруг, обладая его сознанием, пристрастиями и ан-
типатиями. Легенда более чем странная, но, с другой стороны,
я не знаю ни одного насекомого, обладающего свойствами,
которые могут достаточно убедительно объяснить настоящий
случай. Вколол больному — его зовут Мевана — добрую дозу
хинина и взял на пробу кровь, но добился немногого. Вид мик*-
роба весьма своеобразен, и я не могу даже отдаленно иден-
тифицировать его. Всего ближе к нему бацилла, которую на-
ходят у быков, лошадей и собак, укушенных мухой цеце, но
последняя не заражает людей; кроме всего прочего, мы на-
ходимся слишком далеко к северу от ареала ее обитания.
Как бы то ни было, главное — отныне я знаю, как покон-
чить с Муром. Если туземцы говорят правду, и в этой глу-
бинной области живут столь опасные насекомые, то уж те-
перь-то я непременно доживу до той минуты, когда он
получит от отправителя, не внушающего ему никаких подоз-
рений, посылку, сопровождаемую массой заверений в полной
безвредности содержащегося в ней крылатого груза. Важнее
всего убедить Мура отбросить все предосторожности, когда он
(а в этом нет сомнений!) захочет изучить неизвестных ему
мух — и вот тогда природа сама завершит начатое мной! Ду-
маю, не составит труда наловить насекомых, которых так бо-
ятся чернокожие. Сперва посмотрим, что будет с этим Мева-
ной, а там останется только найти посланника смерти.
7 января. Меване не лучше, хотя я вкатил ему все изве-
стные мне антитоксины. Он испытывает постоянные приступы
озноба, во время которых напыщенно и испуганно твердит о
пути, предназначенном его душе, когда он переселится в ужа-
лившую его муху; в промежутках между приступами он на-
12 2150(1 353
ходится в полуступоре. Сердце пока работает хорошо, так что
спасти его можно. Постараюсь сделать это — возможно, он
окажется лучшим проводником в те места, где был укушен.
А пока напишу доктору Линкольну, моему здешнему пред-
шественнику > Аллен, главный комиссионер фактории, го-
ворит, что он отлично изучил местные болезни. Он должен
знать и об этой дьявольской мухе, если, конечно, она вообще
известна хоть одному белому человеку. Сейчас доктор живет
в Найроби, что, благодаря железной дороге, не так уж и да-
леко отсюда. Всего лишь через неделю чернокожий курьер
должен доставить мне его ответ.
10 января. Положение пациента без перемен, но зато я
нашел то, что мне было нужно! Это старый регистрационный
журнал с записями о болезнях местных жителей, который, в
ожидании ответа от Линкольна, я тщательно изучил. Трид-
цать лет назад здесь разразилась эпидемия, убившая в Уганде
тысячи туземцев, и можно с определенностью сказать, что
разносчиком болезни была муха Glossina palpalis, находяща-
яся в некотором родстве с видом Glossina marsitans2, то есть
цеце. Муха эта обитает в кустарнике по берегам рек и озер и
питается кровью крокодилов, антилоп и других крупных мле-
копитающих. Насосавшись крови, содержащей в себе микроб
трипаносомиасиса, или иначе — сонной болезни, она носит
его в своем организме. После инкубационного периода в
тридцать один день инфицированное насекомое становится
разносчиком этой тяжелой болезни. Укус такой мухи означает
верную смерть для всех и вся в течение семидесяти пяти дней.
Сомнения нет, это та самая "дьявольская муха", о которой
судачат негры. Теперь знаю, на что держать курс. Мевана,
надеюсь, выживет. Через пяток дней должна прийти весточка
от Линкольна — у него великолепная репутация врача-прак-
тика. Само трудное для меня — доставить мух в дом Мура,
да так хитро, чтобы он нс опознал их породу. А при его не-
счастной дотошности ученого можно не сомневаться, что ему
тут же приспичит изучить все особенности неизвестных на-
секомых, коль скоро они попали ему в руки.
15 января. Только что принесли письмо от Линкольна. Он
подтверждает все, что говорят записи о Glossina palpalis в ре-
гистрационном журнале. У него есть средство от сонной бо-
лезни, которое во многих случаях дает прекрасные результаты
— если, конечно, не применять его слишком поздно. Мевана
был ужален около двух месяцев назад, и я не знаю, как оно
344
подействует на него. Линкольн, однако, уверяет, что в ряде
случаев наблюдались просрочки до восемнадцати месяцев, так
что, возможно, я не слишком сильно опоздал. Линкольн при-
слал мне немного своих лекарств, и я только что влепил Ме-
ване препорядочную дозу. Сейчас он ступоре. Из деревни при-
вели его старшую жену, но он даже не узнал ее. Если ему
суждено выздороветь, он наверняка покажет мне, где обитают
эти мухи. Говорят, он непревзойденный охотник за кроко-
дилами и знает Уганду как свои пять пальцев. Завтра сделаю
ему еще одну инъекцию.
16 января. Сегодня Мевана, кажется, чувствует себя не-
много бодрей, но сердечная деятельность все еще снижена.
Буду продолжать инъекции, не выходя, однако, из допусти-
мых пределов.
17 января. Наконец обозначилось настоящее выздоровле-
ние. Мевана открыл глаза и проявил признаки ясного соз-
нания, хотя последовавший за тем укол вновь оглушил его.
Надеюсь, Мур не знает о трипарсамиде. Скорее всего, нет,
ибо он никогда особенно не интересовался медициной. Язык
Меваны как бы парализован, но, думаю, это пройдет, если
только удастся вывести его из спячки. Я бы и сам не возражал
против нескольких часов глубокого сна, только не такого рода!
25 января. Мевана почти здоров! На следующей неделе я
смогу позволить ему повести меня в джунгли. Впервые придя
в себя, он испугался, ибо полагал, что умер и теперь его душой
владеет муха, но потом, когда я сказал ему, что дело идет на
поправку, изрядно повеселел. Его жена, Угова, хорошо за-
ботится о нем, и теперь я могу немного отдохнуть. А потом
— в путь, за посланниками смерти!
3 февраля. Мевана чувствует себя хорошо, и я заговорил
с ним о поимке мух. Он боится приблизиться к месту, где они
атаковали его, но я играю на его чувстве благодарности. Кроме
того, он думает, что я сумею так же успешно предотвратить
болезнь, как и лечить ее. Отвагой своей он смог бы посрамить
белого человека — уже нет сомнения, что он пойдет со мной.
Нашему главному комиссионеру я скажу, что экспедиция
предпринимается в интересах местного здравоохранения.
12 марта. Наконец-то я в Уганде! Кроме Меваны со мной
еще пятеро парней, но все они из племени галла. Нанять ме-
стных чернокожих после толков о случившемся с Меваной
было невозможно. Этот лес — вредоносное место, оно выде-
ляет миазматические испарения. Все озера, похоже, непро-
355
точные. В одном месте мы наткнулись на руины циклопи-
ческих сооружений, при виде которых даже люди из племени
галла кинулись врассыпную. Они утверждают, что эти ме-
галиты древнее самых древних людей и что некогда здесь был
притон или застава Охотников из Внешнего Мира (интересно,
что они под этим имеют в виду?) и злых богов Тсадогва и
Клулу, которым и до сего времени приписываются зловещее
влияние на людей и какая-то связь с ’’дьявольскими мухами”.
15 марта. Утром добрались до озера Млоло, где был ужален
Мевана. В этой жуткой, затянутой зеленой накипью заводи
Мевана установил ловушку для мух, устроенную из тонкой
проволочной сетки, обильно уснастив ее крокодильим мясом.
В нее ведет узкий лаз, и обратного пути добыче не отыскать.
Будучи настолько же несмышлеными, сколь и смертоносны-
ми, они безмерно алчны до свежего мяса или крови. Думаю,
добыча будет недурна. С ними нужно провести ряд экспери-
ментов — попробовать найти способ изменения внешнего вида
этих тварей, чтобы Мур не сумел сразу распознать их. Может
быть, я сумею скрестить их с некоторыми другими видами,
произведя на свет некий гибрид, чья способность переносить
инфекцию сохранится. Посмотрим. Я должен ждать, но теперь
спешить некуда. Когда все будет готово, Мевана добудет для
меня немного зараженного мяса, чтобы накормить моих пос-
ланников смерти, и тогда — на почту. Только бы самому не
подхватить какую-нибудь заразу — ведь эти края являются
самой настоящей чумной преисподней.
16 марта. Большая удача. Два садка уже полны. В числе
пленниц пять великолепных особей с крыльями, блестящими
как бриллианты. Мевана поместил их отдельно, в большую
жестянку с перетянутым сеткой верхом, и я думаю, что они
пойманы в самое нужное время. В М’гонгу мы их доставим
без хлопот, прихватив с собой побольше крокодильего мяса
для подкормки. Большая часть из них, вне сомнения, инфи-
цирована.
20 апреля. Возвращение в М’гонгу и работа в лаборатории.
Послал письмо доктору Джусту в Преторию с просьбой вы-
слать мух цеце для опытов по гибридизации. Такое скрещи-
вание, если оно вообще удастся, должно произвести особей,
весьма трудно поддающихся определению и в то же время
столь же смертоносных, как и palpalis. Если дело не пойдет,
испытаю другое двукрылое из глубинного района. Я уже пос-
лал к доктору Вандервельде в Ньянгве за некоторыми видами,
356
характерными только для Конго. В конце концов, нет нужды
посылать Мевану за новой порцией зараженного мяса — те-
перь я и сам смогу культивировать микроб Tripanosoma gam-
biense, выделяя его из мяса, которое мы почти в неограничен-
ном количестве доставили сюда в специальных пробирках.
Когда придет время, я заражу им свежее мясо, досыта накор-
млю моих крылатых посланников и — bon voyage3!
18 июня. Сегодня прибыли мухи цеце от Джуста. Садки
для их содержания были давно готовы, и сейчас я занят се-
лекцией. Чтобы сократить цикл развития, собираюсь исполь-
зовать ультрафиолетовые лучи. К счастью, в моем распоря-
жении имеется вся необходимая аппаратура. Естественно,
свои занятия я держу в секрете. Невежество немногих моих
товарищей по фактории позволяет мне с легкостью скрывать
свои цели и притворяться, будто я изучаю здешних насекомых
в медицинских целях.
29 июня. Скрещивание дало обильное потомство! В прош-
лую среду было отложено множество яиц, каждое из которых
развилось в весьма необычного вида личинку. Если взрослые
особи будут выглядеть столь же странно, нйчего другого мне
и не нужно. Готовлю отдельные номерные садки для каждого
вида тварей.
7 июля. Новый гибрид выведен! Что касается формы, то
маскировка соблюдена полностью, лишь блеск крылышек еще
напоминает palpalis. На грудке различается слабое подобие
полосок, как у цеце. Некоторые вариации в отдельных особях.
Кормлю их зараженным крокодильим мясом, а когда степень
инфицированности достаточно повысится, испытаю их на не-
скольких чернокожих — конечно, подстроив все так, чтобы
не бросить на себя и тени подозрения. Думаю, это будет легко
сделать, ибо все вокруг кишит мухами, чей укус так или иначе
неприятен. Впущу одну из тварей в мою столовую с плотно
зашторенными окнами в тот момент, когда Батта, слуга по
дому, внесет завтрак, сам же буду настороже. Когда муха сде-
лает свое дело, поймаю или прихлопну ее — пустяковое дело
при их глупости. В крайнем случае задушу, наполнив столо-
вую хлорным газом. Если не выйдет сразу, буду продолжать
попытки до успешного исхода. Конечно, нужно держать под
рукой трипарсамид — на тот случай, если окажусь ужален-
ным сам, но лучше остерегаться, дабы ничего подобного не
произошло. Ни одно противоядие не бывает надежным на все
сто процентов.
357
10 августа. Инфицированность дошла до необходимого
предела, и после некоторых приготовлений Батта был ужален.
Все сошло самым удачным образом. Муху удалось поймать
прямо на нем, после чего я вернул ее в садок. Облегчил боль
йодом, чем и заслужил совершенную благодарность этого бед-
няги. Завтра испытаю вариативную особь на Гамбе, посыль-
ном нашего комиссионера. Вот и все, что я могу позволить
себе здесь; но если понадобятся и другие эксперименты, возь-
му несколько экземпляров с собой в У калу и там получу до-
полнительные данные.
11 августа. С Гамбой неудача, но муху я отловил живой.
У Батты самочувствие не ухудшилось, да и боли в спине, куда
его ужалили, пока нет. Подожду немного, прежде чем снова
испытать свой метод на Гамбе.
14 августа. Наконец-то посылка от Вандервельде. Семь
разных видов насекомых, иные из них более или менее ядо-
витые. Обильно подкармливаю их на случай, если опыт с му-
хой цеце не удастся. Некоторые из этих милых тварей почти
совсем непохожи на palpalis. Беспокоюсь за то, будет ли пло-
дотворным скрещивание.
17 августа. Сегодня в полдень Гамба получил свое, но муху
мне пришлось убить прямо на нем. Ужалила его в левое плечо.
Укус я перевязал, и Гамба благодарил меня так же горячо,
как и Батта. У последнего все без изменений.
20 августа. У Гамбы пока без перемен, у Батты тоже. Экс-
периментирую с новыми формами маскировки в дополнение
к гибридизации — ищу способ окрасить мух, чтобы приглу-
шить предательский блеск крылышек palpalis’a. Всею лучше
голубоватый оттенок. Пожалуй, можно будет чем-нибудь оп-
рыскать целый рой. Начну с обычных для подобных исследо-
ваний красок вроде берлинской лазури или тернбалловской
голубой — то есть с железистых и цианистых солей.
25 августа. Батта сегодня пожаловался на боль в спине —
похоже, мои дела подвигаются.
3 сентября. Отличный прогресс в моих экспериментах. У
Батты признаки сонливости, и все время болит спина. Гамба
начинает чувствовать неудобство в ужаленном плече.
24 сентября. Батте все хуже и хуже, он начинает прояв-
лять страх из-за укуса. Считает, что тут не обошлось без "дья-
вольской мухи", умоляет меня убить ее, так как видел, что я
поместил ее живой в садок. Но я заверил его, что она давно
сдохла. Он говорит, что ему ужасно не хочется, чтобы после
358
смерти душа его перешла в насекомое. Очевидно, укусившая
его муха сохранила в себе все свойства palpalis’a. Гамбе тоже
становится хуже, повторяются те же симптомы, что и у Батты.
Пожалуй, дам ему шанс выжить — нужный эффект проявился
достаточно наглядно. У Батты, однако, процесс должен идти
дальше, я хочу знать хотя бы приблизительно, насколько дол-
го он затянется.
Эксперименты с окраской мух продолжаются успешно. Од-
ну из изомерных форм железистого ферроцианида можно рас-
творить в спирте с небольшой примесью солей поташа и опры-
скать получившимся составом насекомых. Опрыскивание дает
замечательный эффект. Жидкость окрашивает их крылья в
голубой цвет без особого воздействия на темную грудку и не
смывается, когда смачиваешь подопытных особей водой. Ду-
маю, с такой маскировкой я смогу использовать полученные
гибриды цеце и тем избежать хлопот с дальнейшим экспе-
риментированием. Как бы ни был остер на глаз Мур, голубо-
крылую муху с грудкой, наполовину взятой от цеце, ему не
опознать. Конечно, все эти штуки с перекраской насекомых
я держу в глубокой тайне. Отныне и впредь ничто и никак не
должно связывать мое имя с этими голубыми тварями.
9 октября. Батта впал в сонливость и уложен в постель.
Гамбе же я в течение двух недель вводил трипарсамид и ду-
маю, что он выздоровеет.
25 октября. Батта плох, но Гамба почти здоров.
18 ноября. Вчера умер Батта. В тот же день произошла
странная штука, повергнувшая меня в трепет, ибо она на-
помнила мне о туземных легендах и собственных страхах это-
го чернокожего. Вернувшись после установления факта смер-
ти в лабораторию, я услышал весьма необычное гудение и
биение о стенки в садке номер двенадцать, где содержалась
ужалившая его муха. Эта тварь, казалось, вовсе обезумела,
но стоило появиться мне, как все прекратилось — она сияла
крылышками, сидя на проволочной сетке, и самым странным
образом смотрела на меня. Она протягивала через сетку свои
лапки, как бы выражая тем полнейшее изумление. Когда же
после обеда я вошел сюда вместе с Алленом, муха была уже
мертва. Очевидно, после моего ухода она вновь впала в не-
истовство и буквально выбила из себя жизнь, колотясь о стен-
ки садка.
Чрезвычайно подозрительно, что такая вещь произошла
сразу же после смерти Батты. Узнай об этом кто-нибудь из
359
чернокожих, он немедленно отнес бы все случившееся на счет
переселения в муху души бедняги покойного. Отправлю-ка
своих голубых гибридов в путь пораньше. Если уж на то по-
шло, их способность убивать, похоже, намного выше, чем у
чистых palpalis’oB. Батта умер через три месяца и восемь дней
после заражения — но, естественно, всегда нужно учитывать
широкий диапазон неопределенности. Я почти сожалею о том,
что болезнь Гамбы не могла развиваться дольше.
5 декабря. Строю планы, как лучше доставить моих пос-
ланников к Муру. Надо обставить дело таким образом, чтобы
у всех сложилось впечатление, что они были отправлены ка-
ким-нибудь неизвестным энтомологом, якобы прочитавшим
муровских "Двукрылых Центральной и Южной Африки" и
полагающим, что автору захочется изучить эту "новую и не
поддающуюся определению" разновидность. Следует также
присовокупить достаточно твердо обоснованные заверения в
том, что голубокрылая муха абсолютно безвредна — здесь
можно сослаться на многолетний опыт туземцев. Мур тут же
забудет о мерах предосторожности, и одна из мух рано или
поздно цапнет его, причем никто даже не сможет сказать,
когда именно.
Должен буду положиться на письма моих нью-йоркских
друзей — время от времени они еще поминают в них о Муре,
— чтобы быть в курсе развития событий, хотя, смею сказать,
письмам этим предстоит возвестить о его смерти. Однако мне
ни в коем случае не следует проявлять к нему никакого инте-
реса. Мух я пошлю ему по почте во время экспедиции, ибо
никто не должен знать времени, когда я сделаю это. Самое
лучшее — это взять долгий отпуск для поездки в глубинные
районы, отрастить там бороду, а после, приняв вид случайно
заехавшего в Укале энтомолога, отправить оттуда посылку и
уже без бороды вернуться домой.
12 апреля 1930 года. Возвращение в М’гонгу после долгой
экспедиции. Все получилось превосходно, график выдержан
с точностью до одного часа. Отправил мух Муру, не оставив
никаких следов. 15 декабря, по случаю близкого Рождества,
взял отпуск и сразу уехал, прихватив с собой все, что нужно.
Устроил очень ловкий почтовый контейнер с отделением для
куска зараженного крокодильего мяса — корма для моих пос-
ланников. К концу февраля уже отрастил бороду, достаточно
густую, чтобы образовался клинышек в духе Ван Дейка.
360
9 марта появился в У кале и отстукал на пишущей машинке
торговой фактории письмо доктору Муру. Подписался именем
некоего Нэвиля из Уэйланд-Холла — якобы энтомолога из
Лондона. Думаю, нашел нужный тон — свой брат ученый,
общие интересы и прочая чепуха в том же духе. Был артис-
тически небрежен в заверениях об ’’абсолютной безвредности”
данных особей. В У кале никто ничего не заподозрил. Едва
войдя в буш, сбрил бороду, чтобы ко времени возвращения не
бросался в глаза мой незагоревший подбородок. За исключе-
нием небольшого заболоченного участка, прошел весь путь
без туземных носильщиков — я способен путешествовать с
одним рюкзаком за спиной, отлично ориентируясь на мест-
ности. Мое счастье, что я привык к подобным странствиям.
Долгое свое отсутствие оправдал приступом лихорадки и
ошибками в выборе направления при переходе через буш.
Началось самое трудное — чисто в психологическом смыс-
ле — время. Мне приходится ожидать известий о Муре, на-
пустив на себя вид полнейшего равнодушия. Конечно, он мо-
жет и не получить укуса до Той самой поры, когда зараза уже
утратит силу, но, при его беспечности, я готов поставить сто
против одного не в его пользу. Никаких сожалений я не испы-
тываю — после всего, что он причинил мне, он сполна за-
служил свое и даже более того.
30 июня 1930 года. Ура! Мой первый ход удался! Только
что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур по-
лучил из Африки каких-то новых голубокрылых мух и что
они чрезвычайно удивили его. Пока ни слова об укусе, но если
помнить о врожденной небрежности Мура — а мне ли не пом-
нить об этом? — то можно не сомневаться в том, что это слу-
чится очень скоро.
27 августа 1930 года. Письмо от Мортона из Кембриджа.
Мур написал ему, что в последнее время испытывает сильную
слабость, упоминая при этом о некоем насекомом, укусившем
его в шею — мухе из числа тех странных особей, которых он
получил посылкой примерно в середине июня. Итак, успех?
Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им сла-
бостью. Если только все получилось, как надо, то Мур был
ужален в самое подходящее время, когда инфекция в насеко-
мом достаточно развилась.
12 сентября 1930 года. Победа! Дайсон извещает, что Мур
находится в угрожающем состоянии. Теперь он уже сам прос-
леживает связь между своим заболеванием и укусом, случив-
361
шимся около полудня 19 июня, и сильно озабочен схожестью
неизвестного вида насекомых с мухой цеце. Пытается связать-
ся с Нэвилем из Уэйланд-Холла, отправившим ему посылку.
Из сотни с лишком особей, что я послал ему, живыми до него
дошли двадцать пять. К моменту укуса кое-кто из них удрал,
но из яиц, отложенных со времени отправления посылки, вы-
лупилось несколько личинок. Как утверждает Дайсон, Мур
внимательно следит за их развитием. Когда они созреют, он
сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и
palpalis’a, но теперь это ему не больно-то поможет. Хотя, я
думаю, он очень удивится, что голубизна крыльев не перешла
по наследству!
8 ноября 1930 года. Письма почти от полудюжины друзей
уведомляют меня о серьезной болезни Мура. Сегодня приехал
Дайсон. Он говорит, что Мур пребывает в полном недоумении
по поводу гибридов, вылупившихся из личинок, и начинает
подозревать, что их родители приобрели голубую окраску
крыльев искусственным путем. Большую часть времени он
теперь вынужден проводить в постели. Никаких упоминаний
об использовании трипарсамида.
13 февраля 1931 года. Не так уж все и хорошо! Муру все
хуже, и, похоже, он не знает средства для собственного спа-
сения, но, видимо, все же заподозрил меня. В прошлом месяце
я получил весьма холодное послание от Мортона, который
ничего не сообщает о Муре; а теперь вот и Дайсон пишет —
пожалуй, так же сдержанно, — что Мур строит разнообразные
предположения о причинах случившегося. Он разыскивает
Уэйланд-Холл по телеграфу — ищет в Лондоне, Укале, Най-
роби, Момбасе и других местах, но, естественно, ничего не
находит. По-моему, он поделился с Дайсоном своими подоз-
рениями, но тот пока еще не верит им. Боюсь, что Мортон
уже поверил.
Похоже, мне пора начинать подготовку к тому, чтобы уд-
рать отсюда и навсегда замести свои следы. И это конец карь-
еры, начавшейся столь блестяще! Больше всего в этом виноват
Мур — но зато теперь он платит за все с избытком! Верю, что
со временем снова вернусь в Южную Африку, а пока буду
спокойно откладывать деньги в банке на новое имя — Фре-
дерик Нэсмит Мэйсон из Торонто, Канада, брокер по делам
горнорудных имуществ. Узаконю и новый образец личной
подписи. Если же особой необходимости исчезать навсегда не
362
будет, я легко смогу перевести средства обратно на свое ны-
нешнее имя,
15 августа 1931 года. Прошло уже пол года, но я все еще
в тревожном ожидании. Дайсон и Мортон — как и некоторые
другие мои друзья — прекратили переписку ср мной. Доктор
Джеймс из Сан-Франциско время от времени получает из-
вестия от друзей Мура и сообщает мне, что Мур почти пос-
тоянно находится в коматозном состоянии. С мая он уже не
может ходить. Пока ему не отказала речь, он все время жа-
ловался на озноб. Теперь он уже не в состоянии и говорить,
хотя предполагается, что некоторые проблески сознания в нем
еще наличествуют. Дыхание сделалось прерывистым и час-
тым, а порой и вовсе не прослушивается. Нет сомнения, в
Муре развивается Trypanosoma gambiense, но держится он
бодрей, чем здешние негры. Батту доконали три месяца и во-
семь дней, а Мур на протяжении более чем года после укуса
все еще жив. В прошлом месяце прокатились слухи о том, что
вокруг У кале были произведены интенсивные розыски мифи-
ческого Уэйланд-Холла. Впрочем, думаю, пока мне не следует
особо беспокоиться, так как нет абсолютно никаких улик, сви-
детельствующих о моей причастности к происшедшему.
7 октября 1931 года. Наконец-то все кончено! "Момбаса
газетт” сообщила, что Мур умер 20 сентября после ряда при-
ступов озноба, при температуре намного ниже нормальной. Я
так рад, что дальше некуда! Я обещал, что разделаюсь с ним,
и я сделал это! В газете помещена статья в три колонки о
долгой болезни Мура, его кончине и о тщетных поисках Уэй-
ланд-Холла. Судя по всему, Мур сделался более значительной
личностью для Африки, нежели я предполагал. Насекомое,
ужалившее его, теперь уже полностью идентифицировано по
выжившим особям и развившимся личинкам, раскрыта и ис-
кусственная природа окраски крыльев. Ни у кого не осталось
сомнений в том, что мухи были выведены и посланы с наме-
рением совершить убийство. Как выяснилось, Мур и в самом
деле сообщил о своих подозрениях Дайсону, но тот (равно как
и полиция) пока помалкивает за отсутствием прямых улик.
Разыскиваются все недруги Мура, а "Ассошиэйтед Пресс" на-
мекает на то, что "расследование, которое, возможно, приве-
дет к одному известному врачу, находящемуся ныне за рубе-
жом, будет продолжено".
Один факт, приведенный в самом конце сообщения и на-
верняка являющийся дешевой романтической выдумкой жел-
363
того журналиста, тем не менее повергает меня в нешуточный
трепет, особенно когда я вспоминаю легенды чернокожих и
обстоятельства, при каких спятила с ума муха, укусившая
Батту. Похоже, подобного рода странная вещь случилась в
ночь, когда скончался Мур: Дайсон был разбужен жужжанием
голубокрылой мухи, которая пронеслась у него над головой и
тут же она вылетела в окно, а в следующее мгновение за-
звонил телефон, и сиделка, ухаживавшая за Муром в его
бруклинском доме, находящемся на расстоянии в несколько
миль, сообщила о его смерти.
Но больше всего меня беспокоит то, какой оборот приняла
вся эта история в Африке. Люди в У кале вспомнили борода-
того иностранца, напечатавшего на машинке письмо и отпра-
вившего на почте посылку, и в данный момент полиция про-
чесывает окрестности в поисках чернокожих, которые
сопровождали загадочного незнакомца. Я нанимал минималь-
но возможное количество туземцев, но если властям удастся
найти тех парней из племени убанда, что провели меня через
лесной пояс Н’Кини, мне придется объясняться более обсто-
ятельно, чем хотелось бы. Дело складывается так, что для
меня пришло время исчезнуть отсюда; завтра, пожалуй, возь-
му расчет и приготовлюсь удариться в другие края.
9 ноября 1931 года. Увольнение оказалось делом хлопот-
ным, но сегодня все решилось. Не хочу усиливать подозрения
поспешным бегством. На этой неделе я получил от Джеймса
письмо с вестью о смерти Мура, но в нем сказано не больше,
чем в газетах. Нью-йоркские газеты, похоже, воздерживаются
от сообщения подробностей, хотя и в один голос толкуют о
продолжающемся расследовании дела и розысках. От моих
друзей — ни слова. Видимо, прежде чем потерять сознание,
Мур успел распространить кое-какие опасные для меня подоз-
рения, но в них ни на йоту нет прямых улик.
И все же нельзя упустить ни единого шанса. В четверг я
выезжаю в Момбасу, а оттуда пароходом, курсирующим вдоль
побережья, доберусь до Дурбана. Там я окончательно исчезну
для мира, но вскоре в Иоганнесбурге появится брокер по делам
горнорудных имуществ — Фредерик Нэсмит Мэйсон из То-
ронто.
Тут и конец моему журналу. Если меня не заподозрят, то
он послужит первоначальному своему предназначению и пос-
ле моей смерти раскроет то, что иначе осталось бы неизвест-
ным. Если же, с другой стороны, подозрения подтвердятся и
364
сделаются неопровержимыми, журнал удостоверит и уяснит
нечеткие обвинения, а также восполнит многие важные и ту-
манные пробелы во всей этой истории. Правда, в случае пря-
мой опасности для жизни я, конечно, буду вынужден унич-
тожить его.
Итак, Мур покойник, что и заслужил в полной мере. Исчез
также доктор Томас Слоуэнуайт. А когда будет мертво и тело,
прежде принадлежавшее ему, публике станет доступен этот
документ.
II
15 января 1932 года. Новый год — ас ним, помимо моей
воли, и возобновление этого журнала. Теперь пишу с един-
ственной целью — излить душу, хотя еще совсем недавно одно
предположение о том, что с этой историей не все покончено,
показалось бы мне абсурдным. Нахожусь в Иоганнесбурге, в
гостинице ’’Вааль’’, под моим новым именем, и пока у меня
нет оснований подозревать, что кто-нибудь пытается уста-
новить мою подлинную личность. Веду малозначащие дело-
вые переговоры с целью оправдать в глазах людей свою новую
роль брокера, а заодно и убедиться в своей способности рабо-
тать в этой сфере. Позже съезжу в Торонто, чтобы заложить
хоть какие-нибудь основания своего фиктивного прошлого.
Что меня теперь беспокоит более всего, так это насекомое,
около полудня влетевшее ко мне в номер. Конечно, в послед-
нее время я подвержен всякого рода ночным кошмарам, в ко-
торых наличествуют и голубые мухи, но их и следовало ожи-
дать ввиду моего постоянного нервного напряжения. Однако,
вполне реальная живая муха — это прямо-таки сон наяву, и
я совершенно не в силах объяснить его. Целую четверть часа
она с жужжаньем сновала вокруг книжной полки, успешно
уклоняясь от всех моих попыток поймать или убить ее. Самое
же странное — это ее окраска и обличье; у нее голубые
крылья, да и во всех прочих отношениях она прямой дубликат
моего гибрида—посланника смерти. Просто не понимаю, как
это могло случиться. Я ведь отделался от всех своих гибридов
— как крашеных, так и неокрашенных, — что остались у меня
после того, как я отправил посылку Муру, и я не припомню
ни единого случая их побега.
365
Может быть, это всего лишь галлюцинация? Или, скажем,
одна из особей, удравших на волю из бруклинского дома Му-
ра, нашла обратный путь в Африку? Налицо та же абсурдная
ситуация, что и в случае с мухой, разбудившей Дайсона после
смерти Мура, но, в конце концов, нельзя исключить и того,
что некоторые из этих тварей выжили и вернулись на родину.
Что же касается голубой окраски, то она намертво пристала
к их крылышкам, ибо составленный мною пигмент является
столь же прочным, как и тот, что обычно используется для
татуировки. Это единственное рациональное объяснение, ка-
кое приходит мне в голову, хотя и в этом случае чрезвычайно
странно, что маленькой твари удалось залететь так далеко на
юг. Впрочем, она наверняка обладает неким наследственным
инстинктом, способностью находить дорогу домой, которая,
по-видимому, присуща этому виду мух цеце. В конце концов,
эта линия их родства и ведет в Южную Африку.
Нужно всячески остерегаться укуса. Конечно, изначаль-
ная инфекция (если только это и в самом деле одна из мух,
удравших от Мура) давно уже утратила силу, но этот мой
дружок вполне мог подкормиться после возвращения из Аме-
рики, пролетев через Центральную Африку и подцепив там
свежую заразу. Действительно, это даже более чем допусти-
мо, так как воспринятые от palpalis’а наследственные инстин-
кты, конечно же, привели насекомое прежде всего домой, в
Уганду, а там к нему вернулись микробы трипаносомиасиса.
У меня еще осталось немного трипарсамида — я не решился
уничтожить свой докторский чемоданчик, хотя он и мог бы
стать уликой, — однако с той поры я кое-что прочел по этой
части и теперь не столь уверен в этом лекарстве, как прежде.
Оно дает только некоторый шанс в борьбе за жизнь — этот
шанс, определенно, и выпал Гамбе, — но всегда остается боль-
шая вероятность неудачи.
Чертовски странно, что проклятой мухе случилось зале-
теть именно в мой номер — это на всем-то огромном прост-
ранстве Африки! Можно подумать, что тут налицо какое-то
мистическое совпадение с переломным моментом моей жизни.
Если она явится опять, непременно постараюсь убить ее. Уди-
вительно, что ей удалось сегодня удрать от меня — обычно
эти твари до смешного глупы, и поймать их ничего не стоит.
Но, в конце концов, не есть ли это чистейшая иллюзия? Да,
в самом деле, в последнее время жара донимает меня как ни-
когда раньше — такого не бывало даже в самом сердце Уганды.
366
16 января. Не схожу ли я с ума? В полдень опять явилась
муха и вела себя столь странно, что я ничего не смог толком
сообразить. Только галлюцинацией можно объяснить дейст-
вия этой жужжащей язвы. Появившись словно ниоткуда, она
прямиком направилась к книжной полке и принялась делать
круг за кругом перед книгой Мура ’’Двукрылые Центральной
и Южной Африки” Раз за разом она облетала том то сверху,
то сзади, а время от времени кидалась ко мне, а затем резво
удирала, прежде чем я успевал хлопнуть по ней свернутой в
трубку газетой. Такое проворство просто неслыханно для аф-
риканских двукрылых с их пресловутой глупостью. Около по-
лучаса я гонялся за проклятой тварью, но в конце концов она
стрелой вылетела через дыру в перекрывающей окно сетке —
дыру, которую я прежде не замечал. По временам мне даже
казалось, что она намеренно дразнит меня, подлетая вплот-
ную к моему орудию, а затем искусно избегая его в тот мо-
мент, когда я наносил удар. Пожалуй, мне нужно построже
контролировать собственное сознание.
17 января. Или это я свихнулся с ума, или в мире пере-
стали действовать законы вероятности в том виде, в котором
мы их знаем. Незадолго до полудня эта чертова муха влетела
откуда-то и снова принялась с громким жужжанием сновать
вокруг книги Мура. Я снова пытался настигнуть ее, и снова
все повторялось точно так же, как вчера. Наконец эта мер-
завка направилась к открытой чернильнице на моем столе и
обмакнулась в нее лапками и грудью, оставив чистыми кры-
лышки. Затем она воспарила к потолку, села и принялась пол-
зать по известке, оставляя за собой извилистую чернильную
дорожку. Через некоторое время она слегка подпрыгнула и
сделала рядом небольшое чернильное пятно, не соединенное
с главной загогулиной; затем она сверзилась оттуда прямо к
моему носу, и, жужжа, скрылась из виду, прежде чем я успел
замахнуться на нее.
Что-то во всем этом действе обожгло меня своей ненор-
мальностью и чудовищностью. Чем пристальней я всматри-
вался в чернильные следы на потолке, разглядывая их под
разными ракурсами, тем более знакомыми казались они мне.
И вдруг меня осенило — да ведь они образуют совершенно
отчетливый вопросительный знак! Какой другой символ мог
оказаться более зловещим в данной ситуации? Поражаюсь,
как я не упал в обморок. Гостиничная прислуга пока еще не
заметила его. Больше не видел мухи ни днем, ни вечером, но
367
чернильницу держу плотно закрытой. Что ж, должно же унич-
тожение Мура в какой-то мере терзать мою совесть и обо-
рачиваться болезненными галлюцинациями. Может быть, ни-
какой мухи и нет вообще.
18 января. В какой жуткий ад кошмаров я погружен! То,
что произошло сегодня, относится к разряду явлений, не име-
ющих права случаться при нормальном ходе вещей, однако
один из служителей гостиницы заметил знак на потолке и
воспринял его как реальность. Около одиннадцати часов утра,
когда я писал за столом, что-то метнулось к чернильнице и,
сверкнув у меня перед носом, взмыло кверху, прежде чем я
успел понять, что это было такое. Подняв взгляд к потолку,
я снова увидел эту дьявольскую муху. Как и вчера, она пол-
зала по нему и выводила Новый след со всякими извивами и
поворотами. Тут я ничего не мог предпринять, однако на вся-
кий случай все же свернул в несколько раз газету, готовясь
прихлопнуть эту гадину, если она подлетит достаточно близ-
ко. Совершив несколько эволюций по потолку, она тут же
улетела в темный угол и исчезла. Стоило мне глянуть вверх,
на дважды уже испачканную штукатурку, как я понял, что
новый чернильный след является ничем иным, как огромной,
безошибочно узнаваемой цифрой 5!
На какой-то миг я почти лишился сознания, ощутив близ-
кую, страшную, неведомую угрозу, которую даже не мог пол-
ностью осознать. Однако я тут же взял себя в руки и пред-
принял действенные меры. Купил у аптекаря гуммиарабика
и прочих материалов, необходимых для приготовления лип-
кой ловушки. Кроме того, я приобрел вторую чернильницу.
Вернувшись в номер, наполнил новую чернильницу липкой
смесью и, оставив ее открытой, установил на место старой.
Потом заставил себя углубиться в чтение. Около трех часов
дня я снова услышал жужжанье и увидел муху, кружащую
возле новой чернильницы. Опустившись к липкой поверхнос-
ти, она не стала касаться ее, а подлетела прямиком ко мне —
и умчалась, прежде чем я успел врезать ей, как следует. Затем
направилась к книжной полке и стала кружить возле трактата
Мура. Что-то непостижимое, что-то дьявольское заключено в
этом кружении незваной гостьи.
Но самое худшее последовало позже. Оставив в покое кни-
гу Мура, насекомое подлетело к открытому окну и стало рит-
мически биться о проволочную сетку. То были серии ударов
с равномерными промежутками, между которыми соблюда-
ла
лись четкие паузы. Так повторилось несколько раз. Что-то в
этом спектакле заставило менз на мгновение застыть в не-
подвижности, но в следующую секунду я .подошел к окну и
попытался прихлопнуть назойливую тварь. Как обычно, без
успеха. Она просто перелетела к лампе и стала точно таким
же образом отбивать такт по жесткому картонному абажуру.
В приступе смутного отчаяния я поспешно захлопнул все две-
ри и затянутые непроницаемой для насекомых сеткой окна.
Мне следовало немедленно уничтожить настойчивую мерзав-
ку, чьи преследования все успешней выводили мой разум из
равновесия. Бессознательно ведя счет, я вдруг уловил, что
каждая серия этих ударов заключала в себе число пять.
Пять — то самое число, которое эта гадина вывела утром
чернилами на потолке! Неужели насекомое следует некоему
отчетливому плану? Мысль эта казалась безумной, так как
предполагала наличие у мухи-гибрида человеческого интел-
лекта и знания письменных знаков. Человеческий разум в
насекомом — разве не об этом говорилось в древнейших ле-
гендах чернокожих из Уганды? К тому же, дьявольское уме-
ние уклоняться от моих ударов сильно противоречило обыч-
ной глупости этого вида насекомых. Едва я отложил в сторону
свое орудие — газету — и, охваченный все нарастающим ужа-
сом, присел на стул, как муха взмыла кверху и исчезла в едва
приметном отверстии в потолке, через которое уходила в вер-
хнюю комнату труба от радиатора отопления.
Ее исчезновение не успокоило меня — рассудок мой уже
выстраивал целый ряд диких и ужасных умозаключений. Если
эта муха обладает человеческим интеллектом, откуда он у
нее? Есть ли хоть доля правды в утверждениях туземцев, буд-
то эти создания способны после смерти своих жертв завладе-
вать их личностью? Если так, то чью же личность присвоила
себе истязавшая меня тварь? Ответ на этот вопрос я уже знал
— это одна из тех мух, что удрали от Мура после смертельного
укуса. Не тот ли это самый посланник смерти, который ужа-
лил его? А если так, то чего он хочет от меня сейчас? Чего он
хочет от меня вообще? Облитый холодным потом, я вспоминал
о том, как вела себя муха, ужалившая Батту, после его смерти.
Не были ли и в самом деле ее собственные инстинкты заме-
щены сознанием жертвы? А эта сенсационная весть о мухе,
разбудившей Дайсона вскоре после смерти Мура... Что же ка-
сается преследующей меня мухи — не вселилась ли в нее лич-
ность человека, жаждущего мести? Как она крутилась возле
369
книги Мура! Но я отметал от себя дальнейшие предположения
до тех пор, пока меня вдруг не охватила уверенность, что эта
тварь, действительно, заражена, причем в самой опасной сте-
пени. В каждом ее действии проглядывалось некое злое наме-
рение — она нарочно, с ужасной целью впитала в себя самые
смертоносные бациллы во всей Африке. Мой вконец потря-
сенный рассудок воспринимал теперь человеческие свойства
этой твари как нечто само собой разумеющееся.
Я позвонил управляющему гостиницей и попросил прис-
лать человека, чтобы заткнуть отверстие возле трубы радиато-
ра, а также все другие щели в моем номере. Я сказал ему, что
меня одолевают мухи, и он, по-моему, отнесся к этому вполне
сочувственно. Когда человек явился, я показал ему черниль-
ные следы на потолке, и он в самом деле увидел их. Значит,
они реальны! Их схожесть с вопросительным знаком и цифрой
5 озадачила и как будто загипнотизировала его. Но в конце
концов он заделал все щели в номере, какие только сумел
найти, и исправил проволочную сетку, так что теперь я мог
держать оба окна открытыми. Похоже, я показался ему ма-
лость чокнутым — очевидно, в связи с тем, что лично ему,
пока он был в номере, не попалось на глаза ни единой мухи.
Но мне уже было все равно. В этот вечер муха больше не
появлялась. Один Бог знает, что она такое, чего хочет и что
станется со мной!
19 января. Я в совершенном ужасе. Эта тварь дотронулась
до меня. Вокруг меня творится нечто чудовищное, дьяволь-
ское, и я ощущаю себя всего лишь беспомощной жертвой. Ут-
ром, когда я вернулся с завтрака, этот крылатый дьявол из
преисподней ворвался в номер, пролетев у меня над головой,
и принялся биться в сетку окна, как делал это вчера. На этот
раз, однако, каждая серия толчков заключала в себе число
четыре. Кинувшись к окну, я попытался схватить назойливую
тварь, но, как и прежде, она легко ускользнула от меня и
подлетела к томику Мура, вокруг которого и принялась летать
с жужжанием самого издевательского свойства. Ее звуковые
возможности, естественно, ограничены, но я отчетливо осоз-
навал, что периоды ее жужжания преднамеренно составля-
лись из четырех элементов.
К этому времени я, должно быть, окончательно спятил,
потому что закричал мухе: "Мур, Мур, Мур, ради Бога, чего
ты хочешь?” Тогда она вдруг прекратила кружить, подлетела
ко мне и сделала в воздухе глубокий нырок вниз, как бы со-
370
вершая грациозный поклон. Затем снова вернулась к книге.
По крайней мере, мне показалось, что я вижу все это наяву,
хотя я больше не доверяю своим чувствам.
А затем случилось самое худшее. Дверь я оставил распах-
нутой в надежде, что это чудовище, если уж я не смогу пой-
мать его, уберется восвояси. Около половины двенадцатого я
затворил ее, решив, что так оно и есть. Затем углубился в
чтение. Ровно в полдень я почувствовал с левой стороны шеи
легкую щекотку, но приложив руку, не обнаружил там ниче-
го. В следующий миг ощущение повторилось — и прежде чем
я успел пошевелиться, это жуткое исчадье ада выскочило у
меня из-за спины, словно специально за тем, чтобы показать-
ся мне на глаза, совершило все тот же насмешливый нырок в
воздухе и вылетело из номера через замочную скважину. До
того момента мне и в голову не приходило, что муха может
выбраться через такое крошечное отверстие.
В том, что эта тварь дотронулась до меня, я не мог сомне-
ваться. Но ведь она не причинила мне никакого вреда — и
тут, в приступе холодного озноба, я вдруг вспомнил, что Мур
был ужален в полдень в левую сторону шеи. После этого муха
не появлялась, но я все же заткнул замочную скважину бу-
магой, и впредь буду держать наготове хлопушку из газетного
листа на тот случай, если надо будет отворить дверь, чтобы
выйти или войти в номер.
20 января. Все еще не могу до конца поверить в сущест-
вование сверхъестественных сил, но тем не менее боюсь, что
на сей раз я пропал окончательно. Всего этого для меня слиш-
ком много. Сегодня, как обычно, незадолго до полудня, ле-
тучий дьявол появился за окном и повторил свои штуки с
отбиванием ритма, на этот раз сериями из трех ударов. Когда
я подошел к окну, он скрылся из виду. Во мне еще осталось
достаточно решимости для того, чтобы предпринять новую
оборонительную меру. Сняв обе оконные сетки, я вымазал их
изнутри и снаружи своим липким составом — тем, что ранее
использовал в чернильнице, — и установил их на место. Если
это исчадье ада попытается выбить еще одну барабанную
дробь, она станет для него последней!
Остаток дня прошел спокойно. Сумею ли я перенести это
испытание, не потеряв рассудка?
21 января. В поезде на Блумфонтейн. Я разбит наголову.
Победа за этой тварью. У нее дьявольский интеллект, против
которого бессильны все мои ухищрения. Утром она опять по-
371
явилась за окном, но не прикоснулась к липкой сетке, а, ук-
лонившись от нее, принялась с жужжанием описывать круги
в воздухе — всякий раз по два, — следующие через правиль-
ные промежутки. Затем, поднявшись над городскими крыша-
ми, она скрылась из виду. Мои нервы на грани срыва, ибо эти
числовые намеки можно истолковать только в самом ужасном
смысле. В понедельник мне внушалась цифра пять, во вторник
— четыре, в среду — три, а сегодня — два. Пять, четыре, три,
два — чем это могло быть, как не чудовищным, невообра-
зимым отсчетом дней? С какой целью? Это может быть ведомо
только зловещим силам Вселенной. Весь день я провел в ук-
ладке и отправке своих чемоданов, и теперь нахожусь в ноч-
ном экспрессе, мчащемся в Блумфонтейн. Бегство может ока-
заться бесполезным, но что мне остается делать?
22 января. Остановился в гостинице ’’Оранжевой", в Блум-
фонтейне — в удобном, превосходном номере, но страх и здесь
преследует меня. Закрыл все двери и окна, заткнул все за-
мочные скважины, выискал все щели и опустил все шторы,
но в обычное время, около полудня, я вновь услыхал легкий
стук в одну из оконных проволочных сеток. Я подождал —
после долгой паузы последовал другой стук. Еще пауза, и сно-
ва один-единственный удар. Подняв штору, я, как и ожидал,
увидел это окаянное создание. Оно описало в воздухе широкий
медленный круг, а после исчезло из виду. Я почувствовал себя
вялым, кд к тряпка, и вынужден был прилечь на кушетку.
Один день! Ясно, что это и была информация, содержавшаяся
в сегодняшнем послании чудовища. Один удар, один круг.
Значило ли это, что мне остался лишь один день до чего-то
невообразимо ужасного, о чем нельзя и помыслить? Следует
ли мне снова бежать или уж лучше окончательно окопаться
здесь, превратив номер в неприступную крепость?
После часового отдыха я почувствовал в себе прилив сил
и велел прислать в номер огромное количество съестных при-
пасов в виде консервированной и наглухо запакованной пищи,
а также побольше скатертей и салфеток. Завтра ни под каким
видом, ни на единый миллиметр я не открою ни дверь, ни
окно. Принеся продукты и столовое белье, чернокожий слуга
одарил меня странным взглядом, но меня больше не беспо-
коило, насколько эксцентрично — или безумно — я выгляжу.
Я был одержим куда более сильным страхом, чем страх люд-
ского осмеяния. Приняв припасы, я обследовал каждый мил-
лиметр стен и заткнул каждую микроскопическую щелочку,
372
какую только смог обнаружить. После этого я наконец почув-
ствовал, что впервые смогу уснуть по-настоящему спокойно.
(С этого места почерк становится неровным, лихора-
дочным и едва разборчивым).
23 января. Сейчас почти полдень, и я предчувствую, что
вот-вот случится нечто ужасное. Долгого сна, какого я ждал,
не. получилось, хотя прошлой ночью, в поезде, я почти не
спал. Встал рано, но сосредоточиться на чем-нибудь одном —
чтении или письме — никак не удавалось. Такой медленный,
преднамеренный отсчет дней — слишком мучительное испы-
тание для меня. Не знаю, кто сошел с ума — природа или я.
До одиннадцати почти ничем не занимался, разве что взад и
вперед расхаживал по номеру.
Потом послышался шорох среди пакетов с продовольстви-
ем, принесенных вчера, и пред мои очи явилась демоническая
муха. Я схватил какой-то плоский предмет, случайно подвер-
нувшийся под руку и, пересиливая панический страх, сделал
несколько шагов вперед. Как всегда, все было напрасно. Едва
я подвинулся ближе, как голубокрылая тварь ретировалась —
на этот раз к столу, где я разложил свои книги — и на секунду
присела на муровских ’’Двукрылых Центральной и Южной
Африки”. Я последовал за гадиной, но она перебралась на ка-
минные часы и уселась на циферблат рядом с цифрой 12.
Прежде чем я успел подумать о следующем своем движении,
она поползла вокруг циферблата очень медленно и обдуманно
— по движению часовых стрелок. Она миновала минутную
стрелку, свернула вниз, потом опять вверх, прошлась под ча-
совой стрелкой и наконец остановилась точно на цифре 12.
Проделав все это, она с громким жужжаньем забила крылыш-
ками.
Не является ли это зловещим предзнаменованием? Ста-
новлюсь суеверным, совсем как чернокожие. Сейчас на часах
чуть больше одиннадцати. Значит, в двенадцать — конец?
’’Все, что мне осталось, это час жизни", — пронеслось в моем
мозгу, охваченном бескрайним отчаянием. Мне бы догадаться
об этом пораньше. Вспомнив, что в моем докторском чемо-
данчике имеются оба ингредиента, необходимые для приго-
товления хлора, я решил наполнить комнату смертельным га-
зом, чтобы отравить проклятую муху, а самому спастись с
помощью носового платка, пропитанного аммиаком и повя-
занного поверх лица. К счастью, у меня сохранился добрый
запас этого вещества. Влажная маска, возможно, нейтрализу-
373
ст едкие пары хлора до той поры, пока насекомое не погибнет
— или, по крайней мере, станет настолько беспомощным, что
его можно будет раздавить. Но мне нужно спешить. Я отнюдь
не уверен в том, что эта мерзавка не.кинется вдруг на меня,
прежде чем я закончу свои приготовления. И, кроме того, я
обязан продолжать записи в своем журнале.
Немного погодя. Оба химикалия — соляная кислота и дву-
окись марганца — на столе, готовые к смешению. Нос и рот
я повязал платком, в руке держу бутыль с аммиаком, готовясь
смачивать сю повязку, пока не выдохнется хлор. Оба окна
перекрыты рейками. Но мне не нравится поведение этого гиб-
ридного дьявола. Он по-прежнему сидит на часах, но при этом
очень медленно ползет по циферблату от цифры 12 навстречу
постепенно приближающейся минутной стрелке.
Неужели это последняя моя запись в журнале? Бесполезно
сопротивляться тому, чего сам ожидаю. Слишком часто за са-
мой дикой и фантастической из легенд таится крупица прав-
ды. Неужели сам Генри Мур в образе этого голубокрылого
дьявола намеревается напасть на меня? Да и обыкновенная
ли муха ужалила его, завладев после смерти его сознанием?
Если это так и если она сейчас ужалит меня, то вытеснит ли
моя личность сознание Мура? Войдет ли она в это жужжащее
тело после того, как я умру от укуса? Возможно, так и слу-
чится, хотя мне вовсе не обязательно умирать, даже если она
меня и цапнет. Ведь есть еще шанс выжить с помощью трипар-
самида. Я ни о чем не сожалею. Мур должен был умереть, а
теперь пусть будет, что будет.
Еще немного погодя. Муха медлит на циферблате близ
цифры 9, то есть без четверти двенадцать. Сейчас 11.30. Я
пропитываю аммиаком носовой платок на лице и держу бу-
тыль наготове для дальнейшего использования. Это будет пос-
ледняя запись перед тем, как я смешаю соляную кислоту с
марганцем и высвобожу хлор. Нельзя терять времени, однако
меня удерживает необходимость зафиксировать все на бумаге.
Хотя сами записи, должно быть, свидетельствуют о том, что
я уже давно потерял рассудок. Похоже, муха зашевелилась,
а минутная стрелка между тем все приближается к ней. Ну,
а теперь хлор...
(Конец журнала.)
374
В воскресенье, 24 января 1932 года, после многократного
стука в дверь номера 303 гостиницы ’’Оранжевая”, на который
его эксцентричный обитатель не дал никакого ответа, один из
чернокожих слуг вошел в комнату при помощи запасного клю-
ча, но тут же с пронзительным криком сбежал вниз, чтобы
сообщить администратору о том, что он там увидел. Адми-
нистратор, позвонив в полицию, вызвал также хозяина гос-
тиницы. Последний вскоре сопроводил в роковую комнату
констебля де Уитта, следователя по уголовным делам Богарта
и доктора Ван Кёлена.
Обитатель номера лежал на полу мертвым, лицом вверх,
рот и нос его были перевязаны носовым платком, сильно
пахнувшим аммиаком. Черты его лица хранили выражение
крайнего ужаса, который поневоле передался и вошедшим
в номер. С левой стороны шеи доктор Ван Кёлен обнаружил
след укуса — темно-красный, с пурпурным кольцом вокруг,
— нанесенного, очевидно, мухой цеце или иным, еще более
опасным насекомым. Дальнейшее обследование показало,
что смерть наступила, по всей очевидности, вследствие
паралича сердца, вызванного скорее сильным испугом, не-
жели самим укусом, хотя последующее вскрытие трупа ус-
тановило наличие в организме покойного микроба трипано-
сомиасиса.
На столе находились несколько предметов — записная
книжка в потертом кожаном переплете, перо, бумага, откры-
тая чернильница, докторский чемоданчик с вытесненными зо-
лотом инициалами Т. С., бутыли с аммиаком и соляной кисло-
той, а также стакан, примерно на четверть наполненный
двуокисью марганца. Бутыль с аммиаком потребовала пов-
торного осмотра, так как в ней, помимо жидкости, виднелось
что-то еще. Приглядевшись получше, следователь Иоганнес
Богарт установил, что посторонним предметом был трупик
мухи.
По всем признакам то был некий гибрид, имеющий родство
с мухой цеце, но крылышки ее — сохранившие, несмотря на
воздействие крепкого раствора аммиака, слабую голубизну,
— остались для всех совершенной загадкой. Некоторые сооб-
ражения об этом феномене пробудились в голове доктора Ван
Кёлена после того, как он вспомнил об одном давнишнем со-
общении в газете. Соображения эти вскоре подтвердились со-
держанием найденной в номере записной книжки. Лапки и
брюшко мухи были, по-видимому, окрашены чернилами, при-
375
чем настолько сильно* что аммиак не отбелил их. Можно было
предположить, что насекомое перед тем побывало в черниль-
нице, хотя крылышки его при этом не пострадали. Но как
ухитрилась муха оказаться в бутыли с аммиаком, имеющей
столь узкое горлышко?
Все выглядело так, как если бы она намеренно вползла
внутрь и совершила самоубийство!
Однако самым странным оказалось то, что заметил на
гладком белом потолке констебль Де Уитт в тот момент, когда
его любопытствующие глаза случайно скользнули по нему.
Его удивленный крик заставил обратить глаза кверху осталь-
ных, включая доктора Ван Келена, уже долгое время пере-
листывавшего записную книжку в потертом кожаном пере-
плете со смешанным выражением ужаса, зачарованности и
недоверия на лице.
То, что они увидели на потолке, являло собой несколько
рядов неровных, широко расползшихся следов, какие могли
быть оставлены измазавшимся в чернилах насекомым. И сра-
зу же каждый из присутствующих подумал о чернильных пят-
нах на мухе, столь странным образом оказавшейся в бутыли
с аммиаком.
Но то были не просто чернильные следы. Даже беглый
взгляд обнаруживал в их переплетении нечто навязчиво зна-
комое, а более внимательное изучение заставило всех четве-
рых мужчин изумленно раскрыть рот. Следователь Богарт,
следуя инстинкту профессионала, огляделся вокруг в поисках
соответствующего орудия или нагромождения каких-либо
предметов, при помощи которых можно было бы вывести эти
знаки на такой высоте. Не обнаружив ничего подходящего,
он снова обратил кверху свой изумленный и порядком испу-
ганный взгляд.
Нс было сомнения, что чернильные следы образовывали
вполне определенные знаки алфавита, которые, в свою оче-
редь, складывались в связные английские слова.
Первым, кто сумел отчетливо разобрать их, был доктор
Кёлен, и теперь все остальные, затаив дыхание, слушали, как
он произносил одно за другим безумно звучащие слова пос-
лания, столь невероятным образом, наспех и коряво, выве-
денные там, куда не могла бы дотянуться рука человека:
ЧИТАЙТЕ МОЙ ЖУРНАЛ —
ОН НАСТИГ МЕНЯ ПЕРВЫМ —
376
Я УМЕР — ЗАТЕМ ОЩУТИЛ СЕБЯ В НЕМ —
ЧЕРНОКОЖИЕ ПРАВЫ —
НЕИЗВЕДАННЫЕ СИЛЫ ПРИРОДЫ —
ТЕПЕРЬ Я УТОПЛЮСЬ,
ЧТО МНЕ И ОСТАЛОСЬ...
А потом, при потрясенном молчании присутствующих,
доктор Ван Кёлен продолжил, теперь уже вслух, чтение за-
писей, сделанных в книжке с потертым кожаным переплетом.
НОЧНОЕ БРАТСТВО1
Вероятно, для широкой общественности навсегда останется
загадкой ряд обстоятельств, сопутствовавших пожару, в ре-
зультате которого был уничтожен старый заброшенный дом
на берегу реки Сиконк, в малолюдном районе города между
Красным и Вашингтонским мостами. Как обычно бывает в
подобных случаях, среди местных жителей нашлось несколь-
ко чудаков, предложивших полиции свои версии происшед-
шего. Из числа упомянутых доброжелателей особенную на-
стойчивость проявил некий Артур Филлипс, отпрыск весьма
почтенной Ист-Сайдской фамилии, долгое время проживав-
ший на Энджел-стрит. Этот несколько эксцентричный, но в
целом пользующийся неплохой репутацией молодой человек
представил отчет о событиях, которые, по его мнению, яви-
лись непосредственной причиной пожара. В ходе расследова-
ния полицией были допрошены все лица, упоминаемые в
записях мистера Филлипса, но никто из них — если не при-
нимать в расчет заявление библиотекаря, подтвердившего
лишь сам факт встречи мистера Филлипса с мисс Розой Де-
кстер в читальном зале ’’Атенеума”, — не признал его утвер-
ждения соответствующими действительности. Рукопись отче-
та прилагается.
I
Ночные улицы любого из городов Восточного Побережья
являют собой совершенно особый, причудливый и жутковатый
мир, о самом существовании которого не имеет понятия
большинство добропорядочных городских обывателей. Мир
этот населен человеческими существами иного сорта — опу-
стившиеся, старые, больные или же просто одинокие люди,
по каким-то неясным причинам избегающие дневного света,
с наступлением темноты покидают свои убежища в полупод-
вальных этажах и старинных мансардах и блуждают по ули-
цам в поисках себе подобных, либо же просто надеясь отвлечь-
ся от своих мучительных мыслей и воспоминаний. Среди них
нередки люди, не оправившиеся после жестоких ударов судь-
378
бы, искалеченные физически и морально; встречаются и та-
кие, кого влечет в этот мир интерес к таинственному и за-
претному — подобные вещи неизменно присутствуют в тех
местах, с которыми была связана жизнь хотя бы нескольких
человеческих поколений, однако увидеть их можно лишь в
темное время суток, в определенные дни и часы и при опре-
деленном стечении обстоятельств,
В детстве я, часто болея, не имел возможности полноценно
общаться со своими сверстниками и, будучи предоставлен са-
мому себе, рано приобрел привычку к ночным бдениям —
сперва я покидал дом лишь ненадолго, бродя по улицам, при-
легающим к Энджел-стрит, но со временем начал увеличивать
продолжительность прогулок, заходя во все более отдаленные
районы Провиденса. Иной раз я даже предпринимал вылазки
за городскую черту или — когда позволяло здоровье — с двумя
достаточно близкими приятелями устраивал игры в так назы-
ваемом "клубе”, сооруженном общими усилиями в перелеске
неподалеку от города. Еще одним моим увлечением были
книги, я мог часами сидеть в огромной библиотеке своего деда,
читая все подряд — от греческих философов до истории
английской монархии, от секретов древних алхимиков до но-
вейших открытий Нильса Бора2, от расшифрованных еги-
петских папирусов до сочинений Томаса Харди. Надо сказать,
что мой дед, имея чрезвычайно широкий круг интересов, со-
ставлял свою библиотеку без какой-либо четкой системы и
нередко при выборе книг руководствовался самыми неожидан-
ными мотивами или же просто сиюминутной прихотью.
Со временем ночные прогулки стали неотъемлемой частью
моей жизни; подолгу болея, я был лишен возможности регу-
лярно посещать школу, что делало меня еще более замкнутым
и одиноким. Я и сам не смог бы толком объяснить, чем именно
привлекал меня полуночный город, что я искал в темных про-
улках между Бенефит-стрит и улицей По, местонахождение
которой неведомо большинству коренных жителей Провиде-
нса, и почему я с такой надеждой вглядывался в лица редких
ночных бродяг, торопившихся проскользнуть мимо меня, что-
бы тотчас исчезнуть в темноте подворотен и проходных дво-
ров. Возможно, я таким образом хотел отвлечься от унылой
реальности дневной жизни и одновременно дать больший
простор своей любознательности и богатому от природы вооб-
ражению.
379
Окончание средней школы практически не отразилось на
моем укладе жизни. По состоянию здоровья я не смог пос-
тупить в Браунский университет, как рассчитывал первона-
чально и, будучи предоставлен самому себе, начал проводить
за книгами вдвое больше времени и с каждым разом все уве-
личивал продолжительность ночных прогулок, нередко ло-
жась спать уже на рассвете. При всем том я еще умудрялся
ежедневно общаться с матерью, к тому времени уже овдовев-
шей, и не обделять вниманием своих теток, также поселив-
шихся в нашем доме. Былые товарищи по детским играм, пов-
зрослев, отдалились от меня, но мне повезло в другом — я
встретил Розу Декстер. Эта милая черноглазая девушка при-
надлежала к одному из самых уважаемых семейств Провиде-
нса, ее предки значились среди первых поселенцев, основав-
ших некогда этот город. Вскоре она стала уже неизменной
спутницей всех моих ночных прогулок. Вдвоем мы подолгу
бродили по темным пустынным улицам, вновь осматривали
мои прежние находки и не упускали случая сделать новые
интересные наблюдения.
Впервые я познакомился с Розой в старом здании ’’Атене-
ума”, и с той поры мы встречались там каждый вечер, чтобы
от крыльца библиотеки начать свой очередной поход в ночь.
Сперва она сопровождала меня просто из любопытства, но
понемногу тоже вошла во вкус, и мы с ней составили превос-
ходную пару бродяг-полуночников. Роза — надо отдать ей
должное — не была склонна к пустой болтовне и неумеренным
проявлениям эмоций, так что мы очень быстро научились по-
нимать друг друга почти без слов.
Прошло уже несколько месяцев со времени нашей первой
встречи, когда однажды ночью на Бенефит-стрит к нам обра-
тился незнакомый джентльмен в длинном плаще с капюшо-
ном, небрежно накинутом поверх старого, порядком изношен-
ного костюма. Я заметил его еще издали, как только мы
вышли из-за угла, — он стоял на тротуаре далеко впереди;
когда же мы сблизились почти вплотную, лицо этого человека
показалось мне странно, тревожаще знакомым. Где-то я уже
несомненно видел эти глубоко посаженные глаза, эти усы и
живописную шевелюру — голова его была непокрыта, и длин-
ные волосы беспорядочно путались на ветру. Мы уже прошли
мимо него, когда человек, сделав несколько шагов, дотронулся
до моего плеча и заговорил:
380
— Прошу прощения, сударь, — сказал он, — вы не могли
бы указать мне дорогу к старому кладбищу, которое посещал
некогда Эдгар По?
Я объяснил ему, как туда пройти, а затем, неожиданно для
самого себя, вызвался его проводить; в следующую минуту
мы шли по улице уже втроем. Все произошло очень быстро,
но от меня, однако, нс ускользнул тот внимательный — я бы
сказал, оценивающий — взгляд, каким этот человек одарил
мою спутницу. Во взгляде его, впрочем, не заключалось ниче-
го оскорбительного — он был каким-то отстраненно-крити-
ческим, без малейшего намека на чувственность. Я в свою
очередь также не упускал возможности получше рассмотреть
незнакомца в те редкие моменты, когда нам случалось про-
ходить через круги света, отбрасываемого уличными фона-
рями. С каждым разом я все больше убеждался в том, что уже
видел этого человека прежде, не помню только, когда и где.
Одет он был во все черное, если не считать белого ворот-
ничка рубашки и старомодного галстука; костюм был давно
не глажен, однако сравнительно чист. Лицо его, с высоким
крутым лбом, из-под которого на вас пристально смотрели
темные, почти неподвижные глаза, постепенно сужалось кни-
зу, заканчиваясь небольшим, чуть скошенным подбородком.
Волосы его был я гораздо длиннее тех, что принято носить у
людей моего поколения, хотя сам он вряд ли был старше меня
более чем на пять лет. Но особенно необычной мне показалась
его одежда; при ближайшем рассмотрении я убедился в том,
что она была сшита не так уж давно — во всяком случае,
материал выглядел совсем новым и не потерся даже на сгибах.
Первоначальное же впечатление заношенности создавалось
скорее всего из-за фасона костюма, который вышел из моды
как минимум несколько десятилетий тому назад.
— Вы, должно быть, недавно приехали в Провиденс? —
спросил я его.
— Недавно, — кратко ответил он.
— Интересуетесь Эдгаром По?
Он кивнул.
— И много вы о нем знаете?
— Очень мало, — сказал мой собеседник. — Быть может,
вы меня просветите?
Уж тут я не нуждался во вторичном приглашении. По воз-
можности сжато пересказав биографию своего любимого писа-
теля — родоначальника детективного жанра и непревзойден-
381
ного мастера по части таинственных и ужасных историй — я
более подробно остановился на его романтической связи с мис-
сис Сарой Хелен Уитмен3, поскольку здесь дело касалось
Провиденса и их совместной прогулки на то самое кладбище,
куда мы в данный момент направлялись. Я заметил, что он
слушает меня с сосредоточенным вниманием и как будто пы-
тается запомнить каждую мелочь из сказанного, хотя по его
бесстрастному лицу было трудно понять, нравится ему или
нет то, что я говорю.
В свою очередь Роза чувствовала его интерес к себе, но не
была смущена этим обстоятельством, не видя в поведении не-
знакомца никаких намеков на непристойность. Я, наверно,
так и не догадался бы спросить его имя, если бы он не об-
ратился с аналогичным вопросом к Розе Декстер. Сам же он
представился как ’’мистер Аллан”; в эту минуту мы как раз
проходили под одним из фонарей, и я увидел, как Роза едва
заметно улыбнулась.
Узнав наши имена, он больше ни о чем не спрашивал, и
всю остальную дорогу до кладбища мы проделали в полном
молчании. Я полагал, что мистер Аллан захочет пройти
внутрь, за ограду, но он не выразил такого желания, заявив,
что хотел лишь установить местонахождение кладбища с тем,
чтобы прийти сюда уже в дневное время. Решение это было
вполне разумным, ибо — я знал это по собственному опыту
— ночью здесь трудно было найти что-либо действительно
интересное.
Пожелав друг другу спокойной ночи, мы расстались у
кладбищенских ворот.
— Где-то я уже видел этого типа, — сказал я Розе, едва
мы отошли на достаточное расстояние. — Но никак не при-
помню, где именно. Возможно, в библиотеке?
— Разумеется, в библиотеке, — подхватила Роза с харак-
терным для нее гортанным смешком. — Вспомни портрет на
боковой стене.
— Не может быть! — вскричал я.
— Ты наверняка заметил сходство, Артур! — она тоже по-
высила голос. — Возьми хотя бы его имя. Он выглядит точь-
в-точь как Эдгар Аллан По.
Она была совершенно права. В тот же миг я восстановил
в памяти все детали хорошо знакомого мне портрета и, не
долго думая, причислил мистера Аллана к разряду вполне бе-
зобидных фанатиков, обожающих Эдгара По и старающихся
382
во всем, вплоть до покроя платья, быть похожими на своего
кумира. Таким образом, мы познакомились с еще одним ори-
гинальным представителем ночной жизни Провиденса.
— Пожалуй, эта встреча была самой странной из всех, что
у нас случались за время совместных прогулок, — сказал я.
Ее рука крепко сжала мою.
— Послушай, Артур, тебе не показалось, что этот... что
здесь... что-то не так.
— То же самое можно сказать практически о каждом лю-
бителе ночных прогулок, — усмехнулся я. — В известном
смысле все мы не очень-то нормальны.
В тот момент, когда я еще договаривал эту фразу, я вдруг
понял, что именно она имела в виду — мистер Аллан был
изначально, в самой сути своей неестественен. Какой-то налет
фальшивости присутствовал во всем облике этого человека, и
прежде всего в его речи, начисто лишенной интонаций, почти
механической. Ни разу за все время разговора он не улыб-
нулся, выражение его лица оставалось неизменным, а голос
звучал отчужденно и равнодушно, существуя как бы сам по
себе, независимо от своего хозяина. Даже тот интерес, кото-
рый он проявлял к Розе, не имел ничего общего с обычным
мужским интересом к женщине — в нем было нечто сугубо
практичное, если угодно, клиническое.
Я открыл было рот, собираясь высказать вслух результаты
своих наблюдений, но вместо этого переменил тему разговора
и, взяв Розу под локоть, зашагал по направлению к ее дому.
II
Вероятно, наша повторная встреча с мистером Алланом
была неизбежна. По крайней мере я ничуть не удивился, когда
две ночи спустя увидел его стоящим в нескольких шагах от
дверей моего дома.
Я приветствовал его весело и дружелюбно, как старого зна-
комца; он отвечал мне в том же тоне, но при этом лицо его
— я специально заметил — оставалось неподвижным, как ма-
ска: ни тени улыбки, ни одной живой искры во взгляде.
Присмотревшись к нему теперь, я убедился в его разительном
сходстве с портретным Эдгаром По; у меня даже, признаюсь,
промелькнула мысль, не является ли он его родственником,
а может статься — кто знает — даже прямым потомком.
зы
Разумеется, это все было не более, чем забавным совпа-
дением; к тому же на сей раз мистер Аллан и не пытался
заводить разговор о покойном классике или каких-то собы-
тиях, связанных с его пребыванием в Провиденсе. Он вообще
был на редкость немногословен, предпочитая слушать мою
довольно бессвязную болтовню. Возможно, он просто пытался
найти новые точки соприкосновения наших интересов — по
крайней мере, однажды, когда я упомянул о своем сотруд-
ничестве с местной еженедельной газетой, где я вел колонку
астрономических наблюдений, он заметно оживился и наш
разговор, носивший до сих пор характер монолога, быстро пре-
вратился в диалог.
Как я сразу же убедился, мистер Аллан не был новичком
в астрономии. Внимательно следя за ходом моих рассуждений,
он то и дело дополнял их свойми, порой крайне оригиналь-
ными репликами. Мимоходом, как совершенно очевидную и
не требующую доказательств, он высказал мысль о возмож-
ности космических путешествий и о том, что некоторые пла-
неты нашей Солнечной системы, а также бесчисленное мно-
жество миров в других звездных системах, населены живыми
существами.
— Человеческими существами? — переспросил я не без
скептической усмешки.
— Разве это так удивительно? — в свою очередь спросил
он. — Уникальна сама жизнь в целом, но уж никак не человек,
являющийся всего лишь одной из ее форм, которых, кстати,
на одной только этой планете можно найти предостаточно.
Я поинтересовался, не приходилось ли ему читать труды
Чарльза Форта.
Оказалось, что нет. Он вообще ни разу не слышал об этом
ученом, и я по его просьбе вкратце пересказал некоторые из
теорий Форта, упомянув также фактические сведения, кото-
рыми тот оперировал в качестве доказательства своей право-
ты. Неоднократно по ходу рассказа я замечал, как мой собе-
седник слегка кивает головой, словно соглашаясь; при этом
лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. Только один раз
он, не удержавшись, вставил короткое замечание:
— Да, верно. Этот человек знает, что говорит.
В тот момент речь шла о неопознанных летающих объек-
тах, замеченных над морем у берегов Японии во второй по-
ловине прошлого века.
384
— Как вы можете утверждать это с такой уверенностью!
— вскричал я.
В ответ он разразился пространной фразой, суть которой
сводилась к тому, что, мол, всякий ученый, достаточно глу-
боко проникший в тайны астрономии, не может не понимать
того факта, что наличие жизни на Земле отнюдь не является
чем-то исключительным; если же допустить, что на некото-
рых планетах существуют хотя бы примитивные формы жиз-
ни, то почему не пойти дальше и не признать, что на каких-то
иных, возможно, более отдаленных планетах, могут сущест-
вовать формы жизни, намного превосходящие по уровню раз-
вития земные, и что они могут, освоив межпланетные полеты,
установить постоянное наблюдение за живыми существами на
Земле или в иных обитаемых мирах.
— Нос какой целью? — спросил я. — Чтобы нас завоевать?
— Высокоразвитым цивилизациям нет нужды прибегать к
столь простым и грубым формам вмешательства, — сказал он.
— Они наблюдают за нами точно так же, как мы наблюдаем
поверхность Луны или пытаемся уловить радиосигналы из
космоса. Отличие состоит только в том, что масштабы и уро-
вень их исследований намного превосходят наши.
— Вы говорите об этом так, будто знаете все из первых
рук.
— Просто я не сомневаюсь в своей правоте. Уверен, что
когда-нибудь и вы придете к сходным заключениям.
— Может быть, — сказал я.
— Вы, судя по всему, считаете себя человеком без пред-
рассудков?..
Не понимая, куда он клонит, я на всякий случай кивнул.
— ...и сможете отнестись серьезно к некоторым доказа-
тельствам, если они будут вам предъявлены?
— Само собой разумеется, — сказал я, но уже с ноткой
недоверия, которая вряд ли ускользнула от его внимания.
— Отлично, — сказал он тем не менее. — В таком случае,
если вы позволите мне и моим братьям посетить ваш дом на
Энджел-стрит, мы беремся убедить вас в существовании кос-
мической жизни — разумеется, отличающейся от человека по
своему внешнему облику и многократно превосходящей его
интеллектуально.
Уверенность, с которой он говорил, порядком меня поза-
бавила, но я ничем не выдал своих чувств. Мистер Аллан, как
и всякий человек, одержимый какой-либо бредовой идеей, бе-
13—21501» М5
зусловно, должен был стремиться обратить иных людей в свою
веру — такова уж психология всех этих чудаков, которых я
немало повидал за время ночных странствий по городу.
— Заходите, когда вам будет угодно, — сказал — Хотя
нет, лучше попозже, когда моя мать уже будет в постели. Я
не хотел бы ее пугать разного рода экспериментами.
— Ночь с понедельника на вторник вас устроит?
— Договорились.
После этого мой спутник вновь замолчал, предоставив мне
говорить все, что взбредет в голову, — вероятно, ничего осо-
бенно интересного мистер Аллан больше не услышал, ибо че-
рез три квартала он, коротко распрощавшись, свернул в бо-
ковую аллею и вскоре исчез в темноте.
’’Неплохо было бы узнать, где он живет”, — подумал я и,
ускорив шаг, обогнул квартал и укрылся в тени домов, откуда
хорошо был виден выход из аллеи.
Не успел я перевести дух, как появился мистер Аллан.
Вопреки моим ожиданиям, он не проследовал дальше по ал-
лее, а, свернув, направился вниз по улице в сторону реки. Я
пошел за ним, держась на приличном расстоянии, что впро-
чем, было не столь уж необходимым, ибо он ни разу не огля-
нулся — время давно уже перевалило за полночь, и я не сом-
невался, что он возвращается к себе домой.
Еще в детстве я часто бывал в этом районе города и сейчас
без труда ориентировался в переплетениях узких улочек. Не-
много не доходя набережной Сиконка, мистер Аллан поднялся
на вершину пологого холма и исчез в дверях стоявшего на
отшибе давным-давно заброшенного дома. Я подождал еще
несколько минут в надежде увидеть свет в одном из окон, но
тщетно — видимо, мой ночной приятель улегся в постель, не
утруждая себя возней с керосиновой лампой.
Последнее предположение, как вскоре выяснилось, было
ошибочным — по счастью, я все это время стоял в тени, иначе
не избежать бы мне столкновения нос к носу с мистером Алла-
ном, который, по всей вероятности, воспользовался черным
ходом и, успев обойти вокруг квартала, вновь приблизился к
дому с той же стороны, что и накануне. Он прошел мимо, не
заметив меня, и скрылся в доме; окна так и остались неосве-
щенными.
Простояв в своем укрытии еще минут пять, я решил, что
ждать здесь больше нечего, и зашагал по направлению к Энд-
жел-стрит, чувствуя себя вполне удовлетворенным, посколь-
386
ку был уверен, что мистер Аллан в прошлый раз точно так
же выслеживал меня до дверей моего дома, и наша нынешняя
встреча не была случайной. Теперь я отплатил ему той же
монетой.
Представьте себе мое удивление, когда уже на подходе к
Бенефит-стрит увидел идущего мне навстречу — кого бы вы
думали? — все того же вездесущего мистера Аллана! Пока я
стоял в полном остолбенении, силясь сообразить, каким обра-
зом сей джентльмен умудрился, сделав немалый крюк, ока-
заться на этой улице раньше меня, он преспокойно проследо-
вал мимо, даже не показав виду, что узнает меня.
И все же это был он, я не мог ошибиться — то же лицо и
тот же нелепый старомодный наряд, тщательно скопирован-
ный с портрета Эдгара По. Я уже готов был его окликнуть,
но сдержался и долго молча наблюдал, как он удаляется вниз
по улице, не поворачивая головы, ровным спокойным шагом
— даже походка его, вне всяких сомнений, была той же самой.
Превосходно зная все здешние улицы и проходные дворы, я
вновь и вновь прокручивал в голове возможные варианты его
маршрута и с каждым разом все больше убеждался в том, что
он мог меня опередить только проделав весь путь бегом; но
вот вопрос — зачем он это сделал? Ради того только, чтобы,
повстречавшись, разойтись со мной без единого слова или хотя
бы кивка головы? Все это выходило за рамки моего понима-
ния.
Как бы я ни был заинтригован событиями этой ночи, но
еще больший сюрприз ждал меня сутки спустя в ’’Атенеуме”,
куда я отправился на очередное свидание с Розой. Она пришла
раньше обычного, и, едва я показался в дверях, поспешила
навстречу.
— Ты нынче виделся с мистером Алланом? — были первые
ее слова.
— Да, прошлой ночью, — сказал я и только было собрался
продолжить, но она меня опередила.
— Я тоже, представь себе! Он проводил меня от библи-
отеки до самого дома.
Тут я решил повременить со своим рассказом и сперва пос-
лушать ее. Дело обстояло следующим образом: когда поздно
вечером она вышла из ’’Атенеума”, мистер Аллан стоял на
ступенях крыльца. Он вежливо поздоровался и, удостоверив-
шись, что меня нет поблизости, предложил ей свои услуги в
качестве провожатого. В течение часа они вместе гуляли по
387
улицам, почти не разговаривая, если не считать нескольких
поверхностных замечаний об архитектуре некоторых старин-
ных зданий и о прочих вещах, так или иначе связанных с
историей Провиденса. Расстались они у самых дверей ее дома.
Выходит, мы с Розой в одно и то же время общались с этим
человеком в двух удаленных друг от друга районах города —
и никто из нас ни на секунду не усомнился в том, что имеет
дело с подлинным мистером Алланом.
— Я видел его после полуночи, — сказал я. Это была толь-
ко часть всей правды, но я не хотел вдаваться в подробности,
поскольку Роза и без того казалась чересчур взволнованной.
Несомненно, у этого парадоксального совпадения была ка-
кая-то логически обоснованная разгадка. Я вспомнил, как
мистер Аллан мельком упомянул о своих ‘'братьях” — следо-
вательно, у него вполне мог быть близнец. Но вот зачем им
понадобилось затевать столь хитроумный розыгрыш? В любом
случае кто-то из этой парочки был не тем мистером Алланом,
с которым мы беседовали в первый раз. Но кто именно? Если
говорить о моем спутнике, то он не дал мне ни малейшего
повода для сомнений.
Небрежно, как бы между прочим, я вновь завел разговор
о мистере Аллане, надеясь, что по ходу его Роза упомянет
какую-нибудь незначительную на первый взгляд подроб-
ность, уцепившись за которую я смогу изобличить в ее про-
вожатом ловкого притворщика. Однако здесь меня ждало ра-
зочарование — Роза была искренне убеждена в том, что оба
раза встречалась и беседовала с одним и тем же человеком,
который, вдобавок, без конца ссылался на свои впечатления
от предыдущей прогулки. Впрочем, у нее и не было особых
причин сомневаться, поскольку я ни словом не обмолвился о
своих подозрениях. Несомненно, у братьев в отношении нас
были какие-то особые, пока неясные намерения, не имевшие
ничего общего с любовью к ночным прогулкам и интересом к
тем сторонам городской жизни, которые становятся заметны
лишь с наступлением темноты и бесследно исчезают на расс-
вете.
Мой спутник, однако, договорился со мной о следующей
встрече, тогда как человек, сопровождавший Розу, ничего по-
добного ей не предлагал. Какова же была его цель? Внезапно
до меня дошло, что ни один из "мистеров Алланов”, виденных
мною в ту ночь, не мог быть спутником Розы — достаточно
было сопоставить время наших встреч и расстояние оттуда до
388
ее дома. Мне стало как-то не по себе. Выходит, братьев было
трое — или, может быть, четверо? — и все на одно лицо. Нет,
четверо — это уж слишком. Без сомнения, второй мистер Ал-
лан являлся одновременно и первым; что же касается треть-
его, то здесь вероятность повторной встречи все с тем же че-
ловеком была уже чисто теоретической.
Итак, несмотря на все старания, мне не удалось сколько-
нибудь существенно приблизиться к разгадке. Оставалось
ждать еще двое суток — до ночи с понедельника на вторник,
когда у меня дома должна была состояться назначенная мисте-
ром Алланом встреча.
Ш
В течение этих двух дней я неоднократно возвращался
мыслями к волновавшей меня проблеме, но, когда пришло
время, оказался плохо готов к визиту братьев. Они появились
в пятнадцать минут одиннадцатого; моя мать только что ушла
в свою спальню. Я предполагал увидеть максимум троих, но
крупно просчитался — их было семеро, и все похожи друг на
друга, как горошины из одного стручка. Я так и не смог опре-
делить среди них того мистера Аллана, с которым дважды гу-
лял по ночным улицам Провиденса, и в конце концов вполне
произвольно выбрал на эту роль самого активного и разго-
ворчивого из братьев.
Они всей гурьбой прошли в гостиную и, расставив стулья
полукругом, расположились в ее центре. М-р Аллан пробор-
мотал что-то о ’’сущности эксперимента”, но я все еще не оп-
равился от потрясения при виде семи абсолютно идентичных
людей, каждый из которых, к тому же, был вылитым Эдгаром
Алланом По, и поэтому не смог должным образом воспринять
сказанное. Присмотревшись к гостям при свете газовой лам-
пы, я отметил еще несколько интересных особенностей. Так,
лица всех семерых имели тот бледный восковой оттенок, ка-
кой бывает характерен для людей, страдающих определен-
ными заболеваниями — малокровием или чем-нибудь в этом
роде. Затем я обратил внимание на их глаза — очень темные
и совершенно неподвижные, они были лишены всякого выра-
жения и казались незрячими, однако никто из пришельцев не
испытывал каких-либо затруднений с ориентацией в незна-
комой им обстановке. Чувство, которое я испытал в первые
389
минуты общения, нельзя было в полной мере назвать страхом;
скорее здесь следует говорить о любопытстве с большой при-
месью недоумения, ибо я имел дело с чем-то несовместимым
не только с моим прежним жизненным опытом, но и — тут
нет преувеличения — с самой сутью человеческой природы
вообще.
Все эти мысли промелькнули в моей голове за то время,
пока гости занимали места по периметру полукруга, в центре
которого, лицом к себе, они поместили восьмой стул.
— Не присядете ли здесь, мистер Филлипс? — предложил
мне тот, кого я отметил за главного.
Последовав его совету, я немедленно оказался в фокусе
четырнадцати глаз — именно в фокусе, а не в поле зрения,
поскольку все они были направлены не на меня, а в какую-то
одну точку, находившуюся внутри моего тела.
— Мы собрались здесь, — сказал мистер Аллан, — для
того, чтобы предъявить вам определенные доказательства су-
ществования внеземной жизни. Постарайтесь расслабиться и
следите внимательно за всем, что сейчас будет происходить.
— Я готов, — сказал я.
Признаться, я ожидал, что они попросят притушить свет,
как это обычно делается во время спиритических сеансов, но
ничего подобного не произошло. Несколько минут мы сидели
в полной тишине — если не считать тиканья стенных часов и
последних слабых шумов засыпающего за окнами города, —
а затем послышалось то, что я с некоторой натяжкой мог бы
назвать пением. Это был низкий однообразный гул, постепен-
но набирающий силу и перемежаемый членораздельными со-
четаниями звуков, которые напоминали слова какого-то не-
знакомого мне языка. И сама песня, и манера исполнения —
в минорном ключе, с тональными интервалами, аналогов ко-
торым я не встречал ни в одной из известных мне мелоди-
ческих систем, — были явно чужеродными, хотя порой в них
смутно угадывалось нечто экзотически-восточное.
Еще не успев как следует вслушаться в звуки неведомой
музыки, я вдруг ощутил сильнейшее головокружение и сла-
бость во всем теле, лица сидевших напротив людей поплыли
перед моими глазами и слились в одну огромную неподвиж-
ную маску. По всей вероятности, я был подвергнут своеобраз-
ному гипнотическому воздействию, что, впрочем, не так уж
сильно меня встревожило; в целом мои ощущения нельзя было
назвать неприятными, хотя в них постоянно присутствовал
390
какой-то диссонирующий элемент — словно пространство, ле-
жавшее за пределами видимых мною объектов, таило в себе
нечто иное, холодное и неумолимо враждебное. Понемногу
стены комнаты, горящая лампа и все прочие знакомые детали
обстановки расплывались и исчезали, и хотя я по-прежнему
сознавал, что нахожусь у себя дома на Энджел-стрит, однов-
ременно перед моим мысленным взором все явственнее про-
ступали контуры чужого далекого мира, отделенного от меня
чудовищной бездной пространства и времени. Наконец, на-
стал момент, когда я как бы балансировал на грани — каза-
лось, еще немного, и фантастические образы возьмут верх над
реальностью, после чего мое обратное перемещение на Землю
станет уже невозможным. Я сказал "на Землю”, потому что
открывшийся мне пейзаж был явно не земного происхожде-
ния. Зрелище было воистину величественным, однако оно не
вызывало восторга; из всех испытываемых мною чувств пре-
обладающими являлись страх и инстинктивное, органическое
отвращение.
В самом центре открывшейся мне гигантской пространст-
венной перспективы располагалась группа однообразных ку-
бической формы сооружений, растянувшихся по краю глубо-
кой пропасти, на дне которой медленно вращалась светящаяся
фиолетовая масса. Между этими сооружениями сновали фигу-
ры более чем странных живых существ — их громадные, пе-
реливавшиеся всеми цветами радуги конусообразные тела
достигали высоты десяти футов при столь же широком осно-
вании конуса, толстая складчатая кожа была покрыта подо-
бием чешуи, а из верхушки конуса выступали четыре гибких
отростка, каждый толщиною в фут, имевших ту же складча-
тую структуру, что и сами тела. Отростки эти могли сжимать-
ся почти до минимума и вытягиваться, достигая десятифуто-
вой длины. Два из них имели на концах нечто вроде огромных
клешней, третий оканчивался четырьмя ярко-красными рас-
трубами, а последний нес желтоватый шар диаметром пример-
но в два фута, по центральной окружности которого распола-
гались три громадных, темно-опаловых глаза. Когда я
получил возможность поближе рассмотреть эти существа, ко-
торые, судя по всему, выполняли какие-то работы по обслу-
живанию кубических сооружений, я заметил на их головах
тонкие серые стебельки с утолщениями, напоминавшими по
виду цветочные бутоны, а чуть пониже их — восемь гибких
бледно-зеленых щупалец. Эти последние находились в непре-
391
станном движении, изгибаясь, вытягиваясь и сжимаясь —
причем, функционировали как бы сами по себе, вне всякой
видимой связи с деятельностью остальных органов и частей
тела конусообразных монстров. Вся эта более чем странная
картина была освещена тусклым красноватым светом угаса-
ющей звезды, который по яркости заметно проигрывал фиоле-
товому излучению, исходившему из глубины таинственного
провала.
Сказать, что я был глубоко потрясен открывшимся мне
видением, значило бы не сказать ничего — у меня возникло
ощущение моего личного присутствия в ином временном и
пространственном измерении, в чужом умирающем мире, пе-
ред обитателями которого — я осознал это совершенно от-
четливо — стоял выбор: либо покинуть планету либо обречь
свою цивилизацию на полное исчезновение. В этот миг я как
будто начал понимать истинный смысл той угрозы, что доселе
присутствовала где-то в глубине моего сознания и вот теперь
стала стремительно выдвигаться на первый план. Последним
усилием воли я все же успел вырваться из объятий гипноза,
и, преодолев оцепенение, с диким протестующим воплем
вскочил на ноги. Позади меня с грохотом опрокинулся стул.
Вся фантастические видения рассеялись, как дым; я вновь
находился в своей комнате, а передо мной молча и непод-
вижно сидела семерка гостей — вылитых Эдгаров Алланов
По.
Понемногу я приходил в себя, пульс успокаивался, ды-
хание стало ровнее.
— Только что вы наблюдали картину жизни иной плане-
ты, — сказал мистер Аллан. — Она расположена очень далеко
отсюда — в другой вселенной. Вас это не убедило?
— Я видел вполне достаточно, — слова пока еще давались
мне с трудом.
Лица гостей не выражали ни удовольствия, ни разочаро-
вания — никаких чувств вообще. Они разом поднялись со
стульев.
— Тогда, если вы не возражаете, мы удалимся, — про-
молвил, слегка кивнув головой, мистер Аллан.
Молча, один за другим, они перешагнули порог и исчезли
в ночной темноте.
Признаться, я был совершенно сбит с толку — безусловно,
все увиденное мной являлось лишь галлюцинацией; но с какой
целью был устроен столь необычный сеанс гипноза? Я раз-
392
мышлял над этим, машинально приводя в порядок гостиную,
и не находил ответа. Нечто сверхъестественное было уже в
самом появлении передо мной семи абсолютно идентичных
людей. Пять близнецов, хотя и крайне редко, но все же встре-
чаются в природе, однако о семи близнецах мне слышать не
приходилось. И уж совсем невозможным казалось наличие се-
ми братьев, родившихся в разное время — пусть даже с ми-
нимально допустимым интервалом, поскольку на вид все они
были одного возраста — и обладающих идеальным внешним
сходством.
Много непонятного было связано и с характером моих гал-
люцинаций. Каким-то образом мне стало известно, что ку-
бические сооружения на деле являлись живыми существами,
для которых фиолетовая радиация создавала необходимую
среду обитания, а конусообразные монстры играли роль охра-
ны или прислуги — в чем конкретно заключались их функ-
ции, я так и не успел разобраться. Вполне допуская, что по-
добная картина могла быть порождена высокоорганизованным
сознанием и затем передана мне телепатическим путем, я ни-
как не мог уяснить реальный смысл эксперимента. Нельзя же
было и впрямь считать видения, возникшие под действием
гипноза, доказательством существования внеземных цивили-
заций.
Осознавая всю нелепость происшедшего, я в то же время
не мог отделаться от какого-то тревожного чувства; этой
ночью сон мой был беспокоен и очень недолог.
IV
Как ни странно, утро не принесло облегчения — я бук-
вально не находил себе места. Казалось бы, привычка к раз-
нога рода странным знакомствам, каких у меня случалось не-
мало во время ночных прогулок по Провиденсу, должна была
сказаться и на моем теперешнем состоянии, однако мистер
Аллан и его братья целиком завладели моими мыслями, не
давая сосредоточиться ни на чем другом.
В конце концов я отложил все свои дела и решительно
направился к дому на прибрежном холме, собираясь напрямик
поговорить с его обитателями. Уже издали мне бросились в
глаза приметы запустения; некоторые из окон были закрыты
393
ставнями, в других виднелись выцветшие полуистлевшие
шторы. Я постучал в дверь и стал ждать.
Никакого ответа. Я постучал снова, на сей раз громче.
Из глубины дома не донеслось ни звука.
Я попробовал ручку, дверь легко подалась под нажимом.
Прежде чем войти, я огляделся по сторонам — вокруг не было
видно ни души, соседние дома казались необитаемыми; если
даже за мной и велось наблюдение, то никаких его признаков
я не обнаружил.
Войдя в дом, я несколько мгновений стоял неподвижно,
ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, а затем осто-
рожно миновал вестибюль и оказался в небольшой комнате,
по углам которой скромно ютилось то, что еще пару деся-
тилетий тому назад можно было бы назвать мебелью. Судя
по всему, в этом помещении давно уже никто не жил, однако
люди здесь, несомненно, бывали — я заметил дорожу следов,
пересекавшую пыльный пол комнаты и, двигаясь по ней, про-
шел через гостиную прямо на кухню. Здесь также наблюда-
лось полное запустение — никаких съестных припасов, мно-
голетний слой пыли на кухонном столе — но зато на полу и
на ступенях ведущей наверх лестницы я увидел множество
следов ног.
Самые же удивительные открытия поджидали меня на за-
дней половине дома, где находилась только одна большая ком-
ната, — впрочем, некогда их явно было три, но перегородки
между ними были разобраны, остались лишь отметины в ме-
стах стыка с внешней стеной. Мельком оглядев комнату, я
сразу устремился к тому, что находилось в ее центре и явля-
лось источником разливавшегося вокруг мягкого фиолетового
свечения. Это был длинный стеклянный ящик, который вме-
сте с другим точно таким же, но не светящимся ящиком стоял
в окружении приборов и механизмов самого невероятного,
прямо-таки фантастического вида.
Я старался двигаться как можно тише, опасаясь, что моё
непрошеное вторжение будет вот-вот раскрыто, однако в ком-
нате никого не оказалось. Подойдя к светящемуся стеклянно-
му ящику, я прежде всего обратил внимание на большой, в
натуральную величину, снимок человека, лежавший на его
дне, — снимок Эдгара Аллана По, озаренный, как и все вок-
руг, пульсирующим фиолетовым светом, источник которого я
так и не сумел обнаружить. Только рассмотрев хорошенько
портрет, я перевел взгляд на то, что, собственно, и составляло
394
содержимое ящика. В тот же миг вопль изумления и ужаса
едва не сорвался с моих губ — там, поверх Эдгара По, стояла
уменьшенная копия одного из конусообразных чудовищ, при-
грезившихся мне накануне во время гипнотического сеанса!
И волнообразные движения щупалец на его голове — или как
там она называлась — совершенно недвусмысленно указы-
вали на то, что существо это было живым!
Я попятился прочь, успев только краем глаза взглянуть на
второй ящик, соединенный с первым множеством металли-
ческих трубок; этот второй ящик был пуст. Затаив дыхание,
я проскочил в обратном порядке череду комнат, отделявших
меня от входной двери — после всего увиденного здесь у меня
почему-то пропало желание встречаться с братьями, которые,
видимо, отдыхали где-нибудь на втором этаже. Никто меня
не окликнул и не попытался задержать; уже удаляясь от дома,
я оглянулся и заметил, как что-то похожее на портретный
облик По на миг показалось в одном из верхних окон и тут
же исчезло за шторой. Ни разу не остановившись, я бегом
пересек весь район города, лежащий между реками Сиконк и
Провиденс, и замедлил шаги уже на многолюдных централь-
ных улицах, не желая привлекать к себе внимание прохожих.
На ходу я попытался привести в порядок свои мысли. Ин-
туитивно я чувствовал, что тайна, с которой мне довелось со-
прикоснуться, несет в себе какую-то страшную угрозу; однако
суть ее была темна и недоступна для моего понимания. По
складу мышления я не был человеком науки; обладая кое-
какими познаниями в астрономии и химии, я в то же время
не мог хотя бы приблизительно представить себе назначение
сложных приборов и механизмов, находившихся в той ком-
нате. Мне даже не по силам было описать чисто внешние де-
тали их устройства; единственное — да и то на редкость не-
удачное — сравнение, которое мне пришло в голову, было
сравнение с динамо-машиной, однажды виденной мною на ме-
стной электростанции. С определенной долей уверенности я
мог утверждать только то, что все эти странные аппараты бы-
ли подсоединены к стеклянным — если, конечно, это вещество
было стеклом — ящикам или контейнерам, один из которых
был пуст, а в другом под лучами фиолетовой радиации ше-
велилось покрытое морщинами коническое тело невиданного
на Земле существа.
В любом случае члены этого ночного братства, появляясь
на улицах Провиденса в обличии Эдгара Аллана По, руковод-
ил
ствовались совершенно иными мотивами, нежели те, что по-
буждали меня покидать свой дом с наступлением темноты. Не
думаю, чтобы их так уж интересовали особенности ночной
жизни города; скорее всего, темнота просто была для них бо-
лее привычной средой, нежели дневной свет. Намерения их
были неясными, но определенно зловещими. Что же касается
моих дальнейших действий, то здесь я пребывал в полной рас-
терянности. Что я мог предпринять?
Дойдя до ближайшего перекрестка, я повернул в сторону
библиотеки — мне пришла в голову мысль поискать ключ к
разгадке этой тайны на ее полках. Но и тут меня постигла
неудача. Я просидел в читальном зале до вечера, пересмотрел
гору литературы, включая даже все сведения о посещении Эд-
гаром По нашего города, и не обнаружил ничего — ни малей-
шей зацепки, ни одного достойного внимания намека.
В тот же вечер я вновь как бы случайно повстречался с
мистером Алланом. Я не был уверен, знал ли он что-нибудь
о моем дневном визите в его дом — ведь лицо в окне наверху
вполне могло померещиться мне с перепугу, — и поэтому
нервничал еще больше. Однако в его отношении ко мне, по
крайней мере внешне, не произошло никаких изменений.
Лицо его, как обычно, было лишено всяческого выражения —
ни насмешки, ни гнева, ни недовольства нельзя было обна-
ружить в этих застывших, как маска, чертах.
— Надеюсь, вы уже оправились после нашего эксперимен-
та, мистер Филлипс, — сказал он после дежурного обмена
любезностями.
— Да, я в полном порядке, — сказал я, погрешив против
истины, и добавил что-то о внезапном приступе головокру-
жения, столь некстати помешавшем проведению сеанса.
— Вы видели лишь один из внеземных миров, — продол-
жил мой собеседник. — Обитаемых планет очень много, де-
сятки и сотни тысяч. Разум, вложенный в телесную оболочку
человека, отнюдь не является исключительной привилегией
Земли. Жизнь на других планетах порой принимает формы,
которые людям показались бы просто невероятными. Точно
так же обитатели этих миров воспринимают представителей
человечества.
На сей раз мистер Аллан был на удивление разговорчив;
мне лишь изредка удавалось вставить слово в сплошной поток
его речи. Чувствовалось, что он искренне убежден в сущест-
вовании других обитаемых миров; особенно подробно он оста-
396
новился на тех формах жизни, которые, находясь в непрерыв-
ном поиске новых планет с подходящими для их проживания
природными условиями, научились изменять свой внешний
вид и принимать облик, привычный для жителей этих планет.
— Та звезда, которую вы мне показали, — вмешался я,
выждав, наконец, паузу, — была умирающей звездой.
— Да, — ответил он односложно.
— Вы тоже ее видели?
— Я тоже видел ее, мистер Филлипс.
Я почувствовал некоторое облегчение. Не допуская и мыс-
ли о том, что человек может в действительности наблюдать
жизнь, происходящую на иных планетах, я в то же время не
исключал возможности групповой галлюцинации, возникаю-
щей одновременно у нескольких людей во время сеанса гипно-
за. Хотя данное объяснение показалось мне слишком уж про-
стым и поверхностным, за неимением лучшего я решил пока
остановиться на нем.
Вежливо попрощавшись с мистером Алланом, я сразу по-
спешил в ’’Атенеум”, надеясь застать Розу Декстер, однако ее
там не оказалось. Подойдя к стоявшему в холле телефонному
аппарату, я набрал ее домашний номер.
Трубку подняла сама Роза, что, должен сознаться, очень
меня обрадовало.
— Ты видела сегодня мистера Аллана? — спросил я.
— Да, — послышалось в трубке, — но только мимоходом,
по дороге в библиотеку.
— Ия тоже.
— От пригласил меня как-нибудь вечером зайти к нему
домой, чтобы принять участие в эксперименте, — продолжала
она.
— Ты не должна туда ходить, — быстро сказал я.
Пауза на другом конце провода затянулась.
— Почему бы и нет? — услышал я наконец; в голосе ее
прозвучали вызывающие нотки.
— Не ходи в этот дом, так будет лучше, — повторил я
настойчиво.
— А вам не кажется, мистер Филлипс, что в некоторых
случаях я могу обойтись и без ваших советов?
Я начал сбивчиво оправдываться, уверяя, что я вовсе не
собирался ограничивать ее свободу действий, но что участие
в этих экспериментах может оказаться далеко не безопасным.
— Почему?
397
— Это будет трудно объяснить по телефону, — сказал я,
прекрасно понимая всю неубедительность такого аргумента.
Но не мог же я, в самом деле, говорить сейчас о вещах столь
необычных и фантастических, что в них все равно не поверил
бы ни один здравомыслящий человек.
— Хорошо, я об этом подумаю, — сказала Роза почти без-
различно.
— Когда мы увидимся, я попробую тебе все объяснить, —
пообещал я.
Она отрывисто попрощалась и повесила трубку, оставив
меня наедине с моими опасениями и недобрыми предчувст-
виями.
V
Не без колебаний приступаю я к изложению финальной
части этой удивительной истории, предвидя почти неизбеж-
ные обвинения в пустом фантазерстве, а то и прозрачные на-
меки на мое якобы душевное нездоровье. И тем не менее я
продолжаю утверждать, что события, свидетелем и непосред-
ственным участником которых я являлся, могут в будущем
роковым образом повлиять на развитие всей человеческой ци-
вилизации.
На другой день после своего не слишком удачного теле-
фонного разговора с Розой Декстер я попытался было заняться
работой, но в конце концов не выдержал и ближе к вечеру
отправился в библиотеку, где обычно происходили наши
встречи. Устроившись за столом напротив входа в читальный
зал, я прождал ее более часа, после чего решил, что она се-
годня может вообще не прийти, и вновь направился к теле-
фону. Мне было необходимо с ней увидеться и поговорить обо
всем этом деле начистоту.
Однако на сей раз трубку сняла жена ее старшего брата и
сообщила, что Роза недавно ушла.
— Перед тем к ней заходил какой-то джентльмен, — до-
бавила она.
— Вы не знаете, кто это был? — спросил я.
— Нет, мистер Филлипс.
— И не слышали, как Роза называла его по имени?
Нет, она этого не слышала. В сущности она лишь мельком
видела гостя, когда она открывала ему дверь, но после моих
398
настойчивых расспросов припомнила-таки, что у этого чело-
века ’’кажется, были усы”.
Мистер Аллан! Теперь я в этом не сомневался.
Повесив трубку, я минуту-другую простоял в нерешитель-
ности. Возможно, Роза и мистер Аллан просто отправились на
вечернюю прогулку по Бенефит-стрит. Но с таким же успехом
они могли быть сейчас в том самом таинственном и зловещем
доме. Одна только мысль об этом привела меня в сильнейшее
волнение.
Выбежав из библиотеки, я что было сил помчался по на-
правлению к Энджел-стрит. Около десяти часов я достиг две-
рей своего дома; по счастью, мать уже отошла ко сну, и мне
удалось незаметно пробраться в отцовский кабинет и завла-
деть его старым револьвером. Теперь путь мой лежал к холму
на берегу реки; одинокие ночные прохожие шарахались в сто-
роны, завидев бегущего по улице явно невменяемого челове-
ка, но сейчас меня мало заботили их удивленные взгляды —
я сознавал страшную опасность, нависшую над Розой, да и,
пожалуй, не только над ней одной.
Когда я приблизился к дому, угрюмая темнота и безжиз-
ненность его фасада несколько охладили мой пыл. Я оста-
новился в тени, чтобы перевести дух и немного успокоиться,
а затем крадучись двинулся в обход дома к его задней стене.
Здесь также не было видно ни малейшего проблеска света, но
зато до моих ушей донесся низкий вибрирующий звук, на-
поминавший гудение натянутых проводов во время сильного
ветра. Вскоре у самого дальнего конца стены я заметил слабое
свечение, однако это был не обычный желтоватый свет лампы,
а какое-то бледно-лиловое излучение, исходившее, казалось,
от самой поверхности стенной кладки.
В памяти моей вновь ожила картина, увиденная накануне
внутри этого здания. Но теперь уже я не собирался ограни-
чивать себя ролью пассивного наблюдателя. Возможно, Роза
как раз сейчас находилась в большой комнате, где стояли два
стеклянных ящика, окруженных неведомой мне аппаратурой.
Быстро вернувшись к главному входу в здание, я поднялся
по ступеням крыльца и толкнул дверь. Как и в прошлый раз,
она была не заперта. С револьвером в руке я шагнул в вести-
бюль и здесь задержался, прислушиваясь к отдаленному гулу;
теперь я различил на его фоне знакомые звуки песни — той
самой, под которую начинался гипнотический сеанс в моем
доме.
399
Все это могло означать одно — мистер Аллан и его братья
проводили очередной эксперимент, и на сей раз объектом его
была Роза!
Не теряя более ни секунды, я устремился вперед и, вор-
вавшись в комнату, застал картину, которая отныне уже ни-
когда не изгладится из моей памяти. М-р Аллан и все его
двойники, расположившись прямо на полу вокруг стеклянных
ящиков, старательно выпевали свое сатанинское заклинание.
Позади них к стене был прислонен огромный портрет Эдгара
По, который я прежде видел лежащим под стеклом. Однако
причиной испытанного мной в этот миг ужасного нервного
потрясения были отнюдь не эти многократно повторяющиеся
усатые лица — гораздо страшнее было то, что я увидел внутри
стеклянных ящиков!
В одном из них, озарявшем комнату яростно пульсиру-
ющим фиолетовым излучением, лежала Роза, полностью оде-
тая и абсолютно неподвижная — она явно находилась под воз-
действием гипноза. На груди ее, активно манипулируя всеми
своими конечностями, восседало омерзительное конусообраз-
ное существо — то, что в прошлый раз сидело поверх снимка
Эдгара По. А рядом, в другом стеклянном ящике — даже сей-
час я не могу вспоминать об этом без содрогания — в той же
позе лежала точная копия, стопроцентный двойник Розы Де-
кстер!
Дальнейшие события я помню довольно смутно. Потеряв
контроль над собой, я разрядил револьвер в стеклянную по-
верхность и, видимо, нанес повреждения одному или обоим
ящикам. Во всяком случае, фиолетовое сияние погасло и ком-
ната погрузилась в кромешную темноту, из которой доноси-
лись испуганные и тревожные крики мистера Аллана и ком-
пании. Затем последовала серия взрывов в аппаратуре, среди
которых я наощупь добрался до ящика и, схватив тело Розы
Декстер, выбежал с ним на улицу.
Оглянувшись, я увидел за окнами дома яркие языки пла-
мени, после чего его северная стена раскололась, и некий объ-
ект — я не смог определить, что это было такое — вырвался
из горящего здания и стремительно исчез в вышине. С Розой
на руках я бросился бежать вниз по улице, подальше от прок-
лятого холма.
Придя в себя, Роза начала биться в истерике, но вскоре
мне удалось ее успокоить, и она, затихнув, больше не про-
ронила ни слова. Я доставил ее домой и, хорошо представляя,
400
какие страхи ей довелось пережить, решил отложить объяс-
нения до того времени, когда она окончательно оправится. В
течение следующей недели я несколько раз ходил к дому на
холме, пытаясь выяснить что-либо о судьбе его обитателей.
Однако выдвинутое против меня обвинение в поджоге — ос-
новной уликой при этом был револьвер, брошенный мною во
время бегства из дома — заслонило в глазах полиции все ос-
тальные, куда более важные вопросы. Напрасно я умолял их
подождать, пока Роза Декстер выздоровеет и сможет подт-
вердить правоту моих слов. Эти полицейские чины попросту
не принимали меня всерьез.
Они утверждали, что обгоревшие останки, найденные на
пепелище — по крайней мере, большая их часть, — не могли
быть останками человеческих тел. Но что они ожидали уви-
деть? Семь трупов Эдгара Аллана По? Я объяснял им, что
существа, населявшие этот дом, были пришельцами из дру-
гого мира, с далекой умирающей планеты, обитатели которой
стремятся захватить нашу Землю, принимая с этой целью об-
лик самых обычных людей. Безусловно, только по чистой слу-
чайности первой моделью для них послужил портрет Эдгара
По — они ведь не могли знать, что этот весьма характерный
образ плохо подходит для конспирации. То, что полиция обна-
ружила под развалинами дома, не было телами людей именно
потому, что материалом для этих дубликатов послужила жи-
вая плоть уродливой инопланетной твари, которая все это вре-
мя обитала в излучающем фиолетовый свет прозрачном кон-
тейнере. По словам полицейских, они не смогли
идентифицировать находившийся внутри дома аппарат или
комплекс аппаратов, поскольку от них после взрыва уцелели
лишь отдельные разрозненные детали. Не думаю, что они пре-
успели бы в этом больше, останься устройство неповрежден-
ным — ведь назначением его было не что иное, как трансфор-
мация живой материи конусообразного существа в телесную
оболочку человека!
’’Мистер Аллан” сам дал мне ключ к разгадке, хотя в тот
вечер я еще не мог до конца понять, что он имел в виду, когда
на мой вопрос, не собираются ли инопланетяне завоевать Зем-
лю, ответил: "Высокоразвитым цивилизациям нет нужды при-
бегать к столь простым и грубым формам вмешательства". Разве
эти слова недостаточно проясняют цель появления "братьев" в
заброшенном доме на берегу Сиконка? Теперь я уже не сом-
неваюсь в том, что странные видения, посещавшие меня во
401
время эксперимента, представляли собой реальную картину
жизни далекой планеты — планеты моих ночных гостей.
И, наконец, последнее — я понял, зачем им нужна была
Роза Декстер. Воспроизводя себя в образе обычных мужчин и
женщин, они смогут медленно и незаметно — в течение де-
сятилетий, а то и веков — смешиваться с жителями Земли,
подготавливая почву для массового переселения этих существ
еще до того, как их старый мир окончательно прекратит свое
существование. Бог знает, сколько их уже теперь находится
здесь, среди нас!
P.S. За все время, прошедшее с той жуткой ночи, я еще
ни разу не имел возможности поговорить с Розой. Вот и сейчас
я сижу перед телефоном и не решаюсь набрать ее номер. Меня
терзают страшные, мучительные сомнения. Вновь и вновь я
восстанавливаю в памяти обстановку той комнаты, фиолето-
вый свет, неподвижные лица ’’ночных братьев’’, затем выстре-
лы моего револьвера, хаос и кромешный мрак. Я пытаюсь и
не могу найти ответа на один страшный вопрос: где гарантия
того, что в те безумные минуты я вынес из объятого пламенем
дома настоящую Розу Декстер? Сегодня вечером все должно
решиться. Если я тогда допустил роковую ошибку — да сми-
лостивится Господь над моим городом и над всем нашим не-
счастным миром!
Нижеследующая заметка была опубликована в номере
’’Провиденс Джорнел” за 17 июля того же года:
ДЕВУШКА ДАЕТ ОТПОР НАСИЛЬНИКУ
Роза Декстер, дочь мистера и миссис Элайдж Декстер, про-
живающая в доме №127 по Беневолент-стрит, вчера ночью, обо-
роняясь от нападения, убила молодого человека, который, по ее
словам, внезапно набросился на нее посреди безлюдной улицы.
Когда мисс Декстер была задержана на площади перед собором
св. Иоанна, она находилась в состоянии, близком к истерике. На-
падение произошло неподалеку от примыкающего к собору ста-
рого кладбища. Нападавший был опознан, им оказался знакомый
девушки, некто Артур Филлипс...
402
ВЕДЬМИН ЛОГ1
Сельская окружная школа под номером семь располага-
лась у самой границы пустынных и диких земель, прости-
рающихся далеко на запад от города Аркхэма. Школьное
здание было окружено небольшой рощей, состоявшей в ос-
новном из дубов и вязов, среди которых затерялись два-три
старых клена; проходившая через рощу дорога вела в одном
направлении к Аркхэму, а в другом, становясь с каждой милей
все менее наезженной, — в глубь дремучих лесов, сплошной
темной стеной маячивших на западном горизонте. Само зда-
ние с первого взгляда произвело на меня неплохое впечат-
ление, хотя в архитектурном плане оно ничем не отличалось
от сотен других сельских школ, встречающихся здесь и там
по всей Новой Англии: несколько неуклюжее приземистое
строение, стены которого, окрашенные в строгий белый цвет,
издалека виднелись в просветах меж толстых стволов окру-
жавших его деревьев.
Когда в первых числах сентября 1920 года я прибыл сюда
в качестве нового учителя, дом этот был уже очень стар, так
что сейчас — учитывая проведенную в последние годы реор-
ганизацию и укрупнение школьных округов — он скорее всего
заброшен либо вообще снесен. Тогда же местные власти еще
кое-как поддерживали эту отдаленную школу скупыми фина-
нсовыми подачками, умудряясь экономить на каждой мелочи,
а нередко и на вещах крайне необходимых. К моменту моего
приезда основным учебным пособием здесь была ’’Эклектиче-
ская хрестоматия” Мак-Гаффи, увидевшая свет еще на склоне
предыдущего столетия. В общей сложности моим заботам вве-
рялось двадцать семь юных душ; это все были отпрыски окре-
стных фермерских семей — Алленов, Уэйтли, Перкинсов,
Данлоков, Эбботов, Тэлботов; среди прочих был там и Эндрю
Поттер.
Сейчас я не могу припомнить в точности все обстоятель-
ства, при которых я впервые обратил особое внимание на Энд-
рю Поттера. Это был довольно рослый и крепкий для своих
лет мальчик с неизменно угрюмым выражением лица, отстра-
ненно блуждающим взором и густой копной вечно взъерошен-
ных черных волос. Первое время, встречаясь с ним глазами,
403
я не мог отделаться от какого-то тревожного ощущения; поз-
днее я начал к этому привыкать, но все равно каждый раз в
таких случаях чувствовал себя не очень уютно. Эндрю учился
в пятом классе, хотя при желании мог бы легко перейти сразу
в седьмой, а то и в восьмой. Вся беда была в том, что желание
это у него напрочь отсутствовало. К другим ученикам он от-
носился сдержанно, чтоб не сказать равнодушно, они же, в
свою очередь, избегали с ним ссориться, хотя и не проявляли
особого дружелюбия; порой мне казалось, что они просто бо-
ятся иметь с ним дело. Вскоре я понял, что это его подчеркнуто
безразличное отношение к своим сверстникам в равной сте-
пени распространяется и на меня самого.
Вполне естественно, что столь необычный вызов со сторо-
ны одного из учеников заставил меня приглядеться к нему
повнимательнее, причем я старался делать свои наблюдения
украдкой — насколько это было возможно в условиях школы,
где все дети помещаются в одной не слишком-то просторной
классной комнате. В конце концов мне удалось подметить
весьма озадачившую меня деталь: иной раз прямо посреди
урока Эндрю Поттер вдруг слегка вздрагивал, как вздрагива-
ют, услышав неожиданный резкий окрик, и настораживался,
словно воспринимая какие-то слова или звуки, недоступные
слуху остальных — отчасти это напомнило мне поведение жи-
вотных, когда они реагируют на звуковые волны, не улавлива-
емые человеческим ухом.
Не видя иного способа удовлетворить свое любопытство, я
счел нужным навести кое-какие справки. Один из учеников
восьмого класса, Уилбер Данлок, имел привычку задержи-
ваться после уроков, чтобы помочь мне прибраться в классе.
— Уилбер, — обратился я к нему однажды вечером, —
насколько я заметил, ты и другие ребята как будто сторо-
нитесь Эндрю Поттера. Почему?
Он замялся с ответом, взглянул на меня подозрительно и
наконец, пожав плечами, нехотя выдавил:
— Он не такой, как все.
— Что ты имеешь в виду?
Уилбер покачал головой.
— Ему наплевать, будем мы с ним водиться или не будем.
Для него все мы — пустое место.
Он явно не был расположен продолжать разговор на эту
тему, и мне стоило немалых трудов извлечь из него хоть ка-
кую-нибудь информацию. Как выяснилось, семья Поттеров
404
жила за холмами на запад отсюда, в той стороне, куда вела
поросшая травой, почти всегда безлюдная проселочная дорога.
Небольшую долину, где размещалась их ферма, здешние жи-
тели называли Ведьминым Логом. По словам Уилбера, это
было "недоброе место”. Жили Поттеры вчетвером — Эндрю,
его старшая сестра и их родители. Они почти не общались с
другими людьми в окрестностях, даже с Данлоками, своими
ближайшими соседями, чей дом стоял в полумиле от школы
и откуда до Ведьминого Лога было по прямой через лес мили
четыре.
Ничего больше он не смог — а, скорее, не пожелал — мне
сообщить.
Спустя неделю после этого разговора я попросил Эндрю
Поттера остаться в школе по окончании занятий. Он ничуть
не удивился и не попытался возражать, отнесясь к моей прось-
бе как к чему-то само собой разумеющемуся. Когда все дети
ушли, он приблизился к моему столу и замер, глядя на меня
выжидательно; при этом на его полных губах показалось сла-
бое подобие улыбки.
— Я просмотрел твои последние работы, Эндрю, — сказал
я, — и пришел к выводу, что тебе достаточно будет совсем
небольшого усилия для того, чтобы перейти сразу в шестой
или даже в седьмой класс. Хочешь ли ты предпринять это
усилие?
Он пожал плечами.
— Что ты вообще намерен делать, когда окончишь школу?
Ответом был все тот же неопределенный жест.
— Ты не собираешься продолжить учебу в одном из арк-
хэмских колледжей?
Внезапно с его лица сошло ставшее уже привычным скуч-
ливое выражение, взгляд сделался жестким и пронзительным.
— Мистер Уильямс, я нахожусь здесь только потому, что
есть закон, который заставляет меня здрсь быть, — сказал он.
— Но нет закона, который заставлял бы меня поступать в
колледж.
— А самому тебе это не нужно? — продолжал я гнуть свое.
— Нужно, не нужно — какая разница. Все решают мои
предки.
— Что ж, тогда есть резон поехать к ним и поговорить,
как следует, — сказал я решительно. — Прямо сейчас. Заодно
и тебя подвезу.
405
На мгновение что-то похожее на тревогу промелькнуло в
его глазах, но сразу же вслед за тем он принял свой обычный
равнодушный вид, вновь пожал плечами и отошел к двери,
дожидаясь, пока я соберу свои тетради и книги в портфель,
который по привычке всегда носил с собой. Потом он молча
проследовал до машины и уселся в нее с насмешливой и, как
мне показалось, высокомерной улыбкой.
По дороге мы не разговаривали, что вполне соответство-
вало тому настроению, которое овладело мной, едва автомо-
биль достиг поросших лесом западных холмов. Ветви огром-
ных деревьев низко нависали над дорогой, и чем дальше мы
ехали, тем темнее становилось вокруг — короткий октябрь-
ский день был уже на исходе, а густые кроны, смыкаясь и
переплетаясь друг с другом, почти закрывали доступ к земле
и без того неяркому свету. Первое время еще встречались не-
большие поляны, но и те очень скоро исчезли — начиналась
по-настоящему глухая чаща. Все так же молча Эндрю ткнул
пальцем вперед, указывая на едва заметное ответвление от
основной дороги. Свернув, мы очутились в тесном — чуть ши-
ре обычной тропы — лесном коридоре, на который с обеих
сторон наступали заросли кустарника и странные уродливо
искривленные деревья. Несмотря на все мои познания в бо-
танике, мне не удавалось определить большую часть из попа-
давшихся на нашем пути растений; лишь однажды я разглядел
нечто весьма отдаленно напоминавшее побеги камнеломки —
возможно, это была какая-то ее мутация. Но мне уже некогда
было раздумывать о подобных вещах — заросли внезапно рас-
ступились, и я, не успев даже просигналить, въехал во двор
перед домом Поттеров.
Солнце уже скрылось за темным массивом леса, строения
фермы были погружены в сумрак. Позади них по дну долины
цепочкой тянулись возделанные поля; на ближайшем был ви-
ден сложенный в скирды хлеб, далее — жнивье, а на третьем
поле — тыквенные грядки. В облике самого дома было что-то
угрюмое и даже зловещее: невысокий — второй этаж занимал
лишь половину длины здания, — с двускатной крышей и тя-
желыми ставнями на окнах, он стоял в окружении нескольких
потемневших от времени и, судя по их виду, давно уже за-
брошенных построек. Упадок и запустение чувствовались пов-
сюду; лишь несколько кур, лениво ковырявшихся в отбросах
на заднем дворе, хоть как-то оживляли эту унылую картину.
406
Если бы дорога, по которой мы ехали, не обрывалась имен-
но здесь, я бы, пожалуй, вообще усомнился в том, что мы
прибыли на ферму Поттеров. Эндрю искоса взглянул на меня,
словно пытаясь по выражению лица догадаться о моих мыс-
лях, а затем легко выпрыгнул из машины. Чуть замешкав-
шись, я двинулся за ним.
Еще на крыльце я услышал его голос, предваряющий мое
появление.
— Привел учителя, мистера Уильямса, — громко сказал
он.
Ответа не последовало.
Войдя внутрь, я оказался в полутемной комнате, освещен-
ной одной только старинной керосиновой лампой. Все семей-
ство Поттеров было в сборе: отец — внушительного роста,
слегка сутулый, с рано поседевшей головой, в первый момент
показавшийся мне много старше своих сорока с небольшим
лет; мать — безобразно располневшая, почти бесформенная
женщина, и стройная девочка-подросток с тем же странным
отсутствующим взглядом, какой я еще ранее подметил у ее
брата.
Эндрю в нескольких словах представил нас друг другу, и
все четверо молча уставились на меня, видом своим недвус-
мысленно намекая: мол, давай, не тяни, выкладывай с чем
пришел, да и ступай себе прочь.
— У меня к вам. разговор насчет Эндрю, — сказал я. —
Он делает большие успехи и мог бы уже в ближайшее время
перейти в следующий класс, если, конечно, немного постара-
ется.
Это сообщение не вызвало у присутствующих энтузиазма.
— Он и сейчас, пожалуй, не сплоховал бы среди восьми-
классников, — добавил я для убедительности.
— Если он будет сейчас в восьмом классе, — подал голос
Поттер-старший, — тогда потом его наверняка пошлют в кол-
ледж — ведь он будет слишком мал, чтобы совсем кончать
учебу. Я знаю, есть такой закон.
Слушая его, я невольно вспомнил все, что мне говорил
Уилбер Данлок о замкнутом образе жизни этого семейства, и
тотчас же уловил внезапно возникшую в комнате напряжен-
ность. В их отношении ко мне намечалась пока еще неясная
перемена. К тому моменту, когда отец закруглил свою мысль,
внимание всех четверых уже было поглощено чем-то проис-
ходившим не столько вокруг, сколько внутри них самих. Я не
407
был уверен в том, что они вообще расслышали мои возра-
жения.
— Не думаете же вы, что такой способный парень, как
Эндрю, должен всю жизнь прозябать на этой ферме, — сказал
я.
— Здесь ему не так уж плохо, — отрезал глава семьи. —
Кроме того, это наш сын. И незачем вам соваться в наши дела,
мистер Уильямс.
Его неожиданно угрожающий тон привел меня в замеша-
тельство. Одновременно я начал все явственнее ощущать ат-
мосферу враждебности, исходившей, впрочем, не от самих
людей, а откуда-то со стороны, от окружавшей меня обста-
новки, от низкого потолка и темных стен этого мрачного поме-
щения.
— Благодарю вас, — сказал я. — Пожалуй, мне пора.
Повернувшись, я быстро вышел из дома. За мной увязался
Эндрю.
— Зря вы расспрашивали о нас, мистер Уильямс, — сказал
он мне на улице. — Отец просто сам не свой делается, когда
узнает о таких вещах. Вы ведь говорили с Уилбером Данло-
ком.
Я обернулся, уже занеся одну ногу в машину.
— Это он сам тебе сказал?
Эндрю мотнул головой.
— Это сказали вы, мистер Уильямс, — и, сделав пару ша-
гов обратно к дому, бросил через плечо: — а знает он куда
больше, чем вы смогли из него вытянуть.
Прежде чем я успел задать еще один вопрос, он исчез за
дверью.
Несколько секунд я простоял в нерешительности. Так или
иначе, мой выбор был уже сделан. В сумерках старый дом
представился мне огромным и злобным чудовищем, а окру-
жавшие его леса, казалось, были готовы надвинуться и раз-
давить меня, словно жалкую букашку. Я слышал отчетливый
скрип ветвей и шорох листвы, хотя воздух вокруг был абсо-
лютно неподвижен — ни малейшего дуновения ветра; я чув-
ствовал, как неведомая враждебная сила отталкивает, гонит
меня прочь от этого дома. И все время, пока я гнал по узкой
лесной дороге, мне чудилось за спиной яростное дыхание не-
зримых преследователей.
До своей комнаты в Аркхэме я добрался уже в совершенно
разбитом состоянии. Вне всякого сомнения, я был подвергнут
408
сильнейшему психическому воздействию — иного объяснения
происшедшему я просто не находил. Возможно я, сам того не
ведая и не желая, вторгся в некую запретную область, а моя
неподготовленность к подобному обороту событий лишь усу-
губила полученное мной потрясение. Мне не давала покоя
мысль о том, что же все-таки происходило на старой ферме в
Ведьмином Логу, какая таинственная сила привязывала всю
семью к этому месту и не позволяла Эндрю Поттеру — при
его, безусловно, редкой одаренности — променять мрачную
лесную долину на более светлый и жизнерадостный мир.
Почти всю ночь я пролежал без сна, мучимый неясными
страхами и предчувствиями, а когда все же уснул, сознание
мое тотчас заполонили самые невероятные образы; я видел
внезапное появление каких-то свирепых и отвратительных
существ, перед мысленным взором моим совершались вселен-
ские катастрофы — безумный ужас и смерть царили повсюду.
По пробуждении я долго не мог прийти в себя; мне казалось,
будто волею случая я соприкоснулся с чужим страшным ми-
ром, бесконечно далеким от окружающей меня реальной дейс-
твительности.
В то утро я приехал в школу раньше обычного и, к своему
удивлению, застал у дверей Уилбера Данлока. Во взгляде,
которым он меня встретил, читался горький упрек. Никогда
прежде я не видел этого обычно дружелюбного и веселого
мальчика таким расстроенным.
— Не стоило вам говорить Эндрю Поттеру о той нашей
беседе, — промолвил он вместо приветствия.
— Я ничего ему и не говорил.
— Я могу ручаться только за себя. Раз я этого не сделал,
стало быть, сделали вы. Больше некому, — сказал он и после
паузы добавил. — Шесть наших коров были убиты этой
ночью. И весь хлев разрушен.
Я не сразу нашелся с ответом:
— Может, это внезапная буря...
— Прошлой ночью не было бури, — оборвал он меня, —
А коров расплющило так, что и смотреть жутко.
— Да, но при чем здесь Поттеры, Уилбер! — вскричал я.
— Не думаешь же ты...
Он посмотрел на меня устало и печально, как смотрит тот,
кто понимает, на того, кто не желает или не может понять.
Странный этот разговор подействовал на меня еще силь-
нее, нежели все события предыдущего вечера. Уилбер был
409
убежден в наличии связи между моими расспросами насчет
Поттеров и неожиданной гибелью полудюжины коров на фер-
ме своего отца. Убеждение это засело в нем так глубоко, что
я — видя всю безнадежность затеи — даже и не пытался хоть
как-то его поколебать.
Когда в классе появился Эндрю Поттер, я не заметил в его
внешности и поведении никаких перемен, могущих подтвер-
дить догадки Уилбера Данлока. Как всегда, он с невозмути-
мым и безразличным видом держался чуть в стороне от осталь-
ных ребят.
Кое-как дотянув до конца учебного дня, я, не мешкая, от-
правился в Аркхэм, где первым делом зашел к редактору ме-
стной газеты, с которым у меня еще ранее сложились неплохие
отношения — будучи членом Окружной Коллегии просве-
щения, он в свое время очень помог мне с обустройством на
новом месте. Я полагал, что этот умудренный годами — ему
было уже под семьдесят — и находящийся в курсе всех мес-
тных новостей человек сможет лучше кого бы то ни было от-
ветить на беспокоившие меня вопросы. Вероятно, я выглядел
несколько возбужденным, ибо, не успел я перешагнуть порог
редакторского кабинета, как он, недоуменно шевельнув бро-
вями, поинтересовался:
— Какие-нибудь неприятности, мистер Уильямс?
Я не стал углубляться в детали, поскольку боялся, что в
данной обстановке рассказ мой может прозвучать неубеди-
тельно. Вместо этого я лишь спросил:
— Скажите, вам ничего не известно о Поттерах — тех,
что живут в Ведьмином Логу, к западу от моей школы?
Он посмотрел на меня с удивлением:
— А сами вы будто ни разу не слышали о старом Колдуне
Поттере? — И тут же спохватился: — Ну конечно, откуда.
Вы ведь из Братлборо. Вряд ли до жителей Вермонта доходят
слухи о том, что творится в здешних краях. Он жил когда-то
в Логу и был уже древним стариком к тому времени, когда я
впервые его увидел. Нынешние Поттеры — его дальние род-
ственники, они перебрались сюда из Верхнего Мичигана, ког-
да Колдун Поттер скончался и завещал им все свое имущество.
— А что еще вы знаете о них? — спросил я.
— Не более того, что мог бы рассказать вам любой из ме-
стных старожилов. Когда они впервые здесь появились, это
были милые приветливые люди. Сейчас же они ни с кем не
410
общаются и вообще очень редко покидают свою усадьбу. Да,
еще эти разговоры о гибели животных на окрестных фермах...
Так, слово за слово, я выведал все, что он знал о семействе
Поттеров. Это была удивительная мешанина из старых ле-
генд, полусказочных историй и очень немногих достоверных
фактов. Оказывается, Колдун Поттер состоял в отдаленном
родстве с небезызвестным Колдуном Уэйтли, проживавшим
где-то в районе Данвича, — ’’человеком дурным и опасным”,
как о нем отозвался редактор. Старый Поттер вел замкнутый
образ жизни; о настоящем возрасте его ходили самые неверо-
ятные слухи, подтвердить либо опровергнуть которые не было
никакой возможности, поскольку люди опасались иметь с ним
дело и вообще избегали без особой на то нужды появляться
вблизи Ведьминого Лога. Большая часть полученных мною
сведений являлась, разумеется, чистейшим вымыслом. Это
касается рассказов о каком-то неведомом существе, якобы
спустившемся с небес и обитавшем в его доме или даже в нем
самом вплоть до его смерти, об одиноком путнике, который
был найден умирающим на лесной дороге и успел что-то про-
бормотать о внезапно набросившейся на него ’’гнусной сли-
зистой твари с присосками на щупальцах”, — слушая эти и
им подобные истории, мне оставалось лишь удивляться
неисчерпаемому богатству людской фантазии.
Добросовестно пересказав мне все, что он когда-либо слы-
шал о Поттерах, редактор тут же на первом попавшемся лист-
ке нацарапал записку, адресованную заведующему библиоте-
кой Мискатоникского университета в Аркхэме.
— Скажите ему, что вы хотели бы взглянуть на эту книгу.
Может статься, она вас заинтересует. Хотя, кто знает, — он
пожал плечами, — нынешняя молодежь мало что принимает
на веру.
Без промедления — даже не завернув никуда поужинать
— я направился в университет. Мною двигало отнюдь не праз-
дное любопытство — прежде всего меня занимала судьба Энд-
рю Поттера; я надеялся так или иначе найти способ вызволить
его из нынешнего состояния и открыть перед ним дорогу в
большой мир.
В университетской библиотеке я отыскал старичка-заве-
дующего и вручил ему записку. Прочитав ее, тот как-то
странно взглянул на меня, попросил обождать и удалился за
стеллажи, прихватив с собой связку ключей. Стало быть, эта
книга хранилась у них под замком.
411
Ждать пришлось очень долго. Между тем чувство голода
давало себя знать все сильнее, и я уже начал проклинать свою
поспешность, которую, впрочем, в глубине души считал оп-
равданной и даже необходимой — трудно сказать, на чем ос-
новывалась эта моя убежденность. Наконец, появился биб-
лиотекарь с тяжелым старинным фолиантом в руках. Пройдя
мимо меня, он молча положил книгу на ближайший стол —
вероятно, с таким расчетом, чтобы я все время был у него на
виду. Озаглавлена книга была на латыни — ’’Necronomicon",
— тогда как ее автор, некий Абдул Аль-Хазред, судя по имени,
был арабом, а сам текст был написан на весьма архаичном
английском.
Я начал читать с интересом, который, однако, вскоре сме-
нился недоумением. Книга рассказывала о каких-то мифи-
ческих расах инопланетных завоевателей, называемых Бога-
ми Седой Старины и Властителями Древности; чего стоили
одни только их имена — Ктулху, Хастур, Шуб-Ниггурат, Аза-
тот, Дагон, Итакуа, Уэндиго, Цтугха. Все они в разное время
пытались захватить Землю, многим из них служили и покло-
нялись дочеловеческие земные расы — чо-чо, глубоководные
и другие. Я листал страницу за страницей, магические зак-
линания и каббалистическая символика перемежались кар-
тинами грандиозных космических битв между Властителями
Древности и Богами Седой Старины, а также описаниями ста-
ринных религий и культов, остатки которых сохранились в
труднодоступных районах не только нашей, но и многих дру-
гих обитаемых планет. Я не мог понять одного — какое отно-
шение имел весь этот вздор к семье Поттеров, этих угрюмых
затворников, столь ревностно оберегающих покой своей окру-
женной лесами фермы.
Неизвестно, сколько еще времени провел бы я за чтением,
не произойди одна случайная встреча. Почувствовав на себе
чей-то внимательный взгляд, я поднял голову и увидел сто-
явшего в стороне незнакомца, который, убедившись, что я его
наконец заметил, тотчас приблизился к моему столу.
— Прошу прощения, — сказал он, — но я никак не возьму
в толк, что в данной книге может представлять интерес для
учителя сельской школы.
— Я и сам теперь удивляюсь, — признался я.
— Профессор Мартин Кин, — представился мой собесед-
ник. — Скажу вам честно, эту книгу я знаю практически на-
изусть.
412
— Какая-то мистическая чушь.
— Вы так полагаете?
— Ну, разумеется.
— Вы просто утратили способность удивляться, мистер
Уильямс. Скажите, если это не секрет, что побудило вас за-
няться этой книгой?
Несколько секунд я колебался, но внешний вид и голос
профессора внушали доверие.
— Давайте прогуляемся немного, если вы не против, —
предложил я.
Он молча кивнул.
Я возвратил книгу библиотекарю, и мы вышли из здания
университета. На улице я во всех подробностях — хотя, быть
может, и не совсем последовательно — рассказал ему об Энд-
рю Поттере, доме в Ведьмином Логу, моей Поездке туда и
связанных с этим ощущениях и даже о странной гибели скота
на ферме Данлоков. Он слушал меня, не перебивая, с очень
серьезным и сосредоточенным видом. В конце рассказа я объ-
яснил свой интерес к прошлому старой усадьбы в Логу един-
ственно желанием как-то помочь одному из моих учеников.
— Коль уж речь зашла о вещах странных и таинственных,
— сказал он, когда я закончил, — то здесь их долго искать
не придется. В таких отдаленных местах, как Данвич или Ин-
нсмут — да и у нас в Аркхэме — вам расскажут массу подоб-
ных историй. Взгляните сюда, на эти старинные дома с плотно
закрытыми ставнями, сквозь щели которых лишь кое-где про-
бивается слабый свет. Чего только не происходило под их кры-
шами! Большую часть этих тайн мы никогда не узнаем. Вы
можете ко всему относиться скептически, но ведь для того,
чтобы поверить в существование Зла, вовсе не обязательно
сталкиваться лицом к лицу с его непосредственным вопло-
щением. Что же до этого вашего ученика, то я бы попробовал
ему помочь. Вы не будете возражать?
— Конечно, нет!
— Но учтите, это дело опасное — как для него, так и для
вас.
— За себя я не очень боюсь.
— Для мальчика, впрочем, эта опасность не может быть
большей, чем та, которой он подвергается в его настоящем
положении. Даже смерть была бы для него не самым худшим
исходом.
— Вы говорите загадками, профессор.
413
— Ничего, со временем все прояснится. Но вот и мое жи-
лище. Прошу вас, заходите, мистер Уильямс.
Мы поднялись на крыльцо одного из старинных домов, о
которых как раз перед тем говорил профессор Кин, и прошли
через комнату, заполненную книгами и разного рода антик-
варными вещами. В гостиной хозяин предложил мне кресло,
предварительно убрав с него стопку книг, и попросил подож-
дать, пока он сходит на второй этаж.
Отсутствовал он недолго — я даже не успел как следует
оглядеться и освоиться в непривычной обстановке. Когда он
появился вновь, я заметил в его руках несколько камней, фор-
мой своей отдаленно напоминавших пятиконечные звезды.
Профессор вручил мне один за другим пять таких камней.
— Завтра после занятий, если Поттер-младший будет в
школе, попросите его задержаться и незаметно прикоснитесь
к нему одним из этих предметов. Затем постарайтесь сделать
так, чтобы камень постоянно находился в контакте с его те-
лом. Есть еще два очень важных условия. Во-первых, хотя бы
один такой камень должен всегда быть при вас, и во-вторых,
избегайте наперед обдумывать свои действия. Эти твари обла-
дают телепатическим чутьем и запросто могут прочесть ваши
мысли.
Я вздрогнул, вспомнив, как Эндрю догадался о моем раз-
говоре с Уилбером Данлоком.
— Можно хотя бы узнать, что это за штуки? — спросил я.
— Для начала вам не мешало бы избавиться от предубеж-
дений, — усмехнулся профессор. — Впрочем, извольте — эти
камни несут на себе печать Р’льях, ими Боги Седой Старины
запирали темницы, в которых они держали плененных Влас-
тителей Древности.
— Мистер Кин, времена, когда люди верили подобным
сказкам, давным-давно прошли, — возмутился я.
— Мистер Уильямс, во все времена люди будут стремиться
к тому, чтобы раскрыть тайну жизни. Так уж устроен наш
мир. Если эти камни не имеют той силы и того значения,
которое я им приписываю, то они никак не подействуют на
Эндрю Поттера. И не смогут защитить вас.
— Защитить от кого?
— От того, чью враждебность вы один раз уже ощутили,
побывав в доме Поттеров. Или там вы имели дело все с той
же мистической чушью? — он улыбнулся. — Можете не отве-
чать. Я заранее знаю все, что вы скажете. Лучше мы с вами
414
договоримся таким образом — если после того, как вы прикос-
нетесь камнем к этому мальчику, произойдет что-нибудь не-
обычное, вы не дадите ему уйти домой, а привезете ко мне,
в этот дом. Согласны?
— Согласен, — сказал я.
Следующий день показался мне невыносимо долгим и
трудным, не только из-за всяких недобрых предчувствий, не
дававших мне ни минуты покоя, но еще и потому, что мне
приходилось постоянно быть настороже, контролируя каждую
свою мысль и время от времени ощущая на себе пристальный
взгляд Эндрю Поттера. Когда подошел к концу последний
урок, я попросил его остаться в классе.
Вновь, как и в прошлый раз, моя просьба была воспринята
с почти оскорбительным равнодушием — у меня даже на миг
возникло желание бросить всю эту дурацкую затею со ’’спа-
сением”. Однако я решил не отказываться от первоначальных
намерений. Камни были спрятаны в моей машине, и я как бы
между прочим предложил Эндрю выйти на свежий воздух.
В эти минуты я особенно остро осознавал всю нелепость
своего положения. Образованный человек, выпускник коллед-
жа, готовится к совершению неких магических действий, тем
самым ставя себя на одну доску с каким-нибудь дикарем из
африканских джунглей. Мы медленно пересекли лужайку пе-
ред школой, Эндрю держался чуть позади. Еще не поздно было
выйти из игры — я мог сейчас посадить мальчика в машину
и подвезти его домой. Простой и естественный жест.
Но я так не поступил. Вместо этого я, открыв дверцу, взял
два заранее приготовленных камня, один опустил в свой кар-
ман, а другой, резко обернувшись, прижал ко лбу Эндрю.
Далее произошло то, чего я никак не ожидал.
Лицо его вмиг исказила гримаса боли и ужаса, глаза вы-
лезли из орбит, затем он издал жуткий вопль, широко рас-
кинул руки, разбросав свои тетради и книги, попятился — я
также сделал несколько шагов, не отпуская руку с камнем от
его лба — и начал падать навзничь. Я едва успел его подх-
ватить; через пару секунд он затих, неподвижно распластав-
шись на земле; лишь в уголках его рта слабо пузырилась пена.
Внезапно резкий порыв холодного ветра пронесся над лужай-
кой, смял вокруг нас траву и цветы, оборвал листья с бли-
жайших деревьев и умчался на запад, к темневшим невдалеке
лесным холмам.
415
Кое-как оправившись от первого потрясения, я перенес
Эндрю на заднее сиденье автомобиля, положил камень ему
на грудь и с рекордной быстротой преодолел семь миль, отде-
лявших меня от Аркхэма. Профессор Кин был дома и ничуть
не удивился моему приезду. Более того, для Эндрю Поттера
уже была готова постель; мы вдвоем осторожно перенесли его
из машины, после чего профессор дал ему какое-то успокаива-
ющее средство и, удостоверившись, что мальчик заснул, об-
ратился ко мне.
— Теперь нельзя терять ни минуты. Они будут его искать
— вероятно, девочка придет первой. Нам надо как можно ско-
рее возвратиться в школу.
Только тут мне до конца открылся весь ужас того, что про-
изошло с Эндрю Поттером. Какое-то время я находился в со-
стоянии, близком к обмороку, так что мистеру Кину пришлось
буквально на руках выносить меня из своего дома. Даже сей-
час, много лет спустя, когда я вспоминаю события той ночи,
меня пробирает невольная дрожь — я представляю себе одино-
чество и беспомощность человека, вдруг оказавшегося перед
лицом необъятной и непостижимой Вселенной. В тот момент
я понял, что все прочитанное мной в древней книге из Миска-
тоникской библиотеки отнюдь не являлось пустым и вздорным
вымыслом, а скорее всего служило чем-то вроде ключа к та-
инственным знаниям, источник которых, возможно, был мно-
го старше самого человечества. Я боялся даже подумать о том,
что могло скрываться за разговорами о "чудовищной твари”,
которую Колдун Поттер призвал в свой дом откуда-то из не-
ведомых просторов космоса.
Очень слабо, как будто издалека, до меня доносился голос
профессора; он советовал мне отбросить лишние эмоции и рас-
сматривать все случившееся в сугубо научном аспекте. Каза-
лось бы, я достиг своей цели — Эндрю Поттер был спасен. Но
в действительности до полной победы было еще далеко — те-
перь нам предстояло иметь дело с остальными членами семей-
ства, которые, без сомнения, уже шли по его следам. Мне было
искренне жаль этих, по сути, ни в чем не повинных людей,
переселившихся из Мичигана сюда, на уединенную ферму,
для того только, чтоб оказаться во власти какой-то давно под-
жидавшей их потусторонней силы...
Но вот, наконец, мы подъехали к школе. Профессор велел
мне зажечь в классе свет и сесть за стол, оставив входную
дверь широко открытой, а сам притаился в засаде за углом
416
дома. Памятуя о его предупреждении, я постарался думать о
чем угодно, только не о предстоящей встрече с Поттерами.
Девочка пришла поздно вечером... Все повторилось точь-
в-точь, как в случае с ее братом, а когда она, уже затихнув,
лежала в проходе между столами, через порог из темноты шаг-
нул Поттер-старший с охотничьим ружьем в руках. Ему не
нужно было ничего спрашивать — он знал, что здесь произош-
ло. Молча он указал на свою дочь, на магический камень у
нее на груди, и качнул стволом ружья в мою сторону. Все
было предельно ясно — или я убираю камень, или он будет
стрелять. Такой поворот событий был, однако, предусмотрен
профессором Кином; он возник в дверях за спиной Поттера и
дотронулся до него одним из своих камней раньше, чем тот
успел среагировать.
После этого мы прождали еще два часа, но все было на-
прасно — миссис Поттер не появилась.
— Она не придет, — сказал наконец профессор. — Похо-
же, она-то и служит здесь главной фигурой — а я сперва было
отводил эту роль ее мужу. Но теперь выбора нет — отправ-
ляемся в Ведьмин Лог. Эти двое пускай пока полежат, сейчас
некогда с ними возиться.
Мы ехали через ночной лес с зажженными фарами, не та-
ясь, ибо "эта тварь", по словам профессора, "знала" о нашем
приближении, но не могла причинить нам вреда, так как мы
были под защитой звездообразных талисманов. Машина наша
буквально продиралась сквозь заросли — казалось, кусты и
деревья, растущие по сторонам дороги, протягивают свои
крючковатые ветви и пытаются нас задержать.
Когда мы въехали во двор усадьбы Поттеров, дом был пог-
ружен в темноту, за исключением лишь одного освещенного
окна.
Профессор выскочил из автомобиля со своим саквояжем,
в котором лежали магические камни, и быстро обошел вокруг
дома, "запечатав" ими обе двери и все окна. Я издали заглянул
в комнату и увидел хозяйку, сидевшую за кухонным столом;
на сей раз, однако, она мало походила на ту женщину, с ко-
торой я встречался здесь совсем недавно. Теперь ей уже не
было нужды притворяться — вместо вялой и рыхлой, ко всему
безразличной толстухи передо мной был напряженно замер-
ший, готовый к решительной схватке зверь, лишь до поры
скрывающийся за человеческим обликом.
U 215(И>
Закончив к тому времени свои манипуляции с камнями,
мистер Кин принес откуда-то со двора охапку сухого хвороста,
свалил его на крыльце дома и поджег, не обращая внимания
на мои достаточно громкие протесты.
Затем, подойдя к окну и взглянув на женщину, он объ-
яснил мне, что только огонь способен уничтожить элементар-
ную структуру существа, затаившегося внутри дома, но при
этом сама миссис Поттер еще может быть спасена.
— Пожалуй, вам не стоит на это смотреть, Уильямс, —
добавил он.
Однако я не внял его разумному совету, о чем горько со-
жалею по сей день. Я остался стоять перед окном и хорошо
видел все, что происходило в комнате. Миссис Поттер — или
же некто иной, обитавший в ее массивном теле — поднялась
с места и, неуклюже переваливаясь, пошла к задней двери,
но, не дойдя, остановилась и отступила, затем двинулась было
к окну, вновь отступила и, тяжело рухнув на пол в центре
комнаты, между столом и нерастопленной печью, забилась в
жестоких конвульсиях.
Комната медленно заполнялась дымом, клубившимся вок-
руг тусклой керосиновой лампы и скрывавшим очертания
предметов, но я пока еще мог различить миссис Поттер — она
каталась и корчилась на полу, в то время как от ее тела пос-
тепенно отделялась какая-то смутная аморфная масса; я успел
увидеть лишь длинные щупальца и на миг ощутил волну прон-
зительного холода, о природе которого я не решаюсь судить,
ибо ощущение это было не столько физическим, сколько, я
бы сказал, подсознательным. Когда я снова взглянул в окно,
женщина была уже неподвижна, а над ней в воздухе распол-
залось подобие темного облачка, которое, проплыв несколько
футов, исчезло в открытом жерле печи.
— Мы забыли о дымоходе! — закричал профессор Кин и
отпрянул назад.
А вверху, над трубой дома, уже возникло и начало, уплот-
няясь, обретать форму нечто, своей темнотой выделявшееся
даже на фоне ночного неба. Еще секунда — и черная комета
прорезала небосвод, стремительно уносясь к далеким созвез-
диям, туда, откуда она однажды была вызвана Колдуном Пот-
тером, чтобы стать частью его самого, а затем, дождавшись
приезда ничего не подозревающих наследников, продолжить
свое земное существование уже в новом обличии.
418
Нам удалось спасти миссис Поттер, вытащив ее из горев-
шего дома; теперь ее и впрямь было не узнать — настолько
сильно она уменьшилась в объеме.
Вряд ли имеет смысл подробно рассказывать о дальнейших
событиях этой ночи — о том, как профессор после пожара
разыскивал на пепелище свои древние талисманы, о воссо-
единении семьи Поттеров, навсегда избавленных от мрачной
участи пленников Ведьминого Лога, куда они решили больше
не возвращаться, об Эндрю, который, когда мы пришли его
будить, говорил во сне о ’’битве великих ветров” и о ’’славном
месте на берегах озера Хали, где они живут свободно и бес-
конечно".
Я ни разу с тех пор не пытался узнать что-либо о таин-
ственном существе, обитавшем некогда на ферме Колдуна
Поттера — в иных случаях неведение есть величайшее благо,
и я мог бы сейчас пользоваться им в полной мере, не забрось
меня как-то судьба на самую границу дикого лесного края, в
сельскую окружную школу под номером семь, и не окажись
среди моих учеников странного мальчика по имени Эндрю
Поттер.
КОМНАТА
С ЗАКОЛОЧЕННЫМИ СТАВНЯМИ1
I
В сумерки унылая необитаемая местность, лежащая на
подступах к местечку Данвич, что на севере штата Массачу-
сетс, кажется еще более неприветливой и угрюмой, нежели
днем. Надвигающаяся темнота придает бесплодным полям и
в изобилии разбросанным на них округлым пригоркам какой-
то странный, совершенно неестественный для сельской сторо-
ны облик, окрашивая в настороженно-враждебные тона ста-
рые кряжистые деревья с растрескавшимися стволами и
неимоверно густыми кронами, узкую пыльную дорогу, окай-
мленную кое-где развалинами каменных стен и буйными за-
рослями шиповника, многочисленные болота с их мириадами
светляков и призывными криками козодоев, которым вторят
пронзительные песни жаб и непрестанное кваканье лягушек,
и извивы верховьев Мискатоника, откуда его темные воды
начинают свой путь к океану. Мрачный ландшафт и окуты-
вающие его сумерки так неотвратимо наваливаются на плечи
всякого случайно или намеренно забредшего сюда одинокого
путника, что он начинает чувствовать себя пленником этой
суровой местности и в глубине души уже не надеется на счаст-
ливое избавление...
Все это в полной мере ощутил Эбнер Уэйтли, державший
путь в Данвич, и нельзя сказать, что эти чувства были абсо-
лютно незнакомы ему, — нет, он еще помнил свои далекие
детские годы, помнил, как, охваченный ужасом, бежал в объя-
тия матери и кричал, чтобы она увезла его прочь из Данвича
и от дедушки Лютера. Как давно это было! И тем не менее
окрестности Данвича снова вызвали в его душе какую-то не-
ясную тревогу, перекликавшуюся с прежними детскими стра-
хами, — вызвали, несмотря на то, что после многих лет, про-
веденных в Лондоне, Каире и Сорбонне2, в нем ничего не
осталось от того робкого мальчика, который, замирая от стра-
ха, переступил когда-то порог невообразимо старого дома с
примыкавшей к нему мельницей, где жил его дед Лютер УЭЙТ-
420
ли. Долгие годы разлуки с родными местами внезапно отсту-
пили прочь, будто их и не было вовсе.
Эбнер вздохнул про себя, вспомнив о своих родных. Все
они давно уже умерли — и мать, и старый Лютер Уэйтли, и
тетя Сари, которую он ни разу не видел, хотя точно знал, что
она очень долго жила в этом стоявшем на берегу Мискатоника
доме. Да, тетя Сари так и осталась для него неразгаданной
тайной. Кое-что могли порассказать о ней противный кузен
Уилбер и его не менее гнусный братец, чьего имени Эбнер не
мог припомнить, да только и их не было уже в живых — они
погибли жуткой смертью на Часовом Холме... Эбнер миновал
скрипучий крытый мост, соединявший между собой берега
Мискатоника, и въехал в поселок, который за время его мно-
голетнего отсутствия совершенно не изменился: все так же
лежала под размытой тенью Круглой Горы его главная улица,
такими же трухлявыми выглядели его двускатные крыши и
такими же неухоженными стояли его дома; и даже для един-
ственной на весь поселок лавки не удосужились построить за
все это время нового помещения — она по-прежнему распо-
лагалась в старой церквушке с обломанным шпилем. Эбнер
невольно вздрогнул, явственно ощутив дух всепобеждающего
тлена, который мрачно и торжествующе парил над Данвичем.
Свернув с главной улицы, он направил автомобиль по на-
катанной колее, что шла вдоль реки. Старый дом показался
довольно скоро. Он узнал его сразу — внушительное строение
с мельничным колесом на обращенной к реке стороне. Отныне
этот дом был его, Эбнера, собственностью. Он вспомнил за-
вещание, в котором ему предписывалось занять дом и "пред-
принять шаги, заключающие в себе некоторые меры разру-
шающего свойства, кои не были исполнены мною" Более чем
странное условие, подумал Эбнер; впрочем, старик Лютер
всегда отличался самыми необъяснимыми причудами — ви-
димо, болезнетворный воздух Данвича оказал на него необ-
ратимое пагубное воздействие.
Эбнер до сих пор нс мог свыкнуться с мыслью о том, что
после нескончаемой череды лет жизни за границей он вновь
очутился в этом Богом забытом поселении — очутился, чтобы
исполнить волю своего покойного деда в отцощении какого-то
никчемного имущества. Да и то сказать — что еще, кроме
дедовского завещания, могло завлечь его сюда? К здещним
своим родственникам он не испытывал ни малейшей привя-
занности, да и те вряд ли были склонны принять его с расп-
421
ростертыми объятиями, видя в нем посланца враждебного, не-
ведомого им большого мира, к которому все обитатели этой
деревенской глуши относились с настороженностью и стра-
хом, особенно после тех ужасных несчастий на Часовом Хол-
ме, что выпали на долю деревенской линии рода Уэйтли.
Дом, казалось, совершенно не изменился с тех пор, как
Эбнер видел его в последний раз. Его обращенная к реке сто-
рона была отдана под мельницу, которая давным-давно без-
действовала — поля вокруг Данвича перестали давать урожаи
уже много лет назад. Он опять подумал о тете Сари, остановив
свой взор на покосившихся оконных проемах той части стро-
ения, что выходила на Мискатоник. Именно это заброшенное
и необитаемое еще в пору его детства крыло дома стало местом
ее заточения. Подчиняясь воле своего отца, она ни разу не
покинула пределов таинственной комнаты с заколоченными
ставнями, и только смерть сделала ее наконец свободной.
Жилая часть дома (вернее сказать, являвшаяся таковой в
бытность Эбнера ребенком) была окружена чудовищно запы-
ленной и затянутой паутиной верандой. Эбнер достал из кар-
мана связку ключей, выданную ему в юридической конторе,
и, подобрав нужный, открыл входную дверь. Затхлый дух ста-
рого жилища — неизменный спутник ветхих, заброшенных
домов, навсегда оставленных людьми, — в первый момент вы-
звал у него легкое головокружение. Электричества в доме не
было — старый Лютер не доверял всем этим новомодным шту-
ковинам, — и для освещения Эбнер воспользовался стоявшей
у входа керосиновой лампой. Тусклый огонек осветил неболь-
шое помещение, в котором Эбнер узнал кухню, и ее знакомый
интерьер поразил его, словно громом, ибо что-то невероятно
зловещее было в этой многолетней неизменности окружавшей
его обстановки. Обшарпанные стены и потолок, грубо сколо-
ченные стол и стулья, покрытые слоем ржавчины часы над
каминной полкой, истертая половая щетка — все это напом-
нило ему о давно забытых детских годах и намертво связанных
с ними страхах перед этим огромным неуютным домом и его
суровым хозяином — отцом его матери.
Приблизившись к кухонному столу, Эбнер увидел на нем
небольшой конверт из грубой серой бумаги, на котором стояло
его имя, написанное корявым почерком старого, немощного
человека — Лютера Уэйтли. Позабыв об оставленных в ма-
шине вещах, Эбнер уселся за стол, смахнул с него пыль и
дрожащими от нетерпения руками вскрыл конверт. Несколько
422
раз пробежал он глазами неровные строки адресованного ему
послания, покуда до него наконец не дошел смысл написан-
ного. Тон письма был скупым и суровым — под стать покой-
ному деду, каким он остался в памяти Эбнера. Начиналось
оно с короткого сухого обращения, без обычных в подобных
случаях сантиментов:
"Внук мой,
Ты прочтешь это письмо спустя несколько месяцев
после моей смерти. Может быть, тебя разыщут даже
позже, хотя это уже не суть важно. Я оставил тебе в
наследство некоторую сумму — все, что удалось мне
скопить за свою жизнь, — и ты получишь эти деньги,
которые я поместил на твое имя в банке Аркхэма. Я
сделал это не только потому, что ты мой единственный
внук, но также и потому, что из всего рода Уэйтли —
рода, над которым тяготеет проклятие, — ты единствен-
ный, кому удалось вырваться из этого выморочного по-
селка и получить образование; посему я надеюсь, что
ты воспримешь все должным образом, ибо мозг твой не
обременен ни суеверием невежества, ни предрассудка-
ми, свойственными излишней учености. Позже ты пой-
мешь, о чем я говорю.
Я призываю тебя исполнить мою последнюю волю и
разрушить мельницу и ту часть строения, что примы-
кает к ней. Сделай так, чтобы это крыло дома было
разобрано буквально по доскам, и если ты обнаружишь
там какое бы то ни было живое существо, я торжест-
венно заклинаю тебя лишить его жизни; и неважно, ка-
кой оно будет величины и какого обличья. Пусть даже
оно будет напоминать человека — ты все равно должен
убить его, иначе ты погубишь и себя, и Бог знает сколь-
ко других людей, тебя окружающих.
Сделай это обязательно.
Если же мои слова покажутся тебе безумием, то
вспомни о том, что наш род поражен куда более худшим
пороком; но из всех Уэйтли лишь мне одному удалось
избежать этой участи, хотя дело тут не только во мне
— ия хочу, чтобы ты знал: упрямое нежелание по-
верить в то, что на первый взгляд кажется тебе неверо-
ятным, равно как и отрицание вещей, недоступных тво-
ему разуменью, есть признак безумия гораздо более
верный в сравнении с теми, что характеризуют пред-
423
стдвителей нашего рода,, которые виновны в проведении
жутких богохульных опытов и которым отныне уже ни-
когда нс будет прощения от Господа.
Твой дед, Лютер С. Уэйтли”.
Как это все похоже на деда Лютера! — подумал Эбнер,
читая письмо вот уже в третий или четвертый раз, — все эти
страхи, тайны, недомолвки... Он вдруг вспомнил, как однаж-
ды его мать случайно обмолвилась о тете Сари и тут же испу-
ганно осеклась, а когда он, Эбнер, подбежал к деду с вопросом:
’’Дедушка, а где тетя Сари?”, тот посмотрел на внука долгим
завораживающим взглядом и голосом, от которого у него все
похолодело внутри, ответил:
— Мой мальчик, в этом доме не принято говорить о тете
Сари.
Наверное, тетя Сари когда-то смертельно обидела старика,
и с того времени (еще до появления Эбнера в дедовском доме)
она, приходившаяся его матери родной сестрой, перестала су-
ществовать в общепринятом смысле этого слова — от нее оста-
лось только имя. Она была заперта в большой комнате над
мельницей и безвылазно сидела в четырех стенах, за глухими
тяжелыми ставнями, а Эбнеру и его матери было строжайше
запрещено даже замедлять шаги, проходя мимо заколоченной
комнаты; и все же однажды мальчик прокрался к запретной
двери и, приложив ухо к замочной скважине, попытался рас-
познать доносившиеся оттуда звуки. Он услышал не то плач,
не то тяжелое дыхание какого-то огромного, как ему тогда
показалось, существа; впрочем, он уже давно не сомневался
в том, что тетя Сари обладает внушительными размерами —
достаточно было взглянуть на те объемистые тарелки, которые
старый Лютер дважды в день собственноручно относил в ее
комнату: они были наполнены сырым мясом до самых краев.
Должно быть, тетя Сари готовила его сама, коль скоро дед не
утруждал себя этим; слуг же в доме не водилось с тех далеких
времен, когда вышла замуж мать Эбнера, а случилось это
вскоре после того, как тетя Сари вернулась из Иннсмута от
своих дальних родственников — вернулась сама не своя.
Эбнер сложил письмо по сгибам и сунул в конверт. Только
сейчас он почувствовал, как сильно устал. Надо забрать вещи
из машины, вспомнил он, и направился к стоящему у веранды
автомобилю. Оставив принесенные узлы в кухне и прихватив
лампу, он вышел в коридор и приблизился к закрытым дверям
гостиной. Дед всегда держал ее запертой на ключ и открывал
424
только по случаю прихода гостей, коими являлись исключи-
тельно представители рода Уэйтли — носители других фа-
милий не были вхожи к старому Лютеру.
Раздумывая, где бы ему устроиться на ночь, Эбнер вошел
в спальню деда и увидел большую двуспальную кровать, за-
ботливо прикрытую старыми номерами ’’Аркхэм Эдвертайзер”
с выцветшей уже типографской краской. Под газетами оказа-
лось тонкое кружевное покрывало старинной ручной работы
— наверняка семейная реликвия Уэйтли. Эбнер решил зано-
чевать здесь — в конце концов, он стал новым хозяином дома
и с полным правом мог теперь занять ложе своего предшест-
венника. Перенеся вещи из кухни в спальню, он открыл одно
из окон, присел на краешек кровати и вновь погрузился в
раздумья о том, что же все-таки привело его в Данвич, куда
он уже и не чаял когда-нибудь вернуться.
Он чувствовал себя совершенно разбитым. Долгая дорога
из Бостона сильно его утомила, да и лицезрение этого убогого
захолустья подействовало на него не самым лучшим образом.
И все же в его внезапном приезде сюда был свой резон —
исследования древних тихоокеанских цивилизаций, которы-
ми Эбнер занимался вот уже много лет, почти свели на нет
его скромные сбережения, и деньги, завещанные старым Лю-
тером, должны были прийтись очень кстати. Нельзя было за-
бывать и о родственных чувствах — все-таки старый Лютер
Уэйтли, каким бы суровым и нелюдимым он ни был, при-
ходился Эбнеру родным дедом.
Спальня располагалась в дальнем от улицы углу дома —
оба ее окна выходили на реку — и отличалась довольно боль-
шой шириной; во всяком случае, она была ничуть не уже той
стороны мельницы, что подходила вплотную к воде. Уставив-
шись в открытое окно, Эбнер неотрывно смотрел на темную
громаду Круглой Горы и снова, как в далеком детстве, ощущал
ее непостижимую разумом одушевленность. Огромные, буйно
разросшиеся вширь деревья нависали над домом, и из их рос-
кошной листвы в толщу теплого сумрачного воздуха выры-
вался призывный, как звук колокола, крик ночной совы. Эб-
нер забрался в постель и лежал, внимая совиной песне,
которая постепенно убаюкивала его. Тысячи мыслей и
Миллионы воспоминаний роились у него в голове. Он опять
увидел себя маленьким ребенком и вспомнил, как боялся этих
мрачных окрестностей и как радовался каждый раз, когда
425
мать увозила его отсюда, несмотря на то, что сразу же после
отъезда ему безумно хотелось обратно.
Эбнер расслабился и закрыл глаза, но заснуть не удалось
— мысли о предстоящих делах не давали покоя. Нужно брать-
ся за них сразу же, без лишней раскачки, думал он, тогда
больше будет шансов на их скорейшее и удачное завершение.
Конечно же, он намеревался добросовестно исполнить все де-
довские наказы, невзирая на некоторую туманность их фор-
мулировок, однако перспектива торчать в этой дыре еще Бог
знает сколько времени отнюдь его не прельщала... Подняв-
шись с постели, Эбнер снова зажег потушенную было лампу
и отправился осматривать дом.
Из спальни он двинулся в расположенную рядом с кухней
столовую, до отказа забитую неуклюжей самодельной ме-
белью, а затем вновь остановился у дверей гостиной, за кото-
рыми двадцатый век уступал место веку восемнадцатому —
настолько дряхлой и старомодной была обстановка этой ком-
наты. Повозившись с ключами, Эбнер отворил массивную
дверь, переступил порог и застыл от изумления — чистота в
помещении была почти идеальной. Тщательно пригнанные
двери не оставляли ни малейшей щели, сквозь которую могла
бы проникнуть пыль, густым слоем покрывавшая другие ком-
наты этого неухоженного особняка.
Выйдя из гостиной и затворив за собой двери, Эбнер мино-
вал несколько запутанных переходов и очутился перед узкой
невзрачной лестницей, так хорошо ему знакомой, — она вела
наверх, к таинственной комнате с заколоченными ставнями,
в стенах которой отбывала некогда свое бессрочное заточение
несчастная тетя Сари. Эбнер вспомнил, сколько страхов пе-
режил он однажды в детстве, стоя под дверью этой комнаты
и вслушиваясь в доносившиеся оттуда непонятные жуткие
звуки, и трудно сказать, кого он тогда боялся больше — ста-
рого Лютера, могущего в любую минуту застать его за этим
запретным занятием, или неведомого существа по ту сторону
двери... Поднимаясь по шатким ступеням, Эбнер вновь ощу-
тил в душе смутный страх перед этой зловещей комнатой —
образ загадочной узницы и былой дедовский запрет все еще
продолжали действовать на него.
Подобрав ключ, он открыл замок и толкнул дверь. Она
подалась с трудом, словно протестуя против его вторжения.
Эбнер вошел внутрь и, высоко подняв лампу, внимательно
осмотрел комнату, которую он столько раз рисовал в своем
426
воображении и которую ему довелось увидеть впервые только
сейчас.
Сколько он себя помнил, комната с заколоченными став-
нями всегда представлялась ему чем-то вроде изящного дам-
ского будуара — и тем сильнее был он поражен убогостью
здешней обстановки: разбросанное по углам грязное белье,
растерзанные подушки на полу, колченогая кровать, урод-
ливый комод, за которым валялась огромных размеров таре-
лка с присохшими к ней остатками пищи. В комнате стоял
такой невыносимый гнилостный запах, что его едва не стош-
нило. Внушительные залежи пыли и густая сеть паутины на
стенах и потолке довершали картину отвратительного запу-
стения.
Эбнер водрузил лампу на отодвинутый от стены комод и,
подойдя к окну, что находилось над мельничным колесом,
приподнял вверх застекленную раму. Затем он хотел распах-
нуть ставни, но вспомнил, что они приколочены; тогда он вы-
шиб их пинком ноги. С треском оторвавшись от окна, ставни
полетели вниз, и Эбнер с облегчением ощутил хлынувший в
комнату поток свежего вечернего воздуха. Со вторым .окном
Эбнер управился еще быстрее, хотя результатами своей рабо-
ты остался не вполне доволен — он заметил, что вместе со
ставнями в первом окне вылетел и кусок стекла. Впрочем,
долго расстраиваться по этому поводу он не стал, помня, что
эта часть дома все равно пойдет на слом. Стоило ли пере-
живать из-за таких пустяков, как разбитое оконное стекло!
Тихий шуршащий звук, донесшийся откуда-то из-под
плинтуса, заставил его насторожиться. Посмотрев себе под
ноги, он успел разглядеть не то лягушку, не то жабу, которая
прошмыгнула мимо него и с молниеносной быстротой забра-
лась под комод. Он хотел было выгнать ее оттуда, но мелкая
тварь спряталась под комодом основательно, а двигать его
взад-вперед у Эбнера не было особого желания. Бог с нею,
решил он, в конце концов, это безобидное насекомоядное су-
щество может сослужить хорошую службу в доме, кишащем
пауками, тараканами и прочей нечистью.
Задерживаться в комнате дольше не имело смысла. Эбнер
вышел, закрыл дверь на ключ и спустился вниз в дедовскую
спальню. Отступившая было усталость снова навалилась на
него, и он решил наконец-то лечь спать, чтобы хорошенько
отдохнуть и назавтра встать пораньше. Нужно было осмотреть
старую мельницу — может быть, там оставались еще какие-
427
нибудь механизмы на продажу, да и за мельничное колесо
можно было попытаться выручить хорошие деньги — во мно-
гих местах Новой Англии такие вещи давно уже стали пред-
метом вожделения коллекционеров.
Несколько минут он постоял на веранде, оглушаемый не-
престанным стрекотом сверчков и кузнечиков, сопровождав-
шимся монотонными песнями лягушек и козодоев. Затем, ког-
да этот нескончаемый грохот вконец утомил его, он вернулся
в дом, закрыл входную дверь на ключ и улегся в постель.
Однако уснуть ему удалось не сразу — целый час ворочался
он с боку на бок, изводимый хором ночных голосов и мыслью
о том, что же имел в виду его дед под ’’мерами разрушающего
свойства” и почему он не смог предпринять их сам. Но посте-
пенно усталость взяла свое, и он провалился в объятия Мор-
фея3.
П
Он проснулся на рассвете, чувствуя себя еще более ус-
тавшим, чем накануне. Нелепые, странные сновидения не да-
вали ему покоя всю ночь — то он оказывался в океанских
глубинах в окружении невообразимых людей-амфибий, кото-
рые подхватывали его и в мгновение ока переносили в устье
Мискатоника; то его взору представали некие чудовищные,
уродливые твари, населявшие необыкновенной красоты древ-
ний подводный город; то ему слышалась неестественно гром-
кая музыка флейт, сопровождаемая причудливыми гортан-
ными песнопениями; то он замирал от страха перед
разъяренным дедом Лютером, который грозился расправиться
с ним за его дерзновенное вторжение в комнату тети Сари...
После всех этих снов на душе у него было неспокойно, но он
постарался отвлечься от неприятных мыслей и, не тратя лиш-
него времени на сборы, отправился в поселок — нужно было
запастись продуктами, о которых он не позаботился, спешно
собираясь в Данвич.
Прогулка по утреннему Данвичу несколько подняла его
настроение. Начало дня выдалось просто замечательным —
легкий прохладный ветер ласково трепал густую листву дерев,
ярко светило повисшее на краю безоблачного неба солнце, и
роса на изумрудной траве блестела в его лучах подобно тысяче
рассыпанных чьей-то щедрой рукой алмазов. Петляя по узким
428
извилистым тропинкам, что вели к главной улице, Эбнер с
наслаждением внимал заливистому пению чибисов и дроздов.
Безмятежный утренний пейзаж вызвал в нем дремавший до-
селе оптимизм — насвистывая веселую мелодию, он уже пред-
вкушал скорое выполнение своих обязательств перед покой-
ным дедом и последующий отъезд из этой проклятой дыры.
И все же, несмотря на приветливое солнечное утро, посе-
лок выглядел так же мрачно, что и накануне, в сумерки. Пер-
вые поколения обитателей этих мест поселились здесь не одно
столетие назад, и тогда же было построено большинство до-
мов, составляющих нынешний Данвич, который за все эти
годы превратился в жалкое скопище уродливых темных лачуг,
зажатых между Мискатоником и почти отвесным склоном
Круглой Горы. Казалось, время остановило здесь свой бег, так
и не переступив порога двадцатого столетия. Веселый свист
застыл у Эбнера на губах. Стараясь нс смотреть на развалива-
ющиеся под тяжестью веков строения, он быстро зашагал в
сторону старой церквушки с ее единственной на весь Данвич
универсальной лавкой, такой же грязной и неухоженной, как
и сам поселок.
Зайдя в лавку, Эбнер спросил молока, яиц, кофе и вет-
чины. Однако лавочник, неопределенного возраста человек с
худой, изборожденной морщинами физиономией, не торопил-
ся его обслужить. Он внимательно посмотрел на своего утрен-
него посетителя, явно выискивая в его лице знакомые черты.
Постепенно на его непроницаемом лице появилось некоторое
подобие улыбки.
— А ведь ты Уэйтли, как пить дать Уэйтли. Меня-то ты,
верно, не знаешь, а? Я Тобиас, родственник твой, стало быть,
А ты чей же будешь, приятель?
— Я Эбнер Уэйтли — внук Лютера, — сухо ответил Эбнер,
у которого не было ни малейшего желания разговаривать с
этим неприятным типом.
При этих словах лицо лавочника враз посуровело.
— А, так ты парнишка Либби — той самой, что вышла за
кузена Иерсмею. Где сейчас твоя родня — небось, сгинули
все вслед за Лютером? Ты-то сам не думаешь ли начать вы-
кидывать ваши семейные штучки?
— Не понимаю, о чем вы говорите, — озадаченно произнес
Эбнер.
— Не понимаешь — ну и не надо, — хмыкнул лавочник.
— Так я тебе сразу все и рассказал.
429
Больше Тобиас Уэйтли не проронил ни слова. Завернув
Эбнеру продукты и взяв у него деньги, он демонстративно
отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что ему нет
никакого дела до посетителя. Однако, направляясь к выходу,
Эбнер чувствовал на себе его исполненный неприязни взгляд.
Яркое утро будто враз померкло для него, хотя солнце все
так же продолжало сиять с безоблачных небес. Он поспешно
свернул с главной улицы и почти бегом направился в свой
угрюмый дом на берегу Мискатоника.
Поглощенный нерадостными мыслями, он не сразу заме-
тил, что у веранды его дома стоит ужасающе старая повозка
с запряженной в нее дряхлой клячей, которую держал под
уздцы худенький темноглазый мальчуган. В повозке сидел су-
рового вида седобородый старик; едва завидев приближавше-
гося Эбнера, он подозвал к себе мальчика и, опираясь на его
плечо, стал осторожно спускаться на землю.
— Это наш прадедушка Зебулон Уэйтли. Он хочет пого-
ворить с вами, — сказал мальчишка подошедшему Эбнеру.
’’Боже мой, так значит, это Зебулон. Как же он постарел”,
— подумал Эбнер, разглядывая старика. Зебулон приходился
родным братом покойному Лютеру и сейчас оставался един-
ственным уцелевшим представителем старшего поколения
Уэйтли. — Прошу вас, сэр, — почтительно сказал Эбнер, по-
давая руку старику. — Это ты, Эбнер, — произнес тот слабым
дрожащим голосом и, вцепившись в руку молодого Уэйтли,
неуверенно заковылял к дому. Мальчик поддерживал его с
другой стороны. Дойдя до крыльца, старик глянул на Эбнера
из-под кустистых седых бровей и тряхнул головой:
— Я бы не прочь присесть.
— Принеси стул с кухни, мальчик, — приказал Эбнер.
Мальчишка бегом поднялся на крыльцо и исчез в доме.
Вскоре он показался обратно, неся в руках грубо сколоченный
стул. Старик осторожно уселся на него и некоторое время мол-
чал, тяжело дыша, — видно, даже эти несколько шагов от
повозки до крыльца дались ему с трудом. Наконец он поднял
глаза на Эбнера и внимательно осмотрел его с ног до головы,
задержав взгляд на костюме своего внучатого племянника,
так непохожем на его домотканую одежду.
— Зачем ты приехал сюда, Эбнер? — спросил он наконец,
и Эбнер поразился его голосу. Он был ясен и тверд — от не-
давней дрожи в нем не осталось и следа. Не дряхлый старец,
430
но умудренный долгой жизнью муж сидел сейчас перед Эбне-
ром, ожидая ответа на свой вопрос.
Коротко и четко Эбнер объяснил причину своего приезда.
— Эхе-хе, — покачал головой Зебулон, выслушав его. —
Стало быть, ты знаешь не больше других и даже поменьше
некоторых. Лютер, Лютер... Одному Богу ведомо, кто он такой
и зачем явился на этот свет. А сейчас Лютер умер и переложил
все это на тебя... Эбнер, я каждый день молю Всевышнего,
чтобы он поведал мне, зачем Лютер отгородился от всего Дан-
вича в этом доме и запер Сари, когда она вернулась из Инн-
смута, но Всевышний не дает мне ответа, и уж, видно, не даст
его никогда. Но я скажу тебе, Эбнер: за этим кроется что-то
ужасное, да, ужасное... И не осталось никого, кто бы осме-
лился винить в том Лютера, а не бедняжку Сари... Ох, Эбнер,
будь осторожен — тут дело нечисто.
— Я намереваюсь только исполнить волю деда, — сказал
Эбнер.
Старик кивнул головой, но глаза его выражали тревогу.
— Как вы узнали, что я приехал, дядя Зебулон? — спросил
Эбнер.
— Я знал, что ты приедешь... Слушай меня, Эбнер, слу-
шай внимательно. Ты ведь тоже Уэйтли — так знай, что наш
род проклят Богом. Все Уэйтли сейчас в аду и якшаются там
с дьяволом, да и когда они еще жили на Земле, дьявол был
их другом. Они могли вызывать с небес ужасных тварей, и те
слетались на их зов, да так, что воздух свистел, как во время
урагана. А еще они общались не то с людьми, не то с рыбами
— нет, эти твари были ни то, ни другое, но жили они в воде
и могли плавать очень далеко — аж в открытое море. А то
еще были там другие твари — те вдруг вырастали в одночасье
и своим богомерзким обликом приводили в дрожь всех, кто
их видел... Охо-хо, а что случилось тогда на Часовом Холме
с Уилбером, сынком Лавинии, а потом еще у Часового Камня
с другими Уэйтли — Боже, меня дрожь пробирает, едва я толь-
ко вспомню об этом...
— Будет вам, дедушка, изводить себя понапрасну, — ска-
зал мальчик с неожиданной строгостью в голосе.
— Не буду, не буду, — ответил старик дрожащим голосом.
— Это все уже забыто — только я о том и помню, да еще те
люди, что сняли с дороги знаки — ну, знаки, что указывали,
как проехать к Данвичу. Они сняли их и сказали, что это
слишком ужасное место, и его надо забыть...
431
Сокрушенно покачав головой, Зебулон умолк.
— Дядя Зебулон, — сказал Эбнер, — я ни разу не видел
тетю Сари.
— Конечно, мой мальчик — она ведь сидела взаперти.
Твой дед закрыл ее в той комнате еще до того, как ты родился,
сдается мне.
— Зачем?
— Одному Лютеру это ведомо — да Всевышнему. Но Лю-
тера больше нет с нами, а Всевышний, похоже, давным-давно
и думать позабыл о Данвиче.
— А что делала Сари в Иннсмуте?
— Навещала родню.
— Тоже Уэйтли?
— Да нет, не Уэйтли. Маршей. Главным в том семействе
был старый Абед Марш, что приходился двоюродным братом
нашему отцу. У него еще была жена — он нашел ее во время
плавания — где-то на острове Понапе4, если я не ошибаюсь.
— Знаю такое место, — кивнул Эбнер.
— Знаешь? — удивился Зебулон. — Надо же, а я так вот
слыхом о нем не слыхивал до тех пор, пока с Сари не прик-
лючилась вся эта история. Она ведь ездила к Маршам — то
ли к сыну Абеда, то ли к его внуку — точно не знаю. А вот
когда она вернулась оттуда, так ее как будто подменили. Она
ведь была такая ласковая да милая, просто загляденье. А тут
она стала вдруг беспокойной. Пугалась всего. Отца к себе
близко не подпускала. И он запер ее в комнате над мельницей,
где она так и просидела до самой своей смерти.
— Когда же он ее запер?
— Да месяца эдак через три, а то и через четыре после
того, как она заявилась от Маршей. А за что — этого Лютер
никогда не говорил, нет. И никто после того больше ее не
видел — только на похоронах, когда она, бедная, лежала уже
в гробу, а померла-то она года два-три назад. А перед тем,
как Лютер ее запер, в доме что-то случилось — такие оттуда
доносились крики да вопли, что волосы на голове шевелились.
Весь Данвич тогда их слышал... Да... слышать-то все слышали,
а вот пойти да поглядеть, что там такое делается — так на то
духу не хватило ни у кого. Ну, а на следующий день Лютер
всем рассказал, что это шумела Сари, в которую вселился бес.
Может статься, так оно все и было. А может, тут было что-то
еще...
— Что, дядя Зебулон?
432
— Тут нс обошлось без дьявола, — понизил голос старик.
— Ты что, не веришь мне? Да, я и забыл, что голова у тебя
забита учением, а ведь немногие Уэйтли могут этим похва-
статься. Да только что в том хорошего? Вот Лавиния — она
читала эти богохульные книги, да и Сари тоже их почитывала.
И что доброго из того вышло? Уж по мне, вся эта ученость ни
к чему — только жить мешает, а?
Эбнер улыбнулся.
— Ты что, смеешься надо мной? — вспылил старик.
— Нет, что вы, дядя Зебулон. Вы все правильно говорите.
— То-то и оно, что правильно. А коли так, то не теряйся,
когда сам столкнешься с этой дьявольщиной. Не стой и не
думай попусту, а действуй.
— С какой дьявольщиной?
— Если бы я знал, Эбнер... Но я не знаю. Бог — тот знает.
Лютер знал. И бедная Сари. Но они уже ничего не скажут,
нет. И никто ничего не скажет. Будь у меня сил побольше, я
бы каждый час молился о том, чтобы и ты ничего не узнал
обо всей этой нечисти... Эбнер, если эта дьявольщина зас-
тигнет тебя, не раздумывай долго — твое учение тут не помо-
жет — а просто делай то, что нужно. Твой дед вел записи —
найди же их, может быть, из них ты узнаешь, что за люди
были эти Марши. Они ведь не были похожи на нас с тобой —
что-то ужасное произошло с ними, и может статься, с бедняж-
кой Сари случилось то же самое...
Слушая старика, Эбнер чувствовал, что какая-то невиди-
мая стена, сложенная из кирпичиков недосказанности и не-
известности, разделяет их. Непонятный подсознательный
страх охватил вдруг его, и лишь ценой огромного внутреннего
усилия ему удалось убедить себя в том, что чувства обманы-
вают его.
— Дядя Зебулон! Я постараюсь узнать все, что смогу.
Старик кивнул и подал знак мальчику, который тут же
поспешил на помощь деду. Усевшись в повозку, Зебулон
Уэйтли повернулся к Эбнеру и сказал, тяжело дыша:
— Если я понадоблюсь тебе, Эбнер, дай мне знать через
Тобиаса. Я приду... уж постараюсь прийти.
Мальчик стегнул лошадь, и повозка со скрипом и дребез-
жанием тронулась в обратный путь. Эбнер проводил се долгим
взглядом. Туманные предостережения старого Зебулона не на
шутку встревожили его — какая-то неизвестная ему семейная
трагедия скрывалась за ними, и он был всерьез раздосадован
433
на своего деда, который, вместо того, чтобы посвятить Эбнера
в тайну их рода, ограничился в своем письме лишь мольбами
и заклинаниями, не сочтя нужным объяснить их скрытый
смысл. ”Дед наверняка сделал это намеренно,” — размышлял
Эбнер, — ’’возможно, он просто не хотел пугать внука раньше
времени" Во всяком случае, ничего более правдоподобного
Эбнер придумать не мог. И все же это объяснение устраивало
его не до конца. Оно не давало ответа на вопрос, в чем же
все-таки заключалась та дьявольщина, о которой Эбнеру сле-
довало узнать лишь постольку, поскольку волею старого Лю-
тера он оказался к ней причастным? А если дед все же удо-
сужился оставить ключ к разгадке где-нибудь в доме?.. Нет,
на это вряд ли стоило рассчитывать, решил Эбнер, — Лютер
слыл натурой прямой и бесхитростной, и не в его правилах
было запутывать дела, о которых можно было просто умол-
чать.
Постояв еще немного у крыльца, Эбнер вошел в дом, раз-
ложил по полкам свои покупки и уселся за стол — нужно
было набросать план действий. Первым делом он решил прой-
тись по помещениям внутри мельницы и посмотреть, не оста-
лось ли там каких-нибудь механизмов, которые можно было
бы выгодно сбыть. Затем следовало подыскать рабочих для
сноса мельницы и комнаты над нею. А уж после оставалось
только продать уцелевшую часть дома со всей его обстановкой
и утварью, хотя здесь Эбнер ясно сознавал, что отыскать охот-
ника поселиться в таком отдаленном уголке Массачусетса, как
Данвич, будет не так-то просто. После этого он сразу же при-
ступил к выполнению своего плана.
Оказавшись на мельнице, он обнаружил там полное отсут-
ствие каких бы то ни было механизмов — за исключением
разве что тех железных деталей, которые под воздействием
многолетней работы колеса намертво ушли в старое дерево
потолка и стен. Впрочем, этого и следовало ожидать — льви-
ную долю суммы, что была помещена в банке Аркхэма на имя
Эбнера, наверняка составляла именно выручка от продажи
мельничных машин и приспособлений. Должно быть, старик
распорядился снять и продать мельничное оборудование еще
задолго до своей смерти; во всяком случае, на мельницу уже
давным-давно никто не заходил, о чем свидетельствовали
многолетние нетронутые залежи пыли, которая покрывала
пол таким плотным ковром, что Эбнер не слышал своих шагов.
С каждым его движением вверх вздымалось целое облако;
434
пыль набивалась в глаза, нос и рот, не давая вздохнуть полной
грудью, и потому, выбравшись на свежий воздух, он почув-
ствовал огромное облегчение. Отдышавшись и наскоро отрях-
нувшись, Эбнер двинулся осматривать мельничное колесо.
К станине колеса вел узкий деревянный настил. Эбнер ос-
торожно прошел по нему, каждую секунду опасаясь того, что
старые доски не выдержат, и он полетит вниз, в воду. Однако
настил оказался достаточно прочным, и вскоре он уже стоял
у колеса и внимательно рассматривал его, не в силах сдержать
своего восхищения. Это был замечательный образец работы
середины 19-го века, и Эбнер подумал, что сломать его было
бы непростительным варварством — не лучше ли было бы
попытаться снять его и поместить где-нибудь в музее или в
усадьбе какого-нибудь богача, коллекционирующего старин-
ные изделия новоанглийских мастеровых.
Постояв немного, он повернулся и двинулся было обратно,
как вдруг его взгляд упал на цепочку мелких следов, остав-
ленных на лопастях колеса чьими-то мокрыми лапками. Он
наклонился, чтобы разглядеть их получше, но ничего особен-
ного не увидел: обыкновенные лягушачьи или жабьи следы,
успевшие к тому же наполовину высохнуть, — должно быть,
их обладатель вскарабкался на колесо еще до восхода солнца.
Подняв глаза наверх, Эбнер увидел, что оставленные на ко-
лесе отпечатки вели к выломанным ставням, что скрывали
когда-то комнату над мельницей.
Несколько секунд Эбнер мучительно раздумывал над тем,
что бы это значило. Он вспомнил жабоподобную тварь, увиде-
нную им тогда в комнате, — не она ли улизнула сквозь сло-
манное окно? А может, что еще более вероятно, другая тварь
одного с нею вида почуяла присутствие собрата и поднялась
наверх, в комнату, прямо из реки? Слабая догадка мелькнула
у него в голове, но он в раздражении отогнал ее прочь —
человеку его уровня не пристало становиться пленником ми-
стических суеверий, которые держали в страхе старого Люте-
ра. И все же он решил заглянуть в комнату над мельницей.
С колотящимся от волнения сердцем он приблизился к запер-
той двери, повернул в замке ключ и шагнул в помещение,
пребывая в твердой уверенности, что сейчас увидит в нем ка-
кие-то зловещие изменения. Но тщетно — кроме ярких пятен
солнечного света на полу, которых не было, да и не могло
быть накануне вечером, он не увидел в комнате ничего нового.
435
Он подошел к окну. На подоконнике тоже были следы. На
этот раз Эбнер различил сразу две цепочки отпечатков: одни
вели внутрь комнаты, другие из нес. По своим размерам они
явно отличались друг от друга: следы, ведущие наружу, были
крошечными, не более полудюйма в длину, а тс, что вели
внутрь комнаты, были больше первых раза в два. Эбнер на-
клонился, чтобы рассмотреть их получше, и застыл в изум-
лении, не в силах оторвать глаз от увиденного.
Он нс был профессиональным зоологом, но кое-какие поз-
нания в этой области у него имелись. Следы на подоконнике
не были похожи ни на что виденное им прежде. Если исклю-
чить наличие перепонок между пальцев, они представляли
собой совершенно точные отпечатки человеческих ступней и
ладоней в миниатюре.
Он бегло осмотрел помещение, нс особо, впрочем, надеясь
найти тварь, оставившую эти странные следы. Так оно и ока-
залось — он не встретил нигде даже признаков се недавнего
пребывания. Эбнеру стало нс по себе. Он вышел из комнаты
и тщательно закрыл за собой дверь, уже сожалея о давешнем
порыве, заставившем его вторгнуться сюда и выломать ставни,
которые до поры до времени надежно отгораживали заколо-
ченную комнату от внешнего мира.
III
Эбнер не особенно удивился тому, что на весь Данвич не
нашлось ни одного охотника принять участие в разрушении
мельницы. На это не желали пойти даже те плотники, которые
вот уже долгое время бедствовали без работы. Не решаясь
отказать Эбнеру напрямую, они отнекивались под разными
благовидными предлогами, но за ними легко угадывался суе-
верный страх перед домом старого Лютера, где им предстояло
бы работать, согласись они на предложение молодого Уэйтли.
Отчаявшись найти добровольцев в Данвиче. Эбнер отправил-
ся в Эйлсбери, где ему довольно скоро удалось отыскать троих
крепких парней и договориться с ними о выполнении работ,
предусмотренных дедовским завещанием. Но и здесь не все
обошлось гладко: плотники нс поехали в Данвич в тот же день,
как того хотел Эбнер, а упросили его подождать недельку-
другую (у них еще были кое-какие дела в Эйлсбери), дав кляг-
436
венное обещание по истечении этого срока появиться в Дан-
виче.
Эбнер вернулся в старый дом и в ожидании приезда ра-
ботников взялся за изучение книг и бумаг покойного Лютера.
Книги он решил разбирать по отдельности — среди них могли
оказаться издания большой ценности. Многочисленные кипы
старых газет — в основном это были "Аркхэм Эдвертайзер" и
’’Эйлсбери Транскрипт” — он отложил в сторону с тем, чтобы
в дальнейшем предать их огню; такая же участь постигла бы
и толстую связку писем, найденную в ящике дедовского стола,
если бы нс фамилия "Марш”, мелькнувшая на странице одного
из посланий. Это слово подействовало на Эбнера подобно уда-
ру электрического тока. Он впился глазами в строки письма
и принялся читать:
"Лютер, то, что случилось с кузеном Абедом — это предмет
особого разговора. Даже и не знаю, что сообщить тебе об этом.
Боюсь, ты все равно не поверишь ни единому моему слову.
Впрочем, я и сам не знаю всех деталей. Вполне возможно, что
весь этот вздор выдуман от начала до конца лишь для того,
чтобы скрыть какую-нибудь скандальную ситуацию, в кото-
рую попали Марши, — ты ведь знаешь, что они всегда были
склонны к преувеличениям и отличались большими способ-
ностями к вранью. Да к тому же они на редкость изворотливы
— впрочем, такова уж их натура.
Но я немного отвлекся. Так вот, как рассказал мне кузен
Элайза, он был еще совсем молодым, когда Абед и с ним еще
несколько жителей Иннсмута совершили на торговом корабле
плавание в Полинезию и обнаружили на одном из островов
странных людей, которые называли себя ’’глубоководными"
— дело в том, что они могли жить и в воде, и на суше. Как
амфибии. Можешь ли ты в это поверить? Я — нет. Но самое
потрясающее заключалось в том, что Абед и еще кое-кто из
его товарищей по плаванию взяли в жены женщин из этого
племени и завели от них детей.
В общем, такова легенда. А вот факты. Начиная с того
времени, Марши стали самыми удачливыми и процветающи-
ми из всех морских торговцев. Далее, жена Абеда, миссис
Марш, никогда не покидала пределов своего дома, за исклю-
чением случаев, когда она посещала какие-то закрытые соб-
рания Тайного Союза Дагона. Говорят, что "Дагон" — это
какой-то морской бог5. Впрочем, об этих языческих веро-
ваниях я ничего не знаю, да и знать не хочу. Дети Маршей
437
отличались очень странным обликом. У них были невероятно
широкие рты, лица без подбородков и такие огромные выпук-
лые глаза, что они больше походили на лягушек, чем на людей
— я не преувеличиваю, Лютер! Но, по крайней мере, у них
не было жабер, в отличие от ”глубоководных’’ — говорят, те
обладали жабрами и поклонялись Дагону или еще какому-то
там морскому божеству, чье имя я даже не могу выговорить,
хотя оно у меня где-то записано. Ладно, это неважно. В конце
концов, Марши могли все это выдумать, преследуя только им
одним известные цели, и все же... Ты понимаешь, Лютер, из
всех морских переделок (а ведь в Ост-Индии6, где плавали
корабли капитана Марша, штормы и ураганы случаются очень
даже часто) все его суда — бриг ’’Хетти’’, бригантина ’’Ко-
лумбия” и барк "Суматра Куин" — выходили без единой по-
ломки! Можно было подумать, что Марш заключил сделку с
самим Нептуном. А потом, все эти странные действа в откры-
том море, вдали от берега, где жили Марши... Купания по
ночам, например — а заплывали они аж на Риф Дьявола, за
полторы мили от Иннсмутской гавани! Люди держались от
них подальше; разве что Мартины да еще кое-кто из тех, кто
ходил с Маршем в торговые рейсы в Ост-Индию, продолжали
водить с ними дружбу. Сейчас, после смерти Абеда — наде-
юсь, что и миссис Марш последовала за ним, поскольку со
времени кончины мужа никому не доводилось встречать ее в
Иннсмуте и окрестностях, — дети и внуки капитана Марша
ведут такой же странный образ жизни, что и их родители и
прародители...”
Далее в письме следовали банальные общие места и сето-
вания по поводу цен, которые слегка позабавили Эбнера —
сейчас эти более чем полувековой давности цифры казались
просто смехотворными. Составленное еще в ту пору, когда
Лютер Уэйтли был молодым неженатым человеком, письмо
было подписано неизвестным доселе Эбнеру именем — "кузен
Эрайя". Хотя все эти сведения о Маршах ничуть не приб-
лизили Эбнера к разгадке семейной тайны, он чувствовал, что
содержание только что прочитанного им письма могло бы объ-
яснить ему многое, если не все, обладай он ключевой инфор-
мацией о своей таинственной родне. Но как раз ее-то и не
было у Эбнера, а были только разрозненные ее частицы.
Но если Лютер Уэйтли поверил во всю эту дребедень, то
как он мог много лет спустя позволить своей дочери отпра-
438
виться в Иннсмут в гости к Маршам? Нет, тут было что-то нс
то.
Он просмотрел другие бумаги — счета, расписки, открыт-
ки, скучнейшие письма с описаниями поездок в Бостон, Нью-
берипорт и Кингспорт, — и, наконец, дошел до другого письма
от кузена Эрайи, написанного, судя по дате, вскоре после пер-
вого, с содержанием которого только что ознакомился Эбнер.
Эти два письма разделяли десять дней, и за этот срок Лютер
вполне мог дать ответ.
Эбнер с нетерпением достал письмо из конверта.
Первая страница содержала рассказ о свадьбе одной из род-
ственниц Эрайи, скорее всего его родной сестры. На второй
Эбнер нашел пространные рассуждения о перспективах тор-
говли в Ост-Индии и небольшой абзац, посвященный новой
книге Уитмена — очевидно Уолта7, — а вот текст на третьей
странице явно был ответом на гипотетическое письмо деда
Лютера:
”Ну ладно, Лютер, допустим, что антипатия к Маршам
вызвана расовыми предрассудками. В конце концов, я знаю,
как люди относятся порою к представителям чуждой им расы.
К сожалению, это имеет место, но это можно объяснить обыч-
ным недостатком образования. Однако Марши — это совер-
шенно особый случай. Во всяком случае, я ума не приложу,
что за раса могла придать потомкам Абеда столь странный
облик. Аборигены Ост-Индии — из тех, с кем мне довелось
сталкиваться, — имеют примерно те же черты лица, что и
мы, и отличаются от нас только цветом кожи: он у них брон-
зового оттенка. Правда, однажды я видел туземца, внешно-
стью своей очень напоминавшего детей Марша, но он никоим
образом не был типичным представителем своей расы, и его
сторонились и матросы, и местные портовые грузчики. Сейчас
я уже не помню точно, где это было — кажется, на Понапе.
Эти Марши — тут надо отдать им должное — держались
очень дружно. Общались они только между собой или с семь-
ями, которые оказались в таком же положении изгоев, что и
они. Сказать по правде, хоть их и было немного, страху они
нагоняли на весь город. Да и опасаться-то было чего. Вот,
например, как-то раз один из членов городского управления
выступил было против них — и очень скоро после этого утонул
в заливе. Не думаю, что это простая случайность. Хотя город
часто сотрясали и куда более зловещие происшествия, я все
же возьму на себя смелость заявить, что именно те, кто не
439
скрывал своей неприязни к Маршам, в основном и станови-
лись жертвами этих злодеяний.
Впрочем, я догадываюсь, что твой холодный аналитичес-
кий ум не приемлет всего вышеизложенного, а посему не ста-
ну более утомлять тебя своими рассуждениями.”
На этом текст послания совершенно неожиданно обрывал-
ся. Тщательно просмотрев всю остальную связку писем, Эбнер
с разочарованием обнаружил в них полное отсутствие какой-
либо информации о Маршах и иже с ними: видимо, досужие
измышления об этом странном семействе изрядно надоели
Лютеру Уэйтли, и он в одном из своих писем ясно дал понять
это. Даже в молодости дед отличался суровостью и непрек-
лонностью, отметил про себя Эбнер... В ходе дальнейших по-
исков ему удалось отыскать еще кое-какие сведения, связан-
ные с иннсмутскими тайнами, но они относились к гораздо
более позднему периоду и содержались не в письме, а в га-
зетной вырезке, где приводился довольно путаный репортаж
о правительственном мероприятии, имевшем место в 1928 го-
ду: тогда были предприняты попытки разрушить Риф Дьявола
и взорвать отдельные участки береговой линии, а также были
произведены повальные аресты Маршей, Мартинов и прочих
им подобных. Но эти события и ранние письма Эрайи были
отделены друг от друга десятками лет.
Письма о Маршах Эбнер отложил в карман пиджака, а все
остальные сжег в огне костра, который развел на берегу реки.
Письма сгорели довольно быстро, но Эбнер еще долго не ре-
шался отойти от костра, опасаясь, что его искры могут восп-
ламенить траву, не по сезону сухую и желтую. К щекочущему
ноздри дыму костра примешивался другой, уже не столь при-
ятный запах, который, как удалось определить Эбнеру, ис-
ходил от гниющей кучи обглоданных рыбьих скелетов — ос-
татков пиршества какого-то животного, скорее всего, выдры.
Эбнер отвел взгляд от огня и в задумчивости уставился на
громаду старой мельницы. Боже мой, подумал он, да эту раз-
валину пора было снести еще много лет назад. И действитель-
но, древняя эта постройка производила угнетающее впечат-
ление: покосившиеся стены, пустые глазницы оконных
проемов, осколки стекла на лопастях мельничного колеса...
Эбнер вздрогнул и поспешно повернулся к огню.
Пламя костра тихо догорало, сливаясь с вечерним заревом.
День близился к концу. Эбнер вернулся в дом, наскоро прог-
лотил свой скудный ужин и, бросив взгляд на очередную кипу
440
неразобранных документов, решил отложить до лучших вре-
мен поиски дедовских "записей", о которых говорил Зебулон
Уэйтли, — все эти бумаги уже порядком действовали ему на
нервы. Нужно было расслабиться хотя бы на полчаса. Он вы-
шел на веранду и, с наслаждением вдыхая свежий вечерний
воздух, залюбовался сгущающимися сумерками.
Оглушаемый привычным неистовым пением лягушек и ко-
зодоев. он почувствовал вдруг сильнейшую усталость. Вер-
нувшись в дом, он разделся и лег в постель, но сон упорно не
шел к нему. Сквозь распахнутое окно в комнату нс проникало
ни малейшего дуновения ночного воздуха, который не успел
еще остыть после знойного дня. Но не только духота нс давала
покоя Эбнеру — его слух терзали неведомые доселе звуки; и
если вопли жителей лесов и болот, которые он воспринимал
как нечто само собой разумеющееся, буквально врывались в
его мозг, то таинственные звуки старого дома вползали в его
сознание крадучись, тихой сапой. Поначалу ему почудились
только степенные скрипы и потрескивания массивного дере-
вянного дома, которые в чем-то даже гармонировали с на-
ступившей темнотой. Потом он стал различать отрывистые
шаркающие звуки, напоминавшие возню крыс под полом. На-
верняка это и были крысы, решил Эбнер, — на старой мель-
ниие их было предостаточно, и в этих приглушенных и до-
носившихся как будто откуда-то издали звуках не было
ничего сверхъестественного. А затем ему померещился звон
разбитого стекла — этот нехарактерный для необитаемого до-
ма звук сопровождался привычным уже скрипом старого де-
рева. Эбнеру показалось, что стеклянный звон исходил из
комнаты над мельничным колесом; впрочем, в этом у него не
было твердой уверенности. Усмехнувшись про себя, он с удов-
летворением констатировал, что с его появлением здесь раз-
рушение дедовского дома заметно ускорилось — и он, Эбнер
Уэйтли, явился фактически катализатором этого процесса. В
какой-то степени это было даже забавно — получалось, что
он в точности исполняет волю усопшего Лютера Уэйтли, не
предпринимая для того решительно никаких действий. И с
этой мыслью он обрел наконец-то долгожданный сон.
Проснулся он рано утром от бешеного звона телефонного
аппарата, который был специально установлен в спальне на
время его пребывания в Данвиче. Машинально поднеся труб-
ку к уху, он услышал резкий женский голос и понял, что
звонили не ему, а другому абоненту, подключенному к той
441
же линии. Однако усиленный мембраной голос звучал с такой
пронзительной категоричностью, что его рука просто отказы-
валась положить трубку обратно на рычаг.
— ... А я вам говорю, миссис Кори, я опять слышала ночью
эти ворчания из-под земли, а потом где-то около полуночи
такой раздался визг — никогда бы не подумала, что корова
может так верещать — ну что твой кролик, только что поба-
совитей. Это ведь была корова Люти Сойера — нынче утром
ее нашли всю обглоданную...
— Послушайте, миссис Бишоп, а вы не думаете, что это...
м-м-м... ну, в общем, что вся эта жуть начинается по новой?
— Не знаю, не знаю. Надеюсь, что нет... не дай-то Бог.
Но уж больно это смахивает на прежнюю дьявольщину.
— И что же, только одна корова и пропала?
— Ну да, только она одна. Про других-то я ничего не слы-
хала. Но, миссис Кори, ведь в прошлый раз все это начиналось
точно так же.
Эбнер хмыкнул и положил трубку на рычаг. Идиотские
суеверия обитателей Данвича вызвали у него саркастическую
усмешку; впрочем, он ясно сознавал, что невольно услышан-
ный им разговор был еще далеко не самой яркой иллюстра-
цией дремучего невежества жителей этого захолустья.
Однако раздумывать на эту тему ему было недосуг — нуж-
но было отправляться в поселок за провизией. Встав с постели,
он быстро умылся, оделся и вышел из дому. Проходя по за-
литым ярким утренним солнцем улочкам и тропинкам, он
ощутил знакомое чувство облегчения, которое неизменно воз-
никало у него, когда он хотя бы ненадолго отлучался из стен
своего угрюмого дома.
В лавке он застал одного лишь Тобиаса Уэйтли, необычно
мрачного и молчаливого. Но не только это не понравилось
Эбнеру в настроении лавочника — гораздо больше его встре-
вожило то очевидное обстоятельство, что Тобиас был изрядно
чем-то напуган. Эбнер попытался завязать с ним непринуж-
денную беседу, однако Тобиас тупо молчал и лишь изредка
ограничивался нечленораздельным бормотанием. Но едва
только Эбнер принялся излагать своему собеседнику содер-
жание недавно подслушанного телефонного разговора, как
Тобиас обрел дар речи.
— Я все знаю об этом, — отрывисто произнес он и впервые
за все время беседы поднял глаза на Эбнера, заставив того
442
буквально остолбенеть — ибо на лице его деревенского род-
ственника застыла маска неописуемого ужаса.
Несколько секунд они стояли, не сводя друг с друга глаз;
затем лавочник неловко отвернулся и принялся пересчиты-
вать полученные от Эбнера деньги. В лавке воцарилось на-
пряженное молчание, которое первым нарушил Тобиас.
— Ты что, видел Зебулона? — спросил он, понизив голос.
— Да, он приезжал ко мне, — отозвался Эбнер.
— Он что-то сказал тебе?
— Да, мы поговорили.
Казалось, это не очень удивило Тобиаса — он как будто и
ожидал, что у Эбнера и старика Зебулона должны были най-
тись темы для бесед с глазу на глаз; и тем не менее, наблюдая
за Тобиасом, Эбнер почувствовал, что тот никак не может
взять в толк, почему же все-таки случилось то, что случилось
— то ли старый Уэйтли не просветил Эбнера до конца, то ли
сам Эбнер пренебрег советами Зебулона? Так или иначе, Эб-
нер чувствовал, что туман, окутавший тайну их рода, сгус-
тился для него еще сильнее; а уж такие вещи, как исполнен-
ный суеверных страхов утренний телефонный разговор,
загадочные намеки дядюшки Зебулона и в высшей степени
странное поведение Тобиаса, и вовсе обескуражили его. К то-
му же оба они — и Тобиас, и Зебулон — хотя в целом и
производили впечатление довольно искренних собеседников,
в разговорах все же избегали называть вещи своими именами,
будто рассчитывая на то, что Эбнеру известно если не все, то,
во всяком случае, достаточно много.
Эбнер вышел из лавки и быстро зашагал домой, исполнен-
ный решимости как можно скорее разделаться с обязанностя-
ми, возложенными на него покойным дедом, и убраться вос-
вояси из этого убогого поселения с его забитыми, суеверными
обитателями, многие из которых являлись, как это ни при-
скорбно, его родственниками.
Вернувшись домой, он наскоро перекусил и тут же взялся
разбирать дедовские вещи. Но только к полудню удалось ему
найти то, что он искал — старую потрепанную амбарную кни-
гу, исписанную неровным крючковатым почерком Лютера
Уэйтли.
443
IV
Устроившись за кухонным столом, Эбнер принялся лихо-
радочно перелистывать страницы найденного им гроссбуха. В
нем недоставало нескольких начальных листов, но вырваны
они были неаккуратно, и по фрагментам текста, сохранивше-
гося на прихваченных нитью обрывках бумаги, он заключил,
что на первых порах эта книга служила для ведения домашней
бухгалтерии, а уж после дед Лютер, найдя ей иное приме-
нение, просто-напросто выдрал ненужные ему записи.
Придя к такому выводу, Эбне0 углубился в чтение дедов-
ских заметок. С самого начала ему пришлось изрядно поло-
мать голову над малопонятными односложными фразами, из
которых состояло большинство текстов. Даты в записях со-
вершенно отсутствовали — вместо них дед ставил только дни
недели:
”В эту субботу получил от Эрайи ответ на свои вопросы.
С. видели неск. раз с Рэлсой Маршем. Правнук Абеда. По
ночам плавали вместе”.
Эта запись шла первой и, по всей вероятности, представ-
ляла собой лаконичное изложение некоторых деталей, почер-
пнутых из письма кузена Эрайи, в котором тот, откликнув-
шись на просьбу Лютера, подробно описал поведение Сари в
Иннсмуте во время ее визита к Маршам. Но что побудило
Лютера наводить справки о собственной дочери? Этого Эбнер
никак не мог понять. Он достаточно хорошо знал характер
своего деда и понимал, что Лютер собирал информацию о Са-
ри отнюдь не из чистого любопытства — видимо, после по-
ездки в Иннсмут с нею действительно случилось нечто такое,
что основательно встревожило его.
Но что?
Эбнер покачал головой и перевернул лист. Следующий
текст представлял собой вклеенную страницу отпечатанного
на машинке письма:
”Из всего семейства Маршей Рэлса, пожалуй, самый
отвратный. Он выглядит как полный дегенерат. И даже
если твои слова правда и Сари далеко до Либби в смысле
красоты, я все равно не могу представить, как она могла
сойтись с такой мерзостью, как Рэлса. Это же средо-
точие всех мыслимых и немыслимых уродств, которыми
так или иначе отмечено потомство Абеда Марша и его
жены-полинезийки! Впрочем, сами Марши всегда отри-
444
цали полинезийское происхождение супруги Абеда, но
мы-то с тобой знаем, что он ходил туда в торговые рей-
сы, и уж нас не проведешь всеми этими россказнями о
таинственных островах, где он якобы отдыхал в пере-
рывах между плаваниями.
Во всяком случае сейчас, по истечении вот уже двух
месяцев со дня отъезда Сари из Иннсмута, я могу ска-
зать, что они ни на шаг не отходили друг от друга. Удив-
ляюсь, почему Эрайя не написал тебе об этом. Ты ведь
сам понимаешь, что никто из нас был не вправе запре-
тить Сари встречаться с Рэлсой: как-никак, они родст-
венники, и к тому же она гостила у Маршей, а нс у
нас...”
Эбнер догадался, что это письмо написала одна из мно-
гочисленных кузин Лютера. Женщина была явно обижена на
него за то, что Сари, гостя в Иннсмуте, останавливалась у
Маршей, а не в их семействе. Похоже было, что и у нее старик
Лютер пытался кое-что разузнать.
Третья запись вновь была сделана рукой деда и подыто-
живала содержание очередного письма, полученного от
Эрайи:
"Суббота. Эрайя утверждает, что глубоководные —
это секта или нечто вроде религиозной группы. Гума-
ноиды. Живут якобы в морских глубинах и поклоняют-
ся Дагону. Еще одно божество — Ктулху. Обладают
жабрами. Внешне напоминают жаб или лягушек, но
глаза — как у рыб. Эрайя считает, что покойная жена
Абеда относилась к Г.В. Дети Абеда якобы обладают
всеми признаками Г.В. Марши с жабрами? Иначе как
они могут заплывать на Риф Дьявола — 3 мили туда и
обратно? Марши очень мало едят, могут долгое время
обходиться без воды и пищи и быстро уменьшаться или
увеличиваться в размерах".
Напротив последнего предложения Лютер, видимо будучи
не в силах сдержать своего презрения, водрузил четыре вос-
клицательных знака. Эбнер усмехнулся и продолжил чтение:
"Зедок Аллен божится, что видел, как Сари плыла
на Риф Дьявола в окружении Маршей, все обнаженные.
Утверждает, что у Маршей необычно жесткая потре-
скавшаяся кожа, покрытая мелкими круглыми нароста-
ми, а у некоторых вместо кожи вообще чешуя! Божится,
что видел, как они гонялись за рыбинами, ловили их и
445
поедали, разрывая на части — совсем как морские зве-
ри!”
Ниже этой записи было подклеено письмо, написанное,
несомненно, в ответ на одно из посланий Лютера Уэйтли:
”Ты спрашиваешь, кто распускает все эти дурацкие
слухи о Маршах. Но подумай сам, Лютер, как можно
выделить кого-то одного или пусть даже десяток из ни
много ни мало нескольких поколений. Согласен, что
старый Зедок Аллен не в меру болтлив и любит выпить,
так что от него впору ждать всяких небылиц. Но такой
только он один. А дело-то в том, что все эти легенды
(или весь этот вздор — как уж тебе будет угодно) имеют
своим источником жизнь трех поколений. Ты только
взгляни на потомков капитана Абеда, и вопрос, откуда
берутся все эти слухи, отпадет у тебя сам собой. Гово-
рят, что на иных отпрысков этого семейства и посмот-
реть страшно. Бабушкины сказки? Хорошо, но как быть
с рассказом доктора Гилмена? Однажды д-р Роули
Марш слег и по сей причине был не в состоянии принять
роды у миссис Марш. Это вместо него сделал Гилмен,
и, по его словам, плод, которым его пациентка разре-
шилась от бремени, меньше всего напоминал нормаль-
ного младенца, рожденного женщиной от мужчины. И
никому не доводилось после того видеть этого самого
Марша, а посему никто не знает, что же все-таки вы-
росло из того чудовищного плода, однако мне доводи-
лось слышать о неких странных существах, которые пе-
редвигались на двух ногах, но при этом не были
людьми"
За этим пассажем следовало лаконичное, но совершенно
недвусмысленное замечание, состоящее всего из двух слов:
"Наказал Сари". Должно быть, эта запись была сделана в день
заточения Сари Уэйтли в комнату над мельницей.
Эбнер пробежал глазами еще несколько заметок, но уже
не встретил в них ни единого упоминания о Сари. Записи эти
не были датированы даже днями недели и, судя по разноц-
ветию чернил, делались в разное время, хотя и размещались
все в одном абзаце:
"Много лягушек. Явно с мельницы. Кажется, их там
больше, чем в болотах вокруг Мискатоника. Не дают
спать. Козодоев тоже стало больше; а может, мне это
446
только кажется. Вчера вечером насчитал у крыльца 37
лягушек”
Подобных заметок было немало. Эбнер внимательно озна-
комился со всеми из них, но так и не понял, к чему же все-таки
клонил его дед. Лягушки... рыба... туманы... их перемещения
по Мискатонику... Все эти данные явно нс имели отношения
к загадке, связанной с тетей Сари, и Эбнер недоумевал, зачем
это вдруг старику понадобилось заносить их в свою тетрадь.
После этих записей шел большой пробел, который закан-
чивался одной-единственной фразой:
’’Эрайя был прав!”
Эбнер долго смотрел на эту фразу, решительно подчерк-
нутую жирной чертой. ”Эрайя был прав...” — в чем? И что
заставило Лютера прийти к такому выводу? Ведь, если судить
по тетрадным записям, Эрайя и Лютер прекратили переписку
задолго до того, как последний убедился в ’’правоте" своего
кузена. А может быть, Эрайя написал Лютеру письмо, не до-
жидаясь от него ответа на свое предыдущее? Нет, решил про
себя Эбнер, не стал бы Эрайя отписывать своему сумасброд-
ному братцу, не получив прежде ответа на свое послание.
На следующей странице Эбнер обнаружил аккуратно на-
клеенные газетные вырезки. Их содержание как будто бы не
имело отношения к семейной тайне, над разгадкой которой
столь безуспешно бился Эбнер, но, по крайней мере, благо-
даря им он определил, что в течение почти двух лет дед во-
обще не вел никаких записей. А прерывался этот хроно-
логический провал совершенно непонятной фразой:
"Р. ушел опять.”
Но если Лютер и Сари были единственными обитателями
дома, то откуда же взялся загадочный "Р."? Или это был Рэлса
Марш, который заявился сюда с визитом? Эту версию Эбнер
тут же отбросил — ибо ничто не говорило о том, что Рэлса
Марш продолжал питать нежные чувства к своей кузине после
ее отъезда из Иннсмута; во всяком случае, ни одна из записей
деда Лютера не подтверждала эту гипотезу.
Следующая фраза опять-таки была более чем странной:
"Две черепахи, одна собака, останки сурка. Бишопы
— две коровы, найдены на краю пастбища на берегу
Мискатоника."
Потом следовали такие данные:
447
”3а полный месяц: 17 коров, 6 овец. Жуткие изме-
нения; размеры соотносятся с кол-вом пищи. Был 3.
Весьма обеспокоен слухами.”
Могло ли ”3.” означать "Зебулон”? Скорее всего, да, решил
Эбнер. Видно, тот заходил к Лютеру в надежде услышать от
него объяснения по поводу происходивших в округе загадоч-
ных событий, но ушел ни с чем; по крайней мерс, в своей
недавней беседе с Эбнером старик так и нс смог толком объяс-
нить ситуацию вокруг комнаты с заколоченными ставнями,
ограничившись лишь намеками да недомолвками. Нет нужды
говорить, что дед и не думал посвящать Зебулона в содер-
жание своего дневника, хотя нс счел нужным скрывать от него
самый факт существования этих записей. Вообще же Эбнер
нс мог отделаться от ощущения, что рукопись, которую он
держал сейчас в руках, создавалась Лютером в качестве чер-
новой. Дед наверняка намеревался когда-нибудь возвратиться
к этим записям и оформить их в надлежащем виде; в тепе-
решнем же своем обличье они были неряшливы и фрагмен-
тарны. а их смысл доступен только тому, кто обладал ключе-
вой информацией о тайне рода Уэйтли. Стиль изложения был
бесстрастен и лаконичен, однако в последних сообщениях уже
явственно сквозили тревожные нотки:
’’Пропала Эйда Уилкерсон. Остался след — будто ее
тело тащили волоком. В Данвиче паника. Джон Сойер
грозил мне кулаком — стоя на другой стороне улицы,
где я не мог его достать".
"Понедельник. На этот раз Ховард Уилли. Нашли
только ногу, обутую в башмак!"
Подобравшись к концу рукописи, Эбнер вынужден был с
сожалением констатировать, что в ней недостает многих стра-
ниц: они были вырваны рукой деда Лютера — вырваны в ис-
ступлении, с корнем, хотя ничто, казалось бы, не указывало
на причину столь неожиданной ярости. Да, это мог сделать
только Лютер Уэйтли — видно, почувствовав, что написал
лишнее, он решил изъять из тетради факты, проливавшие свет
на тайну заточения несчастной тети Сари, дабы вконец запу-
тать того, в чьих руках окажутся эти заметки. Что ж, это ему
удалось на славу, подумал Эбнер.
Он продолжил чтение уцелевших записей. В следующей
фразе опять говорилось о загадочном "Р.":
"Р. наконец-то вернулся".
448
И затем: "Заколотил ставни в комнате Сари".
Последняя же запись выглядела следующим образом: "Ког-
да он сбросит вес, держать его на строгой диете и регулировать
размеры”.
Пожалуй, эта фраза была самой непонятной из всех. "Он"
— это и есть "Р.", либо же это кто-то другой? И, кем бы "он"
ни был, зачем понадобилось держать "его" на диете? И что
имел в виду старик Лютер под "регулированием размеров"?
Эти вопросы казались Эбнеру совершенно неразрешимыми, и
даже прочитанные им письма и записи ни на йоту не приб-
лизили его к разгадке этой несусветной галиматьи.
Эбнер в раздражении отодвинул в сторону гроссбух, с тру-
дом подавляя в себе желание спалить его в камине. Дедовских
записей, на которые он возлагал такие большие надежды, ока-
залось явно недостаточно для того, чтобы раскрыть обитав-
шую в этих старых стенах зловещую тайну рода Уэйтли. Его
раздражение усиливалось зародившимся в душе смутным
страхом — он чувствовал, что малейшее промедление в раз-
гадке этой тайны может обернуться для него самым печаль-
ным образом.
Он выглянул в окно. На Данвич уже опустилась безлунная
летняя ночь; всепроникающий гам лягушек и козодоев привы-
чно оглушил его. Отбросив надоедливые мысли, крутившиеся
вокруг только что прочитанного дедовского дневника, он при-
нялся лихорадочно вспоминать бытовавшие в его семье ста-
ринные предания и поверья. Козодои... совы... лягушки... кри-
ки в ночи... кажется, песнь совы означала чью-то скорую
смерть?.. Мысли о лягушках невольно вызвали в его сознании
ассоциации с кланом Маршей, представители которого, если
верить найденным в доме старого Лютера письмам, так по-
ходили на этих земноводных. Он вдруг явственно представил
себе уродливые, карикатурные физиономии своей дальней ин-
нсмутской родни и вздрогнул от охватившего его отвращения.
Как ни странно, именно эта, казалось бы, совершенно слу-
чайная мысль о лягушках вызвала у него в душе непередава-
емый испуг. Душераздирающие вопли амфибий заполнили
всю округу — и что-то невероятно зловещее почудилось Эбне-
ру в их несмолкающем хоре. Он пытался успокоить себя: эти
ничем не примечательные твари всегда в изобилии водились
в этих местах, и, может статься, участок вокруг старинного
дома с мельницей был облюбован ими еще задолго до его при-
езда в Данвич. Разумеется, его присутствие здесь ни при чем
I 5 215(H) 449
— огромное количество амфибий объяснялось просто-напро-
сто близостью Мискатоника и множеством заболоченных уча-
стков вдоль его русла.
Возникшее в душе Эбнера раздражение понемногу про-
шло; следом за ним улетучились и нелепые страхи, вызванные
лягушачьими воплями. Сейчас он чувствовал только уста-
лость. Взяв со стола дедовский дневник, он бережно уложил
его в один из своих чемоданов, намереваясь еще раз просмот-
реть все записи в более спокойной обстановке — он еще не
терял надежды на раскрытие тайны старого особняка и зако-
лоченной комнаты над мельницей. Все равно где-то есть ключ
к разгадке; во всяком случае, если в округе имели место ка-
кие-то ужасные события, то они наверняка должны найти от-
ражение в свидетельствах более подробных, нежели скупые,
невразумительные заметки Лютера Уэйтли. Но где добыть эти
свидетельства? В разговорах с обитателями Данвича? Об этом
нечего было и думать — Эбнер уже заранее знал, что их ре-
акцией будет упрямое и непреодолимое молчание: никто из
них не станет выговариваться перед странным городским чу-
жаком, каким был в их глазах, несмотря на какие бы то ни
было родственные узы, Эбнер Уэйтли, внук покойного Люте-
ра.
И тогда он вспомнил о кипах старых газет, которые со-
бирался было сжечь. Усталость отступила прочь; не теряя вре-
мени, он принес в комнату несколько связок ’’Эйлсбери Трэн-
скрипт” — в этой газете существовала специальная рубрика
под названием "Новости из Данвича" — и после часа лихора-
дочных поисков отложил в сторону три статьи, которые за-
интересовали его тем, что перекликались с записями деда Лю-
тера. Первая заметка шла под заголовком: "ДАНВИЧ: ОВЦЫ
И КОРОВЫ ПАЛИ ЖЕРТВАМИ ДИКОГО ЖИВОТНОГО"
Вот что в ней говорилось:
"Несколько овец и коров, содержавшихся на отда-
ленной ферме в предместьях Данвича, стали жертвами
нападения неустановленного дикого зверя. Следы, об-
наруженные на месте побоища, позволяют предполо-
жить, что нападение совершено хищником довольно
крупных размеров, однако м-р Бетнэлл, профессор ан-
тропологии Мискатоникского университета, считает,
что злодеяние вполне могло быть совершено стаей вол-
ков, которая, вероятно, обитает где-нибудь в безлюдной
холмистой местности недалеко от Данвича. Специалис-
450
ты утверждают, что, судя по оставленным следам, на-
падавшее животное не относится ни к одному из изве-
стных видов, обитающих на восточном побережье
Северной Америки. Власти графства ведут расследова-
ние”.
Эбнер внимательно просмотрел другие газеты, но так и не
нашел продолжения этой истории. Тогда он обратился ко вто-
рой статье:
’’Эйда Уилкерсон, 57-летняя вдова, жившая на от-
шибе в своем доме на берегу Мискатоника, вероятно,
стала жертвой преступления. Это произошло три дня
назад, когда она должна была нанести визит одному сво-
ему знакомому в Данвиче. Не дождавшись миссис Уил-
керсон, тот решил навестить ее сам и обнаружил в ее
доме страшный беспорядок. Входная дверь была взло-
мана, мебель в комнатах перевернута и искорежена,
как будто там происходила отчаянная борьба. Сама же
Эйда Уилкерсон бесследно исчезла. Свидетели отмеча-
ют, помимо всего прочего, такую деталь, как сильней-
ший мускусный запах, распространявшийся на доволь-
но большое расстояние вокруг дома. О дальнейшей
судьбе миссис Уилкерсон до сих пор не поступало ни-
каких известий”.
В следующих двух абзацах коротко сообщалось, что власти
пока не могут сказать ничего определенного по поводу слу-
чившегося. И на этот раз возникли гипотезы о "крупном жи-
вотном” и о волчьей стае; это частично объяснялось тем фак-
том, что у исчезнувшей леди в равной степени не было ни
врагов, ни денег, а следовательно, не было и сколько-нибудь
серьезных мотивов убивать или похищать ее.
После этого Эбнер перешел к отчету об убийстве Ховарда
Уилли, который подавался под заголовком "КОШМАРНОЕ
ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ДАНВИЧЕ”:
"В ночь на 31-е Ховард Уилли, 37 лет, житель Дан-
вича, был зверски убит по пути домой. М-р Уилли воз-
вращался с рыбной ловли и, проходя по небольшой ро-
щице, что в полутора милях вниз по течению от имения
Лютера Уэйтли, был атакован неизвестным существом.
Видимо, он оказал яростное сопротивление, так как
грунт на этом месте беспорядочно взрыхлен во всех на-
правлениях. В конце концов нападавший одержал верх
и зверски расправился со своей несчастной жертвой,
451
буквально вырвав ей ноги из суставов, о чем свидетель-
ствует единственное, что осталось от м-ра Уилли — его
правая нога, обутая в башмак. Очевидно, нападавший
обладал необычайной физической силой.
Наш корреспондент в Данвиче отмечает, что здеш-
ние жители очень некоммуникабельны и испытывают
страх и острую неприязнь ко всем приезжим, хотя в
случившихся злодеяниях они подозревают исключи-
тельно друг друга. И тем не менее они упрямо отрицают
тот факт, что в Данвиче мог найтись человек, который
отважился бы на убийство м-ра Уилли или миссис Уил-
керсон, бесследно исчезнувшей две недели тому назад”.
Отчет завершался сведениями о семейных связях Ховарда
Уилли, а после него шли совершенно пустые материалы, дол-
жные, по-видимому, заполнить информационный вакуум во-
круг свершившихся в Данвиче злодеяний. Властям, полиции
и журналистам сказать было нечего — все их усилия раз-
бивались о каменную стену молчания, которым все без исклю-
чения аборигены встречали малейшую попытку заговорить с
ними о случившихся ужасных событиях. Но один многозна-
чительный штрих не ускользнул все же от пытливых глаз ис-
следователей — следы с места преступления неизменно вели
к водам Мискатоника, и это позволяло предположить, что су-
щество, виновное в смерти двух несчастных жителей этой глу-
хой деревни, обитало где-то в реке.
Несмотря на полуночный час, спать Эбнеру совсем не хо-
телось. Собрав просмотренные газеты, он вышел на берег ре-
ки, свалил их там в кучу и поджег. Постояв немного у костра,
он двинулся обратно в дом. Пожара он не опасался — ночной
воздух был абсолютно недвижим, да и трава еще с прошлого
раза выгорела на много ярдов вокруг.
Громкий треск ломаемого дерева так внезапно вклинился
в почти оглушившее его жуткое крещендо лягушек и козодо-
ев, что он вздрогнул и поспешно шагнул обратно к костру.
"Заколоченная комната", — пронеслось у него в голове. В ту-
склых отблесках костра ему показалось, что окно над мель-
ничным колесом стало шире, чем прежде. Неужели это древ-
нее строение может рухнуть сейчас, прямо у него на глазах?
От этой мысли он непроизвольно зажмурился, но за какое-то
мгновение до этого уловил краем глаза некую бесформенную
тень, мелькнувшую и исчезнувшую где-то за мельничным ко-
лесом. Почти одновременно с этим послышались размеренные
452
всплески воды. Больше Эбнеру ничего услышать не удалось
— голоса лягушек, которые за последнюю минуту будто взбе-
сились, намертво заглушили все остальные звуки.
Эбнер постоял в раздумье. Бог с ней, с тенью, сказал он
себе, да и вообще, никакая это не тень, а просто отблески
пламени догоравшего костра. Что касается плеска воды, то
эти звуки вполне могла издать стая крупных рыб, стремитель-
но мчавшихся вниз по течению Мискатоника. И все же, и все
же... Покачав головой, он решительно направился в комнату
с заколоченными ставнями.
По пути он зашел в кухню, прихватил там керосиновую
лампу и уже затем двинулся наверх. Повернув в замке ключ,
он распахнул дверь и едва не упал в обморок от жуткого сме-
шения запахов, которые плотной волной хлынули в коридор.
Аромат речной воды Мискатоника и резкая болотная вонь,
тошнотворный запах слизи, остающейся на прибрежных кам-
нях и корягах после ухода воды, и чудовищное зловоние гни-
ющих останков животных самым кошмарным образом пере-
мешались в этом омерзительном помещении.
Несколько секунд Эбнер стоял, не решаясь переступить
порог комнаты. Причудливая, ни на что не похожая комби-
нация запахов в очередной раз вызвала в его душе смутную
тревогу, но он постарался, насколько мог, отогнать ее. В конце
концов, запахи могли свободно проникнуть сюда с реки сквозь
незакрытый оконный проем. Подняв лампу повыше, он ос-
ветил стену и окно, что располагалось над колесом. Он все
еще стоял у порога, но даже оттуда было видно, что из окон-
ного проема исчезло не только стекло, но и рама. И даже отту-
да было видно, что раму выломали изнутри!
Пораженный этим неожиданным открытием, Эбнер стре-
мительно бросился назад, в коридор, молниеносно закрыл
дверь на ключ и кубарем скатился вниз по лестнице, чувствуя,
что вот-вот сойдет с ума.
V
Внизу ему удалось взять себя в руки. Ему также удалось
убедить себя в том, что рама, выломанная изнутри — это не
более, чем еще одна позиция в неуклонно накапливающемся
каталоге загадочных явлений, с первыми из которых он стол-
кнулся сразу же по приезде в этот угрюмый особняк. Сейчас
453
он четко осознавал, что все эти необъяснимые странности,
будучи явлениями одного плана, весьма тесно связаны между
собой, и если ему удастся докопаться до самой сути, все обя-
зательно станет на свои места.
Настроение у него заметно упало, да и было из-за чего.
Располагая большим количеством данных, он не мог увязать
их воедино — этому мешал его академический ум, не позво-
ляющий ему принять в качестве основополагающей гипотезы
дерзкую, почти невероятную и при этом верную догадку, ко-
торая могла бы объяснить все от начала до конца. Теперь он
уже не сомневался, что в комнате наверху нашла себе при-
станище какая-то неведомая тварь. И чего ради убеждал он
себя в том, что то странное смешение запахов пришло в за-
колоченную комнату с улицы? Это было просто глупо — по-
верить в то, что сильнейший запах снаружи может проник-
нуть в одну комнату и совершенно не ощущаться при этом в
других помещениях: в кухне, спальне... Да, слишком глубоко
засела в нем привычка к рациональному мышлению, с сожа-
лением отметил про себя Эбнер.
Достав из кармана прощальное письмо деда Лютера, он
принялся в который уже раз перечитывать его. ”... Ты вышел
в большой мир и получил знания, которых тебе достаточно,
чтобы рассматривать все события и явления, призывая на по-
мощь ум, не замутненный ни суеверием невежества, ни пред-
рассудками, свойственными излишней учености”. Дед был
прав — разгадка леденящей кровь тайны рода Уэйтли лежала
за пределами досягаемости рационального мышления.
Его беспорядочные мысли были внезапно прерваны резким
телефонным звонком. Эбнер поспешно сунул письмо в карман
и схватил трубку.
Дрожащий от ужаса, умоляющий о помощи мужской голос
вихрем ворвался в его мозг. Он четко выделялся на фоне го-
лосов других абонентов, которые, прильнув к своим аппара-
там, жадно ловили каждое слово человека, внезапно застигну-
того трагическим поворотом событий. Один из слушающих —
Эбнер не различал их по голосам, так как все они были для
него одинаково безликими — определил звонившего:
— Это Люк Лэнг!
— Вызовите сюда отряд полиции, да поскорее! — верещал
Люк Лэнг. — Эта тварь ходит у меня под дверью. Ходит и
подлаживается, как бы ее высадить. Уже пыталась влезть в
окно!
454
— Что за тварь, Люк? — послышался женский голос.
— Господи! Да откуда мне знать? Какая-то страшная, мер-
зкая тварь, каких я отродясь не видывал. Шлепает вокруг
дома, как будто не может ходить — прямо как кисель! Ох, вы
поскорей там с полицией, а то будет поздно. Она уже сожрала
моего пса...
— Повесь трубку, Люк, а то мы не сможем вызвать по-
лицию, — сказал кто-то.
Но охваченный ужасом Люк был уже не в состоянии при-
слушиваться к советам:
— О Боже, она ломает дверь! Дверь уже вся прогнулась...
— Люк! Люк! Ты слышишь? Повесь трубку!
— Она лезет в окно! — орал обезумевший от страха Люк.
— Выбила стекло! Боже! Боже! Не оставь же меня! О, эта
рука! Какая жуткая ручища! Боже! Какая у нее морда!...
Голос Люка перешел в леденящий душу вопль. В трубке
послышался звон разбитого стекла и треск дерева, а затем все
внезапно стихло — ив доме Люка Лэнга, и на телефонной
линии. Но уже секунду спустя хор голосов взорвался вновь:
— Скорее на помощь!
— Встречаемся у Бишопов.
— Ну, попадись мне сейчас в руки Эбнер Уэйтли!
Невероятная, жуткая догадка парализовала его мозг. С ве-
ликим трудом он заставил себя оторвать трубку от уха, опу-
стить ее на рычаг и отключиться от воющего телефонного бед-
лама. Он был расстроен и напуган. Оказывается, деревенские
жители всерьез считали его виновником происходивших в
округе ужасов, и он интуитивно чувствовал, что эти подоз-
рения имели под собой нечто большее, нежели традиционная
неприязнь к чужаку.
Он и думать не хотел о том, что происходило сейчас в доме
Люка Лэнга — да и в других данвичских домах, — однако
искаженный предсмертным ужасом голос Люка все еще зву-
чал у него в ушах. Бежать, бежать отсюда как можно скорее
— эта мысль сверлила ему мозг, не давая ни секунды покоя...
А невыполненные обязательства перед покойным Лютером?..
Бог с ними, с этими распроклятыми обязательствами — тем
более что кое-что все-таки сделано: он просмотрел все дедов-
ские бумаги, за исключением книг; он договорился с эйлс-
берийскими плотниками о сносе мельницы; а что касается
продажи этого дряхлого особняка, то это можно сделать через
какое-нибудь агентство по продаже недвижимости.
455
Бросившись в спальню и лихорадочно растолкав по чемо-
данам свои вещи, он отнес их в машину. Кажется, ничего не
забыто, в том числе и дневник Лютера, так что можно тро-
гаться в путь. Но следом за этой мыслью у него возникла
другая: а почему, собственно? Почему он должен тайно, по-
воровски, убегать отсюда? За ним нет никакой вины — и пусть
кто-нибудь попытается доказать обратное. Он вернулся в дом,
и, устроившись за кухонным столом, достал из кармана пись-
мо деда Лютера. В доме стояла тишина, которую нарушал
лишь доносившийся снаружи кошмарный хор лягушек и ко-
зодоев. Но на сей раз Эбнеру было не до ночных криков — он
с головой погрузился в содержание дедовского послания.
Это письмо он уже перечитывал, наверное, в сотый раз,
но от этого оно не становились понятнее. Что, например, озна-
чала фраза ”Но тут дело не только во мне”, которую Лютер
написал при упоминании о безумии рода Уэйтли? Ведь сам-то
он до конца дней своих сохранил здравый ум. Жена Лютера
скончалась задолго до рождения Эбнера, тетя Джулия умерла
молодой девушкой, а что касается матери Эбнера, то ее жизнь
ничем не была запятнана. Оставалась тетя Сари. В чем же
состояло ее безумие? Ведь именно ее имел в виду Лютер, когда
писал о том, что род Уэйтли поражен безумием. За какие де-
яния старик заточил ее в комнату с заколоченными ставнями,
откуда она так и не вышла живой?
И что скрывалось за странной просьбой убить какое бы то
ни было живое существо, которое встретится ему, Эбнеру, на
мельнице? "Неважно, какой оно будет величины и какого об-
личья..." Даже если это всего-навсего безобидная жаба? Паук?
Муха? Черт бы побрал этого Лютера Уэйтли с его манерой
говорить загадками, что уже само по себе выглядит как вызов
нормальному образованному человеку. А может, старик все
же считал Эбнера жертвой "суеверия учености"? Но, Боже
правый, ведь старая мельница кишмя кишела жуками, па-
уками, сороконожками, долгоножками и прочими подобными
тварями; кроме того, там, несомненно, обитали и мыши. Не-
ужели Лютер Уэйтли всерьез предлагал своему внуку унич-
тожить всю эту живность?
Внезапно за его спиной послышался звон разбитого стекла
и раздался глухой стук, как будто на пол упало что-то тяже-
лое. Эбнер вскочил на ноги и бросился к окну, но злоумыш-
ленник уже успел скрыться в кромешной тьме безлунной но-
456
•iii, и до ушей Эбнера донесся только быстрый удаляющийся
топот.
На полу вперемешку с осколками стекла лежал внуши-
тельных размеров булыжник, к которому куском обычной бе-
чевки, что используется в магазинах и лавках, был привязан
сложенный в несколько слоев клочок оберточной бумаги. От-
вязав бечевку, Эбнер развернул бумагу и увидел грубые ка-
ракули: ’’Уберайся от сюда пока тибя не убили”. Оберточная
бумага и оберточная бечевка. Это могло быть и угрозой, и
дружеским предостережением, но в любом случае было ясно,
что записку эту написал и подбросил Тобиас Уэйтли. През-
рительно усмехнувшись, Эбнер скомкал бумагу и швырнул ее
на середину стола.
Все еще пребывая в смятении, он тем не менее решил про
себя, что бежать отсюда очертя голову совершенно ни к чему.
Он останется здесь — и не только для того, чтобы убедиться
в правильности своих догадок относительно Люка Лэнга (как
будто после того жуткого телефонного монолога могли еще
оставаться какие-то сомнения), но и для того, чтобы пред-
принять последнюю попытку разгадать тайну, которую старик
Лютер унес с собой в могилу.
Потушив лампу, он в кромешной темноте отправился в
спальню и, не снимая с себя одежды, с наслаждением растя-
нулся на кровати. Однако заснуть он не смог — ему не давала
покоя мысль о том, что он безнадежно запутался в огромном
количестве фактов, которые стали известны ему за последние
несколько дней; а ведь достаточно было найти одно-единст-
венное ключевое звено, чтобы, потянув за него, распутать всю
цепь. Эбнер был абсолютно уверен в существовании такого
звена — более того, он интуитивно чувствовал, что оно, до
сих пор незамеченное, лежит прямо у него перед глазами.
Вот уже добрых полчаса он ворочался с боку на бок, борясь
с охватившей его бессонницей, как вдруг за пульсирующим
хором лягушек и козодоев ему послышался размеренный
плеск воды. Доносившийся, несомненно, с Мискатоника, он
приближался с каждой секундой и в конце концов зазвучал
мощно, как шум океанского прибоя. Эбнер сел в кровати, на-
пряженно вслушиваясь в непонятный звук — но тут шум воды
внезапно прекратился, сменившись другим звуком, от кото-
рого у Эбнера по коже забегали мурашки: он услышал, как
кто-то карабкается наверх по мельничному колесу. Недолго
думая, Эбнер вскочил на ноги и выскользнул из спальни.
457
Он услышал звук тяжелых, приглушенных шагов, исхо-
дивший со стороны заколоченной комнаты. Затем раздалось
нечто вроде глухого сдавленного плача, похожего на детский,
который несколько минут спустя совершенно неожиданно
оборвался. После этого воцарилась полная тишина — каза-
лось, даже неистовые вопли лягушек и козодоев не в силах
были нарушить ее.
Эбнер вошел в кухню и зажег керосиновую лампу. Осве-
щая себе путь, он осторожно поднялся наверх и остановился
у запертой двери. Первые несколько секунд он не слышал ни-
чего, но затем уловил легкий шорох, который прозвучал для
него подобно удару грома.
В комнате кто-то дышал!
С трудом подавив в себе страх, Эбнер вставил в скважину
ключ и осторожно повернул его. Держа лампу высоко над го-
ловой, он рывком распахнул дверь, переступил порог— и ос-
тановился, объятый ужасом.
Его взору предстала стоявшая посреди комнаты кровать,
на которой сидела на четвереньках некая чудовищная тварь
с безволосой и грубой, будто дубленой, шкурой — омерзитель-
ный гибрид человека и лягушки. Видимо, Эбнер застал его за
трапезой — тупая жабья физиономия монстра и перепонча-
тые, почти человеческие, ладони, которыми завершались его
мощные, длинные передние конечности, выраставшие из ту-
ловища наподобие лягушачьих лапок, были густо измазаны
кровью. Холодные рыбьи глаза чудовища уставились на Эбне-
ра...
Эта немая сцена продолжалась не более секунды.
С леденящим душу горловым клекотом — Йе-йя-а-а-а-уа-
уа-ха- ха-а-а-нга-га-а-хву-у-у-у... — тварь поднялась на ды-
бы и ринулась на Эбнера, вытянув перед собой свои громадные
страшные лапищи.
Реакция Эбнера была молниеносной — словно провидение
подсказало ему, как нужно действовать в этот кошмарный
момент истины. Он размахнулся и изо всех сил швырнул го-
рящую керосиновую лампу в набегавшего монстра.
Яркое пламя мгновенно охватило жуткую телесную обо-
лочку жабоподобной твари. Остановившись как вкопанная,
она принялась яростно терзать свою плоть, тщетно пытаясь
сбросить с себя быстро пожиравший ее огонь. Глухое, низкое
рычание внезапно сменилось пронзительным визгом:
— Ма-ма-ма-ма — ма-а-а-ма-а-а-а-а-а!...
458
Эбнер с силой захлопнул дверь и опрометью бросился вниз.
Он летел по коридорам и комнатам, слыша громкий стук сер-
дца, которое готово было вот-вот выскочить из груди. Даже
оказавшись в автомобиле, где можно было чувствовать себя в
относительной безопасности, он долго не мог прийти в себя.
Лишенный почти всяких чувств и почти ослепленный нео-
писуемым ужасом, он включил зажигание и, дав полный газ,
помчался, не разбирая дороги, прочь от этого проклятого ме-
ста.
Старые бревна постройки занялись как сухой трут, и вско-
ре густой белый дым, клубившийся над особняком, сменился
высоко взметнувшимся в ночное небо столбом яркого пламе-
ни. Но этого Эбнер уже не видел. Вцепившись в рулевое ко-
лесо, он, как одержимый, гнал машину, полузакрыв глаза,
будто стремясь навсегда избавить свое сознание от увиденной
им чудовищной картины, а вслед ему летели с вершин черных
холмов издевательские крики козодоев и доносилось с болот
ехидное кваканье лягушек.
Но ничто было не в силах заставить его забыть сцену того
поистине безумного катаклизма, коим завершились его долгие
попытки раскрыть тайну старого дома. То, что он наконец-то
узнал о заколоченной комнате, буквально обжигало его мозг
— настолько ужасной была подоплека всех событий и явле-
ний, так или иначе связанных с этим зловещим помещением.
Он вспомнил свои далекие детские годы; вспомнил огромные,
наполненные кусками сырого мяса блюда, которые дед Лютер
ежедневно относил в заколоченную комнату. Наивный — он
думал, что тетя Сари готовит это мясо; но сейчас он знал, что
обитатели комнаты над мельницей поедали его сырым. Он
вспомнил упоминания о ”Р.”, который ’’наконец-то вернулся”
после внезапного бегства — вернулся под единственную изве-
стную ему крышу. Он вспомнил и о непонятных заметках Лю-
тера об исчезнувших овцах и коровах и останках диких
животных, а также восстановил в памяти запись, касавшуюся
’’размеров, соотносящихся с количеством пищи" и "регули-
рования” этих размеров за счет "строгой диеты" Совсем как
у глубоководных! После смерти Сари Лютер окончательно пе-
рестал кормить того, кого ранее держал "на строгой диете",
надеясь, что бессрочное заточение без воды и пищи убьет уз-
ника заколоченной комнаты. И все же он не верил в это до
конца — именно поэтому он так настойчиво убеждал Эбнера
лишить жизни "какое бы то ни было живое существо", которое
459
тот обнаружит в стенах комнаты над мельницей. И Эбнер
действительно обнаружил эту тварь, но, не придав значения
дедовскому предостережению, не стал преследовать ее. Выло-
мав ставни и неосторожно разбив окно в заколоченной ком-
нате, он дал ей свободу, и за какие-то несколько дней отпу-
щенное на волю существо, питаясь сначала пойманной в
Мискатонике рыбой, а затем, по мере своего дьявольского рос-
та, мелкими, а после них крупными животными и, наконец,
человеческой плотью, выросло в то самое чудовище, от кото-
рого только что чудом удалось спастись Эбнеру, — чудовище,
являющее собой жуткий гибрид человека и лягушки, но в то
же время сохранившее в себе такие человеческие черты, как
привязанность к родному дому и к матери, которую оно при-
зывало на помощь перед лицом неминуемой смерти, — чу-
довище, порожденное нечестивым союзом Сари Уэйтли и Рэл-
сы Марша, отродье проклятого Богом ублюдка, монстр,
который навсегда останется в памяти Эбнера Уэйтли, — его
кузен Рэлса, приговоренный к смерти железной волей деда
Лютера, вместо того, чтобы давным-давно быть отпущенным
в морские глубины для радостной встречи с глубоководными,
коим благоволят великие Дагон и Ктулху!
ЗА ГРАНЬЮ ВРЕМЕН
1
После двадцати двух лет непрестанных ночных кошмаров,
после бесчисленных попыток избавиться от диких и неверо-
ятных фантазий, ставших со временем частью моей жизни, я
не рискну поручиться за полную достоверность описываемых
ниже событий, имевших место — если это был все же не сон
— в Западной Австралии в ночь с 17 на 18 июля 1935 года.
Во всяком случае я еще не потерял надежду на то, что все
происшедшее было просто еще одной из множества галлю-
цинаций, благо поводов для нервного расстройства у меня в
тс дни хватало с избытком. Но увы, и эта слабая надежда
каждый раз угасает, едва соприкоснувшись со страшной ре-
альностью.
Итак, если выяснится, что все случившееся не является
плодом моего воображения, человечеству останется лишь вос-
принять это как предупреждающий знак, поданный нам та-
инственными силами Вселенной, и отказаться от непомерных
амбиций, осознав ничтожность собственного бытия в кипящем
водовороте времени. Ему также следует быть готовым ко
встрече с доселе неведомой опасностью, которая, даже не бу-
дучи в состоянии охватить целиком всю нашу расу, может
обернуться чудовищными и непредсказуемыми последствия-
ми для многих наиболее смелых и любознательных ее пред-
ставителей.
Последнее обстоятельство и побудило меня выступить с
этим сообщением, дабы предостеречь людей от попыток про-
никнуть в тайну тех древних развалин, которые не так давно
стали предметом исследований возглавляемой мной экспеди-
ции.
Я утверждаю, что в ту ночь, находясь в здравом уме и
памяти, я столкнулся с явлением, могущим в корне переме-
нить наш взгляд на окружающий мир. Все, что я стремился
развенчать как легенду и вымысел, получило, наоборот, ужа-
сающее подтверждение. Я отчасти даже благодарен охватив-
шей меня тогда панике, ибо она стала причиной потери одной
461
вещи, которая, будь она извлечена из той гибельной бездны,
явилась бы окончательным и неопровержимым доказательст-
вом моей правоты.
Я был единственным, кто все это видел — и до сих пор я
никому об этом не рассказывал. Я не мог помешать другим
продолжить начатые мною раскопки, но, к счастью, непре-
станные бури и движущиеся пески пока еще не позволили им
добиться успеха. Мною движет не столько забота о собствен-
ном душевном равновесии, сколько желание предупредить
тех, кто отнесется ко всему здесь написанному всерьез.
Данный отчет — значительная часть которого на первых
порах не сообщит ничего нового людям, следящим за пуб-
ликациями в прессе, особенно в некоторых научных изданиях
— пишется сейчас в каюте корабля, везущего меня домой. По
завершении этой работы я передам ее моему сыну Уингейту
Пизли, профессору Мискатоникского университета — един-
ственному члену моего семейства, не оставившему меня после
того давнего случая с амнезией1 и лучше других осведомлен-
ному о некоторых обстоятельствах моей жизни. Во всяком
случае он менее всех прочих будет склонен подвергать сом-
нению то, что я собираюсь поведать о событиях той роковой
ночи.
Я ничего не сказал ему до своего отплытия, почтя за луч-
шее сделать это в письменной форме. Последовательное изло-
жение на бумаге создаст более полную и убедительную кар-
тину происшедшего, чем это мог бы сделать мой бессвязный
и взволнованный устный рассказ.
Дальнейшая судьба этих записок будет зависеть только от
моего сына — он волен передать его, сопроводив собственными
комментариями, в любые инстанции, какие сочтет наиболее
для того подходящими. Что же касается тех возможных чита-
телей, кто не знаком с обстоятельствами, предшествовавшими
моему открытию, то специально ради них я предпосылаю сему
труду достаточно пространную вводную часть.
Итак, меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли; имя мое дол-
жно быть известно тем, кто еще помнит газетные истории,
наделавшие шуму лет тридцать тому назад, или более поздние
— шссти-семилетней давности — письма и статьи в специаль-
ных журналах по психологии. В печати тогда широко обсуж-
дались подробности странной формы амнезии, в которой я на-
ходился с 1908 по 1913 год; распространению всевозможных
слухов немало способствовали предания и легенды, связанные
462
с колдовством, магией и разными жуткими проявлениями бе-
зумия, по сей день бытующие в окрестностях небольшого ста-
ринного городка в штате Массачусетс, который был и остается
моим основным местом жительства. Должен сразу оговорить-
ся, что ни моя наследственность, ни ранние годы жизни не
позволяли предполагать наличие отклонений в умственном
развитии или каких-нибудь иных нарушений психики. Этот
факт представляется важным, поскольку далее речь пойдет
об удивительных явлениях, существующих где-то ВНЕ моего
бытия и лишь по прихоти судьбы отбросивших на меня свою
зловещую тень.
Может статься, что сам этот столетиями сохранявшийся
дух города Аркхэма с его ветхими домами, населенными приз-
раками далекого прошлого, оказался особенно уязвимым для
проникновения подобного рода теней — хотя и эта версия ка-
жется мне весьма сомнительной, принимая во внимание»ха-
рактер последовавших за тем событий. Главным здесь явля-
ется то, что я по своему происхождению и биографии мало
чем отличаюсь от большинства местных жителей. Перемена
пришла откуда-то извне — откуда именно, я по сей день за-
трудняюсь описать словами.
Родителями моими были Джонатан и Ганна (Уингейт)
Пизли, происходившие родом из двух коренных хаверхиль-
ских семей. Я родился и рос в Хаверхилле, в старой усадьбе
на Бордмэн-стриТ близ Голден-хилла, и не бывал в Аркхэме
до тех пор, пока в 1895 году не устроился в Мискатоникский
университет на должность преподавателя политической эко-
номии.
С той поры еще в течение тринадцати лет жизнь моя текла
спокойно и размеренно. В 1896 году я женился на Алисе Ки-
зар, также родом из Хаверхилла; трое моих детей — Роберт,
Уингейт и Ганна появились на свет соответственно в 1898,
1900 и 1903 годах. В 1898 году я стал адъюнкт-профессором2,
а с 1902 года носил уже полное профессорское звание и ни
разу за все это время не проявлял интереса ни к оккультизму,
ни к психопатологии.
Но вот однажды — это был четверг 14 мая 1908 года —
произошел тот самый странный припадок амнезии. Все слу-
чилось внезапно, хотя позднее я пришел к выводу, что неяс-
ные видения, короткими пробежками возникавшие за не-
сколько часов до того — нечто бессмысленно хаотическое,
встревожившее меня в первую очередь своей неординарно-
463
стью — вполне могли быть расценены как своеобразные пред-
варяющие симптомы. Голова моя буквально раскалывалась,
я испытывал такое чувство, будто кто-то со стороны пытается
проникнуть в самые глубины моего сознания.
Припадок как таковой начался около десяти часов двад-
цати минут утра, в тот момент, когда я вел занятия по по-
литической экономии — ’’история и современные тенденции
развития экономических учений” — для младшего курса и
нескольких присутствовавших в зале студентов постарше.
Вдруг перед моими глазами возникли какие-то странные обра-
зы, мне показалось, что я нахожусь не в классной комнате, а
в совершенно ином помещении самого необычного, даже аб-
сурдного вида. Мысли и речь помимо моей воли отдалились
от обсуждаемого предмета, и студенты тотчас заметили, что
здесь творится что-то неладное. Затем я, теряя сознание, тя-
жело рухнул на стул и погрузился в обморок, из которого меня
так и не смогли вывести. В свое нормальное состояние я вер-
нулся через пять лет четыре месяца и тринадцать дней.
Позднее мне рассказали, что со мной тогда происходило.
Я почти не подавал признаков жизни в течение шестнадцати
с половиной часов, несмотря на все усилия врачей, к тому
времени уже перевезших меня в мой дом на Крэйн-стрит, 16.
В три часа утра 15 мая мои глаза открылись и я подал голос,
но очень скоро врачи и члены моей семьи пришли в сильней-
шее смятение оттого, что и как я говорил. Было ясно, что я
не представляю себе, кто я такой, и не помню ничего из соб-
ственного прошлого, хотя по какой-то причине я, как им пока-
залось, всячески старался скрыть этот пробел в своих знаниях.
Взгляд мой, останавливаясь на окружающих, явно их не уз-
навал, а движения лицевых мышц резко отличались от моей
обычной мимики.
Да и сама речь моя была сильно затруднена, скована и
вообще казалась речью иностранца. Я испытывал определен-
ные сложности с управлением своими речевыми органами, а
моя манера выражаться имела тот неестественно-выспренний
оттенок, какой бывает характерен для людей, долго и осно-
вательно изучавших английский язык по книгам и при этом
полностью лишенных живого языкового общения. Произно-
шение было каким-то по-варварски чужеродным, а словарь
включал в себя как давно уже забытые архаизмы, так и со-
вершенно непостижимые новообразования.
464
В числе последних было одно выражение, впоследствии —
спустя двадцать лет — вспомнившееся самому молодому из
врачей при обстоятельствах, глубоко его поразивших. Ибо те-
перь он услышал это выражение вторично — на сей раз уже
как новый термин, получающий все большее распространение
сначала в Англии, а затем и в Соединенных Штатах. Несмотря
на сложность и безусловную новизну этого термина, он в
мельчайших деталях воспроизводил те загадочные слова, что
были услышаны доктором в Аркхэме весной 1908 года.
На моем физическом состоянии болезнь практически не
отразилась, хотя мне потребовалось довольно много времени
для того, чтобы вновь научиться владеть всеми частями тела
и выполнять даже самые простые и обыденные операции. По
этой и ряду иных причин, связанных с потерей памяти, я еще
долго находился под строгим медицинским наблюдением.
Когда я наконец понял, что все мои попытки утаить от
окружающих провалы в памяти оказываются тщетными, я от-
крыто признал этот факт и начал с удивительной жадностью
заново накапливать всевозможную информацию. Вскоре док-
торам начало казаться, что, едва убедившись в достаточно
спокойном отношении людей к постигшей меня болезни, я
совсем перестал интересоваться своим прошлым и собствен-
ной личностью вообще. Вместо этого я сосредоточил основные
усилия на изучении отдельных вопросов истории, естествен-
ных наук, искусства, языка и фольклора — причем если не-
которые из них были чрезвычайно трудны для понимания, то
другие были совершенно элементарны и известны чуть ли не
каждому ребенку, в то же время умудрившись каким-то обра-
зом изгладиться из моей памяти.
Но зато, как вскоре выяснилось, я обладал обширными
познаниями в областях, недоступных для современной науки,
— познаниями, которые я не только не стремился проявить,
но по возможности тщательно скрывал. Так однажды я имел
неосторожность сослаться в разговоре на некоторые истори-
ческие факты, относящиеся ко временам гораздо более древ-
ним, чем в состоянии были представить себе наши ученые-
историки — и тут же поспешил обратить свои слова в шутку,
заметив неподдельное изумление на лицах собеседников. Кро-
ме того, я имел весьма странную привычку рассуждать о бу-
дущих событиях как об уже совершившихся, что два или три
раза вызвало у людей настоящий испуг.
465
Понемногу подобные необычные проявления случались все
реже, а потом и вовсе прекратились, хотя некоторые наблю-
датели были склонны приписать их исчезновение принятым
мною мерам предосторожности, а отнюдь не утрате самих этих
сверхъестественных знаний. В самом деле, я выказывал по-
разительную активность в изучении языков, обычаев и перс-
пектив развития окружающей меня цивилизации, напоминая
при этом любознательного путешественника, прибывшего сю-
да из каких-то далеких чужих краев.
Получив соответствующее разрешение, я целыми днями
просиживал в библиотеке колледжа, а еще какое-то время
спустя предпринял ряд весьма необычных экспедиций, в про-
межутке между которыми я прослушал специальные курсы
лекций в американских и европейских университетах — все
это вызывало множество разных толков на протяжении не-
скольких последующих лет.
В тот период времени мое уникальное заболевание прине-
сло мне определенную известность среди крупнейших светил
психологии — известность, которой я как мог пользовался для
расширения своих контактов в научных кругах. Неоднократно
мне приходилось фигурировать на лекциях в роли экспоната,
демонстрируя в своем лице типичный экземпляр повторного
формирования личности — при этом я часто ставил лекторов
в тупик своими эксцентричными заявлениями и заставлял их
подозревать во всем этом тщательно скрываемую издевку.
Мне крайне редко случалось встречать по-настоящему
дружелюбный прием. Что-то в моем облике и речи отпугивало
людей и пробуждало в них чувство антипатии, словно я являл-
ся существом бесконечно далеким от всего, что они считали
здоровым и естественным. Постепенно разговоры о темной и
мрачной бездне, заключенной в самой природе моего сознания
и связанной с какой-то непреодолимой отчужденностью меня
от их мира, переросли в устойчивое и почти единодушное мне-
ние.
Моя собственная семья мало отличалась в этом смысле от
всех прочих. С момента моего странного пробуждения жена
воспринимала меня с крайним ужасом и неприязнью, утвер-
ждая, что будто видит во мне кого-то чужого и абсолютно ей
неизвестного, вселившегося в тело ее супруга. В 1910 году она
оформила официальный развод и даже позднее, после возвра-
щения меня в нормальное состояние в 1913 году, категори-
чески отказывалась со мной встречаться. Точно так же отно-
466
сились ко мне мой старший сын и дочь — совсем еще дитя;
никого из них с тех пор я не видел.
И лишь мой второй сын Уингейт нашел в себе силы прео-
долеть страх и отвращение, вызванные случившейся со мной
переменой. Он также чувствовал во мне чужака, но, несмотря
на свой малый возраст — ему тогда было лишь восемь лет —
сохранял надежды на то, что однажды мое настоящее "я" вер-
нется в свою телесную оболочку. Когда это и впрямь произош-
ло, он немедленно меня разыскал и вскоре законным поряд-
ком перешел под мою опеку. Все последующие годы он
оказывал посильную помощь в моих изысканиях, и сегодня,
в возрасте тридцати пяти лет, он носит уже звание профессора
в Мискатоникском университете.
Но в период амнезии я ничуть не удивлялся и почти не
обращал внимания на страх и ненависть, которые сеял вокруг
себя — ибо сознание, голос и выражение лица того существа,
что проснулось 15 мая 1908 года, на самом деле не имело
ничего общего с Натаниэлем Уингейтом Пизли.
Я не собираюсь рассказывать здесь во всех подробностях о
своей жизни с 1908 по 1913 год — желающие могут озна-
комиться с ними, просмотрев подшивки старых газет и науч-
ных журналов, как поступил позднее и я сам. Скажу лишь,
что, будучи признан в целом вменяемым и допущен к поль-
зованию своими денежными средствами, я расходовал их до-
статочно рачительно, большей частью на путешествия и на
занятия в различных центрах науки и культуры. Путешест-
вия мои, однако, никак нельзя было отнести к разряду обыч-
ных — как правило, я надолго исчезал в самых отдаленных
и пустынных уголках планеты.
Так, в 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911
привлек внимание прессы своим походом на верблюдах вглубь
неисследованных пустынь Аравийского полуострова. Что про-
исходило во время этих экспедиций — навсегда осталось за-
гадкой, в том числе теперь и для меня самого.
Летом 1912 года я зафрахтовал судно, на котором пред-
принял плавание в арктические широты на север от Шпицбер-
гена, по возвращении откуда выказывал явные признаки разо-
чарования. В конце того же года я в полном одиночестве
провел несколько недель в громадном комплексе известковых
пещер в Западной Виргинии, намного превзойдя по продол-
жительности экспедиции как своих предшественников, так и
всех позднейших исследователей. Система этих лабиринтов
467
столь запутана, что проследить мой маршрут в их глубинах
нс представляется возможным.
Говоря о моих научных занятиях, нельзя не отметить не-
обычайно высокие темпы усвоения информации; судя по все-
му, интеллектуальные возможности моей второй личности на
несколько порядков превосходили мои собственные — те, что
были изначально даны мне природой. Скорость чтения и рабо-
тоспособность были просто феноменальными. Я мог запом-
нить во всех подробностях содержание книги, лишь бегло пе-
релистав ее страницы, а моя способность мгновенно
разгадывать сложнейшие умопостроения и извлекать из них
самую суть производила в ученых кругах воистину потряса-
ющий эффект.
Время от времени в газетах появлялись статьи почти скан-
дального характера, в которых утверждалось, будто я могу по
своей воле изменять и направлять мысли и действия других
людей, хотя я, безусловно, старался не злоупотреблять этим
опасным даром.
Другие сообщения подобного рода касались моих близких
сношений с представителями различных оккультных обществ,
а также учеными, которых не без основания подозревали в
связях с некими мистическими сектами, ведущими свое про-
исхождение с древнейших времен. Все эти слухи, нс полу-
чившие тогда реального подтверждения, в значительной мерс
провоцировались моим пристрастием к чтению трудов весьма
сомнительного содержания — ведь справляясь в библиотеке о
редких старинных книгах, практически невозможно сохра-
нить это дело в тайне.
Имеются свидетельства — подкрепленные в свою очередь
заметками на полях книг — того, что я очень внимательно
изучил такие произведения, как "Cultcs des Goulcs" графа
д‘Эрлетта, ”De Vermis Mystcriis” Людвига Принна,
"Unaussprechlichen Kullen" фон Юнцта, уцелевшие фрагмен-
ты из загадочной "Книги Эйбона", а также "Necronomicon"
безумного араба Абдул Аль-Хазрсда. И потом, ни для кого не
являлась секретом беспрецедентная активизация всевозмож-
ных магических и сатанинских культов как раз в период моего
странного превращения.
К лету 1913 года я начал проявлять признаки апатии и нс
раз намекал на какие-то грядущие перемены в моем состо-
янии. Я говорил, что во мне начинают пробуждаться воспо-
минания о прежней жизни — правда, большинство знакомых
468
считали это обычной уловкой, ибо все мои откровения ка-
сались лишь тех фактов, которые могли быть позаимствованы
из моей частной переписки прошлых лет.
В середине августа я вернулся в Аркхэм и поселился в сво-
ем давно уже пустовавшем доме на Крэйн-стрит. Там я уста-
новил необычный по внешнему виду прибор, собранный по
частям различными фирмами-изготовителями научной аппа-
ратуры в Европе и Америке и тщательно охраняемый от взо-
ров специалистов, могущих сделать какие-нибудь догадки о
его назначении.
Те, кто видел этот прибор — привезший его рабочий, слу-
жанка и новая экономка — в один голос утверждали, что это
была ни с чем не сравнимая мешанина из рычагов, колес и
зеркал, высотой не более двух футов, шириной и длиной в
один фут. Выпуклое центральное зеркало аппарата имело
идеально круглую форму. Все эти сведения впоследствии под-
твердились изготовителями каждой отдельной детали из чис-
ла упомянутых в описании.
Вечером в пятницу 26 сентября я отпустил экономку и
прислугу до следующего полудня. Допоздна в доме горел свет,
и я находился там не один — соседи видели, как к крыльцу
подкатил на автомобиле худой темноволосый мужчина, в ко-
тором по каким-то неуловимым приметам безошибочно уга-
дывался иностранец.
Последний раз свет в окнах видели около часу ночи. В два
часа пятнадцать минут совершавший обход полицейский за-
метил, что автомобиль все еще стоит у обочины тротуара; в
доме было темно. При повторном обходе около четырех часов
автомобиля на месте не оказалось.
В шесть часов утра зазвонил телефон в доме доктора Уил-
сона и запинающийся голос с сильным иностранным акцентом
попросил доктора заехать ко мне домой и вывести меня из
состояния глубокого обморока. Этот звонок — а он пришел
по междугородной линии — был сделан, как впоследствии ус-
тановила полиция, из телефонной будки на северном вокзале
Бостона; что же до странного иноземца, то никаких следов
его существования обнаружено не было.
Когда доктор прибыл ко мне домой, он нашел меня полу-
лежащим в мягком кресле посреди гостиной. Я был без соз-
нания. На полированной поверхности стола, придвинутого
почти вплотную к креслу, остались царапины и вмятины, ука-
зывавшие на то, что здесь прежде стоял какой-то сравнитель-
46<)
но крупный и массивный предмет. Необычного аппарата в до-
ме не оказалось и никаких известий о нем с тех пор не пос-
тупало. Несомненно, ночной пришелец забрал аппарат с со-
бой.
В камине домашней библиотеки была найдена целая гора
еще теплого пепла, очевидно, оставшегося после сожжения
всех — до мельчайшего клочка — бумаг, на которых остались
мои записи, сделанные с момента наступления амнезии. Мое
дыхание внушило доктору Уилсону некоторые опасения, но
после подкожной инъекции оно выровнялось и стало спокой-
ней.
В одиннадцать часов пятнадцать минут утра 27 сентября
мое тело начало шевелиться, а на застывшем, как маска, лице
стало проглядывать живое выражение. Доктор Уилсон обра-
тил внимание на то, что выражение это больше напоминало
мой первоначальный облик, чем облик, характерный для мо-
его ’’alter ego”. Около половины двенадцатого я произнес не-
сколько звуковых сочетаний, мало походивших на человече-
скую речь. Казалось, я веду борьбу с чем-то внутри себя.
Наконец уже после полудня — к тому времени в доме по-
явились отпущенные мной накануне служанка и экономка —
я заговорил по-английски:
— ... Среди ортодоксальных экономистов того периода мы
можем выделить Джевонса как типичного представителя пре-
обладавшей тогда тенденции к соотнесению казалось бы да-
леких друг от друга научных понятий. Он, в частности, пытал-
ся установить связь между экономическими циклами
процветания и депрессии и циклическим образованием и ис-
чезновением пятен на поверхности Солнца, что можно счи-
тать своего рода вершиной подобных...
Натаниэль Уингейт Пизли вернулся — нелепый призрак
из прошлого, на временной шкале которого все еще значилось
майское утро 1908 года, университетская аудитория и ряды
студентов-первокурсников, не сводящих глаз с обшарпанного
стола на лекторской кафедре.
2
Мое возвращение к нормальной жизни оказалось трудным
и болезненным процессом. Потеря пяти лет создает в этом
плане гораздо больше проблем, чем это можно себе пред-
470
ставить на первый взгляд, а в моем случае имелось еще мно-
жество дополнительных сложностей.
Все, что я узнал о своих действиях в период с 1908 года,
крайне меня озадачило и огорчило, но я постарался смотреть
на эти вещи философски. Поселившись со своим вторым, сы-
ном, Уингейтом, в доме на Крэйн-стрит, я попытался возоб-
новить преподавательскую деятельность — моя прежняя про-
фессорская должность была любезно предложена мне
руководством колледжа.
Я вышел на работу в феврале 1914 года и продержался
несколько семестров, к этому времени окончательно убедив-
шись в том, что последние пять лет не прошли даром для моего
здоровья. Хотя мои умственные способности как будто не пос-
традали — по крайней мере, я очень хотел бы на это надеяться
— и личность моя восстановилась во всей ее цельности, я не
мог сказать того же о своих нервах. Меня часто преследовали
неясные тревожащие сны, порой мне в голову приходили идеи
самого странного свойства, а когда начавшаяся мировая война
направила мои мысли в историческую плоскость, я вдруг обна-
ружил, что рассматриваю события прошлого с какой-то совер-
шенно необычной — чтоб не сказать неприемлемой для нор-
мального человека — точки зрения.
Мои представления о ВРЕМЕНИ — в частности, моя спо-
собность проводить грань между последовательным и однов-
ременным — казались отчасти нарушенными; у меня иногда
появлялись химерические идеи о возможности, живя в каком-
то конкретном временном промежутке, перемещать при этом
свое сознание в пределах вечности с целью непосредственного
изучения как прошлых, так и будущих веков.
В связи с продолжающейся войной у меня порой возникало
такое чувство, будто я могу вспомнить некоторые из ее весьма
отдаленных последствий — словно я уже знал ее итоги и мог
смотреть на нее РЕТРОСПЕКТИВНО, владея информацией
о событиях, которым еще только предстояло свершиться. Все
эти псевдовоспоминания сопровождались приступами силь-
ной боли и ощущением искусственного психологического
барьера, отделяющего их от остальных участков моей памяти.
Когда я в разговорах с другими пробовал осторожно на-
мекнуть на эти свои впечатления, ответная реакция была са-
мой разной. Иные глядели на меня подозрительно, иные с
оттенком сожаления, а некоторые мои знакомые с матема-
тического факультета сразу подхватили тему и сообщили мне
471
о новых открытиях в теории относительности, тогда об-
суждавшихся в узких научных кругах и лишь позднее по-
лучивших широкую известность. Доктор Альберт Эйнштейн,
сказали они, скоро уже низведет понятие времени до статуса
одного из нескольких обычных измерений, свободное переме-
щение в пределах которого будет не так уж и невозможно.
Между тем причуды расстроенного воображения захваты-
вали меня все больше, что повлекло за собой мой уход с работы
в 1915 году. Некоторые из ощущений начали приобретать раз-
дражающую отчетливость — мне все чаще приходила в голову
мысль о том, что моя амнезия была своего рода насильствен-
ным обменом, что мое второе "я” было в действительности
некой внешней силой, происходившей из далеких и неведо-
мых нам сфер, и что моя собственная личность была подвер-
гнута одновременному встречному перемещению.
Так я постепенно перешел к размышлениям на весьма
скользкую и опасную тему, а именно — о местопребывании
моей настоящей личности в те годы, когда чья-то чужая воля
распоряжалась моей физической оболочкой. Необычный круг
интересов и странное поведение этого ’’временного владельца”
беспокоили меня все сильнее, и я продолжал выискивать все
новые и новые подробности в газетах и журналах тех лет, а
также в свидетельствах очевидцев.
Оказалось, что многие связанные с этим делом странности
каким-то жутким образом сочетались с расплывчатыми и ту-
манными образами, которые иной раз возникали в моем мозгу.
Я принялся лихорадочно искать любые зацепки, любые крохи
информации о научных занятиях и путешествиях моего зло-
вещего двойника.
Впрочем, отнюдь не все мои тревоги концентрировались
вокруг этого полуабстрактного предмета. Еще одним беспо-
коившим меня моментом были сны, которые постепенно ста-
новились все более живыми и конкретными. Догадываясь о
том, как они будут восприняты окружающими, я избегал го-
ворить на эту тему с кем бы то ни было, исключая лишь моего
сына и нескольких врачей-психологов, которым вполне дове-
рял. Позднее, однако, я решился провести довольно основа-
тельное исследование всех схожих случаев заболевания, дабы
выяснить, насколько типичными или, наоборот, нетипичными
были подобные видения среди людей, оказавшихся жертвами
амнезии.
472
Результаты этого исследования, подкрепленные авторите-
том опытных психологов, историков, антропологов и психиат-
ров и основанные на данных обо всех известных случаях раз-
двоения личности, начиная с легенд об одержимых дьяволом
и кончая современными научно аргументированными факта-
ми, не только не успокоили, но скорее еще больше встрево-
жили и напугали меня.
Как выяснилось, мои сны не имели аналогов среди громад-
ного большинства описанных в разное время случаев амнезии.
Удалось, правда, выделить несколько письменных свиде-
тельств, озадачивших меня именно поразительным сходством
с моим собственным опытом. Часть из них относилась к древ-
нему фольклору, другие представляли собой истории болезни,
обнаруженные в медицинских архивах, было даже два или
три анекдота, затерявшихся на страницах общей истории.
Таким образом, моя форма заболевания оказалась неверо-
ятно редкой, хотя примеры ее при желании можно было найти
в самые разные исторические эпохи. На некоторые столетия
приходилось по одному, два, а то и по три таких случая, на
другие — вообще ни одного, по крайней мере ни одного доку-
ментально подтвержденного.
Суть каждого из этих случаев была одна и та же — чело-
век, обладающий острым и незаурядным умом, в один прек-
расный момент вдруг резко меняется и начинает вести образ
жизни, в корне отличный от прежнего, что продолжается в
течение более или менее значительного отрезка времени. На
первых порах перемена эта характеризуется потерей памяти,
а также частичной либо полной утратой речевых и двигатель-
ных навыков, а затем — невероятно быстрым поглощением
знаний в различных областях науки, истории, искусства и ан-
тропологии, причем эта бурная активность сочетается с ка-
кой-то нечеловеческой способностью к усвоению огромных
объемов информации. После этого происходит столь же вне-
запное возвращение первичного существа, и человеку до кон-
ца его дней периодически досаждают неясные потусторонние
сны, содержащие обрывки необычных и страшных воспоми-
наний, тщательно удаленных кем-то из его сознания.
Близкое сходство найденных описаний ночных кошмаров
с моими собственными — вплоть до самых, казалось бы, вто-
ростепенных деталей — не оставляли сомнений в их безус-
ловной однородности. В одном или двух случаях у меня про-
мелькнуло смутное ощущение знакомства, словно я прежде
473
уже общался с этими людьми по каким-то неведомым кос-
мическим каналам, природа которых не поддается логическо-
му осмыслению. Трижды в рассмотренных нами отчетах
встречалось упоминание о неизвестном аппарате вроде того,
что был доставлен в мой дом накануне обратного превраще-
ния.
В ходе расследования я наткнулся на еще одну заинтере-
совавшую меня подробность — оказывается, в истории были
не так уж редки случаи кратких явлений все тех же харак-
терных кошмарных образов людям, никогда не впадавшим в
состояние амнезии.
На сей раз это были люди более чем заурядных умственных
способностей — иные из них находились на столь примитив-
ном уровне развития, что казалось просто невозможным пред-
ставить их в роли пусть даже элементарного телесного про-
водника для чужого разума с его ненасытным стремлением к
познанию. На какую-то долю секунды люди эти ощущали на
себе обжигающе-пронзительное воздействие внешних сил —
затем эта волна откатывалась, оставляя лишь слабое воспо-
минание о мгновенно открывшихся человеку ужасах вселен-
ской бездны.
За последние полвека было отмечено по меньшей мере три
таких случая — последний около пятнадцати лет назад. Не
походило ли все это на поиск вслепую, ведомый кем-то очень
далеким от нас, кем-то скрывающимся в неизмеримых глу-
бинах времен? Не имели ли мы дела с чудовищными экспе-
риментами, источник и смысл которых лежали за гранью че-
ловеческого понимания?
Таковы были лишь некоторые из вопросов, мучивших меня
в те часы, когда моя фантазия особенно распалялась под вли-
янием сделанных мною открытий и следующих отсюда пред-
положений и домыслов. И все же было бы нелепым отрицать
наличие какой-то связи между легендами незапамятной древ-
ности и сравнительно недавними проявлениями странной ам-
незии, жертвы которой — точно так же, как и лечившие их
врачи — не имея никакого понятия о других подобных слу-
чаях, везде описывали одни и те же индивидуальные симпто-
мы, во всех деталях совпадавшие с моими.
Я по сей день опасаюсь пускаться в рассуждения относи-
тельно природы моих снов, становившихся со временем все
более навязчивыми. В них все чаще начали проглядывать зло-
вещие признаки безумия, и я порой всерьез тревожился за
474
свое душевное здоровье. Быть может, я имел дело с особого
рода заблуждением, характерным для всех вообще людей, пе-
реживших временную потерю памяти? Не исключено, что
первопричиной этого явились попытки нашего подсознатель-
ного существа заполнить образовавшийся вдруг пробел неки-
ми порожденными внутри нас самих псевдовоспоминаниями.
Данной точки зрения — хотя мне лично больше нравилась
альтернативная теория фольклорных традиций — придержи-
вались многие психиатры, помогавшие мне в поисках иден-
тичных клинических случаев и разделявшие мое изумление
по поводу их несомненного сходства с моим собственным. Они
не считали это состояние сумасшествием в чистом виде, клас-
сифицируя его скорее как одну из форм нервного расстройст-
ва. Полностью одобряя мою склонность изучать и анализи-
ровать это явление вместо того, чтобы попытаться забыть его
или скрыть, они расценивали такие действия как абсолютно
нормальные и правильные с точки зрения принципов психо-
логии. С особым интересом я прислушивался к словам тех
врачей и ученых, которые обследовали меня еще в период,
когда моя физическая оболочка принадлежала другой лич-
ности.
Первые признаки моего расстройства не имели характера
визуальных образов — это были уже упомянутые мной неяс-
ные и абстрактные ощущения. В частности, у меня постепенно
развился страх перед самим собой, точнее — перед собствен-
ным телом. Я всячески избегал смотреть на него, как будто
ожидал увидеть нечто совершенно чужое и непередаваемо от-
вратительное. Когда я все же решался опустить взгляд и видел
свои ноги — обычные человеческие ноги в серых или голубых
брюках — я испытывал огромное облегчение, хотя для того,
чтобы совершить сей нехитрый поступок, мне каждый раз
приходилось выдерживать нелегкую внутреннюю борьбу. Я
старательно отворачивался от попадавшихся на моем пути
зеркал и всегда брился только в парикмахерских.
Далеко не сразу я уловил связь между этими явлениями
и мимолетными зрительными галлюцинациями, к тому вре-
мени также начавшими меня преследовать. Впервые я это по-
нял, когда почувствовал, как некая внешняя сила пытается
искусственно отгородить отдельные участки моей памяти.
Эти короткие, как вспышка, галлюцинации, безусловно,
имели особый глубинный смысл и непосредственно касались
крайне важных для меня вещей, но чье-то постороннее вме-
475
шательстБо не оставляло мне никаких надежд проникнуть в
этот смысл и разгадать суть этих вещей. Нечто непонятное
творилось и со временем, раз за разом я отчаянно и безуспеш-
но пытался расположить обрывки видений хоть в какой-то
хронологической последовательности.
Сами видения были поначалу скорее просто непривычны-
ми, нежели наводящими ужас. Мне казалось, что я нахожусь
внутри огромного помещения, величественные каменные сво-
ды которого едва виднеются в вышине. Монументальность и
строгая форма арочных перекрытий чем-то напоминали пос-
тройки времен Римской империи. Я разглядел колоссальных
размеров полукруглые окна, гигантские двери и множество
пьедесталов или столов, каждый высотой с обычную комнату.
Длинные полки из темного дерева тянулись вдоль стен и были
заняты рядами непомерно больших фолиантов с иероглифи-
ческими символами на корешках.
Все видимые участки каменной кладки были покрыты за-
тейливой резьбой — изогнутые линии, пересекаясь и расхо-
дясь под всевозможными углами, создавали впечатление ма-
тематически выверенной композиции и в конечном счете
образовывали все те же странные иероглифы. Гранитные бло-
ки чудовищной величины, из которых были сложены стены,
имели — судя по линиям стыка — выпуклую верхнюю часть,
идеально подогнанную под вогнутую поверхность следующего
ряда кладки.
В помещении не было стульев или кресел, но широкие пье-
десталы были заняты лежавшими в беспорядке книгами, лис-
тами бумаги и чем, что, вероятно, играло роль письменных
принадлежностей — фигурными кувшинами из фиолетового
металла и стержнями, один конец которых был заострен. Хотя
эти огромные тумбы были выше моего роста, я тем не менее
временами получал возможность как бы взглядывать на них
сверху. На некоторых из них стояли большие круглые сферы
из светящихся кристаллов, служивших здесь вместо ламп, и
непонятные механизмы, самыми заметными деталями кото-
рых были стекловидные трубки и длинные металлические ры-
чаги.
Окна были застеклены и забраны решетками из толстых
прутьев. Я не решился приблизиться к ним и выглянуть на-
ружу, но с того места, где я стоял, были видны верхушки
отдельных папоротникообразных растений. Пол был вымощен
476
массивными восьмиугольными плитами, ковры или портьеры
при этом отсутствовали.
Позднее мне привиделось, будто я медленно передвигаюсь
по циклопическим каменным коридорам, опускаюсь и под-
нимаюсь наклонными галереями — лестниц нигде не было,
так же как не было ни одного прохода шириной менее трид-
цати футов. Отдельные части зданий, внутри которых я на-
ходился, казалось, поднимались в небо на Ьысоту нескольких
тысяч футов.
На разных уровнях я встречал множество темных сводча-
тых склепов и люков с никогда не поднимавшимися крыш-
ками, опечатанных металлическими полосами и — это ощу-
щалось сразу — скрывавших внизу что-то таинственное и
непередаваемо жуткое.
Я был здесь как будто на положении пленника, и безыс-
ходный ужас, казалось, витал надо всем, на что бы я ни на-
правил свой взор. Я чувствовал, что издевательски кривля-
ющиеся иероглифы на стенах несут в себе смертельную
опасность, от которой — как это ни странно — одно лишь
неведение может меня уберечь.
Далее мне открывались виды за полукруглыми окнами зда-
ния и еще более широкая перспектива, обозреваемая с его
крыши — огромной плоской крыши с разбитыми на ней са-
дами и высоким зубчатым парапетом — на которую я поднял-
ся по одной из верхних наклонных галерей.
Я увидел бесконечные ряды окруженных садами монумен-
тальных строений, протянувшиеся вдоль мощеных улиц, каж-
дая шириною в добрых двести футов. Здания сильно отли-
чались одно от другого по внешнему облику, но редко какое
из них не достигало пятисот футов в поперечнике и тысячи
футов в высоту. Иные простирались на несколько тысяч футов
по фасаду, а иные врезались вершинами в серые пасмурные
небеса.
Все это было построено из камня или бетона с использо-
ванием того самого изогнутого типа кладки, что был отмечен
мною еще в самом начале. Крыши были плоскими, часто с
небольшими садами на них и почти всегда с зубчатыми пара-
петами. Иногда мне попадались на глаза террасы, приподня-
тые над уровнем земли открытые площадки и широкие поля-
ны посреди сплошного моря растительности. На дорогах мне
порой удавалось заметить некие признаки движения, но в ран-
них своих снах я еще не мог разобраться в этих деталях.
477
На определенном расстоянии друг от друга стояли гран-
диозные темные башни цилиндрической формы, далеко воз-
вышавшиеся над остальными строениями. В отличие от пос-
ледних, эти башни имели однотипную конструкцию и
казались намного более древними — даже при взгляде на них
издали возникало ощущение упадка и медленного разруше-
ния. Они были выложены из прямоугольных базальтовых глыб
и слегка сужались от земли к закругленным верхушкам. Ни
в одной башне не было окон или иных отверстий, кроме огром-
ных дверей внизу. Я разглядел еще несколько зданий помень-
ше, также несших на себе печать времени и по своему архи-
тектурному типу схожих с цилиндрическими башнями.
Вокруг этих угрюмых сооружений как будто концентрирова-
лась атмосфера страха и скрытой угрозы — та же самая, что
расползалась от запечатанных люков в нижних этажах двор-
ца.
Разбросанные всюду сады тоже выглядели весьма зловеще
— очень уж непривычными были растения, раскачивавшиеся
на ветру по сторонам широких аллей. Преобладали, как ни
странно, гигантские папоротники — иногда зеленые, а иногда
отвратительно бледные, цвета поганки. Местами над зарос-
лями поднимались пальмы с тонкими коленчатыми, как у
бамбука, стволами. Были там также росшие пучками подобия
цикадовых3, заросли странных темно-зеленых кустарников и
деревья, напоминавшие по виду хвойные.
Цветы — мелкие, бледные и совершенно мне незнакомые
— были высажены в клумбах различной конфигурации и во
множестве виднелись просто среди травы. На отдельных тер-
расах или в разбитых на крышах садах можно было увидеть
более крупные и яркие цветы, отнюдь не радовавшие глаз
своими отвратительно-хищными формами — эти, вне всякого
сомнения, были плодами искусственной селекции. Невероят-
ной величины и окраски грибы располагались в соответствии
с определенной схемой, что выдавало наличие хорошо раз-
витой садоводческой традиции. В больших парках внизу еще
можно было заметить стремление сохранить естественный
растительный покров, но садики на крышах были ухожены
вплоть до фигурной стрижки кустов и деревьев.
Небо почти постоянно было затянуто тучами, временами
я становился свидетелем потрясающих грозовых ливней. Из-
редка появлялось и солнце — оно было куда крупнее обычного
— или луна, на поверхности которой я не смог обнаружить
478
никаких известных мне примет. В одном-двух случаях, когда
небо прояснялось, я мог наблюдать созвездия, но почти ничего
не узнавал. Даже те немногие, что казались мне знакомыми,
были как-то странно искажены и смещены; по их положению
на небе я определил, что нахожусь где-то в южном полуша-
рии, в районе тропика Козерога.
Дальний горизонт скрывался в дымке, сквозь которую я
различал за пределами города полосу джунглей, состоявших
из гигантских папоротников, пальм, лепидодендронов4 и си-
гиллярий5 — все это фантастическое нагромождение крон,
стволов и ветвей призрачно колебалось в поднимавшихся от
земли потоках испарений. В воздухе над городом чувствова-
лось перемещение каких-то тел, но пока еще я не мог разг-
лядеть их как следует.
Начиная с осени 1914 года меня начали посещать сны, в
которых я как бы совершал медленный полет над городом и
его окрестностями. Я видел широкие дороги, уходившие через
дремучие заросли к другим расположенным поблизости горо-
дам столь же причудливо-мрачной архитектуры. Я видел чу-
довищные сооружения из черного либо радужного камня на
полянах и расчищенных участках леса и длинные дамбы, пе-
ререзавшие темное пространство болот.
Однажды подо мной открылась протянувшаяся на много
миль равнина, сплошь усеянная руинами базальтовых стро-
ений, близких по стилю к тем лишенным окон, закругленным
башням, что привлекли мое внимание еще в первом городе.
И только много позднее я в первый раз увидел море —
туманное пространство, уходившее в бесконечность за камен-
ными молами одного из гигантских городов и отвлекавшее
утомленный взор от этого невероятного скопления дворцов,
куполов и арок.
3
Как я уже отмечал, эти видения далеко не сразу начали
проявлять свою зловещую природу. Многим людям, случает-
ся, снятся и более странные сны — составленные из бессвяз-
ных обрывков дневных впечатлений, картин и прочитанных
книг, прихотью воображения слитых в одну фантастическую
сюжетную форму.
479
Иной раз я пытался воспринимать свои сны как нечто впол-
не естественное, хотя никогда ранее не был предрасположен
к вещам подобного рода. Часть из этих кажущихся аномаль-
ными явлений — убеждал я себя — в действительности могли
иметь массу самых простых и обыденных источников, высле-
дить и раскрыть которые мне не удавалось по каким-то чисто
субъективным причинам; другие же могли отражать почерп-
нутые из книг сведения о растительном мире и прочих деталях
жизни планеты в доисторическую эпоху, каких-нибудь сто
пятьдесят миллионов лет назад — в Пермский или Триасовый
период.
По прошествии нескольких месяцев, однако, чувство стра-
ха начало постепенно брать верх над всеми остальными. Сны
к тому времени уже приобрели вид непосредственно личных
воспоминаний, тогда-то я и попробовал провести связь между
ними и абстрактными ощущениями иного рода — наличием
некого барьера, блокирующего отдельные участки моей па-
мяти, нарушением временного восприятия, пребыванием в
моем теле чуждого мне разума в период между 1908 и 1913
годами, и, наконец, необъяснимым отвращением к своему
внешнему облику, которое я так и не смог в себе побороть.
Когда же в мои сны начали проникать отдельные конкрет-
ные подробности, постоянно испытываемый мной ужас возрос
тысячекратно, и однажды — это случилось в октябре 1915
года — я решил предпринять кое-какие практические шаги.
Именно с того дня я приступил к интенсивному изучению всех
прошлых случаев амнезии, чувствуя, что мне необходимо
найти реальное объяснение всему, что со мной происходит, и
вырваться из сжимающих мое сознание тисков.
Однако — как об этом уже говорилось — первые же резуль-
таты исследований оказали на меня совершенно противопо-
ложное действие. Я был потрясен, узнав, насколько полно
дублировались мои сны в ряде аналогичных случаев, особенно
если учесть, что многие описания их были сделаны задолго до
того, как человечество достигло современного уровня геоло-
гических знаний, — таким образом была опровергнута моя
идея о книжном происхождении представлявшихся мне до-
исторических ландшафтов.
Вдобавок ко всему, многие отчеты содержали ряд самых
неожиданных рассуждений, связанных с картинами огромных
дворцов, садов, джунглей и прочих уже знакомых мне по снам
вещей. Ладно бы речь шла только о самом зрелище и остав-
480
ленных им смутных и тяжелых впечатлениях, но отдельные
встречавшиеся мне мысли граничили с откровенным безуми-
ем или же с откровенным богохульством. Самым страшным
было то, что мои собственные псевдовоспоминания приобрели
как бы дополнительный импульс, позаимствовав многое из
прочитанного. При этом большинство врачей по-прежнему
считали продолжение моих поисков наиболее целесообразным
и разумным в данной ситуации.
Тогда же я основательно взялся за изучение психологии;
Уингейт вскоре последовал моему примеру — именно эти за-
нятия положили начало его научной деятельности и принесли
ему впоследствии профессорскую должность. В 1917—1918 го-
дах я прослушал специальный курс лекций в Мискатрникском
университете. Мой интерес к вопросам медицины, истории,
антропологии с годами не ослабевал; я предпринял серию по-
ездок в отдаленные библиотеки, в конечном счете добравшись
до мало кому известных трудов по мистике и черной магии,
столь привлекавших некогда моего не в меру любознательного
двойника.
Среди прочих мне попались и несколько книг, побывавших
когда-то в его — то есть в моих собственных — руках, и я с
волнением прочел пометки на полях и даже ПОПРАВКИ, вне-
сенные прямо в текст странным уродливым почерком и в вы-
ражениях, указывающих на несвойственные нормальному че-
ловеку стиль и образ мышления.
Пометки делались на том языке, на котором была написана
каждая из этих книг — писавший, похоже, знал их одинаково
хорошо, хотя это знание явно отдавало академизмом. Но одна
из надписей на страницах "Unaussprechlichen Kulten” фон
Юнцта резко отличалась от всех прочих. Она была выполнена
теми же чернилами, что и пометки на немецком языке, но
состояла из причудливых криволинейных иероглифов, не
имеющих, насколько я мог судить, ничего общего с любым
земным иероглифическим письмом. Зато они полностью со-
ответствовали тому алфавиту, надписи на котором постоянно
фигурировали в моих снах — надписи, смысл которых порою
начинал смутно доходить до моего сознания,, но всегда оста-
навливался, не пересекая последней зыбкой грани между ре-
альной памятью и сновидением*
В окончательное замешательство меня привели работники
читального зала, утверждавшие на основании данных преды-
дущих осмотров книг и записей в картотеке их выдачи, что
21501» 481
все указанные пометки могли быть сделаны только мною са-
мим — то есть тем, кто, пользуясь моим обликом и именем,
изучал эти тома до меня. Достаточно сказать, что сам я ни в
каком виде не владел тремя языками из числа задействован-
ных.
Собрав воедино все имевшиеся у меня материалы, старин-
ные и современные, медицинские и антропологические, я об-
наружил гораздо более тесное переплетение древних мифов и
описанных позднее галлюцинаций, чем это можно было за-
ключить из первых беглых осмотров. Непонятно, каким обра-
зом вполне правдоподобные описания пейзажей палеозойской
или мезозойской эры могли войти составной частью в мифо-
логические сюжеты, создававшиеся во времена, когда возмож-
ность получения столь точных научных данных была совер-
шенно исключена. Факты здесь противоречили здравому
смыслу, и одновременно они же подсказывали первопричину
формирования столь схожих между собой галлюцинаций.
Без сомнения, повторявшиеся случаи амнезии постепенно
создали некую общую мифологическую модель, которая, раз-
растаясь, начала со временем оказывать уже обратное вли-
яние на людей, ставших жертвами этой болезни, возвращаясь
к ним в виде одних и тех же псевдовоспоминаний. Лично я в
период своего беспамятства прочел и изучил все эти древние
сказки — мое позднейшее расследование это полностью под-
твердило. Почему тогда не допустить, что мои сны и эмоци-
ональные переживания явились лишь отражением тех знаний,
что были получены мной через посредство загадочной второй
личности?
Некоторые из упомянутых выше мифов близко соприка-
сались с другими известными легендами о мире, существовав-
шем на Земле до появления человека, — прежде всего с древ-
неиндийскими сказаниями, где говорилось о неизмеримых и
ошеломляющих безднах времени, — теми, что позднее вошли
составной частью в современную теософию.
Древние мифы и посещавшие меня галлюцинации были
схожи в главном: и те, и другие недвусмысленно намекали на
то, что человечество являлось лишь одной из множества вы-
сокоразвитых цивилизаций, в разные времена населявших
эту планету. Если верить преданиям, существа странного, не-
передаваемого облика воздвигли башни до небес и проникли
во все тайны природы задолго до того, как первый земновод-
482
ный предшественник человека триста миллионов лет назад
выполз на сушу из теплых океанских волн.
Некоторые из хозяев планеты прилетали сюда с далеких
звезд — истоки этих цивилизаций порой терялись в глубинах
космоса, который сам по себе был их ровесником; другие за-
рождались в земных условиях, опережая появление первых
бактерий нынешнего жизненного цикла в той же степени, в
какой сами эти бактерии опережали появление собственно че-
ловека. Измерение велось в миллиардах лет и сотнях галак-
тик. Разумеется, здесь не могло быть и речи о времени в его
человеческом понимании.
Но большая часть легенд и снов была связана с одной срав-
нительно поздно появившейся расой, представители которой,
внешне резко отличавшиеся от всех известных нашей науке
форм жизни, населяли Землю за сто пятьдесят миллионов лет
до человека. Эта раса была величайшей из всех, ибо она одна
смогла овладеть секретом времени.
Научившись проецировать свое сознание через миллионы
лет в прошлое и будущее, они смогли узнать все, что когда-
либо было известно, и все, что еще только будет известно про-
чим цивилизациям этой планеты за долгое время ее
существования. Вмешательством этой расы в жизнь ее пред-
шественников и последователей и объясняются все легенды о
прорицателях и ясновидцах, в том числе и те, что вошли в
мифологию человечества.
В их громадных библиотеках были собраны тексты и кар-
тины, содержавшие весь объем накопленных землянами зна-
ний — начиная с истории развития и физиологии каждой ра-
зумной расы и заканчивая полным описанием ее достижений
в любых областях жизни, многообразия ее языков и особен-
ностей психологии.
Из этого громадного объема информации Великая Раса вы-
бирала и заимствовала те идеи, творения искусства и тех-
нические новшества, которые казались ей подходящими к ее
собственным условиям. При этом добывать сведения в прош-
лом, когда перемещенному сознанию запрещалось вселяться
в материальные формы, оказалось намного труднее, чем
иметь дело с будущим.
В последнем случае все происходило примерно таким обра-
зом: с помощью специальных технических средств личность
исследователя проецировалась в будущее и двигалась по экс-
трасенсорным каналам вплоть до нужного временного отрез-
483
ка, где после нескольких предварительных проб выбирала бо-
лее-менее подходящего по уровню интеллекта представителя
разумной расы, преобладавшей на планете в данный истори-
ческий период. Утвердясь в его мозгу и завладев соответству-
ющим телом, исследователь отправлял замещенное сознание
по обратному маршруту и вынуждал последнее обитать в те-
лесной оболочке своего визави вплоть до завершения тем не-
обходимой ознакомительной программы и возвращения каж-
дого из них на свое место.
Спроецированное сознание, принимая физический облик
представителя будущей расы, обычно выступало в качестве
рядового члена данного общества и старалось в максимально
короткий срок собрать всю возможную информацию о его до-
стижениях.
Между тем вытесненное сознание, оказавшееся в чужом
времени и чужом теле, находилось под неусыпным наблю-
дением и охраной. Особо следили за тем, чтобы оно не нанесло
вреда телу — своему временному обиталищу; одновременно
из него с помощью особой системы тестов извлекали все, что
могло представлять хоть какой-нибудь интерес для исследо-
вателей. Часто допрос велся на его родном языке — если со-
ответствующие сведения были получены в ходе предыдущих
экспедиций в будущее. Когда существа, принадлежавшие к
Великой Расе, оказывались не в состоянии физически восп-
роизвести язык, на котором изъяснялся тот или иной носитель
пришлого сознания, в дело вступали хитроумные машины,
игравшие роль переводчика.
Сами эти существа внешне представляли собой огромные
складчатые конусы высотой до десяти футов, голова и неко-
торые другие органы которых помещались на концах толстых
эластичных отростков, выводивших из вершины конуса. Мыс-
ли свои они выражали посредством щелкающих и скребущих
звуков, издаваемых огромными лапами или клешнями, вен-
чавшими два из четырех упомянутых отростков, а передви-
гались путем расширения и сжатия нижней части конуса, пок-
рытой каким-то особым клейким ферментом.
Когда перенесенная во времени личность истощала свое
изумление и законное негодование по поводу происшедшего,
и когда — учитывая все физиологические различия — она
немного привыкала и приспосабливалась к своему новому об-
лику, ей давали определенную свободу передвижения и воз-
можность знакомиться с окружавшим ее непривычным миром.
484
С предусмотренными в таких случаях предосторожностя-
ми и в обмен на особого рода услуги ей позволялось странст-
вовать по всем обитаемым районам планеты в гигантских воз-
душных кораблях или в сухопутных аппаратах с атомными
двигателями, стремительно проносившихся по широким и
гладким трассам; ее также допускали в библиотеки, где хра-
нились все сведения о прошлом и будущем Земли.
Подобное отношение вскоре примиряло пленников со сво-
ей участью; обладая живым и гибким умом — не зря же перед
захватом их тел производилась своеобразная селекция — они
быстро осваивались в новой для них обстановке и, преодолевая
периодически приступы ужаса и отчаяния, бросались в голо-
вокружительную бездну времени, жадно поглощая сведения
о прошлом и будущем — и прежде всего о ближайшем буду-
щем тех рас и эпох, из которых они сами происходили.
Порой отдельным пленникам дозволялось даже встречать-
ся друг с другом и вести разговор как бы через века, тыся-
челетия и миллионы лет, разделявшие две точки во времени,
когда их внешние формы были захвачены бесцеремонными
пришельцами. Кроме того, каждый из них был принужден
составить на своем родном языке подробный отчет о себе, сво-
ей цивилизации и том историческом периоде, в котором он
жил; позднее эти документы направлялись в хранилища Цен-
тральных Архивов.
Из общего числа плененных сознаний следует выделить
группу, пользовавшуюся особыми привилегиями. Это были
так называемые ’’окончательные переселенцы”, обитавшие в
дряхлых телах тех представителей Великой Расы, которые,
чувствуя близость смерти, пожелали предотвратить неизбеж-
ное угасание своего разума, перенеся его в будущее и все-
лившись в чужой, молодой и здоровый организм. Количество
этих злосчастных узников было не так уж и велико, ибо дол-
голетие, вообще свойственное Великой Расе, ослабило в ней
любовь к жизни — в первую очередь это касалось как раз
наиболее ярких и незаурядных умов, которые только и были
способны к проецированию. Именно такое переселение соз-
наний и породило случаи внезапных — и окончательных —
изменений личности, примеры которых можно найти в ис-
тории человечества.
Что же до обычных исследовательских экспедиций, то, уз-
нав все, что его интересовало в будущем, пришелец создавал
проекционный аппарат наподобие того, который переправил
485
сюда его сознание, и осуществлял обратную проекцию. В ре-
зультате он и его недавняя жертва вновь оказывались каждый
в своем собственном теле.
Подобная реставрация была невозможна лишь в одном
случае — когда какое-нибудь иЗ двух тел умирало до завер-
шения экспедиции. Тогда сознание исследователя — подобно
тем старикам, кто стремился проецированием отдалить свою
смерть — оставалось доживать чужой век в далеком будущем,
либо же — в ином варианте — его невольный партнер прев-
ращался из временного пленника в окончательного и был об-
речен на существование среди Великой Расы до тех пор, пока
не иссякнет жизнь в доставшейся ему телесной оболочке.
Подобная судьба казалась менее ужасной, когда пленник
и сам принадлежал к Великой Расе — каковые обмены слу-
чались не так уж и редко, ибо они чрезвычайно интересо-
вались будущим собственной цивилизации. В то же время ко-
личество окончательно переместившихся представителей
Великой Расы было крайне невелико — прежде всего благо-
даря строжайшему запрету на проецирование престарелых и
умирающих особей на своих будущих соплеменников.
Выследив нарушителей запрета с помощью все той же про-
екции, их подвергали суровому наказанию в их новом облике
или же осуществляли насильственный обратный обмен.
Случаи вторжения в прошлое исправлялись с особой тща-
тельностью. Тем не менее в каждый конкретный период ис-
тории, начиная с момента изобретения мысленной проекции,
в обществе присутствовала очень небольшая, но легко узна-
ваемая и контролируемая прослойка временных перемещен-
цев из древних эпох Великой Расы.
Прежде чем возвратить плененное сознание на его место
в будущем, его подвергали операции выборочного гипноза,
блокируя те участки памяти, где содержались сведения о Ве-
ликой Расе, — это делалось во избежание возможных неже-
лательных последствий неконтролируемого переноса во вре-
мени больших объемов информации.
Несколько случаев обратного проецирования без предва-
рительного стирания памяти уже вызвало и еще вызовет в
будущем серьезнейшие катастрофы. Два таких случая — как
мы можем заключить из мифологических источников — и ста-
ли причиной того, что человечество узнало о существовании
Великой Расы.
486
Из всех ее материальных памятников уцелели лишь ос-
татки каменных руйн, затерянные в глухих и труднодоступ-
ных местах планеты, да еще не поддающиеся расшифровке
фрагменты текста из так называемых Пнакотикских Манус-
криптов.
Итак, возвращенное в свой век сознание сохраняло только
ничтожные обрывки воспоминаний обо всем происшедшем с
ним после внезапного приступа болезни. Все, что могло быть
стерто, было стерто, и чаще всего период пребывания в ам-
незии оставался в памяти в виде сплошного пробела, лишь
иногда тревожимого смутными тенями сновидений. Некото-
рым удавалось запомнить больше, и случайное соединение
уцелевших обрывков воспоминаний могло отчасти прояснить
картины прошлого.
Пожалуй, не было в истории такого периода, когда раз-
личные тайные секты не пытались бы придать этим воспо-
минаниям культовое значение. В "Некрономиконе" содержа-
лось упоминание об одном из таких культов, приверженцы
которого несколько раз оказывали помощь людям, чье соз-
нание возвращалось из глубин прошлого, из эры Великой Ра-
сы.
Эта последняя, сделавшись меж тем почти всеведущей, об-
ратила свой взор к другим обитаемым мирам, исследуя с по-
мощью мысленной проекции их прошлое и будущее. Она по-
пыталась также проникнуть в древние тайны той бесконечно
далекой, давно уже мертвой планеты, откуда однажды про-
изошел их собственный разум — ибо разум Великой Расы был
гораздо старше ее физической оболочки.
Обитатели того умиравшего мира, овладев всеми возмож-
ными знаниями и секретами Вселенной, принялись спешно
подыскивать себе новую планету и новую разумную расу, те-
лесную форму которой они могли бы захватить массовым бро-
ском многих сознаний через пространство и время. Такая раса
нашлась — это были конусообразные неуклюжие существа,
населявшие Землю около миллиарда лет назад.
Таким образом и возникла Великая Раса, а мириады соз-
наний исконных хозяев Земли в один прекрасный миг вдруг
обнаружили себя в ужасном качестве вымирающих жителей
далекой и неизвестной планеты. Рано или поздно должно было
наступить время, когда нынешняя Великая Раса тоже начнет
вырождаться, после чего неизбежно встанет вопрос о новой
487
массовой миграции ее самых выдающихся умов в тела другой
расы, имеющей лучшие перспективы физического развития.
Такова была общая картина, составленная мною на осно-
вании тесно связанных между собой древних легенд и моих
собственных сновидений. Когда же в 1920 году я всерьез за-
нялся их сравнительным анализом, то очень скоро пришел к
некоторым утешительным для себя выводам. Оказалось, что,
если отбросить все домыслы и фантазии, здесь вполне могло
найтись место и для более рационального объяснения. Пре-
бывая в состоянии амнезии, я прочел огромное количество
редких старинных книг — в том числе содержавших и описан-
ные выше легенды; я также неоднократно встречался с чле-
нами разных тайных обществ и сект. Все это в конечном счете
и составило основу сновидений, начавших досаждать мне тот-
час по возвращении памяти.
Что касается якобы моих собственных пометок на полях
книг, выполненных странными иероглифами и на языках, ко-
торыми я до сих пор не владею, то за время своего беспамят-
ства я вполне мог расширить свои лингвистические познания
— впоследствии вновь их утратив — а иероглифы просто из-
мыслить, руководствуясь их описаниями в старых легендах,
позднее перешедшими и в мои сны. Пытаясь проверить эту
версию, я вступил в сношения с некоторыми из предводителей
таинственных культовых общин, но не добился здесь взаимо-
понимания.
И все же удивительное совпадение клинических случаев,
разделенных порой веками и пространствами континентов,
продолжало меня беспокоить, хотя, с другой стороны, я от-
метил, что соответствующая фольклорная традиция имела ку-
да большее распространение в прошлом, чем в наши дни. Ве-
роятно, в прежние времена жертвы подобной формы амнезии
были гораздо лучше моего осведомлены обо всех сопутству-
ющих этому преданиях и непроизвольно начинали ассоци-
ировать себя с существами из своих же доморощенных мифов
— сказочными чудовищами, изгоняющими душу человека из
его тела. Руководствуясь этими мотивами, они принимались
активно загружать ’’пришельцев” всеми сведениями, какие,
по их мнению, должны были представлять интерес в фантас-
тическом мире далекого прошлого. Позднее, когда память их
восстанавливалась, у них возникал обратный ассоциативный
процесс, и они начинали утверждать, будто являются быв-
шими пленниками, вернувшимися в свое тело, временно
488
побывавшее во власти инородного разума. Отсюда уже брали
свое начало сны и псевдовоспоминания, дополнявшие таким
образом общую мифологическую модель.
Несмотря на кажущуюся громоздкость и неуклюжесть
этой теории, она в конце концов потеснила в моем сознании
все остальные — прежде всего в силу неубедительности лю-
бого иного истолкования. К тому же данная идея нашла под-
держку некоторых видных психологов и антропологов.
Чем больше я размышлял на эту тему, тем более доказа-
тельными представлялись мне мои собственные аргументы,
так что я постепенно выработал своеобразный иммунитет про-
тив назойливых снов и видений. Предположим, я вижу по
ночам странные вещи — ну что из того? Это всего лишь отра-
жение услышанного и прочитанного ранее. Предположим, я
испытываю необъяснимое отвращение к некоторым вещам,
меня мучают предчувствия и тревожат псевдовоспоминания?
Ничего особенного — это все лишь отголосок тех мифов, что
были восприняты мною в состоянии амнезии. Никакие мои
сны, никакие мои абстрактные впечатления не имеют и не
могут иметь реального веса.
Вооружившись такой философской концепцией, я сумел
вернуть себе душевное спокойствие, несмотря даже на то, что
видения появлялись все чаще, с каждым разом дополняясь
новыми подробностями. В 1922 году я почувствовал себя спо-
собным возвратиться к работе в университете, где и нашел
практическое применение своим вновь обретенным знаниям,
взявшись читать курс лекций по психологии. К тому времени
моя профессорская должность была давно уже занята другим
лицом — да и сама методика преподавания политической эко-
номии претерпела в последние годы значительные изменения.
Мой сын как раз тогда закончил последний курс колледжа и
готовился к научной деятельности, так что мы много и пло-
дотворно работали вместе.
4
Вне зависимости от происходивших со мной перемен я про-
должал аккуратно записывать все увиденное в снах, расце-
нивая эти отчеты как важные психологические документы.
Сны между тем становились все более яркими и живыми, и
мне порой стоило немалых трудов убедить себя в том, что это
489
была лишь игра воображения, а никак не реальные воспо-
минания.
В своих записях я изобразил эти фантасмагории без ка-
ких-либо пояснений, в том виде, в каком они являлись мне
из глубин сознания; наяву же я относился к ним так, как
вообще следует относиться к иллюзиям. Я никогда ни упо-
минал об этом в частных беседах, но слухи о моих нелепых
и странных дневниках все же просочились в местное общество;
кое-кто уже начал поговаривать о наличии у меня опасных
умственных отклонений. Справедливости ради должен отме-
тить, что подобные мысли высказывались обычно людьми да-
лекими от науки и не были поддержаны ни одним более-менее
известным психологом или психиатром.
Из числа сновидений, посещавших меня после 1914 года,
я упомяну здесь лишь некоторые, поскольку полные отчеты
и записи не являются секретом и могут быть предоставлены
к услугам всех желающих, стоит лишь обратиться в соответ-
ствующий раздел университетской библиотеки. Понемногу
сознание мое освобождалось от сжимавших его прежде тисков,
и масштабы видений заметно расширились. Но и теперь это
были только разрозненные фрагменты без какой-либо ясной
мотивировки.
В своих снах я с каждым разом обретал все большую сво-
боду перемещения. Я двигался по залам огромных каменных
зданий, переходя из одного в другое широкими подземными
коридорами, служившими, судя по всему, основными ходами
сообщения. Изредка на самых нижних ярусах мне попадались
на глаза все те же опечатанные люки, неизменно вызывавшие
во мне чувство растерянности и страха.
Я видел грандиозные, отделанные мозаичной плиткой бас-
сейны и комнаты, полные самых удивительных и невообра-
зимых вещей. Перед моим взором вставали колоссальные под-
земные цеха, заполненные сложными машинами и
приборами, назначение которых мне было неизвестно. Звуко-
вой фон этих цехов начал проникать в мои сны лишь через
несколько лет после первого появления их визуальной кар-
тины. Надо сказать, что зрение и слух были единственными
из моих чувств, находившимися под воздействием галлюци-
наций.
Самое ужасное началось в мае 1915 года, когда я впервые
увидел живых существ. Это произошло еще до того, как я
познакомился с древними мифами и описаниями аналогичных
490
случаев в истории медицины, и потому я был застигнут врас-
плох.
Еще ранее, по мере ослабевания барьеров, разгораживав-
ших мое сознание, я начал замечать странные сгустки тумана
в отдельных местах внутри здания или на улицах.Постепенно
туманные пятна становились более плотными и определен-
ными, пока однажды я не узрел очертания этих монстров во
всей их красе. Передо мной возникли громадные, переливав-
шиеся радужными цветами конусообразные тела около десяти
футов высотой и столь же широкие у основания конуса. Их
толстая складчатая кожа была покрыта подобием чешуи, а из
верхушек конуса выступали по четыре гибких отростка, каж-
дый толщиною в фут, имевших ту же складчатую структуру,
что и сами тела. Отростки эти могли сжиматься до минимума
и вытягиваться, достигая десятифутовой длины. Два из них
имели на концах нечто вроде огромных клешней, третий окан-
чивался четырьмя ярко-красными раструбами, а последний
нес желтоватый, неправильной формы шар диаметром при-
мерно в два фута, по центральной окружности которого рас-
полагались три больших темных глаза.
Эта уродливая голова была увенчана четырьмя длинными
стебельками с утолщениями, напоминавшими по виду цве-
точные бутоны, а из нижней ее части свисали восемь бледно-
зеленых усиков, или щупалец. Основание конуса было окай-
млено серым пружинящим материалом, который,
растягиваясь и сокращаясь, передвигал таким образом всю эту
громоздкую массу.
Действия этих существ, хотя и совершенно безвредные,
напугали меня еще больше, чем их внешний облик, — труднее
всего было представить столь жутких тварей делающими са-
мые обыденные вещи, характерные, казалось бы, только для
человека. Они неторопливо передвигались по залам дворца,
брали с полок отдельные книги и переходили с ними к столам
или же, наоборот, возвращали книги на свои места, предва-
рительно сделав кое-какие записи особыми стержнями, кото-
рые они ловко сжимали бледно-зелеными щупальцами
нижней части головы. Массивные конечности-клешни исполь-
зовались ими при переноске книг и для разговора — речь их
состояла из шорохов и пощелкиваний.
У них не было никакой одежды, но имелись своеобразные
рюкзаки или ранцы, одеваемые на верхнюю половину конуса.
Как правило, они держали голову на одном уровне с вершиной
491
тела, но при желании могли ее опускать или поднимать го-
раздо выше.
Три других отростка, находясь в бездействии, обычно сви-
сали вдоль тела, вытянутые примерно на пять футов. По той
скорости, с какой они прочитывали страницы книг, писали и
управлялись со своими машинами — в частности, со стояв-
шими на столах аппаратами, которые имели какое-то отно-
шение к мыслительной деятельности, — я заключил, что сте-
пень развития их интеллекта была неизмеримо выше
человеческой.
Позднее я уже видел их повсюду — они сновали по коридо-
рам и громадным залам, обслуживали механизмы в сводчатых
подземных цехах и мчались по широким дорогам в тяжелых
остроносых машинах. Я довольно скоро перестал их бояться,
обнаружив, что они на редкость гармонично — если слово
’’гармония” здесь вообще применимо — дополняли собой окру-
жающий абсурдный пейзаж.
Понемногу я научился различать их между собой, отметив,
что некоторые особи держатся как-то скованно и неуверенно.
Не выделяясь среди прочих по внешнему виду, они резко от1-
личались своим поведением и самой манерой двигаться —
причем отличались не только от основной массы, но и друг от
друга.
Эти последние много писали — сквозь дымку сновидений
я разглядел, что их страницы были исписаны самыми разными
типами знаков, но никогда я не видел выходящими из-под их
пера обычные здесь криволинейные иероглифы. Пару раз, как
мне показалось, промелькнул даже латинский алфавит. Боль-
шинство этих особей работали значительно медленнее, чем
основная масса их собратьев.
В то время мое присутствие в снах ограничивалось ролью
пассивного бестелесного наблюдателя, свободно перемещав-
шегося во всех направлениях, не сходя, впрочем, с проторен-
ных дорог и не превышая обычных здесь скоростей передви-
жения. Однако с августа 1915 года меня начали тревожить
первые намеки на мою телесную форму. Я сказал — намеки,
потому что в начальной фазе это было чисто абстрактное чув-
ство, какой-то необъяснимый страх, связывающий мои сно-
видения с теми приступами брезгливости, что я еще прежде
испытывал по отношению к своему телу. До той поры в снах
я всячески избегал смотреть вниз на самого себя и, помнится,
был рад отсутствию зеркал в огромных комнатах призрачного
492
дома. Одновременно меня беспокоил тот факт, что я запросто
мог обозревать поверхность каменных столов, каждый из ко-
торых был высотой не ниже десяти футов.
Искушение взглянуть на свое тело во сне между тем росло,
и настал момент, когда я не смог уже ему противиться. Спер-
ва, посмотрев вниз, я вообще ничего не увидел. Чуть погодя
я понял, что причина этого заключалась в невероятной длине
моей шеи. Втянув голову в плечи, я осторожно повторил свой
опыт и на сей раз увидел внизу чешуйчатое, переливающееся
всеми цветами радуги конусообразное туловище — мое ту-
ловище! Это случилось в ту самую ночь, когда половина
Аркхэма была разбужена диким безумным воплем, с которым
я вырвался из объятий кошмара.
Понадобилось несколько недель повторяющихся ночных
ужасов для того, чтобы хоть как-то приучить меня к своему
новому уродливому облику. Во снах я двигался среди множе-
ства аналогичных тварей, читал книги, снятые с кажущихся
бесконечными полок, и часами писал, стоя у монументальных
столов и держа стержень в зеленых щупальцах, растущих пря-
мо из моей головы.
Кое-что из прочитанного сохранилось в моей памяти. Это
были описания других миров и вселенных, а также той смут-
ной нематериальной жизни, что таится за границами всех все-
ленных вообще. Были там и повествования о разумных расах,
населявших наш мир в незапамятные времена, и потрясаю-
щие хроники жизни суперинтеллектуальной цивилизации,
которая будет населять его миллионы лет спустя после исчез-
новения последнего представителя человечества.
Я прочел те главы нашей собственной истории, о сущест-
вовании которых не подозревает ни один из современных ис-
следователей. Большая часть всего этого была написана на
языке иероглифов, который я довольно быстро освоил с по-
мощью специальных учебных машин — грамматические фор-
мы здесь образовывались по принципу агглютинации6 при
структуре корневых систем, не имеющей аналогов в нашей
лингвистике.
Многие тома были заполнены совершенно другими видами
знаков, изученными мной точно таким же образом.. Попада-
лись — хотя и редко — книги на знакомых мне языках. Боль-
шим подспорьем в моих занятиях были очень толковые кар-
тины и рисунки, помещенные как среди текста, так и в
отдельных к нему приложениях. Сколько помню, я составлял
493
описание своей жизни и своего времени на английском языке.
Из тех книг, что я читал, я по пробуждении мог вспомнить
лишь незначительные и бессмысленные обрывки иноязычных
фраз, так легко дававшихся мне во сне, но, независимо от
этого, сама суть прочитанного нередко оставалась в моей па-
мяти.
Так я узнал — задолго до того, как наяву изучил сходные
случаи амнезии и древние мифы, от которых косвенно брали
начало все мои сны, — что окружавшие меня существа были
величайшей в истории расой, подчинившей себе время и рас-
сылающей своих невидимых разведчиков по всем эпохам и
всем обитаемым мирам. Я узнал также, что мой разум был
перенесен сюда на тот срок, в течение которого чужой разум
будет владеть моим телом, и что рядом со мной находилось
немало таких же плененных сознаний. Я даже как будто об-
щался — на щелкающем языке Великой Расы — с другими
пленниками из разных областей галактики и, прежде всего,
нашей Солнечной системы.
Там был один разум с планеты, известной нам как Венера,
которому суждено будет жить еще в очень и очень далеком
будущем, и другой — с одного из спутников Юпитера — жив-
ший шесть миллионов лет назад. Из числа земных обитателей
мне встречался один, представлявший крылатую звездоголо-
вую полурастительную расу, господствовавшую в Антарктике
в эпоху палеогена; трое — от живших на Крайнем Севере
покрытых густым мехом предшественников человека, покло-
нявшихся богу Цатхоггуа; один — от совсем уж чудовищной
расы Чо-Чо; трое — от паукообразной цивилизации, населяв-
шей Землю в позднейший период ее существования; пятеро
— от тех жесткокрылых тварей, что придут на смену челове-
честву и станут в свое время объектом массового переноса
сознаний Великой Расы, когда та столкнется с угрозой гибели;
встречал я и представителей своей собственной расы.
Я общался с сознанием Юанг-Ли, философа, который бу-
дет жить около 5000 года н.э. в жестокой империи Цан-Чан;
с одним из полководцев большеголовых темнокожих людей,
владевших югом Африки за пятьдесят тысячелетий до Христа;
с Бартоломео Корци, флорентийским монахом из 12-го сто-
летия; с королем Ломара, правившим своей жуткой полярной
страной за сто тысяч лет до сокрушительного нашествия с За-
пада низкорослых желтых Инутов.
494
Я беседовал с сознанием Нуг-Зота, колдуна, возглавляв-
шего черных завоевателей в 16-м тысячелетии н.э.; с рим-
лянином по имени Тит Цемпроний Блэз, квестором времен
Суллы; с Хефнесом, египтянином из эпохи 14-й Династии,
поведавшим мне страшную тайну Нарлатхотепа; со жрецом
периода расцвета Атлантического царства; с Джеймсом Вуд-
виллом, джентльменом из Суффолка, свидетелем бурной
Кромвелевской эпохи; с придворным астрономом до-инкского
Перу; с австралийским физиком Нэвелом Кингстон-Брауном,
который умрет в 2518 году; с великим магом страны Ыхе,
бесследно исчезнувшей в Тихом океане; с Теодотйдом, греко-
бактрийским чиновником из 3-го века до н.э.; с пожилым
французом Пьером-Луи Монтенью, современником Людови-
ка XIII; с Кром-Йа, киммерийским вождем, жившим за пят-
надцать тысяч лет до н.э., — и еще со многими другими, кого
я не берусь уже перечислять.
Каждое утро я просыпался в холодном поту и не раз после
того пробовал, опираясь на данные современной науки, ре-
шить этот вопрос радикально — либо полностью опроверг-
нуть, либо подтвердить реальную значимость своих снов, но
тогда все наши традиционные понятия о ходе истории пред-
стали бы в совершенно ином, слишком уж фантастическом
свете.
Я не мог не содрогнуться при одной только мысли о тайнах,
скрывавшихся в нашем прошлом, и об опасностях, подстере-
гающих нас в будущем. Многое из того, что я узнал от су-
ществ, чьи расы придут на смену человечеству, я до сих пор
не решаюсь опубликовать.
После исчезновения людей господство на планете перейдет
к могущественной цивилизации насекомообразных, в тела ко-
торых и переселятся лучшие умы Великой Расы, когда их
старший мир окажется на пороге ужасающей катастрофы.
Позднее, когда жизненный цикл Земли будет на исходе, они
вновь переместятся во времени и пространстве, захватив по-
хожие на луковицы тела растительных существ на Меркурии.
Но и после их ухода на Земле еще будут существовать разум-
ные расы — отчаянно цепляясь за остывающую планету и
проникая все глубже в земные недра, они продержатся вплоть
до ее неизбежного окончательного разрушения...
Между тем в снах я все еще продолжал писать труд о своем
времени — отчасти по собственной воле, а отчасти подгоняе-
мый обещаниями расширить доступ к архивам и предоставить
495
свободу передвижения по населенным районам планеты.
Главное хранилище знаний, по заказу которого я выполнял
эту работу, находилось глубоко под землей в самом центре
города. Это грандиозное сооружение намного превосходило по
прочности своих конструкций все иные, созданные Великой
Расой, и было рассчитано на то, чтобы пережить любые при-
родные катаклизмы.
Все, что было записано на больших листах плотного и
очень крепкого материала, сделанного на основе волокон цел-
люлозы, переплеталось в книги, которые хранились каждая в
отдельном ящике или контейнере из сравнительно легкого не-
ржавеющего металла; на крышке его в обрамлении сложных
геометрических узоров помещалось название книги, написан-
ное на языке Великой Расы.
Контейнеры располагались в строгом порядке в особых
прямоугольной формы камерах, изготовленных из того же ме-
талла, и запирались хитроумной системой поворотов шарооб-
разной дверной ручки. Моей рукописи было выделено свое
место среди позвоночных — эта секция предназначалась для
человеческой расы, а также для мохнатых гиперборейцев и
разумных рептилий, непосредственно предварявших нас в ро-
ли хозяев планеты.
Ни разу ни один из снов не дал мне полной картины про-
житого от начала и до конца дня. Видения появлялись разор-
ванными фрагментами вне всякой хронологической последо-
вательности. Например, я имел очень смутное представление
об условиях своей .жизни в мире снов, хотя я как будто при-
поминал большую каменную комнату, которая считалась мо-
ей собственной. Постепенно все ограничения, наложенные на
меня как на пленника, исчезали; в некоторых снах я совершал
поездки по дорогам, проложенным сквозь густые джунгли, ос-
матривал странные города и даже пытался обследовать раз-
валины громадных темных сооружений, перед которыми Ве-
ликая Раса испытывала какой-то необъяснимый страх. Были
также длительные плавания на больших многопалубных ко-
раблях, обладавших удивительной быстроходностью, и поле-
ты над дикими необитаемыми районами в закрытых воздуш-
ных аппаратах, поднимаемых и движимых силой
электромагнитного отталкивания.
На отдаленных берегах широкого теплого океана также
находились города Великой Расы, а на одном из континентов
я увидел примитивное поселение черноголовых крылатых соз-
496
даний, которым суждено было владеть планетой после того,
как Великая Раса перенесет свои сознания в будущее, спаса-
ясь от какой-то неотвратимой катастрофы. Равнинный харак-
тер местности и обилие пышной растительности были преоб-
ладающими элементами любого здешнего пейзажа. Холмы,
низкие и весьма редкие, обычно выказывали признаки вул-
канической активности.
Об увиденном мною животном мире я мог бы написать
целые тома. Вся фауна пребывала в своем естественном сос-
тоянии, поскольку техническая цивилизация Великой Расы
давно уже отказалась от домашних животных, а пища ее была
либо растительного, либо синтетического происхождения. Не-
уклюжие массивные чудовища тяжело передвигались по за-
болоченным джунглям, летали в насыщенном воздухе или
плавали в морях и озерах; среди них я узнавал прототипы
многих более поздних видов — динозавров, птеродактилей,
ихтиозавров, лабиринтодонтов7, плезиозавров и прочих, из-
вестных мне по учебникам палеонтологии. Птиц или млеко-
питающих я не встречал ни разу.
Поверхность земли и болота кишели змеями, ящерицами
и крокодилами, в густых зарослях тучами роились насекомые.
Далеко в стороне от морского побережья неизвестные, так и
не увиденные мною твари выбрасывали огромные пенистые
фонтаны в набухшее низкими тучами небо. Однажды мне до-
велось опуститься в океанские глубины в гигантской подвод-
ной лодке, и я при свете прожекторов наблюдал морских оби-
тателей ужасающих размеров и облика. Я видел также
развалины давно затонувших городов и множество предста-
вителей самых разных форм подводной жизни — криноидей8,
брахиоподов9, кораллов и рыбообразных.
Что касается физиологии, психологии, быта, нравов и под-
робностей исторического развития Великой Расы, то здесь мои
сны были крайне скупы на информацию, и многие из упо-
минающихся ниже фактов были почерпнуты мною скорее, из
старых легенд и описаний других случаев амнезии, чем из
моих собственных сновидений.
Дело в том, что мои исследования со временем нагнали, а
по многим направлениям и опередили сновидения, так что
нередко какой-нибудь из фрагментов сна еще до своего появ-
ления был мне .знаком по изучаемым материалам. Это окон-
чательно утвердило меня в мысли, что псевдовоспоминания
обязаны своим происхождением как моим нынешним за-
497
нятиям, так и аналогичному поиску, проведенному много
раньше моей второй личностью.
Время действия моих снов ртстояло от современной эпохи
примерно на 150 000 000 лет, когда палеозойская эра начала
сменяться мезозоем. Существа, чьи тела были наделены разу-
мом Великой Расы, не оставили после себя никакой — по
крайней мере, никакой известной науке — ветви земной эво-
люции. Это был обособленный от всех прочих, весьма одно-
родный по своему составу органический тип, совмещавший
элементы растительного и животного миров.
Уникальная структура их клеток практически исключала
какие-либо проявления усталости и полностью устраняла пот-
ребность в сне. Пища, усваиваемая ими через красные раст-
рубы на конце одного из четырех больших отростков, всегда
была в полужидком виде и по многим параметрам резко от-
личалась от пищи других известных нам живых организмов.
Из числа имевшихся у них чувств нам были известны лишь
два — зрение и слух, органами последнего были напоминав-
шие цветочные бутоны выступы на их головах. Кроме того,
они обладали многими другими, не доступными для нашего
восприятия чувствами, — даже находясь в их теле, плененное
сознание не могло толком разобраться с этими ощущениями.
Расположение их глаз значительно увеличивало круг обзора
по сравнению с человеком. Кровь их напоминала по виду гу-
стой темно-зеленый гной.
Не различаясь по половому признаку, они воспроизводи-
лись через семена или споры, висевшие гроздьями в нижней
части их туловища и развивавшиеся только будучи погружен-
ными в воду. Для выращивания молодых особей использо-
вались специальные неглубокие цистерны. Учитывая боль-
шую продолжительность их жизни — обычно четыре-пять
тысячелетий, — размножение производилось в весьма огра-
ниченных количествах.
Особи, имевшие явные отклонения в развитии, подверга-
лась немедленной ликвидации сразу по обнаружении дефек-
та. Заболевание или близость смерти распознавались — за
отсутствием чувств осязания и физической боли — исклю-
чительно по визуальным симптомам.
Мертвые тела сжигались с почестями и в торжественной
обстановке. Порой, как я уже отмечал, какой-нибудь из вы-
дающихся умов избегал смерти, проецируя себя в будущее;
однако подобные случаи были немногочисленны. Когда же это
498
происходило, то с прибывшим на его место пленником обра-
щались самым лучшим образом вплоть до смерти его новой
телесной оболочки, к которой он так и йе успевал привыкнуть.
В целом Великая Раса представляла собой единую нацию
— свободное объединение или союз — с общими институтами
управления; правда, административно они делились еще на
четыре особых самоуправляющихся региона. Политическая и
экономическая система в каждом из них была некой разно-
видностью социал-фашизма, с рациональным распределением
основных ресурсов и стоявшим у власти Государственным Со-
ветом, в выборах которого принимали участие все прошедшие
особый образовательный и психологический ценз. Семейной
организации как таковой у них не было, хотя родственные
связи признавались и родители обычно принимали участие в
воспитании своих отпрысков.
Сходство с человеческим складом психики и обществен-
ными установлениями можно было заметить прежде всего в
тех областях, где дело касалось либо чисто абстрактных по-
нятий, либо же наоборот, вещей сугубо материальных, харак-
терных для всех вообще форм органической жизни. Еще од-
ним — хотя и не очень существенным — источником сходства
было сознательное заимствование, ибо Великая Раса, иссле-
дуя будущее, копировала все, что казалось ей полезным и
применимым к условиям ее бытия.
Автоматизированная промышленность не требовала к себе
большого внимания со стороны граждан, оставляя им много
свободного времени для занятий на интеллектуальном и эс-
тетическом поприщах. Наука у них достигла небывалого уров-
ня развития, искусство превратилось в необходимый элемент
жизни, хотя в тот период, к которому относились мои сно-
видения, оно уже прошло свой зенит. Технический прогресс
стимулировался постоянной борьбой за выживание и необхо-
димостью поддерживать функционирование хозяйства огром-
ных городов в условиях повышенной геологической активнос-
ти.
Преступления были крайне редки; не последнюю роль в
этом играла исключительно эффективная полицейская служ-
ба. Виды наказаний варьировались от лишения привилегий и
заключения в тюрьму до смертной казни или полной эмо-
циональной ломки сознания, и никогда не применялись без
предварительного тщательного расследования всех мотивов
преступления.
499
Войны, в последние несколько миллионов лет бывшие в
основном гражданскими, порой велись и против внешних вра-
гов — неимоверно расплодившихся рептилий, агрессивных
восьминогих пришельцев или против крылатых звездоголо-
вых существ Старой Расы, все еще обитавших в Антарктике.
Случаясь не так уж часто, войны, однако, имели очень тяже-
лые и разрушительные последствия. Огромная армия, осна-
щенная мощным электрическим оружием, постоянно держа-
лась в боевой готовности на тот особый случай, о котором они
не любили упоминать и который был явно связан со страхом,
испытываемым ими вблизи руин черных, лишенных окон зда-
ний и опечатанных люков на самых нижних подземных яру-
сах их городов.
О причинах этого страха не говорилось вслух — разве что
украдкой, этаким квази-шепотом. Любые более-менее конк-
ретные упоминания о базальтовых руинах и таинственных
люках были изъяты из общедоступных книг. Это, похоже, бы-
ла единственная закрытая для обсуждения тема, непосредст-
венно связанная с какой-то жестокой борьбой в прошлом и
ужасной трагедией, ожидавшей Великую Расу в будущем, —
трагедией, которая однажды вынудит ее спешно перебросить
лучшую часть своих сознаний на много миллионов лет вперед.
Расплывчатые и фрагментарные — как и вообще все све-
дения, полученные мною из снов и легенд — касательства до
этого вопроса очень мало его проясняли. В древних мифах он
явно был обойден стороной — не исключено, что все соответ-
ствующие ссылки были позднее попросту удалены. Мои сны,
а равно и описания других видений, содержали лишь слабые
туманные намеки, поскольку сами представители Великой
Расы никогда не обращались в разговорах к данной теме, и
таким образом единственным источником информации были
другие, более наблюдательные и догадливые особи из числа
пленных сознаний.
Согласно этим отрывочным сведениям, причиной всех
страхов являлась некая древнейшая раса отчасти напоминав-
ших полипы10 существ, прибывших из далекой чужой Все-
ленной и владевших Землей и тремя другими планетами Сол-
ночной системы около шестисот миллионов лет назад. Их
нельзя было назвать полностью материальными — в нашем
понимании материи; по типу своего сознания и способам вос-
приятия они разительно отличались от любого из земных ор-
ганизмов. Например, у них не было такой категории, как
5(Ю
зрение — существующий в их сознании мир являл собой
странную, невизуальную систему образов. Они, однако, были
материальны в достаточной степени для того, чтобы пускать
в ход вполне вещественные средства в тех областях космоса,
где эти средства имелись в наличии; кроме того, они нуж-
дались в постоянном жилище, пусть даже и несколько свое-
образного характера. Хотя чувства их могли проникать сквозь
любые физические преграды, материальные элементы их су-
щества были на это не способны; уничтожить их можно было
только воздействием некоторых видов электрической энергии.
Несмотря на отсутствие крыльев и иных специальных приспо-
соблений, они могли свободно перемещаться по воздуху. Осо-
бая структура сознания этих тварей исключала возможность
проецирования на них разума Великой Расы.
Появление их на Земле сопровождалось строительством
городов, почти сплошь состоявших из мощных базальтовых
башен безо всяких намеков на окна, и безжалостным истреб-
лением всех попадавшихся на их пути живых созданий. Та-
кова была ситуация на тот момент, когда массовый разум Ве-
ликой Расы перенесся сюда через бесчисленное множество
галактик из своего мрачного темного мира, известного — если
верить далеко не бесспорным Эльтдонским Таблицам — под
названием Йит.
Новые пришельцы довольно быстро изобрели средство
борьбы со свирепыми существами, прежде безнаказанно тер-
роризировавшими обитателей планеты, и сумели загнать их
вглубь Земли, где те еще раньше создали обширные системы
искусственных пещер и ходов, являвшихся частью их жилого
пространства. Затем все выходы из подземного мира были на-
глухо закрыты и опечатаны, а Великая Раса завладела ис-
полинскими городами своих предшественников, сохранив в
неприкосновенности некоторые из древних базальтовых соо-
ружений, — основой для такого решения послужил скорее
странный суеверный ужас, нежели нарочитое равнодушие ли-
бо научный или исторический интерес.
Прошло много миллионов лет до той поры, когда вновь
начали появляться зловещие признаки усиления и возраста-
ния численности существ, скрывавшихся в подземных глу-
бинах. Время от времени случались внезапные нападения,
страшные и отвратительные следы которых не оставляли сом-
нений в их авторстве. Обычно это происходило в небольших
уединенных поселениях Великой Расы или в развалинах
501
оставшихся заброшенными древних городов — то есть в мес-
тах, где выходы из-под земли не были надежно перекрыты
или не охранялись.
После этого был принят ряд дополнительных мер, в част-
ности, были замурованы почти все выходы, за исключением
нескольких люков, сохраненных в стратегических целях и на-
ходившихся под контролем специальных воинских частей.
Последствия упомянутых вылазок на поверхность оказа-
лись гораздо более серьезными, чем можно было ожидать, ибо
они наложили отпечаток на психологию Великой Расы в це-
лом. Этим и объясняется тот откровенный страх, с которым
они встречали любое упоминание о таинственных созданиях,
внешний облик которых так и остался для меня загадкой. Хо-
дили неясные слухи об их чудовищной пластичности, об уме-
нии временно становиться невидимыми, кое-кто приписывал
им способность вызывать и направлять движение ураганов.
Первым признаком их появления считались странные свис-
тящие звуки, а в тех местах, где они побывали, позднее не-
редко находили внушительных размеров отпечатки ног с пя-
тью круглыми пальцами по периметру.
Ни для кого не являлось секретом, что ужасная катастро-
фа, ожидавшая в будущем их цивилизацию, — та самая ка-
тастрофа, что однажды вынудит их лучшие умы искать спа-
сения за гранью времен в новых, чужих им телесных формах
— будет самым прямым образом связана с последним и на сей
раз успешным выходом на поверхность древнейшей расы.
Мысленные проекции в будущее позволили предвидеть
неизбежную трагедию, и Государственный Совет постановил,
что все граждане, способные к переносу своего сознания, дол-
жны будут воспользоваться этой возможностью. У всех ос-
тальных шансов спастись не было — они знали, что это на-
падение явится скорее актом мести, нежели попыткой вновь
завладеть верхним миром, ибо исследования позднейшей ис-
тории выявили множество возникавших и исчезавших циви-
лизаций, которые вообще ни разу за весь период своего суще-
ствования не приходили в столкновение с тварями из
подземного мира. Возможно, эта зловещая раса в конце кон-
цов предпочла глубокие земные недра переменчивой и неспо-
койной поверхности, тем более что свет как таковой не имел
для нее никакого значения. Возможно также, силы их с те-
чением времени убывали. По крайней мере, удалось устано-
вить, что подземные обитатели окончательно вымрут еще до
502
наступления эры пост-человеческой насекомообразной циви-
лизации, которой суждено будет стать объектом массового
вторжения уцелевших сознаний.
Пока же Великая Раса сохраняла бдительность, постоянно
держа наготове оружие и всячески избегая затрагивать страш-
ную тему в своих разговорах и записях. И все это время тень
ужаса и обреченности лежала на запечатанных подземных
люках и мрачных слепых башнях, возвышавшихся здесь и там
среди оживленных пока еще городов.
5
Таким был этот мир, каждую ночь являвшийся мне в бес-
покойных мучительных снах. Я не берусь в точности передать
на бумаге все неуловимо тревожные ощущения, порождаемые
моей псевдопамятью.
Как я уже отмечал, основательное изучение данного пред-
мета помогло мне найти ему рациональное психологическое
объяснение, выработав нечто вроде иммунитета, который с
течением времени еще более укрепился за счет такого нема-
ловажного фактора, как сила привычки. Хотя это средство не
могло полностью уберечь меня от изредка повторявшихся
приступов страха, в целом после 1922 года я чувствовал себя
значительно лучше, вел нормальный образ жизни, много ра-
ботал, не забывая при этом следить за своим здоровьем.
Спустя еще несколько лет я пришел к убеждению, что мой
опыт — включая сюда также описания сходных случаев бо-
лезни и соответствующие детали фольклора — должен быть
обобщен и опубликован, что может оказаться неплохим под-
спорьем для студентов, всерьез интересующихся психологией.
Тотчас взявшись за дело, я подготовил серию статей, в кото-
рых достаточно сжато передал суть своей теории, приложив
к этому ряд собственноручных набросков пейзажей, живых
существ, декоративных мотивов и иероглифов, сделанных
мною на основании всего увиденного в снах.
Статьи эти печатались на протяжении 1928—1929 годов в
нескольких номерах ’’Журнала Американского Психологиче-
ского Общества”, но не привлекли к себе особенно большого
внимания. Я же все эти годы продолжал записывать содер-
жание своих снов, несмотря на то, что растущая кипа
503
дневников начала уже причинять мне определенные неудоб-
ства.
10 июля 1934 года я получил письмо, которое мне перес-
лали из Психологического Общества и которое положило на-
чало кульминационной фазе всей этой безумной истории. На
конверте стоял штемпель ’’Пилбарра, Западная Австралия", а
подпись под обратным адресом принадлежала — я специально
навел справки — горному инженеру, пользовавшемуся в сво-
их кругах весьма неплохой репутацией. Кроме собственно
письма в конверте оказалось несколько фотографий — все это
вкупе произвело на меня ошеломляющее впечатление, о ко-
тором читатель может хотя бы приблизительно догадаться,
ознакомившись с прилагаемым ниже текстом.
Сперва я, сказать по правде, отнесся к этому с известной
долей скептицизма, ибо, даже и предполагая, что в основе
некоторых древних легенд могут лежать вполне реальные
факты, я все же не был готов ко встрече с осязаемыми свиде-
тельствами существования этого мира, порожденного, каза-
лось бы, моим больным воображением. Сильнее всего на меня
подействовали фотографии, подлинность которых не вызыва-
ла ни малейших сомнений: я увидел лежащие среди песков
огромные, наполовину уже разрушившиеся под влиянием вет-
ров, воды и солнца каменные блоки с характерным изгибом
верхней плоскости и соответствующей по форме выемкой в ее
нижней части.
Разглядывая снимки через увеличительное стекло, я среди
множества трещин и выбоин обнаружил следы хорошо мне
знакомых рисунков и иероглифов — тех самых, что почти
каждую ночь появлялись в моих сновидениях!
Но вот письмо, пусть оно говорит само за себя:
49 Дампир-стрит,
Пилбарра, Зап.Австралия
18 мая 1934 года
"30 Е. 41-я стрит
Нью-Йорк, США
В Американское Психологическое Общество
для передачи
профессору Н.У.Пизли.
Уважаемый сэр!
Недавний разговор в Перте с доктором Е.М.Бойли и
несколько журналов с вашими статьями, которые он
мне только что переслал, навели меня на мысль
504
обратиться к вам с этим письмом. Речь пойдет об одной
интересной находке в Большой Песчаной Пустыне11 к
востоку от наших золотоносных месторождений. Наход-
ка эта, как мне кажется, имеет определенное отноше-
ние к изложенным вами оригинальным легендам о древ-
них каменных городах, стены которых украшались
особыми геометрическими узорами и иероглифически-
ми письменами.
Среди местных туземцев издавна ходили разговоры
о ’’больших камнях с рисунками”, вызывавших у них
суеверный страх. Они обычно связывали эти камни со
своими традиционными мифами о Буддайе, гигантском
старике, который вот уже много веков спит, положив
голову на руку, глубоко под землей, но однажды обя-
зательно проснется и проглотит весь этот мир вместе с
его обитателями.
Мне также приходилось слышать старые полузабы-
тые сказки об огромных подземных домах из камня, где
коридоры все время спускаются вниз и где с людьми
происходят страшные и непонятные вещи. Туземцы
рассказывают, что когда-то давно несколько воинов,
спасаясь бегством от врагов, проникли внутрь одного из
таких домов, но никто из них не возвратился обратно,
а из-под земли вскоре начали дуть страшные ветры, не
подпускающие людей к тому месту. Впрочем, я никогда
особенно не прислушивался к словам этих примитив-
ных дикарей.
Но сейчас разговор о другом. Два года назад, проводя
изыскания в пятистах милях к востоку от разрабатыва-
емых ныне месторождений, я наткнулся среди пустыни
на остатки какого-то древнего строения, сложенного из
каменных блоков, каждый размером примерно 3x2x2
фута.
Сперва я не нашел на них рисунков, о которых го-
ворили туземцы, но, приглядевшись, вскоре смог раз-
личить на фоне отметин, оставленных временем и не-
погодой, линии явно искусственного происхождения,
складывавшиеся в оригинальный узор. Всего я насчитал
над поверхностью песка более тридцати таких блоков,
расположенных в пределах круга диаметром около чет-
верти мили.
505
Я внимательно обследовал близлежащую местность
и определил координаты этой точки с помощью своих
инструментов. Я также сфотографировал десять или
двенадцать блоков, сохранившихся лучше других, ка-
ковые снимки и прилагаю к своему письму.
Сообщение о моем открытии тогда же было направ-
лено властям в Перте, но там оно никого не заинтере-
совало.
Некоторое время спустя я познакомился с доктором
Бойли и как-то раз во время беседы упомянул о стран-
ных камнях. Доктор был знаком с вашими статьями в
’’Журнале Американского Психологического Общества”
и пришел в чрезвычайное волнение, увидев сделанные
мною снимки. Он сказал, что стиль каменной кладки и
узоры на ней очень напоминают описания ваших снов
и приведенные вами отрывки из древних легенд.
Он собирался связаться с вами лично, но некоторые
обстоятельства этому помешали. Однако он не забыл
переслать мне большую часть журналов с вашими
статьями, в которых я нашел изображения уже знако-
мых мне архитектурных деталей. В этом сходстве вы
можете убедиться сами, стоит лишь взглянуть на
снимки. Дальнейшие пояснения вы получите непосред-
ственно от доктора Бойли.
Я прекрасно понимаю, какое огромное значение
имеет для вас это открытие. Несомненно одно — мы
встретились со следами неизвестной цивилизации, на-
много более древней, чем все доселе известные, и, ве-
роятно, послужившей прообразом для изучаемых вами
старинных легенд.
Как горный инженер я обладаю кое-какими позна-
ниями в области геологии, но в данном случае могу
лишь утверждать, что возраст этих каменных блоков
является воистину пугающим. Они вытесаны в основ-
ном из гранита либо песчаника, хотя по крайней мере
один из них изготовлен из какой-то разновидности це-
мента или бетона.
Над камнями основательно потрудились не только
ветер и солнце, но и вода — тому есть очевидные свиде-
тельства. Отсюда можно заключить, что опускание на
дно океана и повторное поднятие настоящего участка
суши происходило уже ПОСЛЕ того, как были
506
воздвигнуты эти стены. Сотни тысяч, миллионы лет —
я боюсь даже думать о сроках.
Учитывая проделанную вами огромную работу по
исследованию древних легенд и всех связанных с ними
необычайных обстоятельств, я не сомневаюсь в том, что
вы пожелаете лично возглавить экспедицию в пустыню
для проведения археологических раскопок. Мы с докто-
ром Бойли готовы участвовать в этой экспедиции, если
вы — либо какая-нибудь известная вам организация —
обеспечите ее финансирование.
Я могу найти с десяток человек для земляных работ
— от туземцев здесь проку не будет, ибо они катего-
рически отказываются даже приближаться к развали-
нам, испытывая перед ними какой-то маниакальный
страх. Ни Бойли, ни я никому больше не сообщали об
этом деле, справедливо полагая, что первенство и честь
открытия должны принадлежать именно вам.
Добраться туда из Пилбарры можно за четыре дня
на вездеходе — этот вид транспорта нам будет необ-
ходим. Место это лежит юго-западнее известного мар-
шрута, проложенного в 1873 году Варбуртоном, и при-
мерно в ста милях на юго-восток от Джоанна-Спринг.
Часть пути удобнее проделать пароходом вверх по реке
Де-Грей вместо того, чтобы стартовать из Пилбарры —
впрочем, все эти варианты могут быть рассмотрены поз-
днее.
По моим расчетам, каменные руины находятся в
точке с координатами 22 градуса 3 минуты 14 секунд
южной широты и 125 градусов 0 минут 39 секунд вос-
точной долготы. Климат там резко тропический, а ус-
ловия пустыни крайне неблагоприятны для жизни.
Надеюсь на скорое получение ответа и готов способ-
ствовать осуществлению любого предложенного вами
плана действий. После знакомства с вашими статьями
я полностью осознаю исключительную важность этого
открытия. Несколько позже вы получите письмо и от
доктора Бойли. Если потребуется наладить более опе-
ративное сообщение, можно будет заменить телеграф-
ную связь через Перт прямой радиосвязью.
В ожидании скорейшего ответа,
С совершенным почтением
Роберт Б.Ф.Маккензи”.
507
Ближайшие последствия получения этого письма нашли
достаточное отражение в прессе. Мискатоникский универси-
тет охотно пошел мне навстречу в вопросах финансирования
экспедиции, а мистер Маккензи и доктор Бойли показали себя
людьми незаменимыми на ее австралийском этапе. В своих
заявлениях и интервью мы старательно обходили некоторые
подробности, имевшие отношение к цели нашего предприя-
тия, прекрасно сознавая, как много лишних помех могут соз-
дать нам падкие до сенсаций бульварные писаки. В результате
этих усилий вся попавшая в газеты информация носила впол-
не нейтральный характер — сообщалось лишь о намерении
отыскать какие-то руины в пустынях Австралии, а также о
ходе подготовки экспедиции.
Среди прочих меня вызвались сопровождать мои коллеги
— профессор Уильям Даер, возглавлявший Мискатоникскую
Антарктическую экспедицию в 1930—31 годах, Фердинанд С.
Эшли с кафедры античной истории и Тайлер М.Фриборн с
кафедры антропологии, а также мой сын Уингейт.
Роберт Маккензи приехал в Аркхэм в начале 1935 года и
принял участие в подготовительных работах. Это был человек
лет пятидесяти, весьма приятный в обхождении, прекрасно
образованный и — что самое главное — имеющий большой
опыт путешествий в австралийских пустынях. Он сообщил,
что в Пилбарре нас уже ждут несколько вездеходов; кроме
того, имелась договоренность о фрахте небольшого речного
парохода. Мы располагали всеми необходимыми средствами
и инструментами для проведения археологических раскопок
в соответствии с требованиями современной науки.
28 марта 1935 года экспедиция покинула Бостон на борту
старого, страдавшего хронической одышкой парохода
’’Лексингтон”. Впереди нас ожидало долгое плавание через Ат-
лантику и Средиземное море, затем через Суэцкий канал и
Красное море в Индийский океан. Едва показавшись на го-
ризонте, низкий песчаный берег Западной Австралии поверг
меня в состояние мрачной депрессии, которая только усили-
лась при виде окруженного отвалами пустой породы пыльного
шахтерского городка, где мы сделали последнюю остановку
перед броском вглубь пустыни.
Встретивший нас доктор Бойли оказался немолодым уже
человеком и очень интересным собеседником — я и мой сын
нередко вступали с ним в продолжительные дискуссии по раз-
ным проблемам психологии, чрезвычайно его занимавшим.
508
Со смешанным чувством тревожного беспокойства и на-
дежды наш отряд, состоявший из 18 человек, продвигался все
дальше на запад по уже совершенно безлюдной местности. В
пятницу 31 мая мы переехали вброд один из притоков реки
Де-Грей; впереди, сколько хватало глаз, лежал голый — толь-
ко песок и скалы — угрюмый пейзаж. Все это время я безус-
пешно пытался подавить в себе страх, нараставший по мере
приближения к цели нашего путешествия и усугублявшийся
снами и псевдовоспоминаниями, которые с каждой ночью за-
метно набирали силу.
Впервые мы увидели один из каменных блоков в поне-
дельник 3 июня. Не могу передать то ощущение, с каким я
прикоснулся — в реальной действительности — к огромному
куску гранита, во всех деталях схожему с элементами цикло-
пических стен, столько раз являвшихся мне в сновидениях.
На камне явно проступали следы резных украшений — руки
мои дрожали, дотрагиваясь до этих линий, в которых я бе-
зошибочно узнавал криволинейные иероглифы, вернувшиеся
в мой мир со страниц древних мифов и из многолетних ночных
кошмаров.
После месяца раскопок мы выявили уже 1250 блоков, на-
ходившихся в различных стадиях разрушения. Большинство
из них представляли собой монолиты с одним и тем же ти-
пичным изгибом верхней и нижней плоскостей. Реже попа-
дались небольшие плоские плиты квадратной или восьмиу-
гольной формы — вроде тех, что покрывали полы и мощеные
улицы в моих снах — или другие, особенно массивные, дуго-
образные искривления которых позволяли предположить в
них детали арочных сводов здания или огромных полукруглых
окон.
Чем глубже и дальше на северо-восток продвигались рас-
копки, тем больше мы находили блоков, но при этом не могли
обнаружить хоть какую-нибудь систему в их расположении.
Профессор Даер был в совершенной растерянности и не ре-
шался уже заводить разговор о возможном возрасте этих руин,
а Фриборну удалось найти следы некой символики, отдаленно
напоминавшей мотивы древнейших папуасских и полинезий-
ских легенд. Судя по состоянию блоков и их разбросанности,
здесь поработало не только время, но и разрушительные силы
природы — в том числе грандиозные тектонические катак-
лизмы.
509
Мы имели в своем распоряжении аэроплан, и мой сын Уин-
гейт нередко совершал полеты на разной высоте, пытаясь раз-
глядеть на поверхности песчаной пустыни очертания других
разрушенных строений — характерные ио форме возвышен-
ности или следы отдельно лежащих блоков. Попытки эти в
конечном счете были безрезультатными; иной раз ему каза-
лось, что он заметил нечто существенное, но уже следующий
полет полностью менял всю картину — сказывалось постоян-
ное движение песков.
Одно или два из этих его эфемерных открытий произвели
на меня странное и неприятное действие. Его описания неких
линий и смутных контуров напомнили мне что-то прежде про-
читанное или увиденное во сне, но что именно — я так и не
смог угадать. Я чувствовал близость страшной разгадки — и,
занимаясь своими делами, время от времени украдкой бросал
взгляд в сторону уходившей за горизонт бесплодной равнины.
Первая неделя июля принесла множество самых разных
эмоций, связанных с дальнейшим продвижением раскопок в
северо-восточном направлении. В первую очередь это был
страх, но было и любопытство — самым же удивительным был
неоднократно повторявшийся эффект узнавания.
Пытаясь отделаться от этих назойливых ощущений, я ис-
пробовал все известные мне психологические приемы и сред-
ства, но не добился ни малейшего успеха. Меня часто мучила
бессонница, которой, впрочем, я был только рад, ибо она уко-
рачивала периоды ставших уже невыносимыми сновидений.
Я приобрел привычку совершать по ночам длительные про-
гулки в пустыне — обычно на север или северо-восток, куда
меня, казалось, влекли какие-то таинственные силы.
Нередко во время этих прогулок я натыкался на выступа-
ющие из земли фрагменты древней кладки. Хотя лежащие на
поверхности блоки встречались здесь гораздо реже, чем в ме-
сте начала раскопок, я был уверен, что внизу мы найдем их
в большом количестве. Здешний ландшафт был не таким ров-
ным, как в районе нашего лагеря, и почти непрерывно дувшие
ветры то и дело вносили в него свои изменения, воздвигая или
снося песчаные холмы, обнажая одни и скрывая другие об-
ломки каменных зданий.
Сам не знаю почему, я особенно настаивал на переносе
раскопок в это место, одновременно втайне опасаясь того, что
могло быть здесь обнаружено. Состояние моей нервной систе-
570
мы стремительно ухудшалось, но страшнее всего было то, что
я никак не мог выяснить настоящую причину такой перемены.
В этом смысле весьма показательной была моя реакция на
одну из случайных находок. Произошло это 11 июля, в ясную
лунную ночь, когда холодный серебристый свет разливался
по гребням песчаных дюн, начисто лишая пейзаж его реаль-
ного облика. Зайдя в этот раз несколько дальше обычного и
собираясь уже поворачивать к лагерю, я заметил впереди ог-
ромный камень, явно отличавшийся от всех обнаруженных
нами прежде. Руками отгребя с него песок, я нагнулся и вни-
мательно осмотрел находку, добавив к лунной иллюминации
свет своего карманного фонаря.
В отличие от других блоков этот имел четкую прямоуголь-
ную форму без всяких впадин и выпуклостей и был гораздо
темнее цветом. Наощупь он больше напоминал базальт, не-
жели гранит, песчаник или бетон, до сей поры выступавшие
в качестве местного строительного материала.
И вот тут я, словно повинуясь какому-то инстинкту, вне-
запно поднялся с колен, повернулся и что было сил бросился
бежать в сторону лагеря. Это был совершенно бессознатель-
ный порыв и, лишь остановившись перед входом в свою палат-
ку, я понял причину столь панического бегства. Необычный
темный камень являлся частью того, что я не раз видел в снах
и на что порой осторожно намекали самые древние из изве-
стных мне мифов. Этот блок некогда лежал в стене одного из
базальтовых сооружений, наводивших невыразимый ужас на
мифическую Великую Расу, — одной из тех высоких слепых
башен, которые были оставлены полу материальными чудо-
вищными тварями, ушедшими вглубь земли, но способными
в любой момент прорваться наружу невидимым всесокруша-
ющим ветром.
Я не спал до самого утра и лишь с наступлением рассвета
осознал всю нелепость случившегося. Стоило ли так пугаться,
обнаружив материальное подтверждение своей собственной
теории, опиравшейся на древние легенды и сказания. На моем
месте всякий другой исследователь был бы, наоборот, вооду-
шевлен и охвачен энтузиазмом.
За завтраком я рассказал остальным о своей находке, после
чего в сопровождении Даера, Фриборна, Бойли и Уингейта
отправился на то самое место. Здесь, однако, нас ожидало ра-
зочарование. Ночной ветер полностью изменил рельеф пес-
57/
чаных холмов, сделав повторные поиски камня практически
бесполезными.
6
Постепенно я приближаюсь к самой трудной части своего
повествования — трудной еще и потому, что я не могу це-
ликом поручиться за реальность изложенных в ней фактов.
Временами мне кажется, что все это не было галлюцинацией;
но тогда происшедшее со мной приобретает воистину гран-
диозное значение для всего человечества — именно таким на-
строениям я и обязан тем, что пишу сейчас этот отчет.
Мой сын — профессиональный психолог, прекрасно осве-
домленный обо всех связанных с этим делом обстоятельствах,
— должен быть первым, кто прочтет и даст оценку моему
труду.
Для начала я намерен обрисовать чисто внешнюю сторону
происшедшего — так, как она представлялась людям, все это
время находившимся в лагере.
В ночь с 17 на 18 июля я лег раньше обычного, но не смог
заснуть. Поднявшись около одиннадцати часов, я выбрался из
палатки и, как бывало уже не раз, автоматически зашагал в
северо-восточном направлении. По выходе из лагеря мне по-
пался навстречу один из наших рабочих, австралиец по имени
Таппер. Мы молча кивнули друг другу и разошлись каждый
в свою сторону.
Небо было чистым от горизонта до горизонта, ущербный
месяц разливал по пескам свой зловещий мертвенно-белый
свет. Было на удивление тихо — ни одного дуновения ветра
не замечалось и после, на протяжении пяти с лишним часов,
что подтвердили Таппер и другие не спавшие еще члены экс-
педиции, которые видели в лунном свете мою фигуру, быстро
удалявшуюся на северо-восток по голой песчаной равнине.
В половине четвертого утра яростный порыв ветра обру-
шился на лагерь, разбудив людей, сорвав и завалив три па-
латки. Небо по-прежнему было ясным; светила луна. При
осмотре палаток обнаружилось мое отсутствие, но, зная о мо-
ей привычке прогуливаться по ночам, никто особенно не
встревожился. Только трос из наших людей — все трое авст-
ралийцы — почувствовали нечто странное и зловещее в окру-
жающей атмосфере.
512
Маккензи объяснил профессору Фриборну, что страх этот
передался людям от рассказов туземцев — последние нередко
распространялись о злых ветрах, в ясную погоду проносящих-
ся порой над этими районами пустыни. Ветры, по их словам,
вылетали из огромных каменных домов глубоко под землей,
где творились невероятные и ужасные вещи.
Около четырех часов буря прекратилась столь же внезап-
но, как и началась, оставив после себя измененный до неуз-
наваемости ландшафт.
В шестом часу, когда потускневшая луна склонилась к за-
падному горизонту, я наконец появился в лагере — без шляпы
и фонаря, в изодранной и грязной одежде. Большинство людей
уже вернулись на свои койки, лишь профессор Даер с трубкой
в зубах сидел перед входом в палатку. Увидев меня задыха-
ющимся, оборванным, с почти безумным выражением лица,
он позвал доктора Бойли и они вдвоем уложили меня в пос-
тель. Вскоре к ним присоединился и мой сын, разбуженный
всей этой возней; они дружно принялись уговаривать меня
успокоиться и попытаться заснуть.
Но спать я не мог. Мое психологическое состояние было
совершенно необычным — никогда прежде я не испытывал
ничего подобного. В конце концов я потребовал, чтобы меня
выслушали, и начал сбивчиво и путано описывать все со мной
происшедшее.
Я сказал им, что во время прогулки я почувствовал уста-
лость, прилег на песок и незаметно для себя задремал. Тут
мне и приснился самый ужасный сон из всех мною виденных
за эти годы. Когда же я был разбужен стремительно нале-
тевшим бешеным порывом ветра, мои натянутые до предела
нервы не выдержали. Я в панике пустился бежать наугад, не
разбирая дороги, запинаясь, падая и разрывая одежду о вы-
ступы полузасыпанных песком каменных блоков, в результа-
те чего и приобрел столь плачевный вид. Должно быть, я прос-
пал довольно долго, судя по тому, что сейчас было уже утро.
Я не вдавался в подробности относительно мною увиденно-
го — будь то наяву или во сне — и был крайне сдержан, когда
речь заходила на эту тему. Однако я заявил о необходимости
изменить план дальнейших работ и настаивал на том, чтобы
не продолжать раскопки в северо-восточном направлении.
Аргументация моя была не очень-то убедительной — я
ссылался на постепенное уменьшение числа блоков, на неже-
лание раздражать и пугать суеверных рабочих, на возможное
17 — 21506 513
сокращение поступающих из колледжа средств и на другие
столь же нелепые и не относящиеся к делу вещи. Как и сле-
довало ожидать, никто не воспринял всерьез мои слова — даже
мой сын, который был заметно обеспокоен состоянием моего
здоровья.
Весь следующий день я провел в лагере или его окрестно-
стях, ни разу не приблизившись к месту проведения раскопок.
Я решил как можно скорее возвратиться домой, поскольку не
мог больше поручиться за свои нервы, и взял с Уингейта обе-
щание перевезти меня самолетом в Перт — около тысячи миль
на юго-запад отсюда — сразу же после завершения им воз-
душной разведки того участка пустыни, где я накануне провел
ночь.
Я рассуждал следующим образом: если ему удастся обна-
ружить какие-либо признаки того, что я видел ночью, я —
невзирая на риск быть осмеянным — категорически воспро-
тивлюсь продолжению раскопок. В этом случае на моей сто-
роне наверняка окажутся рабочие, и без того уже напуганные
зловещими предсказаниями туземцев. Поддавшись на мои
уговоры, сын вскоре после обеда совершил облет указанного
района, не найдя там абсолютно ничего интересного.
Вновь повторилась та же история, что и с базальтовым бло-
ком — движение песков начисто скрыло все следы. В тот мо-
мент я даже пожалел, что утерял во время бегства одно ве-
щественное доказательство — сейчас я благословляю эту
потерю, позволившую мне надеяться на иллюзорность моих
ночных впечатлений. Дай Бог, чтобы эта дьявольская бездна
никогда и ни перед кем больше не открылась.
Уингейт доставил меня в Перт 20 июля, отказавшись, од-
нако, свернуть экспедицию и возвратиться в Америку вместе
со мной. Он пробыл в городе до 25-го, дождавшись отплытия
моего парохода. Сейчас, сидя в каюте "Императрицы", я снова
и снова обдумываю случившееся и каждый раз прихожу к вы-
воду, что по крайней мере он, мой сын, должен знать все.
Последующая судьба этих записок будет зависеть только от
него.
В то же время в расчете на возможного постороннего чита-
теля, незнакомого с предысторией описываемых событий, я
начал свое повествование издалека и вот только теперь под-
хожу к рассказу о том, что я увидел за несколько страшных
часов, проведенных в ту ночь за пределами лагеря.
514
Влекомый, казалось, какой-то неумолимой силой, я шел
прямо на северо-восток по залитой лунным светом пустыне.
То и дело мне попадались на глаза торчавшие из песка об-
ломки монументальных сооружений — свидетели неизмеримо
далеких времен и канувших в вечность цивилизаций. Один
лишь вид этих чудовищных глыб действовал на меня угнета-
юще; я постоянно возвращался мыслями к своим снам, к дре-
мучим легендам, служившим им первоосновой, и к навязчи-
вым страхам, которые порождала эта пустыня в умах
суеверных туземцев и даже многих местных жителей из числа
европейцев.
Я шел, не отклоняясь от взятого направления, как будто
имел впереди обозначенную кем-то цель; дикие фантазии, не-
ясные побуждения и обрывки псевдовоспоминаний кружились
в моей голове сплошным хороводом. Я думал о странно зна-
комых мне очертаниях, увиденных однажды моим сыном с
воздуха — я как будто нащупал дверцу в глухой стене, пере-
гораживавшей мою память, но чужая, неведомая сила пре-
пятствовала моему проникновению в запретную область.
Ночь была тиха и неподвижна, мертвенно-бледные валы
песка плавно опускались и поднимались передо мной, как за-
стывшие волны моря. Я продолжал двигаться строго по пря-
мой, а между тем призраки снов, возникая из глубины моего
сознания, выстраивали разбросанные по пустыне обломки в
ровные гладкие стены; бесконечные комнаты и галереи ги-
гантских доисторических зданий проходили перед моим зату-
маненным взором, резные символы и иероглифы пытались
мне что-то сказать на забытом языке Великой Расы.
Моментами мне казалось, что я вижу огромные конические
фигуры, деловито перемещающиеся по просторным каменным
залам, и тогда я не решался опустить глаза на свое, быть мо-
жет, такое же безобразное тело. Одновременно я не переста-
вал видеть бескрайнюю равнину, усеянную останками древ-
них монолитов; свет луны сливался со светом круглых
кристаллических ламп, а над пейзажем пустыни раскачива-
лись ветви древовидных папоротников — сон и явь причуд-
ливо переплетались друг с другом.
Я не знаю, как долго я шел и насколько удалился от лагеря
к той минуте, когда впервые заметил множество массивных
блоков, обнаженных, вероятно, сильным дневным ветром. Это
было самое крупное из всех прежде найденных нами скоп-
575
лений монолитов — один лишь вид его мгновенно рассеял
смыкавшийся вокруг меня мир фантастических снов.
Я вновь находился среди ночной пустыни, свет луны отбра-
сывал резкую тень от раскинувшихся передо мной развалин.
Я подошел ближе и осветил фонарем груду блоков и более
мелких фрагментов кладки, имевшую в плане форму непра-
вильного круга диаметром около сорока футов и высотой от
двух до восьми футов.
Я сразу почувствовал, что эти камни чем-то отличаются
от прочих своих собратьев. Дело было не только в их беспре-
цедентном количестве, но и в характере узоров, обнаружен-
ных мной на их поверхностях. Ни один из этих блоков в от-
дельности не представлял собой ничего особо замечательного,
но пробежав взглядом по всему уцелевшему ряду кладки, я
уловил какой-то слабый проблеск, какой-то импульс, пришед-
ший из дальних областей моей памяти.
Да, вот оно — уцелевший ряд кладки. Впервые я столк-
нулся с монолитами, находящимися в их изначальной пози-
ции, и смог убедиться в том, что элементы декоративного
оформления каждого из них являлись не чем-то вполне авто-
номным, а все в совокупности служили единому замыслу сво-
их создателей.
Выбрав подходящее место, я вскарабкался наверх, по ходу
дела очищая от песка отдельные блоки и мучительно пытаясь
вникнуть в содержание начертанных на них линий и конту-
ров, различных по форме, размерам и стилю исполнения.
В конечном счете у меня начала возникать сложная под-
сознательная параллель между этими руинами с остатками
своеобразных иероглифических обозначений и некоторыми из
моих снов.
Я отчетливо представлял себе высоченный — до 30-ти фу-
тов — и столь же широкий коридор, вымощенный восьми-
угольными плитами и накрытый мощным арочным сводом. По
правую сторону коридора располагался ряд комнат, а в конце
его одна из наклонных галерей плавными кругами спускалась
на нижние уровни.
Меня поразил характер информации, содержавшейся в
этих видениях — он далеко выходил за рамки того, что могли
мне поведать реально существующие камни. Как я узнал, что
этот коридор находится где-то здесь глубоко под землей? Как
я узнал, что позади меня должна быть уходящая вверх на-
клонная галерея? И, наконец, как я узнал, что подземный
516
переход к Большой Колоннаде начинается в левом конце ко-
ридора, лежащего на один уровень выше моего?
Откуда я мог получить представление о том, что машин-
ный зал и туннель, ведущий к Центральным Архивам, рас-
положены двумя уровнями ниже? Каким образом я мог дога-
даться о наличии запечатанных металлическими полосами
люков на самом нижнем подвальном этаже? Столь грубое
вторжение мира моих снов в реальную действительность по-
вергло меня в настоящий шок, я обливался холодным потом
и никак не мог унять нервную дрожь.
В следующий миг я уловил слабое дуновение холодного
воздуха, струившегося вверх из небольшого углубления в цен-
тральной части руин. И вновь мои видения рассеялись, как
туман, оставив меня наедине с пустыней, зловещим светом
луны и мертвыми камнями вокруг. Теперь я столкнулся со
вполне реальным и осязаемым явлением; этот поток воздуха
мог означать только одно — внизу под землей находилось ка-
кое-то значительное полое пространство.
Тотчас же мне вспомнились рассказы туземцев об огром-
ных таинственных домах, скрытых глубоко в недрах земли,
где рождаются свирепые ветры, несущие гибель всему живо-
му. Затем я почувствовал, как в мое сознание снова начинают
проникать образы из моих прошлых снов. Что за место лежало
внизу подо мной? Не был ли это и впрямь тот самый источник,
из которого некогда возникли древние мифы о Великой Расе,
а позднее и мои псевдовоспоминания?
Сомнения мои были недолгими, ибо не только любозна-
тельность и научное рвение, но и что-то еще, какая-то чуждая
воля подталкивала меня вперед, заставляла двигаться почти
автоматически, преодолевая возраставший с каждой минутой
страх. Засунув в карман фонарь, я с силами, каких до сей
поры в себе и не подозревал, приподнял и отодвинул в сторону
огромный камень, а затем другой — навстречу сильнее потя-
нуло влажным воздухом, резко отличным от сухой атмосферы
пустыни. Когда я убрал последний обломок, который мог быть
сдвинут с места, открылась темная расселина, достаточно ши-
рокая для того, чтобы в нее мог пролезть человек.
Я включил фонарь и, направив его луч вглубь отверстия,
увидел беспорядочное нагромождение камней, уходившее
вниз под углом примерно в 45 градусов. Между ним и уровнем
земли оказалось обширное пустое пространство, ограниченное
сверху полукруглым сводчатым потолком. В это было трудно
517
поверить, но под песками пустыни сохранилась часть гран-
диозного каменного строения, каким-то чудом пережившего
длинную цепь геологических катастроф, сотрясавших нашу
планету на протяжении многих сотен и даже тысяч веков.
Сейчас, оглядываясь назад, я не могу назвать свои тог-
дашние действия иначе, как безрассудными и безумными. В
самом деле, какой здравомыслящий человек решился бы на
спуск в неведомую подземную бездну, не приняв хотя бы ми-
нимальных мер предосторожности, — а ведь в то время никто
из членов экспедиции не знал ни о сделанном мною открытии,
ни о моем местонахождении вообще. Вновь, в который уж раз
я чувствовал себя лишь послушным орудием, направляемым
волей судьбы и не имеющим права на собственный выбор.
Протиснувшись в отверстие, я начал спускаться вниз; из-
редка — дабы не расходовать зря батареи — я включал фонарь
и в зависимости от характера очередного участка склона дви-
гался лицом вперед, или же пятился на четвереньках, нащу-
пывая ногой опору. Слева и справа в луче фонаря я на до-
вольно значительном удалении видел сложенные из мощных
блоков стены. Впереди луч не встречал никакой преграды,
растворяясь в черной пустоте.
Не могу сказать точно, сколько времени занял мой спуск
— все представления о реальных вещах отступили куда-то на
задний план под натиском фантастических образов и невоз-
можных, казалось бы, ассоциаций. Физические ощущения на-
прочь отсутствовали, а ставшее уже привычным чувство стра-
ха превратилось в некое подобие застывшей уродливой маски,
безучастно взирающей на меня откуда-то извне.
Но вот наконец я достиг уровня пола, загроможденного
отвалившимися фрагментами каменной кладки и покрытого
слоем песка и всевозможных мелких осколков. По обе стороны
— на расстоянии 30-ти футов друг от друга — поднимались
внушительные стены, высоко над головой завершавшиеся
сводчатым потолком. По всей длине стен тянулись ряды иеро-
глифов, значение и смысл которых я был не в силах постичь.
Особенно меня впечатлил каменный свод этого помеще-
ния. Верхняя его часть оказалась недосягаемой для света кар-
манного фонаря, но я смог разглядеть основание монумен-
тальных арочных перекрытий, потрясших меня своим
абсолютным сходством с некоторыми деталями моих снов.
Вверху за моей спиной слабое пятно лунного света обоз-
начало далекий выход наружу. Я мельком отметил про себя,
518
что мне не следует упускать это пятно из виду, дабы не за-
блудиться потом при возвращении. Медленно и осторожно я
продвигался вперед, придерживаясь левой стены, — путь по
горизонтальному коридору оказался не менее трудным, чем
предшествовавший ему спуск. В одном месте я сдвинул в сто-
рону несколько крупных глыб и отгреб ногой каменную крош-
ку, чтобы взглянуть на покрытие пола. Здесь я нашел то, что
в сущности и ожидал: пол был вымощен плотно подогнанными
друг к другу тяжелыми восьмиугольными плитами.
Отступив на несколько шагов от стены, я внимательно ос-
мотрел ее при свете фонаря. Поверхность песчаника носила
явные признаки многолетнего воздействия воды, которая, од-
нако, не смогла полностью уничтожить резные узоры и над-
писи. Местами кладка была сильно повреждена и расшатана,
поневоле наведя меня на мысль о тех немногих уже веках,
что смогут застать это древнее сооружение в его первозданном
виде.
Но более всего меня тревожили иероглифы. Несмотря на
разрушительную работу времени и стихий, надписи при близ-
ком рассмотрении были достаточно различимы и полностью,
вплоть до мельчайших деталей, совпадали с теми, что я видел
в снах. Все прочие совпадения, касавшиеся архитектурных
элементов, при их безусловной неординарности все же не вы-
ходили за рамки вероятного. Произведя сильное впечатление
на наших далеких предков, эти руины вполне могли найти
отражение и в их мифологии, впоследствии ставшей предме-
том моих исследований в период амнезии и породившей всю
эту длинную цепь гипнотических воспоминаний.
Но как объяснить совершенное сходство каждой линии,
каждого ее изгиба и завитка, высеченного на стенах подзем-
ного здания, с соответствующими изображениями из вот уже
многие годы преследовавших меня снов? Возможно ли вообще
столь полное слияние реальности и мысленных представлений
о ней, полученных самым косвенным образом?
А здесь не могло быть и речи о какой-либо приблизитель-
ности. Без всяких сомнений, этот построенный миллионы лет
назад коридор был подлинником того, что являлся мне сотни
ночей подряд и который я знал не хуже, чем свой собственный
дом на Крэйн-стрит в Аркхэме. Правда, в моих снах отсутст-
вовали все имевшиеся здесь следы разрушений, но в данном
случае это было не столь уж существенно.
5/9
Важнее всего было то, что я узнал место, где я находился.
Знакомо мне было и расположение самого этого дома среди
прочих ему подобных в городе моих сновидений. Внезапно я
понял, что могу без труда отыскать любое нужное мне поме-
щение как непосредственно здесь, так и в любой другой части
погребенного под землей мегаполиса — при условии, разуме-
ется, их теперешней сохранности. Что, в конце концов, это
все могло означать? Какая страшная реальность могла еще
скрываться за фасадом старинных легенд о существах, некогда
населявших эти доисторические лабиринты?
Слова не в состоянии передать весь жуткий сумбур, тво-
рившийся в моей голове. Я знал это место. Я знал, что на-
ходится глубоко внизу и что находилось на верхних этажах
огромной башни до того, как она обрушилась, рассеяв свои
обломки по земле, которая целую вечность спустя станет ча-
стью Большой Песчаной Пустыни. Не без внутреннего содро-
гания я понял, что теперь не было нужды оглядываться на
бледное пятнышко лунного света — заблудиться здесь я не
мог.
Я стоял в нерешительности; чувство самосохранения под-
сказывало — беги! — но лихорадочное любопытство и какая-
то странная обреченность толкали меня вперед. Что произош-
ло с этим гигантским городом за миллионы лет, разделившие
время моих снов и мое настоящее бытие? Уцелела ли сеть
подземных ходов, связывавших между собой все эти громад-
ные дворцы и башни? Что еще могло уцелеть от того невоз-
можно далекого мира Великой Расы? Найду ли я вновь тот
дом, где меня некогда обучали письму, или ту башню, на сте-
нах которой С-гг-ха, пленный разум из числа хищных звез-
доголовых хозяев Антарктики, вырезал свои ни на что не по-
хожие письмена? Не завалилась ли наклонная галерея,
ведущая в Зал Пленных Сознаний двумя уровнями ниже это-
го? Я вспомнил одного из пленников — полупластического
обитателя внутренних полостей неизвестной нам планеты, ле-
жащей за орбитой Плутона, которому суждено будет жить
еще через 18 миллионов лет, — он хранил в этом зале свое
творение — что-то вроде скульптурной композиции, вылеп-
ленной из большого куска сырой глины.
Я закрыл глаза и сжал руками голову в тщетной попытке
изгнать прочь эти безумные обрывки сновидений. Только сей-
час я впервые по-настоящему ощутил влажность и холод стру-
ившегося навстречу мне воздуха — там внизу должны были
520
находиться обширные пустые пространства, порождавшие
этот воздушный поток.
Воссоздав в памяти череду комнат, переходов и галерей,
я подумал и о Центральных Архивах. Интересно, был ли сво-
боден проложенный к ним коридор? Перед моим мысленным
взором потянулись ряды прямоугольных ячеек из нержавею-
щего металла, каждая из которых содержала контейнер с ори-
гинальной рукописью. Там, если верить снам и легендам, хра-
нилась история разумной жизни огромного пространства
космоса от момента ее зарождения вплоть до будущего конца,
записанная пленниками из всех времен и цивилизаций нашей
планетной системы. Безумные мысли, согласен — но я был
безумен в той самой мере, в какой был безумен и весь окру-
жавший меня подземный мир.
Я вспомнил расположение своей личной ячейки на нижнем
уровне в секции земных позвоночных. Сколько раз прихо-
дилось мне открывать ее после серии нажимов и поворотов
круглой металлической ручки! Окажись сейчас здесь эта
дверь, я с легкостью мог бы воспроизвести весь замысловатый
порядок движений! Это было, похоже, началом полного поме-
шательства. В следующую секунду я уже мчался, спотыкаясь
и перепрыгивая через препятствия, по хорошо знакомой до-
роге в сторону галереи, спускавшейся вглубь земли.
7
Начиная с этого момента достоверность моих впечатлений
становится проблематичной — сам я очень хотел бы считать
это все лишь диким безумным бредом. Находясь в лихорадоч-
ном возбуждении, я воспринимал происходящее как сквозь
туман, временами совсем застилавший мой взор. Луч моего
фонаря метался в темноте, то и дело выхватывая из нее куски
стен со странно знакомыми иероглифами. В одном месте часть
свода была обрушена и мне преградила путь огромная гора
камней, перебираясь через которую я почти достиг потолка,
покрытого тяжелыми наростами сталактитов.
Ночной кошмар, достигший, казалось, своего апогея, усу-
гублялся особенно яркими вспышками псевдовоспоминаний.
Одно только было совсем непривычно — мой собственный рост
в сравнении с гигантскими размерами помещений. Я посто-
янно ощущал себя как бы уменьшенным, человеческие раз-
52/
меры никак не согласовывались в моем сознании с окружаю-
щей обстановкой. Вновь и вновь я взглядывал на свое тело,
каждый раз при этом испытывая нечто похожее на удивление.
Так продвигался я все дальше по бесконечному коридору,
прыгая, спотыкаясь, нередко падая и однажды едва не разбив
свой фонарь. Каждый угол, каждый арочный вход пробуждал
во мне какое-либо ответное воспоминание.
Некоторые из комнат были полностью разрушены, иные
же, наоборот, сохранились почти в неприкосновенности. Из-
редка я попадал в помещения, заполненные массивными ме-
таллическими тумбами, в которых я сразу узнал многократно
снившиеся мне столы — лишь некоторые из них уцелели,
большинство же было разбито, смято и искорежено какой-то
воистину чудовищной силой.
Наконец я добрался до наклонной галереи и начал спуск,
но вскоре остановился перед зияющим провалом шириной не
менее четырех футов — здесь рухнувшее перекрытие пробило
пол коридора насквозь, открыв бездонную черную пропасть.
Я вспомнил, что подо мной должны были находиться еще два
уровня, на последнем из которых тяжелые, запечатанные ме-
таллическими полосами люки перекрывали выходы из смер-
тоносных глубин Земли. На сей раз у люков не могло быть
вооруженной охраны, ибо те твари, что обитали внизу, дав-
ным-давно совершили свой акт возмездия и за миллионы про-
шедших с той поры лет постепенно ослабли, деградировали,
а, может быть, уже и вымерли. Во всяком случае к эпохе сле-
дующей за людьми насекомообразной расы они вымрут на-
верняка. Рассуждая сам с собой таким образом, я вспомнил
рассказы местных туземцев и тут же поспешил отвлечься от
внезапно пришедшей в голову зловещей аналогии.
Преодолеть провал в полу оказалось не так уж легко, пос-
кольку нагромождения камней препятствовали разбегу — но
безумие было сильнее страха. Я выбрал самое узкое место
ближе к левой стене, где на противоположном краю имелась
достаточно просторная площадка для приземления, и прыгнул
— все обошлось удачно.
Спустившись на нижний уровень, я прошел комнату, за-
валенную разбитыми вдребезги машинами и огромными ка-
менными блоками. Маршрут по-прежнему казался мне зна-
комым — я уверенно полез на груду обломков, закрывавшую
вход в коридор, который должен был привести меня к Цент-
ральным Архивам.
522
Мне представлялось, что минула вечность, пока я шел,
прыгал, полз по бесконечному коридору. Здесь и там я встре-
чал надписи и узоры на стенах — иногда смутно узнаваемые,
а порой и совсем новые, появившиеся, вероятно, в более позд-
ний период. Поскольку этот подземный переход должен был
идти вдоль городской улицы, в нем отсутствовали боковые
арочные проемы, за исключением тех, что вели в подвалы
близлежащих зданий. Несколько раз я ненадолго отклонялся
от основной трассы и сворачивал в боковые ответвления, где
лишь дважды нашел существенные отличия от того, что видел
во сне, — так, один из прежде знакомых проходов оказался
наглухо замурован и для верности опечатан металлическими
листами.
Я с трудом превозмог внезапно нахлынувший приступ сла-
бости и нервной дрожи, пересекая подвальное помещение чер-
ной базальтовой башни, внутри которой, казалось, пульси-
ровала какая-то невидимая и зловещая энергия. Башня эта
имела форму круга футов двести в поперечнике, поверхность
ее стен была гладкой и ровной, а в полу, свободном от всяких
нагромождений и лишь покрытом слоем песка и пыли, име-
лось довольно большое отверстие — такое же точно отверстие
было и в потолке. Лестницы или наклонные галереи отсутст-
вовали — Великая Раса избегала даже прикасаться к этим
древним строениям, а те, кто их воздвиг, не нуждались в тра-
диционных средствах для подъема и спуска.
Я помнил это место по своим сновидениям, но тогда ниж-
нее отверстие было заперто тяжелым люком и находилось под
неусыпным надзором часовых. Сейчас же оно было открыто
— из черной глубины исходил непрерывный поток холодного
влажного воздуха. Я поспешно продолжил свой путь, стараясь
не думать о том, что могла таить в себе эта мрачная бездна.
Коридор становился все менее проходимым, и вскоре я до-
стиг места, где рухнувший участок кровли образовал впереди
целую гору, взобравшись на вершину которой, я не увидел
над собой ни свода, ни стен, а лишь пустоту, где беспомощно
таял свет карманного фонаря. Здесь, по моим расчетам, дол-
жен был находиться склад металлических изделий, корпус ко-
торого выходил фасадом на Третью площадь, расположенную
недалеко от Архивов.
Но уже следующий завал почти полностью перекрыл ко-
ридор — между осевшим потолком и поднимавшейся ему на-
встречу грудой камней, земли и песка лишь местами видне-
523
лись небольшие просветы. С упорством и решимостью бе-
зумца я начал расшатывать огромные блоки и разгребать
песок, ежесекундно рискуя нарушить неустойчивое равнове-
сие и привести в движение всю эту многотонную массу. В
конечном счете мне удалось проделать лаз, двигаясь по кото-
рому с зажатым в зубах фонарем я чувствовал спиной острые
выступы нависающих надо мной сталактитов.
Теперь я находился уже совсем близко от подземного ком-
плекса Центральных Архивов. Преодолев опасный участок, я
через несколько минут добрался до низкого круглого зала со
множеством выходов. Стены зала — по крайней мере в той
их части, которую я осветил фонарем — были сплошь покры-
ты иероглифическими письменами и характерными криволи-
нейными символами; некоторые из них появились уже позд-
нее периода моих снов.
Не раздумывая долго, я свернул налево и вошел под хо-
рошо сохранившийся арочный пролет. Я почти не сомневался
в том, что проходы и галереи дальше будут в куда лучшем
состоянии, чем попадавшиеся мне до сих пор, — строители
громадного подземного сооружения, хранившего летописи
всех цивилизаций Солнечной системы, особое внимание уде-
ляли его прочности и долговечности, каковое правило расп-
ространялось и на всю прилегавшую к нему систему комму-
никаций. Мощные гранитные блоки были тщательно
сбалансированы и скреплены сверхпрочным цементом, и сей-
час, спустя невероятное количество лет, эти стены и своды
сохраняли раз и навсегда приданную им форму, а на полах
лишь изредка попадались отслоившиеся мелкие обломки да
каменная пыль.
Отсутствие серьезных препятствий сразу сказалось на ско-
рости моего продвижения. Вырвавшись на простор и подгоня-
емый лихорадочным нетерпением, я перешел на бег, успевая
все же отмечать знакомые — и уже не удивлявшие меня этим
— детали отделки. Потолки здесь были ниже, чем в боль-
шинстве других коридоров, а по обеим сторонам тянулись ря-
ды металлических книжных шкафов — иные были закрыты,
иные распахнуты, а некоторые смяты и перекошены давле-
нием прошлых тектонических деформаций. То и дело я на-
тыкался на кучи запыленных фолиантов, высыпавшихся из
шкафов после какого-нибудь очередного землетрясения. За-
тейливые буквы и знаки на отдельно стоявших колоннах ука-
524
зывали на систематическое распределение книг по классам и
подклассам.
Один раз я задержался перед глубокой нишей с несколь-
кими такими шкафами и не без труда снял с полки самую
тонкую из книг, заглавие которой было написано все теми же
иероглифами, порядок расстановки которых, однако, пока-
зался мне необычным.
Опустив книгу на пол, я уверенно открыл замок, запи-
равший крышку ее футляра. Страницы, как я и ожидал, были
размером двадцать на пятнадцать дюймов, общая же толщина
собственно тома вместе с гибкой металлической обложкой со-
ставляла около двух дюймов. Материал страниц и сам текст
практически не пострадали от времени — я свободно мог ра-
зобрать широкие, странно расцвеченные линии письма, не по-
хожие ни на здешние иероглифы, ни на какой-либо другой
земной алфавит. Внезапно мне пришло в голову, что это мог
быть язык одного из пленных сознаний, встречавшихся в моих
снах, — оно было перенесено сюда с крупного астероида, сох-
ранившего древние формы жизни первичной планеты, частью
которой он прежде являлся. Одновременно я вспомнил, что
данный раздел архивов предназначался именно для внезем-
ных цивилизаций.
Оторвавшись, наконец, от этого пусть уникального, но со-
вершенно нечитабельного документа, я двинулся дальше,
предварительно зарядив потускневший фонарь новой бата-
рейкой, которую всегда имел про запас. Звуки моих шагов
отдавались несообразно громким, пугающим эхом под свода-
ми древних катакомб, да и сами следы моих ботинок выгля-
дели как-то жутко на этих пыльных полах, по которым ни
разу за все миллионы лет их истории не проходил человек.
Я не отдавал себе отчета в конкретной цели этой безумной
гонки; все совершалось помимо и вопреки моей воле, мне же
была предоставлена роль свидетеля — или исполнителя —
способного лишь воспринимать, но никак не влиять на ход
событий.
Коридор между тем плавно перешел в наклонную галерею,
и я, не сбавляя скорость, начал спускаться вниз. Один за дру-
гим мелькали подземные этажи, на которых я не задерживал-
ся ни на секунду. В моем мозгу тем временем все явственнее
проступал странный ритм, двигаясь в такт которому кисть мо-
ей правой руки непроизвольно совершала какие-то хитроум-
525
ные нажимы и повороты, словно отпирая секретный замок
невидимого сейфа.
Если все это было лишь сном, то каким образом он — я не
говорю уже о подсознательно усвоенных текстах древних ми-
фов — мог выработать во мне столь тонкий и сложный мы-
шечный рефлекс? Я отказывался понимать такие вещи, да
они, похоже, и не нуждались в моем понимании — предел
разумного был перейден еще в тот момент, когда я только
начал ’’узнавать” окружающую обстановку. Не исключено,
что я тогда уже — как и сейчас в редкие минуты просветления
— был уверен в иллюзорности описываемых событий, полагая
их просто очередным фрагментом все того же многолетнего
нескончаемого сна...
Но вот я достиг самого нижнего уровня и сразу свернул
направо. Здесь, повинуясь какому-то смутному инстинкту, я
постарался по возможности смягчить шаги, несмотря на то,
что скорость моя из-за этого резко упала. Где-то впереди было
место, к которому я боялся приближаться, но встречи с кото-
рым, вероятно, никак нельзя было избежать.
Вскоре по дуновению влажного холодного воздуха я дога-
дался о причине своего страха — мне предстояло опять пере-
сечь громадный колодец черной базальтовой башни, где дол-
жен был находиться еще один запечатанный и охраняемый —
то есть когда-то давно охранявшийся — люк.
Достигнув башни, я на цыпочках, почти не дыша, миновал
отверстие, которое оказалось широко открытым, и вступил в
очередной заполненный книжными шкафами коридор. Вни-
мание мое привлекли несколько шкафов, упавших сравни-
тельно недавно, судя по очень тонкому налету пыли на куче
рассыпанных книг. В тот же миг меня словно ударило током
— я замер на месте, боясь пошевелиться и все еще ничего не
понимая.
Опрокинутые полки, валявшиеся на полу фолианты — по-
добные вещи здесь отнюдь не были редкостью, учитывая, что
за свою долгую историю эти мрачные лабиринты пережили
бессчетное множество землетрясений. В данном случае дело
было в другом.
Меня ужаснула не сама по себе куча книг, а непосредст-
венно прилегавший к ней участок пыльного пола. При свете
фонаря мне показалось, что пыль лежала не таким ровным
слоем, как в прочих местах коридора, — на ее поверхности
были видны отпечатки нескольких предметов, оставленные не
526
так уж давно, быть может, месяца два-три назад. На сей счет,
впрочем, я не был вполне уверен, ибо пятна эти не так уж и
выделялись на общем запыленном фоне. Куда больше меня
встревожил и озадачил порядок их расположения.
Эта тревога еще усилилась, когда я опустил фонарь ближе
к полу. Я увидел ряд абсолютно одинаковых следов, каждый
из которых занимал площадь чуть более квадратного фута и
состоял из пяти раздельных круглых отпечатков — один чуть
выдвинут вперед, а остальные четыре компактно, почти
вплотную друг к другу.
Следы — если это действительно были следы — вели в
двух направлениях, как будто нечто, пройдя по коридору в
одну сторону, позднее тем же путем возвратилось обратно.
Конечно, я мог бы с не меньшим успехом приписать появление
странных пятен каким-нибудь вполне естественным процес-
сам и не впадать по этому поводу в панику, не будь здесь еще
одной многозначительной и зловещей подробности. Цепочка
следов доходила до груды металлических полок, обрушенных
— как я уже отмечал — совсем недавно, после чего следы
поворачивали назад и завершались там, откуда брали начало,
— у самого края черного провала в центре базальтовой башни,
провала, дававшего выход рожденным в чудовищной бездне
холодным и влажным ветрам.
8
Сколь бы ни был велик испытываемый мною страх, но вла-
девшая моим сознанием чужая воля оказалась сильнее. Ни-
какие доводы разума не могли бы заставить меня идти дальше
после того, что я увидел и вспомнил. Но даже в то время,
когда я весь трясся от ужаса, моя правая рука не прекращала
своих ритмических движений, манипулируя запорами вооб-
ражаемого замка. Когда же я чуть погодя начал приходить в
себя, обнаружилось, что я бегу вперед по безмолвным коридо-
рам все к той же неумолимо притягивающей меня цели.
В моей голове между тем как бы сами собой возникали
вопросы, смысл которых я не успевал даже толком постичь.
Смогу ли я проникнуть в хранилище? Справится ли челове-
ческая рука с не рассчитанной на нее хитроумной системой
запоров? Не окажется ли поврежденным замок? И что я буду
— что я осмелюсь? — делать с той вещью, которую я надеялся
527
и одновременно боялся найти? Станет ли она решающим под-
тверждением, последней точкой во всей этой безумной и
страшной истории или в конечном счете послужит доказатель-
ством ее нереальности?
Внезапно я прервал свой бег и остановился перед стеной,
состоявшей из многочисленных ячеек, каждая из которых
имела отдельную дверцу и была помечена соответствующей
надписью на языке иероглифов. Нигде не было видно следов
повреждений; из огромного количества ячеек в этой секции
лишь три оказались распахнутыми настежь. Та же, что меня
интересовала, находилась в одном из верхних рядов, недося-
гаемых для человеческого роста. Осмотрев стену, я пришел к
выводу, что смогу подняться по ней, используя в качестве
опор круглые дверные ручки. В какой-то степени мою задачу
облегчала раскрытая дверца в четвертом снизу ряду. Фонарь
во время подъема я мог бы держать в зубах, как уже делал не
раз, преодолевая особо сложные препятствия.
Хуже обстояло дело с обратным спуском — ведь здесь у
меня должна была появиться дополнительная ноша. Теоре-
тически я этот вопрос разрешил следующим образом: открыв
замок контейнера и зацепив его крюк за воротник своей курт-
ки, я мог бы нести эту вещь на спине наподобие ранца. Более
всего меня беспокоила исправность системы, запиравшей
дверцу ячейки. Я почти не сомневался в том, что сумею ее
открыть, если только нс подведет механизм.
Итак, я взял в зубы фонарь и начал подъем, цепляясь за
шарообразные выступы и поминутно рискуя сорваться вниз.
Очень помогла — как я и рассчитывал — открытая ячейка
четвертого ряда. Воспользовавшись сперва краем отверстия,
а затем и самой качающейся дверцей, я в конечном счете ут-
вердился на ее верхнем ребре. Балансируя на этой неустой-
чивой опоре и отклоняясь как можно дальше вправо, я дотя-
нулся до нужного мне замка. Сперва мои онемевшие от
напряжения пальцы никак не могли справиться с гладкой руч-
кой, но постепенно к ним возвращался задаваемый памятью
ритм движений. Сложный порядок нажимов и поворотов все
точнее вырисовывался в моем мозгу, а тот уже давал команду
мышцам — по счастью, я не встретил здесь особых трудностей,
связанных с чисто анатомическими различиями. Замок под-
давался довольно легко, с каждой новой попыткой я действо-
вал все увереннее, и не прошло и пяти минут, как раздался
сухой щелчок, хорошо знакомый и в то же время совершенно
528
неожиданный, поскольку в отношении него у меня не было
никаких подсознательных предчувствий. В следующий миг
тяжелая дверь медленно и почти бесшумно — издав лишь сла-
бый скрип — повернулась на своих шарнирах.
Мое нервное возбуждение, казалось, достигло предела,
когда я на расстоянии вытянутой руки увидел край помечен-
ного иероглифами металлического контейнера. Я осторожно
извлек его наружу, попутно обрушив вниз целый ливень мел-
кой песчаной пыли, и замер, переводя дыхание. Все было тихо.
Мельком осмотрев контейнер, я убедился в том, что он
внешне ничем не отличался от других виденных мной по пути
сюда. Размером он был примерно двадцать на пятнадцать
дюймов при толщине чуть более трех, с рельефным изобра-
жением иероглифов на плоской крышке.
Я довольно долго провозился с его замком, поскольку мог
действовать лишь одной рукой, прижав контейнер к поверх-
ности стены. Наконец я высвободил крючок, поднял крышку
и перенес тяжелый металлический ящик за спину, зацепив
крючком воротник своей куртки. Теперь обе мои руки вновь
были свободны, и я начал сползать вниз, что оказалось делом
еще более трудным, чем предшествовавший подъем.
Достигнув пола, я тотчас опустился на колени, достал из-
за спины контейнер и положил его перед собой. Руки мои
тряслись, и я долго медлил, не решаясь его открыть: давно
уже догадавшись, что именно я должен там найти, я был бук-
вально парализован этим знанием. Стоило сейчас моей догад-
ке получить реальное подтверждение, и — если все это не
было сном — яс той самой минуты не мог бы уже поручиться
за целостность своего рассудка. Особенно пугающей была моя
все более очевидная неспособность воспринимать себя в ат-
мосфере сна. Ощущение реальности порой странно преломля-
лось в моем сознании, и мне казалось, что я вспоминаю свои
настоящие действия так, словно они были отделены от меня
громадной временной пропастью.
В конце концов я все же достал книгу из контейнера и еще
в течение нескольких минут смотрел, как зачарованный, на
знакомую комбинацию иероглифов на ее обложке; моментами
мне начинало казаться, что я могу их прочесть. Возможно,
где-то в глубине моей памяти эта надпись и впрямь ассоци-
ировалась с некими осмысленными звуковыми сочетаниями,
но мне не удавалось довести этот процесс до конца.
529
Время шло, а я все еще пребывал в нерешительности.
Вспомнив вдруг про фонарь, по-прежнему зажатый в моих
зубах, я положил его на пол и выключил, дабы не расходовать
зря батарею. Оказавшись в темноте, я наконец собрался с ду-
хом и перевернул обложку книги. Затем я медленно поднял
фонарь, направил его на страницу и щелкнул переключате-
лем.
Одной секунды мне вполне хватило. Стиснув зубы, я, одна-
ко, удержался от крика. В наступившей вновь темноте я, поч-
ти лишившись чувств, распластался в пыли и сжал руками
горевшую голову. То, чего я так опасался, все-таки произош-
ло. Одно из двух: либо это был только сон, либо пространство
и время теряли всякий смысл, обращаясь в жалкую никчем-
ную пародию на то, что мы всегда считали незыблемыми ка-
тегориями своего бытия.
Нет, скорее всего это был сон — мой здравый смысл отка-
зывался допускать обратное — но чтобы удостовериться в этом
окончательно, я должен был взять эту вещь с собой наверх,
и тогда утром в присутствии остальных все сразу встало бы
на свои места. Голова моя сильно кружилась — если можно
Говорить о головокружении в кромешной тьме, где взгляду
просто не за что было зацепиться. Фантастические мысли и
образы стремительно сменяли друг друга в моем возбужден-
ном сознании, и я уже не пытался провести границу между
реальными фактами моей жизни и отголосками безумных сно-
видений.
Я подумал о странных следах на пыльном полу и вздрог-
нул, испугавшись звуков собственного дыхания. Вновь на не-
сколько секунд включив фонарь, я посмотрел на раскрытую
страницу с таким чувством, с каким, вероятно, смотрит обре-
ченный кролик в холодные глаза удава. Затем, уже в темноте,
я захлопнул книгу, положил ее в контейнер и закрепил в гнез-
де крючок замка. Теперь оставалось вынести его наверх, в
мир людей, если таковой и вправду существовал, как суще-
ствовала эта подземная бездна, и если вправду существовал
я сам, в чем я в этот момент отнюдь не был уверен.
Не могу сказать точно, когда я пустился в обратный путь.
За все время, проведенное под землей, я ни разу не взглянул
на часы, что также являлось показателем моей отрешенности
от привычных человеческих реалий.
С фонарем в руке и зажатым под мышкой контейнером я,
сдерживая дыхание, на цыпочках миновал участок коридора
530
с непонятными отпечатками и отверстие в базальтовой башне,
из которого продолжал подниматься холодный поток воздуха.
Позднее, уже с несколько меньшими предосторожностями идя
вверх по бесконечным наклонным галереям, я все же не мог
отделаться от мрачных предчувствий, причем на сей раз они
были куда более определенными, чем во время моего спуска.
Я с ужасом думал о втором распахнутом люке, который
мне еще предстояло пройти. Я думал о тех существах, которых
так боялась Великая Раса и которые — пусть даже ослабевшие
и не столь многочисленные, как прежде — продолжали оби-
тать в своем зловещем подземном мире. Я думал о тех пя-
типалых отпечатках в пыли и о схожих следах, упоминав-
шихся в моих сновидениях, а также о неистовых ураганах и
странных свистящих звуках, связываемых все с теми же су-
ществами. И еще я думал о рассказах туземцев, в которых
неизменно присутствовали таинственные руины и якобы по-
рождаемые ими злые ветры.
По настенному символу я определил нужный мне уровень
и — пройдя мимо лежавшей на полу открытой книги, которую
я не так давно с интересом рассматривал — вступил наконец
в круглый холл, где сходились несколько коридоров. Без ко-
лебаний я свернул в ближайший справа арочный проем. Впе-
реди меня ждал самый сложный отрезок пути со множеством
препятствий и завалов, которые начались почти сразу по вы-
ходе за пределы Центральных Архивов. Тяжесть моей ноши
постепенно сказывалась, мне все труднее было избегать шума,
перелезая с нею через груды камней и песка.
Но вот я остановился перед мощным, поднимавшимся до
самого потолка завалом, который мне в прошлый раз при-
шлось преодолевать ползком. Тогда я не смог сделать это аб-
солютно бесшумно, теперь же — после увиденных мной отпе-
чатков — я более всего боялся громких звуков. А ведь сейчас
со мной был еще и контейнер, представлявший собой допол-
нительную помеху во время движения по узкому лазу.
Осторожно взобравшись на гору камней, я сперва просунул
в отверстие контейнер, а затем начал протискиваться туда сам
— вновь, как и в прошлый раз, задевая спиной за острые края
сталактитов. Тут я и совершил свою первую оплошность —
когда самый опасный участок был уже позади, контейнер
вдруг выскользнул из моих пальцев и с металлическим гро-
хотом покатился вниз по склону. Я рванулся вперед и успел
его перехватить, но в тот же миг неустойчивая тяжелая глыба
531
зашаталась и поехала под моими ногами, вызвав небольшой,
но достаточно шумный обвал.
Когда движение камней наконец замерло, я услышал —
по крайней мере мне так показалось — иной звук, очень да-
лекий и слабый, донесшийся откуда-то из лабиринта ходов за
моей спиной. Это был тонкий вибрирующий свист, не похожий
ни на один из слышанных мною прежде звуков.
Совершенно обезумев от ужаса, я бросился бежать по ко-
ридору, перепрыгивая через отдельно лежащие блоки, иногда
падая, но при этом не выпуская из рук фонаря и книги. Одна
только мысль владела мной в те минуты — поскорее выбраться
из этих кошмарных подземелий в открытый мир, туда, где
спокойный свет луны разливается по бескрайней пустынной
равнине.
Не помню, как я добежал до груды обломков, над которой
вместо свода зияло черное пустое пространство, и начал ка-
рабкаться вверх.
Здесь-то и произошла катастрофа. В спешке я позабыл о
том, что за вершиной сразу идет очень крутой спуск, и, не
удержав равновесие, с разгону полетел вниз, увлекая за собой
целую лавину камней. Оглушительный гром потряс древние
своды, отдаваясь долгим эхом во всех закоулках погребенного
под землей города.
Из того дикого хаоса я вспоминаю сейчас лишь один эпизод
— я падаю, поднимаюсь, ползу сквозь густое облако пыли все
дальше и дальше по коридору. Фонарь и контейнер пока еще
были при мне.
Когда я достиг базальтовой башни, эхо лавины уже за-
тихло вдали, и в наступившей тишине слух мой — вновь и на
сей раз безошибочно — уловил все те же свистящие звуки.
Но если ранее источник их находился где-то позади, в уже
пройденных мной коридорах, то теперь эти звуки шли из тем-
ноты МНЕ НАВСТРЕЧУ.
Вероятно, у меня вырвался крик — я больше не мог себя
сдерживать. Смутно помню промелькнувшие стены базальто-
вой башни и бездонный провал в ее центре, откуда со зло-
вещим свистом вырывался уже не просто поток влажного хо-
лодного воздуха, но ветер — свирепый, неистовый,
ОДУШЕВЛЕННЫЙ ветер.
Помню свой бег по длинным коридорам в нарастающих с
каждой минутой яростных порывах ветра, который хотя и был
мне как будто попутным, но на самом деле препятствовал, а
532
не помогал моему движению; он петлей обвивался вокруг ме-
ня, цепляясь за руки и ноги, сковывая каждый шаг. Не забо-
тясь уже о поднимаемом мной шуме, я влезал на груды кам-
ней, скатывался вниз, скользил и прыгал почти наугад, не
разбирая дороги.
Наконец показалась наклонная галерея — помню, как луч
фонаря метнулся по машинному залу и как в следующий миг
я вздрогнул и едва не закричал от ужаса, увидев тот пролет
галереи, что спускался в глубину к затаившимся двумя уров-
нями ниже черным дырам распахнутых люков. Но на сей раз
вместо крика я принялся вслух убеждать себя в том, что все
это только сон и что я нахожусь сейчас где-нибудь в лагере
или вообще в своем доме в Аркхэме. Несколько ободренный
звуками собственного голоса, я начал быстро подниматься к
выходу на поверхность.
Я знал, что мне еще предстоит пересечь место, где упав-
ший свод пробил насквозь пол галереи, но, занятый другими
мыслями, не задумывался об этом, пока не подошел почти к
самому краю провала. Во время спуска я преодолел его без
особого труда, но теперь я должен был прыгать с нижнего края
на верхний; к тому же я был страшно утомлен и еще нагружен
добавочной ношей, а ветер меж тем все крепче стягивал вок-
руг меня свою дьявольскую петлю. Я успел лишь мельком
подумать о неведомых существах, таящихся на самом дне этой
бездны, и остановился перед ней, руководствуясь скорее ка-
ким-то внутренним чутьем, ибо луч моего фонаря к этому
времени был уже очень слаб.
Практически в ту же секунду до слуха моего донеслись
характерные свистящие звуки, выходившие на сей раз непос-
редственно из провала в полу, до которого мне оставалось сде-
лать лишь два-три шага.
Дальше случилось то, что повторялось уже многократно в
течение этой ночи — я потерял всякую власть над собой, и,
движимый только инстинктом самосохранения, перешагнул
через лежавшие между мной и краем провала камни и с ходу
прыгнул вперед. Тотчас все вокруг завертелось в вихре безум-
ных звуков, и я как будто повис в плотных складках тяжелой,
осязаемой темноты.
На этом кончаются мои воспоминания как таковые. Даль-
нейшее следует относить к области бредовых фантасмагорий,
не имеющих ничего общего с реальностью.
533
Мне казалось, что я бесконечно долго падаю в черную вяз-
кую бездну; я слышал звуки, которые не могли принадлежать
ни одному из живущих на Земле существ. Во мне ожили ка-
кие-то древние, рудиментарные органы чувств, с помощью
которых я мог воспринимать тот самый лишенный света мир
пол у материальных созданий, чьи базальтовые города возвы-
шались когда-то на берегах доисторического океана. Без учас-
тия слуха и зрения я постигал тайны этой планеты, недоступ-
ные мне в моих прежних снах. В то же время я постоянно
чувствовал, как тугие струи влажного и холодного воздуха
сжимают и вертят меня, словно гигантские пальцы, и слышал
нескончаемый вибрирующий свист.
Позднее были видения циклопического города моих снов
— не разрушенного, а такого, каким он представлялся мне
каждую ночь. Я был в конусообразном, нечеловеческом теле
и двигался по коридорам вместе с толпой представителей Ве-
ликой Расы или заключенных в их формах других пленных
сознаний.
Далее на эти картины накладывались иные, не визуаль-
ные, но тем не менее вполне отчетливые ощущения — жес-
токая борьба, попытки высвободиться из цепких щупалец вет-
ра, безумный полет сквозь плотную темноту, слепое бегство
по рушащимся подземным ходам. Один раз промелькнул было
намек на свет — какое-то слабое голубоватое сияние высоко
вверху. И вновь я взбирался по крутому каменистому склону,
вырывался из бешеных объятий ветра, пролезал в узкое от-
верстие навстречу бледному свету луны, прыгал между на-
громождений камней, которые спустя еще мгновение вдруг
разом осели и провалились в недра земли, а на их месте взвил-
ся в небо гигантский, стремительно вращающийся столб песка
и пыли.
Первые проблески лунного света были началом моего воз-
вращения в реальный мир. Понемногу сознание мое проясня-
лось — я лежал ничком посреди австралийской пустыни, а
над моей головой ревел и бесновался ураган, равного которому
по силе я не встречал ни разу за всю свою жизнь. Одежда моя
была изодрана в клочья, а тело покрыто бесчисленными сса-
динами и кровоподтеками.
Миновало еще много времени, прежде чем я окончательно
пришел в себя, но и после этого я не смог провести четкую
грань между сном и явью. Я помнил огромное скопление бло-
ков, открывшуюся передо мной бездну, долгое блуждание под
534
каменными сводами мертвого города, невероятные открытия
и ужасающий финал похода — но что из всего этого было
действительностью? Я не находил ответа.
Мой фонарь исчез, исчез и металлический контейнер с
книгой — да и был ли он вообще? Приподняв голову, я огля-
делся вокруг и не увидел ничего, кроме однообразной вол-
нистой поверхности пустыни.
Буря уже прекратилась, неровный диск месяца медленно
опускался в красноватое марево у линии горизонта. С трудом
встав на ноги, я зашагал на юго-запад, в направлении лагеря.
Что же все-таки произошло? Быть может, я просто заснул и
оказался затем в эпицентре песчаного урагана, который про-
тащил меня в бессознательном состоянии несколько миль по
пустыне? Ну, а если это не так? Тогда рушилась вся моя соз-
дававшаяся годами теория мифологического происхождения
странных снов — это значило, что Великая Раса существовала
на самом деле, и что ее посланцы в действительности могли
проникать сквозь любые временные преграды, вселяясь в тела
будущих обитателей нашей планеты. Это значило, что мое
собственное тело в период амнезии и впрямь служило при-
станищем для чужого сознания, проникшего в наш мир из
далекой эпохи палеогена, а я провел эти несколько лет в его
отвратительном облике, бродя по бесконечным коридорам и
улицам доисторических городов, беседуя с сотнями таких же,
как я, пленников, захваченных в разных точках времени и
пространства, изучая тайны Вселенной и составляя описание
своей цивилизации для гигантских архивов Великой Расы.
Это значило, что существовали и другие, еще более древние
и непостижимые создания, скрывавшиеся в подземных без-
днах, тогда как на поверхности, сменяя одна другую, появ-
лялись и исчезали разумные расы, нередко даже не подозре-
вавшие о страшной угрозе, что таилась до времени где-то
глубоко внизу, во внутренних областях планеты.
Я не хочу, я отказываюсь верить в то, что на всех нас, на
прошлом и будущем человечества лежит чудовищная тень
иного разума, подчинившего себе само время и сделавшего
все прочие расы заложниками своей неуемной жажды поз-
нания.
К счастью, у меня нет никаких вещественных доказа-
тельств того, что мне в действительности удалось найти под-
земный город, и — если законами Вселенной предусмотрено
вообще понятие справедливости — он не будет найден никог-
535
да. В любом случае я обязан рассказать хотя бы моему сыну
обо всем, что я видел в ту ночь, и пусть он сам попробует
отделить действительность от болезненных причуд воображе-
ния.
Я уже не раз говорил, что истина — какой бы она ни была
— полностью зависит от того, насколько реальным было сде-
ланное мной открытие. Мне очень трудно об этом писать —
хотя читатель этих записок, я уверен, давно уже обо всем
догадался. Все дело заключалось, конечно же, в книге, кото-
рую я извлек из металлической ячейки в стене подземного
хранилища.
Ничья рука не касалась этой книги за все недолгое — по
сравнению с возрастом этой планеты — существование чело-
вечества, и все же, когда я всего лишь на одну секунду зажег
фонарь над ее раскрытой страницей, я увидел отнюдь не иеро-
глифы, подобные тем, что испещряли все окружавшие меня
стены древнего города.
Вместо этого я увидел буквы знакомого мне алфавита, ко-
торые легко складывались в английские слова и фразы, на-
писанные — вне всякого сомнения — моим собственным по-
черком.
КОММЕНТАРИИ
АРТУР МЕЙЧЕН
Артур Мейчен (1863-1947) — валлийский писатель-мистик, входивший,
наряду с А.Блэквудом, С.Ромером и Б.Стокером в члены “Эзотерического
ордена Золотого Рассвета” — тайного общества, оказавшего огромное
влияние на широкий круг интеллектуалов первой четверти XX века. Автор
сборников “Сияющая пирамида”, “Пристанище души”, романов “Три самоз-
ванца”, “Холмы желаний”, а также многочисленных исследований, статей,
эссе и биографических работ.
Переводы выполнены по следующим изданиям: Machen A., The house of
souls, N.Y., Knopf, 1923; Machen A., The three impostors, N.Y., Knopf, 1930.
“Великий бог Пан”
1 Chippendale (англ.) — стиль мебели XVIII века; рококо с обилием тон-
кой резьбы. Свое название получил от знаменитого краснодеревщика Томаса
Чиппендейла (1718-1779).
2
Падуб (Ilex) — род растений семейства падубовых, преимущественно
вечнозеленые деревья или кустарники. Насчитывается свыше 400 видов, про-
израстающих в основном в тропических и субтропических, реже в умерен-
ных, зонах. Плоды падуба ядовиты для человека и многих животных.
3
И воплотился дьявол. И появился человек (лат.).
* Сокр. от Уодем-Колледж (один из колледжей Оксфордского универ-
ситета) .
5 Жилые кварталы, прилегающие к вокзалу Марилебон, конечной стан-
ции Западного района Лондона.
& Весь день хранит молчание, но света не бежит; играет полуночными
огнями, когда ввиду прибрежных вод заводят свое пенье эгипаны под звуки
флейт и перезвон кимбалов (лат.)
1 Один из беднейших районов Ист-Энда. Здесь в конце девятнадцатого
века орудовал неизвестный маньяк, получивший прозвище Джек-Потроши-
тель. Жертвами жестоких убийств стали семь проституток, у которых с хи-
рургической аккуратностью были вырезаны внутренние органы. Преступник
так и не был пойман.
Пиккадили — одна из главных улиц центральной части Лондона. Мей-
фэр — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда, известный своими до-
рогими магазинами и гостиницами.
537
9Фулем — большой парк в северо-западной части Лондона; бывшее место
королевской охоты.
^Двухколесный экипаж, движимый одной лошадью и управляемый ку-
чером, сидящим в верхней задней части кареты. Использовался как основное
наемное средство передвижения в Лондоне конца XIX века. Свое название
получил по имени изобретателя. В русских переводах чаще всего именуется
“кэбом”.
11 Имеется в виду знаменитый Гайд-Парк, место обычных прогулок как
пеших, так и конных, лондонской знати.
1 ^Красная или розовая тесьма традиционно употребляется в английском
судопроизводстве для скрепления различных документов.
“Сокровенный свет”
1 Так как у них нет поэта (лат.)
2
Имеется в виду Букингемский дворец — главная резиденция королев-
ской семьи в Лондоне. “Жить возле самого Дворца” — значит “жить в самом
центре”.
“Белые люди”
1 Жиль де Рец — знаменитый средневековый колдун и чернокнижник;
казнен за колдовство и многочисленные убийства, в том числе женщин и
детей.
2
Откр., 21.8: “Боязливых же, и неверных, и скверных, и убийц, и лю-
бодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов — участь в озере,
горящем огнем и серою...”
3
Джон Китс (1795-1821) — английский поэт-романтик, по своим взгля-
дам близкий к Шелли и Байрону. Последний считал, что в смерти Китса
(скончавшегося от туберкулеза в 1821 г.) повинна злобная критика в англий-
ских журналах, травивших молодого поэта. Возможно, именно “Блэквуду”
обращены следующие строки известной байроновской эпиграммы:
Кто убил Джона Китса?
— Я, — ответил свирепый журнал,
Выходящий однажды в квартал...
(Пер. С.Маршака)
4
Тофет — место на юго-востоке долины Енном, где в жертву Молоху
приносили детей. Впоследствии долина превратилась в свалку нечистот, и ее
стали называть геенной для изображения вечных мучений грешников после
смерти.
5 В английском языке у слов “Джаггернаут” (в индийской мифологии —
одно из воплощений бога Вишну, безжалостная и неумолимая сила) и “ар-
гонавт” (один из участников экспедиции за золотым руном) совпадает ко-
538
нечный элемент “naut”. При этом они, конечно, не могут иметь общей этимо-
логии.
6 Сэр Галахад — персонаж из средневековой легенды Мэлори о короле
Артуре и рыцарях Круглого Стола; воплощение благородства и бескорыстия.
‘‘Черная печать”
“Деяния римлян” (лат.)
2
Неизвестная земля (лат.)
3
“Об устройстве мира” (лат.)
4
Ни шагу назад (лат.)
5 Имеется в виду игра английских слов: “fairy” — эльф и “fair” — чес-
тный, справедливый, доблестный.
& Конъектура — восстановление испорченного или не поддающегося про-
чтению текста на основании исследований и сопоставлений.
“Белый порошок”
1 Изречением (лат.)
2
Все сверите(ся в тайне (лат.)
□
Бракосочекшие шабаша (лат.)
АБРАХАМ МЕРРИТ
Абрахам Меррит (1884-1943) — американский писатель и журналист,
работавший в жанре черной фантастики. Его перу принадлежат такие зна-
менитые произведения, как “Лунное озеро”, “Корабль Астарты”, “Семь ша-
гов к Сатане”, “Лицо в бездне”, “Живущие в мираже”, “Гори, ведьма, гори!”
(экранизированное как “Дьявольские куклы мадам Менделип”), “Ползи,
тень, ползи!” и “Черное колесо”
Переводы выполнены по изданию: Merrit A., The Fox Woman and Other
Tales, N.Y., Dutton, 1946.
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ
Г.Ф.Лавкрафт (1890-1947) — американский писатель, по праву счита-
ющийся отцом современной “черной литературы”. Его произведения, са-
мыми значительными из которых являются “Сияние из космоса”, “За гранью
времен”, “Зов Ктулху”, “Тень над Иннсмутом” и “Дело Чарльза Декстера
Уорда”, оказали огромное влияние практически на всех авторов, работающих
ныне в жанре “литературы ужасов”
Переводы выполнены по изданиям: Lovecraft Н.Р., Dunwich Horror and
Other Tales, Sauk City, Arkham House, 1946; Lovecraft H.P. and Derleth A.,
Survivor and Other Tales of Horror, Ballantain Books, 1973.
539
“Зов Ктулху”
1 Левант — название некоторых стран, прилегающих к восточной части
Средиземного моря. Чаще всего служит для обозначения территории госу-
дарств Сирии и Ливана.
2
Пер. Е.Мусихина
“Крылатая смерть”
1 Рассказ написан в соавторстве с Хазель Хилдом.
2
Glossina palpalis и Glossina marsitans (лат.) — разновидности мухи цеце
(Glossina). Являются разносчиком трипаносомиаса (Tripanosoma gambiense)
— сонной болезни человека, от которой в Африке ежегодно погибают тысячи
человек. Упоминаемый ниже препарат трипарсамид, скорее всего, является
выдумкой Лавкрафта.
3
Счастливого пути! (фр.)
“Ночное Братство”
1 Рассказ был дописан Августом Дерлетом после смерти Г.Ф.Лавкрафта.
2
Нильс Бор (1885-1962) — датский ученый, один из создателей совре-
менной физики. Разработал теорию атомного ядра и ядерных реакций, в годы
Второй мировой войны выехал из Дании в США, где принимал участие в
создании атомного оружия. Кроме того, им был написан ряд трудов по фи-
лософии естествознания.
3
Сара Хелен Уитмен — последняя романтическая привязанность в жизни
Эдгара По. Их помолвка была расстроена не без участия многочисленных
“доброжелателей”, и вскоре после того, осенью 1849 года, Эдгар По был
найден в бессознательном состоянии на улице г.Балтимора и четыре дня сп-
устя скончался в местном госпитале.
“Ведьмин Лог”
1 Рассказ был дописан Августом Дерлетом после смерти Г.Ф.Лавкрафта.
“Комната с заколоченными ставнями”
1 Рассказ был дописан Августом Дерлетом после смерти Г.Ф.Лавкрафта.
2
Сорбонна — сначала богословский колледж, а с 1554 по 1792 г. тео-
логический факультет Парижского университета. До настоящего времени
Сорбонной нередко называют весь Парижский университет в целом.
з
Морфей — в греческой мифологии бог сновидений, сын бога сна Гипно-
са.
4
Понапе — атолл в группе Каролинских островов в Микронезии, посреди
лагуны которого сохранились развалины Нан-Мадола — ныне мертвого го-
рода, возведенного из огромных базальтовых блоков на 92-х искусственных
островках. Происхождение строителей города, так же как и назначение не-
540
которых сооружений, до сих пор остаются загадкой для ученых. При вскры-
тии гробницы Сауделеров — древних правителей Нап-Мадола — выяснилось,
что они по своему антропологическому типу отличались от микронезийского
населения архипелага.
5дагон (от финикийского “даг” — рыба) — западно-семитский бог —
покровитель рыбной ловли. Вероятно, изначально бог — податель пищи.
6 Ост-Индия — в прошлом распространенное название Индии и некото-
рых других стран Южной и Юго-Восточной Азии в отличие от Вест-Ипдйи
— общего наименования островов Атлантического океана, расположенных
между материками Северной и Южной Америки (Кубы, Гаити, Ямайки и
др.).
? Уолт Уитмен (1819-1892) — великий американский поэт. В его твор-
честве идея очищающей человека близости к природе приобрела воистину
космический размах — любой человек и любая вещь воспринимаются им на
фоне бесконечной во времени и пространстве Вселенной. Главная книга Уит-
мена, “Листья травы”, многократно им дополнявшаяся и переиздававшаяся,
не пользовалась широким спросом при жизни поэта, по впоследствии оказала
огромное влияние па американскую и мировую литературу.
“За гранью времен”
Амнезия (мед.) — заболевание, характеризующееся отсутствием вос-
поминаний или неполными воспоминаниями о событиях и переживаниях оп-
ределенного периода времени.
Адъюнкт-профессор — лицо, проходящее научную стажировку, по-
мощник профессора.
3
Цикадовые (или саговники, бот.) — класс голосеменных древесных
растений, распространенных в тропиках и субтропиках.
4Лепидодендрон — род вымерших крупных деревьев (высотой до 30 м),
существовавших на Земле до конца каменноугольного периода.
5 Сигиллярии (бот.) — семейство вымерших древовидных растеп
имевших колоннообразные стволы высотой до 30 м.
6 Агглютинация (лингв.) — образование грамматических форм и про-
изводных слов путем последовательного присоединения к корню слова грам-
матически однозначных аффиксов.
Лабиринтодонты (зоол.) — подкласс вымерших земноводных, внешне
напоминавших крокодилов или саламандр.
v
Криноидеи (зоол.) — разновидность морской лилии, класс иглокожих,
шаровидные или чашечкообразные морские животные. Ископаемые экземп-
ляры достигали в длину 20 м.
о
Брахиоподы (или плсчсногие, зоол.) — класс морских животных типа
щупальцевых с телом, покрытым двустворчатой раковиной.
541
О Полипы (зоол.) — морские либо пресноводные кишечнополостные,
живущие, как правило, большими колониями (напр. коралловые полипы).
Способны к регенерации утраченных частей тела.
* 1 Большая Песчаная Пустыня — расположена на северо-западе Австра-
лии; одно из самых жарких и засушливых мест этого материка.
542
Содержание
АРТУР МЕЙЧЕН
Великий бог Пан. Пер.И.Богданова.......................6
Сокровенный свет. Пер. Л.Сумм........................74
Белые люди. Пер. А.Хромовой.........................104
Черная печать. Пер. О.Рединой.......................142
Белый порошок. Пер. О.Рединой.......................177
АБРАХАМ МЕРРИТ
Сквозь драконье стекло. Пер. Д.Арсеньева.............194
Храм лис. Пер. Д.Арсеньева..........................207
Две строчки на старофранцузском. Пер. Д.Арсеньева...245
Лесные женщины. Пер. Д.Арсеньева....................265
Жители ада. Пер. Д.Арсеньева........................292
Г.Ф.ЛАВКРАФТ
Зов Ктулху. Пер. Л.Кузнецова.........................308
Крылатая смерть. Пер. Л.Кузнецова...................349
Ночное братство. Пер. В.Дорогокупли.................378
Ведьмин Лог. Пер. В.Дорогокупли.....................403
Комната с заколоченными ставнями. Пер. Е.Мусихина....420
За гранью времен. Пер. В.Дорогокупли................461
Комментарии.........................................537
Литературно-художественное издание
Жители ада
Редактор О.Л.Сафьянова
ИБ №9
Подписано в печать 30.03.93. Формат 84x108/32
Бумага газетная. Гарнитура “Таймс”. Печать офсетная.
Уч.-изд.л. 30,4- Усл.печ.л. 28,7. Тираж 200 тыс. экз.
Заказ №21506,093-2.
Издательство “Ладь”
620062, г.Екатеринбург, ул.Мира, 19.
Отпечатано с готовых диапозитивов, предоставлен-
ных Многоотраслевой компанией «Петровские ворота»
на ЦКФ ВМФ