/
Автор: Лавкрафт Г.Ф.
Теги: литература литературоведение художественная литература повесть рассказы сонеты
ISBN: 5-352-01613-7
Год: 2005
Текст
тварь
на
[ ГОВАРД 1
ФИЛЛИПС
[ЛАВКРАФТ]
тварь
на пороге
пороге
АЗБУКА
АЗБУКА
ГОВАРД ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
ГОВАРД
ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
Тварь
на пороге
Повесть
Рассказы
Сонеты
А
Санкт-Петербург
Издательство «Азбука-классика»
2005
УДК 82/89
ББК84.7 США
Л 13
Перевод с английского
О. Алякринского, В. Бернацкой, Л. Володарской,
Е. Любимовой, О. Минковского
Оформление В. Пожидаева
Лавкрафт Г. Ф.
Л 13 Тварь на пороге: Повесть, рассказы, сонеты / Пер.
с англ. О. Алякринского, В. Бернацкой, Л. Володар-
ской и др. — СПб.: Азбука-классика, 2005. — 608 с.
ISBN 5-352-01613-7
Избранные произведения мастера литературы ужасов — авто-
ра, не опубликовавшего при жизни ни одной книги, но ставшего
маяком и ориентиром целого жанра, кумиром как широких чита-
тельских масс, так и рафинированных интеллектуалов. Сам Борхес
восхищался его рассказами, в которых место человека — на дале-
кой периферии вселенской схемы вещей, а силы надмирные все-
ляют в души неосторожных священный ужас. Кроме классических
рассказов и повестей, в книгу входит цикл сонетов «Трибы с Юг-
гота» и развернутое эссе «Сверхъестественный ужас в литературе»
ISBN 5-352-01613-7
© О. Алякринский, перевод, 2005
© В. Бернацкая, перевод, 2005
© Л. Володарская, перевод, примечания, 2005
© Е. Любимова, перевод, 2005
© О. Мичковский, перевод, примечания, 2005
© « Азбука-класси ка», 2005
ХРЕБТЫ БЕЗУМИЯ
I
Против своей воли начинаю я этот рассказ, меня вы-
нуждает явное нежелание ученого мира прислушаться к
моим советам, они жаждут доказательств. Не хотелось бы
раскрывать причины, заставляющие меня сопротивляться
грядущему покорению Антарктики — попыткам растопить
вечные льды и повсеместному бурению в поисках полезных
ископаемых. Впрочем, советы мои и на этот раз могут ока-
заться ненужными.
Понимаю, что рассказ мой поселит в душах многих со-
мнения в его правдивости, но скрой я самые экстравагант-
ные и невероятные события, что останется от него? В мою
пользу, однако, свидетельствуют неизвестные дотоле фото-
графии, в том числе и сделанные с воздуха, — очень четкие
и красноречивые. Хотя, конечно, и здесь найдутся сомне-
вающиеся — ведь некоторые ловкачи научились великолеп-
но подделывать фото. Что касается зарисовок, то их-то уж
наверняка сочтут мистификацией, хотя, думаю, искусствове-
ды основательно поломают голову над техникой загадочных
рисунков.
Мне приходится надеяться лишь на понимание и под-
держку тех немногих гениев науки, которые, с одной сто-
роны, обладают большой независимостью мысли и способны
оценить ужасающую убедительность предъявленных дока-
зательств, сопоставив их с некоторыми таинственными пер-
вобытными мифами; а с другой — имеют достаточный вес
в научном мире, чтобы приостановить разработку всевоз-
можных грандиозных программ освоения Хребтов Безумия.
Жаль, что ни я, ни мои коллеги, скромные труженики на-
уки из провинциальных университетов, не можем считать-
[5]
ся достаточными авторитетами в столь сложных и абсолют-
но фантастических областях бытия.
В строгом смысле слова мы и специалистами-то в них не
являемся. Меня, например, Мискатоникский университет на-
правил в Антарктику как геолога: с помощью замечательной
буровой установки, сконструированной профессором нашего
же университета Фрэнком X. Пэбоди, мы должны были до-
быть с большой глубины образцы почвы и пород. Не стре-
мясь прослыть пионером в других областях науки, я тем не
менее надеялся, что это новое механическое устройство помо-
жет мне многое разведать и увидеть в ином свете.
Как читатель, несомненно, знает из наших сообщений,
установка Пэбоди принципиально нова и пока не имеет
себе равных. Ее незначительный вес, портативность и со-
четание принципа артезианского действия бура с принципом
вращающегося перфоратора дают возможность работать с
породами разной твердости. Стальная бурильная коронка,
складной хвостовик бура, бензиновый двигатель, разборная
деревянная буровая вышка, принадлежности для взрывных
работ, тросы, специальное устройство для удаления разру-
шенной породы, несколько секций бурильных труб — ши-
риной по пять дюймов, а длиной, в собранном виде, до
тысячи футов, — все это необходимое для работы снаряже-
ние могло разместиться всего на трех санях, в каждые из
которых впрягалось по семь собак. Ведь большинство ме-
таллических частей изготовлялось из легких алюминиевых
сплавов. Четыре огромных самолета, сконструированных
фирмой Дорнье для полетов на большой высоте в аркти-
ческих условиях и снабженных специальными устройства-
ми для подогрева горючего, а также для скорейшего запус-
ка двигателя (последнее — также изобретение Пэбоди), мог-
ли доставить нашу экспедицию в полном составе с базы на
краю ледникового барьера в любую нужную нам точку. А там
можно передвигаться уже и на собаках.
Мы планировали исследовать за один антарктический
сезон — немного задержавшись, если потребуется, — как
можно больший район, сосредоточившись в основном у гор-
ных хребтов и на плато к югу от моря Росса. До нас в этих
[6]
местах побывали Шеклтон, Амундсен, Скотт и Бэрд. Имея
возможность часто менять стоянку и перелетать на боль-
шие расстояния, мы надеялись получить самый разнород-
ный геологический материал. Особенно интересовал нас до-
кембрийский период — образцы антарктических пород это-
го времени мало известны научному миру. Хотелось также
привезти с собой и куски отложений из верхних пластов,
содержащих органические остатки, — ведь знание ранней
истории этого сурового, пустынного царства холода и смер-
ти необычайно важно для науки о прошлом Земли. Извест-
но, что в давние времена климат на Антарктическом мате-
рике был теплым и даже тропическим, а растительный и
животный мир богатым и разнообразным; теперь же из все-
го этого изобилия сохранились лишь лишайники, морская
фауна, паукообразные и пингвины. Мы очень надеялись
пополнить и уточнить информацию о былых формах жиз-
ни. В тех случаях, когда бурение покажет, что здесь нахо-
дятся остатки фауны и флоры, мы взрывом увеличим от-
верстие и добудем образцы нужного размера и кондиции.
Из-за того, что внизу, на равнине, толща ледяного по-
крова равнялась миле, а то и двум, нам приходилось бурить
скважины разной глубины на горных склонах. Мы не мог-
ли позволить себе терять время и бурить лед даже значи-
тельно меньшей толщины, хотя Пэбоди и придумал, как
растапливать его с помощью вмонтированных в перфора-
тор медных электродов, работающих от динамо-машины.
После нескольких экспериментов мы отказались от такой
затеи, а теперь именно этот отвергнутый нами метод соби-
рается использовать, несмотря на все наши предостереже-
ния, будущая экспедиция Старкуэтера-Мура.
Об экспедиции Мискатоникского университета широ-
кая общественность знала из наших телеграфных отчетов,
публиковавшихся в «Аркхемской газете» и материалах «Ас-
сошиэйтед пресс», а позднее — из статей Пэбоди и моих.
Среди ее членов были четыре представителя университета:
Пэбоди, биолог Лейк, физик Этвуд, он же метеоролог, и я,
геолог и номинальный глава группы, а также шестнадцать
помощников: семеро студентов последнего курса и девять
17]
опытных механиков. Двенадцать из шестнадцати могли уп-
равлять самолетом, и все, кроме двоих, были умелыми ра-
дистами. Восемь разбирались в навигации, умели пользо-
ваться компасом и секстантом, в том числе Пэбоди, Этвуд
и я. Кроме того, на двух наших кораблях — допотопных
деревянных китобойцах, предназначенных для работы в арк-
тических широтах и имеющих дополнительные паровые дви-
гатели, — были полностью укомплектованные команды.
Финансировали нашу экспедицию Фонд Натаниэля Дерби
Пикмена, а также еще несколько спонсоров; сборы проходили
очень тщательно, хотя особой рекламы не было. Собаки, сани,
палатки с необходимым снаряжением, сборные части самоле-
тов — все перевозилось в Бостон и там грузилось на пароходы.
Великолепной оснащенностью экспедиции мы во многом обя-
заны бесценному опыту наших недавних блестящих предшест-
венников: мы придерживались их рекомендаций во всем, что
касалось продовольствия, транспорта, разбивки лагеря и ре-
жима работы. Многочисленность таких предшественников и
их заслуженная слава стали причиной того, что наша экспеди-
ция, несмотря на ее значительные успехи, не привлекла особо-
го внимания общественности.
Как упоминалось в газетах, мы отплыли из Бостона вто-
рого сентября 1930 года и шли вначале вдоль североамери-
канского побережья. Пройдя Панамский канал, взяли курс
на острова Самоа, сделав остановку там, а затем в Хобарте,
административном центре Тасмании, где в последний раз
пополнили запасы продовольствия. Никто из нас прежде
не был в полярных широтах, и потому мы целиком пола-
гались на опыт наших капитанов, старых морских волков,
не один год ловивших китов в южных морях, — Дж. Б. Дуг-
ласа, командовавшего бригом «Аркхем» и осуществлявше-
го также общее руководство кораблями, и Георга Торфин-
сена, возглавлявшего экипаж барка «Мискатоник».
По мере удаления от цивилизованного мира солнце все
позже заходило за горизонт — день увеличивался. Около
62° южной широты мы заметили первые айсберги — плос-
кие, похожие на огромные столы глыбы с вертикальными
стенками, и еще до пересечения Южного полярного круга,
[8]
кое событие было отпраздновано нами двадцатого октября
с традиционной эксцентричностью, стали постоянно наты-
каться на ледяные заторы. После долгого пребывания в тро-
пиках резкий спад температуры особенно мучил меня, но
я постарался взять себя в руки в ожидании более суровых
испытаний. Меня часто приводили в восторг удивительные
атмосферные явления, в том числе впервые увиденный мною
поразительно четкий мираж: отдаленные айсберги вдруг ясно
представились зубчатыми стенами грандиозных и фантас-
тичных замков.
Пробившись сквозь льды, которые, к счастью, имели в
себе открытые разломы, мы вновь вышли в свободные воды
в районе 67° южной широты и 175° восточной долготы.
Утром двадцать шестого октября на юге появилась ослепи-
тельно блиставшая белая полоска, а к полудню всех нас
охватил восторг: перед нашими взорами простиралась ог-
ромная заснеженная горная цепь, казалось не имевшая кон-
ца. Словно часовой на посту, высилась она на краю вели-
кого и неведомого материка, охраняя таинственный мир
застывшей смерти. Несомненно, то были открытые Россом
горы Адмиралтейства, и, следовательно, нам предстояло, обо-
гнув мыс Адэр, плыть вдоль восточного берега Земли Вик-
тории до места будущей базы на побережье залива Мак-
Мердо, у подножия вулкана Эребус на 77° 9’ южной широты.
Заключительный этап нашего пути был особенно впечат-
ляющим и будоражил воображение. Величественные, пол-
ные тайны хребты скрывали от нас материк, а слабые лучи
солнца, невысоко поднимавшегося над горизонтом даже в
полдень, не говоря уж о полуночи, бросали розовый от-
блеск на белый снег, голубоватый лед, разводья между льди-
нами и на темные, торчащие из-под снега гранитные вы-
ступы скал. Вдали, среди одиноких вершин, буйствовал сви-
репый антарктический ветер; лишь ненадолго усмирял он
свои бешеные порывы; завывания его вызывали смутное
представление о диковатых звуках свирели; они разноси-
лись далеко и в силу неких подсознательных мнемоничес-
ких причин беспокоили и даже вселяли ужас. Все вокруг
напоминало странные и тревожные азиатские пейзажи Ни-
[9]
колая Рериха, а также еще более невероятные и нарушаю-
щие душевный покой описания зловещего плоскогорья Ленг,
которые дает безумный араб Абдула Альхазред в мрачном
«Некрономиконе». Впоследствии я не раз пожалел, что, бу-
дучи студентом колледжа, заглядывал в эту чудовищную
книгу.
Седьмого ноября горная цепь на западе временно исчез-
ла из поля нашего зрения; мы миновали остров Франклина,
а на следующий день вдали, на фоне длинной цепи гор Пер-
ри, замаячили конусы вулканов Эребус и Террор на острове
Росса. На востоке же белесой полосой протянулся огромный
ледяной барьер толщиной не менее двухсот футов. Резко
обрываясь, подобно отвесным скалам у берегов Квебека, он
ясно говорил, что кораблям идти дальше нельзя. В полдень
мы вошли в залив Мак-Мердо и встали на якорь у куряще-
гося вулкана Эребус. Четкие очертания этого гиганта высо-
той 12 700 футов напомнили мне японскую гравюру свя-
щенной Фудзиямы; сразу же за ним призрачно белел потух-
ший вулкан Террор, высота его равнялась 10 900 футам.
Эребус равномерно выпускал из своего чрева дым, и
один из наших ассистентов, одаренный студент по фамилии
Денфорт, обратил наше внимание, что на заснеженном скло-
не темнеет нечто напоминающее лаву. Он также прибавил,
что, по-видимому, именно эта гора, открытая в 1840 году,
послужила источником вдохновения для По, который спус-
тя семь лет написал:
Было сердце мое горячее,
Чем серы поток огневой,
Чем лавы поток огневой,
Бегущий с горы Эореи
Под ветра полярного вой,
Свергающийся с Эореи
Под бури арктической вой*.
Денфорт, большой любитель такого рода странной, экс-
центрической литературы, мог говорить о По часами. Меня
самого интересовал этот писатель, сделавший Антарктиду
1 Пер. К. Чуковского.
[10]
местом действия своего самого длинного произведения —
волнующей и загадочной «Повести о приключениях Арту-
ра Гордона Пима».
А на голом побережье и на ледяном барьере вдали с шум-
ным гоготанием бродили, переваливаясь и хлопая ластами,
толпы нелепейших созданий — пингвинов. В воде плавало
множество жирных чаек, поверхность медленно дрейфую-
щих льдин была также усеяна ими.
Девятого числа, сразу после полуночи, мы с превеликим
трудом добрались на крошечных лодчонках до острова Рос-
са, таща за собой канаты, соединяющие нас с обоими ко-
раблями; снаряжение и продовольствие доставили позже
на плотах. Ступив на антарктическую землю, мы пережили
чувства острые и сложные, несмотря на то что до нас здесь
уже побывали Скотт и Шеклтон. Палаточный лагерь, раз-
битый нами прямо у подножия вулкана, был всего лишь
временным пристанищем, центр же управления экспеди-
цией оставался на «Аркхеме». Мы перевезли на берег все
бурильные установки, а также собак, сани, палатки, продо-
вольствие, канистры с бензином, экспериментальную уста-
новку по растапливанию льда, фотоаппараты, аэрокамеры,
разобранные самолеты и прочее снаряжение, в том числе
три миниатюрных радиоприемника — помимо тех, что по-
мещались в самолетах. В какой бы части ледяного конти-
нента мы ни оказались, они помогли бы нам не терять связь
с «Аркхемом». А с помощью мощного радиопередатчика на
«Аркхеме» осуществлялась связь с внешним миром; сооб-
щения о ходе работ регулярно посылались в «Аркхемскую
газету», имевшую свою радиостанцию в Кингпорт-Хеде (штат
Массачусетс). Мы надеялись завершить дела к исходу ан-
тарктического лета, а в случае неудачи перезимовать на
«Аркхеме», послав «Мискатоник» домой заблаговременно —
до того, как станет лед, — за свежим запасом продовольствия.
Не хочется повторять то, о чем писали все газеты, и
рассказывать еще раз о штурме Эребуса; об удачных про-
бах, взятых в разных частях острова; о неизменной, благо-
даря изобретению Пэбоди, скорости бурения, которая не
снижалась даже при работе с очень твердыми породами; об
[И]
удачных испытаниях устройства по растапливанию льда;
об опаснейшем подъеме на ледяной барьер с санями и сна-
ряжением и о сборке пяти самолетов в лагере на ледяной
круче. Все члены нашей экспедиции — двадцать мужчин и
пятьдесят пять ездовых собак — чувствовали себя превос-
ходно, правда до сих пор мы еще не испытывали лютого
холода или ураганного ветра. Ртуть в термометре держа-
лась на отметках четыре—семь градусов ниже нуля — мо-
розы, к которым мы привыкли у себя в Новой Англии, где
зимы бывают довольно суровыми. Лагерь на ледяном ба-
рьере был также промежуточным, там предполагалось хра-
нить бензин, провизию, динамит и еще некоторые необхо-
димые вещи.
Экспедиция могла рассчитывать только на четыре само-
лета, пятый оставался на базе под присмотром летчика и
еще двух подручных и в случае пропажи остальных само-
летов должен был доставить нас на «Аркхем». Позже, когда
какой-нибудь самолет или даже два были свободны от пе-
ревозки аппаратуры, мы использовали их для связи: поми-
мо этой основной базы у нас имелось еще одно временное
пристанище на расстоянии шестисот—семисот миль — в юж-
ной части огромного плоскогорья, рядом с ледником Бирд-
мора. Несмотря на метели и жесточайшие ветры, постоян-
но дующие с плоскогорья, мы в целях экономии и эффек-
тивности работ отказались от промежуточных баз.
В радиосводках от двадцать первого ноября сообщалось
о нашем захватывающем беспосадочном полете в течение
четырех часов над бескрайней ледяной равниной, окайм-
ленной на западе горной грядой. Рев мотора разрывал ве-
ковое безмолвие; ветер не мешал полету, а попав в туман,
мы продолжили путь по радиокомпасу.
Когда между 83° и 84° южной широты впереди замаячил
некий массив, мы поняли, что достигли ледника Бирдмора,
самого большого шельфового ледника в мире; ледяной по-
кров моря сменяла здесь суша, горбатившаяся хребтами.
Теперь мы окончательно вступали в сверкающее белизной
мертвое безмолвие крайнего юга. Не успели мы это осо-
знать, как вдали, на востоке, показалась гора Нансена, вы-
[12]
сота которой равняется почти 15 000 футов. Удачная раз-
бивка лагеря за ледником на 86° 7’ южной широты и 174’23’
восточной долготы и невероятно быстрые успехи в буриль-
ных и взрывных работах, проводившихся в нескольких мес-
тах, куда мы добирались на собаках или на самолетах,—
все это успело стать достоянием истории, так же как и
триумфальное восхождение Пэбоди с двумя студентами, Гед-
ни и Кэрролом, на гору Нансена, которое они совершили
тринадцатого—пятнадцатого декабря. Находясь на высоте
8500 футов над уровнем моря, мы путем пробного бурения
обнаружили твердую почву уже на глубине двадцати футов
и, прибегнув к установке Пэбоди, растапливающей снег и
лед, смогли добыть образцы пород там, где до нас не по-
мыслил бы это сделать ни один исследователь. Полученные
таким образом докембрийские граниты и песчаники под-
твердили наше предположение, что у плато и большей, про-
стирающейся к западу части континента одно происхожде-
ние, чего нельзя было сказать о районах, лежащих к юго-
востоку от Южной Америки; они, по нашему разумению,
составляли другой, меньший континент, отделенный от ос-
новного воображаемой линией, соединяющей моря Росса и
Уэдделла. Впрочем, Бэрд никогда не соглашался с нашей
теорией.
В некоторых образцах песчаников, которые после буре-
ния и взрывных работ обрабатывались уже долотом, мы
обнаружили крайне любопытные вкрапления органических
остатков — окаменевшие папоротники, морские водоросли,
трилобиты, кринойды и некоторых моллюсков — лингвелл
и гастроподов, что представляло исключительный интерес
для изучения первобытной истории континента. Встреча-
лись там и странного вида треугольные полосатые отпечатки,
около фута в основании, которые Лейк собирал по частям
из сланца, добытого на большой глубине в самой западной
точке бурения, недалеко от гор Королевы Александры. Био-
лог Лейк посчитал полосатые вкрапления фактом необыч-
ным и наводящим на размышления; я же как геолог не
нашел здесь ничего удивительного — такой эффект часто
встречается в осадочных породах. Сланцы сами по себе —
ИЗ]
метаморфизированные образования, в них всегда есть спрес-
сованные осадочные породы; под давлением они могут при-
нимать самые невероятные формы — так что особых при-
чин для недоумения я тут не видел.
Шестого января 1931 года Лейк, Пэбоди, Дэниэлз, все
шестеро студентов, четыре механика и я вылетели на двух
самолетах в направлении Южного полюса, однако разы-
гравшийся не на шутку ветер, который, к счастью, не пере-
рос в частый здесь свирепый ураган, заставил нас пойти на
вынужденную посадку. Как писали газеты, это был один из
наших разведывательных полетов, когда мы наносили на
карту топографические особенности местности, где еще не
побывал ни один исследователь Антарктиды. Предыдущие
полеты оказались в этом отношении неудачными, хотя мы
вдоволь налюбовались тогда призрачно-обманчивыми по-
лярными миражами, о которых во время морского путеше-
ствия получили лишь слабое представление. Далекие гор-
ные хребты парили в воздухе как сказочные города, а белая
пустыня под волшебными лучами низкого полночного солн-
ца часто обретала золотые, серебряные и алые краски стра-
ны грез, суля смельчаку невероятные приключения. В пас-
мурные дни полеты становились почти невозможны: земля
и небо сливались в одно таинственное целое и разглядеть
линию горизонта в этой снежной хмари было очень трудно.
Наконец мы приступили к выполнению нашего перво-
начального плана, готовясь перелететь на пятьсот миль к
западу и разбить там еще один лагерь, который, как мы
ошибочно полагали, будет находиться на другом, малом кон-
тиненте. Было интересно сравнить геологические образцы
обоих районов. Наше физическое состояние оставалось пре-
восходным — сок лайма разнообразил наше питание, состо-
явшее из консервов и солонины, а умеренный холод позво-
лял пока не кутаться. Лето было в самом разгаре, и, поспе-
шив, мы могли закончить работу к марту и тем избежать
долгой тяжкой зимовки в период антарктической ночи. На
нас уже обрушилось несколько жестоких ураганов с запада,
но урона мы не понесли благодаря изобретательности Эт-
вуда, поставившего элементарные защитные устройства во-
(14]
круг наших самолетов и укрепившего палатки. Нам фан-
тастически везло.
В мире знали о нашей программе, а также об упрямой
настойчивости, с которой Лейк требовал до переселения на
новую базу совершить вылазку в западном, а точнее, в се-
веро-западном направлении. Он много думал об этих стран-
ных треугольных вкраплениях, мысль о них не давала ему
покоя; в результате ученый пришел к выводу, что их при-
сутствие в сланцах противоречит природе вещей и не от-
вечает соответствующему геологическому периоду. Любо-
пытство его было до крайности возбуждено, ему отчаянно
хотелось возобновить буровые и взрывные работы в запад-
ном районе, где отыскались эти треугольники. Он почему-
то уверовал в то, что мы встретились со следами крупного,
неизвестного науке организма, основательно продвинувше-
гося на пути эволюции, однако почему-то выпадающего из
классификации. Странно, но горная порода, сохранившая
их, относилась к глубокой древности — кембрийскому, а
может, и докембрийскому периоду, что исключало возмож-
ность существования не только высокоразвитой, но и про-
чей жизни, кроме разве одноклеточных и трилобитов. Слан-
цам, в которых отыскались странные следы, было от пяти-
сот до тысячи миллионов лет.
II
Полагаю, читатели с неослабевающим вниманием сле-
дили за нашими сообщениями о продвижении группы Лей-
ка на северо-запад, в края, куда не только не ступала нога
человека, но о которых и помыслить-то раньше было не-
возможно. А какой бы поднялся переполох, упомяни мы о
его надеждах на пересмотр целых разделов биологии и гео-
логии. Его предварительная вылазка совместно с Пэбоди и
еще пятью членами экспедиции, длившаяся с одиннадцато-
го по восемнадцатое января, омрачилась гибелью двух со-
бак при столкновении саней с оледеневшими каменными
выступами. Однако бурение принесло Лейку дополнитель-
115 1
ные образцы архейских сланцев, и тут даже я заинтересо-
вался явными и многочисленными свидетельствами при-
сутствия органических остатков в этих древнейших плас-
тах. Впрочем, то были следы крайне примитивных организ-
мов — революции в науке подобное открытие не сделало
бы, оно говорило лишь в пользу того, что низшие формы
жизни существовали на Земле еще в докембрии. Поэтому
я по-прежнему не видел смысла в требовании Лейка изме-
нить наш первоначальный план, внеся в него экспедицию
на северо-запад, что потребовало бы участия всех четырех
самолетов, большого количества людей и всех машин. И все
же я не запретил эту экспедицию, хотя сам решил не уча-
ствовать в ней, несмотря на все уговоры Лейка. После от-
лета группы на базе остались только мы с Пэбоди и еще
пять человек; я туг же засел за подробную разработку марш-
рута восточной экспедиции. Еще раньше пришлось приос-
тановить полеты самолета, начавшего перевозить бензин из
лагеря у пролива Мак-Мердо. На базе остались только од-
ни сани и девять собак: совсем без транспорта находиться
в этом безлюдном крае вечной смерти было неразумно.
Как известно, Лейк на своем пути в неведомое посылал
с самолета коротковолновые сообщения, они принимались
как нами, в южном лагере, так и на «Аркхеме», стоявшем
на якоре в заливе Мак-Мердо, откуда передавались дальше
всему миру — на волне около пятидесяти метров. Экспе-
диция стартовала в четыре часа утра двадцать второго ян-
варя, а первое послание мы получили уже два часа спустя.
В нем Лейк извещал нас, что они приземлились в трехстах
милях от базы и тотчас приступают к бурению. Через шесть
часов поступило второе, очень взволнованное сообщение:
после напряженной работы им удалось пробурить узкую
скважину и подорвать породу; наградой стали куски слан-
цев — на них обнаружились те же отпечатки, из-за которых
и заварился весь этот сыр-бор.
Через три часа мы получили очередную краткую сводку:
экспедиция возобновила полет в условиях сильного ветра. На
мой приказ не рисковать Лейк резко возразил, что новые
находки оправдают любой риск. Я понимал, что он потерял
[16]
голову и взбунтовался, — дальнейшая судьба всей экспеди-
ции находилась теперь под угрозой. Оставалось только ждать,
и я со страхом представлял себе, как мои товарищи стре-
мительно движутся в глубь коварного и зловещего белого
безмолвия, готового обрушить на них свирепые ураганы,
озадачить непостижимыми тайнами и простирающегося на
полторы тысячи миль — вплоть до малоизученного побе-
режья Земли Королевы Мэри и Берега Нокса.
Затем часа через полтора поступило еще одно, крайне
эмоциональное послание прямо с самолета, оно почти из-
менило мое отношение к экспедиции Лейка и заставило
пожалеть о своем неучастии:
<22.05. С борта самолета. После снежной бури впереди показа-
лись горы необычайной величины. Возможно, не уступают Гима-
лаям, особенно если принять во внимание высоту самого плато.
Наши координаты примерно 76° 15' южной широты и 113° 10' вос-
точной долготы. Горы застилают весь горизонт. Кажется, вижу два
курящихся конуса. Вершины все черные — снега на них нет. Рез-
кий ветер осложняет полет».
После этого сообщения все мы, затаив дыхание, застыли
у радиоприемника. При мысли о гигантских горных хреб-
тах, возвышающихся неприступной крепостью в семистах
милях от нашего лагеря, у нас перехватило дыхание. В нас
проснулся дух первопроходцев, и мы от души радовались,
что наши товарищи, пусть без нас, совершили такое важное
открытие. Через полчаса Лейк снова вышел на связь:
«Самолет Мултона совершил вынужденную посадку у подно-
жия гор. Никто не пострадал, думаем сами устранить поврежде-
ния. Все необходимое перенесем на остальные три самолета —
независимо от того, полетим дальше или вернемся на базу. Теперь
нет нужды путешествовать с грузом. Невозможно представить
себе величие этих гор. Сейчас налегке полечу на разведку в само-
лете Кэрролла.
Вам трудно вообразить себе здешний пейзаж. Самые высокие
вершины вздымаются ввысь более чем на тридцать пять тысяч
футов. У Эвереста нет никаких шансов. Этвуд остается на зем-
ле — будет определять с помощью теодолита высоту местности,
а мы с Кэрроллом немного полетаем. Возможно, я ошибся от-
носительно конусов, потому что формация выглядит слоистой.
Должно быть, докембрийские сланцы с вкраплением других плас-
I 17]
тов. На фоне неба прочерчены странные конфигурации — на са-
мых высоких вершинах как бы лепятся правильные секции ка-
ких-то кубов. В золотисто-алых лучах заходящего солнца все это
выглядит очень впечатляюще — будто приоткрылась дверь в ска-
зочный, чудесный мир. Или — ты дремлешь и тебе снится таин-
ственная, диковинная страна. Жаль, что вас здесь нет, — хотелось
бы услышать ваше мнение».
Хотя была глубокая ночь, ни один из нас не подумал
идти спать. Должно быть, то же самое происходило на базе
в заливе и на «Аркхеме», где также приняли это сообще-
ние. Капитан Дуглас сам вышел в эфир, поздравив всех с
важным открытием, к нему присоединился Шерман, радист
с базы. Мы, конечно, сожалели о поломке самолета, но на-
деялись, что ее легко устранить. И вот в двадцать три часа
мы опять услышали Лейка:
«Летим с Кэрроллом над горами. Погода не позволяет штур-
мовать самые высокие вершины, но это можно будет сделать поз-
же. Трудно и страшно подниматься на такую высоту, но игра
стоит свеч. Горная цепь тянется сплошным массивом — никакого
проблеска с другой стороны. Некоторые вершины превосходят
самые высокие пики Гималаев и выглядят очень необычно. Хреб-
ты состоят из докембрийских сланцевых пород, но в них явно
угадываются пласты другого происхождения. Насчет вулканов я
ошибся. Конца этим горам не видно. Выше двадцати одной ты-
сячи футов снега нет.
На склоне высоких гор странные образования. Массивные,
низкие глыбы с отвесными боковыми стенками; четкие прямые
углы делают их похожими на стены крепостного вала. Невольно
вспоминаешь картины Рериха, где древние азиатские дворцы ле-
пятся по склонам гор. Издали это смотрится потрясающе. Когда
мы подлетели ближе, Кэрроллу показалось, что глыбы состоят из
более мелких частей, но, видимо, это оптическая иллюзия — про-
сто края искрошились и обточились, и немудрено — сколько бурь
и прочих превратностей климата пришлось им вынести за мил-
лионы лет.
Некоторые слои, особенно верхние, выглядят более светлы-
ми, чем другие, и, следовательно, природа их кристаллическая.
С близкого расстояния видно множество пещер, или впадин, не-
которые необычайно правильной формы — квадратные или полу-
круглые. Надо обязательно осмотреть их. На одном пике видел
что-то наподобие арки. Высота его приблизительно от тридцати
до тридцати пяти тысяч футов. Да я и сам нахожусь сейчас на
высоте двадцати одной тысячи пятисот футов — здесь жуткий
[ 18 1
холод, продрог до костей. Ветер завывает и свищет вовсю, гуляет
по пещерам, но для самолета реальной опасности не представляет*.
Еще с полчаса Лейк разжигал наше любопытство свои-
ми рассказами, а потом поделился намерением покорить
эти вершины. Я заверил его, что составлю ему компанию,
пусть пришлет за мной самолет. Только прежде нам с Пэ-
боди нужно решить, как лучше распорядиться бензином и
где сосредоточить его основной запас в связи с изменением
маршрута. Теперь, учитывая буровые работы Лейка и час-
тую аэроразведку, большая масса горючего должна храниться
на новой базе; он предполагал разбить ее у подножия гор.
Полет же в восточном направлении откладывался — во вся-
ком случае, до будущего года. Я вызвал по рации капитана
Дугласа и попросил его переслать нам как можно больше
бензина с той единственной упряжкой, которая оставалась
в заливе. Нам предстояло пуститься в путь через неиссле-
дованные земли между базой на заливе Мак-Мердо и сто-
янкой Лейка.
Позднее на связь вышел Лейк и сообщил, что решил
разбить лагерь на месте поломки самолета Мултона, где
уже вовсю шел ремонт. Ледяной покров там очень тонкий,
в некоторых местах даже чернеет грунт, так что Лейк смо-
жет проводить буровые и взрывные работы, не совершая
вылазки на санях и не карабкаясь в горы. Его окружает
зрелище неописуемой красоты, продолжал он, но ему как-
то не по себе у подножия этих гигантов, высящихся плот-
ной стеной и вспарывающих пиками небо. По расчетам Эт-
вуда, высота пяти главных вершин колеблется от тридцати
до тридцати четырех тысяч футов. Лейка явно беспокоило,
что местность не защищена от ветра: можно ожидать любой
метели, от которых нас пока Бог миловал. Лагерь находил-
ся на расстоянии немногим более пяти миль от подножия
высочайших гор. В пробившемся сквозь ледяную пустыню
голосе Лейка я уловил подсознательное беспокойство, очень
уж он призывал нас поторопиться и как можно скорее со-
ставить представление об этом таинственном уголке Ан-
тарктики. Сам он наконец собрался отдохнуть после этого
[19 1
безумного дня, беспримерного по нагрузкам и полученным
результатам.
Утром Лейк, Дуглас и я провели одновременно перего-
воры с наших так далеко отстоящих друг от друга баз и
договорились, что один из самолетов Лейка доставит к не-
му в лагерь Пэбоди, меня и еще пятерых членов экспеди-
ции, а также столько горючего, сколько сможет поднять.
Вопрос об остальном топливе оставался открытым и зави-
сел от того, какое мы примем решение относительно вос-
точной экспедиции. Сошлись на том, чтобы подождать с
этим несколько дней,— у Лейка пока хватало горючего и на
нужды лагеря, и на бурение. Хорошо было бы пополнить
запасы и южной базы, хотя в том случае, если экспедиция
на восток откладывалась, база будет пустовать до следую-
щего лета. Лейку вменили в обязанность послать самолет
с заданием проложить трассу от открытых им гор до залива
Мак-Мердо.
Пэбоди и я готовились к закрытию базы на более или
менее длительный срок. Даже если будет принято решение
зимовать в Антарктике, мы, возвращаясь на «Аркхем», сю-
да не завернем. Несколько палаток были уже укреплены
кубами плотного снега, и теперь мы решили довершить
начатое. У Лейка на новой базе палаток хватало — в чем,
в чем, а в этом недостатка не было, так что везти их с собой
не представлялось разумным. Я послал радиограмму, что
уже через сутки мы с Пэбоди готовы вылететь на новое
место.
Однако после четырех часов, когда мы получили взвол-
нованное и неожиданное послание от Лейка, деятельность
наша несколько затормозилась. Рабочий день его начался
неудачно: обзорный полет показал, что в ближайших, сво-
бодных от снега скалах полностью отсутствуют столь нуж-
ные ему древние архейские пласты, коих было великое мно-
жество на вершинах хребтов, манящих и дразнящих его
воображение. Большинство скал состояло из юрских и ко-
манчских песчаников, а также из пермских и триасовых
кристаллических сланцев, в которых поблескивала темная
обнаженная порода — по виду каменный уголь. Это не мог-
[20]
ло не разочаровать Лейка, который надеялся напасть здесь
на древнейшие — старше пятисот миллионов лет — поро-
ды. Он понимал, что архейские пласты, где ему впервые
повстречались странные отпечатки, залегают на крутых скло-
нах гигантских гор, к которым следовало еще добираться
на санях.
Тем не менее Лейк решил в интересах дела начать бу-
ровые работы и, установив буровую машину, поручил пя-
терым членам экспедиции управляться с нею; остальные
тем временем обустраивали лагерь и занимались ремонтом
самолета. Для работ выбрали место в четверти мили от
базы, где горная порода казалась не очень твердой. Песча-
ник здесь бурился отлично — почти обошлись без сопутст-
вующих взрывных работ. Через три часа после первого осно-
вательного взрыва раздались возбужденные крики буриль-
щиков, и руководитель работ, молодой человек по фамилии
Гедни, прибежал в лагерь с потрясающим известием.
Они наткнулись на пещеру. После начала бурения пес-
чаник быстро сменился известняком, полным мельчайших
органических отложений — цефалоподов, кораллов, морских
ежей и спириферид; изредка попадалось нечто напоминаю-
щее губки и позвонки рыб — скорее всего из отрядов те-
леостов, акул и ганоидов. Это была уже сама по себе важ-
ная находка: первый раз в наши руки попадали органические
остатки позвоночных, но когда вскоре после этого буровая
коронка, пройдя очередной пласт, вышла в пустоту, буриль-
щиков охватил двойной восторг. Заложили динамит, и по-
следовавший взрыв приоткрыл завесу над подземной тай-
ной: сквозь зияющее неровное отверстие — пять на пять
футов — жадным взорам людей предстала впадина в из-
вестняке, размытом более пятидесяти миллионов лет назад
медленно сочившимися грунтовыми водами этого некогда
тропического мира.
Пещерка была не глубже семи-восьми футов, зато раз-
ветвлялась во всех направлениях и, судя по гулявшему в
ней ветру, составляла лишь одно звено в целой подземной
системе, верх и низ которой были густо усеяны крупны-
ми сталактитами и сталагмитами, некоторые — столбчатой
[21]
структуры. Но что важнее всего, тут были россыпи раковин
и костей, кое-где они просто забивали проходы. Это кост-
ное месиво, вынесенное потоком из неведомых зарослей
мезозойских древесных папоротников и грибов, лесов тре-
тичной системы с веерными пальмами и примитивными
цветковыми растениями, содержало в себе останки тако-
го множества представителей животного мира — мелового,
эоценового и прочих периодов, что даже величайшему па-
леонтологу потребовалось бы больше года на опись и клас-
сификацию этого богатства. Моллюски, ракообразные, ры-
бы, амфибии, рептилии, птицы и низшие млекопитающие —
крупные и мелкие, известные и неизвестные науке. Немуд-
рено, что Гедни бросился сломя голову к лагерю, после
чего все, побросав работу, помчались, несмотря на лютый
мороз, туда, где буровая вышка указывала на местонахож-
дение только что найденной дверцы в тайны земного про-
шлого и канувших в вечность тысячелетий.
Слегка утолив свое любопытство ученого, Лейк нацара-
пал в блокноте короткую информацию о событиях и отпра-
вил молодого Мултона в лагерь с просьбой послать сооб-
щение в эфир. Так я впервые услышал об этом удивитель-
ном открытии — о найденных раковинах, костях ганоидов
и плакодерм, останках лабиринтодонтов и текодонтов, че-
репных костях и позвонках динозавра, кусках панциря бро-
неносца, зубах и крыльях птеродактиля, останках археопте-
рикса, зубах миоценских акул, костях первобытных птицг
а также обнаруженных останках древнейших млекопитаю-
щих — палеотерий, ксифодонтов, эогиппусов, ореодонтов и
титанофонеусов. Останки позднейших видов, вроде масто-
донтов, слонов, верблюдов или быков, отсутствовали, и по-
тому Лейк определил возраст пласта и содержащихся в нем
окаменелостей довольно точно: не менее тридцати милли-
онов лет, причем самые последние отложения приходились
на олигоцен.
С другой стороны, преобладание следов древнейших ор-
ганизмов просто поражало. Хотя известняковая формация
по всем признакам, в том числе и вкрапленным органичес-
ким останкам, относилась к команчскому периоду и никак
122]
не к более раннему, в разбросанных по пещере костях уз-
навались останки организмов, обычно относимых к значи-
тельно более древнему времени — рудиментарных рыб, мол-
люсков и кораллов, распространенных в силурийском и ор-
довикском периодах. Вывод напрашивался сам собой: в этой
части Земли существовали организмы, жившие как триста,
так и тридцать миллионов лет тому назад. Продолжалось
ли это мирное сосуществование на антарктических землях
и дальше — после того, как во времена олигоцена пещеру
наглухо завалило? Это оставалось загадкой. Во всяком слу-
чае, начало материковых оледенений в период плейстоцена
пятьсот тысяч лет назад — ничтожная цифра по сравнению
с возрастом этой пещеры — наверняка убило все ранние
формы жизни, которые каким-то чудом здесь удержались.
Лейк не успокоился, послав нам первую сводку, а тут
же накатал еще одно донесение и отправил его в лагерь, не
дождавшись возвращения Мултона. Тот так и остался си-
деть в одном из самолетов у передатчика, диктуя мне —
и, разумеется, радисту «Аркхема», который держал связь с
внешним миром, — серию посланий Лейка. Те из читате-
лей, кто следил за газетными публикациями, несомненно,
похитят, какой ажиотаж вызвали они в научном мире. Именно
они побудили снарядить экспедицию Старкуэтера-Мура, ко-
торая вот-вот отправится в путь, если мне не удастся отго-
ворить ее энтузиастов от безумного плана. Приведу эти
послания дословно, как записал их наш радист Мактай, —
так будет вернее.
* * *
«Во время бурения Фаулер обнаружил необычайно ценные
свидетельства в песчаных и известняковых пластах — отчетливые
треугольные отпечатки, подобные тем, что мы видели в архейском
сланце. Значит, этот вид просуществовал шестьсот миллионов лет —
вплоть до команчского периода, не претерпев значительных мор-
фологических изменений и лишь слегка уменьшившись в объеме.
Команчские отпечатки сохранились хуже древних. Прессе следует
подчеркнуть исключительную важность открытия. Для биологии
оно не менее ценно, чем для физики и математики — теории
Эйнштейна. И полностью подкрепляет выводы, к которым я при-
шел за годы работы.
I 23 1
Открытие доказывает, как я и подозревал, что на Земле смени-
лось несколько циклов органической жизни, помимо того, извест-
ного всем, что начался с археозойской клетки. Еще тысячу милли-
онов лет назад юная планета, считавшаяся непригодной для любых
форм жизни и даже для обычной протоплазмы, была уже обитаема.
Встает вопрос: когда и каким образом началась эволюция?
Некоторое время спустя. Разглядывая скелетные кости круп-
ных наземных и морских ящеров и древних млекопитающих, на-
шел отдельные следы увечий, которые не могло нанести ни одно
из известных науке хищных или плотоядных животных. Увечья
эти двух типов: от колотых и резаных ран. В одном или даже
двух случаях кости кажутся аккуратно отрубленными. Но в об-
щем повреждено не так уж много экземпляров. Послал в лагерь
за электрическими фонариками. Хочу расширить границы пеще-
ры, обрубив часть сталактитов».
* * *
«Еще немного спустя. Нашел любопытный мыльный камень
длиной около шести дюймов и шириной полтора. Очень отличает-
ся от местных пород — зеленоватый; непонятно, к какому периоду
его отнести. Удивительно гладкий, правильной формы. Напомина-
ет пятиконечную звезду с отломанными краями и с насечками во
внутренних углах и в центре. Небольшое плавное углубление по-
середине. Интересно, каково его происхождение и как он приобрел
столь удивительную форму? Возможно, действие воды. Кэрролл
надеется с помощью линзы уточнить его геологические особеннос-
ти. На нем правильные узоры из крошечных точек. Все время, пока
мы изучали камень, собаки непрерывно лаяли. Кажется, он им не-
навистен. Нужно проверить, нет ли у него особого запаха. Следую-
щее сообщение отправлю после прихода Миллза с фонарями, когда
мы продвинемся по пещере дальше».
♦ ♦ ♦
«22.15. Важное открытие. Оррендорф и Уоткинс, работая при
свете фонарей под землей, наткнулись на устрашающего вида эк-
земпляр — нечто бочкообразное, непонятного происхождения. Мо-
жет, растительного? Разросшиеся морские водоросли? Ткань со-
хранилась, очевидно, под действием пропитавших ее минераль-
ных солей. Прочная, как кожа, местами удивительно гибкая. По
бокам и концам — следы разрывов. Длина находки — шесть фу-
тов, ширина — три с половиной; можно накинуть на каждый раз-
мер, учитывая потери, еще по футу. Похоже на бочонок, а в тех
местах, где обычно клепки, — набухшие вертикальные складки.
Боковые обрывы — видимо, более тонких стеблей — проходят
как раз посередине. В бороздах между складками — любопытные
отростки, что-то вроде гребешков или крыльев; они складываются
[24]
и раскрываются, как веер. Все отростки в плохом состоянии, сильно
попорчены, кроме одного, он равняется почти семи футам. Видом
странная особь напоминает чудовищ из первобытной мифологии,
в особенности легендарных Старцев из „Некрономикона".
Крылья этой твари перепончатые, остов их трубчатый. На кон-
цах каждой секции видны крошечные отверстия. Поверхность ссох-
лась, и потому непонятно, что находится внутри и что оторвалось.
Нужно будет, вернувшись на базу, тут же вскрыть этот таинст-
венный организм. Пока не могу решить — растение это или жи-
вотное? Многое говорит в пользу того, что неизвестный организм
относится к древнейшему времени. В это трудно поверить. Заста-
вил всех обрубать сталактиты и искать другие экземпляры, по-
добные этому. Нашли еще несколько костей с глубокими заруб-
ками, но с этим можно подождать. Не знаю, что делать с собаками.
Они будто взбесились, остервенело лают на находку и наверняка
разорвали бы ее на куски, не удерживай мы их на расстоянии
силой*.
♦ ♦ ♦
«23.30. Всем, всем — Дайеру, Пэбоди, Дугласу. Дело, можно
сказать, чрезвычайной важности. Пусть „Архкем" тут же свяжется
с радиостанцией Кингспорта. Отпечатки в архейском сланце при-
надлежат именно этому бочкообразному „растению". Миллз, Буд-
ро и Фаулер нашли и других подобных особей — целых трина-
дцать штук — в сорока футах от скважины. Они лежали впере-
мешку с обломками тех гладких, причудливой формы мыльных
камней: все камни — меньше предыдущего, тоже звездчатые, но
без отбитых концов, разве только покрошились немного.
Из этих органических особей восемь сохранились превосходно,
целы все отростки. Все экземпляры извлекли из пещеры, предвари-
тельно отведя подальше собак. Те их просто не выносят, так и зали-
ваются истошным лаем. Прослушайте внимательно точное описание
нашей находки и для верности повторите. В газетах оно должно по-
явиться предельно точным.
Длина каждого экземпляра — восемь футов. Само бочкооб-
разное, пятискладочное тело равняется шести футам в длину и
трем с половиной — в ширину. Ширина указывается в централь-
ной части, диаметр же оснований — один фут. Все особи темно-
серого цвета, хорошо гнутся и необычайно прочные. Семифуто-
вые перепончатые „крылья" того же цвета, найденные сложенны-
ми, идут из борозд между складками. Они более светлого цвета,
остов трубчатый, на концах имеются небольшие отверстия. В рас-
крытом состоянии — по краям зубчатые. В центре тела, на каждой
из пяти вертикальных, похожих на клепки, складок — светло-се-
рые гибкие лапы-щупальца. Обвернутые в настоящий момент во-
круг тела, они способны в деятельном состоянии дотягиваться до
[25]
предметов на расстоянии трех футов — как примитивная морская
лилия с ветвящимися лучами. Отдельные щупальца у основа-
ния — трех дюймов в диаметре, через шесть дюймов они членятся
на пять щупалец, каждое из которых еще через восемь дюймов
разветвляется на столько же тонких, сужающихся к концу щупа-
лец-усиков — так что на каждой „грозди" их оказывается по два-
дцать пять.
Венчает торс светло-серая, раздутая, как от жабр, „шея", на
которой сидит желтая пятиконечная, похожая на морскую звезду
„головка", поросшая жесткими разноцветными волосиками дли-
ной в три дюйма.
Гибкие желтоватые трубочки длиной три дюйма свисают с
каждого из пяти концов массивной (около двух футов в окруж-
ности) головки. В самом центре ее — узкая щель, возможно, на-
чальная часть дыхательных путей. На конце каждой трубочки
сферическое утолщение, затянутое желтой пленкой, под которой
скрывается стекловидный шарик с радужной оболочкой красного
цвета — очевидно, глаз.
Из внутренних углов головки тянутся еще пять красноватых
трубочек, несколько длиннее первых, они заканчиваются своего
рода мешочками, которые при нажиме раскрываются, и по краям
круглых отверстий, диаметром два дюйма, хорошо видны острые
выступы белого цвета, наподобие зубов. По-видимому, это рот.
Все эти трубочки, волосики и пять концов головки аккуратно
сложены и прижаты к раздутой шее и торсу. Гибкость тканей при
такой прочности — удивительная.
В нижней части туловища находится грубая копия головки,
но с другими функциями. На светло-серой раздутой лжешее от-
сутствует подобие жабр, она сразу переходит в зеленоватое пяти-
конечное утолщение, тоже напоминающее морскую звезду.
Внизу также находятся прочные мускулистые щупальца дли-
ной около четырех футов. У самого туловища ширина их в диамет-
ре составляет семь дюймов, но к концу они утончаются, достигая
не более двух с половиной дюймов, и переходят в зеленоватую тре-
угольную перепончатую „лапку" с пятью фалангами. Длина ее —
восемь дюймов, ширина у ,запястья" — шесть. Эта лапа, плавник
или нога, словом, то, что оставило свой след на камне от тысячи до
пятидесяти—шестидесяти миллионов лет назад.
Из внутренних углов пятиконечного нижнего утолщения так-
же тянутся двухфутовые красноватые трубочки, ширина которых
колеблется от трех дюймов у основания до одного — на конце.
Заканчиваются они отверстиями. Трубочки необычайно плотные
и прочные и при этом удивительно гибкие.
Четырехфутовые щупальца с лапками, несомненно, служили
для передвижения — по суше или в воде. Похоже, очень муску-
листые. В настоящее время все эти отростки плотно обвиты во-
[26]
круг лжешеи и низа туловища — точно так же, как и в верхней
части.
Не совсем уверен, к растительному или животному миру от-
нести это существо, но скорее все же к животному. Может быть,
это невероятно продвинутая на пути эволюции морская звезда,
не утратившая, однако, и некоторых признаков примитивного ор-
ганизма. Свойства семейства иглокожих налицо, хотя кое-что яв-
но не согласуется.
При том что морское происхождение в высшей степени веро-
ятно, озадачивает наличие „крыла" (хотя оно могло помогать при
передвижении в воде), а также симметричное расположение от-
дельных частей, более свойственное растениям с их вертикальной
постановкой, в отличие от горизонтальной — у животных. Эта
тварь находится у истоков эволюции, предшествуя даже простей-
шим архейским одноклеточным организмам; это сбивает с толку,
когда задумываешься о происхождении таинственной находки.
Неповрежденные особи так напоминают некоторых существ
из древней мифологии, что нельзя не предположить, что когда-то
они обитали вне Антарктики. Дайер и Пэбоди читали „Некроно-
микон“, видели жуткие рисунки вдохновленного им Кларка Эш-
тона Смита и потому понимают меня, когда я говорю о Старшей
расе — якобы породившей жизнь на Земле не то шутки ради, не
то по ошибке. Ученые всегда считали, что прообраз этой расы —
древняя тропическая морская звезда, фантастически преображен-
ная болезненным сознанием. Вроде чудовищ из доисторическо-
го фольклора, о которых писал У ил март. Вспоминается культ
Ктулху...
Материал для изучения огромный. Судя по всему, геологи-
ческие пласты относятся к позднему мелу или к раннему эоцену.
Над ними нависают массивные сталагмиты. Отколоть их стоит
большого труда, но именно такая высокая прочность препятство-
вала разрушению. Удивительно, как хорошо все здесь сохрани-
лось, — очевидно, благодаря близости известняка. Других инте-
ресных находок пока нет — возобновим поиски позже. Главное
теперь — переправить четырнадцать крупных экземпляров на ба-
зу и уберечь их от собак, которые уже хрипят от лая. Держать
животных вблизи находок нельзя ни в коем случае.
Оставив трех человек стеречь собак, мы вдевятером без тру-
да перевезем драгоценные экземпляры на трех санях, хотя ветер
сильный. Нужно сразу же наладить воздушное сообщение с базой
у залива и заняться транспортировкой находок на корабль. Перед
сном препарирую одну из особей. Жаль, нет здесь настоящей
лаборатории. Дайеру, должно быть, стыдно, что он возражал про-
тив экспедиции на запад. Сначала открыли высочайшие в мире
горы, а теперь вот и это. Думаю, наши находки сделали бы честь
любой экспедиции. Если это не так, значит, я ничего не смыслю.
[27]
Сделан большой вклад в науку. Спасибо Пэбоди за его устрой-
ство, оно нам очень помогло при бурении, иначе мы не проникли
бы в пещеру. А теперь вы, на „Аркхеме“, повторите дословно опи-
сание найденных особей».
Трудно передать наши с Пэбоди чувства после получе-
ния этой радиограммы. Ликовали и все наши спутники.
Мактай торопливо переводил на английский звуки, моно-
тонно доносившиеся из принимающего устройства. Как толь-
ко радист Лейка закончил диктовку, Мактай аккуратно пе-
реписал все донесение. Все мы понимали, что это открытие
знаменует переворот в науке, и я сразу же после того, как
радист с «Аркхема» повторил описание находок, поздравил
Лейка. К этим поздравлениям присоединились Шерман, гла-
ва базы в заливе Мак-Мердо, и капитан Дуглас от имени
команды «Аркхема». Позже я, как научный руководитель
экспедиции, сказал несколько слов, комментируя это от-
крытие. Радист «Аркхема» должен был донести мои слова
до мировой общественности. О сне, естественно, никто и
подумать не мог. Все находились в состоянии крайнего воз-
буждения, а моим единственным желанием было как мож-
но скорее оказаться в лагере Лейка. Меня очень расстроило
его известие, что ветер в горах усиливается, делая воздуш-
ное сообщение на какое-то время невозможным.
Но через полтора часа мое разочарование вновь смени-
лось жгучим интересом. Лейк в новых донесениях расска-
зывал, как все четырнадцать экземпляров благополучно до-
ставили в лагерь. Путешествие оказалось нелегким — на-
ходки оказались на удивление тяжелы: девять человек едва
справились с этим грузом. Для собак пришлось городить
на безопасном от базы расстоянии укрытие из снега. Пред-
полагалось, что там их будут держать и кормить. Все най-
денные экземпляры разложили на плотном снегу рядом с
палатками, кроме того, который Лейк отобрал для предва-
рительного вскрытия.
Препарирование оказалось делом не столь легким, как
могло на первый взгляд показаться. Несмотря на жар, шед-
ший от газолиновой горелки в наскоро оборудованной под
128]
лабораторию палатке, обманчиво гибкая ткань выбранной,
хорошо сохранившейся и мускулистой особи нисколько не
утратила своей удивительной плотности. Лейк ломал голо-
ву, как сделать необходимые надрезы и одновременно не
нарушить внутренней целостности организма. Конечно, он
располагал еще семью абсолютно неповрежденными особя-
ми, но ему не хотелось кромсать их без крайней надобнос-
ти, не зная, обнаружатся ли в пещере другие. В конце кон-
цов Лейк решил не вскрывать этот экземпляр, а, убрав его,
занялся тем, у которого хоть и сохранились звездчатые утол-
щения на концах, были повреждения и разрывы вдоль од-
ной из складок туловища.
Результаты, о которых тут же сообщили по радио, по-
ражали и настораживали. Говорить об особой тщательнос-
ти и аккуратности вскрытия не приходилось: инструменты
с трудом резали необычную ткань, но даже то немногое,
чего удалось достичь, приводило в недоумение и внушало
благоговейный страх. Вся биология подлежала теперь пере-
смотру: эта ткань не имела клеточного строения. Однако
организм принадлежал явно к органическому миру, и, не-
смотря на солидный возраст — около сорока миллионов
лет, его внутренние органы сохранились в идеальном виде.
Одним из свойств этой неизвестной формы жизни была
неразрушаемая временем, необычайно плотная кожа, создан-
ная природой в процессе эволюции беспозвоночных на не-
коем неведомом нам этапе. Когда Лейк приступил к вскры-
тию, влага в организме отсутствовала, но постепенно, под
влиянием тепла, у неповрежденной стороны тела собралось
немного жидкости с резким, отталкивающим запахом. Гус-
тую темно-зеленую жижу трудно было назвать кровью, хо-
тя она, очевидно, выполняла ее функции. К тому времени
все тридцать семь собак уже находились в загоне — не обу-
строенном, однако, до конца, — но даже оттуда доносился
их свирепый лай. С распространением едкого запаха он еще
более усилился.
Словом, предварительное вскрытие не только не внесло
ясности, но, напротив, напустило еще больше туману. Пред-
положения о назначении внешних органов неизвестной осо-
[29]
би оказались правильными, и, видимо, были все основания
считать ее принадлежащей к животному миру, однако об-
следование внутренних органов дало много свидетельств
близости к растениям, и Лейк окончательно растерялся. Та-
инственный организм имел системы пищеварения и крово-
обращения, а также выбрасывал продукты отходов через
красноватые трубки у звездчатого основания. На первый
взгляд, органы дыхания потребляли кислород, а не угле-
кислый газ; внутри обнаружились также специальные ка-
меры, где задерживался воздух; вскоре стало понятно, что
кислородный обмен осуществляли еще и жабры, а также
поры кожи. Следовательно, Лейк имел дело с амфибией,
которая могла прожить долгое время без поступления кис-
лорода. Голосовые связки находились, видимо, в непосред-
ственной связи с системой дыхания, но имели такие откло-
нения от нормы, что делать окончательные выводы не стоило.
Отчетливая, артикулированная речь вряд ли была возмож-
на, но издавать трубные звуки разной высоты эта тварь
вполне могла. Мускулатура была развита даже чрезмерно.
Но особенно обескуражила Лейка невероятно сложная
и высокоразвитая нервная система. Будучи в некоторых
отношениях чрезвычайно примитивной и архаичной, эта
тварь имела систему ганглиев и нервных волокон, свойст-
венных высокоразвитому организму. Состоящий из пяти
главных отделов мозг был удивительно развит, наличест-
вовали и признаки органов чувств. К ним относились и
жесткие волосики на головке, хотя полностью уяснить их
функцию не удавалось,— ничего похожего у других земных
существ не имелось. Возможно, у твари было больше чем
пять чувств: Лейк с трудом представлял себе ее поведение
и образ жизни, исходя из известных стереотипов. Он по-
лагал, что встретился с высокочувствительным организ-
мом, выполнявшим в первобытном мире специализирован-
ные функции, вроде наших муравьев и пчел. Размножалась
тварь как бессемянные растения — ближе всего к папорот-
никообразным: на кончиках крыльев у нее образовывались
споры — происхождение ее явно прослеживалось от тал-
ломных растений и проталлиев.
I 30 1
Причислить ее куда-либо было невозможно. Хотя внеш-
не тварь выглядела как морская звезда, но являлась несрав-
ненно более высоким организмом. Обладая признаками рас-
тения, она на три четверти принадлежала к животному ми-
ру. О ее морском происхождении говорили симметричные
очертания и прочие признаки, однако далее она развива-
лась в других направлениях. В конце концов у нее выросли
крылья, значит, не исключено, что эволюция оторвала ее
от земли. Когда успела она проделать весь этот сложный
путь развития и оставить свои следы на архейских камнях,
если Земля в те далекие годы была совсем молодой плане-
той? Это невозможно уразуметь. Замечтавшийся Лейк при-
помнил древние мифы о Старшей расе, прилетевшей с да-
лекой звезды и шутки ради, а то и по ошибке сотворившей
здесь жизнь, припомнил он и фантастические рассказы дру-
га-фольклориста из Мискатоникского университета о жи-
вущих в горах тварях родом из космоса.
Лейк, конечно, подумывал и о том, не могло ли на до-
кембрийском камне оставить следы существо более прими-
тивное, чем лежащая перед ним особь, но быстро отказался
от такого легкого объяснения. Те следы говорили скорее о
более высокой организации. Размеры лженоги у поздней-
шей особи уменьшились, да и вообще форма и строение
как-то огрубились и упростились. Более того, нервные во-
локна и органы вскрываемого существа указывали на то,
что имела место регрессия. Преобладали, к удивлению Лейка»
атрофированные и рудиментарные органы. Во всяком слу-
чае, для окончательных выводов недоставало информации,
и тогда Лейк вновь обратился к мифологии, назвав в шутку
найденных тварей Старцами.
В половине третьего ночи, решив на время прекратить ра-
боту и немного отдохнуть, Лейк, накрыв рассеченную особь
брезентом, вышел из палатки и с новым интересом стал изу-
чать неповрежденные экземпляры. Под лучами незаходящего
антарктического солнца они несколько обмякли, углы голо-
вок и две или три трубочки немного распрямились, но Лейк
не увидел в этом никакой опасности, полагая, что процесс
распада не может идти быстро при минусовой температуре.
131]
Однако он сдвинул цельные экземпляры ближе друг к другу
и набросил на них свободную палатку, чтобы предохранить
трофеи от прямых солнечных лучей. Это к тому же умеряло
неприятный едкий залах, который необычайно возбуждал со-
бак. Они чуяли его даже на значительном расстоянии, за ле-
дяными стенами, которые росли все выше и выше,— над воз-
движением этого снежного убежища теперь трудилось вдвое
больше человек. Со стороны могучих гор подул сильный ве-
тер, там, видимо, зарождалась буря, и Лейк для верности при-
давил углы палатки тяжелыми льдинами. Зная, насколько
свирепыми бывают внезапные антарктические ураганы, все
под руководством Этвуда продолжили начатую ранее работу
по укреплению снегом палаток, загона для собак и сооружен-
ных на скорую руку укрытий для самолетов. Лейка особенно
тревожили недостаточно высокие снежные стены этих укры-
тий, возводившихся в свободную минуту, от случая к случаю,
и он наконец бросил всю рабочую силу на решение этой важ-
нейшей задачи.
После четырех часов Лейк дал радиоотбой, посоветовав
нам отправляться спать; его группа, хорошо поработав, тоже
немного отдохнет. Он перемолвился несколькими теплыми
словами с Пэбоди, еще раз поблагодарив того за удивитель-
ное изобретение, без которого им вряд ли удалось бы совер-
шить открытие. Этвуд тоже дружески попрощался с нами.
Я еще раз поздравил Лейка, признав, что он был прав, стре-
мясь на запад. Мы договорились о новой встрече в эфире в
десять утра. Если ветер утихнет, Лейк пошлет за нами само-
лет. Перед сном я отправил последнюю сводку на «Аркхем»,
попросив с большой осторожностью передавать в эфир ин-
формацию о сенсациях дня. Слишком все невероятно! Нам
могли не поверить, нужны доказательства.
Ш
В ту ночь никто из нас не мог заснуть крепким сном,
все мы поминутно просыпались. Возбуждение было слиш-
ком велико, а тут еще ветер бушевал с неимоверной силой.
[32]
Его свирепые порывы заставляли нас задумываться, каково
же там, на базе Лейка, у подножия бесконечных неведомых
хребтов, в самой колыбели жестокого урагана. В десять ча-
сов Мактай был уже на ногах и попытался связаться по
рации с Лейком, но помешали атмосферные условия. Од-
нако нам удалось поговорить с «Аркхемом», и Дуглас ска-
зал мне, что также не смог вызвать Лейка на связь. Об
урагане он узнал от меня — в районе залива Мак-Мердо
было тихо, хотя в это верилось с трудом.
Весь день мы провели у приемника, прислушиваясь к
малейшему шуму и потрескиванию в эфире, и время от
времени тщетно пытались связаться с базой. Около полу-
дня с запада налетел шквал, порывы безумной силы испу-
гали нас — не снесло бы лагерь. Постепенно ветер утих,
лишь около двух часов возобновился на непродолжитель-
ное время. После трех он окончательно угомонился, и мы
с удвоенной энергией стали искать Лейка в эфире. Зная,
что у него в распоряжении четыре радиофицированных са-
молета, мы не допускали мысли, что все великолепные пе-
редатчики могут разом выйти из строя. Однако нам никто
не отвечал, и, понимая, какой бешеной силы мог там до-
стигать шквалистый ветер, мы строили самые ужасные до-
гадки.
К шести часам вечера страх наш достиг апогея, и, посо-
вещавшись по радио с Дугласом и Торфинсеном, я решил
действовать. Пятый самолет, оставленный нами в заливе
Мак-Мердо на попечение Шермана и двух матросов, на-
ходился в полной готовности, оснащенный для таких вот
крайних ситуаций. По всему было видно, что момент на-
ступил. Вызвав по радио Шермана, я приказал ему срочно
вылететь ко мне, взяв обоих матросов: условия для полета
стали к этому времени вполне благоприятными. Мы обго-
ворили состав поисковой группы и решили в конце концов
отправиться все вместе, захватив также сани и собак Огром-
ный самолет, сконструированный по нашему специальному
заказу для перевозки тяжелого машинного оборудования,
позволял это сделать. Готовясь к полету, я не прекращал
попыток связаться с Лейком, но безуспешно.
2 Тварь
[33]
Шерман вместе с матросами Гунарсонном и Ларсеном
взлетели в половине восьмого и несколько раз за время
полета информировали нас, как обстоят дела. Все шло хо-
рошо. Они достигли нашей базы в полночь, и мы тут же
приступили к совещанию, решая, как действовать дальше.
Было довольно рискованно лететь всем в одном самолете
над ледяным материком, не имея промежуточных баз, но
никто не спасовал. Это был единственный выход. Загрузив
часть необходимого в самолет, мы около двух часов ночи
легли отдохнуть, но уже спустя четыре часа снова были на
ногах, заканчивая паковать и укладывать вещи.
И вот двадцать пятого января в семь часов пятнадцать
минут утра начался наш полет на север в самолете, кото-
рый вел пилот Мактай. Кроме него в самолете находились
еще десять человек, семь собак, сани, горючее, запас про-
довольствия, а также прочие необходимые вещи, в том чис-
ле и рация. Погода стояла безветренная, небо чистое, тем-
пература для этих мест не слишком низкая, так что особых
трудностей не предвиделось. Мы были уверены, что с по-
мощью указанных Лейком координат легко отыщем лагерь.
Но дурные предчувствия нас не покидали: что обнаружим
мы у цели? Ведь радио по-прежнему молчало, никто не
отвечал на наши постоянные вызовы.
Каждый момент этого четырехчасового полета навсегда
врезался в мою память: он изменил всю мою жизнь. Имен-
но тогда, в пятидесятичетырехлетнем возрасте, я навсегда
утратил мир и покой, присущие человеку с нормальным
рассудком и живущему в согласии с природой и ее зако-
нами. С этого времени мы — все десятеро, но особенно мы
с Денфортом — неотрывно следили за фантомами, таящи-
мися в глубинах этого чудовищного, искаженного мира, и
ничто не заставит нас позабыть его. Мы не стали бы рас-
сказывать, будь это возможно, о наших переживаниях все-
му человечеству. Газеты напечатали бюллетени, посланные
нами с борта самолета, в которых сообщалось о нашем бес-
посадочном перелете; о встрече в верхних слоях атмосферы
с предательскими порывами ветра; об увиденной с высоты
шахте, которую Лейк пробурил три дня назад на полпути
[34]
к горам, а также о загадочных снежных цилиндрах, заме-
ченных ранее Амундсеном и Бэрдом, — ветер гнал их по
бескрайней ледяной равнине. Затем наступил момент, ког-
да мы не могли адекватно передавать охватившие нас чув-
ства, а потом пришел и такой, когда мы стали строго кон-
тролировать свои слова, введя своего рода цензуру.
Первым завидел впереди зубчатую линию таинствен-
ных кратеров и вершин матрос Ларсен. Он так завопил, что
все бросились к иллюминаторам. Несмотря на значитель-
ную скорость самолета, горы, казалось, совсем не прибли-
жались; это говорило о том, что они бесконечно далеки и
видны только из-за своей невероятной, непостижимой вы-
соты. И все же постепенно они мрачно вырастали перед
нами, застилая западную часть неба, и мы уже могли рас-
смотреть голые, лишенные растительности и не защищен-
ные от ветра темные вершины. Нас пронизывало непереда-
ваемое ощущение чуда, переживаемое при виде этих залитых
розоватым антарктическим светом громад на фоне облаков
ледяной пыли, переливающейся всеми цветами радуги.
Эта картина рождала чувство близости к некоей глубо-
чайшей тайне, которая могла вдруг раскрыться перед нами.
За безжизненными жуткими хребтами, казалось, таились
пугающие пучины подсознательного, некие бездны, где сме-
шались время, пространство и другие, неведомые человече-
ству измерения. Эти горы представлялись мне вместилищем
зла — Хребтами Безумия, дальние склоны которых обры-
вались, уходя в пропасть, за которой ничего не было. Полу-
прозрачная дымка облаков, окутывающая вершины, как бы
намекала на начинающиеся за ними бескрайние просторы,
на затаенный и непостижимый мир вечной Смерти — да-
лекий, пустынный и скорбный.
Юный Денфорт обратил наше внимание на любопыт-
ную закономерность в очертаниях горных вершин — каза-
лось, к ним прилепились какие-то кубики; об этом упоми-
нал и Лейк в своих донесениях, удачно сравнивая их с
призрачными руинами первобытных храмов в горах Азии,
которые так таинственно и странно смотрятся на полотнах
Рериха. Действительно, в нездешнем виде этого континента
[35]
с его загадочными горами было нечто рериховское. Впе-
рвые я почувствовал это в октябре, завидев издали Землю
Виктории, теперь прежнее чувство ожило с новой силой.
В сознании всплывали древние мифические образы, беспо-
коящие и будоражащие. Как напоминало это мертвое про-
странство зловещее плато Лент, упоминаемое в старинных
рукописях! Ученые посчитали, что оно находилось в Цент-
ральной Азии, но родовая память человечества или его пред-
шественников уходит в глубины веков, и многие легенды,
несомненно, зарождались в землях, горах и мрачных хра-
мах, существовавших в те времена, когда не было еще са-
мой Азии да и самого человека, каким мы его себе сейчас
представляем. Некоторые особенно дерзкие мистики наме-
кали, что дошедшие до нас отрывки Пнакотикских рукопи-
сей созданы до плейстоцена, и предполагали, что последо-
ватели Цатогуа не являлись людьми, так же как и сам Ца-
тогуа. Но где бы и в какое время ни существовал Ленг, это
было не то место, куда бы я хотел попасть, не радовала
меня и мысль о близости к земле, породившей странных,
принадлежавших непонятно к какому миру чудовищ — тех,
о которых упоминал Лейк. Как сожалел я в эти минуты,
что некогда взял в руки отвратительный «Некрономикон»
и подолгу беседовал в университете с фольклористом Уил-
мартом, большим эрудитом, но крайне неприятным чело-
веком.
Это настроение не могло не усилить мое и без того
неприязненное отношение к причудливым миражам, рож-
денным на наших глазах изменчивой игрой света, в то вре-
мя как мы приближались к хребтам и уже различали хол-
мистую местность предгорий. За прошедшие недели я ви-
дел не одну дюжину полярных миражей, и некоторые не
уступали нынешнему в жутком ирреальном правдоподобии.
Но в этом, последнем, было что-то новое, какая-то потаен-
ная угроза, и я содрогался при виде поднимающегося на-
встречу бесконечного лабиринта из фантастических стен,
башен и минаретов, сотканных из снежной пыли.
Казалось, перед нами раскинулся гигантский город, по-
строенный по законам неведомой человечеству архитекту-
[36]
ры, где пропорции темных как ночь конструкции говорили
о чудовищном надругательстве над основами геометрии. Усе-
ченные конусы с зазубренными краями увенчивались ци-
линдрическими колоннами, кое-где вздутыми и прикрыты-
ми тончайшими зубчатыми дисками; с ними соседствовали
странные плоские фигуры, как бы составленные из множе-
ства прямоугольных плит, или из круглых пластин, или
пятиконечных звезд, перекрывавших друг друга. Там были
также составные конусы и пирамиды, некоторые переходи-
ли в цилиндры, кубы или усеченные конусы и пирамиды,
а иногда даже в остроконечные шпили, сбитые в отдельные
группки — по пять в каждой. Все эти отдельные компози-
ции, как бы порожденные бредом, соединялись воедино на
головокружительной высоте трубчатыми мостиками. Зре-
лище подавляло и ужасало своими гигантскими размерами.
Миражи такого типа не являлись чем-то совершенно но-
вым: нечто подобное в 1820 году наблюдал и даже делал
зарисовки полярный китобой Скореби, но время и место
усугубляли впечатление: глядя на неведомые горы, возвы-
шавшиеся темной стеной впереди, мы не забывали, какие
странные открытия совершили здесь наши друзья, а также
не исключали, что с ними, то есть с большей частью нашей
экспедиции, могло приключиться несчастье. Естественно,
что в мираже нам чудились потаенные угроза и беспредель-
ное зло.
Когда мираж начал расплываться, я не мог не почувст-
вовать облегчение, хотя в процессе исчезновения все эти зло-
вещие башенки и конусы принимали на какое-то время еще
более отвратительные, неприемлемые для человека формы.
Когда мираж растаял, превратившись в легкую дымку, мы
снова обратили свой взор к земле и поняли, что наш полет
близится к концу. Горы взмывали ввысь на головокружи-
тельную высоту, словно крепость неких гигантов, а их уди-
вительная геометрическая правильность улавливалась те-
перь с поразительной четкостью простым, не вооруженным
биноклем глазом. Мы летели над самым предгорьем и раз-
личали среди льда, снежных наносов и открытой земли два
темных пятна — по-видимому, лагерь Лейка и место буре-
[37]
ния. Еще один подъем начинался примерно через пять-шесть
миль, образуя нижнюю гряду холмов, оттеняющих грозный
вид пиков, превосходящих самые высокие вершины Гимала-
ев. Наконец Роупс, студент, сменивший Мактая у штурвала
самолета, начал снижение, направляя машину к левому боль-
шому «пятну», где, как мы считали, располагалась база.
Мактай же тем временем послал в эфир последнее, еще не
подвергшееся нашей цензуре послание миру.
Не сомневаюсь, что все читали краткие, скупые бюлле-
тени о ходе наших поисковых работ. Через несколько часов
после посадки мы в осторожных выражениях сообщили о
гибели всей группы Лейка от пронесшегося здесь прошлым
днем или ночью урагана. Были найдены трупы десяти че-
ловек, не могли отыскать лишь тело молодого Гедни. Нам
простили отсутствие подробностей, объяснив его шоком от
трагедии, и поверили, что все одиннадцать трупов невоз-
можно перевезти на корабль из-за множества увечий, при-
чиненных ураганным ветром. Я горжусь тем, что даже в
самые страшные минуты, обескураженные и потрясенные,
с перехваченным от жуткого зрелища дыханием, мы все же
нашли в себе силы не сказать всей правды. Мы недогова-
ривали самого главного, я и теперь не стал бы ворошить
прошлое, если бы не возникла необходимость предупре-
дить смельчаков о предстоящих им кошмарных встречах.
Ураган действительно произвел бесчисленные разруше-
ния. Трудно сказать, удалось бы людям выжить, не будь
еще одного вмешательства в их судьбы. Вряд ли. На нашу
экспедицию еще не обрушивался такой жестокий ураган,
который бы в ярости швырял и крошил ледяные глыбы.
Один ангар — все здесь не очень-то подготовили к подоб-
ным стихийным бедствиям — был просто стерт в порошок,
а буровая вышка разнесена вдребезги. Открытые металли-
ческие части самолетов и буровой техники ледяной вихрь
отполировал до ослепительного блеска, а две небольшие
палатки, несмотря на высокие снежные укрепления, валя-
лись, распластанные на снегу. С деревянного покрытия бу-
ровой установки полностью сошла вся краска, от ледяной
крошки оно было сплошь выщерблено. К тому же ветер
[38]
замел все следы. Мы также не нашли ни одного цельного
экземпляра древнего организма — с собой увезти нам было
нечего. В беспорядочной куче разных обломков нашлось
несколько любопытных камней, среди них диковинные пя-
тиконечные кусочки зеленого мыльного камня с еле замет-
ными точечными узорами, ставшими предметом споров и
разных толкований, а также некоторое количество органи-
ческих остатков, в том числе и кости со странными повреж-
дениями.
Ни одна собака не выжила; почти полностью разруши-
лось и спешно возведенное для них снежное убежище. Это
можно было приписать действию урагана, хотя с подвет-
ренной стороны укрытия остались следы разлома, — воз-
можно, обезумевшие от страха животные вырвались нару-
жу сами. Все трое саней исчезли; мы объяснили пропажу
тем, что бешеный вихрь унес их в неизвестном направле-
нии. Буровая машина и устройство по растапливанию льда
совсем вышли из строя, о починке не могло быть и речи,
мы просто спихнули их в яму — «ворота в прошлое», как
называл ее Лейк. Оставили мы в лагере и два самолета,
больше других пострадавшие при урагане, тем более что
теперь у нас было только четыре пилота — Шерман, Ден-
форт, Мактай и Роупс, причем перед отлетом Денфорт пре-
бывал в состоянии такого тяжелого нервного расстройства,
что допускать его к пилотированию ни в коем случае не
следовало. Все, что мы смогли отыскать — книги, приборы
и прочее снаряжение, — тоже загрузили в самолет. Запас-
ные палатки и меховые вещи либо пропали, либо находи-
лись в негодном состоянии.
Около четырех часов дня, совершив облет местности на
небольшой высоте в надежде отыскать Гедни и убедившись,
что он бесследно исчез, мы послали на «Аркхем» осторож-
ное, обдуманное сообщение. Полагаю, благодаря нашим ста-
раниям оно получилось спокойным и достаточно обтекае-
мым, поскольку все сошло как нельзя лучше. Подробнее
всего мы рассказали о волнениях наших собак при прибли-
жении к загадочным находкам, что и следовало ожидать
после донесений бедняги Лейка. Однако, помнится, не упо-
[39]
мянули, что они приходили в такое же возбуждение, об-
нюхивая странные зеленоватые камни и некоторые другие
предметы среди всеобщего развала в лагере и на месте бу-
рения: приборы, самолеты, машины были разворочены, от-
дельные детали сорваны яростным ветром — казалось, и
ему не чуждо было любопытство.
О четырнадцати неведомых тварях мы высказались очень
туманно. И это простительно. Сообщили, что на месте ока-
зались только поврежденные экземпляры, но и их хватило,
чтобы признать описание бедняги Лейка абсолютно точ-
ным. Было нелегко скрывать наши истинные эмоции по
этому поводу, а также не называть точных цифр и не упо-
минать, где мы обнаружили вышеназванные экземпляры.
Между собой мы уже договорились ни словом не намекать
на охватившее, по-видимому, группу Лейка безумие. А чем
еще, как не безумием, можно было объяснить захоронение
шести поврежденных тварей — в стоячем положении, в снегу,
под пятиугольными ледяными плитами с нанесенными на
них точечными узорами, точь-в-точь повторяющими узоры
на удивительных зеленоватых мыльных камнях, извлечен-
ных из мезозойских или третичных пластов. А восемь цель-
ных экземпляров, о которых упоминал Лейк, сгинули бес-
следно.
Мы с Денфортом постарались также не будоражить об-
щественное мнение, сказав лишь несколько общих слов о
жутком полете над горами, которое предприняли на сле-
дующее утро. С самого начала было ясно, что одолеть эти
высоченные горы сможет только почти пустой самолет, по-
этому на разведку полетели лишь мы двое, что спасло дру-
гих от немыслимых испытаний. Когда мы в час ночи вер-
нулись на базу, Денфорт был на грани истерики, но кое-как
держал себя в руках. Я легко убедил его никому не по-
казывать наши записи и рисунки, а также прочие вещи,
которые мы попрятали в карманы, и повторять всем толь-
ко то, что мы решили сделать достоянием общественности.
И еще — подальше упрятать пленки и проявить их позже,
в полном уединении. Так что мой рассказ явится неожи-
данностью не только для мировой общественности, но и для
[40]
бывших тогда вместе с нами участников экспедиции — Пэ-
боди, Мактая, Роупса, Шермана и других. Денфорт оказал-
ся еще большим молчуном, чем я: он видел или думает, что
видел, нечто такое, о чем не говорит даже мне.
Как известно, в своем отчете мы упоминали о трудном
взлете; затем подтвердили предположение Лейка, что вы-
сочайшие вершины состоят из сланцевых и прочих древних
пород и окончательно сформировались к середине команч-
ского периода; еще раз упомянули о прилепившихся к скло-
нам кубических фигурах необычно правильной формы, на-
поминающих крепостные стены; сообщили, что, судя по виду
расщелин, здесь имеются и вкрапления известняка; пред-
положили, что некоторые склоны и перешейки вполне пре-
одолимы для альпинистов, если штурмовать их в подходя-
щий сезон, и наконец объявили, что по другую сторону
загадочных гор раскинулось поистине безграничное плато
столь же древнего происхождения, как и сами горы, — вы-
сотой около двадцати тысяч футов над уровнем моря, с
поверхностью, изрезанной скальными образованиями, про-
ступающими под ледяной коркой, — оно плавно повышает-
ся, подходя к вертикально взмывающей, высочайшей в ми-
ре горной цепи.
Эта информация в точности соответствовала действи-
тельности и вполне удовлетворила всех на базе. Наше шест-
надцатичасовое отсутствие — гораздо большее, чем того тре-
бовали полет, посадка, беглая разведка и сбор геологических
образцов,— мы объяснили изрядно потрепавшим нас встреч-
ным ветром, честно признавшись, что совершили вынужден-
ную посадку на дальнем плато. К счастью, рассказ наш вы-
глядел вполне правдиво и достаточно прозаично: никому не
пришло в голову последовать нашему примеру и совершить
еще один разведывательный полет. Впрочем, всякий, кто на-
думал бы полететь, встретился бы с решительным сопротив-
лением с моей стороны, не говоря уж о Денфорте. Пока мы
отсутствовали, Пэбоди, Шерман, Роупс, Мактай и Уильям-
сон работали как каторжные, восстанавливая два лучших са-
молета Лейка, система управления которых была поврежде-
на каким-то непостижимым образом.
[41]
Мы решили загрузить самолеты уже на следующее утро и
немедленно вылететь на нашу прежнюю базу. Конечно, это
был основательный крюк на пути к заливу Мак-Мердо, но
прямой перелет через неведомые просторы мертвого конти-
нента мог быть чреват новыми неожиданностями. Продолже-
ние исследований не представлялось возможным из-за траги-
ческой гибели наших товарищей и поломки буровой установ-
ки. Испытанный ужас и неразрешимые сомнения, которыми
мы не делились с внешним миром, заставили нас покинуть
этот унылый край, где, казалось, навеки воцарилось безумие.
Как известно, наше возвращение на родину прошло благо-
получно. Уже к вечеру следующего дня, а именно двадцать
седьмого января, мы, совершив быстрый беспосадочный пере-
лет, оказались на базе, а двадцать восьмого переправились в
лагерь у залива Мак-Мердо, сделав только одну кратковремен-
ную остановку из-за бешеного ветра, несколько сбившего нас
с курса. А еще через пять дней «Аркхем» и «Мискатоник» с
людьми и оборудованием на борту, разламывая ледяную кор-
ку, вышли в море Росса, оставив с западной стороны Землю
Виктории и насмешливо ощерившиеся нам вослед громады
гор на фоне темного грозового неба. Порывы и стоны ветра
преображались в горах в странные трубные звуки, от которых
у меня замирало сердце. Не прошло и двух недель, как мы
окончательно вышли из полярных вод, вырвавшись наконец
из плена этого проклятого, наводненного призраками царства,
где жизнь и смерть, пространство и время вступили в дьяволь-
ский противоестественный союз задолго до того, как материя
запульсировала и забилась на еще не остывшей земной коре.
Вернувшись, мы сделали все, дабы предотвратить даль-
нейшее изучение Антарктического континента, дружно держа
язык за зубами относительно побуждающих нас к тому при-
чин и никого не посвящая в наши мучительные сомнения
и догадки. Даже молодой Денфорт, перенесший тяжелый
нервный срыв, молчал, ни слова не сказав своему лечащему
врачу, а ведь, как я уже говорил, было нечто такое, что, по
его разумению, только он один и видел. Со мной Денфорт
тоже как воды в рот набрал, хотя тут уж, полагаю, откро-
венность пошла бы ему на пользу. Его признание могло бы
[42]
многое объяснить, если, конечно, все это не было лишь
галлюцинацией, последствием перенесенного шока. К тако-
му выводу я пришел, слыша от него в редкие моменты,
когда он терял над собой контроль, отдельные бессвязные
вещи, которые он, обретая вновь равновесие, горячо отрицал.
Нам стоило большого труда сдерживать энтузиазм смель-
чаков, стремившихся увидеть воочию громадный белый кон-
тинент, тем более что некоторые наши усилия, напротив,
сыграли роль рекламы и принесли обратный результат. Мы
забыли, что человеческое любопытство неистребимо; опуб-
ликованные отчеты о нашей экспедиции побуждали и дру-
гих к поискам неведомого. Натуралисты и палеонтологи
живо заинтересовались сообщениями Лейка об обнаружен-
ных им древних существах, хотя мы проявили мудрость и
нигде не демонстрировали ни привезенные с собой части
захороненных особей, ни их фотографии. Утаили также и
кости с наиболее впечатляющими глубокими рубцами, и зе-
леноватые мыльные камни, а мы с Денфортом скрывали от
посторонних глаз фотографии и зарисовки, сделанные на-
ми по другую сторону хребтов; оставаясь одни, мы разгла-
живали смятые бумаги, в страхе их рассматривали и вновь
прятали подальше.
И вот теперь полным ходом идет подготовка к экспеди-
ции Старкуэтера-Мура, и она, несомненно, будет гораздо
оснащенней нашей. Если сейчас не отговорить энтузиастов,
они проникнут в самое сердце Антарктики, будут растап-
ливать лед и бурить почву до тех пор, пока не извлекут из
глубин нечто такое, что, как мы поняли, может погубить
человечество. Поэтому я снимаю с себя обет молчания и
расскажу все, что знаю, — в том числе и об этой жуткой
неведомой твари по другую сторону Хребтов Безумия.
IV
Мне трудно вернуться даже мысленно в лагерь Лейка,
я делаю это с большой неохотой, но надо наконец откро-
венно рассказать, что же мы в действительности увидели
[43]
там, а потом и далее — за Хребтами Безумия. Ловлю себя
на постоянном искушении — хочется опускать детали, не
делать четких выводов, говорить не прямо, а намеками. Ду-
маю, я и так уже многое сказал, теперь нужно только за-
полнить лакуны. Главное — ужас, который охватил нас в
лагере. Я уже рассказывал о сокрушенных ветром скалах,
развороченных укрытиях, приведенных в негодность маши-
нах, странном беспокойстве собак, пропавших санях, смерти
наших людей и собак, исчезновении Гедни, шести ненор-
мально захороненных тварях, обладавших необычно плот-
ным строением ткани, особенно если учесть, что они про-
лежали сорок миллионов лет в земле. Не помню, упоминал
ли я о том, что мы недосчитались одного собачьего трупа.
Скоро все позабыли об этом, кроме меня и Денфорта.
Основное, что я стремился утаить, касалось вида трупов и
еще нескольких деликатных вещей, которые, возможно, могли
приоткрыть ужасную завесу тайны и дать объяснение, каза-
лось бы, бессвязным и непостижимым событиям. Сразу после
трагедии я как мог старался отвлечь внимание своих товари-
щей от всех этих несоответствий — было проще да и естествен-
ней приписать все стихийной вспышке безумия в лагере Лей-
ка. Эти чертовы горы могли хоть кого свести с ума, особенно
здесь — в самом таинственном и пустынном месте на Земле.
Вид трупов, и человечьих и собачьих, приводил в недо-
умение. Казалось, они погибли в борьбе, защищаясь от дья-
вольски жестокого нападения неведомых врагов, искалечив-
ших и искромсавших их тела. Насколько мы могли судить,
все они были либо задушены, либо разорваны на куски. На-
чалось все, очевидно, с собак, вырвавшихся из ненадежного
загончика, который пришлось городить на некотором рас-
стоянии от лагеря из-за патологической неприязни живот-
ных к загадочным древним организмам. Однако все предо-
сторожности оказались тщетными. Оставшись одни, они при
первых яростных порывах ураганного ветра разнесли это хи-
лое убежище — то ли их испугал ветер, то ли растревожил
источаемый кошмарными тварями едкий запах.
Но так или иначе, а зрелище было премерзким. Придет-
ся мне превозмочь отвращение и брезгливость и открыть
[44]
наконец самое худшее, при этом заявив категорически, что
сгинувший Гедни ни в коем случае не повинен в чудовищ-
ном злодеянии. Это наше с Денфортом глубокое убежде-
ние, обоснованное на фактах и законах дедукции. Я уже
говорил о том, что трупы были страшно изуродованы. До-
бавлю, что у некоторых вспороли животы и вытащили внут-
ренности. В изощренной жестокости поступка было нечто
нечеловеческое. Так обошлись не только с людьми, но и с
собаками. С расчетливостью мясника у самых крупных и
здоровых двуногих и четвероногих существ вырезали осно-
вательные куски плоти. Рассыпанная вокруг соль, похи-
щенная из продуктовых запасов, хранившихся на самоле-
тах, наводила на страшные подозрения. Весь этот кошмар
мы обнаружили в одном из временных ангаров — самолет
из него был, по-видимому, перед тем вытащен. Ни одно
разумное объяснение этой трагедии не приходило на ум,
тем более что пронесшийся ветер, возможно, уничтожил
следы, которые могли бы пролить свет на загадку. Не вно-
сили ясность и найденные клочки одежды, грубо сорванной
с человеческих тел. Правда, в одном углу, менее других
пострадавшем от урагана, мы увидели на снегу слабые от-
печатки, но то были совсем не человеческие следы — ско-
рее уж они напоминали те доисторические отпечатки, о
которых так много говорил в последнее время бедняга Лейк.
Впрочем, вблизи этих мрачных Хребтов Безумия всякое
могло померещиться.
Как я уже говорил, вскоре выяснилось, что Гедни и одна
из собак бесследно пропали. В убежище, где разыгралась
жуткая трагедия, мы недосчитались двух человек и двух
собак, но когда, осмотрев чудовищные могилы, перешли в
чудом сохранившуюся палатку, где Лейк проводил вскры-
тие, кое-что прояснилось. Здесь мы обнаружили перемены:
внутренности доисторической твари исчезли с импровизи-
рованного стола. Все сопоставив, мы пришли к выводу, что
одной из столь ненормально погребенных шести тварей,
той, от которой шел особенно невыносимый запах, была
как раз препарированная Лейком особь. На лабораторном
столе и вокруг него теперь лежало нечто иное, и нам не
1451
понадобилось много времени, чтобы понять: то были не-
умело рассеченные трупы — мужчины и собаки. Щадя чув-
ства родственников, я не назову имя несчастного. Инстру-
менты Лейка пропали, но остались следы того, что их пы-
тались стерилизовать. Газолиновая горелка также исчезла,
а рядом с местом, где она стояла, валялась куча обгоревших
спичек. Мы захоронили нашего расчлененного товарища
вместе с десятью другими трупами, а останки несчастной
собаки — с тридцатью пятью погибшими животными. Что
касается непонятных пятен на лабораторном столе и на ва-
лявшихся рядом иллюстрированных книгах, то здесь мы
терялись в догадках, не зная, что и подумать.
Собственно, самое страшное я уже поведал, но настора-
живали и другие вещи. Мы не могли объяснить исчезнове-
ния Гедни, собаки, восьми цельных, найденных Лейком ор-
ганизмов, трех саней, инструментов, многих иллюстриро-
ванных научных книг и книг по технике, записей и отчетов,
электрических фонариков и батареек, пищи и горючего, на-
гревательных приборов, запасных палаток, меховых курток
и прочих вещей. Приводили в недоумение и расплывшиеся
пятна на книжных листах, и характер поломок в авиацион-
ной и бурильной технике — словно из-за неумелого обра-
щения. Собаки, казалось, питали нескрываемое отвращение
к этим испорченным машинам. В месте, где хранилась прови-
зия, также царил полный беспорядок, некоторые продукты
питания отсутствовали вовсе; неприятно поражало и мно-
жество сваленных в кучу консервных банок, вскрытых кое-
как и совсем не в тех местах, которые для этого предназна-
чались. Осталось загадкой и то, зачем понадобилось разбра-
сывать повсюду спички — использованные, поломанные, а
то и совсем целые; приводили также в недоумение стран-
ные разрывы на двух или трех палатках и меховых курт-
ках — будто их неумело приспосабливали для каких-то не-
понятных целей. Полное пренебрежение к трупам людей и
собак, в то время как останки древних тварей были похо-
ронены, хоть и весьма странным образом, тоже вписыва-
лось в картину повального безумия. На всякий случай мы
тщательно сфотографировали эти наглядные признаки охва-
[46]
тившего лагерь помешательства и теперь обязательно предъ-
явим их, чтобы предотвратить отправку экспедиции Стар-
ку этера-Мура.
Обнаружив в укрытии растерзанные тела людей, мы за-
тем сфотографировали и разрыли ряд диковинных могил —
пятиконечных снежных холмиков. Нам сразу же бросилось
в глаза сходство странных композиций из точек, нанесенных
на ледяные плиты поверх этих жутких могил, с узорами на
чудных зеленых камнях, о которых говорил бедняга Лейк.
Когда же мы выискали эти камни среди прочих минералов,
то еще раз убедились, что он был прав. Тут нужно внести
ясность: камни неприятнейшим образом напоминали звезд-
чатые головы древних тварей, и мы все согласились, что это
сходство могло сыграть роковую роль, подействовав на воз-
бужденное воображение смертельно уставших людей Лейка.
Сумасшествие — вот единственное объяснение, которое
приходило на ум, во всяком случае, единственное, которое
произносилось вслух. Гедни находился под особым подозре-
нием — ведь только он мог остаться в живых. Впрочем, я не
настолько наивен, чтобы не предположить, что у каждого из
нас были другие объяснения случившегося, но они казались
нам слишком уж фантастическими, и здравый смысл удер-
живал нас от попыток четко их сформулировать. Днем Шер-
ман, Пэбоди и Мактай совершили продолжительный полет
над окрестностями, тщетно пытаясь отыскать следы Гедни
или что-нибудь из пропавших вещей. Вернувшись, они со-
общили, что гигантские горы, похоже, тянутся бесконечно
далеко и вправо и влево, не снижаясь и сохраняя единую
структуру. На некоторых пиках правильные кубы и нечто
напоминавшее крепостные залы вырисовывались четче, чем
на прочих, усиливая сходство с изображенными на картинах
Рериха руинами в горах Азии. Что касается загадочных от-
верстий — возможных входов в пещеры, то они распределя-
лись довольно равномерно на свободных от снега темных
вершинах.
Несмотря на ниспосланные тяжелые испытания, в нас
не угасала научная любознательность и томил один и тог
же вопрос: что же таится там, за таинственными горными
[47]
хребтами? В полночь, после кошмарного дня, полного не-
разрешимых загадок, мы сообщили по радио, избегая по-
дробностей, что хотим наконец отдохнуть. На следующее
утро было намечено совершить один или несколько разве-
дывательных полетов через хребты — налегке, прихватив с
собой только геологические инструменты и аэрокамеру. Пер-
выми готовились лететь мы с Денфортом, поэтому в семь
утра были уже на ногах, но из-за сильного ветра полет
пришлось перенести на девять, о чем мы опять-таки пове-
дали в краткой сводке по радио.
Я уже не раз повторял ту неопределенно-уклончивую
информацию, которой, вернувшись спустя шестнадцать ча-
сов, мы поделились со своими оставшимися в лагере това-
рищами, а также с остальными, ждущими наших сообще-
ний вдалеке. Теперь же должен выполнить свой тягостный
долг и заполнить наконец оставленные мной из чувства
человеколюбия лакуны, рассказав хотя бы часть того, что
увидели мы в действительности по другую сторону адских
хребтов и что привело Денфорта к последующему нервно-
му срыву. Хотелось, чтобы и Денфорт чистосердечно пове-
дал о том, что, по его убеждению, он видел (хотя не ис-
ключена возможность галлюцинации) и что, допускаю, и
привело его к настоящему жалкому состоянию. Но он от-
казался наотрез. Могу лишь воспроизвести на бумаге его
бессвязный лепет по поводу зрелища, из-за которого он
непрерывно вопил в течение всего обратного полета, когда
нас болтал разыгравшийся не на шутку ветер. Впрочем, и
остального, увиденного нами вместе, хватило бы, чтобы свес-
ти кого угодно с ума. Об этом я сейчас и поведаю. Если
рассказ о доживших до нашего времени жутких монстрах,
на который я решился, чтобы удержать безумцев от путе-
шествия в центральную часть Антарктики или хотя бы от
желания проникнуть в недра этого бескрайнего материка,
полного неразгаданных тайн и несущего печать векового
проклятия пустынных просторов, в которых нет ничего че-
ловеческого, если этот рассказ не остановит их — ну что ж,
тогда, по крайней мере, я не буду в ответе за чудовищные
и непредсказуемые последствия.
[48]
Изучив записи, сделанные Пэбоди во время его дневно-
го полета, и сверив их с показаниями секстанта, мы с Ден-
фортом вычислили, что самое подходящее место для пере-
лета через горы находится правее лагеря, высота хребта там
минимальная — двадцать три или двадцать четыре тысячи
футов над уровнем моря. Все же мы полностью разгрузили
самолет. Лагерь наш находился в предгорьях, достигавших
и так приблизительно двенадцать тысяч футов, поэтому фак-
тически нам нужно было подняться не на такую уж боль-
шую высоту. Тем не менее, взлетев, мы остро почувствова-
ли нехватку воздуха и мучительный холод: из-за плохой
видимости пришлось оставить иллюминаторы открытыми.
Вряд ли стоит говорить о том, что мы натянули на себя из
одежды все, что смогли.
Приближаясь к мрачным вершинам, грозно темневшим
над снежной линией, отделявшей обнаженную породу от
вечных льдов, мы замечали все большее количество при-
лепившихся к горным склонам геометрически правильных
конструкций и в очередной раз вспоминали загадочные кар-
тины Николая Рериха из его азиатской серии. Вид вывет-
рившихся древних пород полностью соответствовал описани-
ям Лейка: скорее всего эти гиганты точно так же высились
здесь и в исключительно давние времена — более пятидесяти
миллионов лет назад. Гадать, насколько выше они были
тогда, представлялось бессмысленным, хотя, по всем при-
метам, некие особые атмосферные условия в этом таинст-
венном районе препятствовали переменам, сдерживая обыч-
ный процесс разрушения горных пород.
Волновали и дразнили наше воображение скорее уж все
эти правильной формы кубы, пещеры и крепостные валы.
Денфорт вел самолет, а я рассматривал их в бинокль, то и
дело щелкая аэрокамерой и иногда замещая у руля своего
товарища, чтобы дать и ему возможность полюбоваться в
бинокль на все эти диковины. Впрочем, ненадолго, ибо мое
искусство пилотирования оставляло желать лучшего. Мы
уже поняли, что странные композиции состояли по боль-
шей части из легкого архейского кварцита, которого боль-
ше нигде вокруг не было, а удивительная равномерность
[49]
их чередования пугала и настораживала нас, как и беднягу
Лейка.
Все прочее, сказанное им, тоже оказалось правдой: края
этих каменных фигур за долгие годы искрошились и за-
круглились, но исключительная прочность камня помогла
ему выстоять. Нижние, примыкающие к склону части ку-
бов казались схожими с породами хребтов. Все вместе это
напоминало развалины Мачу Пикчу в Андах или крепостные
стены Киша, обнаруженные археологической экспедицией
Оксфордского музея под открытым небом. Нам с Денфор-
том несколько раз почудилось, что все эти конструкции
состоят из отдельных гигантских глыб, то же самое поме-
рещилось и Кэрроллу, сопровождавшему Лейка в полете.
Какое объяснение можно дать этому, я не понимал и чув-
ствовал себя как геолог посрамленным.
Вулканические породы часто принимают необычные фор-
мы, стоит вспомнить хотя бы знаменитую Дорогу Великанов
в Ирландии, но здесь-то, несмотря на первоначальное пред-
положение Лейка о наличии в горной цепи вулканов, было
нечто другое.
Необычные пещеры, рядом с которыми группировались
эти диковинные каменные образования, казались не меньшей
загадкой — слишком уж правильной формы были отверстия.
Чаще всего они представляли собой квадрат или полукруг
(что соответствовало сообщению Лейка), как если бы чья-то
волшебная рука придала этим естественным входам более за-
конченную симметричную форму. Их насчитывалось на удив-
ление много, — видимо, весь известняковый слой был здесь
пронизан подземными туннелями. Хотя недра пещер остава-
лись недоступными для наших биноклей, но у самого их входа
мы кое-что могли рассмотреть, но не заметили там ни сталак-
титов, ни сталагмитов. Горная поверхность вблизи пещер была
необычно ровной и гладкой, а Денфорту чудилось, что неболь-
шие трещины и углубления складывались в непонятный узор.
Немудрено, что после пережитых в лагере потрясений узор
этот смутно напомнил ему странный точечный рисунок на зе-
леноватых камнях, воспроизведенный безумцами на кошмар-
ных ледяных надгробиях шести чудовищных тварей.
[50]
Мы медленно набирали высоту, готовясь перелететь че-
рез горы в том месте, которое казалось относительно ниже
остального хребта. Время от времени поглядывая вниз, мы
прикидывали, смогли бы мы покорить это ледовое простран-
ство, если бы у нас было не новейшее снаряжение, а то, что
применялось раньше. К нашему удивлению, подъем не отли-
чался особой крутизной; встречались, конечно, расселины и
прочие трудные места, но все же сани Скотта, Шеклтона или
Амундсена, без сомнения, прошли бы здесь. Ледники под-
ступали к открытым всем ветрам перевалам — оказавшись
над нашим, мы убедились, что и он не был исключением.
Трудно описать волнение, с которым мы ожидали встре-
чи с неведомым миром по другую сторону хребтов, хотя не
было никаких оснований полагать, что он существенно отли-
чается от остального континента. Но какая-то мрачная, гне-
тущая тайна чудилась в этих горах, в манящей переливчатой
глубине неба между вершинами — это ощущение невозмож-
но передать на бумаге, оно слишком неопределенно и зыбко.
Дело здесь, видимо, заключалось в эстетических ассоциаци-
ях, в налете психологического символизма, вспоминались
экзотическая поэзия и живопись, в подсознании всплывали
древние миры из потаенных книг. Даже в завываниях ветра
слышалась некая злобная воля; порой нам казалось, что этот
вой сопровождается какой-то дикой музыкой — то ли свис-
том, то ли трубными звуками, — так случалось, когда ветер
забирался в многочисленные гулкие пещеры. Звуки эти вы-
зывали у нас какое-то неосознанное отвращение — сложное,
необъяснимое чувство, которое возникает, когда сталкива-
ешься с чем-то порочным.
Мы немного снизили высоту и теперь летели, согласно
показаниям анероида, на высоте 23 570 футов — район веч-
ных снегов остался внизу. Выше нас чернели только голые
скалистые вершины, облепленные загадочными кубами и
крепостными валами и продырявленные поющими пещера-
ми, — все это создавало ощущение чего-то ненатурального,
фантастического, иллюзорного; отсюда начинали свой путь
и остроконечные ледники. Вглядываясь в высоченные пи-
ки, я, кажется, видел тот, упомянутый несчастным Лейком,
[51]
на вершине которого ему померещился крепостной вал. Пик
этот был почти полностью затянут особым антарктическим
туманом — Лейк принял его за признаки вулканической
активности. А перед нами лежал перевал, и ветер, завывая,
проносился меж его неровных и мрачно насупленных ка-
менных стен. Дальше простиралось небо, по нему, освещен-
ному низким полярным солнцем, ползли кудрявые облач-
ка. Внизу же находился тот неведомый мир, который еще
не удавалось лицезреть смертному.
Еще немного — и он откроется перед нами. Заглушая
все вокруг, с яростным воем несся через перевал ветер; в
его реве, усиливавшемся шумом мотора, можно было рас-
слышать разве что крик, и потому мы с Денфортом обме-
нялись лишь красноречивым взглядом. Но вот последние
футы позади — и перед нами неожиданно как бы распах-
нулись двери в древний и абсолютно чужой мир, таящий
множество нераскрытых секретов.
V
Думаю, в этот момент мы оба одновременно издали крик,
в котором смешалось все — восторг, удивление, ужас и недо-
верие. Конечно, у нас имелись кое-какие познания, умеряв-
шие наши чувства. Можно было, например, вспомнить при-
чудливую природную форму камней Сада Богов в Колорадо
или удивительную симметричность отполированных ветром
скал Дризонской пустыни. Или принять открывшееся зрели-
ще за мираж, вроде того, что созерцали прошлым утром, под-
летая к Хребтам Безумия. Надо было непременно опереться
на что-то известное, привычное, чтобы не лишиться рассудка
при виде бескрайней ледяной пустыни, на которой сохрани-
лись следы разрушительных ураганов, и кажущегося также
бесконечным грандиозного, геометрически правильного ка-
менного лабиринта со своей внутренней ритмикой, вздымаю-
щего свои вершины, испещренные трещинами и впадинами,
над вечными снегами. Снежный покров здесь, кстати, был не
более сорока—пятидесяти футов, а кое-где и того меньше.
[52]
Невозможно передать словами впечатление от кошмар-
ного зрелища — ведь здесь, не иначе как по наущению дья-
вола, оказались порушенными все законы природы. На этом
древнем плоскогорье, вознесенном на высоту двадцати ты-
сяч футов над уровнем моря, с климатом, непригодным для
всего живого еще за пятьсот тысяч лет до появления челове-
ка, на всем протяжении этой ледяной равнины высились —
как бы ни хотелось, в целях сохранения рассудка, списать
все на обман зрения — каменные джунгли явно искусствен-
ного происхождения. А ведь раньше мы даже и мысли не до-
пускали, что все эти кубы и крепостные валы могут быть со-
творены отнюдь не природой. Да и как допустить, если чело-
век в те времена, когда материк сковал вечный холод, еще
мало чем отличался от обезьяны?
Но теперь власть разума основательно поколебалась: ги-
гантский лабиринт из квадратных, округлых и прямоуголь-
ных каменных глыб давал недвусмысленное представление
о своей подлинной природе. Это был, несомненно, тот са-
мый дьявольский город-мираж, только теперь он раскинул-
ся перед нами как объективная, неотвратимая реальность.
Выходит, проклятое наваждение имело под собой матери-
альное основание: отражаясь в облаках ледяной пыли, этот
доисторический каменный монстр посылал свой образ че-
рез горный хребет. Призрачный фантом, конечно, нес в себе
некоторые преувеличения и искажения, отличаясь от пер-
воисточника, и все же реальность показалась нам куда страш-
нее и опасней грезы.
Только колоссальная, нечеловеческая плотность массив-
ных каменных башен и крепостных стен уберегла от гибели
это жуткое творение, которое сотни тысяч — а может, и
миллионов — лет дремало здесь, посередине ледяного без-
молвия. «Corona Mundi — Крыша Мира...» С наших губ
срывались фразы одна бессвязнее другой; наши головы кру-
жило от невероятного зрелища, раскинувшегося внизу. Мне
вновь пришли на ум таинственные древние мифы, которые
так часто вспоминались в этом мертвом антарктическом
крае: демоническое плато Ленг; Ми-Го, снежный человек с
Гималаев; Пнакотикские рукописи с содержащимися там на-
[ 53 ]
меками на их «нечеловеческое» происхождение; культ Ктул-
ху, «Некрономикон»; гиперборейские легенды о бесформен-
ном Цатогуа и звездных пришельцах, еще более аморфных.
Город тянулся бесконечно далеко в обе стороны, лишь
изредка плотность застройки редела. Как бы пристально ни
вглядывались мы в его правую от нас или левую части,
протянувшиеся вдоль низких предгорий, мы не видели боль-
шого просвета — только с левой стороны от перевала, над
которым мы пролетели, была небольшая прогалина. По чис-
той случайности мы наткнулись как бы на пригород — не-
большую часть огромного мегаполиса. Предгорья заполняли
фантастического вида каменные постройки, соединявшие
зловещий город с уже знакомыми нам кубами и крепост-
ными валами; последние, по всей видимости, являлись не
чем иным, как оборонительными сооружениями. Здесь, на
внутренней стороне хребтов, они были на первый взгляд
столь же основательными, как и на внешнем склоне.
Неведомый каменный лабиринт состоял по большей ча-
сти из стен, высота которых колебалась от десяти до ста
пятидесяти футов (не считая скрытого подо льдом), а тол-
щина — от пяти до десяти футов. Сложены они были из
огромных глыб — темных протерозойских сланцев. Стро-
ения очень отличались друг от друга размерами. Некото-
рые соединялись на манер сот, и сплетения эти тянулись
на огромные расстояния. Постройки поменьше стояли от-
дельно. Преобладали конические, пирамидальные и терра-
сированные формы, хотя встречались сооружения в виде
нормальных цилиндров, совершенных кубов или их скоп-
лений, а также другие прямоугольные формы; кроме того,
повсюду были разбросаны причудливые пятиугольные стро-
ения, немного напоминавшие современные фортификаци-
онные объекты. Строители постоянно и со знанием дела
использовали принцип арки; возможно также, что в период
расцвета город украшали купола.
Все эти каменные дебри изрядно повыветрились, а само
ледяное поле, на котором возвышалась верхняя часть горо-
да, было засыпано обломками обрушившихся глыб, поко-
ившихся здесь с незапамятных времен. Там, где лед был
[54]
попрозрачнее, просматривались фундаменты и нижние эта-
жи гигантских зданий, а также каменные мосты, соединяв-
шие башни на разных уровнях. На открытом воздухе мосты
не уцелели, но на стенах от них остались следы. Вглядев-
шись пристальнее, мы заметили изрядное количество до-
вольно больших окон, кое-где закрытых ставнями — изго-
товленными изначально, видимо, из дерева, а со временем
ставшими окаменелостью, — но в массе своей окна угро-
жающе зияли пустыми глазницами. Крыши в основном от-
сутствовали, а края стен были стерты и закруглены, но не-
которые строения, преимущественно конической или пира-
мидальной формы, окруженные высокими ограждениями,
стояли незыблемо наперекор времени и стихиям. В бинокль
нам удалось даже разглядеть орнамент на карнизах — в
нем присутствовали все те же странные группы точек, что
и на древних камнях, но теперь это представлялось в со-
вершенно новом свете. Многие сооружения разрушились,
а лед раскололся по причинам чисто геологического свой-
ства. Кое-где камень истерся вплоть до самого льда. Через
весь город тянулся широкий, свободный от построек «про-
спект» — он шел к расщелине в горной низине, приблизи-
тельно в миле от перешейка. По нашим предположениям,
это могло быть русло большой реки, которая протекала здесь
миллионы лет назад, в третичный период, теряясь под зем-
лей и впадая в бездонную пропасть где-нибудь под огром-
ными горами. Ведь район этот — со множеством пещер и
коварных бездн — явно таил в себе недоступные людям
подземные тайны.
Удивительно, как нам удалось сохранить равновесие духа
при том изумлении, которое охватило нас от поразительного,
невозможного зрелища — города, восставшего из предвечных
глубин, задолго до появления на Земле человека. Что же все-
таки происходило? Путаница с хронологией? Устарели науч-
ные теории? Нас подвело собственное сознание? Ответа мы
не знали, но все же держали себя в руках, продолжая зани-
маться своим делом — вели самолет согласно курсу, наблюда-
ли одновременно множество вещей и непрерывно фотогра-
фировали, надеясь, что это сослужит и нам, и всему человече-
[55]
ству хорошую службу. В моем случае работал укоренивший-
ся навык ученого: любознательность одержала верх над по-
нятной растерянностью и даже страхом — хотелось проник-
нуть в вековые тайны и узнать, что за существа жили здесь,
возводя свои жилища на столь огромной территории, и как
они соотносились с миром.
То, что мы увидели, нельзя было назвать обычным го-
родом, нашим глазам открылась поразительная страница из
древнейшей и невероятнейшей главы земной истории. Сле-
ды ее сохранились разве что в самых темных, искаженных
легендах, ведь глубокие катаклизмы уничтожили все, что
могло просочиться за эти гигантские стены. Страница, од-
нако, подошла к концу задолго до того, как человечество
потихоньку выбилось из обезьяньего царства. Перед нами
простирался палеогенный мегаполис, в сравнении с кото-
рым легендарные Атлантида и Лемурия, Коммория, Узул-
дарум и Олатое в земле Ломар относились даже не ко вче-
рашнему дню истории, а к сегодняшнему; этот мегаполис
вставал в один ряд с такими дьявольскими порождениями,
как Валусия, Р’лайх, Иб в земле Мнар и Безымянный го-
род в Аравийской пустыне. Когда мы летели над бесконеч-
ными рядами безжизненных гигантских башен, воображе-
ние то и дело уносило меня в мир фантастических ассо-
циаций, и тогда протягивались незримые нити между этим
затерянным краем и ужасом, пережитым мной в лагере и те-
перь бередившим мой разум неясными догадками.
Нам следовало соблюдать осторожность и не слишком
затягивать полет: стремясь как можно больше уменьшить
вес, мы залили неполные баки. И все же мы основательно
продвинулись вперед, снизив высоту и тем самым ускольз-
нув от ветра. Ни горным хребтам, ни подходившему к са-
мым предгорьям ужасному городу не было, казалось, ни
конца ни края. Пятьдесят миль полета вдоль хребтов не
выявили ничего нового в этом неизменном каменном ла-
биринте. Вырываясь, подобно заживо погребенному, из ле-
дяного плена, он однообразно простирался в бесконечность.
Впрочем, некоторые неожиданные вещи все же встречались,
вроде узоров, выбитых на скалах ущелья, где широкая река
[56]
когда-то прокладывала себе дорогу через предгорья, прежде
чем излиться в подземелье. Утесы по краям ущелья были
дерзко превращены безвестными ваятелями в гигантские
столбы, и что-то в их бочкообразной форме будило в Ден-
форте и во мне смутные, тревожные и неприятные воспо-
минания.
Нам также повстречались открытые пространства в виде
пятиконечных звезд (по-видимому, площади), обратили мы
внимание и на значительные неровности в поверхности. Там,
где дыбились скалы, их обычно превращали в каменные зда-
ния, но мы заметили по меньшей мере два исключения. В од-
ном случае камень слишком истерся, чтобы можно было по-
нять его предназначение; в другом же из скалы был высечен
грандиозный, цилиндрической формы памятник, несколько
напоминающий знаменитое Змеиное надгробие в древней до-
лине Петры.
По мере облета местности нам становилось ясно, что в
ширину город имел свои пределы — в то время как его
протяженность вдоль хребтов казалась бесконечной. Через
тридцать миль диковинные каменные здания стали попа-
даться реже, а еще через десять под нами оказалась голая
ледяная пустыня — без всяких следов хитроумных соору-
жений. Широкое русло реки плавно простиралось вдаль, а
поверхность земли, казалось, становилась все более неров-
ной, отлого поднимаясь к западу и теряясь там в белесой
дымке тумана.
До сих пор мы не делали попыток приземлиться, но
разве можно было вернуться, не попробовав проникнуть в
эти жуткие и величественные сооружения! Поэтому мы ре-
шили выбрать для посадки место поровнее — в предгорье,
ближе к перешейку, и, оставив там свой самолет, совер-
шить пешую вылазку. Снизившись, мы разглядели среди
руин несколько довольно удобных для нашей цели мест.
Выбрав то, что лежало ближе к перевалу — ведь нам пред-
стояло возвращаться в лагерь тем же путем, — мы точно в
12.30 дня приземлились на ровный и плотный снежный
наст, откуда ничто не могло помешать нам спустя некото-
рое время легко и быстро взлететь.
[57]
Мы не собирались надолго отлучаться, да и ветра особо-
го не было, поэтому решили не насыпать вокруг самолета
заслон из снега, а просто укрепить его лыжные шасси и по
возможности утеплить двигатель. Мы сняли лишнюю мехо-
вую одежду, а из снаряжения захватили с собой в поход
немногое: компас, фотоаппарат, немного еды, бумагу, толс-
тые тетради, геологический молоток и долото, мешочки для
образцов, моток веревки, мощные электрические фонарики
и запасные батарейки. Всем этим мы запаслись еще перед
отлетом, надеясь, что нам удастся-таки совершить посадку,
сделать несколько снимков, зарисовок и топографических
чертежей, а также взять несколько образцов обнаженных по-
род — со скал или в пещерах. К счастью, у нас был с собой
основательный запас бумаги, которую мы порвали на клоч-
ки, сложили в свободный рюкзак, чтобы в случае необходи-
мости, если попадем в подземные лабиринты, применить
принцип игры в «зайцев — собак». Найди мы пещеры, где
не гулял бы ветер, этот удобный метод позволил бы продви-
гаться вперед с большей скоростью, чем обычные при таких
подземных экскурсиях опознавательные насечки на камнях.
Осторожно спускаясь вниз по плотному снежному насту в
направлении необъятного каменного лабиринта, затянутого на
западе призрачной дымкой, мы остро ощущали близость чуда;
подобное состояние мы пережили четыре часа назад, когда
подлетали к перевалу в этих таящих вековые тайны хребтах.
Конечно, теперь мы уже кое-что знали о том, что прячут за сво-
ей мощной спиной горы, но одно дело глазеть на город с само-
лета, и совсем другое — ступить самому внутрь этих древних
стен, понимая, что возраст их исчисляется миллионами лет и
что они стояли здесь задолго до появления на Земле человека.
Иначе чем благоговейным ужасом это состояние не назовешь,
ведь к нему примешивалось ощущение некоей космической
аномалии. Хотя на такой значительной высоте воздух был
окончательно разрежен, что затрудняло движение, мы с Ден-
фортом чувствовали себя неплохо, полагая в своем энтузиазме,
что нам по плечу любая задача. Неподалеку от места посадки
торчали вросшие в снег бесформенные руины, а немного даль-
ше поднималась над ледяной корой — примерно футов на де-
[58]
сять—одиннадцать — огромная крепость в виде пятиугольной
звезды со снесенной крышей. К ней мы и направились, и когда
наконец прикоснулись к этим источенным временем гигант-
ским каменным глыбам, нас охватило чувство, что мы устано-
вили беспрецедентную и почти богохульственную связь с ка-
нувшими в пучину времени веками, до сих пор наглухо закры-
тыми от наших сородичей.
Эта крепость, расстояние между углами которой равня-
лось тремстам футам, была сложена из известняковых глыб
юрского периода, каждая в среднем шириной в шесть, дли-
ной в восемь футов. Вдоль всех пяти лучей на четырехфуто-
вой высоте над сверкающей ледяной поверхностью тянулся
ряд симметрично выдолбленных сводчатых окошек. Загля-
нув внутрь, мы обнаружили, что стены были не менее пяти
футов толщиной, все перегородки внутри отсутствовали, за-
то сохранились следы резного орнамента и барельефных
изображений — о чем мы догадывались и раньше, пролетая
низко над подобными сооружениями. О том, как выглядит
нижняя часть помещения, можно было только догадываться,
ибо вся она была сокрыта под темной толщей снега и льда.
Мы осторожно передвигались от окна к окну, тщетно
пытаясь разглядеть узоры на стенах, но не делая никаких
попыток влезть внутрь и сойти на ледяной пол. Во время
полета мы убедились, что некоторые здания менее других
скованы льдом, и нас не оставляла надежда, что там, где
сохранились крыши, можно ступить на свободную от снега
землю. Прежде чем покинуть крепость, мы сфотографиро-
вали ее в нескольких ракурсах, а также внимательно осмот-
рели могучие стены, стараясь понять принцип их кладки.
Как сожалели мы, что рядом нет Пэбоди: его инженерные
познания помогли бы нам понять, как в те безумно отда-
ленные от наших дней времена, когда создавался город, его
строители управлялись с этими неподъемными глыбами.
Навсегда, до мельчайшей подробности, запечатлелся в
моем сознании наш путь длиной в полмили до настоящего
города; высоко над нами, в горах, все это время буйствовал,
свирепо рыча, ветер. Наконец перед нами раскинулось при-
зрачное зрелище, такая фантасмагория прочим смертным
159]
могла привидеться только в страшном кошмаре. Чудовищ-
ные переплетения темных каменных башен на фоне беле-
сого, словно бы вспученного тумана меняли облик с каж-
дым нашим шагом. Это был мираж из камня, и если бы не
сохранившиеся фотографии, я бы до сих пор сомневался,
въяве ли все это видел. Принцип кладки оставался тот же,
что и в крепости, но невозможно описать те причудливые
формы, которые принимал камень в городских строениях.
Снимки запечатлели лишь пару наглядных примеров этого
необузданного разнообразия, грандиозности и невероятной эк-
зотики. Вряд ли Евклид подобрал бы названия некоторым из
встречающихся здесь геометрических фигур — усеченным ко-
нусам неправильной формы; вызывающе непропорциональ-
ным портикам; шпилям со странными выпуклостями; необыч-
но сгруппированным разрушенным колоннам; всевозможным
пятиугольным и пятиконечным сооружениям, непревзойден-
ным в своей гротескной фантастичности. Находясь уже в ок-
рестностях города, мы видели там, где лед был прозрачным,
темневшие в ледяной толще трубы каменных перемычек, со-
единявших эти невероятные здания на разной высоте. Улиц
в нашем понимании здесь не было — только там, где прежде
протекала древняя река, простиралась открытая полоса, разде-
лявшая город пополам.
В бинокли нам удалось разглядеть вытянутые по длине
зданий полустершиеся барельефы и орнаменты из точек;
так понемногу в нашем воображении начал складываться
былой облик города, хотя теперь в нем отсутствовало боль-
шинство крыш, шпилей и куполов. Когда-то он был весь
пронизан тесными проулками, похожими на глубокие уще-
лья, некоторые чуть ли не превращались в темные туннели
из-за нависших над ними каменных выступов или арок мос-
тов. А сейчас он раскинулся перед нами как порождение
чьей-то мрачной фантазии, за ним клубился туман, в се-
верной части которого пробивались розоватые лучи низко-
го антарктического солнца. Когда же на мгновение солнце
скрылось совсем и все погрузилось в полумрак, мы отчет-
ливо уловили некую смутную угрозу, характер которой мне
трудно описать. Даже в отдаленном завывании не достига-
ло ]
ющего нас ветра, бушующего на просторе среди гигантских
горных вершин, почудилась зловещая интонация. У само-
го города нам пришлось преодолеть исключительно крутой
спуск, где обнаженная порода по краям равномерно чере-
дующихся выступов заставила меня подумать, что, видимо,
в далеком прошлом здесь существовала искусственная ка-
менная лестница. Без сомнения, глубоко подо льдом обна-
ружились бы ступени или что-нибудь в этом роде.
Когда наконец мы вступили в город и стали продвигать-
ся вперед, карабкаясь через рухнувшие обломки каменных
глыб и чувствуя себя карликами рядом с выщербленными
и потрескавшимися стенами-гигантами, нервы наши вновь
напряглись до такой степени, что мы лишь чудом сохраня-
ли самообладание. Денфорт поминутно вздрагивал и изво-
дил меня совершенно неуместными и крайне неприятными
предположениями относительно того, что на самом деле
произошло в лагере. Мне они были просто отвратительны:
ведь вид этого ужасного города-колосса, поднявшегося из
темной пучины глубокой древности, и меня наталкивал на
определенные выводы. У Денфорта не на шутку разыгра-
лось воображение: он настаивал, что там, где засыпанный
обломками проулок делает крутой поворот, видел удручив-
шие его непонятные следы; он постоянно оглядывался, уве-
ряя, что слышит еле различимую, неведомо откуда донося-
щуюся музыку — приглушенные трубные звуки, напоми-
нающие завывание ветра. Наводили на тревожные мысли
и навязчивое пятиконечие в архитектуре, и рисунок не-
скольких сохранившихся орнаментов; в нашем подсозна-
нии уже поселилась ужасная догадка, кем были первобыт-
ные создания, которые воздвигли этот богохульственный
город и жили в нем.
В нас, однако, не совсем угас интерес первооткрывате-
лей и ученых, и мы продолжали механически отбивать ку-
сочки камней от разных глыб — пород, применявшихся в
строительстве. Хотелось набрать их побольше, чтобы точ-
нее определить возраст города. Громадные внешние стены
были сложены из юрских и команчских камней, да и во
всем городе не нашлось бы камешка моложе плиоцена. Не-
[61]
сомненно, мы блуждали по городу, который был мертв по
крайней мере пятьсот тысяч лет, а может, и больше..
Кружа по этому сумрачному каменному лабиринту, мы
останавливались у каждого доступного нам отверстия, чтобы
заглянуть внутрь и прикинуть, нельзя ли туда забраться. До
некоторых окошек было невозможно дотянуться, в то время
как другие открывали нашему взору вросшие в лед руины
под открытым небом, вроде повстречавшейся нам первой кре-
пости. Одно, достаточно просторное, так и манило воспользо-
ваться им, но под ним разверзалась настоящая бездна, а ника-
кого спуска мы не разглядели. Несколько раз нам попадались
уцелевшие ставни; дерево, из которого их изготовили, давно
окаменело, но строение его, отдельные прожилки еще разли-
чались, и эта ожившая перед нами древность кружила голову.
Ставни вырезали из мезозойских голосеменных хвойных де-
ревьев, а также из веерных пальм и покрытосеменных дере-
вьев третичного периода. И здесь — ничего моложе плиоцена.
Судя по расположению ставен, по краям которых сохрани-
лись метки от давно распавшихся петель странной формы,
они крепились не только снаружи, но и внутри. Их, казалось,
заклинило, и это помогло им сохраниться, пережив изъеден-
ные ржавчиной металлические крепления и запоры.
Наконец мы напали на целый ряд окон — в венчавшем
здание громадном пятиугольнике; сквозь них просматрива-
лась просторная, хорошо сохранившаяся комната с камен-
ным полом, однако спуститься туда без веревки не представ-
лялось возможным. Веревка лежала у нас в рюкзаке, но не
хотелось возиться без крайней необходимости с двадцати-
футовой связкой, особенно в такой разреженной атмосфере,
где сердечно-сосудистая система испытывала большие пере-
грузки. Огромная комната была скорее всего главным вес-
тибюлем или залом, и наши электрические фонарики высве-
тили четкие барельефы с поражавшими воображение резны-
ми портретами, идущими широкой полосой по стенам зала
и отделенными друг от друга традиционным точечным ор-
наментом. Постаравшись получше запомнить это место, мы
решили вернуться сюда в том случае, если не найдем ничего
более доступного.
[62]
В результате мы отыскали проем в стене с арочным пере-
крытием, шириной шесть и длиной десять футов — прежде
сюда подходил воздушный мостик, соединявший между со-
бой здания. Не знаю, как раньше, но теперь бы он распола-
гался всего в пяти футах над ледяным покровом. Эти свод-
чатые проходы соответствовали верхним этажам; сохранил-
ся здесь, к счастью, и пол. Фасадом это доступное для нас
строение было обращено на запад, спускаясь ко льду терра-
сами. Напротив него, там, где зиял другой арочный проем,
возвышалась обшарпанная глухая постройка цилиндричес-
кой формы с венчающим ее округлым утолщением — футах
в десяти над единственным отверстием.
Гора обломков облегчила нам вход в первый дом, но хотя
мы ждали такого удобного случая и мечтали о нем, на какое-то
время нас охватило сомнение. Мы не побоялись влиться в эту
стародавнюю мистерию, это правда, но тут нам предстояло
вновь собраться с духом и войти в уцелевшее здание басно-
словно древней эпохи, природа которой постепенно открыва-
лась нам во всей своей чудовищной неповторимости. В конце
концов мы почти заставили себя вскарабкаться по обледене-
лым камням к провалу в стене и спрыгнуть на выложенный
сланцами пол — туда, где, как мы еще раньше разглядели, на-
ходился вестибюль с барельефными портретами по стенам.
Отсюда во все стороны расходились арочные коридоры, и,
понимая, как легко заблудиться в этом сплетении коридоров
и комнат, мы решили, что пора рвать бумагу. До сих пор мы
ориентировались по компасу, а то и просто на глазок — по ви-
димым отовсюду хребтам, лишь ненадолго заслоняемым шпи-
лями башен, но теперь это было невозможно. Мы порвали всю
лишнюю бумагу и запихнули клочки в рюкзак Денфорта, ре-
шив тратить ее по возможности экономнее. Этот способ казал-
ся подходящим: в старинном сооружении не было сквозняков.
А в случае, если ветер вдруг все же разгуляется или кончится
бумага, мы сможем прибегнуть к более надежному, хотя и тре-
бующему больших усилий, способу — начнем делать зарубки.
Трудно было понять, как далеко простирается этот ла-
биринт. Строения в городе так тесно соприкасались друг
с другом, что можно было незаметно переходить из одного
[63]
в другое по мостикам прямо подо льдом, если, конечно, не
натолкнешься на последствия геологических катаклизмов.
Обледеневших участков внутри встречалось не так уж мно-
го. Там же, где мы все-таки натыкались на ледяную толщу,
повсюду сквозь прозрачную поверхность видели плотно за-
крытые ставни, как будто город специально подготовили к
нашествию холода — как бы законсервировали на неопре-
деленное время. Трудно было отделаться от впечатления,
что город не бросили в спешке, застигнутые внезапной бедой,
а покинули сознательно. И речи не могло идти о постепен-
ном вымирании. Может, жители знали заранее о вторже-
нии холода, может, ушли из города еп masse1, отправившись
на поиски более надежного пристанища? Нельзя ответить с
точностью, какие геофизические условия способствовали об-
разованию ледяного покрова в районе города. Это не мог
быть долгий, изнурительный процесс. Возможно, причина
крылась в излишнем скоплении снега или в разливе реки, а
может, прорвала заслоны снежная лавина, обрушившаяся на
город с гигантских горных хребтов. В этом невероятном ме-
сте могли прийти на ум самые фантастические объяснения.
VI
Вряд ли стоит описывать шаг за шагом наши скитания в
этом древнем как мир лабиринте — переплетении отдель-
ных помещений-ячеек, в этом чудовищном хранилище веко-
вечных тайн, куда впервые за минувшие тысячелетия ступи-
ла нога человека. Какая драма выстроилась из настенной
резьбы перед нашим внутренним взором, какие ужасные от-
крытия захватили наш разум! Фотографии, сделанные нами,
могут подтвердить достоверность моего рассказа, жаль толь-
ко, что не хватило на все пленки. Впрочем, мы восполнили
ее недостаток зарисовками.
Здание, куда мы проникли, было огромным и величест-
венным — внушительный образец архитектуры неведомой
1 Еп masse — все вместе (фр ).
[64]
геологической эпохи. Внутренние стены не отличались та-
кой же массивностью, как внешние, но отлично сохрани-
лись на нижних этажах. Изощренная запутанность лаби-
ринта усложнялась здесь постоянной сменой уровней, пе-
реходом с одного этажа на другой, и не прибегни мы к
испытанному способу с клочками бумаги, которые разбра-
сывали по всему пути, то, несомненно, заблудились бы сра-
зу. Сначала мы решили обследовать более ветхие помеще-
ния и потому взобрались футов на сто вверх, туда, где под
полярным небом, открытые снегу и ветру, понемногу раз-
рушались комнаты, находившиеся когда-то под самой кры-
шей. Вместо лестниц тут применялись лежащие под не-
большим углом каменные плиты с ребристой поверхнос-
тью. Помещения были самых разнообразных размеров и
форм — от излюбленных звездчатых до треугольных и квад-
ратных. Можно с уверенностью сказать, что площадь каж-
дого из них в среднем тридцать на тридцать футов, а вы-
сота — футов двадцать, хотя попадались комнаты и поболь-
ше. Облазив весь верхний этаж и осмотрев ледяной покров,
мы спустились в нижние помещения, где, собственно, и
начинался настоящий лабиринт — комнаты и коридоры пе-
реходили одни в другие, сливаясь и расходясь снова, — все
эти запутанные ходы тянулись бесконечно далеко, выходя
за пределы дома. Каждый новый зал превосходил предыду-
щий размерами, скоро эта необъятность окружающего ста-
ла исподволь подавлять нас, тем более что в очертаниях,
пропорциях, убранстве и неуловимых особенностях древ-
ней каменной кладки таилось нечто глубоко чуждое чело-
веческой натуре. Довольно скоро мы поняли из резных на-
стенных изображений, что этот противоестественный город
выстроен много миллионов лет тому назад.
Нам оставался неясен инженерный принцип, в соответ-
ствии с которым все эти огромные глыбы удерживались в
равновесии, плотно прилегая друг к другу; одно было по-
нятно — в нем явно много значила арка. В комнатах от-
сутствовала какая-либо мебель, они были абсолютно пусты,
что говорило в пользу того, что город покинули по заранее
составленному плану. Единственным украшением являлась
3 Тварь
[651
настенная скульптура, высеченная в камне горизонтальны^
ми полосами шириной три фута; барельефы чередовались
с полосами орнамента той же ширины из геометрических
фигур. Было несколько исключений, но, как говорится, они
лишь подтверждали правило. Часто, впрочем, среди орнамен-
та мелькали картуши из причудливо расположенных точек.
Приглядевшись, мы отметили высокий уровень техники
резьбы, но исключительное мастерство не вызывало в нас
теплого отклика — слишком уж чуждо оно было всем ху-
дожественным традициям человечества. Однако в искусст-
ве исполнения ничего более совершенного я не видел. Не-
смотря на масштабность и мощь резьбы, даже мельчайшие
особенности жизни растительного и животного мира были
переданы здесь с потрясающей убедительностью. Арабес-
ки говорили об основательном знании законов математики,
представляя собой расположенные с неявной симметрич-
ностью кривые линии и углы; любимым числом древних
строителей являлась, несомненно, пятерка. Барельефы бы-
ли выполнены в сугубо формалистической традиции и в
необычной перспективе; однако, несмотря на пропасть, отде-
ляющую наше время от того, давно минувшего, мы не могли
не почувствовать художественную мощь рисунка. В основе
изобразительного метода лежал принцип сопоставления по-
перечного сечения объекта с его двухмерным силуэтом —
ни одну древнюю расу не занимала до такой степени ана-
литическая психология. Бесполезно даже сравнивать по-
добное искусство с тем, что можно увидеть в современных
музеях. Специалист, разглядывая наши фотографии, воз-
можно, сочтет, что по экстравагантности замысла эти изо-
бражения несколько напоминают работы наших самых дерз-
ких футуристов.
Орнаментальный рисунок на хорошо сохранившихся сте-
нах был выполнен в технике углубленного рельефа, уходя
в толщу камня на один-два дюйма; когда же появлялись кар-
туши со скоплениями точек — несомненно, древние письмена
на неведомом первобытном языке с точечным алфавитом, —
то «буквы» эти уходили еще на полдюйма глубже. Баре-
льеф с предметным изображением выступал над плоскос-
[ 66]
тью фона дюйма на два. Кое-где приметили мы следы еле
различимого цвета, но в основном быстротечное время унич-
тожило все нанесенные краски. Чем больше мы всматрива-
лись в барельефы, тем больше изумлялись блестящей тех-
нике исполнения. Строгие эстетические каноны не скрывали
зоркую наблюдательность и графическое мастерство худож-
ников, напротив, жесткое следование определенной традиции
сильнее подчеркивало сущность изображаемого, его непо-
вторимую уникальность. Кроме того, нас не покидало ощу-
щение, что помимо бросающихся в глаза достоинств есть
еще и другие, недоступные нашему восприятию. По неко-
торым приметам мы догадывались, что наш интеллектуаль-
ный и эмоциональный опыт, а также изначально другой
сенсорный аппарат мешает нам понять смысл скрытых сим-
волов и аллюзий.
Древние скульпторы, несомненно, черпали свои темы из
окружающей жизни, а главным предметом изображения бы-
ла история. Эта озабоченность историей оказалась нам как
нельзя более на руку: рельефы несли баснословное количе-
ство информации, поэтому львиную долю времени мы отда-
ли фотографированию и зарисовкам. На стенах некоторых
комнат были высечены громадные карты, астрономические
таблицы и прочая научная информация: все это красноречи-
во и наглядно подтверждало то, что изображалось на релье-
фах. Приступая к рассказу, далеко не полному, с основатель-
ными купюрами, я горячо надеюсь, что здравый смысл по-
веривших мне читателей восторжествует над безрассудным
любопытством и они внемлют моим предостережениям. Бу-
дет ужасно, если мое повествование породит в них желание
отправиться в это мертвое царство кошмарных теней, то есть
приведет к прямо противоположному результату.
Настенную резьбу разрывали высокие оконные и две-
надцатифутовые дверные проемы; кое-где сохранились от-
дельные, аккуратно выпиленные и отполированные окаме-
невшие доски, бывшие когда-то частями ставен и дверей.
Металлические крепления давно разрушились, но некото-
рые двери по-прежнему оставались на месте, и, проходя из
комнаты в комнату, мы затрачивали немало усилий, чтобы
[67]
открыть их. Кое-где уцелели оконные рамы с необычными
прозрачными стеклами. Довольно часто на нашем пути по-
падались вырубленные в камне громадные ниши, по боль-
шей части пустые, хотя изредка там оказывались некие ни
на что не похожие предметы, выточенные из зеленого мыль-
ного камня; их, видимо, бросили за ненадобностью из-за
трещин и прочих повреждений. Остальные углубления в
стенах, несомненно, предназначались для существовавших
в те стародавние времена удобств — отопления, освещения —
и прочих непонятных для нас устройств, которые мы ви-
дели на барельефах. Потолки ничем особенным не выделя-
лись, хотя иногда их покрывала облупившаяся мозаика из
зеленого камня. На полах мозаика также изредка встреча-
лась, но в основном в кладке преобладали простые грубые
плиты.
Как я уже говорил, в помещениях не было никакой ме-
бели, хотя из настенных рисунков становилось ясно, что в
этих гулких, похожих на склепы комнатах ранее находи-
лись вполне определенные вещи, правда непонятного для
нас назначения. Многочисленные обломки, осколки и про-
чий хлам заполняли этажи выше ледового уровня, но ниже
становилось все чище. Немного пыли с песком — вот все,
что там можно было увидеть, да еще осевший на камнях
многовековой налет. А некоторые комнаты вообще имели
такой вид, будто там только что подмели. Встречались, ко-
нечно, трещины и проломы, а самые нижние этажи были
замусорены не меньше верхних. Из центрального зала иду-
щий сверху свет разливался по боковым помещениям, спа-
сая их от полной темноты, так было и в других постройках,
виденных нами с самолета. На верхних этажах мы редко
пользовались электрическими фонариками, разве что раз-
глядывая фрагменты барельефов. Ниже ледового уровня
тьма сгущалась, а во многих комнатах-ячейках у самой зем-
ли почти ничего не было видно — хоть глаз выколи.
Чтобы иметь хоть какое-то представление о том, что
пережили мы, оказавшись в этом давно опустевшем и хра-
нящем гробовое молчание лабиринте, сложенном нечелове-
ческой рукой, нужно постараться воссоздать всю хаотич-
[68]
ную, смертельно изматывающую череду разных настроении,
впечатлений, воспоминаний. Одно кружащее голову созна-
ние того, сколь древним был этот город и как далеко зашла
в нем мерзость запустения, могло вывести из равновесия
любого мало-мальски чувствительного человека, а ведь мы
к тому же пережили недавно в лагере сильное потрясение,
а потом — еще и эти откровения, сошедшие к нам прямо с
покрытых резьбой стен. Стоило только бросить взгляд на
хорошо сохранившиеся барельефы, и все сразу становилось
ясно — недвусмысленные изображения выдавали страшную
тайну. Наивно предполагать, что мы с Денфортом не дога-
дывались о ней раньше, хотя тщательно скрывали друг от
друга свои догадки. Не оставалось никаких сомнений в том,
кем являлись существа, построившие этот город и жившие
в нем миллионы лет назад, в те времена, когда по земле, в
тропических степях Европы и Азии, бродили далекие предки
людей — примитивные млекопитающие и громадные дино-
завры.
Раньше мы не теряли надежды и убеждали себя в том,
что встречающийся повсеместно мотив пятиконечия — все-
го лишь знак культурного и религиозного почитания не-
коего древнего физического объекта, имевшего подобные
признаки: минойская цивилизация на Крите использовала
в качестве декоративного элемента священного быка, еги-
петская — скарабея, римская — волчицу и орла, а дикие
первобытные племена — разных тотемных животных. Но
теперь все иллюзии отпали, нам предстояло смириться с
реальностью, от которой волосы вставали на голове. Ду-
маю, читатель уже догадался, в чем дело; мне трудно вы-
вести эти слова на бумаге.
Существа, которые в эпоху динозавров владели этими
мрачными замками, сами динозаврами не являлись. Дело
обстояло иначе. Динозавры не так давно появились на Зем-
ле, они были молодыми животными с неразвитым мозгом,
а строители города — старыми и мудрыми. Камень запе-
чатлел и сохранил следы их пребывания на Земле, уже
тогда насчитывающего почти тысячу миллионов лет: они
построили город задолго до того, как земная жизнь пошла
[69]
в своем развитии дальше простых соединений клеток. Бо*
лее того, они-то и являлись создателями и властителями
этой жизни, послужив прототипами для самых жутких древ-
них мифов, именно на них робко намекают Пнакотикские
рукописи и «Некрономикон». Они назывались Старшей ра-
сой, или Старцами, и прилетели на Землю в ту пору, когда
планета была еще молода. Плоть их сформировалась за годы
эволюции на далекой планете: они обладали невероятной,
безграничной мощью. Подумать только, ведь мы с Денфор-
том всего лишь сутки назад видели их члены, отделенные
от тел, тысячелетия пролежавших во льду, а бедняга Лейк
с товарищами, сами того не ведая, созерцали их подлинный
облик...
Невозможно припомнить, в каком порядке собирали мы
факты, относящиеся к этой невероятной главе из истории
планеты до появления человека. Испытав глубокий шок,
мы прервали осмотр, чтобы немного прийти в себя, а когда
вновь приступили, занявшись теперь систематическим об-
следованием, было уже три часа. Судя по геологическим,
биологическим и астрономическим признакам, скульптур-
ные изображения в доме, где мы первоначально оказались,
принадлежали к относительно позднему времени, им было
не более двух миллионов лет и в сравнении с барельефами
более древнего здания, куда мы перешли по мостику, вы-
глядели просто декадентскими. Этому величественному, вы-
сеченному из цельного камня сооружению было никак не
меньше сорока, а возможно, и пятидесяти миллионов лет,
оно относилось к позднему эоцену или раннему мелу, и его
барельефы превосходили в мастерстве исполнения все ви-
денное нами, за одним исключением — с ним мы встрети-
лись позже — то была древнейшая в городе постройка.
Не будь необходимости прокомментировать снимки, ко-
торые скоро появятся в прессе, я бы из опасения прослыть
сумасшедшим придержал язык и не стал распространяться
о том, что именно увидел я на стенах и к каким выводам
пришел. Конечно, можно было отнести к области мифо-
творчества барельефы, где изображалась жизнь звездоголо-
вых существ в бесконечно отдаленные эпохи, когда они оби-
[70 1
тали на другой планете, в инои галактике или даже вселен-
ной, однако некоторые высеченные на камне чертежи и диа-
граммы заставляли нас вспомнить о последних открытиях
в математике и астрофизике, и тут уж я совсем растерялся.
Вы меня поймете, когда сами увидите эти фотографии.
На каждом барельефе рассказывалась, естественно, только
небольшая часть единой истории, и «читать» мы ее начали
не с начала и не по порядку. Иногда на стенах нескольких
комнат или коридоров разворачивалась подряд непрерыв-
ная хроника событий, но неожиданно туда вклинивались
тематически обособленные залы. Лучшие карты и графики
висели на стенах бездонной пропасти: эта каверна площа-
дью двести квадратных футов и глубиной шестьдесят фу-
тов образовалась, видимо, на месте бывшего учебного цент-
ра или чего-то в этом роде. Некоторые темы, отдельные
исторические события пользовались особой популярностью
и у художников, и у самих обитателей города, барельефы
с подобными сюжетами повторялись с раздражающей на-
вязчивостью. Впрочем, иногда разные версии одного собы-
тия проясняли нам его значение, заполняли лакуны.
Мне до сих пор непонятно, каким образом уяснили мы
суть дела за такой небольшой срок. Впоследствии, рассмат-
ривая снимки и зарисовки, мы многое уточнили и заново
переосмыслили, хотя и теперь кое-что остается загадкой.
Нервный срыв Денфорта, возможно, объясняется именно
этими позднейшими расшифровками: его впечатлительная
натура не смогла вынести жутких воспоминаний, смутных,
мучительных видений и вновь пережить тот ужас, который
он испытал, увидев нечто такое, о чем он не решился по-
ведать даже мне.
И все же нам пришлось заново просмотреть все доку-
ментальные свидетельства: нужно представить миру как мож-
но более полную информацию, чтобы наше предостереже-
ние, такое актуальное, стало еще и убедительным. В нераз-
гаданном мире Антарктики, мире смещенного времени и
противоестественных законов, человек испытывает губитель-
ные для него влияния, словом, продолжение там исследо-
ваний попросту невозможно.
[71]
VII
Полный отчет о нашем походе появится сразу же после
расшифровки всех записей в официальном бюллетене Мис-
катоникского университета. Здесь же я рассказываю обо
всем лишь в общих чертах и потому прошу простить мне
некоторую непоследовательность. Опираясь на мифотвор-
чество или что-то другое, не знаю, только безвестные вая-
тели разворачивали на камне историю появления на Земле,
тогда еще молодой планете, звездоголовых пришельцев, а
также прочих чужеземных существ — пионеров космоса.
На своих огромных перепончатых крыльях они, по-види-
мому, могли преодолевать межзвездные пространства — так
неожиданно подтвердились легенды жителей гор, переска-
занные мне другом-фольклористом. В течение долгого вре-
мени они обитали под водой, строили там сказочные города
и вели войны с неизвестными врагами, используя сложные
механизмы, в основе которых лежал неведомый нам прин-
цип получения энергии. Их научные и технические позна-
ния значительно превосходили наши, хотя они редко при-
меняли их на практике — только в случае необходимости.
Судя по барельефам, они исчерпали у себя на планете идею
механистической цивилизации, сочтя ее последствия па-
губными для эмоциональной сферы. Исключительная плот-
ность тканей и неприхотливость позволяли им жить также
в высокогорной местности, обходясь без всякого комфорта,
даже без одежды, и заботясь только об укрытии на случай
непогоды.
Именно под водой звездоголовые впервые создали зем-
ных существ — сначала для пищи, а потом и для других
целей, — создали давно им известными способами из до-
ступных и подходящих субстанций. Особенно плодотвор-
ный период экспериментов начался после поражения их
многочисленных космических врагов. Прежде звездоголо-
вые делали то же самое на других планетах, производя не
только биологическую пищевую массу, но и многоклеточ-
ную протоплазму, способную под гипнозом образовывать
нужные временные органы. Так они получали идеальных
[72]
рабов для тяжелой работы. В своем наводящем ужас «Не-
крономиконе» Абдул Альхазред, говоря о шогготах, наме-
кает именно на эту вязкую массу, хотя даже этот безумный
араб считает, что они лишь грезились тем, кто жевал траву,
содержащую алкалоид. После того как звездоголовые Старцы
синтезировали достаточное количество простейших орга-
низмов для пищевых целей и развели сколько требовалось
шогготов, они предоставили возможность прочим клеточ-
ным соединениям развиваться далее самим, превращаясь в
растительные или животные организмы. Впрочем, виды, им
чем-то не приглянувшиеся, безжалостно уничтожались.
С помощью шогготов, которые, увеличиваясь под гип-
нозом в объеме, могли поднимать громадные тяжести, не-
большие подводные поселения стали разрастаться, превра-
щаясь в протяженные и внушительные каменные лабирин-
ты, вроде тех, которые позднее выросли на Земле. Легко
приспосабливаясь к любым условиям, Старцы до прилета
на Землю подолгу жили на суше в самых разных уголках
Вселенной и, видимо, не утратили навыка в возведении
наземных конструкций. Внимательно рассматривая архи-
тектуру древних городов, запечатленную на барельефах, а
также того, по чьим пустынным лабиринтам бродили сей-
час, мы были поражены одним любопытным совпадением,
которое не смогли объяснить даже себе. На барельефах бы-
ли хорошо видны кровли домов — в наше время провален-
ные и рассыпавшиеся, взмывали к небу тонкие шпили, ко-
нусы с изящными флеронами, топорщились крыши в форме
пирамид, а также плоских зубчатых дисков, обычно завер-
шающих цилиндрические постройки. Все это мы уже виде-
ли раньше, подлетая к лагерю Лейка, в зловещем, внуша-
ющем ужас мираже, отбрасываемом мертвым городом, хотя
такого облика, который мы созерцали тогда нашими несве-
дущими глазами, у реального каменного лабиринта, укрыв-
шегося за недосягаемыми Хребтами Безумия, не было уже
тысячи или даже десятки тысяч лет.
О жизни Старцев под водой и позже, когда часть из них
перекочевала на сушу, можно говорить бесконечно много.
Те, что обитали на мелководье, видели с помощью глаз,
[73]
которыми заканчивались пять головных щупалец; они ва-
яли и могли писать — при естественном освещении — пе-
ром на водоотталкивающих вощеных таблицах. Те, что жи-
ли на дне океана, использовали для освещения любопыт-
ные фосфоресцирующие организмы, хотя при случае могли
прибегать к специальному, дублирующему зрение органу
чувств — призматическим ресничкам; благодаря им Старцы
свободно ориентировались в темноте. Их скульптура и гра-
фика странно изменились под влиянием особой техники
химического покрытия, рассчитанной на сохранение эффекта
фосфоресценции. Но точно понять, в чем дело, мы не су-
мели. В воде эти существа перемещались двумя способами:
плыли, перебирая боковыми конечностями, или, извиваясь,
двигались толчками, помогая себе нижними щупальцами и
лженожкой. Иногда же подключали две-три пары веерооб-
разных складных крыльев и тогда стрелой устремлялись
вперед. На суше они пользовались лженожкой, но часто,
раскрыв крылья, воспаряли под небеса и летали на боль-
шие расстояния. Многочисленные щупальца, которыми за-
канчивались «руки», были изящными, гибкими, сильными
и необычайно точными в мускульно-нервной координации,
позволяя добиваться замечательного мастерства в изобра-
зительном искусстве и других занятиях, требующих руч-
ных операций.
Прочность их тканей была поистине изумительна. Даже
громадное давление на дне глубочайших морей не могло
причинить им вреда. Умирали немногие — и то лишь в
результате несчастных случаев, так что места захоронений
исчислялись единицами. То, что они погребали своих мерт-
вецов в вертикальном положении и устанавливали на мо-
гилах пятиконечные надгробия с эпитафиями, а именно это
уяснили мы с Денфортом, разглядев внимательно несколь-
ко барельефов, настолько потрясло нас, что потребовалось
какое-то время, чтобы прийти в себя. Размножались эти
существа спорами — как папоротникообразные, это пред-
полагал и Лейк, — но так как из-за своей невероятной проч-
ности они были практически вечными, размножение поощ-
рялось лишь в периоды освоения новых территорий. Мо-
[74]
лодое поколение созревало быстро и получало великолеп-
ное образование, качество которого нам даже трудно вооб-
разить. Высокоразвитая интеллектуальная и эстетическая
сферы породили устойчивые традиции и учреждения, о ко-
торых я подробно расскажу в своей монографии. Была, ко-
нечно, некоторая разница в устоях у морских Старцев и их
земных собратьев, но она не касалась основных принципов.
Эти твари могли, подобно растениям, получать питание
из неорганических веществ, но предпочитали органическую
пищу и особенно животную. Те, что жили под водой, упот-
ребляли все в сыром виде, но те, что населяли землю, уме-
ли готовить. Они охотились, а также разводили скот на
мясо, закалывая животных каким-то острым оружием, ос-
тавлявшим на костях грубые отметины, — на них-то и об-
ратили внимание наши коллеги. Старцы хорошо переноси-
ли любые изменения температуры и могли оставаться в
воде вплоть до ее замерзания. Когда же в эпоху плейсто-
цена, около миллиона лет назад, началось резкое похоло-
дание, обитавшим на суше Старцам пришлось прибегнуть
к решительным мерам, вроде создания установок искусст-
венного обогрева, но потом жестокие холода все же выну-
дили их вновь вернуться в море. Старцы поглощали некие
вещества, после чего могли долгое время обходиться без
еды и кислорода, а также переносить любую жару и холод,
но ко времени великого похолодания они уже утратили это
свое умение. Попробуй они теперь впасть в подобное ис-
кусственное состояние, добром бы это не кончилось.
У Старцев отсутствовали биологические предпосылки к
семейной жизни, подобные тем, какие наблюдаемы у мле-
копитающих: они не разбивались на пары и вообще имели
много общего с растениями. Однако семьи они все же со-
здавали, и даже весьма многочисленные, но только ради
удобства и интеллектуального общения. Обживая свои до-
ма, они размещали мебель в центре комнат, оставляя стены
открытыми для декоративной отделки. Жившие на суше
Старцы освещали свои жилища с помощью особого устрой-
ства, в основе которого, если мы правильно поняли, лежат
электрохимические процессы. И под водой, и на суше им
[75]
служили одинаково непривычные для наших глаз столы и
стулья, а также постели-цилиндры, где они отдыхали и спали
стоя, обмотавшись щупальцами; непременной частью ин-
терьера являлись стеллажи, где хранились книги — прочно
скрепленные пластины, испещренные точками.
Общественное устройство было у них скорее социалис-
тического толка, хотя твердой уверенности у меня нет. Тор-
говля процветала, в том числе и между городами, а день-
гами служили небольшие плоские пятиугольные жетончики,
усеянные точками. Видимо, маленький камушек из зеле-
ных мыльных камней, найденных Лейком, как раз и был
такой валютой. Хотя цивилизация Старцев была урбанис-
тической, но сельское хозяйство и особенно животноводст-
во тоже играли в ней важную роль. Добывалась руда, су-
ществовало какое-никакое производство. Старцы много пу-
тешествовали, но массовые переселения случались редко —
только во время колонизации, когда раса завоевывала но-
вые пространства. Транспортные средства не были им из-
вестны. Старцы сами могли развивать и в воде, и на суше,
и в воздухе необыкновенную скорость. Грузы перевозились
вьючными животными: под водой — шогготами, а на зем-
ле — любопытной разновидностью примитивных позвоноч-
ных, но это уже на довольно позднем этапе освоения суши.
Эти позвоночные, так же как и бесконечное множество
прочих живых организмов — животных и растений, тех,
кто обитает в море, на земле и в воздухе, — возникли в
процессе неконтролируемой эволюции клеток, созданных
Старцами, но со временем вышедших из-под их контроля.
Они развивались себе понемногу, поскольку не мешали хо-
зяевам планеты. Те, что вели себя беспокойнее, механичес-
ки уничтожались. Любопытно, что в поздних, декадентских
произведениях скульпторы изобразили примитивное мле-
копитающее с неуклюжей походкой, которое земные Старцы
вывели не только из-за вкусного мяса, но и забавы ради —
как домашнего зверька; в нем неуловимо просматривались
черты будущих обезьяноподобных и человекообразных су-
ществ. В строительстве земных городов принимали учас-
тие огромные птеродактили, неизвестные доселе науке,—
[76]
они поднимали на большую высоту камни для укладки
башен.
В том, что Старцы сумели пережить самые разнообраз-
ные геологические катаклизмы и смещения земной коры,
было мало удивительного. Хотя из первых городов, по-види-
мому, ни один не сохранился, эта цивилизация никогда не
прерывала своего существования, о чем свидетельствовали и
увиденные нами барельефы. Впервые Старцы приземлились
на нашу планету в районе Антарктики, и, похоже, произо-
шло это вскоре после того, как оторвалась часть материи, об-
разовавшая Луну, а на то место сместился Тихий океан. На
одном из барельефов мы увидели, что во времена прилета
Старцев всю Землю покрывала вода. Шли века, и каменные
города распространялись по планете, все дальше отходя от
Антарктиды. Вырезанная на камне карта показывала, что во-
круг Южного полюса образовалось широкое кольцо суши —
Старцы построили на ней свои первые экспериментальные
поселения, хотя подлинные центры оставались все же на
морском дне. На позднейших картах было видно, как отка-
лывались и перемещались огромные массы земли, оторвав-
шиеся части материка сносило к северу — что подтверждало
теории Тейлора, Вегенера и Джоли.
Смещение пластов земли на юге Тихого океана привело
к катастрофическим последствиям. Некоторые морские го-
рода были разрушены до основания, но худшее еще пред-
стояло пережить. Из космоса прилетели новые пришельцы,
напоминавшие формой осьминогов, — их-то, возможно, и
нарекли в древних мифах потомством Ктулху; они развя-
зали жестокую войну, загнав Старцев надолго под воду.
Это нанесло последним страшный урон — к тому времени
число поселений на суше постоянно росло. В конце концов
обе расы заключили мирный договор, по которому новые
земли переходили к потомкам Ктулху, за Старцами же оста-
вались море и прежние владения. Стали возводиться новые
города, и самые величественные из них — в Антарктике,
ибо эта земля, место первых поселений, стала почитаться
священной. И впредь Антарктика оставалась центром ци-
вилизации Старцев, а города, которые успели там основать
[77]
потомки Ктулху, стерлись с лица земли. Потом часть суши
в районе Тихого океана вновь опустилась, и с ней ушел на
дно зловещий Р’лайх, город из камня, и все космические
осьминоги в придачу. Так Старцы вновь стали единствен-
ными хозяевами планеты, правда существовало нечто, чего
они боялись и о чем не любили говорить. Через некий
весьма продолжительный отрезок времени Старцы заполо-
нили всю планету: их города достаточно равномерно рас-
пределились и на суше, и на дне морском. В своей моно-
графии я дам совет пытливому археологу пробурить маши-
ной Пэбоди несколько глубоких скважин в самых разных
районах Земли и проанализировать полученные данные.
В течение веков шло закономерное переселение Стар-
цев из глубин моря на сушу — этот процесс подстегивался
рождением новых материков, хотя и океан никогда не пус-
товал. Второй причиной миграции стали трудности по вы-
ращиванию и удерживанию в повиновении шогготов, без
которых жизнь под водой не могла продолжаться. С тече-
нием времени, как скорбно поведали нам сюжеты на древ-
них барельефах, был утрачен секрет создания жизни из не-
органической материи, и Старцам пришлось довольство-
ваться модификацией уже существующих форм. На суше
у Старцев не было никаких проблем с громадными, но ис-
ключительно послушными рептилиями, а вот размножав-
шиеся делением шогготы, которые в результате случайного
стечения обстоятельств нарастили до опасного предела ин-
теллект, беспокоили их чрезвычайно.
Старцы всегда управляли шогготами с помощью гипно-
за, легко трансформируя эту внушаемую плотную плазму
согласно потребностям и создавая на время нужные им чле-
ны и органы, теперь же у шогготов иногда появлялась спо-
собность самим преобразовывать свою плоть по воспоми-
наниям о старых приказах властителей. Казалось, у них
развился мозг с неустойчивой системой связей, в котором
иногда зарождался сильный волевой импульс, противо-
речивший воле хозяина. Изображения шогготов вызывали
у нас с Денфортом глубочайшее отвращение, граничащее с
ужасом. Эти бесформенные в обычном состоянии существа
[78]
состояли из желеподобной пузырчатой массы; если они об-
ретали форму шара, диаметр их в среднем равнялся пят-
надцати футам. Впрочем, очертания, равно как и объем,
менялись у них постоянно: они то создавали себе, то, на-
против, уничтожали органы слуха, зрения, речи, во всем
подражая хозяевам, — иногда непроизвольно, а иногда вы-
полняя команду.
Сто пятьдесят миллионов лет тому назад, где-то в сере-
дине перми, шогготы стали совершенно неуправляемыми,
и тогда жившие на морском дне Старцы развязали против
них настоящую войну, чтобы силой вернуть свою прежнюю
власть. Многовековая пропасть отделяла нас от того вре-
мени, но и теперь мороз пробирал по коже, когда мы раз-
глядывали картины той войны и особенно ужасное зрели-
ще жертв, обезглавленных шогготами и выпачканных затем
выделяемой ими слизью. В конце концов Старцы, прибег-
нув к мощному оружию, вызывавшему у врагов нарушения
на молекулярном и атомарном уровнях, добились полной
победы. Барельефы отразили тот период, когда сломленные
шогготы стали совсем ручными и покорились воле Старцев
совсем как дикие мустанги Запада — американским ковбо-
ям. Во время бунта шогготы доказали, что могут жить на
суше, но новая способность никак не поощрялась — труд-
ности их содержания на земле значительно превосходили
возможную пользу.
В юрский период на Старцев обрушились новые напас-
ти — из космоса прилетели полчища мерзких тварей; они
соединяли в себе черты ракообразных, ибо были покрыты
твердым панцирем, а также низших растений, а именно гри-
бов. В мифологии горных народов северного полушария,
особенно в Гималаях, они запечатлелись как Ми-Го, или
«снежные люди». Чтобы одержать верх над пришельцами,
Старцы впервые за всю свою земную историю решили вновь
выйти в космос, однако, совершив все положенные приго-
товления, поняли, что не сумеют покинуть земную атмосфе-
ру. Секрет межзвездных полетов был полностью утрачен.
В результате Ми-Го вытеснили Старцев с северных земель,
и те понемногу вновь сбились в антарктическом регионе —
I 79 ]
своей земной колыбели. Все эти перемены не коснулись
подводных владений Старцев, недоступных для завоевателей.
Даже на барельефах бросалось в глаза разительное от-
личие материальной субстанции Ми-Го или потомков Ктулху
от плоти Старцев. Первые обладали способностью к струк-
турным изменениям, умели перевоплощаться и вновь воз-
вращать себе прежний облик. Все это было недоступно для
Старцев; по-видимому, их враги прибыли из более отдален-
ной части Вселенной, чем они. Несмотря на удивительную
плотность тканей и необычные жизненные свойства, Стар-
цы являлись материальными существами и, следовательно,
происходили из известного пространственно-временного кон-
тинуума, в то время как о происхождении их врагов можно
было, затаив дыхание, строить самые немыслимые догадки.
Словом, нельзя отнести к чистому мифотворчеству разбро-
санные в легендах сведения об аномалии завоевателей и их
внегалактическом происхождении. Хотя этот миф могли рас-
пространять и сами Старцы, чтобы списать на него свои
военные неудачи: ведь исторический престиж был у них
своего рода «пунктиком». Недаром в их каменных анналах
не упоминались многие могущественные и высокоразвитые
народы с неповторимыми культурами и величественными
городами — народы, украсившие собой не одну легенду.
Чередование геологических эпох и связанные с ним пе-
ремены были с поразительной яркостью представлены на
резных картах и барельефах. Кое в чем наши научные пред-
ставления оказались ошибочными, но встречались и под-
тверждения некоторых смелых гипотез. Как я уже говорил,
именно здесь, в этом невероятном месте, мы убедились в
правоте Тейлора, Вегенера и Джоли, предположивших, что
все континенты суть части бывшего единого антарктичес-
кого материка, оторвавшиеся от него под действием мощ-
ных центробежных сил и дрейфовавшие в разные стороны
по вязкой поверхности земной мантии. Это подтвержда-
лось и очертаниями Африки и Южной Америки, а также
направлениями главнейших горных цепей.
На картах, отобразивших Землю времен карбона, то есть
сто миллионов или более лет тому назад, мы видели без-
[80]
донные ущелья и трещины, которые впоследствии, углу-
бившись, разделили Африку и обширный материк, вклю-
чавший в себя Европу (легендарную Валусию), обе Амери-
ки и Антарктику. На более поздних картах материки были
уже обособлены друг от друга, в том числе и на той, кото-
рую вычертили пятьдесят миллионов лет назад в связи с
основанием ныне мертвого города, где мы сейчас пребыва-
ли. И наконец, на самой поздней, относящейся, видимо, к
плиоцену карте очертания и расположения материков со-
ответствовали нынешним — только Аляска была еще со-
единена с Сибирью, Северная Америка через Гренландию —
с Европой, а Южная Америка через Землю Грейама — с
Антарктидой. Карты времен карбона пестрели значками, го-
ворившими, что каменные города Старцев покрывали весь
земной шар — от дна морского до изрытых ущельями гор-
ных районов, однако на последующих картах ясно обозна-
чился откат градостроительства к южным антарктическим
районам. Во времена же плиоцена, как показывала послед-
няя карта, города остались только в Антарктике да на око-
нечности Южной Америки — севернее пятидесятой парал-
лели южной широты отсутствовали даже морские поселения.
Интерес Старцев к северным территориям, по-видимому,
угас, сократилась информация о них, лишь изредка совер-
шали теперь Старцы разведывательные полеты на своих
веерообразных перепончатых крыльях, изучая очертания бе-
реговых линий.
Потом наступило время грандиозных катаклизмов — об-
разовывались новые горные цепи, создавались континенты,
землю и дно океанов сотрясали конвульсии, и на месте
разрушенных городов все реже возводились новые. Окру-
жавший нас громадный мертвый мегаполис был, видимо,
последней столицей звездоголовых; город построили в на-
чале мела недалеко от того места, где рухнул в разверзшую-
ся пропасть его предшественник, превосходивший размера-
ми даже своего юного двойника. Район этих двух городов
почитали священным — ведь именно здесь впервые, тогда
еще на морское дно, высадились их предки. Мы узнавали
на барельефах некоторые характерные приметы города, в ко-
[81]
тором оказались. Как нам стало понятно, он тянулся вдоль
хребтов на сотни миль в обе стороны, так что обозреть его
даже с самолета не представлялось возможным. Считалось,
что в нем сохранились священные камни из фундамента
первого поселения на дне моря; по прошествии многих ве-
ков их выбросило при очередном катаклизме на сушу.
VIII
Мы с Денфортом с особым интересом и смешаннььм
чувством благоговения и страха отыскивали на барелье-
фах то, что относилось к месту нашего пребывания. Тако-
го материала, естественно, было предостаточно; кроме того,
скитаясь по наземным лабиринтам города, мы забрели, по
счастливой случайности, в исключительно старое здание,
на потрескавшихся стенах которого в декадентской манере
последних скульпторов разворачивалась история города и
его окрестностей после плиоцена — на нем обычно завер-
шались все прочие скульптурные рассказы. Этот дом мы
облазили и изучили до последнего уголка, и то, что нам
удалось здесь узнать, поставило перед нами новую цель.
Итак, нам суждено было попасть в самое таинственное,
жуткое и зловещее место на Земле. И самое древнее. Мы
почти поверили, что это мрачное нагорье и есть то самое
легендарное плато Ленг, средоточие зла, о котором стра-
шился упоминать даже безумный автор «Некрономикона».
Грандиозная горная цепь была невероятно, умопомрачитель-
но длинна, зарождаясь невысоким кряжем на Земле Луит-
польда у моря Уэдделла и пересекая весь континент. Наи-
более высокий массив образовывал величественную арку
между 82° южной широты, 60° восточной долготы и 70° юж-
ной широты, 115° восточной долготы, вогнутой стороной об-
ращенную к нашему лагерю, а одним концом упиравшуюся
в закованное льдом морское побережье. Уилкс и Маусон
видели эти горы на широте Южного полярного круга.
Но нас ожидало еще более сокрушительное открытие.
Как я уже говорил, хребты эти превышали Гималаи, но
[82]
древние резчики по камню уверяли нас, что они уступали
другим, еще более грандиозным. Тех великанов окутывала
мрачная тайна, большинство скульпторов предпочитали не
касаться этой темы, другие приступали к ней с очевидной
неохотой и робостью. Похоже, та часть древней суши, что
поднялась из моря первой после того, как оторвался кусок,
образовавший Луну, и со своих далеких звезд прилетели
Старцы, таила в себе, по мнению пришельцев, неведомое,
но ощутимое зло. Возводимые там города преждевремен-
но разрушались, их жители внезапно пропадали неведомо
куда. Когда первые подземные толчки сотрясли эту злове-
щую местность, из качнувшейся, а затем разверзшейся зем-
ли неожиданно выросла пугающая громада хребтов с вы-
соко взметнувшимися вершинами. Так, среди грохота и ха-
оса, Земля произвела свое самое жуткое творение.
Если система координат на барельефах соответствовала
истине, то эти рождающие ужас и омерзение гиганты вздыма-
лись на высоту более сорока тысяч футов, значительно пре-
восходя покоренные нами Хребты Безумия. Они тянулись от
77° южной широты, 70° восточной долготы до 70° южной ши-
роты, 100° восточной долготы и, следовательно, находились
всего в трехстах милях от мертвого города, так что, не будь
тумана, мы могли бы различить на западе их сумрачные вер-
шины. А их северную оконечность можно видеть с широты
Южного полярного круга на Земле Королевы Мэри.
Во времена упадка некоторые Старцы возносили этим
горам тайные молитвы, однако никто не осмеливался при-
близиться к ним или хотя бы предположить, что находится
за ними. Из людей также ни один человек не бросил взгля-
да на этих великанов, но, видя, какой страх источают эти
древние изображения, я от души порадовался тому, что это
и не могло случиться. Ведь за этими колоссами проходит
еще одна цепь гор — Королевы Мэри и Кайзера Вильгель-
ма, заслоняющая гигантов со стороны побережья, и на эти
горы, к счастью, никто не пробовал взбираться. Во мне уже
нет былого скептицизма, и я не стану насмехаться над убеж-
денностью древнего скульптора, что молния иногда задер-
живалась на гребне этих погруженных в тяжелое раздумье
[83]
гор, и тогда ночь напролет мерцал там дивныи таинствен-
ный свет. Возможно, в древних Пнакотикских рукописях,
где упоминается Кадат из Страны Холода, за таинственны-
ми темными словесами скрывается подлинная и ужасаю-
щая реальность.
Впрочем, городу хватало и своих загадок, пусть и не
столь демонических. С его основанием ближние горы по-
немногу обрастали храмами; они стояли, как мы уразумели
из барельефов, в тех местах, где теперь лепились друг к другу
диковинные кубы и крепостные валы — все, что осталось
от башен неизъяснимой красоты и причудливых, устрем-
ленных ввысь шпилей. Затем, с течением времени, появи-
лись пещеры, которые соответствующим образом оформля-
лись, становясь своеобразными придатками к храмам. Шли
годы, подземные воды источили слой известняка, и про-
странство под хребтами, надгорьем и равниной преврати-
лось в запутанный лабиринт из подземных ходов и пещер.
Многие барельефы отразили осмотры Старцами бесчислен-
ных подземелий, а также неожиданное открытие ими там
моря, которое, подобно Стиксу, таилось в земном лоне, не
зная ласки солнечных лучей.
Эта сумрачная пучина была, конечно же, порождением
реки, текущей со стороны зловещих, не имеющих названия
западных гор; у Хребтов Безумия она сворачивала в сторо-
ну и текла вдоль гор вплоть до своего впадения в Индий-
ский океан между Землями Бадда и Тоттена на Побережье
Уилкса. Понемногу река размывала известняк на повороте,
пока не достигала грунтовых вод, а слившись с ними, с еще
большей силой продолжала точить породу. В конце концов,
сломив сопротивление камня, воды ее излились в глубь зем-
ли, а прежнее русло, ведущее к океану, постепенно высо-
хло. Позже его покрыли постройки постоянно разрастав-
шегося города. Поняв, что произошло с рекой, Старцы, по-
винуясь присущему им мощному эстетическому чувству,
высекли на своих самых изысканных пилонах картины низ-
вержения водного потока в царство вечной тьмы.
С самолета мы видели бывшее русло этой когда-то пре-
красной реки, одетой в былые годы в благородное кружево
[84]
каменных мостов. Положение, которое занимала река на
барельефах, изображающих город, помогло нам лучше по-
нять, как менялся мегаполис в бездонном колодце времени;
мы даже наскоро набросали карту с основными достопри-
мечательностями — площадями, главными зданиями и про-
чими приметами, чтобы лучше ориентироваться в дальней-
шем. Скоро мы могли уже воссоздать в своем воображении
живой облик этого поразительного города, каким он был
миллион, десять миллионов или пятьдесят миллионов лет
назад, — так искусно изобразили древние скульпторы зда-
ния, горы и площади, окраины и живописные пейзажи с
буйной растительностью третичного периода. Все было про-
низано несказанной мистической красотой, и, впитывая ее
в себя, я забывал о гнетущем чувстве, порожденном непо-
стижимым для человека возрастом города, его мертвым ве-
личием, укрытостью от мира и сумеречным сверканием льда.
Однако, судя по барельефам, у обитателей города тоже час-
тенько на душе кошки скребли и сердце сжималось от стра-
ха: нередко встречались изображения Старцев, отшатыва-
ющихся в ужасе от чего-то, чему на барельефе никогда не
находилось места. Косвенно можно было догадаться, что
предмет этот выловили в реке, которая принесла его с за-
гадочных западных гор, поросших вечно шелестящими де-
ревьями, увитыми диким виноградом.
Только в одном доме поздней постройки мы отчетливо
прочли на декадентском барельефе предчувствие грядущей
катастрофы и опустения города. Несомненно, были и дру-
гие свидетельства, несмотря на снижение творческой ак-
тивности и художественных устремлений, характерное для
скульпторов Смутного времени, — вскоре мы в этом, хоть
и не воочию, смогли убедиться. Но тот барельеф был пер-
вым и единственным в таком роде из всех, какие мы вни-
мательно рассмотрели. Мы хотели продолжить осмотр, но,
как я уже говорил, обстоятельства изменились и перед на-
ми возникла новая цель. Впрочем, вскоре все настенные
свидетельства и так исчерпали себя: надежда на долгое без-
облачное будущее покинула Старцев, а с ней и желание
украсить свой быт. Окончательный удар принесло поваль-
[85]
ное наступление холодов, они сковали почти всю планету,
а с полюсов так никогда и не ушли. Именно эти жестокие
холода уничтожили на противоположной стороне планеты
легендарные Земли Ломара и Гипербореи.
Трудно сказать, когда именно воцарились в Антарктике
холода. Сейчас мы относим раннюю границу ледникового
периода на пятьсот тысяч лет от нашего времени, но по
полюсам этот бич Божий хлестнул еще раньше. Все цифры,
конечно, условны, но весьма вероятно, что последние баре-
льефы высечены менее миллиона лет назад, а город поки-
нут полностью задолго до времени, которое принято счи-
тать началом плейстоцена, то есть раньше чем пятьсот ты-
сяч лет тому назад.
На поздних барельефах растительность выглядит более
скудной, да и сама жизнь горожан далеко не бьет ключом.
В домах появляются нагревательные приборы, путники зи-
мой кутаются в теплую одежду. Картуши, которые все чаще
разбивают каменную ленту поздних барельефов, вторгаясь
со своей темой, отобразили отдельные элементы непрерыв-
ной миграции — часть жителей укрылась на дне моря, найдя
прибежище в подводных поселениях у далеких берегов, дру-
гие опустились под землю и, проскитавшись по запутанным
известняковым лабиринтам, вышли к пещерам на краю тем-
ных бездонных вод.
Так сложилось, что большинство обитателей города
предпочли уйти под землю. До какой-то степени это объ-
яснялось тем, что место здесь почиталось священным, но
главным было, конечно же, то, что в этом случае оставалась
возможность пользоваться храмами, возведенными на из-
резанных подземными галереями хребтах, а также бывать
в самом городе, оставленном в качестве летней резиденции
и координационного пункта между отдельными поселения-
ми. Провели кое-какие земляные работы, улучшили уже
существующие подземные пути, а также проложили новые,
напрямик соединившие древнюю столицу с темной пучи-
ной. Тщательно все просчитав, мы нанесли входы в эти
новые, прямые как стрела туннели на путеводитель, кото-
рый понемногу рождался под нашими руками. По меньшей
[86]
мере два туннеля начинались неподалеку от нас, ближе к
хребтам — один всего в четверти мили, в направлении древ-
него русла реки, а другой — примерно вдвое дальше, в пря-
мо противоположном направлении.
Новый город Старцы выстроили не на пологих берегах
подземного моря, а на его дне — температура там была
равномерно теплой. Огромная глубина этого тайного моря
давала гарантию, что внутренний жар земли позволит но-
вым поселенцам жить там, сколько потребуется. Те же без
труда приспособились проводить под водой большую часть
времени, а позднее и вовсе перестали выходить на берег —
они ведь никогда не позволяли жабрам окончательно отме-
реть. На отдельных барельефах мы видели картины посе-
щения Старцами живущих под водой родственников, а так-
же их продолжительных купаний на дне глубокой реки. Не
смущала их и вечная тьма земных недр — сказалась при-
вычка к долгим арктическим ночам.
Когда древние скульпторы рассказывали на своих баре-
льефах о том, как на дне подземного моря закладывали
новый город, их декадентская, упадническая манера преоб-
ражалась, и в ней появлялись характерные эпические чер-
ты. Подойдя к проблеме научно, Старцы наладили в гор-
ных недрах добычу особо прочных камней и пригласили из
ближайшего подводного селения опытных строителей, что-
бы использовать в работе новейшие технологии. Специа-
листы захватили с собой все необходимое для успешной
деятельности, а именно: клеточную массу для производства
шогготов-чернорабочих, способных поднимать и перетаски-
вать камни; и протоплазму, с легкостью превращавшуюся
в фосфоресцирующие организмы, освещавшие темноту.
И вот на дне мрачного моря вырос громадный город,
архитектурой напоминавший прежнюю столицу, а мастер-
ством исполнения даже превзошедший, ибо везде строитель-
ству предшествовал точный математический расчет. Новые
шогготы достигли здесь исполинских размеров и значитель-
ного интеллекта, понимая и исполняя приказы с удиви-
тельной быстротой. Со Старцами они изъяснялись, подра-
жая их голосам, мелодичными, трубными звуками, слышны-
I 87 ]
ми, если правильно предположил бедняга Лейк, на большом
расстоянии; теперь шогготы подчинялись не гипнотическо-
му внушению, а простым командам и были идеально по-
слушны. Фосфоресцирующие организмы полностью обеспе-
чивали Старцев светом, компенсируя этим утрату полярных
сияний — непременных спутников антарктических ночей.
Изобразительные искусства продолжали существовать,
хотя упадок был очевиден. Старцы, по-видимому, и сами
это понимали, потому что во многих случаях предвосхити-
ли политику Константина Великого и перенесли в подвод-
ный город несколько глыб с великолепными образцами древ-
ней резьбы, подобно тому, как вышеозначенный император
в такое же гиблое для искусств время ограбил Грецию и
Азию, вывезя оттуда лучшие произведения искусства, что-
бы сделать свою новую столицу Византию еще более пре-
красной. То, что Старцы не забрали из бывшей столицы
все барельефы, объяснялось, несомненно, тем, что первое
время город на суше не был еще полностью заброшен. Ко-
гда же он полностью обезлюдел — а это случилось еще до
прихода на полюс самых жестоких холодов плейстоцена, —
Старцев уже, видимо, вполне устраивало современное ис-
кусство, и они перестали замечать особое совершенство ра-
боты древних резчиков и ваятелей. Во всяком случае, ве-
ковечные руины вокруг нас во многом сохранили свои пер-
воначальные красоты, хотя все, что было легко вывезти,
особенно отдельно стоявшие прекрасные скульптуры, обре-
ло новое пристанище на дне подземного моря.
Эта история, рассказанная на панелях и картушах, — по-
следнее свидетельство об ушедшей эпохе, обнаруженное нами
на ограниченной территории наших поисков. Выходило, что
Старцы некоторое время жили как бы двойной жизнью,
проводя зиму на дне подземного моря, а летом возвращаясь
в свою бывшую столицу. Завязалась активная торговля с
другими городами в относительном отдалении от антарк-
тического побережья. К этому времени стала абсолютно ясна
обреченность земного города, и резчики сумели показать
на своих барельефах многочисленные признаки вторжения
холода. Растительность гибла, и даже в разгар лета грозные
[88]
приметы зимы полностью не исчезали. Пресмыкающиеся
вымерли почти полностью, млекопитающие разделили их
участь. Чтобы продолжать работу на суше, можно было при-
способить к земным условиям жизни удивительно хорошо
переносящих холод бесформенных шогготов, но этого-то
Старцы совсем не хотели. Замерла жизнь на великой реке,
опустело морское побережье, из его былых обитателей за-
держались только тюлени и киты. Птицы улетели, по бе-
регу ковыляли одни крупные неуклюжие пингвины.
Можно только предполагать, что произошло дальше. Как
долго просуществовал подводный город? Может, этот ка-
менный мертвец по-прежнему стоит там, в вечном мраке?
Замерзли подземные воды или нет? И какова судьба дру-
гих городов на дне океана? Выбрались ли из-под ледяного
колпака Старцы? Может, мигрировали к северу? Но совре-
менная геология нигде не обнаружила следов их пребыва-
ния. Значит, злобные Ми-Го все еще создавали угрозу на
севере? И кто знает, что таится сейчас в темной, неведомой
морской пучине, затерявшейся в потаенных глубинах зем-
ли? Сами звездоголовые и их творения могли выдерживать
колоссальное давление — а рыбаки иногда вылавливали в
этих краях всякие диковины. И может, вовсе не кит-убий-
ца повинен, как предполагали, в кровавой резне, оставив-
шей на телах тюленей многочисленные ранения, на что об-
ратил внимание поколение назад Борхгревинк?
Экземпляры, найденные беднягой Лейком, обсуждению
не подлежали: их засыпало в пещере в те времена, когда город
был совсем юным. По всем признакам им было не меньше
тридцати миллионов лет, а тогда, как мы понимали, подзем-
ный город в заполненной водами каверне еще не существо-
вал, как, собственно, и сама каверна. Если бы они ожили, то
помнили бы только те давние времена, когда повсюду буйно
росла зелень — ведь шел третичный период, — в городе про-
цветали искусства, могучая река несла свои воды на север,
вдоль величественных гор к далекому тропическому океану.
И все же у нас не шли из головы эти твари, особенно во-
семь полноценных, которые таинственным образом исчезли
из развороченного лагеря Лейка. Слишком многое не укла-
[89]
дывалось в голове, и потому приходилось относить разные
дикие вещи на счет внезапного помешательства кого-нибудь
из членов экспедиции — и эти невероятные могилы, и мно-
жество пропавших вещей, и исчезновение Гедни; потряс-
ла нас неземная плотность тканей древних чудищ и всякие
странности их биологии, о которых поведали нам древние
скульпторы,— словом, мы с Денфортом многое повидали за
несколько последних часов, но были готовы к встрече с но-
выми пугающими и невероятными тайнами первобытной
природы, о которых собирались хранить молчание.
IX
Я уже упоминал, что во время осмотра упаднических
барельефов у нас родилась новая цель. Она, конечно же,
была связана с теми пробитыми в земле туннелями, кото-
рые вели в мрачный подземный мир и о существовании
которых мы поначалу не имели понятия, зато теперь сго-
рали от любопытства и желания поскорее увидеть их и по
возможности обследовать. Из высеченного на стене плана
было ясно, что стоит нам пройти по одному из ближайших
туннелей около мили, и мы окажемся на краю головокру-
жительной бездны, там, куда никогда не заглядывает со-
лнце; по краям этого неправдоподобного обрыва Старцы
проложили тропинки, ведущие к скалистому берегу пота-
енного, погруженного в великую ночь океана. Возможность
воочию созерцать легендарную пучину явилась соблазном,
которому противиться было невозможно, но мы понимали,
что нужно либо немедленно пускаться в путь, либо отло-
жить визит под землю до другого раза.
Было уже восемь часов вечера, наши батарейки поиз-
держались, и мы не могли позволить себе совсем не вы-
ключать фонарики. Все пять часов, что мы находились в
нижних этажах зданий, подо льдом, делая записи и зари-
совки, фонарики не выключались, и потому в лучшем слу-
чае их могло хватить часа на четыре. Но, исхитрившись,
можно было обойтись одним, зажигая второй только в осо-
[90]
бенно интересных или опасных местах. Так мы обезопаси-
ли бы себя, создав дополнительный резерв времени. Блуж-
дать в гигантских катакомбах без света — верная погибель,
следовательно, если мы хотим совершить путешествие на
край бездны, нужно немедленно прекратить расшифровку
настенной скульптуры. Про себя мы решили, что еще не
раз вернемся сюда, возможно, даже посвятим целые недели
изучению бесценных свидетельств прошлого и фотографи-
рованию — вот где можно сделать коллекцию «черных сним-
ков», которые с руками оторвет любой журнал, специали-
зирующийся на «ужасах», но теперь поскорее в путь!
Мы уже израсходовали довольно много клочков бумаги, и
хотя нам не хотелось рвать тетради или альбомы для рисова-
ния, все-таки пришлось пожертвовать еще одной толстой тет-
радью. Если случится худшее, решили мы, начнем делать за-
рубки, тогда, даже если заблудимся, пойдем по одному из
туннелей, пока не выйдем на свет — если, конечно, успеем к
сроку. И вот мы, сгорая от нетерпения, направились в сторо-
ну ближайшего туннеля.
Согласно высеченной на камне карте, с которой мы пе-
рерисовали свою, нужный туннель начинался в четверти
мили от места, где мы находились. Его окружали прочные,
хорошо сохранившиеся дома, так что, похоже, это расстоя-
ние мы могли преодолеть под ледяным покрытием. Тун-
нель шел из ближайшего к хребтам угла некой пятиконеч-
ной объемистой конструкции — явно места общественных
сборищ, возможно, даже культового характера. Мы еще с
самолета пытались разглядеть среди руин такие постройки.
Однако сколько мы ни обращались к своей памяти, не мог-
ли припомнить, чтобы видели с высоты нечто подобное, и
потому решили, что это объясняется скорее всего тем, что
крыша здания сильно повреждена, а может, и совсем раз-
рушена прошедшей по льду трещиной. Ее-то мы хорошо
помнили. Но в таком случае вход в туннель мог быть за-
вален, и тогда нам останется попытать счастья в другом
туннеле, что начинался примерно в миле к северу. Русло
реки отсекло от нас все южные туннели, и, окажись оба
ближайших хода завалены, наше дальнейшее путешествие
[91]
не состоится: не позволят батарейки — ведь до следующего,
северного, туннеля еще одна миля.
Мы шли сумеречными лабиринтами, не выпуская из рук
компас и карту, пересекали одну за другой комнаты и коридо-
ры, находившиеся в разных стадиях обветшания, взбирались
наверх, шагали по мостикам, опускались снова, упирались в
заваленные проходы и груды мусора, зато на некоторых участ-
ках, поражавших по контрасту своей идеальной чистотой, поч-
ти бежали, наверстывая упущенное время. Иногда мы выбира-
ли неверное направление, и тогда нам приходилось возвра-
щаться, подбирая оставленные клочки бумаги, а несколько раз
оказывались на дне открытой шахты, куда проникал, а точнее
как бы просачивался, солнечный свет. И всюду нас мучитель-
но притягивали к себе, дразня воображение, барельефы. Даже
при беглом взгляде на них становилось ясно, что многие рас-
сказывали о важнейших исторических событиях, и только уве-
ренность в том, что мы еще не раз вернемся сюда, помогала нам
преодолеть желание остановиться и получше их рассмотреть.
Иногда мы все же замедляли шаги и зажигали второй фона-
рик. Будь у нас лишняя пленка, мы могли бы немного пощел-
кать фотоаппаратом, но о том, чтобы попытаться кое-что пере-
рисовать, и речи не было.
Я приближаюсь к тому месту в своем рассказе, где мне хо-
телось бы — искушение очень велико — замолчать или хотя
бы частично утаить правду. Но истина важнее всего: надо в
корне пресечь всякие попытки вести в этих краях дальней-
шие исследования. Итак, согласно расчетам, мы уже почти
достигли входа в туннель, добравшись по мостику на втором
этаже до угла этого пятиконечного здания, а затем спустив-
шись в полуразрушенный коридор, в котором было особенно
много по-декадентски утонченных поздних скульптур, явно
обрядового назначения, когда около половины девятого Ден-
форт своим обостренным юношеским чутьем уловил непо-
нятный запах. Будь с нами собака, она, почуяв недоброе, от-
реагировала бы еще раньше. Поначалу мы не могли понять,
что случилось со свежайшим прежде воздухом, но вскоре па-
мять подсказала нам ответ. Трудно без дрожи выговорить это.
Этот запах смутно, но безошибочно напоминал тот, от кото-
[92]
рого нас чуть не стошнило у раскрытой могилы одного из чу-
дищ, рассеченных несчастным Лейком.
Мы, естественно, не сразу нашли ответ. Нас мучили
сомнения, запаху находилось сразу несколько объяснений.
А главное, нам не хотелось отступать — слишком уж мы
приблизились к цели, чтобы поворачивать назад, не испы-
тав явной угрозы. Кроме того, подозрения наши казались
невероятными. В нормальной жизни такое не случается. Сле-
дуя некоему иррациональному инстинкту, мы несколько при-
тушили фонарик, замедлили ход и, не реагируя более на
мрачные декадентские скульптуры, угрожающе косившиеся
на нас с обеих сторон, осторожно, на цыпочках двинулись
дальше, почти ползком преодолевая кучи обломков и му-
сора, которых с каждым шагом становилось все больше.
Глаза у Денфорта тоже оказались острее моих, ведь
именно он первым обратил внимание на некоторые стран-
ности. Мы уже успели миновать довольно много полузасы-
панных арок, ведущих в покои и коридоры нижнего этажа,
когда он заметил, что сор на полу не производит впечатле-
ния пролежавшего нетронутым тысячелетия. Прибавив свет
в фонарике, мы увидели нечто вроде слабой колеи, словно
здесь что-то недавно тащили. Разносортность мусора пре-
пятствовала образованию четких следов, но там, где он был
мельче и однороднее, следы различались явственнее — ви-
димо, тащили какие-то тяжелые предметы. Раз нам даже по-
мерещились параллельные линии, вроде как следы полозьев.
Это заставило нас вновь остановиться.
Тогда-то мы и почувствовали еще один запах. Парадок-
сально, но он испугал нас одновременно и больше и меньше
предыдущего: сам по себе он был вполне зауряден, но с уче-
том места и обстоятельств — невозможен, а потому заставил
нас похолодеть от страха. Ведь пахло не чем иным, как бен-
зином. Единственное, что приходило на ум, не связано ли
это как-то с Гедни.
Наше дальнейшее поведение пусть объясняют психоло-
ги. Мы понимали, что на это темное, как ночь, кладбище
канувших в вечность времен прокралось нечто, подобное
монстрам с базы Лейка, и потому не сомневались: впереди
[93]
нас ждет встреча с неведомым. И все же продолжили путь —
то ли из чистого любопытства, то ли из-за сумятицы в
головах или под влиянием самогипноза, а может, нас влек-
ло вперед беспокойство за судьбу Гедни. Денфорт напо-
мнил мне шепотом о подозрительных следах на улице го-
рода и прибавил, что он также слышал слабые трубные
звуки — очень важное свидетельство в свете оставленного
Лейком отчета о вскрытии неизвестных тварей. Эти звуки,
впрочем, могли сойти за эхо, гулко разносившееся по пе-
щерам, изрешетившим горные вершины; похожие звуки до-
носились и откуда-то снизу, из таинственных недр. Я тоже
прошептал ему на ухо свою версию, напомнив, в каком
страшном виде предстал перед нашими взорами лагерь Лейка
и сколько всего там исчезло: одинокий безумец мог совер-
шить невозможное — перевалить через эти гигантские хребты
и, подобно нам, войти в каменный первобытный лабиринт...
Но, поверяя друг другу свои догадки, мы не приходили
к единому мнению. Стоя на месте, мы в целях экономии
потушили фонарик и только тогда заметили, что в темноте
чуть брезжится — это сверху просачивался свет. Непроиз-
вольно двинулись дальше, включая теперь фонарик лишь
изредка, чтобы убедиться, что идем в нужном направлении.
Неприятный осадок от недавних следов не покидал нас,
тем более что запах бензина становился все сильнее. Раз-
руха усиливалась, мы спотыкались на каждом шагу, и вскоре
поняли, что впереди тупик. Наши пессимистические про-
гнозы оправдались, и виной была та глубокая расщелина,
которую мы заметили еще с воздуха. Проход к туннелю
был завален — даже к выходу не пробраться.
Зажженный фонарик высветил на стенах глухого ко-
ридора очередную серию барельефов и несколько дверных
проемов, заваленных в разной степени каменными облом-
ками. Из одного доносился острый запах бензина, почти
заглушая другой запах. Приглядевшись, мы обратили вни-
мание, что обломков и прочего мусора там поменьше, при-
чем создавалось впечатление, что проход расчистили со-
всем недавно. Сомнений не было — путь к неведомому мон-
стру лежал через эту дверь. Думаю, всякий поймет, что нам
[94]
потребовалось изрядно потоптаться на пороге, прежде чем
решиться войти.
Когда же мы все-таки ступили под эту черную арку, то
первым чувством было недоумение. В этой уединенной за-
мусоренной комнате — абсолютно квадратной, длина каж-
дой из покрытых все теми же барельефами стен равнялась
примерно двадцати футам, — не было ничего необычного, и
мы инстинктивно закрутили головами, ища прохода дальше.
Но тут зоркие глаза Денфорта различили в углу какой-то
беспорядок, и мы разом включили оба фонарика. Зрелище
было самым заурядным, но говорило о многом, и тут меня
опять тянет оборвать рассказ. На слегка притоптанном му-
соре что-то валялось, там же, судя по всему, недавно проли-
ли изрядное количество бензина, от него, несмотря на не-
сколько разреженный воздух, шел резкий запах. Короче го-
воря, здесь недавно устроили привал некие существа, так же,
как и мы, стремящиеся попасть в туннель и точно так же
остановленные непредвиденным завалом.
Скажу прямо. Все разбросанные вещи были похищены
из лагеря Лейка — консервные банки, открытые непереда-
ваемо варварским способом, как и на месте трагедии; обго-
ревшие спички; три иллюстрированные книги в грязных
пятнах непонятного происхождения; пустой пузырек из-под
чернил с цветной этикеткой; сломанная авторучка; искром-
санные палатка и меховая куртка; использованная электри-
ческая батарейка с приложенной инструкцией; коробка от
обогревателя и множество мятой бумаги. От одного этого
голова могла пойти кругом, но когда мы подняли и распра-
вили несколько бумажек, то поняли, что самое худшее ожи-
дало нас здесь. Еще в лагере Лейка нас поразил вид уце-
левших бумаг, испещренных странными пятнами, но то, что
предстало нашим взорам в подземном склепе кошмарного
города, было абсолютно невыносимо.
Сойдя с ума, Гедни мог, конечно, подражая точечному
орнаменту на зеленоватых камнях, воспроизвести такие же
узоры на отвратительных, невероятных пятиугольных мо-
гилах, а затем повторить их тут, на этих листках; поспеш-
ные грубые зарисовки тоже могли быть делом его рук; мог
[95]
он составить и приблизительный план места и наметить
путь от обозначенного кружком ориентира, лежащего в сто-
роне от нашего маршрута, — громадной башни-цилиндра,
постоянно встречавшейся на барельефах, с самолета она
нам виделась громадной круглой ямой, — до этого пяти-
угольного здания и дальше, до самого выхода в туннель.
Он мог, повторяю, начертить какой-никакой план, ведь,
несомненно, источником для него, так же как и для наших
наметок, послужили все те же барельефы в ледяном лаби-
ринте, но разве сумел бы дилетант воспроизвести эту непод-
ражаемую манеру рисунка: ведь, несмотря на явную поспеш-
ность и даже небрежность зарисовок, манера эта ощущалась
сразу и намного превосходила декадентский рисунок позд-
них барельефов. Здесь чувствовалась характерная техника
рисунка Старцев в годы наивысшего расцвета их искусства.
Не сомневаюсь, что многие сочтут нас с Денфортом без-
умцами из-за того, что мы не бросились тут же прочь, спа-
сать свои жизни. Самые чудовищные наши опасения под-
твердились, и те, кто читает сейчас мою исповедь, понимают,
о чем я говорю. А может, мы и правда сошли с ума — ведь
назвал же я эти страшные горы Хребтами Безумия? Но нас
охватил тот безумный азарт, какой не покидает охотников,
выслеживающих диких зверей где-нибудь в джунглях Афри-
ки и рискующих жизнью, только чтобы понаблюдать за ни-
ми и сфотографировать. Мы застыли на месте, страх парали-
зовал нас, но где-то в глубине уже разгорался неуемный ого-
нек любопытства, и он в конце концов одержал победу.
Мы, конечно, не хотели бы встретиться лицом к лицу с
тем или с теми, кто побывал здесь, но у нас было ощущение,
что они ушли. Должно быть, сейчас уже отыскали ближай-
ший туннель, проникли внутрь и направляются на встречу
с темными осколками своего прошлого, если только они со-
хранились в темной пучине — в неведомой бездне, которую
они никогда прежде не видели. А если заблокирован и тот
туннель, значит, пойдут на север в поисках другого. Им ведь
не так, как нам, необходим свет — это мы помнили.
Возвращаясь мысленно в прошлое, затрудняюсь опреде-
лить, какие именно эмоции овладели нами тогда, какую
[96]
форму приняли и как изменился наш план действий в свя-
зи с острым предчувствием чего-то необычайного. Разуме-
ется, мы не хотели бы столкнуться с существами, вызывав-
шими у нас столь жгучий страх, но, думаю, подсознательно
жаждали хоть издали их увидеть, тайком подсмотреть из
укромного убежища. Мы не расставались окончательно с
мыслью увидеть воочию таинственную бездну, хотя теперь
перед нами замаячила новая цель — дойти до места, кото-
рое на смятом плане было обозначено большим кругом.
Было ясно, что так изобразили диковинную башню цилинд-
рической формы, которую мы видели даже на самых ран-
них барельефах; сверху она казалась просто огромным круг-
лым провалом. Даже на этом небрежном чертеже чувство-
валось некое скрытое величие этой постройки, уважительное
к ней отношение; это заставляло нас думать, что в той ча-
сти, что находится ниже уровня льда, может найтись для
нас много интересного. Башня вполне могла быть архитек-
турным шедевром. Судя по барельефам, построена она в
непостижимо далекие времена, одно из старейших зданий
города. Если там сохранились барельефы, они могут многое
поведать. Кроме того, от нее мы могли бы, возможно, найти
для себя более короткую дорогу, чем та, которую так по-
следовательно метили клочками бумаги.
Начали мы с того, что тщательно изучили эти ошелом-
ляющие зарисовки, которые вполне совпадали с нашими
собственными, а затем отправились в обратный путь, точно
придерживаясь указанного на листке маршрута, ведущего
к цилиндрической башне. Наши неизвестные предшествен-
ники, должно быть, проделали этот путь дважды. Как раз
за гигантским цилиндром начинался ближайший туннель.
Не стану описывать нашу обратную дорогу, во время ко-
торой мы старались как можно экономнее тратить бумагу:
ничего нового нам не повстречалось. Разве только теперь
путь наш реже взмывал вверх, стелясь по самой земле и
даже иногда опускаясь в подземелье. Не однажды замечали
мы следы, оставленные прошедшими перед нами незнаком-
цами, а после того как запах бензина остался далеко поза-
ди, в воздухе вновь стал слышен слабый, но отчетливый
4 Тварь
[97 1
неприятный запах, от которого нас бросило в дрожь. Свер-
нув в сторону от прежнего маршрута, мы стали иногда вклю-
чать фонарик, направляя свет на стены, и могу вас заве-
рить, не было случая, чтобы при этом не высветился оче-
редной барельеф — несомненно, то был наилюбимейший
вид искусства у Старцев.
Около 9.30, двигаясь по длинному сводчатому коридо-
ру, обледеневший пол которого, казалось, уходил под зем-
лю, а потолок становился все ниже, мы заметили впереди
яркий дневной свет и тут же выключили фонарик. Вскоре
стало понятно, что наш коридор кончается просторной круг-
лой площадкой вроде арены, до которой было уже рукой
подать. Впереди вырисовывалась чрезвычайно низкая арка,
совсем не типичная для мегалитов, и даже не выходя, мы
увидели довольно много интересного. Перед нами раски-
нулся огромный круг — не менее двухсот футов в диамет-
ре, — заваленный обломками и прочим мусором, от него
расходилось множество сводчатых коридоров, вроде того,
которым шли мы, но большинство из них было основатель-
но засыпано. По стене на высоте человеческого роста тя-
нулась широкая полоса барельефов, и, несмотря на разру-
шительное действие времени, усиленное пребыванием под
открытым небом, сомнений не оставалось: ничего из виден-
ного нами ранее нельзя было поставить рядом с этими ве-
ликолепными шедеврами. Толстый слой льда проступал из-
под завалов мусора, и мы догадались, что настоящее дно
открытого цилиндра глубоко внизу.
Но главной достопримечательностью места был огром-
ный каменный пандус, который, не заслоняя коридоры, плав-
ной спиралью взмывал ввысь внутри цилиндрического ко-
лосса, подобно своим двойникам в зиккуратах Древнего Ва-
вилона. Из-за скорости самолета, нарушившей перспективу,
мы не заметили его с воздуха, потому-то и не направились
к башне, когда решили спуститься под лед. Не сомневаюсь,
что Пэбоди доискался бы до принципа устройства этой кон-
струкции, мы же с Денфортом могли только смотреть и
восхищаться. Каменные консоли и колонны были велико-
лепны, но мы не могли взять в толк, как это все функцио-
[98]
пирует. Время не повредило пандусу, что само по себе уди-
вительно, — ведь он находился под открытым небом; мало
того, он еще предохранил от разрушения диковинные кос-
мические барельефы.
Опасливо ступили мы на частично затененное пандусом
ледяное дно этого необыкновенного цилиндра — ведь ему бы-
ло никак не меньше пятидесяти миллионов лет, без сомнения,
то была самая древняя постройка изо всех, что нам пришлось
увидеть, — мы обратили внимание, что стены его, обвитые
пандусом, возвышаются на полных шестьдесят футов. Это озна-
чало, судя по нашему впечатлению с самолета, что снаружи
ледяной пласт тянулся вверх, обхватывая цилиндр, еще на со-
рок футов: ведь зияющая яма, которую мы отметили с само-
лета, находилась посредине холма высотой футов в двадцать,
состоящего, как мы решили, из раздробленного каменного
крошева. На три четверти яму затеняли массивные, нависшие
над ней руины окружающих ее высоких стен. На древних ба-
рельефах мы видели первоначальный облик башни. Стоя в
центре огромной площади, она взмывала ввысь на пятьсот-
шестьсот футов, сверху ее покрывали горизонтальные диски,
верхний из которых имел по краям остроконечные завер-
шения в виде игольчатых шпилей. К счастью, разрушенная
кладка сыпалась наружу — иначе рухнул бы пандус, полнос-
тью завалив интерьер башни. И так-то зрелище было доволь-
но жалкое. А вот щебень от арок, казалось, недавно отгребли.
Не составляло особого труда понять: именно по этому
пандусу спустились в подземелье неведомые пришельцы.
Мы тут же решили выбраться отсюда тем же способом,
благо башня находилась от оставленного в предгорье само-
лета на таком же расстоянии, что и внушительных разме-
ров дом с колоннадой, через который мы проникли в серд-
це города. Зря, конечно, оставили за собой тропу из бума-
жек, ну да ладно. Остальную разведку можно провести и в
этом месте. Вам может показаться странным, но мы до сих
пор не оставили мысль о том, чтобы вернуться сюда, и,
может быть, даже не один раз — и это несмотря на все
увиденное и домысленное. С превеликой осторожностью
прокладывали мы путь сквозь груды обломков, но тут не-
[99]
обычное зрелище заставило нас застыть на месте. За вы-
ступом пандуса стояли трое саней, связанные вместе и на-
ходившиеся ранее вне поля нашего зрения. Они-то и про-
пали из лагеря Лейка и вот теперь обнаружились здесь,
изрядно расшатанные в дороге, — по-видимому, их тащили
не только по снегу, но и по голым камням и завалам, а
кое-где перетаскивали на весу. На санях лежали аккуратно
увязанные и стянутые ремнями знакомые до боли вещи:
наша печурка, канистры с бензином, набор инструментов,
банки с консервами, завязанные узлом в брезент книги и
еще какие-то тюки — словом, похищенный из лагеря скарб.
После всего предыдущего мы не очень удивились на-
ходке, скажу больше — были почти к ней готовы. Однако
когда, склонившись над санями, развязали брезентовый тюк,
очертания которого меня почему-то смутно встревожили,
нас как громом поразило. По-видимому, существам, побы-
вавшим в лагере, тоже не была чужда страсть к научной
систематизации, как и Лейку: в санях лежали два свежеза-
мороженных экземпляра, раны вокруг шеи аккуратно за-
леплены пластырем, а дабы избежать дальнейших повреж-
дений, сами тела туго перевязаны. Надо ли говорить, что
то были Гедни и пропавшая собака.
X
Наверное, многие сочтут нас бездушными и, конечно же,
не вполне нормальными, но и после этого жуткого открытия
мы продолжали думать о северном туннеле, хотя, уверяю,
мысль о дальнейшем путешествии на какое-то время оста-
вила нас, вытесненная другими размышлениями. Закрыв те-
ло Гедни брезентом, мы стояли над ним в глубокой задум-
чивости, из которой нас вывели непонятные звуки — пер-
вые, услышанные с того момента, как мы покинули улицы
города, где слабо шелестел ветер, спускаясь со своих заоб-
лачных высот. Очень земные и хорошо знакомые нам звуки
были настолько неожиданны в этом мире пагубы и смерти,
что, опрокидывая все наши представления о космической
I 100 1
гармонии, ошеломили нас сильнее, чем это сделали бы са-
мые невероятные звучания и шумы.
Услышь мы загадочные и громкие трубные звуки, мы
удивились бы меньше — результаты проведенного Лейком
вскрытия подготовили нас к чему-то в этом роде, более
того, наша болезненная фантазия после кровавой резни в
лагере вынуждала нас чуть ли не в каждом завывании вет-
ра чуять недоброе. Ничего другого не приходилось ожидать
от этого дьявольского края вечной смерти. Здесь приличе-
ствовали кладбищенские, унылые песни канувших в про-
шлое эпох. Но услышанные нами звуки разом сняли с нас
умопомрачение, в которое мы впали, уже и мысли не допус-
кая, что в глубине антарктического континента может суще-
ствовать хоть какая-то нормальная жизнь. То, что мы услы-
шали, вовсе не исходило от захороненной в незапамятные
времена дьявольской твари, разбуженной полярным солн-
цем, приласкавшим ее дубленую кожу. Нет, существо, из-
давшее этот крик, было до смешного заурядным созданием,
к которому мы привыкли еще в плавании, недалеко от Зем-
ли Виктории, и на нашей базе в заливе Мак-Мердо; его мы
никак не ожидали встретить здесь. Короче — этот резкий,
пронзительный крик принадлежал пингвину.
Он доносился откуда-то снизу — как раз напротив ко-
ридора, которым мы только что шли, то есть со стороны
проложенного к морской пучине туннеля. Присутствие в
этом давно уже безжизненном мире животного, не способ-
ного существовать без воды, наводило на вполне опреде-
ленные предположения, но прежде всего хотелось убедить-
ся в реальности крика — а вдруг нам просто послышалось?
Он, однако, повторился и даже умножился — орали уже в
несколько глоток. Пойдя на звуки, мы вошли в арку, кото-
рую, видно, только недавно расчистили от завалов. Оставив
дневной свет позади, мы возобновили нашу возню с клоч-
ками, тем более что позаимствовали, хоть и не без брезгли-
вости, изрядную толику бумаги из тюка на санях.
Вскоре лед сменился открытой почвой, состоящей пре-
имущественно из обломков детрита,— на ней явственно вид-
нелись следы непонятного происхождения, как если бы что-
[1011
то тащили, а раз Денфорт заметил очень четкий отпечаток,
то о нем не стоит распространяться. Мы шли на крик пин-
гвинов, что соответствовало направлению, в котором, как го-
ворили нам и карта, и компас, находился вход в северный
туннель; коридор, ведущий туда, к счастью, не был засыпан.
Согласно плану, туннель шел из подвала большой пирами-
дальной конструкции, на которую мы обратили внимание
еще во время полета над городом, — она сохранилась лучше
многих других построек. Освещая путь единственным фона-
риком, мы видели, что нас и тут продолжают сопровождать
барельефы, но теперь нам было не до них.
Впереди замаячил белый громоздкий силуэт, и мы по-
спешно включили второй фонарик. Как ни странно, мы тут
же сосредоточились на новой загадке, позабыв о своих стра-
хах. Те, что оставили часть снаряжения на дне огромного
цилиндра и отправились на разведку к морской пучине,
могли в любую минуту вернуться, но мы почему-то пере-
стали принимать их во внимание. Беловатое существо, не-
уклюже ковылявшее впереди, было не менее шести футов
росту, но мы ни минуты не сомневались, что оно не из тех,
кто побывал в лагере Лейка. Те были выше и темнее, а по
земле двигались, несмотря на свою приспособленность к
жизни под водой, быстро и уверенно, — это мы поняли из
барельефов. И все же, не буду скрывать, мы испугались.
На какое-то мгновение нас охватил безотчетный ужас, по-
страшнее прежнего, осознанного, с которым мы ожидали
встречи с существами, опередившими нас на пути к тунне-
лю. Разрядка, впрочем, наступила быстро, стоило белому
увальню свернуть, переваливаясь, в проход под арку, где к
нему присоединились двое собратьев, приветствуя его по-
явление резкими, пронзительными криками. Это был всего
лишь пингвин, хотя и значительно превосходящий разме-
рами обычных королевских пингвинов. Полная слепота еще
более усугубляла отталкивающее впечатление, которое про-
изводил этот альбинос.
Мы последовали за нелепым созданием, а когда, ступив
под арку, направили лучи обоих фонариков на безучастно
топчущуюся в проходе троицу, то поняли, что слепыми бы-
I 102]
ли и остальные два представителя этого неизвестного науке
вида пингвинов-гигантов. Они напоминали нам древних жи-
вотных с барельефов Старцев, и мы быстро смекнули, что
эти недотепы наверняка были потомками тех прежних ве-
ликанов, которые выжили, уйдя от холода под землю; веч-
ный мрак разрушил пигментацию и лишил их зрения, со-
хранив как бы в насмешку ненужные теперь узкие прорези
для глаз. Мы ни на минуту не сомневались, что они и
теперь обитают на берегах подземного моря, и это свиде-
тельство продолжающегося существования пучины, дарую-
щей по-прежнему тепло и пристанище тем, кто в них нуж-
дается, наполнило нас волнующими чувствами.
Интересно, что заставило этих трех увальней покинуть
привычную среду обитания? Особая атмосфера разора и
заброшенности, царящая в громадном мертвом городе, не
позволяла предположить, что он был для них сезонным
пристанищем, а полнейшее равнодушие животных к наше-
му присутствию заставляло сомневаться, что их с обжитых
мест могли вспугнуть опередившие нас незнакомцы. Если,
конечно, не набросились на пингвинов с целью пополнить
свой запас продовольствия. А может, животных раздразнил
висевший в воздухе едкий запах, от которого бесились со-
баки? Тоже маловероятно, ведь их предки жили в полном
согласии со Старцами, и это должно было продолжаться и
под землей. В сердцах посетовав, что не можем сфотографи-
ровать в интересах науки эти удивительнейшие экземпляры,
мы обогнали их, еще долго слыша, как они гогочут и хло-
пают крыльями-ластами, и решительно направились вдоль
указанного ими сводчатого коридора к неведомой бездне.
Вскоре на стенах исчезли барельефы, а коридор, став
заметно ниже, резко пошел под уклон. Видимо, неподалеку
находился вход в туннель. Мы поравнялись еще с двумя
пингвинами; впереди слышались крики и гогот их собра-
тьев. Неожиданно коридор оборвался, и у нас перехватило
дыхание — перед нами находилась большая сферическая
пещера, диаметром сто, а высотой пятьдесят футов; во все
стороны от нее расходились низкие сводчатые галереи, и
только один ход, пятнадцати футов высотой, нарушая сим-
[103]
метрию, зиял огромной черной пустотой. То был, несомнен-
но, путь, ведущий к Великой бездне.
Под сводом пещеры, которой явно пытались в свое вре-
мя придать резцом вид небесной сферы (зрелище впечат-
ляющее, хотя художественно малоубедительное), бродили
незрячие и ко всему равнодушные пингвины-альбиносы.
Туннель зазывно чернел, приглашая спуститься еще ниже,
манил и сам вход, которому резец придал декоративную
форму двери. Из таинственно зияющего отверстия, каза-
лось, тянуло теплом, нам даже почудились струйки пара.
Кого же еще, кроме пингвинов, скрывали эти бездонные
недра и эти бесконечные ячейки, пронизывающие землю и
гигантские хребты? Нам пришло в голову, что дымка, оку-
тывавшая вершины гор, которой мы любовались с самолета
и которую Лейк, обманувшись, принял за проявление вул-
канической активности, могла быть всего лишь паром, под-
нимающимся из самых глубин земли.
Туннель был выложен все теми же крупными глыбами,
и поначалу ширина в нем равнялась высоте. Стены укра-
шали редкие картуши, приметы позднего упаднического ис-
кусства, все здесь сохранилось превосходно — и кладка, и
резьба. На каменной пыли отпечатались следы пингвинов
и тех, других, опередивших нас. Одни следы вели в сфери-
ческую пещеру, другие — из нее. С каждым шагом стано-
вилось все теплее, и вскоре мы, расстегнув теплые куртки,
шли нараспашку. Кто знает, не происходят ли там, под во-
дой, вулканические выбросы, благодаря которым подзем-
ное море сохраняет тепло? Довольно скоро кладку сменила
гладкая скальная поверхность, но это никак не отразилось
на размерах туннеля, да и картуши украшали стены с той
же регулярностью. Иногда спуск становился слишком кру-
тым, и тогда мы нащупывали под ногами каменные ступе-
ни. Несколько раз нам попадались небольшие боковые га-
лереи, не обозначенные на нашем плане; впрочем, они ни-
как не могли нас запутать и помешать нашему быстрому
возвращению, напротив, в случае опасности мы могли в
них укрыться. Неприятный едкий запах тем временем все
усиливался. Учитывая обстоятельства, лезть в туннель бы-
I 104]
ло чистым безумием, но в некоторых людях страсть к по-
знанию перевешивает все, ей уступает даже инстинкт само-
сохранения; именно эта страсть и гнала нас вперед. Мы
повстречали еще несколько пингвинов. Сколько нам пред-
стояло идти? Согласно плану, крутой спуск начинался за
милю до бездны, но предыдущие скитания научили нас не
очень-то доверяться масштабам на барельефах.
Через четверть мили едкий запах стал почти невыноси
мым, и мы с особой осторожностью проходили мимо боко-
вых галерей. Струйки пара, напротив, исчезли — темпера-
тура теперь всюду выравнялась, такого контраста, как при
входе в туннель, больше не было. Становилось все жарче,
и поэтому мы не удивились, увидев брошенную на пол до
боли знакомую теплую одежду. В основном это были ме-
ховые куртки и палатки, пропавшие из лагеря Лейка, и нам
совсем не хотелось рассматривать странные прорези, сде-
ланные похитителями, подгонявшими вещи по своим фи-
гурам. Вскоре число и размеры боковых галерей резко уве-
личились, видимо, начинался район изрешеченных подзем-
ными ходами-ячейками предгорий.
К едкой вони теперь примешивался какой-то новый, не
столь резкий запах, откуда он взялся, мы не понимали и
только гадали: может, что-то гниет, или так своеобразно
пахнет какая-нибудь неизвестная разновидность подземных
грибов? Неожиданно туннель, как по волшебству (карты
нас к этому не подготовили), вдруг расширился, сменив-
шись просторной, по-видимому естественного происхожде-
ния, пещерой овальной формы, с ровным каменным полом,
приблизительно семидесяти пяти футов длиной и пятиде-
сяти — шириной. Отсюда расходилось множество боковых
галерей, теряясь в таинственной мгле.
При ближайшем рассмотрении пещера оказалась вовсе
не естественного происхождения: перегородки между от-
дельными ячейками были сознательно разрушены. Сами сте-
ны были неровными, с куполообразного потолка свисали
сталактиты, а вот пол, казалось, только что вымели — ни-
каких тебе обломков, осколков, и даже пыли совсем немно-
го. Чисто было и в боковых галереях, и это нас глубоко
I Ю5 1
озадачило. Новый запах все усиливался, он почти вытеснил
прежнее зловоние. От необычной чистоты, граничащей пря-
мо-таки со стерильностью, мы потеряли дар речи, это ка-
залось настолько необъяснимым, что произвело на нас бо-
лее жуткое впечатление, чем все прежние странности. Пря-
мо перед нами начиналась галерея, вход в которую был
отделан более тщательно, чем все прочие; нам следовало
выбрать его: на это указывали ведущие к нему внушитель-
ные груды пингвиньего помета. Решив не рисковать, мы,
во избежание всяких случайностей, начали вновь рвать бу-
магу: ведь на следы рассчитывать не приходилось, чистота
была прямо идеальная — никакой пыли. Войдя в галерею,
мы привычно осветили фонариком стены и застыли в изум-
лении: как снизился уровень резьбы! Нам уже было известно,
что во времена строительства туннелей искусство у Стар-
цев находилось в глубоком упадке, и сами недавно воочию
в этом убедились. Но теперь, на подступах к загадочной
бездне, мы увидели перемены настолько разительные, что
не могли найти им никаких объяснений. И форма, и содер-
жание немыслимо деградировали, говорить о каком-либо
мастерстве исполнения просто не приходилось.
В новой манере появилось нечто грубое, залихватское —
никакой тонкости. Резьба в орнаментальных завитках была
слишком глубокой, и Денфорту пришла мысль, что, возмож-
но, здесь происходило как бы обновление рисунка, своего
рода палимпсест — после того, как обветшала и стерлась
старая резьба. Новый рисунок был исключительно декора-
тивный и традиционный — сплошные спирали и углы — и
казался грубой пародией на геометрический орнамент Стар-
цев. Нас не оставляла мысль, что не только техника, но
само эстетическое чувство подверглось здесь грубому пере-
рождению, а Денфорт уверял меня, что здесь не обошлось
без руки «чужака». Рисунок сразу же вызывал в памяти
искусство Старцев, но это сравнение порождало в нас одно-
временно и глубокое внутреннее неприятие. Непроизвольно
вспомнилось мне еще одно неудачное подражание чужому
стилю — пальмирские скульптуры, грубо копирующие рим-
скую манеру. Те, что шли перед нами, тоже заинтересова-
I 106]
лись резьбой, об этом говорила использованная батарейка,
брошенная рядом с наиболее типичным картушем.
Однако из-за недостатка времени мы бросили на эти не-
обычные барельефы лишь беглый взгляд и почти тут же во-
зобновили путь, хотя далее довольно часто направляли на
стену лучи фонариков, высматривая, не появились ли еще
какие-нибудь новшества. Но все шло как прежде, разве что
увеличивалось расстояние между картушами: слишком мно-
го отходило от туннеля боковых галерей. Нам повстречалось
несколько пингвинов, мы слышали их крики, но нас не ос-
тавляло чувство, что где-то в отдалении, глубоко под землей,
гогочут и кричат целые стаи этих больших птиц. Новый за-
пах непонятного происхождения почти вытеснил прежний,
едкий. Вновь появившиеся в воздухе струйки пара говорили
о нарастающей разнице температур и о близости морской
бездны, таящейся в кромешной мгле. И тут вдруг, совершен-
но неожиданно, мы увидели впереди, прямо на сверкающей
глади пола, какое-то препятствие — нет, совсем не пингви-
нов, а что-то другое. Решив, что непосредственной опаснос-
ти как будто нет, мы включили второй фонарик.
XI
И вот снова слова застывают у меня на губах. Казалось
бы, пора привыкнуть спокойнее на все реагировать, а мо-
жет, даже ожесточиться, но в жизни случаются такие пере-
живания, что ранят особенно глубоко, от них невозможно
исцелиться, рана продолжает ныть, а чувствительность на-
столько обостряется, что достаточно оживить в памяти ро-
ковые события, и снова вспыхивают боль и ужас. Как я уже
говорил, мы увидели впереди, на чистом блестящем полу,
некое препятствие, и одновременно наши ноздри уловили
все тот же новый запах, многократно усилившийся и сме-
шавшийся с едкими испарениями тех, кто шел перед нами.
При свете фонариков у нас не осталось никаких сомнений
в природе неожиданного препятствия; мы не побоялись по-
дойти поближе, потому что даже на расстоянии было вид-
[ 107]
но, что распростертые на полу существа не способны боль-
ше никому причинить вреда — так же как и шестеро их
товарищей, похороненных под ужасными пятиконечными
надгробиями из льда в лагере несчастного Лейка. Как и у
собратьев, почивших в ледяной могиле, у них были отсе-
чены некоторые члены, а по расползавшейся темно-зеленой
вязкой лужице было понятно, что печальное событие слу-
чилось совсем недавно. Мы увидели только четверых, хотя
из посланий Лейка явствовало, что звездоголовых существ
должно быть не менее восьми. Зрелище потрясло и одно-
временно удивило нас: что за роковая встреча произошла
здесь, в кромешной тьме?!
Напуганные пингвины разъяренно щелкали клювами; по
доносившимся издалека крикам мы поняли, что впереди —
гнездовье. Неужели звездоголовые, потревожив птиц, навлек-
ли на себя их ярость? Судя по характеру ран, такого быть не
могло: ткани, которые с трудом рассек скальпелем Лейк, лег-
ко выдержали бы удары птичьих клювов. Кроме того, огром-
ные слепые птицы вели себя исключительно мирно.
Может, звездоголовые поссорились между собой? Тогда
вина ложилась на четверых отсутствующих. Но где они?
Прячутся неподалеку и выжидают удобный момент, чтобы
напасть на нас? Медленно продвигаясь к месту трагедии, мы
опасливо поглядывали в сторону боковых галерей. Что бы
здесь ни случилось, это очень напугало пингвинов, они не-
обычайно всполошились. Возможно, схватка завязалась не-
далеко от гнездовья, где-нибудь на берегу бездонной темной
пучины: ведь поблизости не было птичьих гнезд. Может,
звездоголовые бежали от преследователей, хотели поскорее
добраться до оставленных саней, но тут убийцы нагнали тех,
кто послабее, и прикончили? Можно представить себе пани-
ку среди звездоголовых, когда нечто ужасное поднялось из
темных глубин, распугав пингвинов, и те с криками и гого-
том бросились в бегство.
Итак, мы опасливо приближались к загромоздившим про-
ход истерзанным созданиям. Но не дошли, а, слава Создате-
лю, бросились прочь, опрометью понеслись назад по прокля-
тому туннелю, по его гладкому, скользкому полу, мимо изде-
I 108 1
вательских орнаментов, открыто высмеивающих искусство,
которому подражали. Мы бросились бежать, прежде чем уяс-
нили себе, что же все-таки увидели, прежде чем наш мозг опа-
лило знание, из-за которого никогда уже нам не будет на Зем-
ле покоя!
Направив свет обоих фонариков на распростертые тела,
мы поняли, что более всего встревожило нас в этой жуткой
груде тел. Не то, что жертвы были чудовищно растерзаны
и искалечены, а то, что все были без голов. Подойдя еще
ближе, мы увидели, что головы не просто отрубили, а из-
ничтожили каким-то дьявольским способом — оторвали или,
скорее, отъели. Кровь, темно-зеленая, все еще растекавшая-
ся лужицей, источала невыносимое зловоние, но теперь его
все больше забивал новый, неведомый запах — здесь он
ощущался сильнее, чем прежде, по дороге сюда. Только на
совсем близком расстоянии от поверженных существ мы
поняли, где таится источник этого второго, необъяснимого
запаха. И вот тогда Денфорт, вспомнив некоторые барелье-
фы, живо воспроизводящие жизнь Старцев во время перми,
сто пятьдесят миллионов лет назад, издал пронзительный,
истошный вопль, отозвавшийся мощным эхом в этой древ-
ней сводчатой галерее со зловещей и глубоко порочной резь-
бой на стенах.
Секундой позже я уже вторил ему: в моей памяти тоже
запечатлелся старинный барельеф, на котором неизвестный
скульптор изобразил покрытое мерзкой слизью и распро-
стертое на земле тело обезглавленного Старца; это чудо-
вищные шогготы убивали таким образом своих жертв —
отъедая головы и высасывая из них кровь; происходило это
в годы их неповиновения, во время изнурительной, тяже-
лой войны с ними Старцев. Высекая эти кошмарные сцены,
художник нарушал законы профессиональной этики, хотя
и изображал события, уже канувшие в Лету: ведь шогготы
и последствия их деяний явно были запретным для изо-
бражения предметом. Несомненно, существовало табу. Не-
даром безумный автор «Некрономикона» пылко заверял нас,
что подобные твари не могли быть созданы на Земле и что
они являлись людям только в наркотических грезах. Бес-
[ 109]
форменная протоплазма, до такой степени способная к ими-
тированию чужого вида, органов и процессов, что копию
трудно отличить от подлинника. Липкая пузырчатая мас-
са... эластичные пятнадцатифутовые сфероиды, легко под-
дающиеся внушению послушные рабы, строители городов...
все строптивее... все умнее... живущие и на земле, и под
водой... и все больше постигающие искусство подражания!
О Боже! Какая нелегкая дернула этих нечестивых Старцев
создать таких тварей и пользоваться их услугами?!
Теперь, когда мы с Денфортом воочию увидели блестя-
щую, маслянистую черную слизь, плотно обволакивающую
обезглавленные тела, когда в полную силу вдохнули этот
ни на что не похожий мерзкий запах, источник которого
мог себе представить только человек с больным воображе-
нием, — исходил он от слизи, которая не только осела на
телах, но и поблескивала точечным орнаментом на грубо и
вульгарно переиначенных картушах, — лишь теперь мы всем
своим существом прочувствовали, что такое поистине кос-
мический страх. Мы уже не боялись тех, четверых, которые
сгинули неведомо где и вряд ли представляли теперь опас-
ность. Бедняги! Они-то как раз не несли в себе зла. При-
рода сыграла над ними злую шутку, вызвав из векового
сна: какой трагедией обернулось для них возвращение до-
мой! То же станет и с остальными, если человеческое без-
умие, равнодушие или жестокость вырвут их из недр мерт-
вых или спящих полярных просторов. Звездоголовых нельзя
ни в чем винить. Что они сделали? Ужасное пробуждение
на страшном холоде в неизвестную эпоху и, вполне веро-
ятно, нападение разъяренных, истошно лающих четвероно-
гих, отчаянное сопротивление и, наконец, в придачу — окру-
жившие их неистовые белые обезьяны в диковинных одея-
ниях... несчастный Лейк... несчастный Гедни... и несчастные
Старцы. Они остались до конца верны своим научным прин-
ципам. На их месте мы поступили бы точно так же. Какой
интеллект, какое упорство! Они не потеряли головы при
встрече с неведомым, сохранив спокойствие духа, как и
подобает потомкам тех, кто изображен на барельефах! Кого
бы они ни напоминали внешним обликом — морских звезд
I ИО]
или каких-то наземных растений, мифических чудищ или
инопланетян, по сути своей они были людьми!
Они перевалили через заснеженные хребты, на склонах
которых ранее стояли храмы, где они возносили хвалу сво-
им богам; там же они прогуливались когда-то в зарослях
древесных папоротников. Город, в который они так стре-
мились, спал, объятый вечным сном, но они сумели, как и
мы, прочитать на древних барельефах историю его послед-
них дней. Ожившие Старцы пытались разыскать своих со-
племенников здесь, в этих легендарных темных недрах, и
что же они нашли? Примерно такие мысли рождались у
нас с Денфортом при виде обезглавленных и выпачканных
мерзкой слизью трупов. Затем мы перевели взгляд на резь-
бу, вызывавшую отвращение своей вульгарностью, над ко-
торой жирно поблескивала только что нанесенная гнусной
слизью надпись из точек. Теперь мы поняли, кто продол-
жал жить, победив Старцев, в подводном городе на дне
темной бездны, по краям которой устроили свои гнездовья
пингвины. Ничего здесь не изменилось. Должно быть, и те-
перь над пучиной все так же дымятся клубы пара.
Шок от ужасного зрелища обезглавленных, перепачкан-
ных гнусной слизью тел был так велик, что мы застыли на
месте, не в силах вымолвить ни слова, и только значитель-
но позже, делясь своими переживаниями, узнали о полном
сходстве наших мыслей. Казалось, прошли годы, на самом
же деле мы стояли так, окаменевшие, не более десяти—пят-
надцати секунд. И тут в воздухе навстречу нам поплыли
легкие струйки пара, как бы от дыхания приближающегося
к нам, но еще невидимого существа, а потом послышались
звуки, которые, разрушив чары, открыли нам глаза, и мы
опрометью бросились наутек мимо испуганно гогочущих
пингвинов. Мы бежали тем же путем, топча брошенную
нами бумагу, по извивавшимся под ледяной толщей свод-
чатым коридорам — назад, скорее в город! Выбежав на дно
гигантского цилиндра, мы заторопились к древнему панду-
су; оцепенело, автоматически стали карабкаться вверх —
наружу, к спасительному солнечному свету! Только бы уйти
от опасности!
11111
Мы считали, в соответствии с гипотезой Лейка, что труб-
ные звуки издают те, которые сейчас, в большинстве своем,
были уже мертвы. Значит, кто-то уцелел! Денфорт позже при-
знался, что именно такие звуки, только более приглушенные,
он слышал при нашем вступлении в город, когда мы осторож-
но передвигались по ледяной толще. Они удивительно напо-
минали завывания, доносившиеся из горных пещер. Не хоте-
лось бы показаться наивным, но все же прибавлю еще кое-что,
тем более что Денфорту, по странному совпадению, пришла в
голову та же мысль. Этому, конечно, способствовал одинако-
вый круг чтения; Денфорт к тому же намекнул, что, по его све-
дениям, По, работая сто лет назад над «Артуром Гордоном Пи-
мом», пользовался неизвестными даже ученым тайными ис-
точниками. Как все, наверное, помнят, в этой фантастической
истории некая огромная мертвенно-белая птица, живущая в
самом сердце зловещего антарктического материка, постоянно
выкрикивает некое никому не ведомое слово, полное рокового
скрытого смысла: «Текели-ли! Текели-ли!»
Уверяю вас, именно его мы расслышали в коварно прозву-
чавших за клубами белого пара громких трубных звуках. Они
еще не отзвучали, а мы уже со всех ног неслись прочь, хотя
знали, как быстро перемещаются Старцы в пространстве: вы-
жившему участнику этой немыслимой бойни, тому, кто издал
этот непередаваемый трубный клич, не стоило большого тру-
да догнать нас — хватило бы минуты. Мы смутно надеялись,
что нас может спасти отсутствие агрессии и открытое прояв-
ление нами добрых намерений — в преследователе могла
проснуться любознательность. В конце концов, зачем причи-
нять нам вред, если ему ничто не угрожает? Пробегая по га-
лерее, где невозможно было укрыться, мы на секунду замед-
лили бег и, нацелив назад лучи фонариков, заметили, что об-
лако пара рассеивается. Неужели мы наконец увидим живого
и невредимого жителя древнего города? И тут снова прозву-
чало: «Текели-ли! Текели-ли!»
Преследователь отставал; может, он ранен? Но мы не
решались рисковать: ведь он, услышав крик Денфорта, не
убегал от врагов, а устремился вперед. Времени на раз-
мышления не было, оставалось только гадать, где сейчас
I 112]
пребывали убийцы его соплеменников, эти непостижимые
для нас кошмарные создания, горы зловонной, изрыгающей
слизь протоплазмы, покорившие подводный мир и напра-
вившие посланцев на сушу, где те, ползая по галереям, ис-
поганили барельефы Старцев. Скажу откровенно, нам было
жаль оставлять этого последнего и, возможно, раненого жи-
теля города на почти верную смерть.
Слава Богу, мы не замедлили бег. Пар вновь сгустился,
мы летели вперед со всех ног, а позади, хлопая крыльями, ис-
пуганно кричали пингвины. Это было само по себе странно,
если вспомнить, как вяло реагировали они на наше присутст-
вие. Вновь послышался громкий трубный клич: «Текели-ли!
Текели-ли!* Значит, мы ошибались. Звездоголовый не был ра-
нен, он просто задержался у трупов своих товарищей, над ко-
торыми поблескивала на стене надпись из гнусной слизи. Не-
известно, что означала дьявольская надпись, но она могла ос-
корбить звездоголового: похороны в лагере Лейка говорили о
том, что Старцы безмерно чтут своих усопших. Включенные
на полную мощь фонарики высветили впереди ту, уже из-
вестную нам большую пещеру, где сходилось множество под-
земных ходов. Мы облегченно вздохнули, вырвавшись нако-
нец из плена загаженных шогготами стен: даже не разгляды-
вая мерзкую резьбу, мы ощущали ее всем своим естеством.
При виде пещеры нам пришло также в голову, что, воз-
можно, наш преследователь затеряется в этом лабиринте.
Находившиеся здесь слепые пингвины-альбиносы пребы-
вали в страшной панике, — казалось, они ожидают появле-
ния чего-то ужасного. Можно попробовать притушить фо-
нарики и, в надежде, что испуганно мечущиеся и гогочущие
огромные птицы заглушат наш слоновый топот, юркнуть
прямиком в туннель: кто знает, вдруг удастся обмануть врага.
В туманной дымке грязный, тусклый пол основного тунне-
ля почти не просматривался, разительно отличаясь от зло-
веще поблескивавшей позади нас галереи; тут даже Стар-
цам с их шестым чувством, позволявшим до какой-то сте-
пени ориентироваться в темноте, пришлось бы туго. Мы и
сами боялись промахнуться, угодить не в тот коридор, ведь
у нас была одна цель — мчаться что есть силы по туннелю
[ИЗ]
в направлении мертвого города, а попади мы ненароком в
одну из боковых галерей, последствия могли быть самые
непредсказуемые.
То, что мы сейчас живы, доказывает, что существо, гнав-
шееся за нами, ошиблось и выбрало не тот путь, мы же
чудом попали куда надо. И еще нам помогли пингвины и
туман. К счастью, водяные пары, то сгущаясь, то рассеива-
ясь, в нужный момент закрыли нас плотной завесой. А вот
раньше, когда мы только вбежали в пещеру, оставив позади
оскверненную гнусной резьбой галерею, и в отчаянии ог-
лянулись назад, вот тогда дымка несколько разошлась, и
перед тем как притушить фонарики и, смешавшись с пин-
гвиньей стаей, попытаться незаметно улизнуть, мы впервые
увидели догонявшую нас тварь. Судьба была благосклонна
к нам позже, когда скрыла нас в тумане, а в тот момент
она явила нам свой грозный лик: мелькнувшее видение от-
няло у нас покой до конца наших дней.
Заставил нас обернуться извечный инстинкт догоняемой
жертвы, которая хочет знать, каковы ее шансы, хотя, воз-
можно, здесь примешались и другие подсознательные им-
пульсы. Во время бегства все в нас было подчинено одной
цели — спастись, мы не замечали ничего вокруг и, уж конеч-
но, ничего не анализировали, но в мозг тем не менее, поми-
мо нашей воли, поступали сигналы, которые посылало наше
обоняние. Все это мы осознали позже. Удивительно, но за-
пах не менялся! В воздухе висело все то же зловоние, кото-
рое поднималось ранее над измазанными слизью, обезглав-
ленными трупами. А ведь запаху следовало бы измениться!
Этого требовала простая логика. Теперь должен преобладать
прежний едкий запах, неизменно сопровождавший звездого-
ловых. Но все наоборот: ноздри захлестывала та самая вонь,
она нарастала с каждой секундой, становясь все ядовитее.
Казалось, мы оглянулись одновременно, как по команде,
но на самом деле, конечно же, первым был один из двоих,
хотя второй тут же последовал его примеру. Оглянувшись,
мы включили на полную мощность фонарики и направили
лучи на поредевший туман. Поступили мы так, возможно,
из обычного страха, желая знать, в чем именно заключается
I 114]
опасность, а может, из подсознательного стремления осле-
пить врага, а потом, пока он будет приходить в себя, скольз-
нув меж пингвинов, юркнуть в туннель. Но лучше бы нам
не оглядываться! Ни Орфей, ни жена Лота не заплатили
больше за этот безрассудный поступок! И тут снова послы-
шалось ужасное: «Текели-ли! Текели-ли!»
Буду предельно откровенным, хотя откровенность дается
мне с большим трудом, и доскажу все, что увидел. В свое вре-
мя мы даже друг с другом избегали говорить на эту тему.
Впрочем, никакие слова не передадут и малой толики пере-
житого ужаса. Зрелище настолько потрясло нас, что можно
только диву даваться, как это у нас хватило соображения при-
тушить фонарики да еще выбрать правильное направление.
Есть только одно объяснение: нами руководил инстинкт, а не
разум. Может, так оно было и лучше, но все равно за свободу
мы заплатили слишком большой ценой. Во всяком случае, с
рассудком у нас с тех пор не совсем в порядке.
Денфорт совершенно потерял голову; помнится, весь об-
ратный путь он твердил на бегу одно и то же, для любого нор-
мального человека это звучало бы чудовищным бредом —
только один я понимал, откуда все взялось. Голос его разно-
сился эхом по коридорам, теряясь среди криков пингвинов и
замирая где-то позади, в туннеле, где, к счастью, уже никого
ие было. Слава Богу, он забубнил этот бред не сразу после то-
го как оглянулся, иначе нас давно уже не было бы в живых.
Страшно даже вообразить себе нашу возможную участь.
«Саут-стейшн — Вашингтон-стейшн — Парк-стейшн —
Кендалл-стейшн — Сентрел-стейшн — Гарвард...»
Бедняга перечислял знакомые станции подземки, про-
ложенной из Бостона в Кембридж за тысячи миль отсюда,
в мирной земле Новой Англии, но мне его нервный лепет
не казался ни бредом, ни некстати проснувшимся носталь-
гическим чувством. Денфорт находился в глубоком шоке,
но я тут же безошибочно уловил пришедшую ему на ум
болезненную аналогию.
Оглядываясь, мы ни на минуту не сомневались, что уви-
дим жуткое чудище, но все же вполне определенное — к
обличью звездоголовых мы как-то привыкли и смирились
[1151
с ним. Однако в зловещей дымке вырисовывалось совер-
шенно другое существо, гораздо более гнусное. Оно казалось
реальным воплощением «чужого», инородного организма,
какие любят изображать наши фантасты, и больше всего
напоминало движущийся состав, если смотреть на него с
платформы станции метро. Темная громада, усеянная ярко
светящимися разноцветными точками, рвалась из подзем-
ного мрака, как пуля из ствола.
Но мы находились не в метро, а в подземном туннеле,
а за нами гналась, синусоидно извиваясь, кошмарная чер-
ная блестящая тварь, длиною не менее пятнадцати футов,
изрыгавшая зловоние и все более набиравшая скорость; гус-
той пар окружал ее, восставшую из морских глубин. Это
невообразимое чудовище — бесформенная масса пузыря-
щейся протоплазмы — слабо иллюминировало, образуя ты-
сячи вспыхивавших зеленоватым светом и тут же гаснув-
ших глазков, и неслось прямо на нас; массивнее любого
вагона, оно безжалостно давило испуганных беспомощных
пингвинов, скользя по сверкающему полу — ведь именно
эти твари отполировали его до полного блеска. Вновь из-
девательски прогремел дьявольский трубный глас: «Текели-
ли! Текели-ли!» И тут мы вспомнили, что этим нечестивым
созданиям, шогготам, Старцы дали все — жизнь, способ-
ность мыслить, пластические органы; шогготы пользовались
их точечным алфавитом и, конечно же, подражали в зву-
чании языку своих бывших хозяев.
Не все запомнилось нам с Денфортом из нашего по-
спешного бегства, но кое-что все-таки удержалось в памя-
ти. Помним, как пробежали громадную пещеру, куполу ко-
торой Старцы придали черты небесной сферы; как, несколько
успокоившись, шли потом коридорами и залами мертвого
города, но все это помним как во сне. Как будто мы нахо-
дились в иллюзорном, призрачном мире, в некоем неиз-
вестном измерении, где отсутствовали время, причинность,
ориентиры. Нас несколько отрезвил сумеречный дневной
свет, падавший на дно гигантской цилиндрической башни,
но мы все же не осмелились приблизиться к оставленным
саням и взглянуть еще раз на несчастного Гедни и собаку.
[116 1
Они покоились здесь, как на дне огромного круглого мав-
золея, и я от всей души надеюсь, что их мертвый сон никто
и никогда не потревожит.
Лишь взбираясь по колоссальному пандусу, мы осозна-
ли, насколько устали; от долгого бега в разреженной атмо-
сфере перехватывало дыхание, но ничто не могло заставить
нас остановиться и перевести дух, пока мы не выбрались
наружу и не оказались под открытым небом. Карабкаясь
на вершину сработанного из цельных глыб шестидесятифу-
тового цилиндра, пыхтя и отдуваясь, мы тем не менее по-
нимали, что сейчас происходит наше глубоко символичное
прощание с городом: параллельно пандусу шли широкой
полосой героические барельефы, выполненные в изумитель-
ной технике древней эпохи сорок миллионов лет назад, —
последний привет от Старцев.
Поднявшись на вершину башни, мы, как и предполага-
ли, обнаружили, что спускаться нам предстоит по замерз-
шему каменному крошеву, окружившему башню снаружи
на манер холма. На западе высились другие, не менее гро-
мадные постройки, на востоке же, в той стороне, где дре-
мали вдали занесенные снегом вершины великих гор, здания
обветшали и были заметно ниже. Косые лучи низкого антарк-
тического полночного солнца пробивались сквозь строй по-
косившихся руин, а город по контрасту со знакомым поляр-
ным пейзажем казался еще древнее и угрюмее. В воздухе
дрожала и переливалась снежная пыль, мороз пробирал до
костей. Устало опустив рюкзаки, которые лишь чудом со-
хранились во время нашего отчаянного бегства, мы застег-
нули пуговицы на куртках и начали спуск. Потом побрели
по каменному лабиринту к подножию гор, где нас дожи-
дался самолет. За весь путь мы ни словом не обмолвились
о том, что побудило нас спасаться бегством, так и не по-
зволив побывать на краю загадочной и самой древней безд-
ны на Земле.
Меньше чем через четверть часа мы по крутой древней
террасе спустились туда, откуда был виден темный силуэт
нашего самолета, оставленного на высокой площадке среди
вмерзших в лед редких руин. На полпути к нему мы оста-
[117]
новились, переводя дух, и посмотрели еще раз на оставлен-
ные позади фантастические каменные джунгли, четко и та-
инственно отпечатанные на фоне неба. В это время туман-
ная дымка, затягивавшая западную сторону небосвода, рас-
сеялась, снежная пыль устремилась ввысь, сливаясь в некий
диковинный узор, за которым, казалось, вот-вот проступит
некая страшная, роковая тайна.
За сказочным городом, на совершенно белом небосклоне,
протянулась тонкая фиолетовая ломаная линия, ее острые
углы, озаренные розовым сиянием, призрачно вырисовыва-
лись на горизонте. Плоскогорье постепенно шло ввысь —
к этому таинственно мерцавшему и манившему венцу; мест-
ность пересекало бывшее русло реки, похожее теперь на
неровно легшую тень. У нас захватило дух от неземной
красоты пейзажа, а сердце екнуло от страха. Далекая фио-
летовая ломаная линия была не чем иным, как проступив-
шим силуэтом зловещих гор, к которым жителям города
запрещалось приближаться. Эти высочайшие на Земле вер-
шины являлись, как мы поняли, средоточием чудовищного
Зла, вместилищем отвратительных пороков и мерзостей; им
опасливо поклонялись жители древнего города, страшив-
шиеся приоткрыть их тайну даже на своих барельефах. Ни
одно живое существо не ступало на склоны загадочных гор —
лишь жуткие, наводящие ужас молнии задерживались в дол-
гие полярные ночи на их острых вершинах, освещая таин-
ственным светом землю далеко вокруг. На полярных про-
сторах они стали как бы прообразом непостижимого Када-
та, находившегося за зловещим плато Ленг, о чем смутно
упоминается в древних легендах.
Если верить виденным нами барельефам и резным кар-
там, до загадочных фиолетовых гор было почти триста миль,
однако очертания их четко проступали над раскинувшейся
снежной гладью, а зубчатые вершины, круто взмывая ввысь,
вызывали ощущение того, что они находятся на чужой, пол-
ной неведомых опасностей планете. Высота этих вершин
была немыслимой, недоступной человеческому воображе-
нию, они уходили в сильно разреженные слои земной ат-
мосферы, которые посещали разве что призраки, — ведь ни
[118 1
один из дерзких воздухоплавателей не остался в живых,
чтобы поведать о своем непонятном, не поддающемся объ-
яснению внезапном крушении. Вид гигантских гор застав-
лял меня не без дрожи вспоминать барельефные изображе-
ния, которые подсказывали нам, что великая река могла
нести с проклятых склонов нечто, державшее жителей го-
рода в смертном ужасе, и я мысленно задавал себе вопрос,
а не был ли их страх порождением укоренившегося пред-
рассудка? Я припомнил также, что горы эти своей север-
ной оконечностью выходят к побережью в районе Земли
Королевы Мэри, где, в тысяче миль отсюда, именно сейчас
работает экспедиция сэра Дугласа Моусона, и от всей души
пожелал, чтобы ни с научным руководителем, ни с прочи-
ми членами экспедиции не случилось ничего дурного и чтобы
они даже не заподозрили, сколь опасные гиганты таятся за
грядой прибрежных скал. Эти мысли ужасно угнетали ме-
ня, нервная система была напряжена до предела, а Денфорт
просто находился на грани срыва.
Однако еще задолго до того, как мы, миновав руины пя-
тиконечного строения, достигли самолета, наши неопреде-
ленные страхи обрели вполне четкую мотивацию. Черные,
усеянные вмерзшими в лед руинами склоны Хребтов Без-
умия, заслонив от нас высоченной стеной восточную часть
неба, вновь напомнили нам о таинственных азиатских по-
лотнах Николая Рериха. То и дело возвращаясь мыслями к
ужасным бесформенным тварям, которые, изрыгая злово-
ние, копошились в подземных норах, пронизывавших хреб-
ты вплоть до вершин, мы содрогались от страха, представ-
ляя, как будем вновь пролетать над круглыми отверстиями,
пробуравленными в земле, и как от трубного завывания вет-
ра у нас будет холодеть в груди. Хуже того — кое-какие вер-
шины окутывал туман (бедняга Лейк принял это за прояв-
ление вулканической деятельности), и мы ежились, вспоми-
ная туманные завитки в подземном туннеле и представляя
себе адскую бездну, от которой восходил весь этот пар.
Самолет благополучно дожидался нас на прежнем ме-
сте, и мы, напялив на себя всю теплую одежду, приготови-
лись к взлету. Денфорт легко завел мотор, и самолет без
(119 1
труда, плавно взмыл в воздух, унося нас от кошмарного го-
рода. Внизу вновь поплыл каменный лабиринт, а мы подни-
мались все выше, замеряя силу и направление ветра. Должно
быть, где-то в верхних слоях зарождалась буря, мы видели,
как бешено мчались там облака, но на высоте двадцати
четырех тысяч футов, над перевалом, условия для перелета
через горы были довольно сносные. Когда мы приблизи-
лись к торчащим пикам, вновь послышались странные труб-
ные звуки, отчего у Денфорта, сидевшего у штурвала, за-
тряслись руки. Хотя я был средним пилотом, скорее диле-
тантом, но тут все же решил вести самолет сам: в сложных
условиях лавирования между пиками слишком опасно бы-
ло доверять управление человеку, потерявшему голову от
страха. Денфорт даже не протестовал. Собрав всю свою
волю, я сосредоточился на управлении и, стараясь вести
самолет как можно увереннее, не сводил глаз с краснова-
того клочка неба, открывшегося в провале между пиками.
Я сознательно избегал смотреть на клубившийся у верши-
ны туман и, слыша тревожные трубные звуки, завидовал в
душе Одиссею, который в подобной ситуации, чтобы не
внимать чарующему пению Сирен, залепил уши воском.
Денфорт же, оставшись без дела и томясь внутренним
беспокойством, не мог спокойно усидеть на месте. Он все
время крутил головой: провожал взглядом оставшийся по-
зади город; глядел вперед на приближавшиеся вершины,
изрытые пещерами и усеянные прямоугольными руинами;
поворачивался то в одну, то в другую сторону, где проплы-
вали внизу заснеженные предгорья с утопавшими в снегу
развалинами крепостных стен, а иногда устремлял взор в
небо, следя за фантастическими сочетаниями мчавшихся
над нами облаков. Вдруг, у самого перевала, когда я, вце-
пившись в штурвал, преодолевал самый ответственный учас-
ток пути, раздался его истошный вопль, который чуть не
привел к катастрофе: штурвал дрогнул у меня в руках и я
едва не потерял управление. К счастью, мне удалось совла-
дать с волнением, и мы благополучно завершили перелет,
но вот Денфорт... Боюсь, он никогда теперь не обретет ду-
шевного равновесия.
I 120]
Как я уже говорил, Денфорт наотрез отказался поведать
мне, что за кошмарное зрелище заставило его завопить с
такой силой, а ведь именно оно окончательно лишило юношу
покоя. Оказавшись по другую сторону Хребтов Безумия и
чувствуя себя в безопасности, мы наконец заговорили, об-
мениваясь громкими (чтобы перекричать шум мотора и за-
вывания ветра) замечаниями; в основном они касались на-
ших взаимных обещаний не разглашать ничего имеющего
отношение к древнему городу. Эти поистине космические
тайны не должны были стать достоянием широкой публи-
ки, предметом зубоскальства, и, клянусь, я никогда бы и
рта не раскрыл, если бы не вполне реальная перспектива
работы в тех краях экспедиции Старкуэтера-Мура и про-
чих научных коллективов. В интересах безопасности чело-
вечества нельзя бесцеремонно заглядывать в потаенные угол-
ки планеты и проникать в ее бездонные недра, ибо дрем-
лющие до поры монстры, выжившие адские создания могут
восстать ото сна, могут выползти из своих темных нор,
подняться со дна подземных морей, готовые к новым за-
воеваниям.
Мне удалось выпытать у Денфорта, что последнее ужас-
ное зрительное впечатление было в виде миража. По его
словам, оно не имело ничего общего ни с кубическими со-
оружениями на склонах, ни с поющими, источающими пар
пещерами Хребтов Безумия. Мелькнувшее среди облаков
дьявольское видение открыло ему, что таят фиолетовые
горы, которых так боялись и к которым не осмеливались
приближаться Старцы. Возможно, видение являлось напо-
ловину галлюцинацией, вполне вероятной после перенесен-
ных нами испытаний, а наполовину — тем не распознан-
ным им миражем, который мы уже созерцали, подлетая
днем назад к лагерю Лейка. Но что бы это ни было, оно
лишило Денфорта покоя до конца его дней.
Иногда с его губ срываются бессвязные, лишенные смыс-
ла словосочетания вроде: «черная бездна», «резные края»,
«протошогготы», «пятимерные, наглухо закрытые конструк-
ции», «мерзкий цилиндр», «древний Фарос», «Йог-Сотот»,
«исходная белая студнеобразная структура», «космический
I 121 1
оттенок*, «крылья*, «глаза в темноте*, «лунная дорожка»,
«первозданный, вечный, неумирающий» и прочие странные
словосочетания. Придя в себя, он ничего толком не объяс-
няет, связывая свои темные высказывания с неумеренным
чтением в юные годы опасной эзотерической литературы.
Денфорт, один из немногих, осмелился дочитать до конца
источенный временем том «Некрономикона», хранившийся
под замком в библиотеке университета.
Помнится, когда мы летели над Хребтами Безумия, не-
бо хмурилось, и хотя я ни разу не посмотрел вверх, но,
думаю, клубившиеся снежные вихри принимали там фан-
тастические очертания. Быстро бегущие облака могли уси-
лить, дополнить и даже исказить картину, воображение —
с легкостью разукрасить ее еще больше, а к тому времени,
когда Денфорт впервые заикнулся о своем кошмарном ви-
дении, оно успело также обрасти аллюзиями из его давнего
чтения. Не мог узреть он так много в одно мгновение.
Тогда же, над хребтами, он истошно вопил одно и то же —
безумные, услышанные нами одновременно слова: «Текели-
ли! Текели-ли!»
ЖИЗНЬ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА
Соли Животных таким образом приготовляемы и сохра-
няемы могут быть, что изобретательному Человеку не
составит труда заполучить в свой Кабинет весь Ноев
Ковчег и по своему желанию восстановить в первона-
чальном виде любое животное; и подобным же методом
из определенных Солей человеческого Праха под силу
Философу, не прибегая к преступной Некромантии, вос-
становить Облик любого Мертвеца из Праха, в коий его
Тело успело обратиться.
Бореллий
I. ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ПРОЛОГ
1
Из частной клиники для душевнобольных возле Прови-
денса (штат Род-Айленд) недавно исчез на редкость необыч-
ный пациент. Его имя — Чарльз Декстер Вард, а поместил
его в клинику, причем весьма неохотно, удрученный горем
отец, у которого на глазах происходило помрачение рассудка
сына, проявлявшееся сначала в кое-каких странностях, а по-
том превратившееся в тяжелый маниакальный синдром, воз-
можно с манией убийства. Очевидны были также необыч-
ные изменения в мозге больного, и сами врачи признавали,
что этот случай не меньше ставит их в тупик с точки зрения
физиологической патологии, чем психической.
Во-первых, больной выглядел гораздо старше своих два-
дцати шести лет. Умственное расстройство, несомненно, ста-
рит быстрее, однако в лице молодого человека было нечто
такое, что обыкновенно бывает только у много поживших
людей.
Во-вторых, органические процессы представляли собой
такую немыслимую нелепость, какой не знает медицинская
практика. В дыхательной и сердечной деятельности больно-
го наблюдалось отсутствие ритмичности, голос он потерял,
так что мог только шептать, пищеварительный процесс был
до крайности замедлен и сведен к минимуму, а нервные ре-
[123]
акции на обычные раздражители не имели ничего общего с
известными реакциями, будь они нормальные или патологи-
ческие. Кожа стала сухой и холодной, как у мертвеца, а ла-
бораторные исследования показали ее необычную рыхлость
и жесткость. Большая овальная родинка исчезла с правого
бедра, зато на груди появилось непонятное черное пятно, ко-
торого раньше там не было. Короче говоря, все медики со-
гласились с тем, что обмен веществ у больного немыслимо
замедлен и подобный прецедент наукой не зафиксирован.
С психикой у Чарльза Варда тоже происходило что-то
непонятное. Его безумие не было похоже ни на что опи-
санное даже в наиновейших и подробнейших ученых тру-
дах, зато сопровождалось таким интеллектуальным напо-
ром, который мог бы сделать его гением или вождем, не
прими он столь необычную и уродливую форму.
Доктор Виллетт, домашний врач Вардов, утверждал, что,
и прежде неординарные, умственные способности больного,
если судить по его реакциям, несоизмеримо возросли. Прав-
да, Вард был ученым и знатоком древностей, но даже в са-
мых блестящих ранних работах он не выказывал такой уди-
вительной хватки и такого проникновения в суть предмета,
как в беседах с психиатрами. Понятно, что законным путем
отправить такого человека в сумасшедший дом было нелег-
ко, столь сильным и ясным являл он врачам свой разум, и
лишь свидетельства окружавших его людей и неправдопо-
добные провалы в знаниях при уникальной образованности
позволили в конце концов поместить его в больницу.
До самого своего исчезновения Чарльз Вард продолжал
очень много читать и разговаривать, сколько ему позволял
его голос, и люди, считавшие себя проницательными, одна-
ко оказавшиеся неспособными предвидеть его бегство, го-
ворили, что его недолго будут держать взаперти.
Лишь доктор Виллетт, принявший Чарльза Варда в этот
мир и с тех пор наблюдавший за ростом его тела и ума,
казалось, пугался одной мысли о его будущей свободе. Ему
пришлось стать свидетелем ужасных событий, и он сделал
ужасное открытие, о котором не смел поведать своим скеп-
тически настроенным коллегам. Кстати, Виллетт, по всей
I 124]
видимости, хранит какую-то тайну, ведь он последним ви-
дел больного перед его бегством и после разговора с ним
явно испытывал ужас и облегчение, о чем вспоминали ви-
девшие его, когда три часа спустя стало известно об исчез-
новении Варда. Да и само его исчезновение из больницы
доктора Уэйта так и осталось неразрешенной загадкой. От-
крытое окно на высоте в шестьдесят футов тоже ничего не
объяснило, и все же, поговорив с Виллеттом, молодой че-
ловек бесследно пропал.
Никаких публичных заявлений Виллетт не делал, хотя он
явно стал спокойнее, чем раньше. Были люди, которым каза-
лось, будто он готов к разговору, но боится, что ему не поверят.
Он разговаривал с Бардом в его палате, однако вскоре после
его ухода санитары напрасно стучали в дверь, а отперев ее, не
обнаружили больного. В открытое окно дул прохладный ап-
рельский ветер и поднимал облачко мелкого голубовато-се-
рого порошка, который едва не задушил их. Правда, немного
раньше ни с того ни с сего развылись собаки, но в то время
Виллетт еще был с Бардом, а потом они быстро успокоились.
Об исчезновении Варда немедленно сообщили по теле-
фону его отцу, однако он больше расстроился, чем удивил-
ся. Вызвали доктора Уэйта. Он побеседовал наедине с док-
тором Виллеттом, и после этого оба врача самым решитель-
ным образом отрицали свою причастность к бегству. Кое-что
удалось узнать лишь от ближайших друзей Виллетта и от
старшего Варда, однако их сведения были слишком фан-
тастичны для широкой публики. Неопровержимым фактом
остается лишь то, что до сих пор не обнаружено никаких
следов пропавшего сумасшедшего.
Чарльз Вард с детства обожал всякие древности, очевидно
испытав на себе влияние старого города, в котором он жил, и
многих реликвий, до отказа наполнявших старый особняк его
родителей на Проспект-стрит, что на вершине холма. С года-
ми его любовь к старине усиливалась, так что история, генеа-
логия, колониальная архитектура, мебель и ремесла вытесни-
ли все остальное из сферы его интересов. Это важно с точки
зрения его будущего безумия, ибо если это и не стало причи-
ной болезни, то все-таки сыграло в дальнейшем важную роль.
[ 125]
Провалы в его знаниях, замеченные психиатрами, все без ис-
ключения имели отношение к современности и компенсиро-
вались довольно обширными, хотя и как будто скрываемыми
познаниями в делах дней минувших, что показали исследова-
ния врачей. Пациент словно переносился в прошлое, пользу-
ясь чем-то вроде самогипноза.
Непонятным было то, что в какой-то момент Вард утра-
тил интерес к древностям, которые так хорошо знал, и пере-
стал относиться к ним с почтением, словно они были надоев-
шими предметами домашнего обихода, а все свое внимание
сконцентрировал на изучении общеизвестных фактов совре-
менной истории, которые совершенно изгладились из его па-
мяти. Он, правда, тщательно скрывал свое незнание, однако
всем, кто наблюдал за ним, по подбору книг и беседам с окру-
жавшими его людьми было очевидно, что он лихорадочно по-
глощает информацию о своей собственной жизни, а также со-
циальной и культурной жизни двадцатого столетия, которую
должен был бы знать, как свою, ибо родился в 1902 году и
учился в современной школе. Психиатры до сих пор не пони-
мают, как при полном незнании современного мира убежав-
шему больному удалось приладиться к его сложностям, по-
этому превалирует мнение, что он «лег на дно» и, не высо-
вываясь в интеллектуальные сферы, набирает знания, чтобы
ничем не отличаться от нормального человека.
Психиатры не пришли к согласию относительно того, ко-
гда началась болезнь Варда. Доктор Лиман, известный уче-
ный из Бостона, считал, что это случилось в 1919 или 1920 го-
ду, когда Вард заканчивал школу Мозеса Брауна и неожидан-
но бросил старину, чтобы заняться оккультизмом, а потом
отказался сдавать выпускные экзамены на том основании, что
занят куда более важными делами. Его мнение подтверждали
изменившиеся к этому времени привычки Варда и особенно
его упорные сидения в городском архиве, а также поиски сре-
ди старых захоронений могилы 1741 года, принадлежавшей
одному из его предков по имени Джозеф Карвен, кое-какие
бумаги которого он, по его собственному признанию, нашел
за панелью в очень старом доме на Олни-стрит, что на Стэм-
перс-хилл, где Карвен когда-то жил.
[1261
По правде говоря, трудно отрицать, что зимой 1919—
1920 годов Вард сильно изменился; по крайней мере он в
один момент прекратил занятия древностью и, забыв обо
всем на свете, набросился на оккультные науки, посвящая
им все свое время дома и в поездках за границу, прерыва-
ясь разве что на непонятные поиски могилы своего предка.
Однако доктор Виллетт оспорил вердикт ученого коллеги,
обосновав свое возражение близким и непрерывавшимся зна-
комством с больным, а также собственными исследованиями
и открытиями, сделанными в последнее время. Эти исследо-
вания и открытия наложили на него свою печать, ибо голос
его дрожит, когда он говорит о них, и рука не подчиняется
ему, когда он хочет их описать. Виллетт признает, что измене-
ния в поведении Варда в 1919—1920 годах обозначили начало
процесса, который завершился в 1928 году в высшей степени
печальным и противоестественным перерождением больного,
тем не менее его наблюдения подсказывают ему другую ин-
терпретацию происходившего тогда. Не скрывая, что Чарльз
Вард был неуравновешенным мальчиком и склонен к бурным
проявлениям чувств, он не пожелал признать, что тогдашнее
изменение в поведении стало началом перехода от здоровья к
болезни, доверяя собственному утверждению Варда, будто он
создал или воссоздал нечто такое, что должно иметь неоцени-
мое значение для человеческого разума.
Доктор Виллетт уверял, что настоящее безумие нагря-
нуло позже — после того, как были обнаружены портрет
Карвена и старинные документы; после того, как Вард со-
вершил несколько странных путешествий за границу; после
того, как при загадочных обстоятельствах были произнесе-
ны ужасные заклинания; после того, как были получены
ответы на эти заклинания и напуганный до глубины души
юноша написал отчаянное письмо; после волны вампириз-
ма и страшных слухов в Потаксете и после того, как из
памяти больного начали выпадать сведения о современной
жизни, он потерял голос и его физическое состояние пре-
терпело значительные перемены, известные коллегам.
Именно в это время, заявлял доктор Виллетт, которому не
откажешь в наблюдательности, у больного появились чудо-
[127]
вищные отклонения, и при этом доктор абсолютно уверен,
что у него достаточно свидетельств, подтверждающих реаль-
ность рокового открытия Варда. Во-первых, два весьма обра-
зованных человека видели бумаги Джозефа Карвена. Во-вто-
рых, мальчик и ему тоже показывал эти бумаги и страницу из
дневника Карвена, которые не вызвали у него ни малейшего
сомнения в их подлинности. Сохранился тайник, отыскан-
ный Бардом. И Виллетт на всю жизнь запомнил, как в по-
следний раз смотрел бумаги в обстоятельствах, в которые все
равно никто не поверит, тем более что у него нет доказа-
тельств их реальности. К этому надо добавить письма Орна и
Хатчинсона с их неразгаданными тайнами и совпадениями,
почерк Карвена, сведения о докторе Аллене, добытые сыщи-
ками, — все это и еще ужасное послание, написанное средне-
вековым письмом, которое Виллетт нашел у себя в кармане,
придя в сознание после одного опасного опыта.
Но самое убедительное — два чудовищных результата,
при помощи пары формул полученные доктором во время
последних изысканий л неопровержимо доказавшие аутен-
тичность бумаг и их чудовищного содержания, но всего на
одно мгновение, после которого они были навсегда изъяты
из человеческого познания.
2
Обращаясь к детству Чарльза Варда, не следует забы-
вать, что он жил среди старинных вещей, которые были его
страстью. Осенью 1918 года, явив довольно большой инте-
рес к тогдашней военной подготовке, Чарльз Вард начал
обучение в школе Мозеса Брауна, располагавшейся рядом
с домом. Старое здание, возведенное в 1819 году, всегда
нравилось юному любителю древностей, а большой парк, в
котором располагалась сия академия, обращал его взгляд
к природе. Развлечения, приятные детям, его не привлека-
ли, и большую часть времени мальчик проводил дома, в
бесцельных скитаниях по улицам, в школе и на военных
занятиях, а еще он был постоянно занят историческими и
генеалогическими изысканиями в городском архиве, в мэ-
I 128 1
рии, в публичной библиотеке, в «Атенеуме», в Историчес-
ком обществе, в библиотеках Джона Картера Брауна и Джона
Хэя в университете Брауна и в недавно открытой библио-
теке Шепли на Бенефит-стрит. В то время он был высо-
ким, худым, со светлыми волосами и внимательным взгля-
дом, немного сутулился, одевался несколько небрежно и
производил впечатление не очень привлекательного, но без-
обидного юноши со странностями.
Его скитания всегда были путешествиями в прошлое, во
время которых ему удавалось из множества реликвий чудес-
ного старого города восстанавливать живую и связную кар-
тинку его давней жизни. Дом родителей Варда представлял
собой огромный особняк в георгианском стиле, построенный
на довольно высоком холме на восточном берегу реки, и из
задних окон его довольно странных флигелей мальчик мог
оглядывать все множество шпилей, куполов, крыш и вознес-
шихся в небо верхних этажей нижнего города вплоть до пур-
пурных холмов предместий. В этом доме он родился, и с его
красивого, в классическом стиле портика со стороны кирпич-
ного фасада с двойным рядом колонн няня в первый раз свез-
ла его в коляске на улицу, чтобы прокатить мимо небольшой
белой фермы, построенной двести лет назад и с тех пор ока-
завшейся внутри города, к старинным колледжам по солид-
ной улице богатых домовладельцев, чьи старые кирпичные и
деревянные — поменьше — особняки с узкими, в дорическом
стиле портиками, украшенными тяжелыми колоннами, чинно
дремали посреди просторных дворов и парков.
Его также катали по сонной Конгдон-стрит, которая про-
ходила немного ниже на крутом склоне холма, отчего все
дома на восточной стороне стояли на высоких столбах. Здеш-
ние деревянные домики были еще старше, ибо город, раз-
растаясь, карабкался вверх по склону холма, и, наверное,
во время этих прогулок Вард прикипел душой к колорит-
ному поселению в колониальном стиле. Обыкновенно няня
останавливалась на Проспект-террас, где присаживалась на
скамейку, чтобы поболтать с полицейским, и одним из пер-
вых воспоминаний мальчика было безбрежное море крыш,
куполов, шпилей и далеких холмов, подернутых туманной
5 Тварь
[ 129]
дымкой. Однажды зимним днем он увидел город с высокой
огороженной набережной лиловым и таинственным на фо-
не горячечного апокалипсического заката, в котором крас-
ные языки пламени переплелись с золотыми, а пурпурные —
с невесть откуда взявшимися зелеными. Он хорошо видел
черную глыбу широкого мраморного купола мэрии со ста-
туей на самом верху, вдруг вспыхнувшей фантастическим
светом, когда на мгновение разошлись тяжелые тучи, скры-
вавшие пылающее небо.
Когда он подрос, начались его знаменитые скитания сна-
чала с задерганной няней, а потом в одиночестве, позво-
лявшем ему беспрепятственно предаваться своим мыслям
и мечтам. Он уходил все дальше вниз по почти вертикаль-
ному склону, каждый раз добираясь до более древней и
таинственной части города. Помедлив от страха перед от-
весной Дженкс-стрит, которая со своими каменными огра-
дами и фронтонами в колониальном стиле пересекалась с
Бенефит-стрит, мальчик обратил внимание на уникальный
деревянный особняк с двумя входами, окруженными пиля-
страми в ионическом стиле, а рядом оказалось доистори-
ческое строение под двускатной крышей и с кусочком скот-
ного двора, чуть дальше — большой дом судьи Дарфи, остат-
ки былого георгианского великолепия, но теперь трущобы
в окружении гигантских тополей, прятавших их в своей
тени. Мальчик шел дальше на юг мимо дореволюционных
домов с высокими трубами посреди крыши и с классичес-
кими портиками. На восточной стороне они стояли на вы-
соких фундаментах, а к дверям вели два марша каменных
лестниц с перилами, и маленький Чарльз легко мог вооб-
разить не только какими они были, когда улицу только
застроили, но и людей в башмаках с красными каблуками
и в пудреных париках, ступавших по отполированной ве-
ками каменной мостовой.
С западной стороны склон также круто шел вниз — к
старой Городской улице, которую основатели города про-
ложили вдоль берега в 1636 году. Здесь было без числа
проулков с покосившимися ветхими домишками немысли-
мой старины, но, несмотря на всю свою тягу к ним, маль-
I 130]
Чик не скоро осмелился углубиться в них из опасения, как
бы они не развеялись как сон или не обернулись вратами
в мир неведомых кошмаров. Он предпочел сначала пойти
по Бенефит-стрит мимо железной ограды, прятавшей за со-
бой двор церкви Святого Иоанна, мимо дома, в котором в
1761 году находилось Управление колониями, и полураз-
вал ившегося постоялого двора «Золотой мяч», где когда-то
останавливался Вашингтон. Помедлив на Митинг-стрит, быв-
шей Гаол-лейн, а потом Кинг-стрит, он посмотрел вверх и
увидел с восточной стороны арку с лестницей, облегчавшей
путь вверх и вниз, а потом посмотрел вниз и с западной
стороны увидел старую кирпичную школу, которая почти-
тельно взирала на старинное здание с доской на стене, на
которой была изображена голова Шекспира. Здесь до ре-
волюции печатались «Провиденс газетт» и «Кантри джор-
нал». Рядом расположилась красавица — первая баптистская
церковь, построенная в 1775 году, с несравненной колоколь-
ней Гиббса, с кровлей и куполами в георгианском стиле.
К югу дома были получше, а чуть подальше сохрани-
лось даже несколько великолепных старинных особняков,
однако и отсюда тропинки вели вниз на западную сторону,
где стояли едва ли не призрачные дома с архаичными ост-
роконечными крышами, доживавшие свой век возле старо-
го всезнающего порта, который еще помнил славные вест-
индские денечки среди многоязычного порока и нищеты,
гниющих верфей и подслеповатых корабельных фонарей,
улочек и переулков с сохранившимися названиями: Добы-
ча, Слиток, Золото, Серебро, Монета, Дублон, Соверен, Гуль-
ден, Доллар, Грош и Цент.
Становясь сильнее и азартнее, юный Вард иногда осме-
ливался спуститься в эту мешанину ветхих домов, разби-
тых окон, покореженных лестниц, сломанных ограждений,
загорелых лиц и безымянных запахов, пройтись от Саут-
мэйн до Саут-уотер в поисках причалов, где еще стояли
спущенные на воду пароходы, а потом понизу возвратиться
на север мимо складов с островерхими крышами, постро-
енных в 1816 году, и большой площади возле Великого
моста, где еще крепко стоит крытый рынок, построенный
I 131 1
в 1773 году. На площади он обычно останавливался, чтобы
впитать в себя немыслимую красоту старого города, уходя-
щего на восточной стороне в заоблачную высь, украшенно-
го георгианскими шпилями и увенчанного огромным но-
вым куполом дома Христианской науки, как Лондон увенчан
куполом собора Святого Павла. Больше всего ему нрави-
лось приходить сюда в конце дня, когда косые лучи солнца
золотили крыши и рынка, и древних домов, и стройные
колокольни и тайна преображала сонные причалы, где ко-
гда-то становились на якорь корабли, ходившие из Прови-
денса в Индию. Юный Вард долго не мог оторвать от всего
этого взор, пока он не затуманивался слезами поэтической
любви к здешним местам, и тогда он отправлялся в сумер-
ках домой — мимо старой белой церкви, по узким крутым
улочкам, по обеим сторонам которых зажигались желтые
огни в маленьких окошках над двумя маршами лестниц
с необычными коваными перилами.
Повзрослев еще больше, он ощутил вкус к ярким кон-
трастам и, например, половину прогулки посвящал коло-
ниальным кварталам к северо-западу от своего дома, где
холм круто обрывается вниз к чему-то вроде уступа Стэм-
перс-хилл с его гетто и негритянским кварталом, окружив-
шим то место, откуда до революции отправлялись в Бостон
почтовые дилижансы, а другую половину — великолепной
южной части города, где находятся улицы Джордж, Бене-
волент, Рауэр, Уильямс и где сохранились неизменными
роскошные особняки, огороженные парки и крутая зеленая
дорога, с которой связано множество сладостных воспоми-
наний. Эти скитания вместе с усердными архивными изыс-
каниями, естественно, подарили Чарльзу Варду блестящее
знание старины, в конце концов вытеснившее из его головы
современный мир и подготовившее богатую почву, в кото-
рую роковой зимой 1919—1920 годов упали семена, давшие
столь диковинные и чудовищные плоды.
Доктор Виллетт уверен, что до той злополучной зимы
увлечение Чарльза Варда не таило в себе никакой угрозы.
Кладбища не представляли для него особого интереса, кро-
ме эстетического и исторического, и в его характере не было
I 132 1
ничего похожего на влечение к насилию. Но именно тог-
да, правда очень постепенно, начали проявляться необыч-
ные последствия одного из его генеалогических открытий,
сделанного годом раньше, когда он отыскал среди своих дав-
них предков по материнской линии некоего Джозефа Кар-
вена, который приехал из Салема в марте 1692 года и о ко-
тором ходило множество самых фантастических слухов.
Уэлком Поттер, прапрадедушка Чарльза Варда, в 1785 го-
ду взял в жены некую Анну Тиллингаст, дочь миссис Элизы,
дочери капитана Джеймса Тиллингаста, об отце которой в
семье не сохранилось никаких сведений. В конце 1918 года,
просматривая старинную книгу записей в городском архиве,
юный историограф неожиданно обнаружил запись об изме-
нении фамилии, согласно которой миссис Элиза Карвен, вдо-
ва Джозефа Карвена, в 1772 году возвратила себе и, следова-
тельно, своей семилетней дочери Анне девичью фамилию —
Тиллингаст на том основании, что «фамилия Супруга стала
ее Позором по Причине, ставшей известной после его Смерти
и подтвердившей прежние Слухи, которым не верила добро-
порядочная Жена, пока существовала хоть тень Сомнения».
Эта запись обнаружилась совершенно случайно, когда Вард
разлепил две страницы, намеренно и тщательно склеенные и
пронумерованные как одна.
Мальчик сразу понял, что нашел до сих пор неведомого
прапрапрадедушку, и это открытие вдвойне взволновало его,
потому что он уже слышал кое-какие туманные намеки, ка-
сающиеся этого человека, о котором не осталось никаких
официальных сведений, не считая тех, что стали доступны
в последнее время, словно все сговорились стереть самое па-
мять о нем. Увы, это возымело обратный результат, ибо воз-
буждало у Варда желание узнать, что хотели скрыть и за-
быть «отцы города» и какие у них на то были причины.
До этого открытия романтический интерес Варда к Джо-
зефу Карвену не переходил границы обыкновенного любо-
пытства; однако, обнаружив родственную связь с очевидно
«замалчиваемым» персонажем, Вард принялся системати-
чески искать все, что только можно было найти о нем. И в
своем вдохновенном поиске он преуспел сверх всяких ожи-
[133]
даний, ибо старые письма, дневники и неопубликованные
воспоминания, найденные на затянутых паутиной чердаках.
Провиденса и из легкомыслия не уничтоженные их владель-
цами, содержали множество ценных сведений. Важное сооб-
щение пришло из далекого Нью-Йорка, где в одном из му-
зеев хранились письма колониальных времен, в частности
из штата Род-Айленд. Однако решающее значение, с точки
зрения доктора Виллетта, который считал ее причиной всего
случившегося с Бардом, имела находка августа 1919 года —
бумаги, отысканные за панелью ветхого дома на Олни-корт.
Вне всякого сомнения, это они открыли черные перспекти-
вы, которые были глубже могильного покоя.
П. ПРОШЛОЕ И КОШМАР В ПРОВИДЕНСЕ
1
Джозеф Карвен, как сообщали предания, услышанные и
прочитанные Бардом, был человеком удивительным, зага-
дочным и внушавшим непонятный страх окружавшим его
людям. Он бежал из Салема в Провиденс — приют всех чу-
даков, свободолюбцев и бунтарей — в самом начале великой
охоты на ведьм, так как боялся, что его обвинят в колдовст-
ве из-за его нелюдимости и странных химических и алхими-
ческих опытов. Это был невзрачный человек лет тридцати,
который вскоре стал полноправным гражданином Прови-
денса и купил участок под дом в начале Олни-стрит и се-
вернее дома Грегори Декстера. Дом был построен на Стэм-
перс-хилл, западнее Городской улицы, на том месте, которое
потом стало называться Олни-корт, и в 1761 году заменен
там же на более просторный, сохранившийся до наших дней.
Первая странность Джозефа Карвена заключалась в том,
что он почти не менялся со временем. Он вошел в корабель-
ный бизнес, приобрел верфь возле Майл-Энд-коув, пожер-
твовал деньги на перестройку Великого моста в 1713 году, а
в 1723 году стал одним из строителей конгрегационной цер-
кви на холме, и все это время, хоть и не блистал красотой, но
I 134 1
выглядел лет на тридцать—тридцать пять. Миновали деся-
тилетия, и это стало очевидно всем, однако Карвен неизмен-
но ссылался на крепких предков и здоровый образ жизни.
Жители же Провиденса недоумевали, как этот здоровый об-
раз жизни сочетался с непонятными отлучками таинствен-
ного торговца и странным светом в его окнах до самого утра,
и им приходили на ум другие причины его нескончаемой
молодости и редкого долголетия. В конце концов все со-
шлись на том, что все дело в химических опытах Карвена.
Ходили слухи о странных веществах, которые он при-
возил на своем корабле из Лондона и из Индии или заказы-
вал в Ньюпорте, Бостоне и Нью-Йорке, а когда из Реховота
приехал старый доктор Джейбз Боуэн и открыл аптеку «Еди-
норог и ступка» напротив Великого моста, начались беско-
нечные пересуды, сколько лекарств, кислот и металлов за-
купил или заказал неразговорчивый отшельник. Придя к
заключению, что Карвен владеет тайным лекарским искус-
ством, многие несчастные ринулись к нему за помощью, но,
хотя он и не разуверял никого и по первой же просьбе
давал странного цвета порошки, пользы они приносили ма-
ло. Прошло лет пятьдесят, как Карвен поселился в Прови-
денсе, но изменения на его лице и во всем его облике тя-
нули не больше чем лет на пять, и тогда люди заговорили
громче, а уж его изначальную тягу к одиночеству теперь
скорее приветствовали, чем порицали.
Частные письма и дневники того времени рассказывают о
множестве других причин, почему Джозеф Карвен вызывал
поначалу удивление, потом страх, потом ужас — не меньше
чумы. Его страсть к кладбищам, которые он посещал в любое
время и в любую погоду, была хорошо известна, хотя никто
не мог бы сказать, что он там делал. Он владел фермой на По-
таксет-роуд, на которой он обыкновенно жил летом и на кото-
рую довольно часто наезжал в самое разное время дня и ночи.
Из слуг, сторожей и работников там видели только угрю-
мых с виду мужа и жену из племени наррангассеттов. Немой
муж был весь в каких-то странных шрамах, а жена отлича-
лась на редкость отталкивающей внешностью, возможно из-
за примеси негритянской крови. В пристройке Карвен обо-
[ 135]
рудовал для себя лабораторию, где и занимался в основном
своими химическими опытами. Любопытные носильщики и
рассыльные, вносившие бутылки, мешки, ящики в малень-
кую заднюю дверь, обменивались впечатлениями о фантас-
тических флягах, тиглях, перегонных кубах и печах в низкой
комнате со стеллажами на всех стенах и шепотом предрека-
ли державшему рот на замке «химику» — на их языке это
означало «алхимик» — открытие философского камня.
Ближайшие соседи по фамилии Феннер, ферма кото-
рых располагалась примерно в миле от фермы Карвена,
могли бы рассказать много любопытного о странных зву-
ках, доносившихся до них по ночам. Они будто слышали
крики и приглушенный вой и, конечно же, были не в вос-
торге от огромного количества животных, заполонивших
пастбища. Их было слишком много для одинокого пожи-
лого джентльмена и пары слуг, даже если они намерева-
лись полностью обеспечивать себя мясом, молоком и шерс-
тью. Кстати, животных привозили чуть не каждую неделю
с ферм Кингстауна. Да и большое каменное здание с вы-
сокими узкими бойницами вместо окон производило мало-
приятное впечатление.
Любители погулять на Великом мосту также могли по-
рассказать много интересного о городском доме Карвена на
Олни-корт, правда не о новом доме, построенном в 1761 году,
когда владельцу было уже под сто лет, а о старом — низ-
ком, с двускатной крышей, с чердаком без окон и обшиты-
ми тесом стенами, которые он сам позаботился сжечь после
того, как дом разобрали. Таинственного в этом, правда, ма-
ло, однако из-за огня по ночам, неразговорчивости двух
чернокожих чужаков, единственных слуг-мужчин в доме,
загадочного бормотания древней француженки-домоправи-
тельницы, немыслимого количества провизии, доставляе-
мой всего для четырех человек, и странных голосов, кото-
рые вели приглушенные разговоры в самое неподходящее
время, — из-за всего этого, да еще из-за фермы на Потак-
сет-роуд, о доме Карвена ходила худая слава.
В избранных кругах дом Карвена тоже обсуждали во-
всю. По мере того как его хозяин постепенно, но все боль-
[ 136]
шс включался в религиозную и деловую жизнь города, он,
естественно, заводил знакомства среди приличных людей,
от общения с которыми, если судить по его положению и
рождению, мог бы получить удовольствие, ведь он проис-
ходил из богатой семьи Карвенов, или Карвенов из Салема,
которые не нуждались в представлении в Новой Англии.
Сам Джозеф Карвен много путешествовал в юности, какое-
то время жил в Англии и дважды совершал путешествия
на Восток, поэтому по его речам, когда он находил нужным
что-то сказать, можно было составить представление о нем
как об образованном и отлично воспитанном англичанине.
Тем не менее Карвен не нуждался ни в чьем обществе.
Никогда не позволяя себе никаких грубостей, он умел воз-
двигнуть такую стену между собой и гостем, что немногие
решались на беседу с ним, боясь показаться глупее, чем им
хотелось бы.
Было в его обхождении непонятное насмешливое высо-
комерие, словно он всех людей почитал за ничтожества,
имея возможность общаться с неведомыми и более умными
существами. Когда в 1783 году из Бостона прибыл знаме-
нитый остроумец доктор Чекли, назначенный ректором в
Королевскую церковь, он не преминул нанести визит чело-
веку, о котором был много наслышан, однако быстро поки-
нул его дом, испугавшись чего-то в поведении хозяина.
Однажды зимним вечером, когда Чарльз Вард беседовал
с отцом о Карвене. он сказал, что все отдал бы, лишь бы уз-
нать, чем таинственный старик так напугал жизнерадостного
священника, что он ни при каких обстоятельствах не желал
об этом говорить, судя по записям в дневниках того времени.
Благочестивый доктор Чекли испытал, по-видимому, отча-
янный страх, ибо с тех пор от одного упоминания о Джозефе
Карвене мгновенно терял свою прославленную светскость.
Известно, однако, почему другой столь же образованный
и воспитанный человек избегал общества высокомерного от-
шельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой анг-
лийский джентльмен со склонностью к литературе и наукам,
приехал из Ньюпорта в быстро растущий Провиденс и по-
строил великолепный загородный дом на Перешейке, кото-
I 137]
рый теперь считается самым роскошным городским районом.
Жил он богато, ни в чем себе не отказывал, первым завел ко-
ляску с лакеями в ливреях и очень гордился своими телеско-
пом, микроскопом и отлично подобранной библиотекой анг-
лийских и римских авторов. Услыхав от кого-то о Карвене
как о владельце лучшей в Провиденсе библиотеки, мистер
Мерритт немедленно нанес ему визит и был принят куда сер-
дечнее, чем кто бы то ни было еще. Он был восхищен вмести-
тельными полками, на которых помимо греческой, римской и
английской классики была собрана великолепная библиотека
философских, математических и прочих научных трудов, в
частности Парацельса, Агриколы, Ван Хельмонта, Сильвиу-
са, Глаубера, Бойля, Бургаве, Бехера и Шталя. Наверное, по-
этому Карвен пригласил его на свою ферму и в лабораторию,
куда никого еще не приглашал, и они вместе отправились за
город в коляске мистера Мерритта.
Впоследствии мистер Мерритт утверждал, что не видел
ничего страшного на ферме, однако признавался, что одни
названия книг по магии, алхимии и теологии могли на кого
угодно нагнать страху. Возможно, правда, этому способст-
вовало выражение лица хозяина, показывавшего гостю свое
странное собрание, которое, помимо обычных книг, не вы-
зывавших зависти у мистера Мерритта, включало в себя
почти всю известную каббалистику, демонологию и магию
и было настоящей сокровищницей знаний в сомнительных
областях алхимии и астрологии. Гермес Трисмегист в из-
дании Менара, «Turba Philosopharum», «Liber Investigatio-
nis» аль-Джабера, «Ключ мудрости» Артефия — все они
были тут, а еще каббалистический «Зохар», Альберт Вели-
кий среди прочих книг Питера Джемма, «Ars Magna et Ul-
tima» Раймонда Луллия в издании Затцнера, «Thesaurus
Chemicus» Роджера Бэкона, «Ciavis Alchimiae» Фладда и
«De Lapide Philosophic©» Тритемия стояли рядом на полке.
В изобилии были представлены средневековые евреи и ара-
бы. Мистер Мерритт побледнел, когда, взяв в руки вели-
колепный том, озаглавленный «Qanoon-e-Islam», обнаружил
запрещенный «Некрономикон» сумасшедшего араба Абду-
лы Альхазреда, о котором несколько лет назад ему шепо-
[ 138]
том рассказали чудовищные вещи после того, как стало
известно о безымянных обрядах в маленьком рыбацком го-
родке Кингспорт, что на берегу Массачусетсского залива.
Как ни странно, беспокойство достойному джентльмену
внушила малозначительная деталь. На большом столе из
красного дерева лежало очень потрепанное издание Борел-
лия с множеством таинственных знаков и надписей, сде-
ланных на полях и между строк рукой Карвена. Книга бы-
ла открыта почти на середине, и в одном параграфе все
строчки были подчеркнуты такими жирными и неровными
линиями, что Мерритт не смог удержаться и прочитал его.
Он так и не понял, что внушило ему ужас — то ли содер-
жание отчеркнутых строк, то ли жирные, проведенные в
возбуждении линии, то ли то и другое вместе. До конца
жизни он помнил этот параграф и записал его по памяти
в свой дневник, а однажды даже попытался пересказать
своему близкому другу доктору Чекли, но вовремя остано-
вился, заметив, как тот переменился в лице. Вот этот кусок:
«Соли Животных таким образом приготовляемы и сохраняе-
мы могут быть, что изобретательному Человеку не составит труда
заполучить в свой Кабинет весь Ноев Ковчег и по своему жела-
нию восстановить в первоначальном виде любое животное; и по-
добным же методом из определенных Солей человеческого Праха
под силу Философу, не прибегая к преступной Некромантии, вос-
становить Облик любого Мертвеца из Праха, в коий его Тело
успело обратиться».
Однако хуже всего о Джозефе Карвене говорили в доках в
южной части Городской улицы. Моряки — народ суеверный,
и просоленные всеми морями, перевозившие ром, рабов и па-
току на каперах и больших кораблях Браунов, Кроуфордов и
Тиллингастов, они все как один делали разные оберегающие
знаки, стоило им только завидеть стройного, моложавого, ры-
жеволосого и слегка сутулящегося Джозефа Карвена, идуще-
го на свой склад на Дублон-стрит или разговаривающего с ка-
питанами и суперкарго на длинном причале, возле которого
беспокойно покачивались на воде его корабли.
И клерки, и капитаны ненавидели и боялись его, а свои
команды он набирал из отпетых бандитов на Мартинике,
[1391
на Святом Евстафии, в Гаване и Порт-Ройале, причем ча-
сто менял их, поддерживая и этим тоже неизбывный ужас
в тех, кто приходил им на смену. Получив разрешение сойти
на берег, моряки рассеивались по городу, да еще, как пра-
вило, несколько человек посылали куда-нибудь с тем или
иным поручением, но возвращались обратно не все. Если
поручения касались фермы на Потаксет-роуд, то обратно
не возвращался почти никто, и об этом люди не забывали,
так что со временем Карвену стало трудно удерживать у
себя не совсем обычным образом подобранные команды.
Несколько человек обязательно сбегали сразу же, как толь-
ко до них доходили слухи о верфях в Провиденсе. Вербо-
вать же людей в Вест-Индии в конце концов превратилось
для Карвена в почти неразрешимую проблему.
К 1760 году Джозеф Карвен стал настоящим изгоем, по-
дозреваемым в самых ужасных связях с дьяволом, которые
казались тем страшнее, что их нельзя было назвать, понять
или хотя бы доказать. Последней каплей была пропажа сол-
дат в 1758 году. В марте и апреле того года два королев-
ских полка, направлявшихся в Новую Францию, квартиро-
вали в Провиденсе и к концу этого срока поредели гораздо
сильнее, чем это бывает при обычном дезертирстве. Пополз-
ли слухи о том, что Карвена часто видели разговариваю-
щим с одетыми в красные мундиры чужаками, а когда они
исчезли, то люди вспомнили и об исчезавших странным
образом моряках. Трудно сказать, что было бы, не получи
полки приказ двигаться дальше.
Тем временем дело Карвена процветало. Он владел мо-
нополией на городскую торговлю селитрой, черным пер-
цем, корицей и с легкостью опередил все остальные торго-
вые дома, кроме фирмы Браунов, в импорте медной посу-
ды, индиго, хлопка, шерсти, соли, одежды, железа, бумаги
и всевозможных английских товаров. Торговля Джеймса
Грина из Чипсайда, на вывесках которого красовался слон,
и Расселлов с их золотым орлом, и Кларка с Найтингейлом
с их сковородкой и рыбой почти полностью зависела от
поставок Карвена, а его контракты с местными виноделами,
наррангассеттцами-коневодами и маслоделами и ньюпорт-
I 140]
скими свечных дел мастерами сделали его одним из первых
экспортеров колонии.
Хоть Карвен и был отверженным, но все же он жил среди
людей, поэтому, когда сгорело здание, в котором размеща-
лось Управление колониями, и решили устроить лотерею,
Карвен подписался на довольно значительную сумму. И но-
вое кирпичное здание, все еще украшающее главную улицу,
было возведено в 1761 году. В том же году он дал деньги на
восстановление Великого моста, разрушенного октябрьски-
ми штормами. Для публичной библиотеки он закупил много
новых книг, чтобы заменить погибшие во время пожара в
Управлении колониями, а также устроил лотерею, благода-
ря которой были вымощены булыжником Маркет-парад и
славившаяся своими ямами Городская улица, где к тому же
сделали посередине пешеходную дорожку.
Примерно в это время Карвен построил еще один до-
вольно обычный снаружи, но отличавшийся роскошью и
всеми возможными новинками дом, двери которого пред-
ставляли собой чудо деревянной резьбы. Когда в 1743 году
последователи Уайтфилда отделились от церкви доктора
Коттона на холме и основали против Великого моста соб-
ственную церковь, в которой дьяконом стал доктор Сноу,
Карвен присоединился к ним, хотя вскоре его энтузиазм
несколько поутих. Однако с этих пор он вновь стал забо-
титься о своей репутации, желая как будто рассеять тень,
из-за которой он оказался в изоляции и которая могла по-
ложить конец его благоденствию.
2
Зрелище, которое представлял собой этот необычный
бледный мужчина средних лет, хотя на самом деле ему уже
стукнуло все сто, наконец-то решивший отделаться от оку-
тавшего его облака страха и ненависти, слишком зыбкого,
чтобы его можно было пощупать и взять на анализ, одно-
временно было трогательным, драматичным и вызывавшим
презрение. Однако такова власть денег и публичных жес-
тов, что понемногу отношение к Карвену стало меняться,
[141]
особенно после того, как перестали исчезать его матросы.
К тому же и свои кладбищенские прогулки он теперь окру-
жал строжайшей тайной. Потихоньку смолкли разговоры
о криках на ферме. Продуктов и скота он продолжал заку-
пать непомерно много, однако до самого последнего време-
ни, когда Чарльз Вард изучил счета своего предка в биб-
лиотеке Шепли, никому и в голову не приходило — кроме
одного любознательного юноши — сравнить огромное ко-
личество чернокожих, доставляемых им из Гвинеи вплоть
до 1766 года, с непостижимо малым количеством чеков, удос-
товерявших их продажу работорговцам, обосновавшимся воз-
ле Великого моста, и плантаторам из Наррангассетта. Конеч-
но же, этот ужасный человек мог гордиться своей хитростью
и изобретательностью, когда обстоятельства принудили его
к осторожности.
Тем не менее результат этих запоздалых усилий был ни-
чтожно мал. Карвена все так же обходили стороной, ему не
доверяли хотя бы потому, что в старости он умудрялся вы-
глядеть почти юношей, и он понял, что в конце концов по-
теряет все. Его исследования и сложные опыты, чем бы он
ни занимался, требовали много денег, и если бы его вдруг
лишили тех преимуществ, которые он имел в торговом деле
в Провиденсе, то даже начни он все заново в другом месте,
это не возместило бы ему потерь.
Здравый смысл требовал немедленно менять отношения
с гражданами Провиденса, чтобы люди не умолкали в его
присутствии, чтобы не бежали от него под любыми пред-
логами, чтобы не смотрели на него со страхом и недовери-
ем. Беспокоили его и служащие, так как у него остались
только самые беспомощные и безденежные, которых никто
больше не брал на работу, а своих капитанов и помощни-
ков капитанов ему удавалось держать при себе лишь не-
обычайным умением обретать власть над людьми с помо-
щью закладных, векселей или информации, способствую-
щей их успеху. В большинстве дневников люди писали со
страхом, что Карвен каким-то колдовским способом умел
выведывать семейные секреты. В последние пять лет жиз-
ни он пугал сограждан такими тайнами, которые мог уз-
I 142]
нать только из непосредственного общения с давно умер-
шими людьми.
В это время всезнающий ловкач решил предпринять по-
следнюю отчаянную попытку завоевать себе место в общест-
ве Провиденса. Вечный отшельник, он надумал заключить
выгодный брак с девушкой из семьи с безупречной репута-
цией, чтобы изоляция его дома стала совершенно невозмож-
ной. Наверное, у него были и другие, более веские причины
добиваться брака, но они выходили далеко за пределы из-
вестного космического пространства, так что только доку-
менты, найденные через полтора столетия после его смерти,
дали ключ к разгадке, но и тогда ничего определенного уста-
новить не удалось.
Естественно, он понимал, какой ужас вызовет его ухажи-
вание, поэтому стал искать девицу, на родителей которой
мог бы оказать давление. Это оказалось делом непростым,
так как у него были довольно высокие требования к красоте,
воспитанию и общественному положению невесты. В конце
концов поиск привел к одному из его лучших старших ка-
питанов, вдовцу Дьюти Тиллингасту с высоким положением
в обществе, благодаря рождению и безупречной репутации,
чья единственная дочь Элиза обладала всеми возможными
достоинствами, кроме видов на наследство. Карвен полнос-
тью подчинил себе капитана Тиллингаста, и после ужасного
разговора в доме с высоким куполом на Пауэрс-лейн он дал
согласие на святотатственный союз.
Элизе Тиллингаст в то время было восемнадцать лет, и
она получила лучшее воспитание, какое только позволили
средства капитана, посещала школу Стивена Джексона, что
напротив мэрии, и прилежно училась рукоделию и искусству
вести хозяйство у матушки, пока та не умерла в 1757 году от
оспы. Одну из вышивок девятилетней Элизы, то есть 1753 го-
да, можно и теперь увидеть в Историческом музее штата Род-
Айленд. После смерти матери Элиза сама с помощью одной
лишь негритянки вела хозяйство.
Наверное, ее споры с отцом насчет предложения Карве-
на были весьма бурными, однако мы не располагаем о них
никакими сведениями. Достоверно известно лишь о разры-
[143]
ве помолвки Элизы Тиллингаст и юного Эзры Уидена, вто-
рого помощника капитана на корабле «Энтерпрайз», при-
надлежавшего Кроуфорду, и о венчании Элизы Тиллингаст
с Джозефом Карвеном седьмого марта 1763 года в баптист-
ской церкви, состоявшемся в присутствии самого избран-
ного общества города Провиденс и совершенном Сэмюэлем
Уинсоном-младшим. «Газетт» откликнулась на это событие
короткой заметкой, но она вырезана или вырвана из боль-
шинства сохранившихся экземпляров. После долгих поис-
ков в одном из частных архивов Вард все-таки нашел не-
тронутый экземпляр и позабавился бессмысленной свет-
скостью выражений:
«В понедельник вечером мистер Джозеф Карвен, живущий в
Провиденсе, купец, обвенчался с мисс Элизой Тиллингаст, доче-
рью капитана Дьюти Тиллингаста. Юная леди, не обойденная ни
одним из Достоинств, которые лишь подчеркивают Прелесть ее об-
лика, украсит сей брачный Союз и непременно сделает его Счаст-
ливым».
Переписка Дарфи-Арнольда, незадолго до первых при-
ступов безумия обнаруженная Чарльзом Бардом в частном
собрании Мелвилла Ф. Питерса, живущего на Джордж-стрит,
относится к этому и более раннему периоду и проливает
свет на то возмущение, с каким общество Провиденса вос-
приняло соединение в браке столь разных людей. Однако
влияние Тиллингастов на общественное мнение свое дело
сделало, и Джозефа Карвена посещали в его доме люди,
которых иначе он никак не мог бы заманить. Тем не менее
нельзя сказать, чтобы его приняли с открытой душой, и
больше всех от этого страдала его поневоле храбрая жена.
Тем не менее глухая стена, изолировавшая Карвена, была
все-таки разрушена.
И его жена, и все общество были удивлены неожидан-
ной галантностью и обходительностью не совсем обычного
мужа. В новом доме на Олни-корт не было ничего пугаю-
щего, и хотя Карвен довольно много времени проводил на
ферме на Потаксет-роуд, куда его жена не ездила ни разу,
теперь он, несомненно, больше походил на обыкновенного
человека, чем когда бы то ни было.
[144]
Только один человек продолжал открыто враждовать с
ним — юный помощник капитана Эзра Уиден, чья помолв-
ка с Элизой Тиллингаст была неожиданно разорвана. Эзра
Уиден публично поклялся отомстить обидчику и, хотя до
этого был человеком спокойным и мягким, теперь посвятил
себя одной-единственной цели, которая не сулила ничего
доброго сопернику, отнявшему у него невесту.
Седьмого мая 1765 года родилась Анна, единственная
дочь Карвена, и она была крещена преподобным Джоном
Грейвсом в Королевской церкви, прихожанами которой вско-
ре после свадьбы стали Карвены, найдя для себя такой ком-
промисс, ибо он принадлежал к конгрегационистам, а она —
к баптистам. Запись о рождении девочки, так же как запись
о венчании двумя годами раньше, была вычеркнута почти
из всех копий церковной книги и из книги мэрии тоже, и
Чарльз Вард, приложив немало сил, отыскал ее после того,
как нашел извещение о перемене фамилии вдовы, которое
побудило его к дальнейшим поискам своего родственника
и внушило губительное волнение, закончившееся сумасше-
ствием. Запись о рождении была найдена совершенно слу-
чайно, благодаря переписке с наследниками верного коро-
лю доктора Грейвса, который, покидая свою паству во время
революции, сделал копию церковных книг. Вард написал
им, зная, что его прапрабабушка Анна Тиллингаст Поттер
принадлежала к епископальной церкви.
Вскоре после рождения дочери, которому Джозеф Кар-
вен радовался с откровенностью, необычной для его есте-
ственной замкнутости, он решил позировать для портрета,
заказанного очень талантливому шотландцу Космо Алек-
зэндеру, поселившемуся потом в Ньюпорте и прославив-
шемуся в качестве первого учителя Джилберта Стюарта.
Портрет сначала висел в библиотеке дома на Олни-корт,
но отыскать его дальнейшие следы оказалось невозможно.
В это время Джозеф Карвен как будто не замечал никого
вокруг и все время проводил на ферме. Есть записи о том,
что он был очень возбужден, словно ждал чего-то неверо-
ятного или находился на пороге некоего открытия. По всей
видимости, его опыты были связаны с химией или алхи-
[145]
мией, потому что он забрал на ферму почти все книги по,
этому предмету.
Тем не менее его интерес к городской жизни не иссяк,
и он не упускал возможности помочь энтузиастам Стивену
Хопкинсу, Джозефу Брауну и Бенджамину Уэсту в их стрем-
лении повысить культурный уровень города, который в то
время был ниже, чем в Ньюпорте, покровительствовавшем
современному искусству. Он содействовал Дэниэлю Дженк-
су, открывшему в 1763 году книжный магазин, и стал его
завсегдатаем, а также «Газетт», выходившей каждую среду
в здании, на стене которого красовалась голова Шекспира.
В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса
против партии Варда, которая в основном работала в Нью-
порте, и его по-настоящему яркая речь в Хачерс-холле в
1765 году против отделения Северного Провиденса, кото-
рый желал отдать свои голоса за избрание Варда в Гене-
ральную ассамблею, принесла ему наконец победу над са-
мыми предубежденными согражданами.
Один только Эзра Уиден, не спускавший с него глаз, до-
вольно скептически относился ко всей этой шумихе и пуб-
лично заявлял, что Карвен всего-навсего маскирует свои свя-
зи с черными безднами Тартара. Мстительный юноша посто-
янно следил за Карвеном, едва возвращался из плавания, и
проводил целые ночи на причале, когда на складах Карвена
горел свет, держа наготове легкую лодку и неслышно сопро-
вождая небольшой бот, который иногда отплывал от берега, а
потом возвращался обратно. Но, кроме того, он старался дер-
жаться как можно ближе к ферме и один раз был серьезно ис-
кусан собаками, спущенными на него индейцами.
3
В 1766 году Джозеф Карвен переменился в последний
раз. Это случилось неожиданно и было замечено любопыт-
ными жителями Провиденса. Как старое пальто, он сбро-
сил с себя нетерпеливое ожидание и с трудом подавлял
рвавшийся наружу восторг. Казалось, он из последних сил
удерживается, чтобы не кричать на всех углах о своем от-
I 146]
крытии, однако победила осторожность, и он никому ниче-
го не сказал. После этого, то есть с начала июля, зловещий
изыскатель принялся удивлять сограждан информацией, по-
хороненной вместе с далекими предками.
Однако лихорадочная тайная деятельность Карвена про-
должалась. Более того, он даже еще больше активизировался,
и корабли один за другим отправлялись в путь под командой
капитанов, которых он привязывал к себе страхом не менее
крепко, чем угрозой банкротства. Карвен отказался от рабо-
торговли, заявив, что доходы от нее постоянно уменьшаются.
Каждую свободную минуту он проводил на ферме, и так
как вновь пошли слухи, что его видели если не на кладби-
щах, то неподалеку от них, то многие задумались, действи-
тельно ли старый купец изменил своим привычкам. Эзра
Уиден, хотя и не мог беспрерывно шпионить за Карвеном
из-за своих отлучек, упорствовал в своей ненависти, о ко-
торой забыли занятые своими делами горожане и фермеры,
и изучал дела Карвена с небывалой тщательностью.
Странные маневры кораблей, принадлежавших таинст-
венному купцу, никого не удивляли в то беспокойное время,
когда любой колонист считал своим долгом действовать во-
преки Сахарному акту, который мешал оживленной торговле.
В Наррангассеттской бухте приветствовалась любая контра-
банда, поэтому ночная разгрузка была делом обычным. Од-
нако Уиден, который ночь за ночью следил за лихтерами и
шлюпами, тайно покидавшими склады Карвена на причалах
Городской улицы, вскоре убедился, что его страшный против-
ник старается избежать встречи не только с вооруженными
кораблями его величества. До 1766 года, когда Карвен столь
сильно переменился, в них большей частью перевозили зако-
ванных в цепи негров, которых высаживали на безлюдном бе-
регу к северу от Потаксета, а потом доставляли на ферму
Карвена и запирали в большом каменном доме с высокими
узкими бойницами вместо окон. Потом, однако, все переме-
нилось. В одночасье перестали прибывать рабы, и Карвен
прекратил ночные прогулки по бухте.
Но примерно весной 1767 года началось кое-что новое.
Опять лихтеры отчаливали от черных тихих причалов, толь-
I 147 1
ко на сей раз они направлялись дальше в бухту, возможно
до Нанкит-Пойнта, где встречали и принимали груз у неиз-
вестных и разнотипных, но довольно больших кораблей, по-
сле чего матросы Карвена перевозили этот груз на прежнее
место на берегу, а уже потом транспортировали его на фер-
му и запирали в том же самом загадочном каменном доме,
в котором прежде томились негры. Груз представлял собой
в основном коробки и ящики, которые, как правило, были
прямоугольными, тяжелыми и напоминали гробы.
Уиден упорно следил за фермой, приходя к ней каждую
ночь и лишь изредка позволяя себе недельный перерыв, если
землю покрывал предательский снежок. Но даже тогда он ста-
рался по возможности приблизиться к ней по наезженной до-
роге или по льду, сковавшему речку неподалеку, чтобы взгля-
нуть на следы. Когда же служба вынуждала его покинуть Про-
виденс, он нанимал своего приятеля из таверны по имени
Элеазар Смит, и они могли бы пустить в оборот не один фан-
тастический слух. Если они этого не делали, то только потому,
что разговоры могли бы насторожить Карвена и помешать им.
Они решили во что бы то ни стало узнать сначала что-то опре-
деленное, а уж потом действовать.
И они в самом деле узнали нечто потрясающее, так как
Чарльз Вард много раз сетовал в разговорах со своими роди-
телями на то, что Уиден сжег записные книжки. Об их от-
крытиях известно лишь из отрывочных дневниковых запи-
сей Элеазара Смита и из других дневников и писем, повто-
ривших сделанные ими в конце концов заявления о том, что
ферма была лишь видимым прикрытием большой и опасной
бездны, размеры которой недоступны для осознания челове-
ческим разумом.
Известно, что Уиден и Смит давно знали о бесчисленных
туннелях и катакомбах под фермой, в которых обитало до-
вольно много народу, кроме индейской четы. Фермерский
дом уцелел и представляет собой постройку середины сем-
надцатого столетия с высокой крышей, огромной трубой и
круглыми окошками. Лаборатория размещалась в северной
пристройке, крыша которой доходит почти до земли. Не-
смотря на то что дом стоял далеко от других строений, под
[ 148]
ним должны были быть тайные ходы, так как из него до-
вольно часто доносились разные голоса, которые до 1766 го-
да представляли собой невнятное бормотание, перешепты-
вания негров, леденящие кровь крики, а также странные
песнопения и заклинания. После 1766 года это была уже
беспрерывная какофония человеческих голосов, в которой
слышались то глухое покорное причитание, то крик ярости,
то беспокойная беседа, то плач, то душный шепот, то про-
тестующий вопль. Люди говорили на множестве языков, из-
вестных Карвену, который отвечал, упрекал, угрожал.
Иногда казалось, что в доме находится много народу —
Карвен, пленники и стражники, которые их стерегли. В этих
случаях Уиден и Смит не понимали, на каком языке говорят
собравшиеся, хотя они побывали во многих разноязыких пор-
тах, однако их беседы были похожи на что-то вроде катехизи-
са, словно Карвен всеми силами добывал информацию у ис-
пуганных или непокорных узников.
Уиден записывал, что запоминал, из услышанных вопро-
сов и ответов, потому что довольно часто допросы велись если
не на английском, то на французском или испанском языках,
которые он знал, однако его записи не сохранились. Тем не ме-
нее он говорил, что, если не считать нескольких отвратитель-
ных бесед о преступлениях, совершенных предками уважае-
мых семейств Провиденса, речь шла, насколько он понимал, об
истории и науках, иногда о далеких землях и временах. Один
раз, например, кто-то, отвечая на вопросы, то кричал в бешен-
стве, то едва ли не шептал по-французски об убийстве Черного
Принца в Лиможе в 1370 году, словно у него выпытывали тай-
ну, которую он должен был знать. Карвен спрашивал узника —
узника ли? — о том, что послужило причиной приказа: Знак
Козла, обнаруженный на алтаре в старой римской гробнице
рядом с собором, или Три Слова, произнесенные неизвестным
членом Высшего Совета Вены? Не добившись ответа, мучи-
тель прибегнул к крайним мерам, потому что после минутного
молчания раздался ужасный крик, потом стон, а потом Уиден
услышал, будто упало что-то тяжелое.
Ни Уидену, ни Смиту не удалось подсмотреть ни один
из допросов, потому что окна всегда были наглухо закры-
I 149]
ты. Правда, однажды, когда разговор шел на неизвестном
языке, на занавеску упала тень, испугавшая Уидена до са-
мой глубины души, ибо она напомнила ему одну из кукол,
которые он видел на хитром механизированном представ-
лении в Хачер-холле в 1764 году, даваемом неким жителем
Джермантауна (Пенсильвания) и объявленном как «Взгляд
на знаменитый город Иерусалим, в котором представлены
Иерусалим, храм Соломона, его царский трон, прославлен-
ные башни и горы наряду со страданиями Спасителя На-
шего, которые Он претерпел от Гефсиманского сада до креста
на Голгофе, — искусный образец механического искусства,
достойный внимания любопытствующих». Именно в тот раз
Уиден подошел слишком близко к окну, чем всполошил
индейцев, спустивших на него собак. Больше Уиден и Смит
не могли ничего подслушать и решили, что Карвен перенес
свою деятельность в подвал.
То, что подвал действительно был, совершенно очевидно
по многим причинам. Крики и стоны время от времени до-
носились из-под земли, на которой ничего не стояло, а кро-
ме того, в долине Потаксет на крутом берегу реки в кустах
приятели отыскали дубовую дверь в крепкой каменной ра-
ме, которая, несомненно, вела внутрь холма.
Когда и кто устроил здесь катакомбы, Уиден не знал, но
он часто указывал на легкость, с какой можно было тайно
доставить по реке строителей. Джозеф Карвен и в самом
деле умел находить применение своим собранным со всего
света матросам! Во время обильных дождей в 1769 году два
приятеля глаз не сводили с крутого склона, надеясь узнать
хоть что-то о тайном подземелье, и их терпение было возна-
граждено видом множества человеческих костей и костей
животных в тех местах, где дождевые потоки подмыли бе-
рег. Естественно, можно найти множество объяснений этой
куче костей на окраине фермы да еще на месте индейских
захоронений, однако Уиден и Смит держались на этот счет
собственного мнения.
В январе 1770 года, когда Уиден и Смит, все еще не придя
ни к какому решению, обсуждали, что им думать и делать с их
непонятным преступлением, случились неприятности на ко-
I 150]
рабле «Форталеза»-. Разозленный поджогом таможенного
шлюпа «Либерти»- в Ньюпорте летом 1769 года адмирал Уол-
лес, командовавший всеми таможенными судами, приказал
особенно тщательно проверять иностранные корабли, и Гар-
ри Леш, капитан его королевского величества военной шхуны
«Лебедь», после недолгого преследования захватил как-то ут-
ром небольшой, приписанный к Барселоне (Испания) ко-
рабль «Форталеза» под командованием капитана Мануэля
Арруды, следовавший с грузом из Каира (Египет) в Прови-
денс. Корабль был обыскан, но вместо обычной контрабанды
обнаружился фантастический груз египетских мумий, полу-
чателем которого числился «матрос А. Б. В.». Он должен был
забрать его на лихтере возле Нанкит-Пойнта.
О подлинном имени получателя капитан Арруда умол-
чал, считая себя не вправе разглашать доверенную ему тайну.
Вице-адмиралтейство в Ньюпорте, не зная, как поступить
с неконтрабандным грузом, с одной стороны, но доставлен-
ным тайно, без соблюдения необходимых формальностей —
с другой, решило последовать предложению контролера Ро-
бинсона и пойти на компромисс, освободив корабль, но за-
претив ему вход в воды Род-Айленда. Позднее ходили слу-
хи, что корабль видели в Бостонской гавани, хотя офици-
ально он в порт как будто не вошел.
Удивительное происшествие обсуждали в Провиденсе
все, кому не лень, и немногие сомневались в связи злопо-
лучных мумий с Джозефом Карвеном. О его экзотических
изысканиях и странных химикатах, привозимых со всего
света, знали все, а его страсть к кладбищам и вовсе была
притчей во языцех, так что не надо было иметь семь пядей
во лбу, чтобы соединить вечно вызывавшего подозрения
купца с отвратительным грузом, который никому другому
в городе не пришло бы в голову заказать. Словно зная, что
все только о неАм и говорят, Карвен позаботился как бы
случайно обронить несколько замечаний о химической цен-
ности бальзамов, которыми пользовались при мумифици-
ровании трупов, вероятно полагая, что ему удастся пред-
ставить перевозку мумий как дело довольно обычное, однако
о своей причастности к грузу он помалкивал. Конечно же,
I 151 ]
Уиден и Смит не сомневались в ценности не полученных
Карвеном мумий и строили самые фантастические предпо-
ложения относительно его самого и его чудовищных «за-
нятий».
Следующей весной, как год назад, выдались затяжные
дожди, и добровольные сыщики не сводили глаз с берега
реки за фермой Карвена. Дождевые потоки сильно подмыли
склон и обнажили довольно большое количество костей, од-
нако ничего похожего на подземные помещения не оказа-
лось. Тем не менее странные слухи поползли из деревни По-
таксет, которая располагалась в миле ниже по течению реки,
где, одолев каменный порог, она текла широко и привольно.
Здесь причудливые старые домишки словно карабкались по
склону холма сразу за деревянным мостом, а рыбачьи лодки
дремали на причале. Люди же рассказывали о том, что про-
плывало мимо них и на мгновение показывалось из воды на
перекате. Конечно, Потаксет большая река и протекает мимо
многих населенных пунктов, в которых имеются кладбища,
и, ничего не поделаешь, весной всегда идет большая вода,
однако рыбакам на мосту не понравилось, как грозно гляде-
ло на них что-то падавшее в тихую воду и кричало еще что-
то, что никак не могло кричать.
Смит, ибо Уиден как раз был в плавании, помчался на
берег за фермой, рассчитывая отыскать там какие-нибудь
доказательства имеющихся подземелий. Однако он ничего
не нашел, хотя поток унес с собой большой кусок земли
вместе с кустами. Смит даже принялся копать в этом месте,
но вскоре бросил, не веря в успех — или боясь успеха.
Интересно, как бы на его месте поступил упорный и не
забывший о мести Уиден?
4
Осенью 1770 года Уиден решил, что настало время рас-
сказать о своих открытиях. У него набралось достаточно
фактов, из которых можно было составить целостную кар-
тину, и к тому же имелся свидетель, не позволявший сва-
лить все на ревность и фантазии. В качестве первого слу-
[152]
шателя он выбрал капитана Джеймса Мэтьюсона с корабля
«Энтерпрайз», который, с одной стороны, хорошо его знал,
чтобы не усомниться в его искренности, а с другой — был
достаточно влиятелен в городе.
Разговор состоялся на втором этаже в таверне Сабина
возле причала в присутствии Смита, подтверждавшего каж-
дое слово Уидена, и произвел на капитана Мэтьюсона, как
легко было заметить, большое впечатление. Подобно почти
всем остальным в городе, капитан не доверял Джозефу Кар-
вену и поверил сразу, как только Уиден выложил ему фак-
ты. Под конец он совсем помрачнел и взял с молодых людей
клятву, что они не проронят ни слова о своих открытиях.
Сам же он, по его словам, собирался передать информацию
с глазу на глаз десяти самым образованным и надежным
гражданам Провиденса, чтобы выслушать их мнения и по-
следовать их советам. В любом случае следовало соблюдать
тайну, ведь полицейские с таким преступлением не могли
справиться, да и легко возбудимую толпу лучше было дер-
жать в неведении, время-то беспокойное, не дай Бог, вспых-
нет паника, подобная салемской, которая случилась меньше
века назад и привела Карвена в Провиденс.
Капитан считал, что разумно было бы поставить в из-
вестность доктора Бенджамина Уэста, чей труд о прохож-
дении Венеры через меридиан снискал ему славу настоя-
щего ученого; преподобного Джеймса Мэннинга, ректора
колледжа, который совсем недавно переехал из Уоррена и
поселился в новой школе на Городской улице, пока не был
отстроен его дом на холме над Пресвитериан-лейн; бывше-
го губернатора Стивена Хопкинса, члена Философского об-
щества в Ньюпорте и чрезвычайно широко образованного
человека; Джона Картера, издателя «Газетт»; всех четырех
братьев Браунов — Джона, Джозефа, Николаса и Мозеса,
известных городских магнатов, из которых Джозеф, кстати,
был ученым-любителем; старого доктора Джейбза Боуэна,
который славился своей образованностью и из первых рук
владел информацией о странных заказах Карвена; и капи-
тана капера Абрахама Уиппла, славившегося необыкновен-
ной храбростью и силой, который при необходимости мог
I 153]
бы возглавить активные действия. Этих людей в случае
надобности можно было собрать вместе для коллективного
обсуждения проблемы и возложить на них ответственность
за решение, информировать или не информировать губер-
натора Джозефа Уонтона, который живет в Ньюпорте, пе-
ред началом активных действий.
Капитан Мэтьюсон преуспел выше всяких ожиданий.
Хотя один или двое из выбранных им людей усомнились
в мистической части рассказа Уидена, все сочли необхо-
димым предпринять тайные и скоординированные меры
против Карвена, который, как они понимали, представлял
угрозу благосостоянию города и колонии и должен был
быть уничтожен любой ценой.
В конце декабря 1770 года именитые граждане Провиденса
встретились в доме Стивена Хопкинса и обсудили неотлож-
ные меры. Записи Уидена, которые он передал капитану Мэ-
тьюсону, были внимательно прочитаны, и его со Смитом при-
звали на совет прояснить кое-какие детали. Всех собравшихся
охватил страх, однако его пересилила мрачная решимость, ко-
торую лучше других выразил громогласный и прямолинейный
капитан Уиппл. Губернатора решено было не ставить в извест-
ность, так как никакой закон тут не требовался. Карвена, вла-
ствовавшего над тайными силами, о могуществе которых оста-
валось только гадать, нельзя было так просто выдворить из го-
рода, ведь он мог наслать на него ответные кары. Но даже если
бы этот страшный человек согласился уехать, он всего-навсего
перенес бы свою дьявольскую деятельность в другое место.
Времена наступили беззаконные, и люди, служившие на коро-
левских таможенных судах, ни перед чем не останавливались,
если этого требовал долг.
Карвена следовало застать врасплох на его ферме в По-
таксете, послав туда большой отряд испытанных матросов,
и дать ему шанс объясниться. Если бы он оказался безум-
цем, забавляющимся разговорами на разные голоса, то его
отправили бы в сумасшедший дом. Если же дело серьезнее
и подземные ужасы — реальность, то и он, и все остальные
должны были умереть. Действовать следовало втайне, что-
бы даже жена и ее отец ничего не заподозрили.
I 154]
Пока шли обсуждения, ужасное и необъяснимое событие
потрясло город, так что некоторое время на много миль во-
круг больше ни о чем не говорили. Посреди лунной январ-
ской ночи, когда земля была укрыта толстым слоем снега,
над рекой и на холме вдруг раздались такие вопли, что люди
повскакали с постелей и прилипли к окнам. Жители Уэй-
боссет-Пойнта увидели, как что-то огромное и белое стре-
мительно бежит по снегу перед таверной «Голова турка».
Вдалеке залаяли собаки, но все кончилось так же неожидан-
но, как началось, едва зашумел проснувшийся город. Муж-
чины выбежали на улицы с фонарями и мушкетами, однако
их поиски не увенчались успехом.
Тем не менее на другое утро на ледяных заторах у юж-
ных опор Великого моста было обнаружено совершенно
голое тело очень большого и мускулистого мужчины, ко-
торого никто не знал и о котором шептались все кому не
лень, правда большей частью старики, потому что у них
заледеневшее лицо с выпученными от ужаса глазами про-
будило воспоминания. С дрожью в голосе они обменива-
лись ужасными догадками, ибо в застывших искаженных
чертах находили поразительное сходство с человеком, ко-
торый умер не меньше пятидесяти лет назад.
Эзра Уиден был в числе тех, кто нашел тело, и, вспомнив
лай собак ночью, отправился по Уэйбоссет-стрит и через мост
Мадда-Док туда, откуда ночью доносились крики. У него бы-
ло странное предчувствие, которое его не обмануло, и, дойдя
до окраины города, где начинается Потаксет-роуд, он заметил
на снегу довольно любопытные следы. Голого гиганта пресле-
довало много обутых людей и собак, и проследить их обрат-
ный путь не представляло труда. Они повернули, едва при-
близились к городу, и'Уиден мрачно усмехнулся, решив до-
вести дело до конца. Как он и предвидел, следы привели его
на ферму Джозефа Карвена, и он все отдал бы за то, чтобы
двор не был слишком истоптан.
Однако в разгар дня проявлять слишком большой ин-
терес к ферме было опасно, и Уиден немедленно вернулся
в город. Он отправился с рассказом к доктору Боуэну, ко-
торый уже произвел вскрытие странного трупа и обнару-
[155]
жил нечто такое, что привело его в полное недоумение.
Гигант как будто никогда не использовал свои органы пи-
щеварения, а его кожа была такой грубой и пористой, ка-
кой не бывает у нормального человека.
Уиден сразу уловил суть в бессвязном бормотании стари-
ка, изумленного сходством трупа с давно умершим кузнецом
Дэниэлем Грином, чей правнук Аарон Хоппин служил супер-
карго у Карвена, и стал задавать вопрос за вопросом, пока не
узнал, где похоронили Грина. Ночью десять мужчин явились
на старое Северное кладбище на Херренден-лейн и вскрыли
могилу, которая, как они и ожидали, оказалась пустой.
Тем временем всех почтмейстеров города попросили за-
держивать корреспонденцию на имя Джозефа Карвена, и не-
задолго до появления голого трупа было перехвачено письмо
от некоего Иедедии Орна из Салема, которое заставило при-
задуматься объединившихся жителей Провиденса. Куски из
него Чарльз Вард отыскал в разных дневниках, хранящихся
в семейных архивах. Вот оно:
«Я рад, что вы не оставили свои Прежние Занятия, и не ду-
маю, что мистер Хатчинсон в Салеме сумел добиться большего.
Конечно же, не получилось Ничего, кроме живейшего Ужаса, в
Том, что X. воссоздал из имевшейся у него Части. Присланное
вами не Сработало, может быть, из-за отсутствия Чего-то, может
быть, из-за неправильно Записанных вами или Произнесенных
мной Слов. В одиночестве я обречен на Неудачу. У меня нет
достаточных познаний в Химии, чтобы следовать Бореллию, и я
не могу должным образом прочитать рекомендованную вами кни-
гу VII „Некрономикон". Однако я настоятельно советую вам со-
блюдать Осторожность в выборе того, кого вы вызываете, ибо вам
известно, что мистер Метер писал в „Маргиналиях../, и сами мо-
жете судить, как справедлива его запись. Снова и снова я повто-
ряю вам, не вызывайте Того, кого вы не в состоянии укротить,
потому что Он может сделать что-нибудь такое, против чего вся
ваша Власть будет бесполезной. Довольствуйтесь Малым, если
великий не пожелает Отвечать, ведь тогда в его власти можете
оказаться не только вы. Я испугался, когда прочитал о том, как
вы узнали, что Бен Заристнатмик прятал в своей Эбонитовой
Шкатулке, потому что догадываюсь, кто вам сказал об этом. И вновь
я прошу вас писать мне на имя Иедедии, а не Саймона. Здесь
Человек не может жить слишком долго, и вам известен мой План,
по которому я вернусь сюда в качестве моего Сына. Я с нетер-
[ 156 1
пением жду, когда вы Познакомите меня с тем, что Черный Че-
ловек узнал от Сильвана Коцидия в Склепе под Римской стеной,
и буду премного вам благодарен, если вы Одолжите мне на время
рукопись, о которой вы говорили».
Другое неподписанное письмо из Филадельфии тоже
наводило на размышления, особенно это место:
«Я позабочусь о том, чтобы отправлять заказанный вами Груз
только на ваших Кораблях, однако мне, как правило, неизвестно,
когда их ожидать. В нашем с вами Деле я требую только одного,
но хочу быть уверенным, что правильно вас понял. Вы ставите
меня в известность, что ни одна Часть не должна быть утеряна,
а иначе вам невозможно добиться желаемых Результатов, однако
вы должны знать, как трудно быть в чем-либо уверенным. Весьма
Рискованно, да и Тяжело выносить Гроб целиком, а в Городе (я
имею в виду соборы Святого Петра, Святого Павла, Святой Марии
или церковь Христа Спасителя) это и вовсе невозможно. Однако
я знаю, сколь несовершенны были воссозданные в Октябре и как
много живых Образцов вы были принуждены использовать, преж-
де чем нашли правильный Путь в 1766 году, так что остаюсь ва-
шим учеником в сих Изысканиях. Я с нетерпением жду ваш Ко-
рабль и каждый день наведываюсь на причал мистера Биддла».
Третье подозрительное письмо было на неизвестном язы-
ке с неизвестным алфавитом. В дневнике Смита, найденном
Чарльзом Бардом, сохранилась единственная и довольно то-
порная копия, изученная в университете Брауна и признан-
ная амхарским, или абиссинским, алфавитом, однако понять
не удалось ни слова.
Ни одно из этих писем не было доставлено Карвену, хотя
вскоре стало известно об исчезновении из Салема некоего
Иедедии Орна, из коего следовало, что граждане Провиден-
са взялись за дело. В Пенсильванском историческом музее
также хранится несколько любопытных писем, полученных
доктором Шиппеном, относительно появления в Филадель-
фии подозрительного субъекта.
Однако назрела необходимость более решительных дей-
ствий, и главный результат открытий Уидена заключался
в тайных ночных собраниях проверенных матросов и пре-
данных старых шкиперов на складах Браунов. Медленно,
но неуклонно разрабатывался план кампании, которая не
[157]
должна была оставить и следа от зловещих тайн Джозефа
Карвена.
Несмотря на все предосторожности, Карвен что-то учу-
ял, потому что никогда еще у него не было такого озабочен-
ного вида. Его коляску в самое разное время видели в городе
и на Потаксет-роуд, и мало-помалу на его лице не осталось
притворной веселости, с помощью которой он в последнее
время противостоял всеобщему недоверию. Его ближайшие
соседи Феннеры однажды ночью видели яркий луч света,
вылетевший в небо из дыры в крыше таинственного камен-
ного здания с окнами-бойницами, о чем они немедленно со-
общили в Провиденс Джону Брауну. Мистер Браун, кото-
рый стал во главе граждан, решивших покончить с Карве-
ном, сообщил Феннерам, что в ближайшем будущем против
Карвена будут приняты решительные меры.
Он счел это необходимым, ибо они все равно стали бы
свидетелями нападения на ферму, однако объяснил заговор
тем, что Карвен якобы шпион ньюпортских таможенников,
которых ненавидели все до единого шкиперы, торговцы и
фермеры Провиденса. Неизвестно, поверили или не пове-
рили ему Феннеры, которые видели много странного на
ферме Карвена, однако они с готовностью приняли эту вер-
сию. На них мистер Браун возложил обязанность следить
за фермой и сообщать ему обо всем, что на ней происходит.
5
Вероятно, развязку ускорило то, что Карвен насторожился
и вознамерился предпринять что-то совсем уж необычное, не-
даром над крышей каменного дома появился свет. Как явству-
ет из дневника Смита, около ста мужчин в десять часов вечера
в пятницу двенадцатого апреля 1771 года сошлись в большом
зале таверны «Золотой лев» в Уэйбоссет-Пойнте, принадле-
жавшей Тарстону. Из «отцов города», кроме Джона Брауна,
там были доктор Боуэн со своим хирургическим саквояжем,
ректор Мэннинг без своего знаменитого парика (самого пыш-
ного в колониях), губернатор Хопкинс в черном плаще, при-
шедший с братом-моряком Изехом, которого он поставил обо
[ 158 1
всем в известность с согласия остальных заговорщиков, Джон
Картер, капитан Мэтьюсон и капитан Уиппл, которому было
поручено возглавить экспедицию.
Сначала они уединились в задней комнате, а потом капи-
тан Уиппл вышел в залу, чтобы взять с собравшихся послед-
нюю клятву и дать им последние указания. Элеазар Смит на-
ходился в комнате с главными заговорщиками, ожидая прибы-
тия Эзры Уидена, чьей обязанностью было не спускать глаз
с Карвена и немедленно сообщить о его отъезде на ферму.
Около половины десятого с Великого моста донесся гром-
кий стук копыт, после чего шум постепенно стих на Потак-
сет-роуд и отпала необходимость дожидаться Уидена, чтобы
узнать, куда и зачем отправился колдун. Буквально через ми-
нуту, едва наступила тишина, появился Уиден, и рейдеры, во-
оруженные мушкетами, охотничьими ружьями и гарпуна-
ми, молча построились на площади перед таверной. Уиден и
Смит были вместе с ними так же, как капитан Уиппл, при-
нявший на себя командование, капитан Изех Хопкинс, Джон
Картер, ректор Мэннинг, капитан Мэтьюсон и доктор Боуэн.
В одиннадцать часов к ним присоединился Мозес Браун, ко-
торый не присутствовал на собрании в таверне. Все эти име-
нитые граждане Провиденса и сотня матросов без промедле-
ния отправились в путь, немного помрачнев и забеспокоив-
шись, когда позади остался мост Мадди-Док и они пошли по
Броуд-стрит к Потаксет-роуд.
Сразу за церковью старшего Сноу несколько человек
обернулись, чтобы попрощаться с Провиденсом, освещен-
ным весенними звездами. Черные четкие силуэты шпилей
и двускатных крыш поднимались высоко в небо, соленый
ласковый ветер летел к ним с моря. Вега стояла над боль-
шим холмом с другой стороны бухты, на котором недостро-
енное здание колледжа было словно окружено непроходи-
мыми лесами. У подножия холма и вдоль узких, поднима-
ющихся вверх улиц спал старый город, старый Провиденс,
ради безопасности и здравомыслия которого необходимо
было стереть с лица земли чудовищного святотатца.
Через час с четвертью рейдеры, согласно предваритель-
ной договоренности, явились к Феннерам, где они выслу-
(159 1
шали последнее сообщение относительно намеченной жер-
твы. Карвен приехал на свою ферму полчаса назад, и стран-
ный свет вновь один раз появился над крышей, хотя окна
оставались темными. Так всегда было в последнее время.
В это мгновение еще один луч поднялся вверх и повернул
к югу, и у всех появилось предчувствие чего-то ужасного.
Капитан Уиппл приказал рейдерам разделиться на три
отряда. Первый отряд из двадцати человек под командова-
нием Элеазара Смита должен был идти к реке и следить
там за пристанью на случай, если к Карвену прибудет под-
крепление, пока вестовой не принесет другой приказ. Вто-
рой отряд из двадцати человек под командованием капита-
на Изеха Хопкинса должен был бесшумно пройти в долину
за фермой Карвена и разбить топорами или выстрелами
дубовую дверь на крутом берегу. А третий отряд должен
был окружить дом и все прочие постройки на ферме. Из
этого отряда одна треть под командованием капитана Мэ-
тьюсона должна была идти к таинственному каменному дому
с окнами-бойницами, другая треть под командованием самого
капитана Уиппла — идти к фермерскому дому и оставшая-
ся треть — окружить ферму и ждать сигнала.
Отряду, который направлялся на крутой берег, надле-
жало, услыхав один свисток, взломать дверь и взять в плен
всех, кто бы ни оказался за ней. Два свистка означали, что
ему надо ворваться в подземелье и там сразиться с врагом
или соединиться со своими.
Отряд, направлявшийся к каменному зданию, должен
был действовать примерно так же: услышав один свисток,
взломать дверь, услышав два — прорываться внутрь и со-
единяться с нападающими в подземелье. Сигнал из трех
свистков означал незамедлительное возвращение резервно-
го отряда и разделение его на десять и десять человек, ко-
торым следовало прорываться в подземелье через фермер-
ский дом и каменный дом. Капитан Уиппл ни секунды не
сомневался в существовании подземных помещений и не
продумал запасного варианта. У него был при себе свисток
с очень громким и пронзительным звуком, и он не боялся,
что кто-то перепутает его сигналы. Лишь резервный отряд
[ 160]
мог не расслышать сигнал, и тогда пришлось бы посылать
к нему гонца.
Мозес Браун и Джон Картер отправились вместе с капита-
ном Хопкинсом на берег реки, а ректор Мэннинг должен был
сопровождать капитана Мэтьюсона к каменному дому. Доктор
Боуэн и Эзра Уиден оставались в распоряжении капитана
Уиппла, чтобы с ним вместе штурмовать фермерский дом.
Атаку решили начать, как только гонец от капитана Хопкинса
принесет капитану Уипплу известие о готовности капитана
Хопкинса и его отряда. Тогда капитан Уиппл дунет в свисток
и все отряды начнут действовать. Около часа ночи три отряда
покинули ферму Феннеров. Один отправился сторожить при-
стань, другой — искать дубовую дверь и третий, разделившись
на два отряда,— захватывать два дома на ферме Карвена.
Элеазар Смит, который был в первом отряде, сделал в
своем дневнике запись о беспрепятственном переходе и дол-
гом ожидании, прерванном один раз далеким сигналом, а
потом странным приглушенным рычанием, криками и по-
следовавшим за ними взрывом в том же направлении. Позд-
нее один из его людей как будто расслышал далекие выстре-
лы, и еще позднее сам Смит услыхал, как содрогнулся воз-
дух от громовых слов.
Незадолго до рассвета к ним прибежал измученный гонец
с диким взглядом, от одежды которого исходил зловещий и
непонятный запах, и он сказал, чтобы все тихо расходились
по домам и думать забыли о ночной экспедиции и о том, кого
называли Джозеф Карвен. Было в этом человеке что-то такое,
что убедило рейдеров лучше всяких слов, хотя он служил
обыкновенным матросом, как остальные, и многие его знали,
но только душа у него стала после этой ночи другая и он до
конца жизни предпочитал держаться в стороне от людей.
То же самое было с другими рейдерами, которых отряд
Смита встретил позже и которые прошли через зону ужаса.
Все они изменились, то ли потеряв, то ли приобретя что-то
почти неуловимое и невыразимое. Они увидели, или услы-
шали, или почувствовали что-то не предназначенное для
смертных и не могли об этом забыть. Никому они не ска-
зали ни слова, видно, даже самый естественный человечес-
6 Тварь
(161 ]
кий инстинкт имеет определенные пределы. От гонца все-
му отряду Смита передался невыразимый страх, запечатав-
ший им уста. Почти ничего не узнали от них люди, и дневник
Элеазара Смита — единственный письменный документ,
оставшийся от экспедиции, которая началась в таверне «Зо-
лотой лев» в звездную весеннюю ночь.
Чарльз Вард тем не менее отыскал косвенные свиде-
тельства в письмах Феннеров, обнаруженных им в Новом
Лондоне, где, как ему стало известно, проживала другая
ветвь этой семьи. Из дома Феннеров была неплохо видна
соседняя ферма, и, похоже, они смотрели вслед рейдерам.
Потом они услышали злой лай карвенских собак и первый
сигнальный свисток. За ним последовала новая вспышка
света над каменным домом, и сразу же раздался второй
сигнал, после чего до них донеслись приглушенные выстре-
лы и ужасный крик, который Люк Феннер изобразил в
письме как «Вааахррр — Р’вааахрр». Было в этом крике
что-то такое, чего нельзя передать никакими буквами, и
Люк Феннер приписал, что его мать потеряла сознание,
услышав его. Потом крик повторился еще раз, но уже не
так громко, снова стали стрелять из мушкетов и на реке
прогремел взрыв.
Примерно через час испуганно залаяли собаки и земля
как будто начала качаться, по крайней мере зазвенели под-
свечники на каминной полке. Появился сильный запах се-
ры, и отец Люка Феннера заявил, что слышит третий сиг-
нал, хотя никто больше его не слышал. Опять раздались
приглушенные выстрелы, и кто-то закричал негромко, но
страшнее прежнего, правда, это был даже не крик, а отвра-
тительный кашель самых разных видов, идущий глубоко
из горла, который на крик был похож только тем, что про-
должался невыносимо долго и был громким.
Потом на месте фермы будто вспыхнуло пламя и появи-
лась огненная фигура. Отчаянно закричали люди. Затреща-
ли мушкеты. Она упала на землю. Появилась вторая огнен-
ная фигура, и опять завопили люди. Феннер записал, что он
даже расслышал несколько слов, выкрикнутых в отчаянии:
«Защити, Всемогущий, агнца Твоего!»
I 162]
Опять начали стрелять, и вторая фигура тоже упала.
Примерно три четверти часа стояла тишина. А потом ма-
ленький Артур Феннер, братишка Люка, крикнул, что ви-
дит «красный туман», который поднимается к звездам от
проклятой фермы. Никто, кроме малыша, его не видел, но
Люк заметил, что как раз в этот момент их трех кошек,
которые были в комнате, охватил панический страх, отчего
они выгнули спины и шерсть встала у них дыбом.
Через пять минут подул ледяной ветер и воздух напол-
нился таким нестерпимым зловонием, что только благода-
ря сильному ветру с моря никто не заметил его ни на бе-
регу, ни в деревне Потаксет. Ничего подобного Феннеры
не знали раньше, но они испытали непонятный страх, слов-
но стояли на краю разверстой могилы. И сразу же они услы-
шали ужасный голос, который им не забыть до самой смер-
ти. Он гремел с неба, словно наступил день Страшного
суда, и когда он стих, слышно стало, как звенят стекла в
окнах. Голос был низкий и звучный, властный, как музыка
большого органа, но злой, как запретные книги арабов.
Никто не понял слов, потому что они были произнесе-
ны на незнакомом языке, но Люк Феннер все же попытал-
ся записать их так, как услышал: «ДИИСМИИС — ДЖЕ-
ШЕТ - БОНИДОСИФИДЬЮВИМА - ЭНТТИМОСС».
До самого 1919 года ни один человек не находил в этой
записи ничего интересного, и Чарльз Вард первым узнал
слова, которые Мирандолла с дрожью назвал самым ужас-
ным заклинанием в черной магии, и побелел от ужаса.
На этот дьявольский вызов ответил человек, нет, целый
хор человеческих голосов с фермы Карвена, после чего к
зловонию примешался еще какой-то нестерпимый запах.
Послышался вой, совсем непохожий на прежние крики, ко-
торый то становился громче, то почти затихал. Временами
в нем даже удавалось различать отдельные звуки, но не
слова, а один раз он перешел в ужасный истерический хо-
хот. Вопль беспредельного ужаса и ярости вырвался из де-
сятков человеческих глоток, и он был отлично слышен, не-
смотря на глубину, из которой поднялся, а потом наступи-
ли тьма и тишина. Едкий дым клубами поднимался в небо,
[163]
закрывая звезды, хотя нигде не было никакого пожара, и
на другой день все постройки на ферме Карвена стояли,
как стояли там прежде.
Ближе к утру два посланца с ужасным запахом, исхо-
дившим от их одежды, постучались к Феннерам и попро-
сили дать им ром, за который они щедро заплатили. Один
из них сказал, что с Джозефом Карвеном покончено раз и
навсегда, а Феннерам не надо никому рассказывать о со-
бытиях этой ночи. Вряд ли этот человек имел право при-
казывать, однако было в нем что-то такое, отчего никому
в голову не пришло его ослушаться, и лишь случайно со-
хранившиеся письма Люка Феннера, которые он посылал
родственнику в Коннектикут и заклинал уничтожить, рас-
сказывают нам о том, что он видел и слышал той ночью.
Благодаря необязательности родственника письма сохра-
нились и не позволили тем событиям кануть в небытие. В ре-
зультате долгих поисков и бесконечных бесед с жителями де-
ревни Чарльз Вард мог бы добавить к рассказу Люка лишь
одну подробность. Старый Чарльз Слокум сказал ему, будто
до его деда дошел странный слух об обуглившемся, изуродо-
ванном трупе, найденном в поле через неделю после объяв-
ленной смерти Джозефа Карвена. Запомнили же об этом по-
тому, что тело, насколько можно было судить по его состоя-
нию, не принадлежало ни человеку, ни известному жителям
Потаксета — хотя бы по книгам — животному.
6
Ни один человек, участвовавший в ночной экспедиции,
ни разу не проронил о ней ни слова, и все нам известное
исходит от людей, не имевших отношения к последнему
сражению. Есть что-то пугающее в том, с какой тщатель-
ностью рейдеры уничтожали память о том событии.
Восемь матросов были убиты, и семьям, которым не
были возвращены тела, пришлось довольствоваться расска-
зом о столкновении с таможенниками. Той же причиной
объяснили бесчисленные ранения, тщательно забинтован-
ные и пролеченные доктором Джейбзом Боуэном, сопро-
I 164]
вождавшим рейдеров. Труднее было объяснить запах, ис-
ходивший от одежды, и об этом в городе шушукались не-
сколько недель подряд.
Из городских столпов больше других досталось капитану
Уипплу и Мозесу Брауну, и письма их жен подтверждают,
с какой страстью раненые отказывались от их помощи, когда
дело касалось перевязок. Все рейдеры без исключения как-
то сразу постарели и помрачнели после той ночи. Счастье
еще, что все они привыкли встречаться лицом к лицу с опас-
ностью и были людьми попросту и искренне верующими,
потому что, имей они привычку копаться в своих пережива-
ниях или сомневаться в непререкаемых истинах, им бы при-
шлось куда хуже.
В этом смысле более других пострадал ректор Мэннинг,
но и ему с помощью молитв удалось заглушить воспоми-
нания. Каждый из руководителей экспедиции в последую-
щие годы активно участвовал в каких-нибудь событиях, и
наверное, так было для них лучше. Чуть больше чем через
год капитан Уиппл повел за собой толпу, которая сожгла
таможенный корабль «Гаспи», и этот его храбрый посту-
пок, вероятно, был одним из шагов к избавлению от ужас-
ных воспоминаний.
Вдова Джозефа Карвена получила запечатанный свин-
цовый гроб очень странного вида, несомненно вовремя най-
денный на ферме, в котором, как ей сказали, лежало тело
ее мужа. Его будто бы убили во время стычки с таможен-
никами, о чем, принимая во внимание политику, лучше не
распространяться. Больше никто ни единым словом не об-
молвился о кончине Джозефа Карвена, и Чарльз Вард имел
в своем распоряжении лишь один малопонятный намек, на
котором выстроил целую теорию.
Ниточка, за которую он уцепился, была отчеркнутым
дрожащей рукой пассажем из утаенного от Карвена письма
Иедедии Орна, частично переписанного Эзрой Уиденом.
Его копия обнаружилась у потомков Смита, и нам остается
только гадать, то ли сам Уиден в качестве ключа к имевшей
место дьявольщине в конце концов отдал ее приятелю, то
ли, что гораздо правдоподобнее, она еще раньше оказалась
[165]
у Смита, и это он подчеркнул строчки, выудив из Уидена
все, что только было возможно. Вот этот отрывок:
«Снова и снова я повторяю вам, не вызывайте Того, кого вы
не в состоянии укротить, потому что Он может сделать что-ни-
будь такое, против чего вся ваша Власть будет бесполезной. До-
вольствуйтесь Малым, если великий не пожелает Отвечать, ведь
тогда в его власти можете оказаться не только вы».
Перечитывая эти строчки и размышляя о том, каких
неупоминаемых союзников побежденный колдун мог при-
звать к себе в минуту непосредственной опасности, Чарльз
Вард имел основания усомниться в том, что жители Про-
виденса убили Джозефа Карвена.
Руководители экспедиции приложили немало усилий,
чтобы уничтожить всякую память о погибшем в умах жи-
телей и в документах города Провиденс. Вначале они были
настроены менее решительно и позволили вдове, ее дочери
и ее отцу оставаться в неведении относительно истинного
положения дел, однако капитан Тиллингаст был человеком
проницательным и вскоре, сопоставив слухи, в ужасе велел
дочери и внучке поменять фамилию, сжечь библиотеку и
все бумаги, а также стереть надпись с надгробия Джозефа
Карвена. Он дружил с капитаном Уипплом и, вполне ве-
роятно, выудил из храброго моряка больше сведений, чем
кто-либо другой, о гибели проклятого колдуна.
С этого времени началось постепенное уничтожение па-
мяти о Карвене, которое привело к изъятию его имени из
городских документов и из всех номеров «Газетт». Срав-
нить это по духу можно разве что с запретом на имя Ос-
кара Уайльда в течение десяти лет после его позора, а по
всеохватности — с судьбой провинившегося короля Руна-
гура из рассказа лорда Дансейни, которого боги решили не
только извести, но и предать полному забвению.
Миссис Тиллингаст, как вдова стала называть себя после
1772 года, продала дом на Олни-корт и жила вместе с отцом
на Пауэр-лейн до своей смерти в 1817 году. Ферма на Потак-
сест-роуд, на которую не заглядывала ни одна живая душа,
вскоре пришла в запустение, а потом начала с невиданной
[ 166]
быстротой разваливаться. В 1780 году кирпичные и камен-
ные строения еще были в целости и сохранности, а в 1880 го-
ду от них остались лишь бесформенные груда кирпичей и
камней. Никто не смел даже приближаться к кустам на бере-
гу реки, за которыми могла скрываться дубовая дверь, и ни-
кто даже не пытался восстановить обстоятельства, при кото-
рых Джозеф Карвен покинул им же порожденный кошмар.
Лишь старый капитан Уиппл, бывало, бормотал при сви-
детелях:
— Чума ему в бок... нечего было смеяться, коли кри-
чишь, так кричи. Похоже, проклятый... уж не припрятал ли
он чего? Моя бы воля, я бы сжег его... дом.
Ш. СБОР СВЕДЕНИЙ И ВЫЗОВ ДУХОВ
1
Известно, что Чарльз Вард узнал о своем предке Джозефе
Карвене в 1918 году. И не стоит удивляться, что он немед-
ленно и очень живо заинтересовался его тайнами. С той
поры любой слух о Карвене стал жизненно важным для
юноши, в котором текла кровь колдуна. Все историки и все
исследователи генеалогий, наделенные талантом и вообра-
жением, повели бы себя в этой ситуации точно так же и
непременно принялись бы за систематический поиск све-
дений о Карвене.
Что касается первых находок Чарльза Варда, то ему и в
голову не приходило делать из них тайну, так что даже док-
тор Лиман колебался в диагнозе до конца 1919 года. Вард
откровенно и обо всем говорил с родителями, хотя его мате-
ри не очень нравилось иметь в предках Карвена, и со служи-
телями разных музеев и библиотек, в которых он работал.
Обращаясь за содействием к владельцам семейных архивов,
он не скрывал цели своих изысканий и разделял с ними на-
смешливый скептицизм в отношении авторов давних днев-
ников и писем. Но при этом выказывал явное любопытство
к тому, что произошло полтораста лет назад на ферме в По-
I 167]
таксете, следы которой он напрасно пытался отыскать, и кем
на самом деле был Джозеф Карвен.
Когда ему в руки попались дневники Смита, а также кое-
какие архивы и переписанное письмо Иедедии Орна, он ре-
шил поехать в Салем и поискать там следы деятельности и
жизни Карвена, что и сделал во время пасхальных каникул
1919 года. Его весьма благожелательно встретили в институте
Эссекса, который был ему хорошо знаком по прежним визи-
там в очаровательный старинный городок с разрушающимися
фронтонами и двускатными крышами на домах пуритан, и он
обнаружил там довольно много материалов о Карвене.
Теперь ему было известно, что его предок родился в де-
ревне Салем, теперешнем Данверсе, расположенном в семи
милях от города, восемнадцатого февраля (по старому стилю)
то ли 1662, то ли 1663 года и в возрасте пятнадцати лет сбе-
жал за море, явившись обратно через девять лет в платье, с
манерами и выговором настоящего англичанина, чтобы опять
поселиться в Салеме. Он почти не поддерживал связей со
своей семьей, зато большую часть времени проводил, читая
привезенные из Европы странные книги и ставя опыты с ве-
ществами, доставляемыми ему из Англии, Франции и Гол-
ландии. Его прогулки по окрестностям вызывали немалое
любопытство местных жителей, которые шепотом пересказы-
вали слухи о таинственных ночных кострах в горах.
Близкими друзьями Карвена стали Эдвард Хатчинсон из
деревни Салем и Саймон Орн из самого Салема. Его часто
видели беседующим с ними об их Общих Делах, и они неред-
ко хаживали друг к другу в гости. У Хатчинсона имелся дом
возле самого леса, к которому чувствительные салемцы отно-
сились с предубеждением из-за криков, доносившихся оттуда
по ночам. Поговаривали, будто он принимал странных визи-
теров, и свет в его окнах не всегда был одного цвета. Подозри-
тельным было и то, что он довольно много знал — и не скры-
вал этого — о давно умерших людях и давно забытых событи-
ях, а когда началась ведьминская паника, он исчез и больше о
нем в Салеме не слышали.
В это же время исчез и Джозеф Карвен, однако в Салеме
скоро стало известно, что он поселился в Провиденсе. Сай-
[ 168]
мон Орн оставался в Салеме до 1720 года, пока его моложа-
вость не начала вызывать пристальное внимание окружав-
ших его людей. Тогда он тоже уехал, но через тридцать лет
явился его сын, похожий на него как две капли воды, и предъ-
явил права на наследство, которое он получил, так как невоз-
можно было оспорить документы, написанные рукой Саймо-
на Орна, и Иедедия Орн прожил в Салеме до 1771 года, пока
письма из Провиденса, адресованные преподобному Томасу
Барнарду и другим почтенным жителям Салема, не побудили
их без лишнего шума выпроводить его подальше от этих мест.
Некоторые документы о том времени вообще и о стран-
ных событиях того времени были предоставлены Варду ин-
ститутом Эссекса, судебным архивом и архивом мэрии, и
они включали в себя как безобидные списки местных на-
званий и договоров о продаже, так и весьма интересные
сведения: например, четыре или пять непосредственных от-
кликов на суды над колдунами. Так, например, некая Хеп-
зиба Лоусон свидетельствовала десятого июля 1692 года в
суде под председательством судьи Хеторна о том, что «со-
рок Ведьм и один Черный Мужчина сходились на шабаши
в Лесу за домом мистера Хатчинсона», а некая Эмити Хау
заявила восьмого августа судье Гедни, что «мистер Д. Б.
(Джордж Берроуз) в одну из ночей наложил Дьявольский
Знак на Бриджет С., Джонатана А., Саймона О., Деливе-
ранс У., Джозефа К., Сьюзан П., Митабл К. и Дебору Б.».
Здесь же отыскался каталог непотребных книг из библио-
теки Хатчинсона, которую он бросил из-за спешного бегст-
ва, и незаконченный трактат, написанный его рукой и за-
шифрованный так, что прочесть его никому не удалось.
Вард заказал фотокопию трактата и, получив ее, сразу
же засел за расшифровку. После августа его работа приоб-
рела лихорадочный характер, и есть основания думать, су-
дя по его тогдашним речам и поведению, что в октябре или
ноябре он нашел ключ к шифру. Однако сам он ни разу не
признался в этом.
Необыкновенный интерес представляли материалы Ор-
на. Варду не потребовалось много времени, чтобы по по-
черку сохранившихся документов и письма, адресованного
1169]
Карвену, доказать, что Саймон Орн и его так называемый
сын — один и тот же человек Ведь и сам Орн сообщал
своему адресату о трудностях, возникших в связи с его
долголетием, из-за которых он вынужден был на тридцать
лет покинуть Салем и вернуться обратно в качестве собст-
венного сына. Орн предусмотрительно уничтожил большую
часть своей корреспонденции, однако граждане Салема, за-
нявшиеся им в 1771 году, нашли и сохранили несколько
инеем и документов, которые привлекли их особое внима-
ние, ибо состояли из загадочных формул и диаграмм, на-
писанных его и не его почерками. Вард или сам тщательно
скопировал их, или заказал фотокопии, а в почерке одного
особенно таинственного письма, которое изыскатель сли-
чил с книгой актов в архиве мэрии, он безоговорочно узнал
руку Джозефа Карвена.
Это письмо Карвена с необозначенным годом не могло
быть тем, на которое прислал известный конфискованный
ответ Орн, но по его содержанию Вард установил, что оно
было написано если не в 1750 году, то ненамного позже.
Имеет смысл привести это письмо целиком как образчик
стиля того, чья жизнь была столь ужасна. Адресовано оно
«Саймону», однако имя зачеркнуто (неизвестно, то ли Кар-
веном, то ли Орном).
«1 мая, Провиденс.
Брат!
Приветствую тебя, мой Старый добрый друг в Поклонении и
истинном Служении Тому, Кто наделит нас беспредельной Влас-
тью. Мне только что стало известно нечто интересное и для тебя
относительно Последних Событий и того, как теперь должно по-
ступать. Я не расположен следовать твоему примеру и бежать
Прочь из-за моих лет, ибо в Провиденсе, в отличие от других
мест, не гоняются за необычными Людьми и не тащат их в Суд.
Меня привязывают к месту Корабли и Товары, и я не могу по-
ступить, как ты, еще и из-за моей фермы в Потаксете, под кото-
рой есть То, что не будет тридцать лет ждать моего Возвращения
под Другим именем.
Однако и я готов к тяжелым временам, как я уже писал тебе,
поэтому постоянно думал о том, как возвратиться к Начатому,
если придется все Бросить. Вчера Ночью я узнал наконец Слова,
I 170]
которыми теперь могу призвать ЙОГ-СОТОТА, и в первый Раз
лицезрел того, о ком писал Ибн Шакабак в...........
Он сказал, что в третьем псалме Проклятой Книги содержится
Ключ. Когда Солнце перейдет в пятый Дом и Сатурн будет в Три-
аде, начерти пентаграмму Огня и трижды повтори девятый стих.
Этот же Стих повторяй каждую Страстную пятницу и в канун Дня
Всех Святых, и нечто появится во Внешних Сферах.
Из Старого Семени родится Тот, кто поглядит Назад, хотя
и не будет знать, что он ищет.
Но не будет Ничего, если не будет Наследника и если Соли
или Способ приготовления Солей не будет Прочитан для Него. А в
этом, признаюсь, я не предпринимал почти никаких Шагов и не
преуспел. Дело это трудное и движется медленно, а также требует
большого количества Опытов, для которых мне не хватает мате-
риала, несмотря на матросов из Вест-Индии. Да и Люди начинают
любопытствовать, хотя мне до сих пор удавалось держать их на
расстоянии. Купечество хуже Простонародья, ибо более дотошно
и пользуется доверием. Парсон и мистер Мерритт, боюсь, уже ве-
дут разговоры за моей спиной, но пока я не предвижу Опасности.
Химические вещества доставать легче, ибо в городе есть две хоро-
шие аптеки, которые принадлежат доктору Боуэну и Сэму Кэрью.
Я следую за Бореллием и много полезного нахожу у Абдулы Аль-
хазреда в седьмой книге. Все, что станет мне известно, будет из-
вестно и тебе. А пока не пренебреги Словами, которые я пишу тебе
отдельно, ибо они Правильные, если пожелаешь увидеть ЕГО. Ска-
жи нужные Стихи в Святую пятницу и в День Всех Святых, и если
Род не прервется, через много лет придет тот, кто оглянется на-
зад и использует те Соли или те Вещества для Солей, которые ты
оставишь ему. Смотри Книгу Иова XIV, 14.
У меня есть отличная лошадь, и я подумываю купить коляс-
ку, так как в Провиденсе одна уже есть (у мистера Меррита),
хотя дороги у нас плохие. Если ты расположен отправиться в
путь, то заверни ко мне. В Бостоне садись в почтовый дилижанс
и езжай через Дедхам, Рентам и Аттлборо, где есть отличные
таверны. Остановись у мистера Болкома в Рентаме, ибо у него
постели лучше, чем у мистера Хэтча, но обедать ходи к мистеру
Хэтчу, ибо у него повар лучше. Поверни в Провиденс возле По-
таксетского переката и поезжай мимо таверны мистера Сейлса.
Мой дом стоит против таверны мистера Эпенетуса Олни рядом
с Городской улицей, первый дом на Олни-корт. От Бостона до
Провиденса прим. XLIV мили.
Остаюсь твоим преданным другом и слугой во имя Алмон-
син-Метратона
Джозефус К.
Мистеру Саймону Орну, Уильям-лейн, Салем*.
1171]
Как ни странно, именно из этого письма Вард узнал о
точном местоположении дома Карвена в Провиденсе, ибо
никакие архивы не сохранили эти сведения. Находка ока-
залась вдвойне ценной, так как указывала на место, где
Карвен поставил свой новый дом в 1761 году и где он сто-
ит до сих пор. Вард отлично знал его еще из своих скита-
ний по Стэмперс-хилл. Кстати, он находился совсем неда-
леко от его собственного дома, построенного чуть выше на
холме, и принадлежал негритянской семье, занимавшейся
стиркой, уборкой и чисткой дымоходов.
Вард был под большим впечатлением от находки, сде-
ланной в далеком Салеме, которая дала ему доказательство
того, чем это семейное гнездо было в истории его собст-
венной семьи, и он решил немедленно по приезде обследо-
вать его. Более загадочные куски письма он счел символи-
ческими и не обратил на них внимания, хотя и отметил
с изумлением, что отлично помнит стих четырнадцатый в
четырнадцатой главе Книги Иова: «Когда умрет человек,
то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне
времени я ожидал бы, пока придет мне смена».
2
Юный Вард возвратился домой в состоянии приятного
возбуждения и всю субботу посвятил осмотру дома на Ол-
ни-корт. Этот дом, обветшавший со временем, никогда не
был роскошным — обыкновенное деревянное строение го-
родского типа в два с половиной этажа в стиле колониаль-
ного Провиденса, с остроугольной крышей, широкой тру-
бой посередине, великолепной резной дверью, над которой
было окошко веером, с треугольным фронтоном и строй-
ными дорическими колоннами. Он почти не подвергся пе-
ределкам, и Вард чувствовал, что подобрался совсем близ-
ко к страшной цели своих изысканий.
С негритянской семьей он был знаком, и Аза с толстой
женой Ханной почтительно проводили его внутрь. Здесь
перемен оказалось больше, чем можно было предположить,
глядя на дом снаружи, и Вард посетовал, что уже нет доб-
I 172]
рой половины каминных украшений и резных шкафов, а
великолепные деревянные панели и лепнина поломаны, за-
мазаны, расцарапаны или заклеены дешевыми бумажными
обоями. В целом он узнал гораздо меньше, чем ожидал,
однако он удовольствовался волнением, которое испытал,
стоя в стенах дома, принадлежавшего такому страшному
человеку, как Джозеф Карвен. Его затрясло, когда он заме-
тил, как тщательно стерта монограмма владельца со ста-
ринного медного дверного молотка.
С этого времени и до самого окончания школы Вард все
время проводил за расшифровкой рукописи Хатчинсона и
сбором сведений о Карвене. С расшифровкой у него ничего не
получалось, но сведений он вскоре собрал довольно много, и
много документов обнаружилось в частных архивах Нового
Лондона и Нью-Йорка, так что он собрался в путь. Поездка об-
наружилось очень продуктивной, ибо подарила ему письма
Феннера с рассказом об экспедиции на ферму Карвена и пере-
писку Найтингейла-Талбота, из которой он узнал о портрете
на деревянной панели в библиотеке Карвена. Его особенно за-
интересовал портрет, потому что ему очень хотелось знать, как
выглядел Джозеф Карвен, и он решил еще раз осмотреть дом
на Олни-корт в надежде найти изображение своего предка под
слоем старой краски или под обоями.
В начале августа Вард начал поиски, внимательно осмат-
ривая все стены во всех комнатах, которые могли служить
библиотекой их первому и зловещему хозяину. Особое вни-
мание Вард уделил большим панелям над каминами и уже
через час испытал ни с чем не сравнимое волнение, когда
соскреб немного краски с широкой панели над камином на
первом этаже и убедился, что она темнее остальных. Сделав
острым ножом еще несколько аккуратных соскобов, он уже
твердо знал, где находится писанный маслом портрет.
Проявив, как настоящий ученый, недюжинную выдерж-
ку, мальчик не стал рисковать портретом, хотя ему очень
хотелось немедленно его увидеть, и удалился за професси-
ональной подмогой. Через три дня он возвратился с извест-
ным художником, мистером Уолтером Дуайтом, чья мас-
терская располагалась недалеко от Колледж-хилл. Опыт-
I 173]
ный реставратор немедленно принялся за работу, действуя
профессионально и применяя правильные химикаты. Ста-
рый Аза и его жена, несколько встревоженные поведением
странных визитеров, были щедро вознаграждены за причи-
ненное неудобство.
День за днем, пока художник делал свое дело, Чарльз
Вард с возрастающим любопытством следил за появлением
новых линий и теней, извлекаемых из забвения. Дуайт на-
чал с нижней части панели, а так как портрет был сделан
в три четверти натуральной величины, то лицо появилось
далеко не сразу. Сначала Вард убедился, что перед ним
худощавый стройный мужчина в темно-синем камзоле, вы-
шитом жилете, коротких штанах из черного атласа и белых
шелковых чулках, сидевший в резном деревянном кресле
на фоне окна, в котором видны были причал и корабли.
Когда Дуайт расчищал голову, то первым делом он взялся
за аккуратный парик, а потом за тонкое, спокойное, ничем
не примечательное лицо, показавшееся знакомым и Варду,
и художнику. Лишь в самом конце, когда бледное лицо
было расчищено полностью, у художника и его заказчика
от изумления перехватило дыхание. Они поняли, какую
зловещую шутку сыграла непредсказуемая наследственность.
Только когда художник в последний раз прикоснулся к
портрету и на свет явилось то, что столетиями было скрыто
от людских глаз, пораженный Чарльз Декстер Вард, вечно
устремленный в прошлое, увидел самого себя в облике своего
ужасного прапрапрадедушки.
Вард привел родителей, чтобы они тоже посмотрели на
его открытие, и его отец немедленно решил купить портрет,
хотя он был выполнен на деревянной стенной панели. Сход-
ство с сыном, несмотря на облачение восемнадцатого века,
было поразительным. Природа ровно через полтора столе-
тия создала двойника Джозефа Карвена. Зато миссис Вард
совсем не походила на своего предка, хотя она вспомнила
кое-кого из своих родственников, которые были похожи и на
ее сына, и на давно умершего Джозефа Карвена.
Ей открытие пришлось не по душе, и она сказала мужу,
что портрет лучше сжечь, чем тащить в дом. Она уверяла,
I 174]
что не видит в нем ничего хорошего, наоборот, он противен
ей своим сходством с Чарльзом. Однако мистер Вард был
человеком действия, властным дельцом, который заправлял
большими делами, имея многочисленные ткацкие фабрики
в Риверсайде и долине Потаксет, поэтому не имел обыкно-
вения прислушиваться к женской болтовне. Портрет про-
извел на него неизгладимое впечатление сходством с его
сыном, и он не сомневался, что мальчик заслужил такой
подарок. Нечего и говорить, что тот немедленно встал на
сторону отца, и через несколько дней мистер Вард, пригла-
сив владельца дома и нотариуса, маленького человечка с
крысиным лицом и глуховатым голосом, стал владельцем
камина и панели с портретом, сразу назвав сумму, которая
исключила возможность торговли и почти неизбежных се-
тований на трудную жизнь.
Оставалось только перенести панель в дом Вардов, где
для нее уже было приготовлено место над электрическим
камином в кабинете Чарльза на третьем этаже. На Чарльза
была возложена обязанность проследить за перемещением
портрета, и двадцать восьмого августа он сопровождал двух
опытных рабочих из фирмы Крукера в дом на Олни-корт,
где камин и панель над камином были с большой осторож-
ностью вынуты из стены и перенесены в машину.
Глазам присутствовавших открылась кирпичная кладка
дымохода, и там-то юный Вард обнаружил углубление шири-
ной в фут, по-видимому на уровне нарисованной головы.
Сгорая от любопытства, он заглянул внутрь и нашел кроме
пыли пожелтевшие бумаги и толстую тетрадь в переплете, а
еще несколько кусочков истлевшей ткани, в которую они, ви-
димо, были когда-то завернуты. Сдув пыль и обтерев грязь,
Вард взглянул на надпись и сразу же узнал почерк, который в
первый раз увидел в институте Эссекса: «Журнал и заметки
Джоз. Карвена, джентльмена, родом из Салема и проживаю-
щего в городе Провиденс».
Безмерно взволнованный своей находкой, Вард показал
тетрадь рабочим, которые были с ним. Они клятвенно под-
твердили подлинность найденных бумаг, и доктор Виллетт
опирается на их свидетельство, выстраивая свою теорию, го-
1175]
ворящую о том, что юноша не был сумасшедшим, когда про-
явились первые странности в его поведении. Все бумаги бы-
ли исписаны рукой Карвена, и на одной из них, вероятно
самой важной, Вард прочитал: «Тому, кто придет потом; как
ему одолеть время и пространство». Другая оказалась шиф-
рованной, однако Вард не стал расстраиваться, предполо-
жив, что шифр тот же, что в рукописи Хатчинсона, который
до тех пор ему не поддавался. Зато на третьем листе он на-
шел ключ к шифру. Четвертый и пятый лист были адресо-
ваны «Эдв. Хатчинсону, эсквайру, и Иедедии Орну, эсквай-
ру, либо их наследнику или наследникам, либо лицам, их
представляющим». Шестой — последний — лист был оза-
главлен: «Джозеф Карвен, его жизнь и путешествия между
годами 1678 и 1687, где он бывал, кого видел и что узнал».
3
Мы как раз подошли к тому времени, которое более
ортодоксальные психиатры считают началом психического
заболевания Чарльза Варда. Обнаружив бумаги и тетрадь,
мальчик тотчас же заглянул в них и нашел нечто, поразив-
шее его до глубины души. Показывая заглавия рабочим, он
принял все предосторожности, чтобы они не прочитали боль-
ше, и беспокоился об этом гораздо сильнее, чем предпола-
гало историческое значение находки. Возвратившись до-
мой, он смущенно сообщил новость родителям, словно ему
хотелось внушить им, как важны попавшие ему в руки бу-
маги, но так, чтобы они поверили ему на слово. Он даже
не показал им заголовки, а только сказал о документах,
написанных рукой Джозефа Карвена, «в основном шифро-
ванных», которые требуют тщательного изучения для по-
нимания их истинного смысла. Похоже, он и рабочим ничего
не показал бы, если бы они не загорелись любопытством.
Скорее всего ему не хотелось демонстрировать нарочитую
скрытность, чтобы не возбуждать лишнего интереса.
Всю ночь Чарльз Вард в своей комнате читал найден-
ные бумаги и не оторвался от них, даже когда наступило
утро. Его еда, по его настоятельной просьбе, после того как
I 176]
мать послала узнать, почему он не спускается к завтраку,
была послана ему наверх, и он появился лишь на несколько
минут, когда пришли рабочие устанавливать камин в его
кабинете и вешать деревянную панель с портретом. Сле-
дующую ночь он спал урывками, не раздеваясь, и лихора-
дочно расшифровывал рукопись. Утром его мать обратила
внимание, что он занимается фотокопией трактата Хатчин-
сона, который раньше часто ей показывал, но в ответ на ее
расспросы он сказал, что ключ Карвена к нему не подходит.
Днем, оторвавшись от бумаг, он нетерпеливо следил за тем,
как рабочие крепили панель над великолепным электричес-
ким камином, выдвигая чуть вперед стену над ним, словно в
ней в самом деле есть дымоход, и закрывая ее другими
панелями под стать остальным в комнате. Передняя панель
с портретом была установлена на петлях и стала заодно
дверью устроенного за ней шкафа. Когда рабочие ушли, он
перешел в кабинет и то смотрел в разложенные перед ним
бумаги, то на портрет, словно видел перед собой истори-
ческое зеркало.
Припоминая его поведение в это время, родители Чарль-
за Варда говорили о том, как в нем проявлялась отсутство-
вавшая раньше скрытность. От слуг он редко прятал бумаги,
которыми занимался, так как совершенно справедливо по-
лагал, что они все равно не разберут причудливый несовре-
менный почерк Джозефа Карвена. А вот с родителями он
вел себя осторожнее. Если изучаемая им страница не пред-
ставляла собой сплошной шифр, россыпь загадочных знаков
или непонятных идеограмм (как, например: «Тому, кто при-
дет потом...»), то он закрывал ее ничего не значащей писа-
ниной, пока посетитель не покидал его комнату. На ночь он
запирал бумаги на ключ в старинный ларец и так же посту-
пал, уходя из комнаты. Вскоре его жизнь вошла в привыч-
ную колею, разве что он прекратил свои долгие скитания по
городу и теперь почти постоянно находился дома.
Начались занятия в школе, в которой он учился в послед-
нем классе, и это, по-видимому, ужасно ему досаждало, отче-
го он постоянно повторял, как ему не хочется тратить время
на колледж. Он говорил, что проводит собственные важные
[177]
исследования, благодаря которым получит куда больше до-
ступа к любым знаниям, чем в каком бы то ни было универ-
ситете.
Естественно, только человек, уже имеющий репутацию
кабинетного червя со странностями, мог бы долго вести
такой образ жизни, не привлекая к себе особого внимания.
Вард же всегда этим отличался, и его родители не столько
удивились, сколько огорчились его скрытности. Но и они
сочли довольно странным то, что он ничего им не показы-
вает из своих сокровищ и не рассказывает о расшифрован-
ных документах. Однако Чарльз просил их подождать, по-
ка у него будет что-то стоящее внимания, но шли недели
и в отношениях между мальчиком и старшими стала на-
растать напряженность, тем более что его мать постоянно
выражала недовольство его интересом к Джозефу Карвену.
В октябре Вард снова зачастил в библиотеки, однако те-
перь его не интересовала старина. Колдовство и магия, ок-
культизм и демонология стали предметом его изучения, а
когда хранилища Провиденса иссякли, он отправился в Бос-
тон в библиотеку на Копли-сквер, прославившуюся своими
богатыми фондами, в библиотеку Уайденера в Гарварде и
Сионистскую научную библиотеку в Бруклине, где можно
было отыскать самые редкие книги по библейской тематике.
Он и сам накупил множество книг и даже заказал стеллаж
для них в свой кабинет, а на рождественские каникулы со-
вершил несколько поездок, в том числе в Салем, чтобы про-
смотреть рукописные материалы в институте Эссекса.
Примерно в середине января 1920 года на лице Варда по-
явилось выражение победителя, которое он никак не объяс-
нял. За работой над рукописью Хатчинсона его больше не
видели. Вместо этого он взялся за химические опыты, при-
способив для них неиспользуемый чердак, и изучение ста-
тистических данных в городских архивах Провиденса. Оп-
рошенные впоследствии местные поставщики лекарств и хи-
мических веществ для научных лабораторий представили на
редкость бессмысленный список того, что заказывал Вард,
зато в архивах и библиотеках пришли к единому мнению на-
счет интересовавших Варда материалов. Он лихорадочно
I 178]
искал могилу Джозефа Карвена, с надгробия которой когда-
то предусмотрительно стерли его имя.
Понемногу родителям Варда стало ясно, что с их сыном
творится неладное. Чарльз и прежде самозабвенно преда-
вался своим увлечениям, но такая таинственность и погло-
щенность странными поисками были ненормальными даже
для него. Школьные занятия его совсем не интересовали,
и хотя все экзамены он сдавал благополучно, было совер-
шенно очевидно, что от былого усердия не осталось и сле-
да. Совсем другое занимало его мысли. Если он не работал
в своей новой лаборатории, обложенный со всех сторон
алхимическими трактатами, то штудировал погребальные
книги или изучал оккультные науки в кабинете, где с па-
нели над камином на северной стене бесстрастно взирал на
своего потомка поразительно — и все больше — походив-
ший на него Джозеф Карвен.
В конце марта Вард прибавил к своим занятиям в архиве
малопривлекательные поездки на старые городские кладби-
ща. Зачем это было ему надо, стало ясно позже, когда в город-
ском архиве сообщили, что он как будто нашел ключ к раз-
гадке. Он резко изменил направление поиска, и теперь ему
требовалась могила некоего Нафтали Филда, а не Джозефа
Карвена, и эту перемену удалось объяснить, когда по его сто-
пам была отыскана оборванная на середине запись о захоро-
нении необычного гроба Карвена, чудом избежавшая уничто-
жения: «10 фут. южнее и 5 фут. западнее могилы Нафтали
Филда на------------». Отсутствие в уцелевшей половине
указания на кладбище осложнило поиск, и могила Нафтали
Филда долгое время казалась такой же ирреальной, как моги-
ла самого Джозефа Карвена, однако в отношении Нафтали
Филда не существовало всеобщего заговора молчания и мож-
но было надеяться рано или поздно отыскать надгробный ка-
мень, даже если не повезет в архиве. Вот Чарльз и ходил по
всем кладбищам, начиная с церкви Святого Иоанна (бывшей
Королевской) до старинных захоронений конгрегационалис-
тов посреди кладбища в Свон-Пойнте, так как он уже нашел
запись о том, что единственный живший в Провиденсе Наф-
тали Филд (умерший в 1729 году) был баптистом.
I 179]
4
Ближе к маю доктор Виллетт, по просьбе отца Варда
ознакомившись со всеми сведениями о Джозефе Карвене,
которые Чарльз сообщил родителям, взялся поговорить с
юношей. Толку от этого не было почти никакого, ибо Вил-
летт все время чувствовал, что Чарльз прекрасно владеет
собой и занят действительно важными делами, но, по край-
ней мере, он дал рациональное объяснение своему поведе-
нию в последнее время. Довольно сухой и бесстрастный по
своему типу человек, которого нелегко чем-либо вывести
из равновесия, Чарльз с готовностью рассказал о своих по-
исках, но умолчал об их цели. Он заявил, что бумаги его
предка содержат потрясающие тайны, неизвестные тогдаш-
ней науке, и хотя большей частью они зашифрованы, все
равно по своему значению сравнимы лишь с открытиями
монаха Бэкона и даже превосходят их. Однако они совер-
шенно бессмысленны, если существуют в отрыве от пока
недоступных Чарльзу знаний, так что открывать их миру,
вооруженному лишь современной наукой, — значит лишить
их привлекательности. Чтобы занять достойное место в ис-
тории человеческой мысли, они должны быть соотнесены
со своим временем и окружением, чем, собственно, Вард
как раз и занимается. Он старается как можно быстрее вос-
становить для себя забытые старые искусства, с помощью
которых сможет правильно интерпретировать сведения, по-
лученные им о Карвене, и тогда обо всем подробно расска-
жет всему миру. Даже Эйнштейн, заявил Чарльз, не сумел
так революционизировать современную концепцию миро-
здания.
Что же до кладбищенских прогулок, цель которых Чарльз
немедленно подтвердил, не вдаваясь в подробности, то он
сказал, будто у него имеются основания предполагать нали-
чие неких мистических символов, выгравированных на над-
гробии согласно завещанию Джозефа Карвена и не стертых
вместе с его именем благодаря невежеству горожан, а они со-
вершенно необходимы для окончательной разгадки его шиф-
ровальной системы. Карвен, по его мнению, хотел сохранить
[ 180]
тайну и поэтому разбросал свои данные в самом причудли-
вом порядке.
Когда доктор Виллетт попросил показать ему загадоч-
ные документы, Вард проявил большое недовольство и по-
старался отделаться от доктора, подсунув ему фотокопию
рукописи Хатчинсона, формулу Орна и диаграммы, но в
конце концов все-таки уступил и показал кое-что — «Жур-
нал и записки», шифрованное (заглавие тоже шифрован-
ное) послание с формулами «Тому, кто придет потом...»,
позволив взглянуть на непонятные письмена.
Еще он тщательно выбрал в дневнике самую невинную
страницу, и доктор Виллетт познакомился с почерком Кар-
вена, отметив про себя, что и почерк, и стиль принадлежат
семнадцатому столетию, хотя автор прожил довольно долго
в восемнадцатом веке, и удостоверившись в подлинности
документа. Текст показался ему незначительным, и позднее
он вспомнил только кусочек из него:
♦Среда, 16 окт. 1754. Сегодня мой шлюп покинул Лондон, имея
на борту новых двадцать человек из Вест-Индии, испанцев с Марти-
ники и голландцев с Суринама. Похоже, голландцы что-то прослы-
шали и готовы сбежать, но я пригляжу за ними. Для мистера Найта
Декстера в Массачусетсе 120 штук камлота, 100 штук цветного тон-
кого камлота, 20 штук синей фланели, 100 штук саржи «шаллун»,
50 штук каламянки, по 300 штук чесучи и легкого шелка. Для мис-
тера Грина из «Слона» 50 галлонов сидра, 20 больших кастрюль,
15 котлов, 10 связок копченых языков. Для мистера Перриго 1 на-
бор столярных инструментов. Для мистера Найтингейла 50 стоп
лучшей писчей бумаги. Ночью трижды сказал САВАОФ, но никто
не явился. Надо получше расспросить мистера X. в Трансильвании,
хотя очень трудно до него добраться, но странно, что он не может
научить меня тому, чем сам владеет уже сто лет. Саймон не пишет
несколько недель, но скоро, верно, будет письмо».
Едва доктор Виллетт дочитал эту страницу и перевер-
нул ее, как Вард едва не вырвал тетрадь у него из рук, так
что на другой странице доктор увидел всего пару фраз,
однако, как ни странно, они крепко врезались ему в память:
♦Стих из Проклятой Книги говорить пять Страстных пятниц
и четыре Дня Всех Святых, и тогда, будем надеяться, нечто ро-
дится Вне Сфер. Я призову Того, кто должен Прийти, если буду
[181]
уверен, что он будет и будет думать о Прошлом и смотреть сквозь
годы, и для него я должен приготовить Соли либо То, из чего
приготовлять их».
Больше Виллетт ничего не успел прочитать, однако и
этого было довольно, чтобы нарисованное лицо Джозефа
Карвена, бесстрастно взиравшего на них с портрета, вселило
в него неясный страх. С тех пор у него появилась странная
фантазия — по крайней мере, его медицинское образова-
ние убедило его в том, что это фантазия, — будто глаза на
портрете хотели бы следить, если на самом деле не следили,
за юным Бардом, когда он отправлялся ходить по комнате.
Перед уходом доктор Виллетт еще раз близко подошел
к портрету, вновь удивляясь поразительному сходству его с
Чарльзом и запоминая каждую черточку бледного загадоч-
ного лица вплоть до крошечного шрама на гладком лбу над
правым глазом. Доктор Виллетт решил, что Космо Алекзэн-
дер был художником, достойным Шотландии, которая дала
миру Реборна, и не хуже своего знаменитого ученика Джил-
берта Стюарта.
Успокоенные доктором насчет того, что душевное здоро-
вье их сына вне опасности и он занят исследованиями, кото-
рые и вправду могут оказаться очень важными, Варды до-
вольно спокойно отнеслись к тому, что Чарльз отказался от
колледжа. Он заявил, что у него дела посерьезнее, и выразил
желание поехать на следующий год за грашгцу, чтобы полу-
чить сведения, которых он не может добыть в Америке. Стар-
ший Вард отклонил столь нелепое для восемнадцатилетнето
мальчишки требование, но сдался перед его упорным нежела-
нием учиться в университете, так что после неблестящего
окончания школы Мозеса Брауна три года Чарльз упорно за-
нимался оккультизмом и обследованием кладбищ.
Он уже заимел репутацию молодого человека со стран-
ностями и еще упорнее избегал встреч с друзьями его семьи,
чем раньше, много времени посвящая своей работе, которую
прерывал только ради поездок в другие города, где он мог
найти интересовавшие его сведения. Однажды он отправился
на юг, чтобы поговорить со старым мулатом, который жил на
болоте и о котором в газете была напечатана любопытная за-
I 182]
метка. Он посетил деревушку в Адирондаксе, где еще храни-
ли верность старым и непонятным обрядам, однако в Старый
Свет, куда он рвался всей душой, родители его не отпускали.
В апреле 1923 года Чарльз Вард стал совершеннолетним,
а до этого- он получил небольшое наследство от дедушки с
материнской стороны, так что решил наконец совершить до
тех пор невозможное путешествие но Европе. О своем пред-
полагаемом маршруте он не сказал почти ничего, разве что
его занятия требуют посещения разных мест, но обещал обо
всем писать своим родителям. Когда они поняли, что отгово-
рить его не удастся, то перестали ему препятствовать и даже
оказали существенную поддержку.
Итак, в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль,
получив прощальное благословение отца и матери, которые
проводили его до Бостона и долго махали ему с набереж-
ной Белая Звезда в Чарлстауне. Письма вскоре подтверди-
ли, что он без всяких неприятностей добрался до Лондона
и поселился в хорошей квартире на Грейт-Расселл-стрит,
где собирался жить долго, но избегать встреч с друзьями
семьи, пока не изучит все интересующие его фонды Бри-
танского музея. О своей будничной жизни он почти не пи-
сал, да и писать-то, в общем, было нечего. Все его время
занимали занятия в библиотеке и опыты, и он упомянул о
лаборатории, которую устроил в одной из комнат. О ски-
таниях среди древностей великого старого города с его ста-
ринными соборами и путаницей улиц и переулков, которые
то таинственно кружат на одном месте, а то неожиданно
выводят на удивительный простор, Чарльз Вард ничего не
писал, и родители сочли это добрым знаком, предположив,
что он полностью поглощен своими новыми занятиями.
В июне 1924 года коротеньким письмом он сообщил о
своем отъезде в Париж, куда уже совершил две короткие по-
ездки ради Национальной библиотеки. Следующие три меся-
ца он посылал лишь открытки, поселившись на улице Свято-
го Иоанна и сообщая о каких-то особых поисках в редких ру-
кописях неизвестного частного владельца. Знакомств Чарльз
избегал, и никто из туристов не привозил о нем весточки. По-
том он перестал писать. А в октябре Варды получили открыт-
I 183 ]
ку с видом Праги, из которой следовало, что Чарльз уже в
этом старинном городе ради одного очень старого человека,
который является последним живым носителем загадочной
средневековой информации. Он послал свой адрес в Нойш-
тадте, где собирался пробыть до следующего января, а потом
отправил несколько открыток из Вены, в которых сообщил,
что едет немного восточнее, куда его пригласил один из его
корреспондентов и коллег по оккультизму.
Следующая открытка пришла из Клаузенбурга в Транс-
ильвании, и в ней Чарльз писал, что близок к цели. Он
собирался посетить барона Ференци, чье поместье распо-
лагалось в горах восточнее Рагузы, и просил писать ему
туда на имя благородного господина. Через неделю пришла
еще одна открытка из Рагузы, сообщавшая, что его ждет
экипаж, присланный за ним из горной деревни, и после
этого Чарльз Вард долго не давал о себе знать.
До мая он не отвечал на частые послания своих роди-
телей, и только тогда сообщил, что летом не сможет встре-
титься с матерью ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Риме,
так как его родители тоже собрались в путешествие. Он
писал, что его изыскания требуют его постоянного присут-
ствия, а замок барона Ференци не приспособлен для при-
ема гостей. Он находится на крутом склоне в заросших
лесом горах, и даже местные жители обходят эти места
стороной, так что нормальным людям здесь трудно чувст-
вовать себя комфортно. Да и барон не такой человек, чтобы
понравиться добропорядочным путешественникам из Новой
Англии. Его внешность и поведение не совсем обычные, да
и возраст способен внушить некоторые опасения. Чарльз
писал, что родителям лучше оставаться в Провиденсе и там
ждать его возвращения, которое уже совсем близко.
Однако Чарльз Вард возвратился лишь в мае 1925 года. За-
ранее предупредив родителей несколькими открытками, юный
путешественник без приключений добрался до Нью-Йорка на
корабле «Гомерический», долгий путь от Нью-Йорка до Про-
виденса проделал на поезде, с жадностью впитывая запахи и
краски зеленых холмов, цветущих садов и белых городов ве-
сеннего Коннектикута — вновь почти после четырехлетнего
I 184]
перерыва пробуя на вкус старую Новую Англию. Когда он
пересек Покатук и оказался в Род-Айленде, сверкающем позо-
лотой весеннего солнечного дня, сердце у него забилось уча-
щенно, а въезд в Провиденс по Резервуар-авеню и Элмвуд-аве-
пю был таким чудесным, что у Чарльза перехватило дыхание,
несмотря на мистические бездны, в которых он пребывал в
последнее время. С площади, где сходятся Броуд-стрит, Уэй-
боссет-стрит и Эмпайр-стрит, в огне заходящего солнца ему
открылся вид на милые знакомые дома и купола, и шпили ста-
рого города, и он странно дернул головой, когда поезд повез
его дальше на вокзал за Билтмор, открывая его взгляду огром-
ный купол и нежную зелень древнего холма, утыканного дома-
ми с высокими крышами, и шпиль колониальных времен Пер-
вой баптистской церкви, розовевшей в сказочном вечернем
свете на фоне свежей весенней листвы.
Старый Провиденс! Это место и таинственные силы его
долгой истории подарили ему жизнь и призвали его обратно
к чудесам, границы которых неведомы никакому пророку.
В этом городе его ждали прекрасные или ужасные тайны, к
открытию которых он готовился долгие годы путешествий
и упорной работы. Такси привезло его на Почтовую пло-
щадь, с которой видны река и старый крытый рынок, и ку-
сочек бухты, потом оно поехало вверх по крутой Уотермен-
стрит, откуда были видны большой сверкающий купол и ос-
вещенные заходящим солнцем ионические колонны церкви
«христианской науки», мимо великолепных старых особня-
ков, с детства знакомых его глазам, и кирпичных тротуаров,
по которым он часто ходил в юности.
Наконец белая ферма осталась справа, а слева показал-
ся старый портик и солидный кирпичный фасад дома, в
котором он родился. В сумерках Чарльз Вард переступил
порог родного дома.
5
Психиатры чуть менее ортодоксальные, чем доктор Ли-
ман, приписывают начало душевного нездоровья Чарльза
Варда его путешествию в Европу. Соглашаясь с тем, что он
[185]
был в здравом уме, когда уезжал из Америки, они утверж-
дают, что его поведение кардинальным образом изменилось
после его возвращения. Однако доктор Виллетт с ними не
согласен. Он настаивает на том, что все началось позже, и
странности молодого человека на этой стадии приписывает
ритуалам, которые он узнал за границей, очень странным
ритуалам, это правда, но никоим образом не вызывающим
психические отклонения в отправляющем их человеке.
Повзрослевший и возмужавший Вард сохранил совершен-
но нормальные реакции и в нескольких беседах с доктором
Виллеттом выказал уравновешенность, на какую ни один без-
умец — даже скрывающий свое безумие — не способен. Слухи
о безумии, возникшие в это время, были спровоцированы зву-
ками, которые в любое время суток доносились из чердачной
лаборатории, где Вард проводил почти все время. Люди слы-
шали распевы, заклинания, громовые декламации в самых не-
обычных ритмах, и хотя звучал всегда голос самого Варда, что-
то в нем появлялось такое, отчего у случайных слушателей
кровь стыла в жилах. Ни от кого не укрылось, что Ниг, люби-
мый черный кот Вардов, шипел и выгибал спину, едва первые
звуки доносились сверху.
Запахи, которые время от времени вырывались из лабо-
ратории, тоже были на редкость странными, иногда неприят-
ными, но чаще легкими, почти неуловимыми, внушавшими
фантастические образы. Вдохнувшие их люди обыкновенно
видели, сколько хватало глаз, причудливые холмы или бес-
счетных сфинксов и гиппогрифов, которые терялись вдали.
Вард не возобновил своих прежних скитаний по городу
и с головой ушел в изучение странных книг, которые он
привез с собой. Он сразу же стал ставить не менее странные
опыты, сказав, что путешествие по Европе во много раз рас-
ширило его возможности и вскоре он сделает великое от-
крытие. Повзрослевший юноша стал еще больше походить
на портрет Карвена в его кабинете, и доктор Виллетт час-
тенько останавливался возле камина, когда приходил в дом,
каждый раз заново поражаясь неправдоподобному сходству
и отмечая, что только шрам над правым глазом отличает
мертвого колдуна от его живого потомка.
I 186 1
Доктор Виллетт приходил по просьбе родителей Чарльза
Варда, и его беседы с Чарльзом были весьма любопытны. Тот
никогда не отказывался поговорить с доктором, однако нельзя
было не понять, что душа младшего Варда для всех закрыта.
Часто доктор замечал в его комнате странные вещи — малень-
кие восковые и несколько утрированные изображения на пол-
ках и на столе, полустертые круги, треугольники и пентаграм-
мы, нарисованные мелом или углем на полу посреди комнаты.
И каждую ночь уже чуть ли не по всему дому разносились пес-
нопения и заклинания, так что Вардам стало трудно удержи-
вать у себя прислугу и пресекать разговоры о безумии их сына.
В январе 1927 года произошло нечто странное. Как-то
в полночь, когда Чарльз, по своему обыкновению, громко
распевал у себя, со стороны бухты налетел ледяной ветер
и земля слабо закачалась под ногами. Не было ни одного
человека по соседству, который бы этого не заметил. Кот
выказал невиданный прежде страх, и все собаки, не меньше
чем на милю кругом, разом залаяли. Это было прелюдией
к страшной грозе, совершенно небывалому явлению в это
время года, да еще такой грозе, что мистер и миссис Вард
испугались, как бы дом не сгорел.
Они побежали наверх посмотреть на возможные повреж-
дения, но у двери на чердак их встретил Чарльз — бледный,
спокойный и решительный, с почти пугающим выражением
триумфа и важности на лице. Он уверил, что с домом ничего
не случилось, а буря скоро закончится. Немного постояв в не-
решительности, они увидели в окно, что Чарльз прав, так как
молния вспыхивала все дальше4 и дальше от их дома и дере-
вья перестали гнуться до земли под ветром и дождем. Гром
постепенно стих, слышался уже только глухой рокот, потом и
его не стало. Вновь выглянули звезды, и ликование на лице
Чарльза Варда сменилось весьма необычным выражением.
Месяца два после этого Вард гораздо меньше времени
проводил в своей лаборатории, выказав странный интерес к
погоде и сделав странные запросы насчет весеннего таяния
снега. Как-то в марте он около полуночи вышел из дома и
вернулся только под утро; по крайней мере, его мать услы-
хала шум мотора, затихший возле их двери. До нее донес-
[187]
лись приглушенные ругательства, и она подошла к окну. Че-
тыре человека в темном вытащили из машины длинный
ящик и по указанию Чарльза понесли его к боковой двери.
Она слышала тяжелое дыхание и топот ног, потом глухой
стук на чердаке, после чего мужчины спустились по лестни-
це, вновь появились на улице и уехали на своем грузовике.
На другой день Чарльз вновь заперся в своей лаборатории
и, задернув шторы, стал работать с каким-то металлом. Дверь
он никому не открывал и упорно отказывался от еды. Около
полудня послышался как будто шум борьбы, потом страш-
ный крик и грохот, словно что-то упало, но когда миссис Вард
постучала в дверь, ее сын слабым голосом сказал, что ничего
не случилось. Еще он сказал, что отвратительная и ни на что
не похожая вонь, выползавшая из-под двери, совершенно без-
вредна и придется ее потерпеть. Короче говоря, он отказался
выйти, но обещал обедать вместе со всеми. И он появился
ближе к вечеру, когда перестало слышаться странное шипе-
ние с чердака, появился как будто сильно постаревший и осу-
нувшийся, запретив кому бы то ни было подходить к двери
лаборатории. Это стало началом нового периода тайн, потому
что с того дня никому не разрешалось входить в его загадоч-
ную лабораторию и примыкавший к ней «склад», которые он
сам мыл, сам чистил и сам расширил, прибавив к уже имею-
щимся помещениям спальню. Чарльз переселился на чердак,
забрав туда из библиотеки все нужные ему книги, пока он не
купил бунгало в Потаксете и не перебрался туда со всем обо-
рудованием для опытов.
Вечером Чарльз первым взял газету и, верно, случайно
оторвал от нее кусок. Позднее доктор Виллетт установил,
в какой день это случилось, опросив членов семьи и при-
слугу, отыскал в редакции «Джорнал» экземпляр и восста-
новил утраченную заметку.
«НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ
ОРУДУЮТ ПОХИТИТЕЛИ ТРУПОВ
Сегодня утром Роберт Харт, ночной сторож на Северном клад-
бище, наткнулся среди самых старых захоронений на группу муж-
чин, у которых был грузовик, и, по-видимому, спугнул их прежде,
чем они успели сделать свое дело.
I 188]
Это случилось в четыре часа утра. Внимание Харта привлек
шум мотора, и он, отправившись посмотреть, что происходит, уви-
дел метрах в ста большой грузовик на главной аллее, но не смог
приблизиться к нему, так как топотом выдал свое присутствие.
Мужчины торопливо засунули ящик в грузовик и быстро уехали.
11оскольку ни одна могила не была потревожена, Харт решил, что
они хотели закопать ящик.
Вероятно, копатели долго работали прежде, чем их обнаружи-
ли, потому что Харт увидел глубокую яму немного в стороне, в
том месте, которое называется Амоса-филд и с которого давно
уже исчезли многие надгробные камни. Яма оказалась широкой
и глубокой, как могила, и пустой. Судя по кладбищенским реги-
страционным книгам, в ней не было захоронения.
Сержант Райли осмотрел яму и высказал предположение, что
ее вырыли бутлегеры, которые постоянно ищут место, где можно
надежно спрятать крепкие напитки. Отвечая на вопросы, Харт
упомянул, что грузовик как будто поехал в сторону Рошамбо-аве-
ню, но утверждать это он не мог».
В течение нескольких дней домашние почти не видели
Чарльза. Устроив себе на чердаке спальню, он вовсе не показы-
вался на глаза, так как по его приказу еду ему приносили на-
верх, и он забирал ее после ухода служанки. Непонятные за-
клинания и немелодичные песнопения время от времени во-
зобновлялись, а между ними можно было слышать звяканье
стекла, шипение реактивов, шум воды, рев газовой горелки.
Из-под двери часто просачивались неведомые запахи, ничего
общего не имевшие с теми, что бывали раньше. Растерянность
же молодого человека, стоило ему хотя бы ненадолго покинуть
свое убежище, была такого рода, что могла пробудить самые
невероятные подозрения. Однажды он чуть ли не бегом отпра-
вился в «Атенеум» за нужной ему книгой, а в другой раз нанял
кого-то, чтобы ему привезли в высшей степени загадочную
книгу из Бостона. Родители Варда не могли избавиться от тре-
вожного ожидания, но и они, и доктор Виллетт признавались
себе в своей полной беспомощности.
6
Пятнадцатого апреля произошло нечто важное. Хотя, в
общем-то, качественно все оставалось по-прежнему, но ко-
I 189]
личественно это было не так, и доктор Виллетт считает это
важным. Дело было в Страстную пятницу, кое обстоятель-
ство прислуга сочла едва ли не основополагающим, а ос-
тальные восприняли как простое совпадение. К вечеру мо-
лодой Вард принялся необычно громко повторять одно и
то же заклинание, одновременно что-то сжигая, отчего за-
пах распространился по всему дому.
Заклинание было так хорошо слышно в коридоре, не-
смотря на запертую дверь, что миссис Вард, притаившаяся
там в беспокойном ожидании, невольно его запомнила, а по-
том записала по просьбе доктора Виллетта. Впоследствии
доктор Виллетт узнал, что это заклинание почти в точности
совпадает с найденным в мистических писаниях Элифаса
Леви, этого таинственного человека, который первым ткнул-
ся в запретную дверь и видел пугающие запредельные дали.
Вард произносил его на латыни:
Заклинаю Адонаи Элоимом, Адонаи Иеговой,
Адонаи Саваофом, Метратоном Оу Агла Метоном,
Словом питона, тайной саламандр,
Духом сильфа, телом гнома,
Демонов Божеством, Альмонсином, Гибором,
Иехошуа, Эвамом, Зариатнатмиком,
Приди, приди, приди!
Это продолжалось без перерыва часа два, и все время захо-
дились в лае собаки. Собаки лаяли не только по соседству, о
чем можно судить по газетам, вышедшим на другой день, но
и в доме Вардов. На них не обратили внимания из-за просо-
чившегося во все комнаты непонятного и зловещего запаха,
какого они до этого ни разу не чувствовали и с тех пор не чув-
ствовали тоже. Неожиданно вспыхнула как будто молния, ко-
торая была очень яркой, даже ослепительной, если бы она слу-
чилась не днем, а потом раздался голос, который напомнил о
дальнем раскате грома и который никто из слышавших его не
забыл, потому что он был низким, зловещим и совсем не похо-
жим на голос Чарльза Варда. Он сотряс дом, и по крайней мере
двое соседей ясно слышали его, несмотря на лай собак.
Миссис Вард, в отчаянии не покидавшая чердак, задрожа-
ла, узнав его дьявольское происхождение, ибо Чарльз расска-
I190J
зывал ей, как писали о нем старые книги и как он гремел, судя
по письмам Феннера, над фермой в Потаксете в ту ночь, ког-
да исчез Джозеф Карвен. Она не могла ошибиться, так как
Чарльз когда-то, когда они еще много разговаривали о Карве-
не, очень живо все ей описал и она запомнила часть давнего
и непонятного заклинания: «ДИЕС МИЕС ДЖЕХЕТ БЕНЕ
ДОСЕФ ДУВЕМА ЭНИТЕМАУС».
Сразу после этого ненадолго потемнело вокруг, словно
вдруг наступил вечер, потом появился новый сильный за-
пах, совершенно незнакомый и столь же невыносимый, как
прежний. Чарльз продолжал произносить заклинание, и его
мать слышала нечто, звучавшее каю «Йи -наш-Йог-Сотот-
хе-лглб-фи-тродаг» — и заканчивавшееся фанатичным во-
плем «Йах!». Потом до миссис Вард донесся дьявольский
истерический хохот.
Преодолевая страх, миссис Вард, движимая материнским
отчаянием, постучала в дверь, но ей никто не ответил. Тогда
она постучала еще раз, но тотчас затаилась, едва кто-то за-
кричал опять. Она безошибочно узнала голос своего сына,
который звучал одновременно с продолжавшимся хохотом
другого голоса. Тут она лишилась чувств, хотя потом никак
не могла вспомнить непосредственную причину своего бес-
памятства. Память милосердно изменила ей.
Мистер Вард возвратился домой в четверть седьмого и,
не найдя жену в нижних комнатах, узнал от слуг, что она,
вероятно, стоит возле двери в лабораторию Чарльза, откуда
доносятся еще более странные, чем обычно, звуки. Поспе-
шив наверх, мистер Вард обнаружил свою жену лежащей без
сознания и бросился налить воды из ближайшего крана. Она
тотчас пришла в себя и все вспомнила, и тут мистер Вард, не
сводивший с нее глаз, тоже почувствовал странный озноб и
едва не упал с ней рядом. Затихшая лаборатория совсем не
была тихой, ибо из нее доносилась приглушенная беседа,
внушавшая непонятный ужас, но слишком тихая, чтобы ра-
зобрать отдельные слова.
Чарльз и раньше произносил заклинания, однако тепе-
решнее бормотание совсем не походило на прежние. Это был
тихий диалог или имитация диалога с вопросами и ответами,
[1911
утверждениями и возражениями. Один голос, несомненно,
принадлежал Чарльзу, но другой был таким низким и глу-
хим, какого молодой человек даже при всем своем желании
не смог бы изобразить. Он производил пугающее, дьяволь-
ское, ненормальное впечатление, и если бы не крик жены,
вряд ли Теодор Хоуленд Вард мог бы и дальше хвалиться
тем, что никогда в жизни не лишался чувств.
Как бы то ни было, он схватил жену и помчался вниз преж-
де, чем она обратила внимание на испугавшие его голоса. Од-
нако, как он ни торопился, все же до его ушей донеслось нечто
такое, отчего он едва не потерял равновесие. Крик миссис Вард
был услышан за запертой дверью, и в ответ на него были про-
изнесены слова, которые он наконец-то разобрал. Они были
произнесены взволнованным Чарльзом, однако отец уловил
в них страх оттого, что он может услышать, о чем говорят в ла-
боратории. А и сказано-то всего было:
— Ш-ш-ш-ш! Пиши!
После обеда мистер и миссис Вард долго обсуждали про-
исшедшее, и мистер Вард решил немедленно и серьезно по-
говорить с сыном. Как бы Чарльз ни дорожил своими заня-
тиями, такое поведение больше нельзя было допускать, ибо
последние события перешли грань разумного и стали угро-
зой для порядка и душевного спокойствия всех, кто жил в
доме. Молодой человек, видно, совсем потерял рассудок, ибо
только безумец способен на подобные дикие крики и вооб-
ражаемые разговоры разными голосами, какие случились в
этот день. Все это следовало немедленно прекратить, чтобы
не заболела миссис Вард и не разбежались слуги.
Мистер Вард встал из-за стола и отправился на чердак в
лабораторию Чарльза. На третьем этаже он помедлил, услы-
шав шум в заброшенной библиотеке сына, словно кто-то в
спешке раскидывал там книги. Открыв дверь, он увидел, как
Чарльз собирает в охапку книги и бумаги самого разного
вида и формата. Мальчик очень похудел и выглядел уста-
лым. Услышав голос отца, он все уронил на пол, словно его
застали за недозволенным занятием, и послушно сел. До-
вольно продолжительное время он безмолвно внимал заслу-
женным упрекам. Скандала не было. Когда отец замолчал,
I 192]
Чарльз сказал, что полностью с ним согласен и, конечно же,
голоса, заклинания, запахи — совершенно непростительные
его упущения. Он обещал вести себя тише, хотя твердо сто-
ял на своем уединении. Однако он заметил, что большая
часть его будущей работы связана с чтением книг, ну а для
шумных песнопений, если они ему потребуются в будущем,
он снимет где-нибудь дом.
В отношении испуга и обморока матери он выразил жи-
вейшее сожаление и объяснил, что беседа, которую она слы-
шала, была частью сложного символического действа ради
создания определенной духовной атмосферы. Из-за непо-
нятной химической терминологии мистер Вард несколько
растерялся, однако у него исчезли все сомнения по поводу
душевного нездоровья его сына, несмотря на его напряжен-
ное состояние и необычную мрачность. Разговор, в сущнос-
ти, закончился ничем. Чарльз собрал свои книги и бумаги
и пошел наверх, а мистер Вард остался думать, что ему
делать дальше. Он ничего не понял насчет занятий Чарль-
за, как не понял, отчего умер старый бедный Ниг, которого
с выпученными глазами и открытым ртом нашли за час до
этого в подвале.
Ведомый сыщицким инстинктом, несчастный родитель
с любопытством оглядел опустошенные полки, чтобы опре-
делить, какие книги Чарльз забрал с собой. С детских лет
Чарльз содержал свою библиотеку в строгом порядке, так
что не составило особого труда узнать, чего не хватает.
Мистер Вард удивился, обнаружив, что книги по оккуль-
тизму и древней истории остались на месте, зато исчезли
книги, содержавшие современные знания по истории, раз-
ным наукам, географии, философии, а также современная
художественная литература, некоторые газеты и журналы.
Это был неожиданный поворот в чтении Чарльза Варда,
и его отец долго стоял в раздумье о странной метаморфозе.
В комнате было еще что-то очень странное, отчего у стар-
шего Варда теснило грудь, и он огляделся, стремясь обна-
ружить неладное. Он чувствовал его в самой атмосфере
комнаты. Едва он вошел сюда, как понял, что здесь чего-то
не хватает, и в конце концов доискался до ответа.
7 Тварь
I 193]
На северной стене над камином все так же хороши бы-
ли резные деревянные панели из дома на Олни-корт, одна-
ко тщательно отреставрированного портрета Карвена как
не бывало. Жара и время не пощадили масляные краски,
и во время последней уборки в комнате случилось непо-
правимое. Краска отстала от дерева и внезапно вся отвали-
лась. Портрет Джозефа Карвена навсегда перестал следить
за юношей, на которого был неправдоподобно похож и те-
перь лежал на полу кучкой мелкой голубовато-серой пыли.
IV. МУТАЦИЯ И БЕЗУМИЕ
1
В течение недели после печально знаменитой Страст-
ной пятницы родные видели Чарльза Варда чаще обычно-
го. Он все время ходил с книгами то в библиотеку, то в
лабораторию. Держался он спокойно, вел себя разумно, од-
нако у него появился странный взгляд, как у загнанного
зверя, который совсем не нравился его матери, и еще более
странный аппетит, судя по заказам кухарке.
Доктор Виллетт был обо всем поставлен в известность
и во вторник имел долгий разговор с юношей в его библио-
теке, где осыпавшийся портрет уже ни за кем не следил.
Разговор, как всегда, оказался малорезультативным, однако
Виллетт и теперь настаивал, что мальчик в своем уме. Тот
обещал в скором будущем рассказать о своих открытиях и
говорил о необходимости перевести лабораторию в какое-
нибудь уединенное место. О потере портрета он не сожа-
лел, как это ни странно, особенно если вспомнить его тог-
дашнее волнение, но даже находил нечто смешное в его
неожиданном разрушении.
Пошла вторая неделя, и Чарльз стал надолго исчезать
из дома, а когда добрая старая Ханна пришла помочь с
весенней уборкой, она рассказала, что он довольно часто
бывает на Олни-корт, приходит с большим портфелем и
возится в подвале. Чарльз был щедр к ней и к Азе, однако
[ 194]
выглядел более расстроенным, чем обычно, и это ее очень
огорчало, ведь она знала его с пеленок.
Второе сообщение поступило из Потаксета, где друзья мис-
тера Варда на удивление часто стали видеть его сына, правда
они с ним не разговаривали. Похоже было, что ему нравится в
Род-на-Потаксет, и он сделался частым гостем на лодочной
станции, а доктор Виллетт, съездив туда на разведку, выяснил,
что Чарльз доплывает до излучины, а оттуда идет в северном
направлении и возвращается обычно очень не скоро.
В мае он возобновил ритуальные песнопения на чердаке,
чем его отец остался очень недоволен и вырвал у сына обе-
щание больше этого не делать. Однажды утром повторилось
нечто очень похожее на воображаемый разговор в Страст-
ную пятницу. Чарльз то ли страстно спорил, то ли в чем-то
горячо уговаривал самого себя, потому что сверху слыша-
лись возмущенные крики на разные голоса, похожие на тре-
бования и отказы, из-за которых миссис Вард немедленно
отправилась к двери лаборатории. Она мало что разобрала
и поняла только: «...три месяца нужна кровь...» После этого
она не выдержала и постучала, но голоса тотчас стихли. Ко-
гда позднее отец призвал Чарльза к ответу, он сказал, что
существуют определенные конфликты в сферах сознания,
которых можно избежать, только овладев знаниями и опы-
том, однако он попытается перевести их в другие сферы.
В середине июня ночью опять произошло нечто стран-
ное. Едва наступил вечер, как из лаборатории донесся шум,
и мистер Вард отправился туда, но шум неожиданно стих.
В полночь, когда домочадцы уже спали, едва привратник
запер входную дверь, как, судя по его словам, на лестнице
показался, шатаясь, Чарльз, который держал в руке боль-
шой чемодан и делал ему знак, что хочет уйти.
Чарльз не произнес ни слова, однако почтенный йоркш-
ирец заглянул ему в глаза и содрогнулся, сам не зная поче-
му. Он открыл дверь, Чарльз ушел, однако утром приврат-
ник высказал свое недовольство миссис Вард. Он заявил,
что во взгляде Чарльза было что-то святотатственное, когда
он смотрел на него, и молодые люди не должны так смот-
реть, поэтому он больше ни одной ночи не проведет под
[195]
крышей этого дома. Миссис Вард отпустила его, не обратив,
впрочем, внимания на его слова. Она даже представить не
могла, что ее Чарльз мог быть в каком-то особо диком со-
стоянии, ведь она сама, пока не заснула, слышала наверху
тихие звуки, словно Чарльз мерил шагами лабораторию и
плакал, а его вздохи говорили лишь о бездне его отчаяния.
Миссис Вард уже привыкла к шуму по ночам, ибо все ее
мысли и чувства были поглощены тайной ее сына.
На другой вечер так же, как три месяца назад, Чарльз
Вард первым завладел газетой и случайно потерял одну из
страниц. Об этом вспомнили гораздо позже, когда доктор
Виллетт начал сводить концы с концами и искать недоста-
ющие звенья цепи. В редакции «Джорнал» он нашел газе-
ту, из которой Чарльз утаил страницу, и отметил две ста-
тейки, возможно имевшие определенное значение.
«ОПЯТЬ ГРОБОКОПАТЕЛИ
Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, обнару-
жил сегодня утром, что копатели не прекратили своей чудовищ-
ной деятельности в старой части кладбища. Могила Эзры Уидена,
который родился в 1740 году и умер в 1824 году, судя по его
перевернутому и разбитому надгробию, была разрытой и пустой.
По-видимому, воры орудовали лопатой, украденной из соседней
сторожки.
Что бы ни оставалось в могиле после прошедших полутора
столетий, исчезло все, кроме пары полусгнивших досок. Следов
грузовика полиция не обнаружила. Однако найдены следы муж-
чины, судя по обуви, принадлежащего к обеспеченному кругу.
Харт считает, что этот случай связан с другим, мартовским,
когда он спугнул копателей, приехавших на грузовике и успевших
вырыть глубокую яму. Однако сержант Райли опровергает это и
указывает на явные различия в обоих инцидентах. В марте рыли
там, где не было никакой могилы, а сегодняшние раскопки проис-
ходили на месте ухоженной могилы, следовательно, имели вполне
определенную, хотя и непонятную цель, и к тому же злодейскую,
ибо разбито надгробие, до сих пор бывшее в отличном состоянии.
Члены семейства Уиденов, извещенные о случившемся, выра-
зили свое удивление и огорчение, но не могли назвать ни одного
врага, который был бы способен надругаться над могилой их пред-
ка. Хазард Уиден, проживающий на Энджелл-стрит, 598, вспомнил
семейное предание о том, что Эзра Уиден незадолго до Революции
был вовлечен в некое предприятие, впрочем ничем не запятнавшее
I 196]
его честь. Однако никакие нынешние враги или тайны Уиденам
неизвестны. Расследование поручено инспектору Каннингему, и
будем надеяться, что в ближайшее время мы узнаем что-нибудь
определенное.
В ПОТАКСЕТЕ ЛАЮТ СОБАКИ
В три часа ночи жители Потаксета были разбужены небыва-
лым лаем собак, которые сбежались к реке с северной стороны
Род-на-Потаксет. Жители утверждают, что собаки лаяли очень
странно, а Фред Лемдин, ночной сторож в Род, заявил, что он
еще слышал крики человека, который будто бы агонизирует в
смертельном ужасе. Сильная, но короткая гроза, разразившаяся
неподалеку, положила конец непонятному происшествию, с кото-
рым также связывают ни на что не похожий, неприятный запах,
возможно, из нефтяных хранилищ, расположенных вдоль берега
бухты. Может быть, он напугал собак».
Чарльз выглядел как никогда растерянным, и позднее
все пришли к выводу, что, вероятно, именно в это время его
охватил настоящий ужас и он готов был во всем признаться.
Постоянно прислушивавшаяся ко всем ночным шорохам,
миссис Вард узнала, что ее сын довольно часто покидает дом
под покровом ночи, и ортодоксальные психиатры единодуш-
но обвинили его в вампиризме, о котором пресса делала сен-
сационные материалы как раз в то время, но в котором не
нашла кого обвинить. Жертвами этих преступлений, проис-
шедших совсем недавно и слишком известных, чтобы о них
рассказывать, стали и мужчины и женщины разного возрас-
та, но волею судьбы оказавшиеся либо в жилом районе на
вершине холма в Норт-Энд неподалеку от дома Варда, либо
в пригороде возле Потаксета.
Нападению подвергались поздние прохожие или люди,
привыкшие спать с открытыми окнами, и те из них, кто
остался в живых, рассказывают о худом подвижном чудо-
вище с горящими глазами, который зубами впивался в шею
или в предплечье и жадно глотал кровь.
Доктор Виллетт, который отказался признать началом
безумия Варда даже это время, очень осторожен в своих по-
пытках объяснить этот кошмар. Он сказал лишь, что у него
собственная теория на этот счет, и свое заявление ограничил
довольно странными словами:
I 197]
— Не буду строить предположения насчет того, что или
кто совершил эти нападения и убийства, однако я утверж-
даю, что Чарльз Вард в них невиновен. У меня есть при-
чины полагать, что он не знал вкуса крови, и это лучше
всего доказывает его прогрессировавшая анемия. Вспомни-
те, каким он был бледным. Вард играл с очень опасными
вещами, и он заплатил за это, но он не был ни чудовищем,
ни преступником. Что же до теперешнего Варда, то мне не
хочется об этом думать. В нем произошла перемена, и мне
приятнее считать, что прежний Чарльз Вард умер. По край-
ней мере, умерла его душа, ибо у сумасшедшей плоти, сбе-
жавшей из больницы, душа другая.
Виллетт знал, что говорит, ибо он часто бывал в доме
Вардов, наблюдая миссис Вард, не выдержавшую нервного
напряжения. Ее ночные бодрствования породили ужасные
галлюцинации, в которых она не без колебаний призналась
доктору, успокоившему ее, но глубоко задумавшемуся об их
природе, когда он остался один. Ей постоянно казалось, что
она слышит у себя над головой, причем в самое неподходя-
щее время, приглушенные всхлипывания и вздохи. В начале
июля Виллетт приказал миссис Вард ехать в Атлантик-Сити
и постараться как следует отдохнуть, а мистеру Варду и ис-
худавшему, избегавшему его Чарльзу писать ей только весе-
лые письма. Наверное, только благодаря своему отсутствию
она сохранила жизнь и душевное здоровье.
2
Вскоре после отъезда матери Чарльз предпринял пере-
говоры насчет покупки бунгало в Потаксете. Это был за-
пущенный деревянный домишко с бетонным гаражом, ко-
торый стоял на самом высоком месте крутого и почти не
заселенного берега реки. По какой-то причине домишко на-
столько понравился Чарльзу, что он не желал ничего дру-
гого и не давал покоя агентам по продаже недвижимости
до тех пор, пока один из них не уговорил сопротивлявше-
гося владельца, поманив его несообразно большими день-
гами. Тотчас, едва сделка была совершена, Чарльз под при-
I 198]
крытием темноты перевез туда в большой закрытой маши-
не всю свою лабораторию, а также старинные и современ-
ные книги, взятые им из библиотеки. Нагружал он машину
в темноте, и его отец вспоминал потом, как сквозь сон слы-
шал приглушенную ругань рабочих и топот ног на лестни-
це. После этого Чарльз возвратился в свои комнаты на тре-
тьем этаже и больше на чердаке не появлялся.
В бунгало в Потаксете Чарльз перевез все свои тайны, ко-
торые до этого оберегал на чердаке, правда, теперь он делил
их с полукровкой-португальцем разбойничьего вида, которо-
го привел к себе с набережной Саут-Мейн-стрит и который
стал исполнять у него обязанности слуги, и тощим незнаком-
цем, похожим на ученого, в черных очках и с окладистой,
словно приклеенной бородой, явно занимавшим положение
коллеги Чарльза. Тщетно пытались соседи разговорить этих
странных людей. Мулат Гомес почти не понимал по-англий-
ски, да и бородатый мужчина, назвавшийся доктором Алле-
ном, как будто следовал его примеру. Сам Вард старался быть
более общительным, однако лишь спровоцировал любопыт-
ство своими несвязными рассказами о химических опытах.
Прошло немного времени, и негаснувшие всю ночь окна ста-
ли причиной распространившихся странных слухов, а чуть
позже, когда в окнах исчез свет, люди стали поговаривать о
непомерно большом заказе на мясо в лавке и о приглушен-
ных криках, восклицаниях, пении, доносившихся из подвала.
Благопристойные буржуа крепко невзлюбили необыч-
ного соседа, и неудивительно, что они соединили в своем
воображении подозрительное обиталище с обрушившейся
на город эпидемией убийств и нападений вампиров, осо-
бенно после того, как она ограничилась в основном Потак-
сстом и прилегающими улицами Эджвуда.
Вард почти все время проводил в бунгало, правда иногда
отправлялся спать домой, и считалось, что он все еще живет
под отцовской крышей. Дважды он примерно на неделю от-
лучался из города, но зачем — никто не знал. Он еще силь-
нее побледнел и исхудал, и, казалось, ему не хватало былой
уверенности, когда он повторял доктору Виллетту уже уста-
ревшую сказку о важных исследованиях и скорых открыти-
[199]
ях. Виллетт постоянно пытался перехватить Чарльза в доме
его отца, потому что старший Вард был очень напуган и
растерян и всеми силами старался устроить так, чтобы за его
сыном хоть как-то приглядывали, насколько это возможно
по отношению к совершеннолетнему человеку, к тому же
чрезвычайно независимому и скрытному. И все же доктор
стоит на том, что молодой человек и в это время еще был
здоров, и в доказательство приводит свои беседы с ним.
В сентябре случаи вампиризма сошли на нет, однако в
январе Вард чуть не попал в беду. Некоторое время соседи
судачили о грузовиках, которые подъезжали по ночам к бун-
гало, и по непредвиденному стечению обстоятельств откры-
лось, по крайней мере частично, какой груз они возили.
Однажды в безлюдном месте возле долины Надежд на
грузовики было совершено нападение, но решившие раз-
житься спиртным налетчики на сей раз испытали ни с чем
не сравнимый ужас. Длинные ящики, которые они вскрыли,
содержали в высшей степени неприятные вещи, настолько
неприятные, что представители преступного мира не смогли
удержать язык за зубами. Воры немедленно зарыли свою
находку, но когда слух дошел до полиции штата, было про-
ведено тщательное расследование.
Задержанный незадолго до этого бродяга, которого обе-
щали не преследовать за какое-то совершенное им преступ-
ление, в конце концов согласился отвести полицейских на
заинтересовавшее их место, где было найдено нечто совер-
шенно ужасное. Трудно сказать, что было бы с националь-
ной и даже международной благопристойностью, если бы
сведения об украденном грузе дошли до общественности.
Никакой ошибки быть не могло, и в Вашингтон в лихора-
дочной спешке были посланы телеграммы.
Ящики были адресованы Чарльзу Варду в Потаксет, и
полиция немедленно нанесла визит в бунгало, где обнару-
жила насмерть перепуганного, бледного хозяина с двумя его
странными приятелями. Полицейские потребовали объясне-
ний и получили довольно логичное свидетельство его неви-
новности. Ему будто бы для опытов, важность которых мог-
ли подтвердить все знавшие его в последние десять лет, бы-
[ 200 ]
ли нужны анатомические образцы, поэтому он совершенно
открыто заказал необходимое ему в нескольких агентствах,
также не нашедших в его действиях ничего противозаконно-
го. О принадлежности образцов ему ничего неизвестно, и
для него совершенная неожиданность то, что полицейские
намекают на ужасное воздействие на национальные чувства
и национальное достоинство народа, если тайное станет яв-
ным. В этом его твердо поддержал его бородатый коллега
доктор Аллен, чей глухой голос оказался гораздо убедитель-
нее, чем срывавшийся от волнения голос Варда, так что в
итоге полицейские ничего не предприняли, разве что акку-
ратно записали имя и адрес нью-йоркского агента, которые
дал им Вард, но расследование ни к чему не привело. Оста-
ется только добавить, что анатомические образцы были по-
тихому возвращены на свои места, и общественное мнение
осталось в неведении насчет совершенного святотатства.
Девятого февраля 1928 года доктор Виллетт получил от
Чарльза Варда письмо, которое он считает чрезвычайно важ-
ным и по поводу которого не раз спорил с доктором Лима-
ном. Лиман считает, что оно содержит убедительное доказа-
тельство запущенного случая dementia ргаесох, Виллетт же
уверен, что это последнее здравое послание несчастного мо-
лодого человека. Он обращает особое внимание на обычный
почерк Варда, хотя и выдающий его не совсем спокойное ду-
шевное состояние, но все же, несомненно, принадлежавший
ему. Вот это письмо:
«Провиденс, Род-Айленд, Проспект-стрит, 100,
8 марта 1928
Уважаемый доктор Виллетт!
Наступило наконец время, когда я должен сделать признание,
которое много раз Вам обещал и которого Вы давно ждете. Я очень
ценю и никогда не забуду о Вашем терпении по отношению ко мне
и о Вашем доверии к моему здравому смыслу.
Теперь я готов говорить и первым делом считаю своим долгом
с покорностью признать, что мне не удалось добиться долгождан-
ной победы. Вместо триумфа меня ждал кошмар, и в моем письме
Вы прочитаете не похвальбу победителя, а мольбу о помощи и
совете ради спасения меня и всего мира от кошмара, который не
в силах осознать и измерить человечество. Помните письма Фен-
[201 ]
нера о давней экспедиции в Потаксет? Это надо повторить, и как
можно быстрее. От нас зависит больше, чем можно сказать сло-
вами. Я вызвал к Жизни чудовище, но сделал это ради науки.
Теперь ради жизни на земле Вы должны помочь мне вернуть его
обратно во тьму.
Я покинул Потаксет навсегда, и мы должны уничтожить все,
что там есть живого или мертвого. Я больше туда не поеду, и Вы
ле верьте, если кто-то скажет, будто видел меня. Об этом я рас-
скажу Вам при встрече. Теперь я дома, и, надеюсь, Вы сразу же
придете, как только у Вас появятся пять-шесть часов свободного
времени, чтобы выслушать меня. Мне нужно много времени, но
поверьте, еще никогда и никому Вы не были так нужны. Моя
жизнь и мой разум — самое меньшее, что сейчас находится под
угрозой.
У меня не хватает смелости открыться отцу, ибо он вряд ли
в состоянии понять все. Однако я сообщил ему об угрожающей
мне опасности, и он нанял четырех частных детективов охранять
дом. Не уверен, что это поможет, ибо они действуют против сил,
которым даже Вы вряд ли сможете противостоять. Приходите
быстрее, если хотите застать меня живым и узнать, как Вы мо-
жете спасти Вселенную от ада.
Приходите в любое время. Я не выхожу из дома. Не звоните,
потому что неизвестно, не захочет ли кто-нибудь помешать Вам.
Будем молиться всем богам, какие только есть, чтобы мы встре-
тились.
В отчаянии
Чарльз Декстер Вард.
Р. S. Если увидите, убейте доктора Аллена и растворите его
тело в кислоте. Не сжигайте его».
Доктор Виллетт получил это письмо в половине одинна-
дцатого и тотчас отменил все дела на день и на вечер. Однако до
четырех он был занят и все это время терялся в самых страш-
ных догадках, так что выполнял свою работу не более чем с ме-
ханической добросовестностью. Хотя для любого посторонне-
го человека это письмо звучало бы странно, будто его писал
сумасшедший, доктор Виллетт слишком хорошо знал Чарльза,
чтобы отмахнуться от его слов. Он был совершенно уверен, что
в дело замешаны какие-то древние и ужасные силы, и замеча-
ние насчет доктора Аллена вполне совпадало со слухами, хо-
дившими о таинственном коллеге Варда. Виллетт ни разу его
не видел, однако много слышал о его внешности и поведении,
[ 202 ]
поэтому предполагал, чьи глаза скрываются за черными очка-
ми, не сходившими с языка соседей.
Точно в четыре доктор Виллетт был у дверей дома Вар-
дов, однако, к своему огорчению, узнал, что Чарльз не сдер-
жал обещания никуда не выходить. Охранники были на ме-
сте, но заявили, что молодой человек, по-видимому, сумел
преодолеть свой страх. Он довольно много говорил утром по
телефону, казался испуганным, спорил. Один из детективов
запомнил, как он отвечал какому-то незнакомому голосу фра-
зами типа: «Я очень устал и хочу отдохнуть», «Я не могу ни-
кого сейчас видеть, вам придется меня извинить», «Пожа-
луйста, подождите с решительными действиями, пока мы не
придем к какому-нибудь компромиссу», «Извините меня, но
мне надо от всего отрешиться, поговорим позже».
Потом, вероятно подумав и осмелев, он выскользнул из
дома так, что этого никто не заметил, и вернулся в час. Не
проронив ни слова, он поднялся по лестнице, и там, видно,
страх вернулся к нему, потому что он ужасно закричал,
войдя в библиотеку, а потом захрипел, словно его пытались
задушить. Когда же привратник поднялся наверх, чтобы
узнать, в чем дело, он смело встал на пороге и молча про-
гнал его, напугав почти до бесчувствия. Потом он, верно,
принялся двигать шкафы, потому что были слышны гро-
хот, скрип, скрежет, а закончив с этим, куда-то ушел. Вил-
летт спросил, нс оставил ли он ему записку, и получил
отрицательный ответ. Привратник никак не мог прийти в
себя, испугавшись чего-то в облике и поведении Чарльза,
и попросил лекарства, чтобы привести нервы в порядок.
Почти два часа доктор Виллетт напрасно прождал Чарль-
за Варда в библиотеке, посматривая на покрытые пылью, пус-
тые книжные полки и мрачно усмехаясь при взгляде на пус-
тую панель над камином, с которой еще год назад смотрел
Джозеф Карвен. Через какое-то время в комнате начали сгу-
щаться тени, исчезло веселое солнышко и доктор ощутил не-
понятный страх, который является в сумерках, предваряю-
щих приход ночи. Наконец приехал мистер Вард, удивлен-
ный и рассерженный отсутствием сына, для охраны которого
он потратил много сил. Он понятия не имел о просьбе Чарль-
[ 203 ]
за встретиться с доктором Виллеттом и обещал немедлен-
но поставить его в известность, как только Чарльз появится.
Прощаясь с доктором, он выразил отчаянное беспокойство по
поводу состояния своего сына и попросил доктора сделать
все возможное, чтобы вернуть его к нормальной жизни.
Виллетт с удовольствием покинул библиотеку, в которой
как будто все еще оставалось что-то страшное и нечистое,
несмотря на пропажу портрета. Он ему никогда не нравился,
и даже теперь, хотя доктор не жаловался на свои нервы, он
ощущал настоятельную потребность поскорее оказаться на
улице.
3
Наутро Виллетт получил записку от старшего Варда с со-
общением, что Чарльз так и не вернулся. Мистер Вард упомя-
нул о телефонном звонке доктора Аллена, который сообщил,
что Чарльз некоторое время пробудет в Потаксете и его не на-
до беспокоить. Это-де необходимо, потому что самого доктора
Аллена неожиданно и неизвестно на какой срок отзывают де-
ла, и Чарльзу придется присмотреть за опытами. Чарльз пере-
давал всем привет и сожалел, если внезапное изменение его
планов причинило кому-то беспокойство. Мистер Вард в пер-
вый раз слышал голос доктора Аллена, и он пробудил в нем не-
ясное воспоминание и внушил ему страх.
Получив столь противоречащие друг другу послания,
доктор Виллетт растерялся. Он не сомневался в искреннос-
ти Чарльза, но что ему думать, если Чарльз сам изменил
собственные планы? Молодой Вард писал, что его новое
жилище таит в себе чудовищную угрозу, что и его, и его
бородатого приятеля надо любой ценой уничтожить, что
сам он ни за что не вернется в Потаксет, и, вот, он уже обо
всем забывает и едет в самый эпицентр зла. Здравый смысл
подсказывал доктору оставить в покое молодого человека
со всеми его странностями, однако, наверное, инстинкт не
позволял забыть об отчаянной мольбе.
Виллетт еще раз перечитал письмо и еще раз убедился,
что оно не бессмысленное и не сумасшедшее, хотя написа-
[ 204 ]
по довольно бессвязно. От него веяло неподдельным стра-
хом, и в соединении с тем, что доктор уже знал, оно нес-
ло в себе такие явные намеки на некий кошмар вне време-
ни и пространства, что доктор не посмел дать ему прими-
тивное объяснение. Несомненно, где-то есть кошмары, и не
имеет значения, что мы о них не знаем. В любую минуту
мы должны быть готовы им противостоять.
Почти целую неделю доктор Виллетт обдумывал воз-
никшую дилемму и все более склонялся к мысли нанести
Чарльзу визит в Потаксет. Ни один приятель молодого че-
ловека не осмеливался нагрянуть туда, да и старший Вард
знал о внутреннем устройстве дома только то, что сын сам
ему рассказывал, однако Виллетт понимал, что назрела не-
обходимость серьезно поговорить с пациентом.
Тем временем мистер Вард стал получать от своего сы-
на короткие, отпечатанные на машинке записки, которые
он должен был пересылать миссис Вард в Атлантик-Сити.
В конце концов доктор решил действовать, и, несмотря на
странные чувства, пробуждаемые старыми преданиями о
Джозефе Карвене, а также новейшие открытия и предупреж-
дения Чарльза Варда, храбро отправился в бунгало, стояв-
шее на высоком берегу реки.
Движимый любопытством, Виллетт уже бывал в здеш-
них местах, хотя ни разу не заходил в дом и даже не объ-
являл о своем присутствии, поэтому дорогу он знал. В кон-
це февраля он сел во второй половине дня в свой малень-
кий автомобиль и отправился по Броуд-стрит, размышляя
об экспедиции, которая началась на этой самой дороге сто
пятьдесят семь лет назад и должна была совершить нечто
непонятое до сих пор.
Поездка по приходящей в упадок окраине не заняла мно-
го времени, и вскоре показались чистый Эджвуд и сонный
Потаксет. Виллетт повернул направо к Локвуд-стрит и до-
ехал до самого конца дороги, потом заглушил мотор и от-
правился на север, туда, где над прелестной речкой возвы-
шался крутой берег на фоне затянутых туманом просторов.
Домов здесь было мало, так что никакой ошибки не могло
быть насчет одинокого бунгало с бетонным гаражом, распо-
[ 205 ]
ложившегося на высоком берегу слева. Быстро пройдя не-
ухоженную гравийную дорожку, доктор твердой рукой по-
стучал в дверь и без дрожи в голосе заговорил с бандитского
вида мулатом, когда он приоткрыл ее.
Доктор сказал, что ему необходимо тотчас же повидать-
ся с Чарльзом Бардом по очень важному делу. Никаких
отказов не принимается, а если его не впустят, то он рас-
скажет об этом мистеру Барду-старшему. Мулат пребывал
в растерянности, но когда доктор Виллетт толкнул дверь,
все же прижал ее, на что доктор, лишь повысив голос, по-
вторил свое требование. После этого где-то в темноте раз-
дался громкий шепот, от которого у доктора по телу побе-
жали мурашки, хотя он сам не понимал, чего так испугался.
— Впусти его, Тони. Почему бы нам не поговорить?
Шепот внушил доктору страх, но от того, что последова-
ло за этим, его охватил ужас. Дощатый пол скрипнул, и об-
ладатель странного резонирующего шепота явился его гла-
зам. Это был не кто иной, как сам Чарльз Декстер Вард.
Тщательность, с которой доктор Виллетт вспоминал и за-
писывал состоявшуюся в тот день беседу, говорит о том значе-
нии, которое он ей придал в то время. Ему пришлось признать
очевидные изменения, происшедшие в Чарльзе Декстере Вар-
де, и поверить, что молодой человек говорил с ним волею разу-
ма, не имевшего ничего общего с тем разумом, развитие кото-
рого доктор наблюдал в течение двадцати шести лет.
Спор с доктором Лиманом вынуждал доктора Виллетта
стремиться к максимальной точности, поэтому он опреде-
ленно датирует безумие Чарльза Варда тем временем, когда
он начал посылать своим родителям письма, отпечатавшие
на машинке. Они совсем другие, нежели Вард писал раньше,
и отличаются даже от последнего не очень связного письма,
полученного доктором Виллеттом. В них есть странная ар-
хаичность, словно изменения, происшедшие в мозге Чарльза
Варда, высвободили поток ощущений и впечатлений, сохра-
нившихся в его подсознании с детского увлечения стариной.
Автор делает определенное усилие казаться человеком се-
годняшнего дня, однако дух писем и даже отчасти язык при-
надлежат прошлому.
I 206 ]
Когда Вард решился принять доктора в полутемном бун-
гало, его речи и жесты тоже несли на себе печать прошлого.
Он сделал легкий поклон, предлагая доктору Виллетту сесть,
и сразу же заговорил своим странным шепотом, первым де-
лом решив объясниться по поводу голоса.
— Я простудился, — сказал он, — из-за проклятого реч-
ного воздуха. Вы должны простить меня. Полагаю, вы при-
ехали по поручению моего отца, ибо он обеспокоен моим
здоровьем, однако тешу себя надеждой, что вам не из-за
чего тревожить его.
Виллетт внимательно вслушивался в слова Варда, но с
еще большим вниманием изучал его лицо. Он нюхом чу-
ял — что-то тут было не так. И вдруг вспомнил, как ему
рассказывали об испуге привратника-йоркширца. Увы, в
комнате было темно, но он не стал просить, чтобы открыли
ставни. Вместо этого он всего-навсего задал вопрос, почему
Вард неделю назад написал ему такое горячечное письмо.
— Я как раз подходил к этому,— ответил хозяин дома.—
Вы ведь знаете, нервы у меня совсем никуда не годятся, поэ-
тому иногда я говорю странные вещи, за которые не могу от-
вечать. Я уже не раз ставил вас в известность, что нахожусь
на пороге величайшего открытия и от этого у меня временами
голова идет кругом. Любой бы испугался, узнай он то, что
знаю я, но теперь уже недолго ждать. Я совершил глупость,
засев дома и позволив охранять себя. Нельзя останавливаться
на полдороге. Мое место здесь! Мне известно, что соседи бол-
тают всякое, и, увы, я позволил себе слабость поверить им.
В том, что я делаю, нет ничего дурного, пока я делаю это пра-
вильно. Если вы будете терпеливы и подождете еще полгода,
то ваше терпение будет вознаграждено сторицей.
Вам, наверное, известно, что я нашел способ изучать
прошлое по источникам куда более надежным, чем книги,
и вы сами сможете оценить значение того, что я в состоя-
нии предложить историографии, философии, изящным ис-
кусствам благодаря открытым мною вратам к знанию. Мой
предок уже знал все это, когда безмозглые людишки ворва-
лись к нему и убили его. Я должен пройти его путь по мере
своих слабых сил. На сей раз ничто не должно помешать,
[ 207 ]
и уж тем более не должны помешать мои собственные ду-
рацкие страхи.
Молю вас, сэр, забудьте все, что я вам написал, и не бой-
тесь ни этого дома, ни тех, кто в нем работает. Доктор Ал-
лен — достойный человек, и я ужасно виноват перед ним,
ибо говорил о нем дурно. Жаль, что нам пришлось расстать-
ся, но у него есть и другие дела. Его вклад в мои исследова-
ния никак не меньше моего, и теперь мне кажется, что, когда
я испугался достигнутых мной результатов, я испугал и его,
ибо он — мой первый помощник.
Вард замолчал. Доктор не знал, что ему думать и что гово-
рить. Он чувствовал себя дурак дураком, слушая на удивле-
ние спокойное отречение от письма, но не мог отделаться от
мысли, что только что произнесенная речь — бредовая, чуже-
родная и явно сумасшедшая, тогда как трагическое послание
не вызывало у него сомнений в авторстве Чарльза Варда, ка-
ким он знал его всегда. Виллетт попытался перевести разго-
вор на прошлое и напомнить молодому человеку кое-какие
случаи, желая воссоздать обычную атмосферу их прежних бе-
сед, однако это привело к непредсказуемым результатам.
То же самое происходило потом в беседах с другими пси-
хиатрами. Из мозга Чарльза Варда как будто исчез целый
пласт памяти, в котором было заложено главным образом
знание современных реалий и его собственной жизни, словно
поток сведений о старине, полученных им в детстве, всплыл
из бездны подсознательного и затопил все остальное.
Знания молодого человека о прошлом производили не-
нормальное и нечистое впечатление, и он всеми силами ста-
рался их не выдавать. Стоило Виллетту упомянуть о каком-
то любимом старинном объекте его мальчишеских изыска-
ний, и Вард не мог удержаться, чтобы не рассказать нечто
такое, чего никак нельзя было ждать от простого смертного,
и, слушая его гладкую речь, доктор лишь пожимал плечами.
Ну откуда молодой человек узнал о том, что одинна-
дцатого февраля 1762 года, которое пришлось на четверг,
с головы жирного шерифа свалился парик, когда он пере-
гнулся через перила на представлении в Театральной ака-
демии мистера Дугласа, располагавшейся на Кинг-стрит,
[ 208 ]
или о том, что актеры чудовищно искромсали текст «Ис-
кренних любовников» Стиля и публика едва ли не обрадо-
валась закрытию театра, случившемуся через две недели по
настоянию баптистов. Вероятно, в старых письмах можно
было бы найти упоминание о «дьявольски неудобной» ко-
ляске Томаса Сабина, которую он привез из Бостона, од-
нако ни один здравомыслящий историк никогда не сказал
бы, что у Эпенетуса Олни вывеска (аляповатая корона, ко-
торую он велел намалевать, когда переименовал свою та-
верну в «Королевское кафе») скрипела, в точности следуя
первым нотам новой джазовой пьесы, которую с утра до
вечера можно слышать по радио в Потаксете.
Вард, однако, недолго распространялся о старине. Со-
временные и личные темы он отмел сразу же, а дав себе
волю и повспоминав прошлое, довольно быстро заскучал.
Он явно желал утомить своего гостя, чтобы он ушел и
никогда больше не возвращался. Для этого он предложил
Виллетту осмотреть дом и, не дожидаясь ответа, повел его
по всем помещениям, от подвала до чердака. Виллетт зорко
глядел вокруг, однако лишь обратил внимание, что книг
слишком мало, если вспомнить опустевшие книжные шка-
фы в доме Варда, а так называемая «лаборатория» — все-
го-навсего видимость; следовательно, и настоящая библио-
тека, и настоящая лаборатория находятся где-то в другом
месте, но где?
Не выведав ничего о тайных занятиях молодого челове-
ка, доктор Виллетт до наступления вечера возвратился в го-
род и все в подробностях пересказал старшему Варду. Они
пришли к единодушному выводу, что мальчик явно не в се-
бе, но решили пока не предпринимать никаких действий.
Самое главное, миссис Вард должна была оставаться в со-
вершенном неведении насчет состояния ее сына, несмотря
на его странные, напечатанные на машинке послания.
Мистер Вард решил сам навестить Чарльза, устроив ему
что-то вроде сюрприза. Однажды вечером доктор Виллетт
усадил его в свою машину, отвез к бунгало и стал терпеливо
ждать его возвращения. Визит затянулся, а когда отец поки-
нул дом, на нем лица не было. Принимали его почти в точ-
[ 209 ]
ности как Виллетта, разве что Чарльз очень долго не по-
являлся после того, как его отец заставил впустить себя и
властным жестом отослал прочь португальца, да в его пове-
дении не было даже намека на сыновнюю любовь. В комнате
горели совсем слабые лампы, и все равно Чарльз жаловался
на рези в глазах. Говорить нормально он не мог будто бы
потому, что у него в ужасном состоянии горло, и в его на-
тужном шепоте было что-то пугающее, отчего мистер Вард
никак не мог о нем забыть.
Решив действовать совместно ради спасения душевного
здоровья молодого человека, мистер Вард и доктор Виллетт
стали по крупицам собирать все сведения, какие только
могли им понадобиться в их деле. Начали они со слухов в
Потаксете, и это оказалось не самым трудным, потому что
у обоих были друзья в тамошних местах.
Большая часть работы легла на плечи доктора Виллетта,
так как с ним говорили охотнее, чем с отцом, и он сделал
вывод, что жизнь молодого Варда представляет собой нечто
несусветное. Досужие языки не переставали обвинять домо-
чадцев молодого Варда в вампирских преступлениях про-
шлого лета, и приезжавшие и уезжавшие по ночам грузови-
ки все более будоражили людей, которые предполагали са-
мое ужасное.
Местные торговцы рассказывали о странных заказах, ко-
торые передавал им, как правило, бандитского вида мулат,
но главным образом о непомерном количестве мяса и свежей
крови, поставлявшихся двумя мясными лавками по соседст-
ву. В доме жили всего три человека, которые при самом бо-
лезненном аппетите не могли съесть все, что закупали.
Еще люди слышали шум, доносившийся из-под земли.
Проверить эти слухи было гораздо труднее, тем не менее
даже самые нелепые из них имели реальную основу. Риту-
альное пение также продолжалось, но исключительно когда
в окнах гас свет. Возможно, шум доносился из подвала, но
люди настаивали, что слышали голоса из-под земли. Вспом-
нив старые предания о катакомбах Джозефа Карвена и пред-
положив, что дом был выбран исключительно благодаря его
местоположению, ибо где-то здесь была ферма Карвена, как
[210]
следовало из документов, найденных за портретом, Виллетт
и мистер Вард уделили этим слухам особое внимание и до-
вольно долго, но безуспешно искали дверь на крутом берегу
реки, о которой упоминали старые рукописи.
Что же до мнения соседей об обитателях бунгало, то ско-
ро стало ясно, что мулат вызывал омерзение, бородатый док-
тор Аллен в очках — страх, а бледного молодого ученого
попросту ненавидели. За последние одну-две недели Вард
очень изменился, даже не пытался быть любезным и гово-
рил только неприятным шепотом, да и то в случае крайней
необходимости.
Эти сведения, полученные из самых разных источников,
мистер Вард и доктор Виллетт обсуждали довольно долго и
педантично. Они пробовали как могли использовать дедук-
цию, индукцию и конструктивное воображение и сопостав-
лять все известные факты из последних лет жизни Чарльза,
включая отчаянное письмо, которое доктор показал его от-
цу, со скудными документальными свидетельствами о Джо-
зефе Карвене. Они бы ничего не пожалели за возможность
заглянуть в бумаги, найденные Чарльзом, так как им было
совершенно ясно, что ключ к безумию молодого человека
заключен в том, что он узнал о колдуне и его делах.
4
И все же в том, какой оборот приняла эта непонятная
история, нет ни малейшей заслуги мистера Варда или док-
тора Виллетта. Отец и врач пребывали в полной растерян-
ности и бездействовали, не зная, как им распорядиться тем
неопределенным и неосязаемым, с чем они столкнулись, а
напечатанные на машинке письма молодого Варда прихо-
дили все реже и реже. Наступило первое число, когда про-
исходят все банковские расчеты, и служащие в банке стали
в изумлении качать головами и звонить друг другу.
В конце концов в бунгало к Чарльзу Варду были от-
правлены знавшие его в лицо официальные представители,
которые спросили, почему подпись на его чеках похожа на
грубую подделку, и не очень успокоились, когда молодой
[211 ]
человек шепотом объяснил им, что это результат нервного
потрясения, который он никак не может исправить. Он ска-
зал, что почти не в состоянии написать правильно ни одну
букву и может доказать это письмами к родным, которые
вынужден печатать на машинке.
Однако банковских служащих привело в недоумение не
столько это неприятное обстоятельство, в котором, в общем-
то, не было ничего особенного и подозрительного, и не столь-
ко слухи, распространившиеся в Потаксете, которые дошли
до кого-то из них, сколько непонятная речь молодого челове-
ка, свидетельствовавшая о полной потере памяти в отноше-
нии всего, что касалось финансовых дел, а ведь прежде он с
ними справлялся без всякого напряжения. Что-то с ним слу-
чилось ненормальное, несмотря на его связную и разумную
речь, если он неожиданно стал совершенно невежествен в
жизненно важных делах. Более того, хотя эти люди не были
близко знакомы с Бардом, они не могли не обратить внима-
ние на перемену в его речах и манерах. Конечно же, они слы-
хали, что он занимается стариной, но даже самый увлеченный
историк или археолог не мог с такой достоверностью пере-
нять фразеологию и жесты другого века.
Короче говоря, странный шепот, параличные руки, пло-
хая память, изменившиеся речь и поведение убеждали бан-
ковских служащих в тяжелой болезни стоявшего перед ними
человека, которая стала причиной зловещих слухов. Поки-
нув бунгало, они решили немедленно и решительно пого-
ворить с Бардом-отцом.
Таким образом, шестого марта 1928 года состоялась дол-
гая и серьезная беседа в конторе мистера Варда, после чего
доведенный до крайности отец, чувствуя свое бессилие, вы-
звал доктора Виллетта. Виллетт посмотрел на нелепые ка-
ракули на чеках и мысленно сравнил их с почерком, каким
было написано последнее отчаянное письмо. Разница была
совершенно очевидной, однако в новом почерке доктору
Виллетту почудилось что-то очень знакомое. Похожие на
птичьи следы, буквы имели явно старинное написание и
резко отличались от тех букв, которые прежде выводила
рука Чарльза Варда. Доктор не мог прийти в себя от изум-
[212]
ления... Но где он мог их видеть? Теперь не оставалось
никаких сомнений в том, что Чарльз сошел с ума. Совсем
никаких сомнений. А так как в этом состоянии он не мог
распоряжаться своим имуществом и поддерживать контакты
с окружающим его миром, то необходимо было немедленно
поместить его под присмотр врачей и начать лечение.
Именно тогда вызвали психиатров — доктора Пека и док-
тора Уэйта из Провиденса и доктора Лимана из Бостона,— ко-
торым мистер Вард и доктор Виллетт дали исчерпывающую
информацию и которые совещались в заброшенной библиоте-
ке их молодого пациента, не забыв посмотреть те книги и руко-
писи, которые там еще оставались, чтобы получить представ-
ление о его духовных запросах. Они также прочитали письмо,
которое Чарльз отправил Виллетту, и согласились с тем, что
занятия Чарльза Варда могли разрушить или, в лучшем слу-
чае, покалечить обыкновенный разум. При этом они выразили
сожаление, что не могут познакомиться с теми книгами и бу-
магами, которые Чарльз держит под рукой, однако с понима-
нием отнеслись с тому, что если это и возможно, то только по-
сле посещения бунгало.
Виллетт с лихорадочной энергией еще раз просмотрел
все имевшиеся у него документы и опросил встречавшихся
с Чарльзом людей. Именно в это время он разговаривал с
рабочими, ставшими свидетелями того, как Чарльз нашел
документы за деревянной панелью с портретом Карвена, а
также отыскал вырезанные из «Джорнал» статьи с описа-
нием странных происшествий в городе.
В четверг восьмого марта доктор Виллетт, доктор Пек,
доктор Лиман и доктор Уэйт в сопровождении мистера Вар-
да нанесли молодому человеку краткий визит, не скрывая
его цели и дотошно расспрашивая своего несомненного па-
циента. Чарльз же, хотя долго не появлялся перед неожи-
данными гостями и был весь пропитан странными и мало-
приятными запахами лаборатории, когда наконец пришел,
кстати очень взволнованный чем-то, был настроен мирно и
тотчас признал, что его память и душевное равновесие мно-
го претерпели от непосильных занятий. Ему как будто даже
не пришло в голову возражать против настоятельного жела-
[213]
ния гостей осмотреть другие помещения, и, вообще, он про-
демонстрировал блестящие умственные способности, если
не считать провалов в памяти.
Несомненно, врачи растерялись бы, наблюдая такую спо-
койную уверенность в себе, если бы слишком архаичные речи
и подмена в его сознании современных идей также архаичны-
ми не выдавали его душевную болезнь. О своей работе он рас-
сказал не больше того, что уже прежде сообщал родным и док-
тору Виллетту, а о своем отчаянном письме доктору Виллетту
отозвался как об обыкновенной истерике. Судя по его словам,
в доме не было никакой другой библиотеки и никакой другой
лаборатории, кроме тех, которые он и не думал скрывать, а
свое бегство из-под родительского крова ему не составило тру-
да объяснить пропитавшими всё и вся запахами. На вопрос о
слухах, ходивших в Потаксете, ответ тоже нашелся, мол, все
это не больше чем разыгравшееся воображение любопытных
соседей. Что касается местонахождения доктора Аллена, то
ему об этом известно не было, однако он уверил своих визите-
ров, что бородатый мужчина в очках появится, как только воз-
никнет необходимость в его присутствии.
Рассчитываясь с неразговорчивым мулатом, который не
пожелал ответить ни на один вопрос, и запирая бунгало, ко-
торое пока надежно оберегало свои ночные тайны, Вард не
выказал никакого беспокойства, разве что несколько раз ос-
танавливался и как будто прислушивался к каким-то очень
далеким звукам.
Было совершенно очевидно, что он относится к происходя-
щему с философским спокойствием, даже смирением, словно
это — временное и незначительное препятствие, которое до-
ставит гораздо меньше хлопот, если пойти ему навстречу и раз
и навсегда с ним разобраться. Несомненно, он был убежден в
том, что благодаря своим выдающимся способностям одолеет
неприятности, к которым его привели провалы в памяти, поте-
рянный голос, изменившийся почерк, его таинственные заня-
тия и эксцентричное поведение. Все согласились с тем, что по-
ка не стоит ничего сообщать его матери, и мистер Вард взял на
себя обязанность якобы от имени сына посылать ей напечатан-
ные на машинке письма.
[214]
Варда привезли в частную больницу доктора Уэйта, распо-
ложенную в уединенном и живописном месте на Конаникут-
Айленд, где его подвергли тщательному и всестороннему об-
следованию. Именно тогда были обнаружены физиологичес-
кие отклонения от нормы — замедленный обмен веществ,
странная кожа и несбалансированные нервные реакции. Боль-
ше других обеспокоился этим доктор Виллетт, так как он на-
блюдал Варда с младенчества и единственный мог реально
представить, сколь ужасны перемены в деятельности его орга-
низма. Даже овальная родинка, с которой он родился, исчезла
с бедра, зато на груди появилось большое черное пятно, может
быть шрам, неизвестный доктору Виллетту и заставивший его
задуматься о том, не был ли молодой человек отмечен «дья-
вольской печатью» участников святотатственных ночных сбо-
рищ в безлюдных и малодоступных местах.
Доктор никак не мог выбросить из головы фразу из от-
чета о суде над салемскими ведьмами, который Чарльз по-
казывал ему в давние времена, когда еще ни от кого не пря-
тался со своими находками. Она гласила: «Мистер Д. Б. в
одну из ночей наложил Дьявольский Знак на Бриджет С.,
Джонатана А., Саймона О., Деливеранс У., Джозефа К, Сью-
зан П., Митабл К. и Дебору Б.».
Безотчетный ужас наводило на доктора Виллетта лицо
Чарльза Варда, пока он не понял причину этого. На лбу над
правой бровью появилось нечто, чего там никогда не бы-
ло, — крошечный шрам, и в точности такой, какой был на
старом портрете Джозефа Карвена, возможно, след таинст-
венного ритуального надреза, которому оба подверглись на
определенной стадии своих оккультных занятий.
Пока Вард ввергал в недоумение врачей в больнице, са-
мое пристальное внимание было уделено почте, адресован-
ной ему или доктору Аллену, которую мистер Вард прика-
зал пересылать ему. Виллетт предполагал, что это почти ни-
чего им не даст, так как все действительно важное, вероятно,
передавалось с оказией. Тем не менее во второй половине
марта на имя доктора Аллена пришло письмо из Праги, ко-
торое заставило и доктора, и мистера Варда серьезно заду-
маться. Написанное старинными неразборчивыми буквами,
[215]
но не иностранцем, оно выдавало тот же разрыв его автора
с современным английским языком, какой был в речи Варда.
Вот это письмо:
«Клейнштрассе, 11, Алъттитпадт, Прага,
11 февраля 1928 года
Брат в Алмусине-Метратоне!
Нынешним днем я получил твое сообщение о результате тво-
их манипуляций с присланными мною Солями. Сия ошибка мо-
жет означать только то, что Надгробия были переставлены до
того, как Барнабас предоставил мне Материал. Такое часто слу-
чается, и тебе сие не хуже известно по Тому, какой результат ты
сам имел с Материалом, взятым с кладбища Королевской церкви
в 1769 году и со Старого кладбища в 1690 году, коий тебе при-
шлось уничтожить. То же самое случилось и у меня в Египте
тому лет семьдесят пять, на память о чем мне остался Шрам,
который твой Мальчишка видел в 1924 году. Я когда-то говорил
тебе и повторяю ныне, не вызывай Того, с чем не можешь спра-
виться, ни из мертвых Солей, ни из потусторонних Сфер. Помни
всегда Слова и остановись, ежели появится Сомнение в том, Кто
явился тебе. Из десяти камней Девять давно уже другие. Пока не
спросишь, до тех пор не узнаешь наверняка. Этими днями я имел
весточку от X., у которого вышла Неприятность с Солдатами.
Вроде он жалеет, что Трансильвания теперь не венгерская, а ру-
мынская, и уехал бы, не будь его Замок полон Того, о чем мы
знаем. Однако об этом он уже, верно, сам отписал тебе. В сле-
дующий раз ты получишь от меня Кое-что из Восточного Кургана,
что, смею надеяться, доставит тебе большое удовольствие. А пока
не забудь, что мне нужен Б. Ф., если есть возможность заполучить
его. Г. из Филадельфии ты знаешь лучше меня. Бери его первым,
если хочешь, но только не доводи его до Упрямства, потому что
мне тоже нужно поговорить с ним Потом.
Йог-Сотот Неблод Зин. Саймон О.
Мистеру Д. К. в Провиденсе».
Мистер Вард и доктор Виллетт пребывали в полной рас-
терянности от этого очевидного доказательства чьего-то без-
умия. Потребовалось время, чтобы они проникли в суть про-
читанного. Получалось, что исчезнувший доктор Аллен, а не
Чарльз Вард был главной фигурой в Потаксете. Это объясня-
ло прежде необъяснимые вещи в последнем отчаянном пись-
ме Варда. И что означают инициалы «Д. К.» в отношении бо-
родатого незнакомца в черных очках?
[216]
Единственное объяснение, которое приходило в голову,
было слишком фантастичным даже для не имеющей гра-
ниц дьявольщины. Кто такой старый «Саймон О.», которо-
му Чарльз четыре года назад наносил визит? В прошлом
уже был один Саймон Орн, или Иедедия, в Салеме, исчез-
нувший в 1771 году, чей своеобразный почерк доктор Вил-
летт наконец-то сопоставил с почерком, каким была напи-
сана формула на фотокопии, показанной ему когда-то Чарль-
зом. Какие кошмары и тайны, какие противоречия и ошибки
природы вернулись через сто пятьдесят лет будоражить ста-
рый Провиденс с его мирными двускатными крышами
и древними куполами?
Отец Чарльза и его старый доктор не знали, что им
думать и что делать, поэтому отправились в больницу к
Чарльзу, чтобы как можно деликатнее расспросить его о
докторе Аллене, о визите в Прагу и о том, чему он научил-
ся от Саймона или Иедедии Орна из Салема. Молодой
человек был вежлив, но неуступчив, и просипел только,
что, насколько ему известно, доктор Аллен прекрасно уме-
ет общаться с душами усопших, следовательно, его коллега
из Праги, кто бы он ни был, владеет тем же даром. Покинув
больницу, мистер Вард и доктор Виллетт пришли к мало-
утешительному выводу, что они сами подверглись дотош-
ному допросу, и, не открыв для себя ничего нового, выло-
жили своему сидящему взаперти подопечному все, что бы-
ло в письме из Праги.
Доктор Пек, доктор Уэйт и доктор Лиман не сочли нуж-
ным придавать большое значение странной переписке молодо-
го Варда, ибо им было известно тяготение людей эксцентрич-
ных и страдающих одинаковой манией держаться друг друга, и
они решили, что Чарльз или Аллен попросту разыскали како-
го-нибудь эмигранта, возможно видевшего почерк Орна и ста-
равшегося тщательно копировать его, чтобы стать как бы но-
вым воплощением давно умершего человека. Наверное, Аллен
такой же, и не исключено, что он уговорил молодого человека
стать как бы аватарой давно умершего Карвена.
Такие случаи известны. Ими же руководствовались упря-
мые врачи, успокаивая растущее беспокойство доктора Вил-
[217]
летта насчет изменившегося почерка Чарльза Варда, о кото-
ром он мог судить с полным основанием по нескольким об-
разцам, добытым с помощью разных уловок. Виллетт нако-
нец-то вспомнил, что ему напоминает этот почерк, — почерк
Джозефа Карвена, однако остальные психиатры рассматрива-
ли сходство почерков как естественное проявление болезни
и не желали осознавать важность открытия.
Убедившись в твердолобости своих коллег, Виллетт по-
советовал мистеру Варду никому не говорить о письме, ад-
ресованном доктору Аллену и пришедшем второго апреля
из Трансильвании, которое, без всяких сомнений, было на-
писано той же рукой, что и шифрованная рукопись Хат-
чинсона, отчего и отец, и доктор довольно долго медлили,
прежде чем сломать печать. Вот это письмо:
«Замок Ференци,
7 марта 1928 года
Дорогой К.!
Из-за распускаемых местными жителями слухов у меня в зам-
ке побывал отряд из двадцати милиционеров. Придется рыть
глубже, чтобы Шума было меньше. Эти румыны чертовски до-
кучливы и изображают важных чиновников в тех случаях, когда
мадьяра можно уговорить вином и обедом. В прошлом месяце М.
раздобыл для меня Саркофаг Пяти Сфинксов из Акрополя, где
он должен был быть по словам Того, которого я вызвал, и трижды
говорил с Тем, кто там был. Сначала я пошлю его в Прагу к
С. О., а оттуда ждите его к себе. Он очень упрямый, но Вы знаете,
Как с Такими быть. Поистине, Вы учитесь мудрости, уже не ста-
раясь добиться сразу многого, и правильно, ибо в этом случае не
надо держать Видимых Стражей, ведь пользы от них меньше, чем
расходов, а также, и вам обоим сие уже хороню известно, при
Неприятностях не приходится почти ничего прятать. Вы теперь
можете путешествовать и Работать где угодно, не совершая без
Особой надобности Убийств, однако, хочу надеяться, Ничто не
подвигнет Вас в скором времени на столь Утомительное Суще-
ствование. Не могу скрыть своей радости оттого, что Вы более
или менее прекратили сношения с Теми, Кто Извне, ибо ими Вы
постоянно подвергаете себя смертельной опасности и сами знаете,
что было, когда Вы попросили Защиты у того, кто не захотел вам
ее дать. Вы превзошли меня в составлении формул так, что ими
с Успехом может пользоваться другой, но еще Бореллий предпо-
лагал главное в правильно подобранных Словах. Часто ли поль-
зуется ими Мальчишка? Искренне сожалею, что он становится
[218]
строптивым. Увы, я это предвидел, когда он гостил у меня целых
пятнадцать месяцев, однако не сомневаюсь, вы с ним справитесь.
С помощью Формулы вам его не повергнуть, потому что она Дей-
ственна только на тех, кто с помощью другой Формулы поднят
из Солей. Однако у вас сильные Руки, наверняка есть нож и
пистоль, да и Могилу выкопать нетрудно или воспользоваться
Кислотой. О. писал мне, будто Вы обещали ему Б. Ф. Буду ждать
своей очереди. Б. скоро отправляется к Вам и, наверное, предо-
ставит вам то, что вам нужно от Тьмы под Мемфисом. Не забы-
вайте об осторожности и остерегайтесь Юноши. Не более чем
через год Вы сможете заполучить Легионы из-под земли, и тогда
для нас не будет Пределов. Верьте мне, ибо Вы знаете О., и у
меня было на сто пятьдесят лет больше.
Нефреу-Ка най Хадот. Эдв. X.
Д.Карвену, эсквайру, Провиденс».
Однако, если Виллетт и мистер Вард не показали пись-
мо психиатрам, это не значит, что они сами сидели сложа
руки. Никакая ученая софистика не могла опровергнуть
тот факт, что доктор Аллен с его странной бородой и не
менее странными очками, называемый Чарльзом в его по-
следнем отчаянном письме чудовищной угрозой всему жи-
вому, поддерживал постоянную и зловещую переписку с
двумя загадочными людьми, которых Вард посетил во вре-
мя своего путешествия и которые открыто объявляли себя
аватарами двух колдунов и современников Карвена из Са-
лема. Себя он, по-видимому, считал воплощением Джозефа
Карвена и строил (по крайней мере, ему это советовали)
планы относительно убийства «мальчишки», которым мог
быть только Чарльз Вард, и никто другой.
На людей надвигался какой-то кошмар, и кто бы его ни
начал, в центре всего был исчезнувший доктор Аллен, поэ-
тому, благодаря Бога за то, что Чарльз находится в безопас-
ности, мистер Вард, не теряя даром времени, нанял сыщиков
узнать все, что только можно, о таинственном бородатом
докторе, откуда он явился в Потаксет и что о нем там извест-
но, а также, если возможно, где он пребывает теперь. Вручив
им ключи от бунгало, взятые у Чарльза, мистер Вард попро-
сил их тщательно осмотреть комнату, в которой жил доктор
Аллен и которая стала известна как его, когда Чарльз соби-
[219]
рал вещи, отправляясь в больницу, чтобы добыть хоть ка-
кой-то ключ в оставшихся после него вещах. Мистер Вард
беседовал с сыщиками в библиотеке своего сына, которую
они покинули с явным облегчением, ибо в ней они ощущали
злую ауру. Возможно, они наслушались рассказов о старо-
давнем колдуне, чей портрет прежде висел над камином, воз-
можно, их пугало что-то другое и менее конкретное, но в лю-
бом случае они все словно надышались ядовитых миазмов,
исходивших от резного камина и временами сгущавшихся
чуть ли не до физически ощутимой плотности.
V. КОШМАР И КАТАСТРОФА
1
Вскоре произошло ужасное событие, оставившее неизгла-
димый след в душе Маринуса Бикнелла Виллетта и на доб-
рый десяток лет состарившее доктора, молодость которого и
без того осталась далеко позади. После долгих переговоров
доктор Виллетт и мистер Вард сошлись во мнении насчет не-
скольких вещей, по поводу которых психиатры подняли бы
их на смех. Они не сомневались, что в мире есть какая-то злая
сила, чья непосредственная связь с некромантией куда более
давняя, чем салемское колдовство. То, что по крайней мере
два здравствующих человека — и еще один, о котором они не
смели даже подумать, — были в полной власти разумов или
личностей, которые существовали в 1690 году или того рань-
ше, они считали доказанным, хотя это и противоречило всем
известным законам природы.
Из писем и других сведений, добытых в прошлом и
настоящем, было совершенно ясно, что эти чудовищные су-
щества — и Чарльз Вард тоже — делали или пытались сде-
лать. Во все времена они опустошали могилы, включая мо-
гилы самых знаменитых и самых мудрых людей, в надежде
получить от воскрешенного праха все возможные знания.
Дьвольские создания наладили между собой сообщение,
благодаря которому с безмятежной расчетливостью школь-
[ 220 ]
ников, обменивающихся переводными картинками, посыла-
ли друг другу славные кости, а с помощью исторгнутых из
праха знаний они обретали такое могущество и такую муд-
рость, какие не доступны обыкновенному смертному чело-
веку или даже группе людей. Найдя святотатственный спо-
соб сохранять живым свой разум в одном и том же или раз-
ных телах, они, несомненно, знали способ, как выкачивать
знания из мертвых, которых заполучали в свои руки.
Наверное, создатель химер Бореллий все-таки что-то знал,
когда писал о приготовлении «основных солей» из истлев-
шего праха для вызова тени давно умершего человека. Есть
даже формула для вызова тени и другая формула, чтобы
прогнать ее, причем действо так отработано, что ему с успе-
хом можно научить кого угодно. Надо только тщательно
проверять могилы, потому что с течением времени и на
кладбищах тоже происходят изменения.
Виллетт и мистер Вард содрогались, делая один вывод за
другим. Нечто — тени или голоса — могут быть вызваны из не-
ведомых бездн, а не только из могил, но тут надо соблюдать ос-
торожность. Джозеф Карвен наверняка совершал немало тако-
го, что даже у колдунов считается запретным, а Чарльз — что
же Чарльз? Какие силы из «потусторонних сфер» настигли его
из времени Джозефа Карвена и обратили его разум к забыто-
му? Они направляли его, и он был им послушен. Он беседовал
со страшным человеком в Праге и долго гостил у владельца
замка в горах Трансильвании. Скорее всего ему удалось найти
могилу Джозефа Карвена. Заметка в газете, а также то, что его
мать слышала по ночам, лучшее тому подтверждение. Потом
он кого-то вызвал, и тот пришел. Громкий голос, слышанный
всеми в Страстную пятницу, и разные голоса в запертой лабо-
ратории на чердаке. Чьи они — необычно глухие и как будто
извлекаемые из пустоты? Возможно, предшественников зло-
вещего доктора Аллена с его резонирующим голосом. Недаром
мистер Вард испугался, лишь один раз поговорив с этим чело-
веком — человеком ли? — по телефону.
Дьявольский разум или голос, тень или живое существо
явилось в ответ на тайные призывы Чарльза Варда в за-
пертую лабораторию? Голоса спорили... «Кровь нужна три
[221 ]
месяца...» Боже Милосердный! Не после ли этого появи-
лись вампиры? Оскверненная могила Эзры Уидена, крики
в Потаксете... Чей разум спланировал месть и отыскал за-
бытые кошмары? Потом появились бунгало и бородатый
незнакомец, поползли слухи, люди испугались.
Ни отец, ни доктор Виллетт не осмеливались обсуждать
безумие Чарльза, но они знали — на землю вновь явился
разум Джозефа Карвена, чтобы продолжать злое дело. Не-
ужели не выдумка то, что называется «одержимость дьяво-
лом»? Аллен имеет к этому прямое отношение, и сыщики
должны разузнать о нем как можно больше, ибо самое его
существование угрожает жизни молодого человека. Тем вре-
менем, коли под бунгалом в самом деле есть нечто таинст-
венное, надо узнать, что это. Виллетт и мистер Вард, пред-
видя скептическое отношение психиатров, во время своей
последней встречи решили сами все досконально разведать.
Они договорились встретиться наутро возле бунгало, не за-
быв прихватить сумки, лопаты и другие инструменты, необ-
ходимые для наземных и подземных поисков.
Утро шестого апреля выдалось солнечным, и в десять ча-
сов следопыты были на месте. Мистер Вард ключом открыл
дверь, и работа началась. Судя по беспорядку в комнате док-
тора Аллена, профессиональные сыщики здесь уже потруди-
лись, и сыщики-любители загорелись надеждой, что их труд
не был напрасен. Конечно, главное — это подвал. Не теряя
времени даром, доктор Виллетт и мистер Вард отправились
вниз по лестнице, осматривая все по дороге, как они уже
делали это по отдельности и в присутствии молодого безум-
ца. Поначалу все было безрезультатно.
Утоптанный земляной пол и каменные стены казались
столь непроницаемыми, что невозможно было представить
даже щель, которая вела бы дальше, в глубь земли. Вил-
летту пришло в голову, что подвал устроен человеком, по-
нятия не имевшим ни о каких катакомбах, поэтому вход в
настоящее подземелье должен быть в другом месте, и это
место, вероятно, там, где молодой Вард и другие обитатели
бунгало совсем недавно копали землю в поисках старых
ходов, о которых могли узнать нечестивым способом.
[ 222 ]
Доктор попытался представить себя на месте Чарльза, что-
бы понять, откуда бы он начал, однако этот метод не сработал.
Тогда он решил действовать по-полицейски, то есть методом
исключения, и вновь осмотрел и выстучал пол и стены подва-
ла. Вскоре пространство его поисков резко уменьшилось и, на-
конец, остался лишь небольшой участок пола возле труб, кото-
рый он уже один раз и совершенно напрасно осматривал.
Теперь, проэкспериментировав как только было возмож-
но и приложив вдвое больше сил, Виллетт обнаружил, что
плита поворачивается и скользит в сторону, а под ней оказа-
лась залитая цементом поверхность с железным люком посе-
редине, к которому тотчас бросился взволнованный мистер
Вард. Поднять крышку оказалось нетрудно, и отец Чарльза
уже почти справился с этим, как мистер Виллетт заметил,
что он переменился в лице. Он покачнулся и бессильно
опустил голову, когда в нос ему ударило зловоние из черной
дыры, показавшейся доктору довольно большой.
Доктор тотчас уложил терявшего сознание мистера Вар-
да на полу и с помощью холодной воды привел его в чув-
ство. Мистер Вард начал подавать слабые признаки жизни,
однако видно было, что ядовитые испарения сильно повре-
дили ему. Не желая рисковать, доктор Виллетт поспешил
на Броуд-стрит за такси и отправил слабо сопротивлявше-
гося мистера Варда домой.
После этого доктор вооружился фонариком, надел на
нос и рот стерильную повязку и отправился осматривать
обнаруженный им вход в подземелье. Зловонный поток не-
много ослабел, и доктор смог направить луч света в сти-
гийскую тьму. Бетонная труба с железной лестницей на
стене шла вниз, насколько видел доктор, футов на десять,
а за ней начиналась истертая каменная лестница, верхние
ступени которой, по-видимому, находились южнее бунгало.
2
Виллетт не скрывает, что вспомнил все известное ему
о Карвене, и не сразу решился лезть, да еще в одиночестве,
в зловещие катакомбы. У него из головы не выходил рас-
[ 223 ]
сказ Люка Феннера о последней ночи колдуна. Но победи-
ло чувство долга, и доктор, отыскав портфель, чтобы за-
брать важные бумаги, если таковые найдутся, шагнул в без-
дну. Медленно, как подобает человеку его лет, он спускался
по железной лестнице, пока не встал на каменную ступень-
ку. Включив фонарик, он увидел старинную каменную клад-
ку и нездоровый многовековой мох на мокрых стенах.
Лестница вела вниз, вниз и еще вниз, делая три крутых
поворота, потому что это была не винтовая лестница, и
даже два человека разминулись бы на ней с большим тру-
дом. Виллетт насчитал тридцать ступенек, когда услыхал
какой-то слабый звук, и после этого ему стало не до счета.
В этом звуке было что-то богопротивное, и он напоминал
о тех коварных созданиях природы, существования которых
нельзя допускать. Назвать это глухим стоном, или пред-
смертным поскуливанием, или безнадежным воплем злоб-
ной и обреченной на гибель безмозглой плоти — значит за-
быть о заключенной в нем душераздирающей жалобе. Не к
ней ли прислушивался Вард, медля уйти из бунгало? Вил-
летт никогда не слышал ничего подобного, но это не прекра-
щалось ни на минуту и доносилось неведомо откуда. Сойдя
с лестницы, Виллетт повел вокруг себя фонариком и увидел
высокие сводчатые стены и бесчисленные черные коридоры.
Помещение, в котором он оказался, было примерно четыр-
надцати футов в высоту до середины свода и десяти или две-
надцати футов в ширину. Пол был выложен огромными ка-
менными плитами, а стены и потолок покрыты штукатуркой.
О площади помещения судить он не мог отчасти из-за темно-
ты. На некоторых арках, но не на всех, он разглядел двери в ко-
лониальном стиле, то есть из шести деревянных панелей.
Пересиливая ужас, внушаемый ему вонью и нескончае-
мым воем, Виллетт принялся осматривать арку за аркой,
находя за ними комнаты с куском каменного свода наверху,
средних размеров и непонятного предназначения, но почти
во всех он замечал камины, устройство которых наверняка
заинтересовало бы инженеров. Никогда прежде и никогда
потом ему не доводилось видеть таких инструментов или
отдельных частей инструментов, которые валялись кругом
[ 224 ]
в накопившихся за полтора столетия пыли и паутине. Не
вызывало сомнения, что их разбросали нарочно, вероятно
рейдеры. Во многих комнатах он не замечал никаких сле-
дов пребывания нынешних людей. Наверное, здесь Джозеф
Карвен ставил свои первые и самые примитивные опыты.
В конце концов Виллетт отыскал более или менее совре-
менное помещение, по крайней мере то, в котором недавно
жили или работали, так как в нем имелись керосиновые го-
релки, книжные стеллажи, столы, стулья и шкафы, а также
письменный стол, заваленный старинными и современными
рукописями и документами. Свечи и керосиновые лампы сто-
яли повсюду, и, найдя коробок спичек, Виллетт зажег те из
них, что не были использованы до конца.
Когда стало светлее, Виллетт понял, что находится в
кабинете-библиотеке Чарльза Варда. Многие книги он уже
видел прежде, да и мебель в основном переехала из дома
на Проспект-стрит. То тут, то там ему попадались на глаза
знакомые вещи, и вскоре в этой привычной обстановке он
даже как будто забыл о шуме и стонах, которые здесь были
слышнее, чем возле лестницы.
Он уже давно решил, что первым делом постарается
отыскать документы, имеющие отношение к болезни Вар-
да, в частности те, что Чарльз нашел когда-то за портретом
в доме на Олни-корт. Во время поисков доктор понял, ка-
кую непосильную задачу взвалил на свои плечи. Он брал
одну папку за другой, и все они были до отказа заполнены
бумагами со странными рисунками и не менее странными
писаниями, так что наверняка потребовались бы месяцы,
если не годы, чтобы расшифровать их и прочитать. Неожи-
данно ему попалась пачка писем из Праги и Рагузы, как
он сразу же понял, от Орна и Хатчинсона, которую он су-
нул в портфель, чтобы забрать с собой.
Наконец, в запертом шкафчике красного дерева, украшав-
шем когда-то дом Варда, Виллетт обнаружил бумаги Карвена.
Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать их, ведь Чарльзу
один раз пришлось, хотя и без особой охоты, показать их ему.
Молодой человек, по-видимому, намеренно хранил их отдель-
но от остальных бумаг и в точности в том виде, в каком оты-
8 Тварь
[ 225 1
скал за панелью на стене, потому что все названия, которые за-
помнили рабочие, тут присутствовали, разве что исчезли бума-
ги, адресованные Орну и Хатчинсону, а также ключ к шиф-
ру. Все это тоже переместилось в портфель, после чего Вил-
летт продолжил обыск. Поскольку Виллетта больше всего
беспокоило душевное состояние молодого Варда, то он искал в
основном документы недавнего времени и с удивлением обра-
тил внимание на одну странность. Эта странность заключалась
в том, что он почти не находил страниц, исписанных нормаль-
ным почерком Чарльза, а что касается двух последних меся-
цев, то таких не было вообще. С другой стороны, целые груды
бумаг были заполнены архаичным почерком, неотличимым от
почерка Джозефа Карвена, хотя относились они к нынешнему
времени. Очевидно, Чарльз много тренировался в подделке
почерка старого колдуна и весьма в этом преуспел, доведя
свою имитацию до совершенства. Никаких писаний третьего
человека, то есть доктора Аллена, здесь и в помине не было.
Если он в самом деле возглавлял работу, то, вероятно, застав-
лял молодого Варда служить ему писцом.
В материалах последнего времени довольно часто мелька-
ла мистическая формула, или, скорее, пара формул, и Виллетт
запомнил их раньше, чем завершил хотя бы половину работы.
Они представляли собой две параллельные колонки, из кото-
рых левая была увенчана стародавним символом под названи-
ем «Голова дракона», используемым в календарях для обо-
значения восхода солнца, а правая — знаком «Хвост дракона»,
используемым для обозначения захода солнца. В целом все
выглядело примерно так, и почти бессознательно доктор отме-
тил, что вторая половина представляет собой всего лишь по-
вторение первой, но только с переставленными строками и на-
писанными в обратном порядке буквами. Исключением бы-
ли последние «слова» и страшное имя Йог-Сотпот, которое он
уже знал в разных написаниях из других рукописей, прочитан-
ных им в связи с этим страшным делом. Вот эти формулы — в
точности эти, и Виллетт может это подтвердить. Первая чем-
то поразила его и до тех пор не давала покоя, пока он не вспом-
нил ее, просматривая свои записи об ужасных событиях про-
шлогодней Страстной пятницы.
[ 226 ]
Й’ЛИ’НГНГАХ
йог-сотот
Х’ИИ - ЛТЕБ
Ф’АИ ТРОДОГ
УЛЛАХ
ОГГРОД АИ’Ф
ГЕБ’Л - ИИ’Х
ЙОГ-СОТОТ
«НГАХ»НГ АИ’Й
ЗХРО
Эти формулы попадались доктору так часто, что, сам
того не замечая, он стал повторять их про себя.
Наконец он решил, что добыл достаточно материалов, и
прекратил поиски до того времени, когда ему удастся привес-
ти сюда скептиков-психиатров для более тщательного осмот-
ра помещений и документов. А пока ему надо было отыскать
лабораторию. Оставив портфель в освещенной комнате, док-
тор вновь отправился во тьму коридора, под сводами которо-
го ни на минуту не утихал глухой пугающий стон.
Следующие несколько комнат, в которые ткнулся док-
тор, были или пусты, или заставлены полусгнившими де-
ревянными или свинцовыми гробами довольно зловещего
вида. Доктор был до глубины души потрясен размахом де-
ятельности Джозефа Карвена. Он вспоминал исчезнувших
рабов и матросов, оскверняемые во всех частях света мо-
гилы и положившую всему этому конец экспедицию, кото-
рая Бог знает что увидела в подземелье, а потом решил,
что лучше ему ни о чем не думать. Неожиданно справа от
себя он увидел еще одну каменную лестницу и предполо-
жил, что она должна вести в одну из дворовых построек
Карвена, возможно, в знаменитый каменный дом с окнами-
бойницами, если принять за аксиому, что первая лестница
начиналась в фермерском доме.
Неожиданно стены словно раздвинулись, и вонь и стоны
стали слышнее. Виллетт оказался в просторном зале, таком
большом, что фонарик оказался бессилен его осветить, и он
пошел дальше от одной неохватной колонны к другой, дер-
жавших на себе потолок.
Вскоре он добрался до нескольких колонн, образовав-
ших круг и похожих на монолиты Стоунхеджа. Посреди
располагался большой резной алтарь, к которому вели три
ступеньки, и рисунок на алтаре был столь необычен, что
[ 227 1
доктор со своим фонариком подошел поближе. Но только
взглянув на него, он отшатнулся и даже не остановился
посмотреть на темные пятна, покрывавшие поверхность ал-
таря, и такие же темные тонкие полосы по бокам.
Вместо этого он бросился к дальней стене и пошел вдоль
нее, делая гигантский круг, прерываемый время от времени
черными провалами дверей и бесчисленным множеством за-
бранных решетками ниш, в глубине которых были видны
прибитые к каменной стене ручные и ножные кандалы. Ка-
меры пустовали, однако отвратительный запах становился
сильнее и тихий стон громче, правда иногда он чередовался
с негромкими бессильными шлепками.
3
Виллетт больше не мог не думать о пугающей вони и
нечеловеческих стонах, так как и то и другое в зале с ко-
лоннами было слышнее, чем прежде, и создавало впечатле-
ние, будто и запах, и стон доносятся из еще большей без-
дны, хотя и этот зловещий зал находился довольно глубо-
ко. Прежде чем ступить на одну из ведущих вниз лестниц,
доктор осветил фонариком каменный пол и обнаружил, что
плиты уложены не вплотную, а на неравном расстоянии
друг от друга, в кое-каких камнях заметны беспорядочно
пробитые дырки и тут же неподалеку брошена очень длин-
ная лестница. От этой-то лестницы, похоже, исходила боль-
шей частью та вонь, что пропитала все вокруг.
Виллетт медленно обошел ее кругом, и неожиданно ему
пришло в голову, что стон и запах сильнее всего возле кам-
ней с дырками, словно они — двери-западни, открывающие
дорогу в еще более ужасные бездны. Встав на колени возле
одного камня, Виллетт подвигал его и подумал, что если он
приложит все свои силы, то сможет сдвинуть его с места.
Неожиданно стоны стали громче, и лишь страх помог Вил-
летту поднять тяжелый камень. Непонятная вонь шла снизу,
и у доктора закружилась голова, но он все же заставил себя
аккуратно положить камень и направить в черный провал
луч фонарика.
[ 228 ]
Если он рассчитывал увидеть лестницу, ведущую в не-
ведомые бездны, то, наверное, был разочарован, потому что,
не считая вони и стона, он нашел лишь выложенный кир-
пичами круглый колодец диаметром примерно в ярд, без
лестницы и чего-либо другого, приспособленного для спус-
ка. Когда свет достиг дна, вой сменился ужасными крика-
ми, в добавление к которым вновь послышались царапанье
и бессильные шлепки.
Виллетт дрожал, не желая даже представлять, что кор-
чится во тьме, однако не прошло и минуты, как он собрал
все свое мужество и, улегшись во весь рост на краю ямы,
засунул внутрь руку с фонариком. Поначалу он ничего не
мог разглядеть, кроме сырых, поросших мхом кирпичных
стен, уходящих вниз, откуда поднимались ядовитые миазмы,
а потом примерно в футах двадцати—двадцати пяти он раз-
личил что-то темное, неловко и отчаянно карабкающееся
вверх, но неизменно падающее на дно. Фонарик дрожал у
него в руке, однако Виллетт заставил себя посмотреть еще
раз внутрь рукотворного колодца, чтобы узнать, какое имен-
но существо молодой Вард оставил умирать от голода, когда
врачи увезли его с собой, в полной уверенности, что таких
существ не одно и не два под камнями с дырками, которых
было великое множество в просторной зале. Кем бы ни бы-
ли эти существа, они не могли даже лежать в своих колод-
цах, наверное, сидели скорчившись и стонали, и ждали, и
тянулись вверх все недели с тех пор, как хозяин покинул их.
Потом Маринус Бикнелл Виллетт жалел, что заглянул
внутрь, хотя в качестве хирурга он сделал немало операций, а в
качестве патологоанатома провел не одно вскрытие, но это бы-
ло совсем не то. Трудно объяснить, почему всего один взгляд
на существо, пусть даже немыслимо уродливое, но вполне ма-
териальное, мог до такой степени потрясти и изменить челове-
ка. Мы в состоянии только предположить, что существуют оп-
ределенные формы, которые обладают великой силой внуше-
ния и плохо воздействуют на разум чувствительного человека,
воспринимающего их как кошмарные тени таинственных сил
Вселенной и безымянных реальностей, которые обыкновен-
ный человек, защищенный своим иллюзорным здравым смыс-
[ 229 ]
лом, не в силах осознать. Всего одно мгновение доктор Вил-
летт видел, наверное, такую форму, а потом какое-то время
был охвачен безумием и ничем не отличался от любого паци-
ента частной больницы доктора Уэйта.
Фонарик выпал из ослабевшей руки доктора Виллетта,
над которой его мозг потерял всякую власть, но он не обратил
внимания на хруст внизу, который ясно сказал о его участи.
Он кричал, и кричал, и кричал таким паническим фальцетом,
которого никогда не слышал ни один из его знакомых на зем-
ле, а так как он был не в силах встать на ноги, то отползал и
откатывался подальше от сырых адских камней, сквозь кото-
рые поднимались наверх вонь и стоны в ответ на его собст-
венные безумные вопли. Виллетт исцарапал себе все руки о
камни и несколько раз больно ударился головой о вставав-
шие на его пути колонны, но он не мог остановиться.
Наконец он пришел в себя, несмотря на тьму и вонь, и за-
крыл уши, чтобы не слышать стоны, прерываемые редкими
криками. Он не мог зажечь свет, был весь в испарине, испуган
до смерти кошмарами непроглядной тьмы и подавлен воспо-
минанием, которое не покидало его память. Под ним, все еще
живые, копошились десятки существ, а с одного из колодцев
он сам снял крышку. Виллетт понимал, что увиденное им не-
что не сможет вскарабкаться наверх по скользким стенам, од-
нако дрожал от одной мысли, что оно найдет выход из своего
узилища.
Он никогда не говорил, что это было за существо. Но оно
походило на резное изображение на алтаре и было живое.
Однако не природа облекла его в его форму, потому что оно,
что совершенно очевидно, осталось недоделанным. То, что у
него было, имело самую неправдоподобную форму, а уж
о диспропорциях и говорить не приходится. Если Виллетт
и говорил, так только то, что это существо, вероятно, пред-
ставляло собой одно из тех, которых Вард восстанавливал
из несовершенных солей и которых оставлял в живых для
ритуальных целей. Если бы это существо не играло никакой
роли, то оно не было бы высечено на проклятом алтарном
камне... однако другие узилища он не открывал. Первое бо-
лее или менее связное, что пришло ему на ум, была фраза,
[ 230 ]
которую он прочитал когда-то давно в одном из конфиско-
ванных писем то ли Саймона, то ли Иедедии Орна:
«Конечно же не получилось Ничего, кроме живейшего Ужаса,
в Том, что X. воссоздал из имевшейся у него Части».
Потом, словно чтобы усилить свой ужас, а не изгнать
воспоминание, он вдруг подумал о давних слухах насчет
обгоревшего существа, найденного в поле через неделю по-
сле экспедиции против Карвена. Чарльз Вард как-то сказал
доктору, будто старый Слокум говорил, что он не походил
ни на человека, ни на зверя, известного жителям Потаксета
по собственному опыту или по прочитанным ими книгам.
Эти слова словно молотом кто-то вколачивал доктору Вил-
летту в голову, пока он метался на каменном полу. Он хотел
забыть их и повторял про себя слова молитвы, которые потом
почему-то превратились в некий мнемонический винегрет на-
подобие модернистской «Бесплодной земли» Т. С. Элиота, а
потом — в повторявшуюся им очень много раз формулу, кото-
рую он нашел в подземной библиотеке Варда: «Й’аи’нг’нгах,
Йог-Сотот»,— и так далее до последнего слова: «Зхро».
Понемногу это его успокоило, а там еще немного — и он
поднялся на ноги, проклиная себя за потерянный в страхе
фонарик и судорожно оглядываясь кругом в поисках како-
го-нибудь источника света в непроглядной тьме. Ни о чем
не думая, он смотрел то в одну, то в другую сторону, не
мелькнет ли где слабый огонек или отражение ламп и све-
чей, оставленных им в библиотеке.
Через какое-то время ему показалось, что вдалеке вспых-
нул огонек, и он пополз в ту сторону, стараясь не обращать
внимания на вонь и вой и глядя прямо перед собой, чтобы
не удариться о какую-нибудь из бесчисленных колонн и не
провалиться в ту самую яму, которую он открыл.
Когда его дрожащие пальцы нащупали ступень, веду-
щую к дьявольскому алтарю, он с отвращением отпрянул.
В другой раз он коснулся рукой камня с дырками, им же
сдвинутого с места, и от страха застыл на месте. Однако
он не упал в страшную яму, и из нее никто не выскочил,
чтобы наброситься на него. Тот, кто был в ней, не издавал
[231 1
ни звука, наверное, электрический фонарик не пошел ему
на пользу. Однако каждый раз, когда пальцы доктора Вил-
летта нащупывали подобный камень с дырками, он не мог
сдержать дрожи. Перебираясь через него, он слышал, как
глухие стоны переходят в вопли, но чаще не слышал ниче-
го, потому что двигался почти бесшумно. Несколько раз
огонек впереди исчезал, и он понимал, что, наверное, одна
за другой гаснут зажженные им лампы и свечи.
При мысли, что он останется в полной темноте, без спи-
чек, в кошмарном подземном лабиринте, доктор Виллетт
вскочил на ноги и побежал, потому что теперь он не боялся
упасть в открытую яму, оставшуюся позади. Он знал, если
не будет света, ему нечего рассчитывать на спасение, если
только мистер Вард, напрасно прождав его какое-то время,
не организует поисковую группу.
Наконец доктор Виллетт увидел узкий коридор и свет
в одной из комнат с правой стороны. В то самое мгновение,
когда он, дрожа от пережитого волнения, встал на пороге
тайной библиотеки Варда, затрепетал и погас огонек в по-
следней, спасшей его от смерти, лампе.
4
В следующую минуту доктор уже торопливо заливал лам-
пы керосином из бутыли, которую приметил, когда обыски-
вал библиотеку, и едва снова загорелся свет, он огляделся в
надежде найти фонарик, чтобы продолжить поиски. Как он
ни испугался, все же долг был сильнее страха, и он твердо
вознамерился все здесь перевернуть, но найти причину непо-
нятного безумия Чарльза Варда.
Фонарика он не нашел, поэтому взял самую маленькую
лампу, не забыв положить в карманы свечи и спички и
захватить с собой галлоновую бутыль с керосином на слу-
чай, если все же под или за ужасной залой с дьявольским
алтарем и безымянными узилищами отыщется тайная ла-
боратория. Ему потребовалось все его мужество, чтобы ре-
шиться еще раз пойти в залу, но другого выхода он не
видел. К счастью, ужасный алтарь и открытый колодец бы-
[ 232 ]
ли далеко от стены с камерами, которая окружала залу и
черные коридоры которой составляли естественную цель
нового этапа поисков.
Итак, Виллетт возвратился в залу с колоннами, вонью и
воем и прикрутил фитиль, чтобы даже случайно не увидеть
дьявольский алтарь или отверстую яму и брошенный рядом
камень с дырками. За большей частью дверей находились
небольшие помещения, частью пустые, частью заваленные
ненужными вещами, среди которых попадались весьма лю-
бопытные. В одном, например, оказалась истлевшая и по-
крытая толстым слоем пыли одежда, и Виллетт вздрогнул,
безошибочно узнав панталоны, куртки и сюртуки стопяти-
десятилетней давности. В другом обнаружилось так много
современной одежды, словно хозяева собирались экипиро-
вать небольшую армию. Однако больше всего Виллетту не
понравились то и дело попадавшиеся на пути вместитель-
ные чаны — и они сами, и отвратительная корка на них. Они
не понравились ему даже больше, чем причудливой формы
свинцовые гробы, еще частично сохранившие свое содержи-
мое и испускавшие такой отвратительный смрад, что он за-
глушал даже загадочную едкую вонь, пропитавшую все во-
круг. Обследовав примерно половину стены, Виллетт на-
ткнулся на еще один коридор, подобный тому, из которого
он пришел. В нем многие двери были открыты.
Он повернул в него. Обследовав три небольшие комна-
ты и не найдя в них ничего интересного, он наконец вошел
в просторную овальную залу, рабочий вид которой — ча-
ны, столы, горелки, современный инструментарий, кое-ка-
кие книги и бесконечные полки с кувшинами и бутыля-
ми — говорил о ее предназначении. Здесь была таинствен-
ная лаборатория Чарльза Варда и, несомненно, задолго до
него — Джозефа Карвена.
Доктор Виллетт зажег три лампы, доверху залитые керо-
сином, и принялся с живейшим интересом все осматривать,
быстро сообразив по стоявшим на полках реактивам, что
Вард главным образом уделял внимание органической хи-
мии. Однако по оборудованию лаборатории, которое вклю-
чало в себя еще и отвратительного вида стол для вскрытий,
[ 233 ]
было трудно сказать, чем конкретно занимался Вард, так что
доктор Виллетт почувствовал разочарование.
Среди книг доктор нашел старинное издание Бореллия
и очень удивился, обнаружив, что Вард подчеркнул то же
место, которое больше ста пятидесяти лет назад так напу-
гало почтенного мистера Мерритта, когда он приехал на
ферму Карвена. Но тот экземпляр наверняка погиб от рук
рейдеров вместе со всей оккультной библиотекой Карвена.
В лаборатории были еще три старинные двери, и доктор
открыл их все по очереди. Две открывались в небольшие
складские помещения, которые он тщательно осмотрел, обра-
тив особое внимание на ряд гробов, от совсем сгнивших до
почти нетронутых временем, и содрогнувшись от ужаса, ког-
да ему удалось прочитать две или три таблички на них. Здесь
тоже было много одежды и стояло несколько тщательно заби-
тых новых гробов, которые доктор не стал вскрывать. Самым
интересным, на взгляд доктора, были непонятные предметы,
которые, вероятно, служили лабораторным оборудованием
еще Джозефу Карвену. Естественно, оно пострадало от рук
рейдеров, однако было вполне узнаваемо как оборудование
XVIII столетия — времени правления короля Георга.
Третья дверь открылась в довольно большое помещение,
все стены которого были заставлены шкафами, а посередине
стоял стол с двумя лампами. Виллетт зажег их и, когда в
комнате стало светло как днем, принялся изучать содержи-
мое окружавших его шкафов. Верхние полки оказались пус-
тыми, а остальные занимали старинного вида свинцовые
кувшины двух типов — высокие и без ручек, наподобие гре-
ческого лекифа, или кувшина для масла, и с одной ручкой
в пропорциях фалернского кувшина. У всех имелись метал-
лические пробки, и на всех не очень рельефно были отлиты
непонятные символы. Доктору не понадобилось много вре-
мени, чтобы понять, в каком строгом порядке расставлены
сосуды. Лекифы разместились по одну сторону комнаты и
над ними была прибита доска с надписью «Custodes», а фа-
лернские кувшины — по другую сторону, и над ними висела
доска с надписью «Materia». Все кувшины, за исключением
разве что самых верхних, были пусты, и на каждом висела
1 234 ]
бирка с номером, очевидно отраженным в некоем каталоге,
который Виллетт решил немедленно отыскать.
Однако ненадолго он отвлекся на содержимое сосудов
и наудачу открыл несколько лекифов и фалернских кув-
шинов, чтобы взглянуть на него. Это оказалось малоинте-
ресным. И те и другие сосуды содержали немного одина-
кового порошка, совсем мелкого, как пудра, почти невесо-
мого и разных тусклых оттенков. Никакой закономерности
относительно оттенков, чем единственно отличались порош-
ки в разных сосудах, Виллетт не обнаружил, соответствен-
но, он не понял, чем отличается порошок в лекифе от по-
рошка в фалернском кувшине. Если голубовато-серый по-
рошок находился рядом с розовато-белым на одной стороне,
то точно такое же сочетание можно было найти и на другой
стороне. Самым примечательным свойством порошка было
то, что он ни к чему не прилипал. Виллетт высыпал немно-
го себе на руку, а когда стал ссыпать обратно в кувшин, то
ни одной крупицы не осталось у него на ладони.
Поначалу он никак не мог сообразить, что означают надпи-
си и почему эти сосуды строго отделены от стеклянных на пол-
ках. Латинские слова «Custodes» и «Materia» означают «Стра-
жи» и «Материал», и неожиданно доктор Виллетт вспомнил,
что видел слово «Стражи» в каких-то документах, связанных с
этим ужасным делом. Ну конечно, оно было в письме, адресо-
ванном доктору Аллену как будто Эдвардом Хатчинсоном.
Вся фраза читалась так: «В этом случае не надо держать Види-
мых Стражей, ведь пользы от них меньше, чем требуется рас-
ходов, а также, и вам обоим сие уже хорошо известно, при Не-
приятностях не приходится почти ничего прятать».
Что бы это значило? Впрочем... Было как будто в этом
деле еще одно упоминание о «стражах», о котором он совер-
шенно забыл за письмом Хатчинсона. В давние времена, ко-
гда Вард еще ничего не скрывал, он рассказал о дневнике
Элеазара Смита, в котором тот записывал, как они с Уиде-
ном следили за фермой Карвена, и в этой кошмарной хрони-
ке упоминались разговоры, подслушанные до того, как кол-
дун спрятался под землей. Смит и Уиден настаивали, что хо-
дили ужасные слухи о Карвене, его пленниках и стражах,
1 235 ]
приставленных к пленникам. Эти стражи, по словам Хатчин-
сона, или его аватары, требовали слишком много расходов,
поэтому теперь доктор Аллен не держал их «видимыми».
А если он не держал их «видимыми», то наверняка хранил их
в виде «солей», из которых эта банда колдунов могла создать
сколько угодно человеческих тел или скелетов.
Вот что, значит, хранили в себе лекифы — чудовищный
плод святотатственных ритуалов и деяний, усмиренный прах,
который, вызванный к жизни дьявольским заговором, должен,
ни о чем не спрашивая, защищать своего хозяина или приво-
дить к повиновению непокорных! Виллетта охватила дрожь
при одном воспоминании о том, что он пересыпал из ладони в
ладонь, и на мгновение он ощутил неодолимое желание бежать
подальше от зловещих шкафов с молчаливыми, но, возможно,
наблюдающими за ним часовыми.
Тогда он вспомнил о «Materia» во множестве фалерн-
ских кувшинов на другой стороне. В них ведь тоже соли...
И если это не соли «стражей», то кого? Боже Милостивый!
Неужели тут останки половины великих мыслителей всех
времен, похищенные злодеями из гробниц и могил, где они
должны пребывать в мире? Неужели они тут, чтобы пови-
новаться воле безумцев, которые готовы воспользоваться
их знаниями ради исполнения чудовищного замысла, в ре-
зультате которого, как писал в своем последнем отчаянном
письме бедняга Чарльз, под угрозой будут «цивилизация,
человечество, возможно, Солнечная система, Вселенная»?
И Маринус Бикнелл Виллетт играл их прахом!
Он заметил маленькую дверь в дальней стене и, взяв се-
бя в руки, подошел поближе, чтобы получше рассмотреть
знак, выбитый над ней. Знак был как знак, однако он напол-
нил его смутным ужасом, потому что один его болезненный
и мечтательный друг однажды начертил на бумаге этот знак
и рассказал ему, что он означает в черной бездне сна. Это
знак Коф, который спящие видят над входом в черную баш-
ню, стоящую одиноко в сумерках... Виллетту не понрави-
лось, что его друг Рэндольф Картер сказал о его могуществе.
Минуту спустя он забыл о знаке, учуяв новый едкий за-
пах в знакомом зловонии. Это был скорее химический запах,
[ 236 ]
нежели звериный, и он шел из комнаты за дверью. Несо-
мненно, именно этот запах исходил от одежды Чарльза Вар-
да, когда его забирали в больницу. Значит, он был здесь, ко-
гда к нему пришли? Что ж, он оказался умнее своего предка
Джозефа Карвена и не оказал сопротивления.
Виллетт, полный решимости узнать все тайны и кош-
мары, какие только есть в подземелье, взял маленькую лам-
пу и переступил через порог. Его тотчас накрыла волна
необъяснимого страха, однако он не дал волю ни вообра-
жению, ни интуиции. Никого живого тут не было, никто
не мог причинить ему зло и помешать понять, что скрывает
таинственное облако, поглотившее его пациента.
Комната оказалась небольшой и совсем без мебели, если
не считать стола и стула и двух непонятных приспособле-
ний с зажимами и винтами, в которых, немного подумав,
Виллетт узнал средневековые орудия пытки. По одну сто-
рону двери висели на подставке страшного вида плети, а
над ними на полках теснились пустые оловянные чаши на
ножках, наподобие греческих килик. По другую сторону
был стол, на нем стояла довольно мощная лампа, лежали
блокнот и карандаш. Еще Виллетт обратил внимание на
две лекифы с пробками, словно оказавшиеся здесь времен-
но и в спешке не убранные.
Доктор зажег лампу и стал внимательно читать записи в
блокноте, которые, по-видимому, делал Вард, когда его пре-
рвали, однако он не нашел ничего интересного, кроме раз-
розненных фраз, написанных витиеватым почерком Карвена
и не проливающих свет на безумие молодого человека:
«Б. не умер. Сбежал в стену и нашел Место внизу*.
«Видел старика В., сказал Саваоф и узнал Путь*.
«Трижды вызывал Йог-Сотота, на другой День отослал его*.
«Ф. хотел уничтожить знание того, как вызывать Тех, кто за
Пределами».
Когда лампа осветила всю комнату, доктор увидел, что
стена напротив двери между двумя приспособлениями для
пыток утыкана колышками и с них свисают бесформенные
желтоватые одежды. Однако более интересными оказались
[ 237 ]
две другие пустые стены, сверху донизу покрытые высечен-
ными в камне мистическими символами и формулами.
На сыром полу тоже было что-то высечено, и Виллетт
без труда расшифровал большую пентаграмму посередине, а
на одинаковом расстоянии между ней и всеми четырьмя уг-
лами обнаружил по обыкновенному кругу диаметром около
трех футов. В одном из этих четырех кругов, который был
поближе к желтоватой одежде, свисавшей с колышка, стоял
мелкий килик — один из тех, что были на полке над плеть-
ми, а за пределами круга стоял фалернский кувшин с полки
в другой комнате и с цифрой 118 на бирке. Он не был за-
ткнут пробкой и оказался пустым, однако доктор с содрога-
нием увидел, что килик не пустой. Внутри него только бла-
годаря отсутствию ветра сохранился сухой зеленоватый по-
рошок, наверное пересыпанный из кувшина.
У доктора Виллетта чуть голова не пошла кругом, ког-
да, понемногу соединив частности в целое, он представил,
что творилось в этой комнате.
Плети, пыточные орудия, соли в порошке из кувшина
под названием «Materia», два лекифа с полки «Custodes»,
одежды, формулы на стенах, записи в блокноте, рассыпан-
ные по письмам и передаваемые в легендах намеки, тысяча
озарений, сомнений и предположений, которые терзали дру-
зей и родителей Чарльза Варда, — все это нахлынуло на док-
тора кошмарной волной, пока он смотрел на сухой зелено-
ватый порошок в оловянном килике на полу.
Сделав над собой усилие, Виллетт принялся изучать
формулы, выбитые на стенах. Они, судя по плесени и стер-
тым буквам, принадлежали времени Джозефа Карвена, и их
смысл не мог быть незнаком тому, кто много читал о Карве-
не или занимался магией. Одна формула в точности повто-
ряла то, что миссис Вард слышала год назад в Страстную
пятницу и что, по словам специалиста, было ужасным закля-
тием, обращенным к тайным богам из неизвестных нормаль-
ному человеку сфер. Здесь оно было не совсем таким, как
его записала по памяти миссис Вард и как оно выглядело на
запрещенных страницах Элифаса Леви, однако сходство по-
казалось Виллетту несомненным, и имена Саваоф, Мет-
[ 238 ]
ратон, Алъмусин, Зариатнамик нагнали на доктора такого
страха, что он задрожал всем телом, так как совсем рядом, за
углом, уже видел слишком много космических мерзостей.
Это было на левой стене, как входишь в комнату. Правая
стена была менее плотно исписана, и Виллетт сразу же узнал
две формулы, постоянно попадавшиеся ему, пока он зани-
мался поисками в библиотеке. Короче говоря, все было то же
самое, включая знаки «Голова дракона» и «Хвост дракона»,
различались лишь старое и новое написания, словно Кар-
вен по-другому слышал звуки или более поздние изыскания
предлагали варианты помощнее и поточнее. Доктор попы-
тался сравнить высеченную в камне версию с той, которая
все еще звучала у него в голове, но обнаружил, что это не-
легко сделать. Он запомнил начало, как: «Й'аи ’нг’нгах, Йог-
Сотот», — а здесь оно звучало, каю «Айв, кнгенгах, Йог-Со-
тот». На его слух это были разные заклинания.
Несходство обеспокоило его, и он вдруг обнаружил, что
громко повторяет первую из формул, пытаясь соединить
звуки с буквами на стене. Его голос, произносящий древнее
богохульство, неожиданно зазвучал грозно, он уже произ-
носил слова нараспев, словно поддаваясь неведомому кол-
довству или дьявольскому, леденящему душу вою тех, кто
сидел в ямах, который доносился до него то утихавший, то
становившийся громче сквозь вонь и тьму.
Й’АИ ’НГНГАХ
ЙОГ-СОТОТ
Х’ИИ - Л’БЕГ
Ф’АИ’ ТРОДОГ
УАААХ!
Почему вдруг поднялся холодный ветер? Почему бес-
покойно затрепетал огонь в лампах и сгустилась тьма, так
что не стало видно букв на стенах? Откуда появились дым
и ядовитый запах, который совсем поглотил вонь из дале-
ких колодцев. Виллетт уже знал этот запах, только теперь
он был намного сильнее и нестерпимее.
Доктор повернулся посмотреть, что делается у него за
спиной. Из килика на полу, в котором находился тусклый
[ 239 ]
порошок, вдруг поднялось густое темно-зеленое облако. По-
рошок!.. Великий Боже! Этот порошок был из тех, что на-
зывались «Materia». И что теперь? Что так подействовало
на него? Формула! Формула, которую доктор произносил
вслух — первая из двух — с «Головой дракона», с восхо-
дом... Боже Милостивый, неужели...
Ему стало плохо. Обрывочные слова, фразы, которые он
слышал или читал об ужасных деяниях Джозефа Карвена и
Чарльза Декстера Варда замелькали у него в голове. «Снова
и снова я повторяю вам, не вызывайте Того, кого вы не в со-
стоянии укротить... Помни всегда Слова и остановись, еже-
ли появится Сомнение в том, Кто явился тебе... Трижды Го-
ворил с тем, Кто там был... Милостивые Небеса, кто это пря-
чется в дыму?»
5
Маринус Бикнелл Виллетт не рассчитывал, что ему по-
верит кто-нибудь, кроме нескольких особенно близких дру-
зей, поэтому никому другому он даже не пытался ничего
рассказывать. Из немногих узнавших кое-что из третьих
рук большинство откровенно смеялось. Они говорили, буд-
то доктор постарел. Ему советовали взять длительный от-
пуск и в будущем не заниматься сумасшедшими.
Однако мистер Вард знал, что старый доктор говорит
одну ужасную правду. Он и сам видел дыру, из которой
слышались стоны. Разве Виллетт не привез его домой со-
вершенно больным в одиннадцать часов того самого утра?
Разве он не звонил напрасно весь вечер и следующее утро
доктору, а потом не поехал сам в бунгало и не нашел своего
друга без чувств, но живого на одной из кроватей наверху?
Виллетт дышал с трудом и открыл глаза, только когда Вард
влил ему в рот немного бренди, которое он привез с собой
в машине. Тогда он вздрогнул и завопил:
— Борода... глаза.. Боже, кто ты?
Очень странные слова, если учесть, что они относились к
стройному, голубоглазому, отлично выбритому джентльме-
ну, знакомому ему с юности.
1 240 ]
В лучах полуденного солнца бунгало казалось в точности
таким же, как накануне утром. Одежда Виллетта тоже была в
полном порядке, если не считать нескольких пятен и порван-
ных на коленях брюк, тем не менее едва уловимый запах напо-
мнил мистеру Варду о запахе, исходившем от его сына в тот
день, когда его увезли в больницу. Доктор потерял свой фона-
рик, однако портфель уцелел, но был совершенно пустым.
Прежде чем пуститься в объяснения, Виллетт с види-
мым усилием побрел в подвал и попытался оттащить плиту
возле труб, но она не поддалась. Тогда он взял сумку с
инструментами, которую принес с собой и которая ему не
понадобилась прежде, и, достав из нее ломик, принялся
методично разбивать плиту. Под ней показался цементный
пол, но никакого люка не было и в помине. И вони тоже
не было, от которой стало плохо отцу Чарльза, на сей раз
тоже последовавшему за доктором в подвал. Гладкая заце-
ментированная поверхность — и никакого шума, никаких
потусторонних кошмаров, никакой тайной библиотеки, ни-
каких бумаг Карвена, никаких дьявольских колодцев с вонью
и воем, никакой лаборатории со шкафами и выбитой в сте-
не формулой... Ничего... Побледневший доктор Виллетт схва-
тил за руку своего более молодого друга.
— Вы помните, как вчера... — спросил он едва слыш-
но. — Вы видели здесь люк?.. Вы слышали запах?
Когда же напуганный и ничего не понимающий мистер
Вард нашел в себе силы утвердительно кивнуть головой,
доктор, то ли застонав, то ли вздохнув, кивнул ему в ответ.
— Тогда я вам расскажу, — сказал он.
Они отыскали самую солнечную комнату в бунгало, и
около часа потребовалось доктору, чтобы шепотом поведать
свою страшную историю изумленному отцу Чарльза. Послед-
нее, что он помнил, были неясные очертания, которые он не
умел описать словами, в рассеивающемся черно-зеленом ды-
ме над киликом, и он слишком устал и измучился, чтобы да-
же себе задать вопрос, каким образом он очутился наверху.
Оба собеседника то и дело покачивали в растерянности голо-
вами, и в конце концов мистер Вард все же спросил шепотом:
— Думаете, стоит там копать?
[241 ]
Доктор промолчал. Разве может человек ответить на та-
кой вопрос, когда могущественные силы из неведомых сфер
объявляются по сю сторону Великой Бездны? Но мистер
Вард не утерпел и спросил:
— Куда же оно делось после того, как принесло вас
сюда и замуровало вход?
Доктор Виллетт опять помолчал.
Однако это еще не конец.
Прежде чем встать и уйти, доктор Виллетт полез в кар-
ман за платком и нащупал в кармане не только спички и
свечи, взятые им на всякий случай, когда он отправился на
поиски тайной лаборатории, но и бумажку, которой там
раньше не было. Бумажка оказалась самая обыкновенная,
вырванная из дешевенького блокнота, что лежал на столе
в той самой комнате ужасов под землей, да и запись была
сделана обыкновенным карандашом, наверняка тем, что ле-
жал рядом с блокнотом. Небрежно сложенная пополам, она
бы ничем не отличалась от любой другой бумажки, если
бы не еле слышный едкий запах таинственного мира.
Зато сам текст не мог не вызвать недоумение. Замыс-
ловатое письмо не принадлежало новому времени. Так пи-
сали только в темное Средневековье, и современные мужи
долго ничего не могли разобрать, пока доктор не нашел
что-то неуловимо знакомое в сочетании символов. Тороп-
ливо начертанное послание тем не менее придало сил рас-
терянным исследователям, и они, покинув дом, пошли к
машине Варда. Сначала они приказали отвезти себя в ка-
кой-нибудь тихий ресторан, а потом в библиотеку Джона
Хэя на вершине холма. Вот оно:
В библиотеке им не составило труда отыскать хорошие
издания по палеографии, и они просидели над ними, пока
в зале не зажгли большую люстру. В конце концов они
[ 242 ]
нашли ответ. На самом деле буквы не представляли собой
ничего сверхтаинственного, так писали грамотные саксы,
правда в очень далекие времена, возможно, в восьмом или
девятом веке нашей эры, когда, как было известно мистеру
Варду и доктору Виллетту, времена были неспокойные и
под тонким христианским покрывалом бурлили старинные
верования с их еще не забытыми ритуалами и бледная бри-
танская луна видела иногда странные вещи в римских раз-
валинах Керлеона и Гексхауса, а также в башнях развали-
вающегося Адрианова вала. Слова были написаны на той
латыни, которую знали в самые варварские времена.
Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nee
aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes.
Это можно перевести как «Карвен должен быть убит.
Тело следует растворить в кислоте, не оставив ни малей-
шего кусочка. Никому ни о чем не рассказывай».
Виллетт и мистер Вард обессиленно молчали. Они на-
шли ответ, но у них не осталось сил на реакцию, которая,
как они понимали, была бы уместной. В первую очередь
нечеловечески измученный Виллетт не находил в себе му-
жества для новых, возможно самых страшных, потрясений.
Молча просидели они до самого закрытия библиотеки,
а потом поехали в особняк Варда на Проспект-стрит, где
проговорили далеко за полночь, но так и не пришли ни к
какому решению. Доктор, не поехав домой, прилег отдох-
нуть. Утром он тоже никуда не поехал и в воскресенье
днем был еще у Варда, когда позвонили с отчетом сыщики,
которым было поручено все узнать о докторе Аллене.
Мистер Вард, который нервно расхаживал в халате по
дому, сам взял трубку и попросил сыщиков прийти порань-
ше с утра в понедельник, едва услышав, что они почти
закончили свою работу. И Виллетт, и он обрадовались, что
этот этап работы подошел к концу, потому что, кто бы ни
подложил им странное, писанное минускулами послание,
они оба понимали — «Карвен», которого требовалось унич-
тожить, мог быть только носившим бороду и очки докто-
ром Алленом. Чарльз тоже боялся его и в своем последнем
[ 243 ]
отчаянном письме просил убить его и уничтожить с помо-
щью кислоты. Кроме того, Аллен под именем Карвена по-
лучал письма из Европы и явно считал себя аватарой жив-
шего полтора столетия назад колдуна. Теперь вот еще одна
просьба, невесть от кого, убить «Карвена» и тело раство-
рить в кислоте. Такое совпадение не может быть случай-
ным. Да и доктор Аллен наверняка собирался последовать
совету некоего Хатчинсона и убить Чарльза Варда. Правда,
то письмо не дошло до бородатого чужеземца, но из содер-
жания понятно, что Аллен вынашивал план разделаться с
молодым человеком, если он станет слишком «строптивым».
Вне всяких сомнений, Аллен был опасен, и, пока он не
исполнил задуманное, следовало отправить его туда, откуда
он не сможет повредить Чарльзу Варду.
В тот же день, надеясь — вопреки всему — получить
хоть какую-то информацию насчет подземных тайн от един-
ственного человека, который мог ее дать, отец и доктор от-
правились на остров и навестили Чарльза в больнице.
Виллетт без лишних слов приступил к рассказу о том,
что он обнаружил под бунгало, и видел, как Чарльз блед-
неет от каждой подробности, подтверждающей правдивость
доктора, который, наблюдая за реакцией Чарльза, поста-
рался быть подраматичнее, когда дошел до колодцев и не-
описуемых гибридов в них. Однако Чарльз молчал. Вил-
летт тоже замолчал, но прежде выразил свое негодование
по поводу обреченных на голод существ. Он обвинил мо-
лодого человека в чудовищной негуманности и вздрогнул,
услыхав в ответ иронический смешок.
Чарльз, не став ничего отрицать, казалось, увидел в проис-
ходящем плохую шутку и хмыкнул, будто в словах Виллетта
обнаружил что-то забавное. Потом громким шепотом, еще бо-
лее ужасным из-за произнесенным им слов, он проговорил:
— Черт с ними! Они едят, но им это необязательно! Да
им и нечасто выпадает! Месяц, говорите, без еды? Ничего,
сэр, не беда! Знаете, какую шутку сыграли с бедным хвасту-
ном Уипплом? Он-то думал, будто вправду всех убил. Сам
едва не оглох от шума, а в колодцах никого не увидел и не
услышал. Так и не узнал ничего! Дьявол вас раздери, эти
1 244 ]
проклятые твари воют там с тех пор, как сто пятьдесят
семь лет назад убили Карвена!
Больше Виллетт ничего не добился от молодого человека.
Покоробленный, но против воли поверивший в эти слова,
Виллетт продолжал рассказ в надежде, что хоть какая-нибудь
подробность лишит молодого человека его ненормального са-
мообладания. Глядя на его лицо, доктор не мог не ужаснуться
присшедшим на нем за несколько месяцев переменам. Если
честно, то Чарльз теперь внушал страх. Разволновался он в
первый раз, когда доктор Виллетт упомянул комнату с форму-
лой и зеленоватый порошок. Насмешливое выражение появи-
лось на его лице, стоило Виллетту сказать о надписях на стенах
подземной комнаты. Он даже посмел возразить, мол, они все
очень старые и не имеют никакого смысла для человека, не
знакомого по-настоящему с историей колдовства.
— Знай вы слова, — сказал он, — которые могут вызвать
к жизни порошок в чаше, вас бы сейчас тут не было. Это
номер сто восемнадцатый в моей картотеке, и, уверяю вас,
вы были бы потрясены, загляни вы в список, который на-
ходится в другой комнате. Я его еще ни разу не вызывал,
но как раз собирался это сделать, когда вы приехали, чтобы
сопроводить меня в больницу.
Тут Виллетт сказал ему о произнесенной формуле и о
черно-зеленом дыме и в первый раз увидел страх на лице
Чарльза Варда.
— Он явился, и вы живы!
Вард забыл о шепоте и произнес это звучным и неесте-
ственно резонирующим голосом, а доктор Виллетт, словно
осененный свыше, ответил ему запомнившейся фразой из
письма:
— Говорите, номер сто восемнадцатый? Не забывайте,
однако, что из десяти камней девять давно уже другие. По-
ка не спросишь, до тех пор не узнаешь наверняка!
И в ту же минуту он достал послание из кармана и
помахал им перед лицом своего пациента, никак не ожидая,
что Чарльз Вард лишится из-за этого чувств.
Беседа проходила, естественно, в полной тайне от пси-
хиатров, работавших в больнице, чтобы они не обвинили
[ 245 ]
отца Чарльза Варда и семейного врача Вардов в стимуля-
ции бреда у их подопечного. Поэтому, не зовя никого на
помощь, доктор Виллетт и мистер Вард сами подняли не-
счастного молодого человека и положили на кровать.
Приходя в себя, он несколько раз сказал что-то насчет
одного слова, которое должен немедленно сообщить Орну и
Хатчинсону, а когда сознание полностью вернулось к Чарль-
зу, то доктор заявил, что из этих двух людей по крайней ме-
ре один люто его ненавидит и подал доктору Аллену совет
убить его. Это открытие не произвело на больного никакого
впечатления, но еще прежде, чем оно было сделано, посети-
тели могли заметить, что у него затравленный вид.
Больше он беседовать не захотел, так что Виллетт и его
отец немедленно удалились, не забыв еще раз напомнить об
опасности, угрожающей со стороны бородатого Аллена, и
получив в ответ уверения о принятых мерах предосторож-
ности. Чарльз произнес это с такой зловещей усмешкой, что
обоим пожилым джентльменам стало не по себе. Однако они
не обеспокоились насчет переписки Чарльза с парочкой чу-
довищных колдунов в Европе, ибо знали о строжайшей пер-
люстрации его корреспонденции.
История Орна и Хатчинсона имела любопытное продол-
жение, если только они в самом деле были изгнанными из Са-
лема колдунами. Движимый неясным предчувствием среди
кошмаров тех месяцев, доктор Виллетт заключил договор
с международным пресс-центром, попросив отслеживать для
него все материалы, связанные с несчастными случаями и пре-
ступлениями в Праге и Восточной Трансильвании, и через
полгода среди множества полученных им вырезок он отыскал
два важных сообщения, которые перевел на английский язык.
Одно касалось разрушения среди ночи дома в старей-
шем районе Праги и исчезновения злого старика по имени
Джозеф Наде, который, насколько помнили соседи, всегда
жил в нем в полном одиночестве.
Другое касалось сильного взрыва в Трансильванских го-
рах восточнее Рагузы, в результате которого ничего не оста-
лось от пользовавшегося дурной славой замка Ференци. Его
хозяина так невзлюбили крестьяне и солдаты, что ему при-
[ 246 ]
шлось бы в скором времени отправляться в Бухарест для
сурового допроса, если бы взрыв не положил конец столь
долгой жизни, что никто не знал, когда она началась.
Виллетт понял — рука, написавшая ему записку, в силах
иметь дело и с более грозным оружием. И если Карвен остав-
лен на его попечении, то найти Орна и Хатчинсона и распра-
виться с ними автор счел своим долгом.
6
Наутро доктор Виллетт постарался как можно раньше
приехать к мистеру Варду, желая присутствовать на его бе-
седе с сыщиками. Он понимал, что необходимо любой ценой
уничтожить или засадить в тюрьму Аллена — или Карвена,
если кто-то воспримет всерьез его якобы реинкарнацию,— и
сказал об этом мистеру Варду, пока они ждали в комнате на
нижнем этаже, так как непонятный и неприятный запах про-
питал верхние этажи дома. Слуги поговаривали, что это —
проклятие исчезнувшего портрета Карвена.
В девять часов явились три сыщика и немедленно при-
ступили к докладу. К сожалению, им не удалось отыскать
ни мулата, которого звали Брава Тони Гомес, на что они
очень рассчитывали, ни одного свидетельства о том, откуда
взялся доктор Аллен и куда он подевался, тем не менее они
собрали довольно много сведений о загадочном чужестран-
це. Аллен поразил воображение жителей Потаксета своим
не вполне естественным видом, и все единодушно утверж-
дали, что борода у него фальшивая или крашеная. Сыщики
подтвердили общее мнение, обнаружив и фальшивую бо-
роду, и черные очки в его комнате в зловещем бунгало.
Его голос, и это мистер Вард мог засвидетельствовать
сам, ибо имел с ним телефонный разговор, был таким глу-
боким и словно пустым, что забыть его оказалось невоз-
можно, а взгляд — невыносимо тяжелым, даже несмотря на
черные очки в роговой оправе.
Один торговец, которому пришлось иметь с ним дело,
обратил внимание на его почерк, который поразил его сво-
ей несовременной причудливостью. Торговцу показали ка-
[ 247 ]
кие-то заметки неясного содержания, найденные в его ком-
нате, и он идентифицировал почерк.
Большинство людей приписывало не столько Варду,
сколько Аллену нападения вампиров, которых случилось до-
вольно много предыдущим летом. Были опрошены также по-
лицейские, посетившие бунгало после неприятного инцидента
с грабежом грузовика. Они не заметили ничего особенно
страшного в докторе Аллене, однако признали, что он вел себя
как главный в странном темном доме. Разглядеть его там по-
настоящему им, в общем-то, не удалось, но они все равно узна-
ли бы его, если бы увидели вновь. Им тоже борода показалась
ненатуральной, и еще они заметили у него справа на лбу, пря-
мо над черными очками шрам. Что касается обыска комнаты,
то он ничего не дал, кроме бороды и очков, да еще нескольких
страничек с причудливым почерком, в котором Виллетт сразу
же узнал почерк Карвена, известный ему по его рукописям,
и почерк Чарльза Варда, которым было исписано множество
страниц в исчезнувших кошмарных катакомбах.
Теперь, когда доктор Виллетт и мистер Вард уже столько
знали, им открылись такие глубокие всеобъемлющие косми-
ческие бездны страха, что они внутренне содрогнулись, ибо
обоим тотчас пришла в голову одна смутная и неправдоподоб-
ная догадка. Фальшивая борода и черные очки, причудливый
почерк Карвена, старый портрет с крошечным шрамом на
лбу — в больнице не похожий на себя Чарльз с таким же шра-
мом, — по телефону глухой и словно пустой голос, который
вспомнился мистеру Варду, когда его сын от волнения забыл о
жалком шепоте, на который он был якобы обречен болезнью.
Кто видел Чарльза и Аллена вместе? Полицейские виде-
ли один раз. А потом? Аллен уехал, когда Чарльз неожидан-
но забыл о своем страхе и переселился в Потаксет. Карвен —
Аллен — Вард. По какому дьявольскому умыслу сплавились
воедино две эпохи и два человека? Еще это проклятое сход-
ство портрета с Чарльзом... Разве он не следил постоянно за
мальчиком? Разве не следовал за ним взглядом? И зачем
Аллену и Чарльзу подделывать почерк Джозефа Карвена,
даже когда они наедине с собой и за ними никто не наблю-
дает? А их ужасная работа — исчезнувший тайный кошмар,
[ 248 ]
состаривший доктора, голодные чудовища в зловещих ямах,
страшная формула, произнесение которой привело к нео-
писуемым результатам, послание, писанное минускулами, в
кармане Виллетта, документы, письма, разговоры о могилах
и «солях», открытие... Ради чего все это?
Мистер Вард сделал самое разумное из всего возможного.
Заставив себя не думать, зачем он так поступает, он дал сы-
щикам нечто для показа торговцам в Потаксете, которые ви-
дели доктора Аллена. Нечто было фотографией его несчаст-
ного сына, на которой он аккуратно пририсовал чернилами
массивные очки и черную бороду, взятые в комнате Аллена.
Два часа он и доктор просидели в ожидании, не выходя из
гнетуще действовавшего на всех дома, в котором сгущались
страх и вонь и пустая панель в библиотеке наверху зловеще
глядела, глядела, глядела. Наконец возвратились сыщики. Да,
на подрисованной фотографии торговцы узнали доктора Ал-
лена. Мистер Вард побелел, а доктор Виллетт вытер платком
неожиданно вспотевший лоб. Аллен — Вард — Карвен. Даже
думать об этом и то было страшно. Что мальчик вызвал из не-
бытия и что оно с ним сделало? Что в действительности про-
изошло? Кем был Аллен, который хотел убить Чарльза за
«строптивость», и почему обреченный юноша в постскрипту-
ме своего последнего отчаянного письма требовал уничто-
жить Аллена кислотой? И почему в послании, писанном ми-
нускулами, о происхождении которого никто не осмеливался
сказать ни слова, тоже говорится о кислоте, но только в отно-
шении «Карвена»?
Кто кого заменил и когда это случилось? В тот день, когда
доктор получил последнее отчаянное письмо Чарльза... он
нервничал с утра, а потом стал неузнаваем. Выскользнул неза-
метно из дома и открыто возвратился обратно, пройдя мимо
охранявших его людей. Значит, пока его не было дома? Нет...
Он же кричал в ужасе, когда вошел в свой кабинет... в эту са-
мую комнату. Что он нашел? Нет, не так... Кто нашел его?
Двойник, который открыто возвратился в дом, ведь никто не
видел, как он ушел?.. Чужеродная кошмарная тень наброси-
лась на дрожащее человеческое существо, которое не покидало
стен дома? Привратник вроде говорил о странном шуме...
[ 249 ]
Виллетт позвонил, попросил позвать привратника и на
ухо задал ему несколько вопросов. По-видимому, что-то
здесь было неладное. Шум был — крик, стон, хрипение,
потом то ли грохот, то ли треск, то ли топот, то ли и то, и
другое, и третье вместе. И мистер Чарльз как будто стал
совсем другим, когда молча вышел из дома. Привратник
заметно дрожал, пока рассказывал, и все время принюхи-
вался к вони, шедшей из распахнутого наверху окна.
В доме поселился неодолимый страх, и только делови-
тые сыщики, казалось, не желали ничего замечать. Правда,
и в них была заметна некоторая растерянность, так как они
обнаружили нечто такое, что им пришлось не по вкусу.
Доктор Виллетт, не обращая ни на кого внимания, погру-
зился в недолгие и пугающие размышления. Время от вре-
мени он принимался что-то бормотать, выстраивая в голове
новую устрашающую цепочку кошмарных событий.
В конце концов мистер Вард подал знак, что беседа за-
кончена, и все, кроме него и доктора, покинули комнату.
Стоял полдень, однако в комнате царили сумерки, словно
ночь примерялась поглотить захваченный фантомом дом.
Виллетт с самым серьезным видом заговорил с хозяином и
потребовал, чтобы дальнейшее расследование дела он предо-
ставил ему. Он предполагал, что возникнут некоторые не-
приятные обстоятельства, которые другу вынести легче, чем
отцу. В качестве семейного врача он хотел получить полную
свободу действий и сообщил, что в первую очередь отправ-
ляется в заброшенную библиотеку, ибо у деревянной панели
над камином стала слишком зловещая аура, какой не было,
даже когда сам коварный Джозеф Карвен смотрел с нее, по-
сле чего попросил не тревожить его, пока он сам не сочтет
нужным появиться вновь.
Мистер Вард, у которого голова шла кругом от обруши-
вавшихся на него со всех сторон — одно страшнее друго-
го — известий, ничего не возразил, и через полчаса доктор
уже заперся в темной комнате, где на стене висела дере-
вянная панель с Олни-корт. Отец чутко прислушивался к
доносившимся оттуда звукам — сначала к скрипу передви-
гаемой мебели, потом к стуку и треску открываемой тугой
[ 250 ]
двери. После этого до него донесся приглушенный крик,
подавленное рыдание и стук торопливо захлопнутой двери.
Почти тотчас повернулся ключ и не похожий на себя Вил-
летт появился на пороге, требуя дров для настоящего камина
в южной стене. В комнате-де холодно, а от электрического ка-
мина никакого толка. Мистер Вард не посмел задать ему ни
одного вопроса, но немедленно послал за поленьями, и слуга,
который складывал их в библиотеке, заметно дрожал от стра-
ха. Тем временем Виллетт успел побывать в заброшенной ла-
боратории и забрать оттуда кое-что оставшееся после июль-
ского переезда Чарльза и сложенное им в прикрытую сверху
корзину — подальше от глаз мистера Варда.
Потом доктор опять заперся в библиотеке, и по дыму, по-
валившему в небо и застлавшему окна, нетрудно было дога-
даться, что он разжег огонь в камине. Довольно долго до мис-
тера Варда доносилось лишь шуршание газет, потом он опять
услыхал стук открываемой двери, следом грохот, словно что-
то упало, и удары, которые не понравились всем, кто прислу-
шивался к происходящему в библиотеке. Дважды Виллетт
приглушенно крикнул, и тотчас непонятный омерзительный
шорох наполнил дом.
Прибиваемый ветром дым стал черным и вонючим, и
все принялись жалеть, что погода не помогает развеять тя-
желую едкую завесу. У мистера Варда закружилась голова,
а слуги сбились в кучу и не отрываясь смотрели в окно.
Время тянулось долго, но в конце концов дым начал свет-
леть, и за закрытой дверью доктор принялся скрести, мыть,
тереть. Потом, хлопнув какой-то дверью, Виллетт — мрач-
ный, бледный, измученный — покинул библиотеку, держа
в руках ту самую корзину, которую он взял в лаборатории.
Окно он оставил открытым, и в проклятую комнату, где
поновому пахло дезинфицирующими средствами, хлынул
чистый свежий воздух с улицы.
Старинная панель осталась на месте, однако она уже не
вселяла ужас, наоборот, казалась чистой и красивой, словно
никогда не было на ней портрета Джозефа Карвена. Близил-
ся вечер, но на сей раз сумерки никого не страшили, разве
что внушали легкую грусть. Доктор никогда никому не рас-
[251 1
сказывал, что он делал в библиотеке. И даже мистеру Варду
он лишь заметил:
— Я не могу ответить ни на один вопрос, но знайте, что
есть разное колдовство. На сей раз дом очищен от зла.
Спите спокойно.
7
Это «очищение» стало для доктора Виллетта почти таким
же тяжелым испытанием, как его блуждания по подземелью,
поэтому едва он добрался до собственного дома, как свалился
замертво. Три дня он не выходил из своей комнаты, хотя слуги
и болтали что-то насчет его отлучки в ночь под среду, когда
входная дверь небывало тихо открылась и закрылась. К сча-
стью, воображение у слуг небогатое, а иначе они заволнова-
лись бы, прочитав заметку в «Ивнинг баллетин» за четверг
НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ
ОПЯТЬ ОРУДУЮТ ГРОБОКОПАТЕЛИ
После десяти тихих месяцев, прошедших с той ночи, когда гро-
бокопатели осквернили могилу Уидена на Северном кладбище,
ночной сторож Роберт Харт вновь застал злоумышленника за ра-
ботой. В два часа ночи, случайно выглянув в окно, Харт заметил
луч фонарика в северной части кладбища и, открыв дверь, отлично
разглядел силуэт мужчины с лопатой в руках. Он бросился к нему,
однако мужчина побежал к главным воротам и скрылся в уличной
темноте, прежде чем сторож сумел его догнать.
Подобно прежним гробокопателям, орудовавшим в прошлом
году, этот нарушитель спокойствия тоже не нанес кладбищу осо-
бого урона. На участке, принадлежащем семье Вардов, остались
следы лопаты, однако ни одна могила не повреждена.
Харт не может в подробностях описать внешность мужчины,
однако говорит, что он маленького роста и у него большая борода.
Сторож считает, что все три случая связаны между собой, однако
полицейские с ним не согласны из-за второго дикого инцидента,
когда выкопали гроб и разбили памятник.
Первый инцидент, когда, как считается, злоумышленники пы-
тались что-то закопать, имел место в марте прошлого года, и в пре-
ступлении подозревались бутлегеры, искавшие место для тайного
склада спиртных напитков. Возможно, как говорит сержант Райли,
третий инцидент того же рода. Полиция принимает меры, чтобы
обезвредить банду, ответственную за совершенные преступления».
[ 252 ]
Весь четверг доктор Виллетт отдыхал, словно набираясь
сил после трудных дел или в преддверии их. Вечером он
сел за письмо мистеру Варду, которое отправил утром и
из-за которого совсем было растерявшийся отец надолго
задумался. Мистер Вард все эти дни не работал, так как
никак не мог оправиться от шока, вызванного пугающим
отчетом сыщиков и зловещим «очищением», однако пись-
мо доктора несколько успокоило его, несмотря на обещан-
ное им несчастье и новые тайны.
«Барнс-стрит, 10, Провиденс, Род-Айленд,
12 апреля 1928 года
Дорогой Теодор!
Я понимаю, что должен кое-что объяснить тебе, прежде чем
сделать то, что я собираюсь сделать завтра утром. Этим завер-
шится то страшное, через что нам пришлось пройти (мне кажется,
ни одна живая душа теперь не отыщет то дьявольское место, о
котором мы с тобой знаем), однако, боюсь, тебе не обрести покоя,
пока я не уверю тебя, что это и в самом деле конец.
Ты знаешь меня с малолетства, поэтому, смею думать, ты мне
доверяешь, когда я говорю, что некоторых вещей не стоит касать-
ся. Для тебя будет лучше, если ты не станешь расследовать даль-
ше дело Чарльза и не скажешь его матери больше того, что она
уже знает. К тому времени, когда я приеду к тебе завтра, Чарльз
исчезнет из больницы. Пусть это только и останется в памяти
людей. Он был безумен, и он сбежал. Ты не будешь больше по-
сылать его матери напечатанные на машинке письма и постепен-
но расскажешь ей о его болезни. Советую тебе поехать к ней в
Атлантик-Сити и отдохнуть там. Один Бог знает, как тебе необ-
ходим сейчас отдых, да и мне тоже. Я отправлюсь на юг, чтобы
немножко успокоиться и собраться с силами.
Не задавай мне никаких вопросов, когда я приеду. Возможно,
что-то у меня не получится, но тогда я сам обо всем тебе расска-
жу. Отныне тебе не о чем беспокоиться. Чарльзу уже никто, со-
всем никто не угрожает. Он теперь... теперь он в гораздо большей
безопасности, чем когда-либо. И не бойся Аллена, или то... того,
что он есть. Он в прошлом. Там же, где портрет Джозефа Карве-
на. Когда я позвоню в дверь, можешь быть совершенно уверен,
что этого существа нет на свете. И пусть писанное минускулами
послание никогда больше не потревожит твой покой и покой тво-
их близких.
Однако тебе надо приготовиться к большому горю и подгото-
вить к нему твою жену. Скажу тебе откровенно. Бегство Чарльза
не означает его возвращения к тебе. Он стал жертвой необычной
[ 253 ]
болезни, как ты, верно, сам догадался по изменениям, происшед-
шим в его организме и в его душе. Не надейся увидеться с ним
вновь. Пусть тебе станет утешением то, что он никогда не был зло-
деем или сумасшедшим. Живого, умного, любознательного мальчи-
ка погубила страсть к таинственному прошлому. Он столкнулся с
вещами, о которых простому смертному лучше не знать, и дошел
до таких глубин, какие не нужны людям, а потом что-то вышло из
тех лет и поглотило его.
А теперь о деле, по поводу которого я должен просить тебя пове-
рить мне на слово. Увы, нам не приходится сомневаться в судьбе
Чарльза. Думаю, за год, если ты пожелаешь, ты сможешь придумать
приемлемую историю о смерти мальчика. Поставь памятник на сво-
ем участке в десяти футах севернее могилы твоего отца, ибо там точ-
ное место последнего успокоения твоего сына. И не бойся ничего
ненормального и сверхъестественного. Прах в могиле принадлежит
твоему сыну, твоей плоти и крови — настоящему Чарльзу Декстеру
Варду, душу которого ты пестовал с младенчества, — настоящему
Чарльзу, у которого есть родинка на бедре и нет черного колдовско-
го пятна на груди и шрама на лбу. Тому самому Чарльзу, который не
совершал зла и заплатил жизнью за „строптивость".
Вот и все. Чарльза нет, и через год ты поставишь ему памят-
ник. Не спрашивай меня завтра ни о чем. И верь, что честь твоей
семьи осталась незапятнанной.
С самой искренней любовью и пожеланием быть сильным,
спокойным и стойким.
Твой друг
Марину с Б. Виллетт».
Итак, утром тринадцатого апреля 1928 года, в пятницу,
Маринус Бикнелл Виллетт навестил Чарльза Декстера Вар-
да в частной больнице доктора Уэйта на Конаникут-Айленд.
Молодой человек не пытался уклониться от встречи, однако
смотрел угрюмо и, по-видимому, не собирался начинать раз-
говор, как того хотелось Виллетту. Обнаруженное доктором
тайное подземелье и то, что он пережил там, породило но-
вый источник взаимного недоверия, поэтому, обменявшись
обычными приветствиями, оба затаились. Напряжение уси-
лилось, когда Вард впервые за все время угадал по застыв-
шему лицу доктора страшную цель его прихода. Он испу-
гался, поняв, что со времени последнего визита с Виллеттом
произошла перемена и перед ним не заботливый семейный
врач Вардов, а беспощадный, неумолимый мститель.
1 254 ]
Вард побелел как мел, и Виллетту пришлось заговорить
первым.
— Я еще кое-что нашел, — сказал он, — и предупреж-
даю, пришел час расплаты.
— Опять копали и обнаружилА еще парочку голодных
малышек? — иронически переспросил молодой человек. Бы-
ло очевидно, что он решил не сдаваться.
— Нет,— медленно проговорил Виллетт.— На сей раз я не
копал. Мы наняли сыщиков навести справки о докторе Аллене,
и они отыскали в бунгало фальшивую бороду и черные очки.
— Прекрасно, — отозвался взволнованный хозяин пала-
ты, стараясь держать оскорбительно-насмешливый тон.—
Надеюсь, они вам идут больше, чем ваши очки и борода.
— Они бы вам подошли, — спокойно, словно заранее
все продумав, ответил Виллетт. — Да ведь они и шли вам.
Когда Виллетт произнес эти слова, ему показалось, будто
туча закрыла солнце, хотя тени на полу лежали по-прежнему.
Вард рискнул:
— И это все, за что я должен расплачиваться? А если
мне хотелось время от времени менять обличье?
— Нет,— сурово возразил Виллетт,— вы меня опять не по-
няли. Если человек хочет время от времени менять обличье, это
его дело, но только в том случае, если он вообще имеет право на
обличье и если он не убивает того, кто вызвал его из небытия.
Вард не выдержал:
— Ну же, сэр, что вы еще там отыскали и чего вы от
меня хотите?
Доктор немного помолчал, словно подбирая слова для
решительного объяснения.
— Я нашел, — наконец проговорил он, — кое-что в шка-
фу за деревянной панелью, на которой был портрет, сжег
это и похоронил на том месте, где должна быть могила
Чарльза Декстера Варда.
Сумасшедший, тяжело дыша, вскочил со стула:
— Черт подери, кто вам сказал?.. Кто поверит, что это
он, когда уже два месяца есть я? Что вы намерены делать?
Виллетт, хоть и был маленького роста, выглядел столь ве-
личественно, что одним взмахом руки заставил его замолчать.
[ 255 ]
— Я никому ничего не сказал. Это не обыкновенное де-
ло... Безумие вне времени, кошмар вне пространства... Такое
не под силу полиции, адвокатам, судам и психиатрам. Слава
Богу, природа одарила меня толикой воображения и я смог
докопаться до истины. Тебе не обмануть меня, Джозеф Кар-
вен, потому что я верю в твое колдовство!
Я знаю, ты сотворил колдовство и заполучил благодаря
ему своего потомка и двойника. Я знаю, как ты заставил его
интересоваться прошлым и выкопать тебя из забытой моги-
лы. Я знаю, что он прятал тебя в своей лаборатории, пока ты
изучал современные науки и вампирствовал по ночам. А по-
том ты надел бороду и очки, чтобы никому не пришло в голо-
ву поинтересоваться вашим безбожным сходством. Я знаю,
что ты задумал сделать, когда ему не понравилось святотатст-
венное осквернение могил по всей земле, и что ты задумал
совершить потом, и я знаю, как ты это сделал.
Ты снял бороду и очки и обманул охранявших дом лю-
дей. Они подумали, будто это он вернулся, и они подумали,
будто он ушел, когда ты задушил его и спрятал тело в
шкафу. Однако тебе в голову не пришло, что вы разные
внутри. Ты сглупил, Карвен, положившись на внешнее сход-
ство. Почему ты не подумал о том, как будешь разговари-
вать, о своем голосе, о своем почерке? Видишь, у тебя ни-
чего не вышло. Тебе лучше знать, кто подложил мне записку
в карман, однако предупреждаю, он сделал это не напрасно.
Есть кошмары, которые надо стирать с лица земли, и, не
сомневаюсь, автор записки навестит Орна и Хатчинсона.
Один из них как-то предостерег тебя, чтобы ты не вызывал
того, с кем не можешь справиться. Один раз ты уже попла-
тился наверняка за это, и теперь твое собственное злое кол-
довство убьет тебя. Карвен, человек может бороться с При-
родой, но только до определенных пределов. Все кошмары,
которые ты породил, восстанут против тебя.
Доктор замолчал, услыхав вопль, вырвавшийся у того,
кто стоял против него. Понимая, что он на острове, один, без
оружия и любая попытка насилия с его стороны приведет в
палату дюжину санитаров, Джозеф Карвен прибег к помощи
старинного и испытанного средства и принялся указатель-
[ 256 ]
ными пальцами творить каббалистические знаки, произнося
одновременно глухим резонирующим голосом, который уже
не считал нужным скрывать, слова ужасной формулы:
- ПЕР АДОНАИ ЭЛОИМ, АДОНАИ ИЕГОВА, АДО-
НАИ САВАОФ, МЕТР АТОН...
Но и Виллетт не стал ждать. Едва во дворе завыли соба-
ки, едва с воды потянуло холодным ветром, как доктор тор-
жественно продекламировал то, что приготовил для Карве-
на — око за око, колдовство за колдовство, — отлично запо-
мнив урок, выученный им в подземелье! Звучным голосом
Маринус Бикнелл Виллетт произнес вторую часть форму-
лы, первая часть которой вызвала из небытия автора мину-
скул, то таинственное заклинание, написанное под знаком
«Хвоста дракона», под знаком уходящим:
ОГТРОД АИ’Ф
ГЕБ’Л - ИИ’Х
ЙОГ-СОТОТ
’НГА’НГ АИ’Й
ЗХРО!
Как только Виллетт начал говорить, слова замерли на губах
больного. Не в силах ничего сказать, чудовище продолжало от-
чаянно чертить в воздухе колдовские знаки, пока у него не оне-
мели руки. Наконец Виллетт произнес имя Йог-Сотота, и тут
началось нечто невообразимое. Это не было простым исчезно-
вением, это было преобразованием, или рекапитуляцией, и Вил-
летт закрыл глаза, чтобы не лишиться чувств, пока не догово-
рит до конца заклинание.
Он не лишился чувств, и человек, порожденный безбож-
ным временем и запретными тайнами, больше ни разу не
обеспокоил землю. Это был конец безумия, пришедшего из
глубины веков, и конец истории Чарльза Декстера Варда.
Открыв глаза, прежде чем покинуть комнату, ставшую
вместилищем кошмара, доктор Виллетт понял, что не зря
хранил формулу в памяти. Как он предполагал, ему не по-
надобилась кислота. Подобно своему портрету за год до
этого, Джозеф Карвен рассыпался на полу мелким голубо-
вато-серым порошком.
ТВАРЬ НА ПОРОГЕ
I
Верно, что я всадил шесть пуль в голову своему луч-
шему другу, но все же надеюсь настоящим заявлением до-
казать, что я не убийца. Всякий вправе назвать меня без-
умным — куда более безумным, нежели тот, кого я убил в
палате Аркхемского санатория. Но по прошествии времени
мои читатели взвесят каждый из приведенных мною дово-
дов, соотнесут их с известными фактами и зададутся во-
просом: а мог ли я полагать иначе после того, как перед
моими глазами предстала кульминация всего этого кошма-
ра — та тварь на пороге.
До той жуткой встречи и я также не мог узреть ничего
иного, кроме безумия, в невероятных историях, коих я ока-
зывался участником. Даже и теперь я спрашиваю себя, не
обманулся ли я — и точно ли я сам не безумен? Не знаю...
но найдется немало охотников рассказать об Эдварде и Асе-
нат Дерби поразительные вещи, и даже невозмутимые по-
лицейские уже довольно поломали голову над объяснением
того последнего ужасного визита. Они выдвинули весьма
шаткую гипотезу о том, будто эта страшная выходка стала
проявлением мести или угрозы изгнанных слуг, хотя в глу-
бине-то души они догадывались, что истина — куда более
ужасна и невероятна.
Итак, я утверждаю, что Эдварда Дерби я не убивал.
Скорее, я отомстил за него, и тем самым очистил землю от
исчадия зла, которое, оставшись невредимым, могло бы на-
слать неисчислимые ужасы на человечество. Рядом с марш-
рутами наших дневных прогулок есть черные зоны мира
теней, откуда время от времени прорываются на свет по-
сланники кошмара. Когда же это происходит, посвященный
[ 258 ]
человек должен нанести разящий удар прежде, чем будут
иметь место ужасные последствия.
Я был знаком с Эдвардом Пикманом Дерби всю свою
жизнь. На восемь лет моложе меня, он был настолько ода-
рен от природы и преуспел в своем развитии, что с той
поры, как мне сравнялось шестнадцать, а ему восемь, у нас
обнаружилось немало общего. Это был феноменальный ре-
бенок-ученый, каких мне в моей жизни не доводилось встре-
чать, и уже в семь лет он сочинял стихи мрачного, фантас-
тического, почти пугающего свойства, которые безмерно по-
ражали его наставников. Возможно, домашнее образование и
уединение обусловили его преждевременный расцвет. Един-
ственный ребенок в семье, он был чрезвычайно слаб физи-
чески, чем печалил своих заботливых родителей, и они дер-
жали сына в непосредственной близости к себе. Мальчику
не дозволяли выходить из дому даже с нянькой, и ему ред-
ко выдавалась возможность поиграть без присмотра с про-
чими детьми. Все это, без сомнения, стало причиной его
погружения в странную потаенную жизнь души, и для него
игра воображения стала единственным способом проявить
свободу духа.
Как бы там ни было, его отроческие познания были не
по годам обширными и имели характер весьма причудли-
вый, а его детские сочинения поражали мое воображение,
невзирая на то, что я был много старше его. Примерно в
то время у меня проявилась тяга к искусству гротескного
свойства, и я обнаружил в этом ребенке редкую родствен-
ную душу. Совместную нашу любовь к миру теней и чудес,
вне всякого сомнения, выпестовал древний и ветхий, ис-
подволь пугающий городок, в котором мы жили, — прокля-
тый ведьмами, овеянный старинными легендами Аркхем,
чьи нахохлившиеся одряхлевшие двускатные крыши и вы-
щербленные георгианские балюстрады по соседству с Мис-
катоникским университетом сонно предавались воспомина-
ниям о протекших веках.
Время шло, я увлекся архитектурой и оставил свой за-
мысел проиллюстрировать книгу демонических стихов Эд-
варда, впрочем, наша дружба оттого не пострадала и не ста-
[ 259 ]
ла слабее. Необычный гений молодого Дерби получил уди-
вительное развитие, и на восемнадцатом году жизни он вы-
пустил сборник макабрической лирики под заглавием «Аза-
тот и прочие ужасы», произведший сенсацию. Он состоял в
оживленной переписке с печально известным поэтом-бодле-
ристом Джастином Джеффри, тем самым, кто написал «Лю-
дей монолита» и в 1926 году умер, исходя на крик, в сума-
сшедшем доме, незадолго до того посетив какую-то злове-
щую и пользующуюся дурной славой деревушку в Венгрии.
В чисто практических же делах и по части самостоя-
тельности, однако, молодой Дерби был совершенно беспо-
мощен, вследствие своего домашнего заточения. Здоровье
его улучшилось, но в нем глубоко прижилась с детских лет
взлелеянная чересчур заботливыми родителями привычка
находиться под чьим-то присмотром, так что он никогда не
отправлялся в дорогу один, не принимал самостоятельных
решений и не отваживался брать на себя какую-либо от-
ветственность. Уже в раннюю пору жизни стало ясно, что
ему не суждено вступить в равную борьбу на поприще биз-
неса или в какой-то профессиональной сфере, однако для
него этот факт не представлял трагедии, ибо он получил в
наследство значительное состояние. Достигнув возраста зре-
лого мужчины, он сохранил обманчиво мальчишеские чер-
ты, — светловолосый и голубоглазый, с вечно свеженьким
детским лицом, на котором лишь с превеликим трудом мож-
но было различить плод его потуг отрастить усы. Голос у
него был тихий, и его тело, не знавшее на протяжении
жизни физических упражнений, казалось скорее юношески
нескладным, нежели преждевременно тучным. Благодаря
своему изрядному росту и красивому лицу он вполне мог
бы стать завидным женихом, кабы природная робость не
приговорила его к вечному уединению за книгами.
Каждое лето родители увозили Дерби за границу, и он
быстро усвоил модные поветрия европейской учености и
стиля. Природный талант Дерби, имевший сродство с ге-
нием Эдгара По, все больше и больше склонял его к дека-
дентству, прочие же художественные стили и интересы ос-
тавляли его практически равнодушным. В те дни мы час-
[ 260 ]
тенько вели с ним продолжительные дискуссии. Я к тому
времени уже закончил Гарвард, прошел практику у одного
бостонского архитектора, обзавелся семьей и вернулся в
Аркхем, чтобы заняться там своим делом, обосновавшись
в родительском особняке на Салтонсталл-стрит, ибо мой
отец переехал во Флориду для поправления пошатнувше-
гося здоровья. Эдвард почти каждый вечер навещал меня,
так что я вскоре начал воспринимать его как одного из
домочадцев. У него была особая манера звонить в дверь
или стучать дверным кольцом, и это вскоре стало нашим
тайным сигналом, так что каждый вечер после ужина я
привычно прислушивался, не раздадутся ли знакомые три
коротких звонка или стука, за коими после долгой паузы
следовали еще два. Куда реже я отправлялся с визитом к
нему и с завистью рассматривал неведомые мне фолианты
в его постоянно растущей библиотеке.
Дерби окончил курс в Мискатоникском университете в
Аркхеме, поскольку родители ни за что не хотели отпус-
кать его далеко. Он стал студентом в шестнадцать и закон-
чил полный курс в три года, избрав своей специальностью
английскую и французскую литературу и получив высокие
отметки по всем предметам, кроме математики и других
точных наук. С прочими студентами он общался мало, хотя
и с некоторой завистью поглядывал в сторону «дерзких»
или «богемных» типов, чей поверхностно-«заумный» язык
и бессмысленно-ироническое позерство он пытался имити-
ровать и чье легкомысленное отношение к жизни мечтал
перенять.
Сам же он стал фанатичным приверженцем оккультной
магической мудрости, чьими книжными памятниками из-
давна славилась и славится до сей поры Мискатоникская
библиотека. Вечный обитатель царства фантастического и
необычайного, теперь он нырнул в пучину настоящих рун
и загадок, оставленных легендарной древностью, то ли в
назидание, то ли в предостережение потомкам. Он читал
такие сочинения, как пугающую «Книгу Эйбона», «Невы-
разимые культы» фон Юнцта, и запретный «Necronomicon»
безумного араба Абдулы Алхазреда, о которых ни словом
[261]
не обмолвился родителям. Эдварду было уже двадцать, ко-
гда у меня родился сын, единственный мой ребенок, и мой
друг, кажется, был польщен, узнав, что в его честь я дал
новорожденному имя Эдвард Дерби Аптон.
Достигнув двадцатипятилетнего возраста, Эдвард Дерби
был уже не по годам ученым мужем и довольно-таки извест-
ным поэтом и писателем-мистиком, хотя отсутствие связей
и опыта общеполезных занятий замедлило его литератур-
ный рост, обусловив подражательный и слишком книжный
характер его сочинений. Я был, возможно, его ближайшим
другом, видя в нем неисчерпаемый кладезь живого теорети-
зирования, в то время как он обращался ко мне за советом в
любых делах, в каковые ему не хотелось посвящать родите-
лей. Он продолжал жить в одиночестве — скорее вследствие
своей застенчивости, душевной инертности и родительской
опеки, нежели по собственной природной склонности, и в
обществе появлялся крайне редко и мимолетно. Когда нача-
лась война, слабое здоровье и врожденная робость удержали
его дома. Я же отправился в тренировочный лагерь в Платтс-
бург, но за океан так и не попал.
Так прошло еще немало лет. Мать Эдварда умерла, когда
ему было тридцать четыре, и на долгие месяцы он оказался
недееспособным, пораженный странной душевной болезнью.
Отец, однако, увез его в Европу, и там ему удалось избавиться
от своего недуга без всяких видимых последствий. Потом же
его, похоже, охватывало порой какое-то странно преувели-
ченное оживление, точно он радовался избавлению своей ду-
ши от некоего незримого бремени. Он начал вращаться в сре-
де «прогрессивных» студентов, невзирая на свой уже доста-
точно почтенный возраст, и присутствовал на нескольких
весьма вольных мероприятиях — однажды ему пришлось да-
же уплатить немалую сумму откупа (каковую он занял у ме-
ня), дабы известие о его участии в этом прискорбном занятии
не дошло до ушей его отца. Некоторые же шепотом распро-
странявшиеся сплетни относительно распутных мискатоник-
ских школяров были весьма удивительны. Ходили даже раз-
говоры о сеансах черной магии и прочих происшествиях, со-
вершенно неправдоподобных.
[ 262 ]
п
Эдварду было тридцать восемь лет, когда он свел знаком-
ство с Асенат Уэйт. В то время ей исполнилось, как я пред-
полагаю, года двадцать три, и в Мискатоникском универси-
тете она посещала специальный курс средневековой метафи-
зики. Дочь моего приятеля познакомилась с ней раньше — в
школе Холл в Кингспорте — и старалась избегать соученицу
из-за ее странной репутации. Асенат Уэйт была смугла, не-
высока ростом, красива лицом, правда, ее несколько портили
чересчур уж выпуклые глаза, но людей слишком чувстви-
тельных ее внешность почему-то отталкивала. Однако сто-
рониться Асенат более всего заставляли ее происхождение и
ее разговоры. Она была из инсмутских Уэйтов, а о полуза-
брошенном древнем Инсмуте уже на протяжении многих
поколений ходили мрачные предания. Рассказывали о ка-
ких-то ужасных торговых сделках 1850 года и о диковинных
существах «не вполне человеческого облика», рождавшихся
в старинных семьях этого пришедшего в упадок портового
городка, — лишь старожилы-янки могли сочинять подобные
легенды и рассказывать их с должной толикой страшной та-
инственности.
Дурная репутация Асенат усугублялась тем фактом, что
она была дочерью Эфраима Уэйта — ребенком, рожденным
этим старцем от никому не известной жены, которая, выхо-
дя на улицу, вечно скрывала лицо вуалью. Эфраим жил в
ветхом особняке на Вашингтон-стрит в Инсмуте, и те, кто
видел эту обитель (аркхемские жители по возможности ста-
рались как можно реже навещать Инсмут), заявляли, что
чердачные окна там всегда закрыты ставнями и с наступле-
нием сумерек из-за них доносятся странные звуки. Старик
был в свое время знающим лекарем и, судя по местным пре-
даниям, мог по своей прихоти вызвать или усмирить шторм
на море. Я видел его всего лишь один или два раза в юности,
когда он приезжал в Аркхем полистать заветные фолианты
в университетской библиотеке и, помню, не мог без содро-
гания взглянуть на его волчье, демоническое лицо, заросшее
спутанной седой бородой. Он умер в полной потере рассуд-
( 263 ]
ка — при весьма загадочных обстоятельствах — как раз пе-
ред поступлением его дочери в школу Холл (по завещанию
ее опекуном был назначен школьный директор), и дочь, на-
до сказать, была его ревностной ученицей и временами даже
выглядела почти так же демонически, как и он.
Когда начали циркулировать слухи о знакомстве Эдвар-
да с Асенат Уэйт, мой приятель, чья дочь знала Асенат по
школе, поведал о ней множество прелюбопытных вещей.
Асенат в школе изображала из себя чуть ли не волшебницу
и вроде бы и впрямь умела проделывать поразительные
чудеса. Она уверяла, что способна вызвать грозу, впрочем,
сопутствовавшие ей успехи связывали обычно с ее непо-
стижимым даром предсказания. Животные явно не любили
ее, и она почти незаметным движением правой руки могла
заставить любую собаку завыть. Временами она выказыва-
ла познания в науках и языках совершенно исключитель-
ные — и даже шокирующие — для столь юной девушки; и
в такие минуты могла напугать соучениц, ибо в ее глазах
по неведомой причине вдруг загорались злобно-плотояд-
ные огоньки, она начинала странно подмигивать и, каза-
лось, относилась к внезапной перемене в себе с некоей вы-
зывающе-непристойной иронией.
Самое необычное, впрочем, заключалось в достоверно
подтвержденных случаях ее воздействия на окружающих.
Она, вне всякого сомнения, была настоящим гипнотизером.
Устремив странный немигающий взгляд на одноклассницу,
она почти неизменно вызывала у последней отчетливое ощу-
щение взаимообмена душами — точно ее душа на мгнове-
ние переселялась в тело школьной волшебницы и получала
способность взглянуть на свое собственное тело со сторо-
ны, при этом глаза невольной жертвы начинали сверкать и
вылезать из орбит, принимая совершенно чуждое им выра-
жение. Асенат частенько рассуждала о природе сознания и
о его независимости от своей физической оболочки. Ее при-
водил в бешенство самый факт того, что она не мужчина,
ибо она считала, что мужской мозг обладает уникальной
могучей космической силой. Имей она мужской мозг, за-
являла Асенат, она бы могла не то что сравняться, но и пре-
1 264 ]
взойти своего отца в способности повелевать неведомыми
стихиями.
Эдвард познакомился с Асенат на сборище местной «ин-
теллигенции» у одного из студентов и, придя ко мне на сле-
дующий день, не мог говорить ни о чем другом. Он нашел
ее необычайно эрудированной девушкой, с разносторонни-
ми интересами, и это его пленило. Вдобавок он был покорен
ее красотой. Я же тогда еще не видел этой молодой особы и
не мог в точности припомнить отрывочные отзывы о ней,
хотя прекрасно знал, кто она такая. Можно было лишь по-
жалеть, что Дерби так воспылал к ней страстью, но я ни
слова не сказал, дабы охладить его пыл, ибо ведь любые до-
воды против лишь раздувают пламя влюбленности. Дерби,
по его словам, не намеревался рассказывать отцу о своей
новой знакомой.
В последующие несколько недель все беседы молодого
Дерби со мной касались исключительно Асенат. Окружаю-
щие подметили в Эдварде пробуждение запоздалой галант-
ности, хотя все соглашались, что выглядит он много моложе
своих лет и вовсе не кажется недостойным спутником своей
диковинной богини. Несмотря на привычную склонность к
праздному и почти неподвижному образу жизни, он был не
более чем слегка полноват и без единой морщины на лице.
У Асенат же, напротив, в уголках глаз появились прежде-
временные морщинки — обычные признаки частых актов
напряжения воли.
Как-то Эдвард пришел ко мне со своею девушкой, и я
тотчас заметил, что его влюбленность отнюдь не безответ-
на. Она буквально пожирала его глазами, в которых засты-
ло хищное выражение, и я понял, что их близость не была
лишь духовной. Вскоре после того меня посетил старый
мистер Дерби, которого я всегда любил и уважал. До него
дошли слухи о новом увлечении сына, и он сумел выпы-
тать у «мальчика» правду. Эдвард намеревался жениться
на Асенат и уже присматривал себе дом на окраине. Зная
о моем огромном влиянии на сына, отец спросил, не мог
бы я каким-то образом расстроить эту пагубную связь. Но
я лишь с грустью выразил свои сомнения. На сей раз дело
[ 265 ]
было не в слабоволии Эдварда, но в силе воли юной жен-
щины. Вечный ребенок перенес свою зависимость с отцов-
ского образа на новый, более сильный образ, и тут уж ни-
чего нельзя было поделать.
Свадьба состоялась через месяц — по желанию невесты
их сочетал браком мировой судья. Мистер Дерби, следуя
моему совету, не препятствовал браку и вместе со мной,
моей женой и сыном почтил своим присутствием краткую
церемонию — среди прочих приглашенных были и пред-
ставители бесшабашной студенческой богемы. Асенат ку-
пила старый загородный дом Крауниншилдов, в самом конце
Хай-стрит, где молодые решили поселиться после короткой
поездки в Инсмут, откуда надлежало перевезти на новое
место трех домашних слуг, кое-какие книги да скарб. Ре-
шение Асенат поселиться в Аркхеме, вместо того чтобы
вернуться в отчий дом, было продиктовано не столько, воз-
можно, интересами Эдварда и его отца, сколько ее желанием
быть поближе к университету, его библиотеке и «богеме».
Когда Эдвард навестил меня после медового месяца, мне
показалось, что он несколько переменился. Асенат заставила
его избавиться от жалких усиков, но дело было не только
в этом. Он казался более спокойным и задумчивым, и его
обычная по-детски капризная насупленность сменилась вы-
ражением едва ли не подлинной печали. И я сразу не мог
ответить себе, нравится ли мне произошедшая в нем переме-
на. И уж конечно, он более, чем прежде, производил впечат-
ление нормально развитого взрослого мужчины. Возможно,
женитьба сослужила ему добрую службу — ведь могла же
простая смена опекуна дать толчок к полному избавлению от
опеки и в конечном итоге привести его к самостоятельности
и независимости? Он пришел один, ибо Асенат была занята.
Она привезла огромное количество книг и приборов из Ин-
смута (Дерби содрогнулся, упомянув это название) и закан-
чивала наводить порядок в крауниншилдовском имении.
Ее дом — в том городе — оказался, по его словам, до-
вольно-таки мерзким местом, но с помощью некоторых та-
мошних приборов он сделал для себя немало удивительных
открытий. Пользуясь теперь наставлениями Асенат, он бы-
[ 266 ]
стро овладевал премудростями эзотерики. Совместно с нею
он проделал ряд опытов дерзкого, если не запретного свой-
ства — правда, он не чувствовал себя вправе рассказывать
мне о них, — полностью доверившись ее дару и намерени-
ям. Трое слуг были весьма странными субъектами: старая-
престарая супружеская пара — они всю жизнь прожили со
стариком Эфраимом и рассказывали о нем и о покойной
матери Асенат какие-то туманные вещи, и здоровая девка
с явными признаками уродства на лице, от которой, каза-
лось, постоянно воняло рыбой.
III
В следующие два года я виделся с Дерби все реже и реже.
Порой проходило две недели, в течение которых я вечерами
не слышал знакомого тройного-двойного звонка в дверь. Ког-
да же он приходил — или когда, что случалось все менее регу-
лярно, я сам к нему наведывался, он был мало расположен к
разговору о простых житейских вещах. Дерби старался не ка-
саться тех оккультных изысканий, о коих он некогда расска-
зывал мне так подробно, и предпочитал не упоминать вовсе
о своей жене. Со времени их женитьбы она сильно постарела
и теперь, что было весьма странным,— казалась много старше
его. На ее лице всегда лежала печать сосредоточенной реши-
тельности, какую я до тех пор ни у кого не замечал, и вся она,
как мне показалось, была преисполнена некой неявной и не-
объяснимой враждебности. Не только я, но также мои жена и
сын заметили это, и мы постепенно перестали звать ее к се-
бе — за что она, как заметил однажды Эдвард со свойствен-
ной ему мальчишеской бестактностью, была нам безмерно
благодарна. Иногда чета Дерби отправлялась в долгие путе-
шествия — преимущественно в Европу, хотя Эдвард порой
намекал и на иные, менее известные маршруты.
Уже после первого года их совместной жизни люди за-
говорили о происшедшей в Эдварде Дерби перемене. По-
говаривали об этом как бы между прочим, ибо перемена
носила чисто психологический характер, хотя ей сопутст-
[ 267 ]
вовали некоторые прелюбопытные вещи. Время от времени
Эдварда замечали с таким выражением лица и за такими
занятиями, которые никак не отвечали его природе. К при-
меру, теперь его частенько видели за рулем принадлежав-
шего Асенат «паккарда», мчащегося на полной скорости по
пыльной дороге к старому крауниншилдовскому особняку
или обратно, причем — хотя раньше он не умел водить
автомобиль — Дерби справлялся с ним как заправский шо-
фер, объезжая помехи на дороге со сноровкой и решитель-
ностью, совершенно чуждыми его обычному темпераменту.
В таких случаях создавалось впечатление, что он только
что вернулся из очередной поездки или, напротив, собира-
ется уезжать — причем что это за поездка, оставалось толь-
ко гадать, хотя большею частью он выбирал дорогу на Ин-
смут.
Странное дело, происшедшая с Дерби перемена не ка-
залась безоговорочно благотворной. Люди говорили, что в
такие моменты он был очень похож на свою благоверную,
а то и на самого старика Эфраима Уэйта, впрочем, быть
может, такие моменты представлялись из ряда вон выхо-
дящими именно по причине своего нечастого характера.
Порой, спустя много часов после стремительного отъезда,
он возвращался из путешествия без чувств, распростертый
на заднем сиденье авто, которым управлял где-то нанятый
им шофер или автомеханик. К тому же, появляясь на лю-
дях, что случалось теперь все реже из-за его подчеркнутого
нежелания поддерживать отношения со старыми знакомы-
ми (в том числе, должен заметить, и со мной), он явно
выказывал свою прежнюю нерешительность, и его безот-
ветственное ребячество проявлялось даже в большей степе-
ни, нежели в прошлом. По мере того как лицо Асенат ста-
рело, на лице Эдварда — за исключением вышеупомянутых
исключительных случаев — точно застыла маска гипертро-
фированной апатии, и лишь в редкие моменты по нему
пробегала тень печали или осмысленности. Все это было
весьма загадочно. Тем временем супруги Дерби практичес-
ки выпали из веселого студенческого кружка — не по соб-
ственной воле, но, как нам стало известно, по причине того,
[ 268 ]
что некоторые их новые увлечения и опыты шокировали
даже самых отчаянных из декадентствующих умников.
На третий год их брака Эдвард начал открыто намекать
мне о посещающих его страхах и разочаровании. Он обро-
нил замечание о том, что «все это уже зашло слишком дале-
ко», и туманно говорил о необходимости «обрести свою
личность». Поначалу я пропускал эти замечания мимо ушей,
но потом стал задавать ему вопросы напрямик, вспомнив,
как отзывалась дочь моего приятеля о способностях Асенат
гипнотизировать других девочек в школе — о тех случаях,
когда школьницам казалось, будто они переселялись в ее
тело и глядели из противоположного угла комнаты на самих
себя. Мои вопросы, похоже, тотчас же пробудили в нем
одновременно тревогу и благодарность, и однажды он даже
пробормотал что-то насчет необходимости очень серьезно-
го разговора — но чуть позже.
В это самое время умер старый мистер Дерби, за что я
впоследствии благодарил судьбу. Эдвард тяжко переживал
это событие, хотя оно ни в коей мере не выбило его из
колеи. Со времени женитьбы он поразительно мало видел-
ся со своим родителем, ибо Асенат сумела обратить на себя
его живую тягу к семейным узам. Кто-то говорил, что он
воспринял утрату родителя с поразительной бесчувствен-
ностью — особенно принимая во внимание, что после смер-
ти отца его безумно лихие поездки на автомобиле участи-
лись. Теперь ему захотелось переселиться в старый роди-
тельский особняк, но Асенат настояла на том, чтобы они
остались в крауниншилдовском имении, к которому она,
мол, так привыкла.
А вскоре после того моя жена услышала удивительную
вещь от подруги — от одной из тех немногих, кто не пре-
рвал отношений с супругами Дерби. Как-то та отправилась
на Хай-стрит навестить их и увидела, как от крауниншил-
довского дома стремительно отъехал автомобиль: над ру-
лем застыло лицо Эдварда — с необычным самоуверенным
и почти что насмешливым выражением. Она позвонила в
дверь, и ей открыла крайне неприветливая девка, заявив*
шая, что Асенат также нет дома. Однако посетительница^
I 269 ]
уходя, мельком взглянула на окна и в одном из окон биб-
лиотеки Эдварда заметила быстро исчезнувшее лицо, на
котором было неописуемое выражение страдания, отчаяния
и жалобной беспомощности. Это был лицо Асенат — во
что, впрочем, верилось с трудом, имея в виду ее обычно
надменное выражение, но дама готова была поклясться, что
в тот момент на нее смотрели затуманенные печалью глаза
несчастного Эдварда...
С того дня визиты Эдварда ко мне несколько участи-
лись, а его намеки обрели более конкретное содержание.
То, о чем он говорил, казалось неправдоподобным даже для
овеянного древними легендами Аркхема, но он исповедо-
вался в своей темной учености с такой неподдельной ис-
кренностью и убежденностью, что впору было побеспоко-
иться за его душевное здоровье. Он рассказывал о страш-
ных встречах в укромных местах, об исполинских руинах
в самой чаще мэнских лесов, в чьих подземельях бесконеч-
ные ступени спускались в бездны мрачных тайн, о нескон-
чаемых лабиринтах в незримых стенах, позволявших втор-
гаться в иные измерения времени и пространства, и о пу-
гающих сеансах взаимообмена душами, что и позволяло
исследовать дальние и потаенные уголки других миров, в
иных пространственно-временных континиумах.
Иногда в подтверждение своих горячечных исповедей он
демонстрировал предметы, которые повергали меня в пол-
ное замешательство, — предметы бледной окраски и порази-
тельной структуры, какие не встретишь на нашей земле и
чьи неподвластные разуму формы и грани не отвечали ника-
кому известному назначению и нарушали все разумные гео-
метрические законы. Эти предметы, по его словам, прибыли
сюда «из потустороннего мира» и только его жена знала, как
их можно добыть. Порой — и всегда лишь шепотом, испу-
ганно и сбивчиво — он говорил о старом Эфраиме Уэйте, ко-
торого когда-то давно встречал в университетской библиоте-
ке. Эти упоминания не относились ни к чему конкретному,
но, похоже, имели касательство к посещавшим его ужасным
сомнениям, вроде того, точно ли мудрый старец умер — как
в духовном, так и в физическом смысле.
[ 270 ]
Временами Дерби внезапно обрывал свои откровения,
и я даже подумывал, не обладала ли Асенат властью над
его речью на расстоянии и не она ли заставляла его умол-
кать с помощью некоего телепатического месмеризма — да-
ра того рода, каковой она выказывала еще в школе. Безус-
ловно, она подозревала, что он мне исповедовался, ибо в
течение долгого времени пыталась воспрепятствовать его
визитам ко мне словами и взглядами необъяснимой силы.
Ему стоило очень больших усилий навещать меня, хотя он
и делал вид, будто идет куда-то в другое место, но некая
незримая сила препятствовала его движению или заставля-
ла его на какое-то время позабыть цель прогулки. Обык-
новенно он приходил ко мне, когда Асенат уходила — «по-
кидала тело», как он однажды выразился. Но потом она
всегда обо всем узнавала — ибо слуги следили за каждым
его шагом, — но, очевидно, считала пока нецелесообразным
предпринимать решительные меры.
IV
В тот августовский день, когда я получил телеграмму из
Мэна, шел уже четвертый год супружеской жизни Эдварда.
Мы не виделись два месяца, но я знал, что он уехал «по делу».
Асенат вроде бы его сопровождала, хотя глазастые горожане
судачили, что за двойными портьерами в окнах их дома виде-
ли чью-то тень. Подозрения подкреплялись и покупками, де-
лавшимися слугами в городских лавках. И вот теперь судеб-
ный исполнитель Чесанкука телеграфировал мне о безумце,
который выбежал из ближнего леса, оглашая округу бредовы-
ми выкриками и призывая меня на помощь. Это был Эдвард,
который смог вспомнить лишь свое имя да адрес.
Чесанкук стоит рядом с обширным и малоисхоженным
густым лесным массивом в Мэне, и у меня ушел целый день
лихорадочной гонки на автомобиле по призрачной и мало-
приятной глуши, чтобы добраться до места. Я нашел Дерби
в подвальной каморке городской фермы в состоянии экзаль-
тации, сменяемой приступами полной апатии. Он сразу ме-
[271 1
ня узнал и изверг невразумительный и большею частью бес-
связный поток слов.
— Дэн — ради Всевышнего! Омут шогготов! Шесть ты-
сяч ступеней вниз... О мерзость! Мерзость!.. Я бы ни за что
не позволил ей взять меня с собой... и вот я здесь... Йэ!
Шаб-Нигтурат! Фигура восстала из алтаря, и было там пять
сотен воющих... Тварь в клобуке блеяла: «Камог! Камог!»
Это было тайное имя старика Эфраима на том ведьмовском
шабаше... я был там, куда она обещала меня не брать... Все
случилось за минуту до того, как меня заперли в библио-
теке, там, куда она ушла с моим телом, — там, в богомерз-
кой обители, в мерзопакостном омуте, где начинается чер-
ная мгла и чьи врата охраняют сторожа, — я видел шогго-
та — он менял свое обличье... я этого не вынесу, я убью ее,
если она хоть раз еще отправит меня туда, — я убью это
отродье! — ее, его, это — я убью! Убью своими собствен-
ными руками!
Мне потребовалось не меньше часа на то, чтобы его
успокоить, и наконец он затих. На следующий день я ку-
пил для него в поселке приличную одежду и отправился с
ним в Аркхем. Приступ истерики прошел, и он погрузился
в молчание, хотя вдруг начал бормотать нечто невнятное
себе под нос, когда автомобиль проезжал по Огасте, — точ-
но вид города пробудил в нем какие-то неприятные воспо-
минания. Было ясно, что возвращаться домой ему не хо-
чется, и, предвкушая фантастические откровения о его же-
не, которыми он, похоже, собирался со мной поделиться, —
откровения, безусловно, порожденные неким действитель-
но случившимся с ним гипнотическим испытанием, коему
он был подвергнут, — я тоже посчитал, что ему лучше туда
не возвращаться. Я решил на время разместить его у себя
в доме, сколь бы тягостным ни было неминуемое разбира-
тельство с Асенат по этом поводу. Потом я бы помог ему
получить развод, ибо, вне всякого сомнения, тут о себе да-
вали знать некие психические факторы, которые и делали
этот брак для пего просто самоубийственным. Когда же мы
очутились в открытом поле, Дерби перестал бредить и, за-
клевав носом, задремал рядом со мной в машине.
[ 272 ]
Когда мы в предзакатный час ехали по Портленду, он
снова забормотал, на сей раз более членораздельно, и, слу-
шая его речь, я различил совершенно безумные откровения
об Асенат. Было ясно, что она совершенно расшатала нер-
вы Эдварда, ибо он сплел диковинный клубок небылиц про
нее. Его нынешнее состояние, как можно было судить по
его отрывочным фразам, не было из ряда вон выходящим.
Она завладела им, и он знал, что настанет день, когда она
его уже не отпустит на волю. Даже сейчас она, возможно,
вынуждена была дать ему свободу только лишь потому, что
ее власть над ним была ограничена во времени. Она посто-
янно забирала его тело и удалялась в неведомые края для
совершения неведомых обрядов, а его оставляла в собст-
венном теле и запирала наверху в доме — но иногда ей
недоставало сил удерживаться в нем, и он внезапно обна-
руживал себя в своем теле, но где-то в далеком и жутком
месте. Бывало, ей вновь удавалось завладеть им, но это
случалось не всегда. Часто он оказывался один в незнако-
мом месте, вроде того, где я его нашел, и ему приходилось
искать дорогу домой, покрывая огромные расстояния и умо-
ляя кого-нибудь подвезти его, если подворачивался такой
случай.
Самое ужасное то, что постепенно Асенат научилась все
дольше и дольше сохранять над ним свою власть. Она меч-
тала стать мужчиной — человеком в полном смысле сло-
ва, — вот почему она и нуждалась в нем. Тем более что она
разгадала в нем сочетание изощренного интеллекта и сла-
бой воли. Рано или поздно ей удалось бы изгнать его душу
из физической оправы и исчезнуть в его теле — и она стала
бы великим магом, как и ее отец, а его бросила бы обезоб-
раженным в женской оболочке, которая не была даже впол-
не человеческой. Теперь-то он постиг правду об инсмут-
ском роде. В древности имели место какие-то темные сно-
шения с морскими тварями — и это было ужасно... И старый
Эфраим — он-то знал эту тайну и, состарившись, совершил
чудовищную вещь, чтобы остаться в живых — а он мечтал
жить вечно, — его продолжением должна была стать Асе-
нат — и одно удачное перевоплощение уже свершилось.
[ 273 ]
Слушая бормотанье Дерби, я пристально взглянул на
него, чтобы проверить свое первоначальное впечатление от
происшедшей в нем перемены. Но парадоксальным обра-
зом он казался в лучшей форме, чем обычно, — более силь-
ным и более нормально развитым, без малейшего намека
на болезненную немощь, вызванную его привычками. Со-
здавалось впечатление, что впервые за всю свою затворни-
ческую жизнь он был по-настоящему активен, а его тело —
должным образом натренировано, отчего я сделал вывод,
что энергия Асенат направила его силы и волю в непривыч-
ную для него колею. Но в данную минуту его разум нахо-
дился в плачевном состоянии, ибо он бубнил совершенней-
шую чушь про свою жену, про черную магию, про старика
Эфраима и про всяческие откровения, которые должны бы-
ли рассеять даже мои сомнения. Он повторял имена, кото-
рые я помнил из давным-давно прочитанных запретных со-
чинений, а временами заставлял меня содрогаться от осо-
знания стройности его мифических измышлений — или их
убедительной логичности, угадывавшейся в его излияниях.
Он часто делал паузы, словно для того, чтобы набраться
мужества для некоего последнего и наиболее ужасного при-
знания.
— Дэн, Дэн, ты разве не помнишь его: дикие глаза, растре-
панная борода — она так и не поседела полностью? Однажды
он метнул на меня взгляд, который я никогда не забуду. Те-
перь вот она смотрит на меня тем же взглядом! И я знаю по-
чему! Он нашел ее в «Некрономиконе» — эту формулу! Я не
смею пока назвать тебе точную страницу, но, когда смогу, ты
сам прочитаешь и поймешь. И тогда ты узнаешь, что меня по-
работило. Дальше, дальше, тело за телом, тело за тело — он не
хочет умирать! Жизненный огонь — он умеет разорвать свя-
зующее звено...— огонь этот может теплиться даже в мертвом
теле. Я подскажу тебе намеком, и, может быть, ты догадаешь-
ся. Послушай, Дэн, — знаешь, отчего моя жена прилагает
столько усилий, чтобы так по-дурацки писать задом наперед?
Ты когда-нибудь видел рукописи старика Эфраима? Хочешь
знать, почему меня пробрала дрожь, когда я увидел однажды
сделанные Асенат второпях записи?
[ 274 ]
Асенат... да существует ли эта женщина? С чего подо-
зревают, что у старика Эфраима в желудке был яд? Почему
это Гилманы шепчутся о том, как он орал — точно перепу-
ганный до смерти ребенок, — когда он сошел с ума, а Асе-
нат заперла его в глухом чердаке, где — и тот, другой,—
тоже находился? Не душа ли это старика Эфраима была
там заперта? И кто же кого запер? И почему он много
месяцев искал кого-нибудь с ясным умом и слабой волей?
Почему он проклинал все на свете из-за того, что у него
родился не сын, а дочь? Скажи мне, Дэниел Аптон, — что
за сатанинский обмен совершился в доме ужаса, где этот
богопротивный монстр по своей прихоти распоряжался до-
верчивым, слабовольным и получеловеческим дитем? И не
сотворил ли он то же, что она хочет в итоге сотворить со
мной? Скажи мне, почему эта тварь, что называет себя Асе-
нат, оставшись одна, пишет совсем по-другому, так что ее
почерк и не отличишь от...
И вот тогда произошло нечто ужасное. Голос Дерби в про-
должение его горячечной тирады перешел на визг, как вдруг
он осекся и с почти что механическим щелчком умолк.
Я вспомнил наши прежние беседы у меня дома, когда его из-
лияния внезапно резко обрывались и когда я почти воочию
видел вторжение неуловимой телепатической силы Асенат,
лишавшей его дара речи. Но на сей раз все было иначе — и я
ощутил нечто несравненно более жуткое. Его лицо на мгнове-
ние неузнаваемо исказила гримаса, а тело сильно содрогну-
лось — точно все кости, внутренние органы, мышцы, нервы и
железы приспосабливались к совершенно другому вместили-
щу, к новой психической конституции и личности.
Однако я в жизни не сумею сказать, в чем заключался
кошмар, и все же меня захлестнула неодолимая волна от-
вращения и тошноты, и сковавшее меня ощущение неесте-
ственности и ужаса происходящего было настолько силь-
ным, что я едва не выпустил руль из рук. Тот, кто сидел
рядом со мной, не имел сейчас ничего общего с моим дру-
гом детства, а был похож, скорее, на некоего чудовищного
гостя из потустороннего мира, на дьявольское средоточие
неведомых космических сил зла.
1275]
Я потерял самообладание всего лишь на одно мгнове-
ние, но и его хватило на то, чтобы мой спутник схватился
за руль и заставил меня поменяться с ним местами. Сгус-
тились сумерки, и огни Портленда остались далеко позади,
так что я уже почти не различал его лица, но тем не менее
увидел, как его глаза заполыхали нездешним огнем, и по-
нял, что он пришел в то странно возбужденное состояние —
столь не свойственное его истинному темпераменту, — в
каком его уже не раз замечали сторонние наблюдатели. Это
было необъяснимо: что робкий Эдвард Дерби, который ни-
когда не умел настоять на своем и так и не выучился тол-
ком водить автомобиль, приказал мне уступить водитель-
ское кресло и взялся вести мою машину... Но именно так
и произошло. Некоторое время он хранил молчание, и я,
охваченный необъяснимым ужасом, был этому даже рад.
При свете уличных фонарей Биддфорда и Сейко я раз-
личил его плотно сжатый рот и поежился от блеска его
глаз. Люди были правы — в таком расположении духа он
дьявольски походил на свою жену и на старика Эфраима.
И меня уже не удивляло, почему он отталкивал людей, на-
ходясь в таком состоянии, — сейчас в нем и впрямь было
что-то сверхъестественное, и я остро осознавал весь злове-
щий смысл происходящего, ибо только что выслушал его
сбивчивую исповедь. Сидящий рядом со мной человек, а
ведь я с детства очень хорошо знал Эдварда Пикмана Дер-
би, был незнакомцем — пришельцем из неведомой черной
бездны.
Он не раскрывал рта до тех пор, пока мы снова не ока-
зались на неосвещенном участке шоссе, а когда заговорил,
его голос звучал иначе, чем обычно, — более глубоко, более
твердо и более решительно, даже его выговор и произно-
шение переменились — впрочем, что-то смутно и тревожно
знакомое я все же в нем различил. Как мне показалось, я
угадал скрытую и неподдельную иронию — не ту мимолет-
ную и бессмысленно дерзкую псевдоиронию грубоватых
«умников», которую Дерби перенял у своих университет-
ских знакомцев, но некую врожденную, всепроникающую
и в глубине своей злонамеренную насмешливость. Меня
[ 276 ]
несказанно поразило обретенное им самообладание, столь
быстро сменившее приступ панического словоблудия.
— Надеюсь, ты забудешь о моей истерике, Аптон, — го-
ворил он. — Ты же знаешь, как у меня взвинчены нервы, и
полагаю, меня простишь. Я, разумеется, очень благодарен
тебе за то, что ты согласился доставить меня домой.
И забудь также все те безумные глупости, которые я
наговорил тебе про свою жену, — и вообще обо всем. Это
из-за чрезмерного переутомления. В голове у меня рожда-
ются самые диковинные гипотезы, и, когда мозг утомлен,
он порождает всякого рода фантастические измышления.
Мне надо немного от всего этого отдохнуть — ты, возмож-
но, некоторое время меня не увидишь, — и не стоит за это
корить Асенат.
Конечно, моя поездка может показаться тебе весьма стран-
ной. Но на самом деле все очень просто объясняется. В север-
ных лесах сохранилось множество древних индейских поселе-
ний — священные камни и прочее,— которые имеют огромное
значение в фольклоре, и мы с Асенат занимаемся их изучени-
ем. Мы предприняли столь интенсивные поиски, что у меня,
кажется, ум за разум зашел. Когда вернемся домой, надо будет
кого-нибудь послать за моей машиной. Месяц покоя поставит
меня на ноги.
Не помню, что я отвечал моему спутнику, ибо все мои
мысли были сосредоточены на пугающей потусторонности
его облика. С каждой минутой мое ощущение невнятного
космического ужаса усиливалось, пока наконец меня не охва-
тило маниакальное желание поскорее распрощаться с дру-
гом. Дерби не предложил мне снова сесть за руль, и я только
радовался, когда мы на бешеной скорости миновали Портс-
мут и Ньюберипорт.
На перекрестке, где главное шоссе уходит в глубь ма-
терика и огибает Инсмут, я испугался, как бы мой водитель
не свернул на пустынную прибрежную дорогу, что идет
через проклятый город. Но он этого не сделал, а стреми-
тельно понесся мимо Роули и Ипсвича к пункту нашего
назначения. Мы прибыли в Аркхем до полуночи и увидели,
что окна старого крауниншилдовского дома все еще осве-
[ 277 ]
щены. Дерби вышел из машины, без устали повторяя слова
благодарности, а я поехал домой и, оставшись один, почув-
ствовал безмерное облегчение. Это было ужасное путеше-
ствие — тем более ужасное, что я не мог понять причины
посетившего меня ужаса, — и я ничуть не опечалился сло-
вам Дерби о предстоящей нам долгой разлуке.
На протяжении последующих двух месяцев в городе мус-
сировались разные слухи. Люди говорили о том, что Дерби
все чаще видели в состоянии крайнего возбуждения, а Асенат
почти не показывалась — даже навещавшим ее приятельни-
цам. Эдвард посетил меня лишь раз, ненадолго заехав в авто-
мобиле Асенат — ему-таки доставили автомобиль из Мэна,—
забрать кое-какие книги, которые он давал мне почитать. Он
находился в своем новом настроении и за время своего недол-
гого визита успел лишь обронить несколько малозначащих
учтивых реплик. Было видно, что в этом состоянии он не был
расположен что-либо обсуждать со мной, и я заметил, что он
даже не удосужился подать наш условный сигнал — три и два
раза позвонить в дверь. Как и тогда в автомобиле, я испытал
тупой и необъяснимый животный ужас и его скорый уход
воспринял с нескрываемым облегчением.
В середине сентября Дерби на неделю исчез, и кое-кто
из декадентствующих студентов со знанием дела уверял,
что им известно куда, намекая на встречу с печально зна-
менитым сектантом-оккультистом, который после изгнания
из Англии обосновался в Нью-Йорке. Я же никак не мог
выбросить из головы ту странную поездку в Мэн. Преоб-
ражение, свидетелем которого я стал, несказанно поразило
меня, и я неоднократно ловил себя на мысли, что пытаюсь
дать какое-то объяснение этой метаморфозе — и отчаянно-
му ужасу, который она во мне вызвала.
Но самые невероятные слухи распространялись о стран-
ных рыданиях, доносившихся из старого крауниншилдов-
ского дома. Голос вроде бы принадлежал женщине, и кое-кто
из молодежи считал, что плакала Асенат. Рыдания слыша-
лись изредка и всякий раз прерывались, точно заглушенные
некой внешней силой. Стали даже поговаривать о желатель-
ности полицейского расследования, но все слухи развеялись,
[ 278 ]
когда Асенат появилась на улицах города и как ни в чем не
бывало пошла повидаться со своими знакомыми, извиняясь
за свое недавнее отсутствие и между делом упоминая о нерв-
ном расстройстве и истерике, которая случилась с ее гостьей
из Бостона. Гостью, правда, никто не видел, но появление
Асенат сразу же погасило все кривотолки. Однако позднее
кто-то возбудил еще большие подозрения, заявив, что раз
или два из дома слышались мужские рыдания.
Однажды вечером в середине октября, услыхав знакомые
три и два звонка в дверь, я открыл сам и, увидев на пороге
Эдварда, тотчас отметил, что передо мной стоит прежний
мой друг, каким я видел его последний раз в день нашей
ужасной поездки из Чесанкука. На его лице лежала печать
бурных эмоций, из которых, похоже, преобладали страх и
торжество, и, когда я закрывал за ним дверь, он бросил ис-
пуганный взгляд через плечо.
Неуклюже прошагав за мной в кабинет, он попросил
виски, чтобы немного успокоиться. Я сгорал от нетерпения
задать ему множество вопросов, но решил подождать, пока
он сам не расскажет о том, с чем пришел. Наконец срыва-
ющимся голосом он заговорил:
— Асенат пропала, Дэн. Вчера вечером, когда слуги ушли,
мы с ней имели долгую беседу, и я получил от нее обещание
перестать меня мучить. Конечно, у меня были некоторые... ок-
культные средства защиты, о которых я тебе никогда не рас-
сказывал. И ей пришлось уступить, но она была страшно раз-
гневана. Она собрала вещи и уехала в Нью-Йорк — видимо,
успела на бостонский поезд в восемь двадцать. Теперь, конеч-
но, по городу пойдут сплетни, но что поделаешь... Ты только,
пожалуйста, не упоминай о нашей размолвке — просто говори,
что она уехала в длительную научную экспедицию.
Скорее всего, она будет жить с кем-то из ее жутких
сектантов. Надеюсь, она поедет на запад и там подаст на
развод — как бы то ни было, я взял с нее обещание дер-
жаться отсюда подальше и оставить меня в покое. Это было
ужасно, Дэн, — она же выкрадывала мое тело, извлекала из
него мою душу, делая меня своим узником. Я молчал и
притворялся, что готов на все, но мне надо было все время
[ 279 1
быть начеку. Будучи достаточно осторожным, я мог тща-
тельно продумать план действий, ведь она же не умела бук-
вально читать все мои мысли. Из моих тайных замыслов
она только и узнала о моей решимости ей противостоять,
но она всегда считала, что я беспомощен. Я уж и не рас-
считывал ее победить... но мне известно одно или два за-
клятия — и они успешно действовали! — Дерби снова огля-
нулся и отпил виски. — Утром, когда эти проклятые слуги
вернулись, я дал им расчет. Им это страшно не понрави-
лось, они начали задавать вопросы, но все-таки ушли. Они
похожи на нее — эти инсмутские... Одного поля ягоды. На-
деюсь, они оставят меня в покое. Очень мне не понравился
их прощальный смех. Надо бы мне снова нанять папиных
слуг. Я ведь переезжаю обратно в наш дом.
Наверное, ты считаешь меня сумасшедшим, Дэн. Но в
истории Аркхема можно найти массу подтверждений того,
что я тебе рассказал и что еще собираюсь рассказать. Ты
же видел одно из моих преображений — тогда в автомоби-
ле, после того как я по дороге домой из Мэна рассказал
тебе про Асенат. Это когда она мной завладела и изгнала
меня из моего тела. Последнее, что помню, это как я на-
брался решимости рассказать тебе, что она за дьявол. Вот
тогда-то она мной и овладела, и в мгновение ока я оказался
дома — в библиотеке, где меня заперли ее проклятые слу-
ги, — в ее сатанинском теле, которое даже и человеческим-
то не назовешь... Ты хоть понимаешь, что это ее ты вез —
эту хищную волчицу в моем обличье, — ты же не мог не
ощутить разницу!
Дерби умолк, а меня пробрала дрожь. Ну конечно, я
ощутил разницу — но мог ли я принять на веру столь без-
умное объяснение? Однако мой взвинченный гость продол-
жал изливать на меня поток еще более диких фантазий.
— Мне надо было спасать себя — просто необходимо,
Дэн! Она бы навечно мной завладела в День всех святых —
ведь они под Чесанкуком устраивают шабаш, и обряд жерт-
воприношения должен был поставить последнюю точку в
моей судьбе. Она бы завладела мной навечно — стала бы
мной, а я ею навсегда... слишком поздно. Мое тело навсегда
[ 280 ]
стало бы ее телом, она стала бы мужчиной, в полной мере
человеком, как ей того и хотелось... я подозреваю, что она
хотела убрать меня со своего пути... убить свое бывшее
тело со мной внутри, будь она проклята, как она уже делала
это раньше, как проделывала это она или оно... — Лицо
Эдварда теперь исказилось до неузнаваемости, и он при-
близил его ко мне вплотную, понизив голос до шепота. —
Ты должен понять то, о чем я намекнул тебе в машине, —
что она вовсе не Асенат, а не кто иной, как старик Эфраим.
Это подозрение посетило меня полтора года назад, а теперь
я знаю наверняка. Об этом свидетельствует ее почерк, ко-
гда она теряет контроль над собой, — порой она делает ка-
кую-нибудь пометку точь-в-точь таким же почерком, каким
написаны рукописи ее папаши, вплоть до каждой черточки
в букве, — а иногда говорит такие вещи, какие никто, кроме
старика Эфраима, сказать не смог бы. Он обменялся с ней
телом, почувствовав приближение смерти, — она ведь была
единственная, кого он смог найти с нужным ему складом
ума и достаточно слабой волей, и он завладел ее телом
навсегда, точно так же, как она уже почти завладела моим,
а потом отравил старое тело, в которое он ее переселил. Ты
же десятки раз видел душу старика Эфраима, выглядываю-
щую из ее дьявольских глаз — и из моих, когда она вселя-
лась в мое тело!
Он задохнулся и замолчал, чтобы перевести дух. Я ждал.
После недолгой паузы его голос зазвучал спокойнее и ровнее.
Вот тогда я и подумал, что он кандидат в психиатрическую
лечебницу, но не мне его туда отправлять. Возможно, время
и свобода от Асенат окажут на него благотворное воздейст-
вие. Я понимал, что ему уж ни за что не захочется вновь по-
грузиться в мрачные пучины оккультной мудрости.
— Потом я тебе расскажу больше — теперь мне нужен
отдых. Я расскажу тебе о несказанных ужасах, в которые
она меня ввергала, — кое-что о стародавних кошмарах, что
и поныне прячутся в потаенных уголках мира под покро-
вительством чудовищных жрецов, поддерживающих в них
жизнь и хранящих знание о них. Некоторым людям ведо-
мы такие вещи о мироздании, какие смертные знать не
[281 ]
должны, и они способны проделывать то, что никому не
следует делать. Я завяз в этом по уши, но теперь хватит.
Будь я хранителем библиотеки Мискатоникского универ-
ситета, я бы спалил и проклятый «Necronomicon», и все
прочие книги.
Но теперь ей до меня не добраться. Я должен поскорее
съехать из этого проклятого дома. И я уверен, что, если
мне понадобится помощь, ты мне поможешь. Ну, в том, что
касается ее дьявольских слуг, — и еще если люди начнут
интересоваться исчезновением Асенат... Понимаешь, я же
не могу им сказать, куда она уехала... К тому же есть еще
сообщества оккультистов, разные секты, понимаешь... кото-
рые могут не так истолковать наш разрыв... У многих из
них просто чудовищные взгляды и методы. Я знаю, если
что-то случится, ты будешь рядом со мной. Даже если мне
придется рассказать тебе нечто совершенно жуткое...
В ту ночь я оставил Эдварда ночевать в одной из гос-
тевых комнат, а утром он, похоже, уже совсем успокоился.
Мы обсудили с ним некоторые детали его будущего пере-
езда в фамильный особняк Дерби, и я надеялся, что он, не
теряя времени, изменит свой образ жизни. На следующий
вечер он не пришел, но в последующие недели мы виделись
довольно часто, правда, старались не касаться малоприят-
ных и странных тем и в основном обсуждали предстоящий
ремонт в старинном доме Дерби и путешествия, в которые
Эдвард обещал отправиться летом вместе со мной и моим
сыном.
Об Асенат мы практически не упоминали, ибо я видел,
что эта тема действовала на него чересчур угнетающе. Слу-
хов же в городе, конечно, было предостаточно, но это было
и неудивительно, учитывая странные происшествия в ста-
ром крауниншилдовском особняке. Мне, правда, не понра-
вилось то, о чем как-то, не в меру разоткровенничавшись,
проговорился в Мискатоникском клубе банкир Дерби — о
чеках, которые Эдвард регулярно посылал неким Моисею
и Абигайл Сарджент и некой Юнис Бабсон в Инсмут. По-
хоже было, что мерзкие слуги тянули из него выкуп, — хотя
он и не упоминал об этом в беседах со мной.
[ 282 ]
Я с нетерпением ждал прихода лета — пору каникул
моего сына, студента Гарварда, — чтобы нам вместе с Эд-
вардом отправиться в Европу. Но я замечал, что он поправ-
лялся не столь быстро, как мне бы того хотелось, ибо в его
временами случавшихся приступах оживления и веселости
проскальзывало что-то истерическое, а вот подавленность и
депрессия охватывали его все чаще. Ремонт в старом особня-
ке Дерби был закончен к декабрю, но Эдвард все оттягивал
свой переезд. Хотя он терпеть не мог крауниншилдовского
дома и явно его страшился, он в то же время был точно
порабощен им. Очевидно, ему все никак не удавалось со-
браться с духом и начать укладывать вещи, и он придумы-
вал любой предлог, лишь бы оттянуть этот момент. Когда
же я ему об этом прямо сказал, он вдруг без видимой при-
чины перепугался. Старый дворецкий его отца — он вер-
нулся в дом вместе с прежними слугами — сообщил мне
однажды, что его крайне изумляют бесцельные блуждания
Эдварда по дому и особенно частые посещения погреба.
Я поинтересовался, не пишет ли ему Асенат угрожающие
письма, но дворецкий сказал, что от нее нет никаких из-
вестий.
Однажды вечером накануне Рождества, зайдя ко мне в
гости, Дерби вдруг совсем расклеился. Я осторожно подво-
дил нашу беседу к совместному путешествию будущим ле-
том, как он вдруг завизжал и буквально выпрыгнул из крес-
ла с выражением неописуемого и неконтролируемого ужаса
на лице — им овладел такой панический страх, какой, навер-
ное, могли бы внушить здравомыслящему смертному лишь
разверзшиеся недра преисподней.
— Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн,— как давит! откуда-то
извне — стучится, царапается — эта дьяволица! даже сейчас —
Эфраим! Камог! Камог! Омут шогготов — Йа! Шуб-Ниггурат!
Козел с легионом младых!.. Пламя — пламя — по ту сторону
тела, по ту сторону жизни... внутри земли — о Боже!
Я усадил его обратно в кресло и, когда его истерика
сменилась апатией, влил ему в рот немного вина. Он не
сопротивлялся, но губы его двигались, точно он разговари-
вал сам с собой. Потом я понял, что он пытается привлечь
[ 283 ]
мое внимание, и приблизил ухо к его рту, чтобы уловить
едва слышные слова.
— Вот опять... Опять она пытается... Я мог бы догадать-
ся... ничто ее не остановит... ни расстояния, ни магия, ни
смерть... она приходит, и приходит, как правило, ночью, я
не могу уйти от нее, это ужасно... о Боже, Дэн, если бы ты
только мог себе представить, как это ужасно...
Когда же он снова впал в апатию, я подложил ему под
голову подушки и дал спокойно заснуть. Врача вызывать
я не стал, ибо догадывался, что услышу относительно ду-
шевного здоровья своего друга, и решил по возможности
лишь уповать на природу. Около полуночи он пробудился,
и я отвел его наверх в постель, но утром он ушел. Он
бесшумно выскользнул из дома, и его дворецкий, которому
я позвонил, сообщил, что он дома и в волнении расхажи-
вает по библиотеке.
После этого случая состояние рассудка Эдварда быстро
ухудшалось. Больше он ко мне не приходил, зато я еже-
дневно его навещал. Он неизменно сидел в своей библио-
теке, уставясь в пустоту с таким видом, будто вслушивался
во что-то, ведомое лишь ему. Иногда он заводил со мной
вполне разумный разговор — но на банальные бытовые те-
мы. Всякое упоминание о его несчастье, или о планах на
будущее, или об Асенат приводило его в состояние буйного
помешательства. Дворецкий поведал мне, что ночью с ним
часто случаются пугающие припадки, во время которых он
способен нанести себе увечья.
Я имел продолжительные беседы с его врачом, банки-
ром и адвокатом, и в конце концов созвал к Эдварду кон-
силиум в составе врача-терапевта и двух его коллег-психи-
атров. Реакция на первые же заданные ему вопросы была
яростной и удручающей, и тем же вечером его, отчаянно
сопротивляющегося и извивающегося всем телом, увезли в
закрытом автомобиле в Аркхемский санаторий для душев-
нобольных. Я сделался его добрым опекуном и дважды в
неделю навещал, чуть не со слезами на глазах выслушивая
его безумные вопли и страшным шепотом монотонно по-
вторяющиеся одни и те же фразы вроде:
[ 284 ]
— Я должен был сделать это... Я должен был сделать...
оно мной завладеет! Вон оно там, во тьме... Мама! Мама!
Дэн! Спаси меня... спаси меня!
Никто не мог сказать, есть ли надежда на его выздоров-
ление, но я старался изо всех сил сохранять оптимизм. В лю-
бом случае у Эдварда должна была быть своя крыша над го-
ловой, и я перевез его слуг в особняк Дерби, где он, безус-
ловно, должен был поселиться после выхода из лечебницы.
Но я ума не мог приложить, что же делать с крауниншил-
довским домом, со всей этой кучей сложных приборов и со-
бранием каких-то диковинных вещей, поэтому просто оста-
вил там все как было, — попросив слуг Дерби раз в неделю
туда наведываться и прибирать в больших комнатах, а ис-
топнику наказав в эти дни затапливать печь.
Последний кошмар приключился в канун Сретения — о
чем, по жестокой иронии судьбы, возвестил проблеск лож-
ной надежды. Как-то утром в конце января мне позвонили
из лечебницы и сообщили, что к Эдварду внезапно вернулся
рассудок. Его по-прежнему преследовали провалы в памяти,
сказали мне, однако ясность ума бесспорно восстановилась.
Разумеется, ему надлежало еще немного побыть под при-
смотром врачей, но благоприятный исход дела сомнений не
вызывал. И если все будет хорошо, через неделю его можно
выписывать.
Вне себя от радости я поспешил к Эдварду, но, когда
сиделка привела меня в палату, я буквально остолбенел на
пороге. Больной встал с постели поприветствовать меня и
с вежливой улыбкой протянул мне руку. В то же мгнове-
ние я увидел, что он находится в том странно возбужден-
ном состоянии, какое было совершенно чуждо его приро-
де, — передо мной стоял когда-то ужасно напугавший меня
самоуверенный субъект, который, как сам Эдвард признал-
ся мне однажды, был не кем иным, как вторгшимся в его
тело иновоплощением Асенат. Я увидел тот же пылающий
взгляд — столь похожий на взгляд Асенат и старика Эф-
раима, тот же плотно сжатый рот, и, когда он заговорил, я
смог различить в его голосе ту же угрюмую всепроникаю-
щую иронию космического зла. Это была та самая тварь,
[ 285 ]
что сидела за рулем моего автомобиля пять месяцев назад,
человек, которого я не видел с того самого дня, когда он
почему-то забыл позвонить в дверь нашим условным сиг-
налом и породил во мне смутный страх, — и вот теперь он
вновь вызвал во мне то же невнятное ощущение богомерз-
кой потусторонности и космического ужаса.
Он говорил о необходимых приготовлениях перед вы-
пиской — и мне ничего не оставалось, как соглашаться с
ним, невзирая на удивительные провалы в его воспомина-
ниях о недавних событиях. И тем не менее я чувствовал,
что тут что-то не так и что происходит нечто ужасное, не-
нормальное. Это существо вызывало у меня совершенно
непостижимый ужас. Теперь он был совершенно в здравом
уме, но точно ли это был тот Эдвард Дерби, которого я
знал? Если нет, то кто или что это было, — и куда делся
Эдвард? И надо ли было выпускать эту тварь на свободу
или держать под замком? Или, может быть, следовало сте-
реть его с лица земли? В каждом слове, изрекаемом этой
тварью, было нечто сатанински-сардоническое — а взгляд,
в котором угадывался взгляд Асенат, придавал некую осо-
бенно омерзительную насмешливость его словам о близкой
свободе, завоеванной ценой заточения в слишком тесном
узилище! Должно быть, я не сумел скрыть своего, мягко
говоря, замешательства и почел за благо побыстрее рети-
роваться.
Весь этот день и весь следующий я ломал голову над этой
проблемой. Что же случилось? Чья же душа глядела на меня
из чужих глаз Эдварда? Я ни о чем другом не мог думать,
кроме как об этой ужасной загадке, и оставил все попытки за-
ниматься своей обычной работой. На второй день из лечебни-
цы позвонили и сообщили, что состояние выздоравливающе-
го пациента не изменилось, и к вечеру я уже находился на
грани нервного припадка — это я могу откровенно признать,
хотя окружающие потом будут утверждать, что именно мое
тогдашнее состояние и повлияло впоследствии на мое пове-
дение. На этот счет мне сказать нечего, кроме того, ведь не-
возможно объяснять моим помрачением ума все затем проис-
шедшее.
[286]
V
Ночью — после того второго вечера — мною овладел
неодолимый ужас и сдавил меня в объятиях черного пани-
ческого страха, от которого я никак не мог избавиться. Все
началось с телефонного звонка около полуночи. Я был в
доме один, мне не спалось. Я сонно взял трубку в библи-
отеке. На другом конце провода, похоже, никого не было,
и я уже собрался положить трубку и отправиться в постель,
как мое ухо различило тончайший звук вдалеке. По-види-
мому, кто-то с превеликим трудом пытался со мной заго-
ворить. Вслушавшись в звенящую тишину, я вроде бы ус-
лышал булькающий звук, какой издают падающие капли
воды — буль-буль-буль, — и в нем я с удивлением распо-
знал намек на невнятные неразличимые слова и даже сло-
ги. Я позвал:
— Кто здесь?
Но в ответ услышал лишь «буль... буль... буль...» Един-
ственное, в чем я был уверен, так это в том, что звук был
каким-то механическим; вообразив себе, что это мог быть
некий сломанный аппарат, способный лишь улавливать, но
не передавать звуки, я добавил:
— Вас не слышно. Повесьте трубку и свяжитесь с го-
родской справочной. — И тут же я услышал, как трубку
положили.
Это, как я уже сказал, произошло около полуночи. Когда
же потом стали выяснять, откуда поступил звонок, оказа-
лось, что мне звонили из крауниншилдовского дома — хотя
до очередного посещения его слугами оставалась еще добрая
неделя. Хочу только заметить, что в доме обнаружили ка-
кие-то следы, страшный беспорядок в дальней кладовой-по-
гребе, повсюду грязь, торопливо перерытый комод, мерзкие
отпечатки пальцев на телефонной трубке, разбросанные ли-
сты писчей бумаги и, наконец, стоявшую повсюду отврати-
тельную вонь. Полицейские, бедолаги, высказали свои глу-
пые гипотезы и до сих пор занимаются розысками злодеев
слуг — которым в нынешней суматохе удалось скрыться с
глаз долой. Поговаривают об их мести за то, что с ними так
1287 ]
бесцеремонно обошлись, и говорят, будто я тоже вошел в
число их жертв, будучи ближайшим другом и советчиком
Эдварда.
Идиоты! Неужто они вообразили, что эти мерзкие лов-
качи могли подделать ее почерк? Неужто они считают, что
они могли учинить все то, что воспоследовало далее? Не-
ужели они настолько слепы, что не заметили физических
перемен в Эдварде? Что же до меня, я теперь верю всему,
что мне рассказал Эдвард\ Есть ужасы за гранью жизни, о
которых мы даже не подозреваем, и время от времени че-
ловеческие злодеяния вызывают их из бездны и позволяют
вторгнуться в наши земные дела. Эфраим — Асенат — сие
сатанинское отродье призвало их, и они поглотили Эдварда
так же, как сейчас пытаются поглотить меня. Могу ли я
быть уверенным в своей безопасности? Ведь эти силы спо-
собны пережить сколь угодно живучее физическое тело. На
следующий день после полудня, когда я вышел из простра-
ции и вновь обрел способность связно говорить и контро-
лировать свое тело, я отправился в сумасшедший дом и
застрелил его ради Эдварда и ради всего человечества, но
я ни в чем не могу быть уверен, пока его не кремировали!
Тело сохраняют для какого-то дурацкого вскрытия, которое
препоручили нескольким врачам, — но я утверждаю: его не-
обходимо кремировать. Его необходимо сжечь — того, кто
вовсе не был Эдвардом Дерби, когда я в него стрелял. Я сойду
с ума, если этого не сделают, ибо, возможно, я — следую-
щий! Но у меня сильная воля, и я не позволю подорвать
ее теми кошмарами, которые, я знаю, роятся вокруг. Одна
жизнь — Эфраим, Асенат, Эдвард, — кто следующий? Я не
дам изгнать себя из собственного тела! Я не поменяюсь
душой с изрешеченным пулями исчадием ада, что осталось
там, в психушке!
Но позвольте мне связно рассказать вам о последнем
кошмаре, которому я стал свидетелем. Я не стану распро-
страняться о том, на что полиция упрямо не обращала вни-
мания, — о рассказах про жуткого зловонного уродца, ко-
торого видели как минимум трое прохожих на Хай-стрит
около двух часов ночи, и о необычных отпечатках ног, за-
[ 288 ]
меченных в нескольких местах. Я расскажу вам только о
том, что около двух меня разбудил звонок и стук в дверь,—
в звонок звонили и кольцом стучали попеременно и как бы
с опаской, в тихом отчаянье, причем тот, кто звонил и сту-
чал, пытался воспроизвести наш с Эдвардом условный сиг-
нал — три-пауза-два.
Вырванный из крепкого сна, мой мозг всполошился. Дер-
би у меня под дверью — и он вспомнил наш старый код?
Но ведь тот новый человек его не знал!.. Или душа Эдварда
вдруг вернулась к нему? Но почему он пришел ко мне в
такой спешке, в таком возбуждении? Или его выписали до
срока, а может быть, он сбежал? Наверное, думал я, наки-
дывая халат и спускаясь по лестнице вниз, обретение им
своего прежнего «я» сопровождалось приступами бреда и
физических страданий, подвигших его к отчаянному побегу
на свободу. Что бы ни случилось, он снова был старым
добрым Эдвардом и я должен был ему помочь!
Когда я распахнул дверь во тьму вязовой аллеи, меня об-
дало невыносимым зловонием, от которого я едва не потерял
сознание. Но я сумел подавить приступ тошноты и через се-
кунду с трудом различил согбенную маленькую фигурку на
ступенях крыльца. Меня призвал к себе Эдвард, но тогда кто
этот мерзкий, смердящий шарж на человека? И куда это так
внезапно исчез Эдвард? Ведь он звонил в дверь за секунду
до того, как я ее открыл.
На пришельце было надето пальто Эдварда — его полы
почти волочились по земле, а рукава, хотя и были завер-
нуты, все равно закрывали кисти рук. На голову была на-
хлобучена широкополая фетровая шляпа, нижнюю часть
лица скрывал черный шелковый шарф. Когда я сделал не-
верный шаг вперед, фигурка издала хлюпающий звук, как
тог, что я слышал по телефону, — «буль... буль»... Его рука
протянула мне на кончике длинного карандаша большой,
плотно исписанный лист бумаги. Все еще не придя в себя
от нестерпимого зловония, я схватил бумагу и попытался
прочитать ее при свете, струящемся из дверного проема.
Вне всякого сомнения, это был почерк Эдварда. Но за-
чем ему понадобилось писать мне, когда он только что был
10 Тварь
[ 289 1
у меня под дверью? И почему это все буквы были вкривь
и вкось, точно выписанные нетвердой, трясущейся рукой?
При тусклом освещении я не смог ничего разобрать — поэ-
тому отступил в холл, а карлик без приглашения засеменил
за мной, замешкавшись на полпути между внешней и внут-
ренней дверью. От этого диковинного ночного гостя исхо-
дил чудовищный смрад, и я понадеялся (к счастью, не на-
прасно), что моя жена не проснется и не увидит это чудо-
вище.
Потом, приступив к чтению, я почувствовал, как у меня
подогнулись колени и потемнело в глазах. Придя в себя, я
увидел, что лежу на полу, а этот проклятый листок бумаги
все еще зажат в моей сведенной судорогой руке. Вот что
там было написано:
«Дэн — иди в лечебницу и убей это. Уничтожь. Это больше не
Эдвард Дерби. Она завладела мной — Асенат,— хотя сама она уже
три с половиной месяца, как мертва. Я солгал тебе, сказав, что она
уехала. Я убил ее. Мне надо было так поступить. Все произошло
неожиданно, но мы были одни, а я находился в своем теле. Мне
подвернулся под руку подсвечник, и я пробил ей голову. Она со-
биралась завладеть мной навсегда в День всех святых.
Я похоронил ее в погребе под какими-то старыми ящиками и
стер все следы. У слуг на следующее же утро зародились подо-
зрения на мой счет, но у них самих есть такие секреты, о которых
они не смеют сообщить полиции. Я отослал их прочь из дома, но
лишь одному Богу известно, что они и прочие члены их секты
способны вытворить.
Какое-то время мне казалось, что я в полном порядке, но
потом я стал ощущать, как что-то давит мне на мозг. Я понял,
что это, — как же я мог забыть! Душа ее — или Эфраима — не
покидает земной мир и продолжает витать тут и после смерти,
пока не истлеет прежнее тело. Вот она и преследовала меня, за-
ставляя обмениваться с ней телом, — она выкрадывала мое тело,
а меня загоняла в свой труп, похороненный в погребе!
Я знал, что меня ждет, — вот почему мне пришлось отпра-
виться в лечебницу. И потом это произошла — запертый в раз-
лагающемся трупе Асенат, я стал задыхаться во тьме, в погребе,
под ящиками, где я закопал ее тело. И я знал, что она окажется
в моем теле в лечебнице — навсегда, ибо День всех святых уже
прошел, и жертвоприношение должно было сделать свое дело
даже и без нее — она переселится в мое тело, готовая обрести
свободу и стать угрозой для всего человечества. Я был в отчая-
[ 290 ]
нье, но, несмотря ни на что, смог выбраться наружу, ногтями
прорыв себе лаз.
Все это уже зашло слишком далеко, и я уже не в силах гово-
рить — как не смог поговорить с тобой по телефону, — но я все
еще способен писать. Сейчас я соберусь с последними силами и
принесу тебе свое последнее слово и предупреждение. Убей эту
гадину, если тебе дорого спокойствие и благо мира. И проследи,
чтобы эту тварь сожгли. В противном случае она будет продол-
жать жить, вечно переходя из тела в тело, и я даже не могу теперь
предсказать, на что это еще способно. И держись подальше от
черной магии, Дэн, это сатанинское занятие. Прощай — ты был
верным другом. Расскажи полицейским что-нибудь правдоподоб-
ное. Я ужасно сожалею, что втянул тебя во все это. Скоро я
обрету покой — эта тварь долго не протянет. Надеюсь, ты смо-
жешь это прочитать. И убей эту тварь — убей eel
Твой Эд».
Лишь значительно позже я смог прочитать вторую по-
ловину письма, ибо, едва дочитав третий абзац, упал в об-
морок. Я вновь лишился чувств, когда увидел зловонное
существо, комочком свернувшееся на моем пороге. Ночной
пришелец более не шевелился и не пришел в сознание.
Мой дворецкий, у которого нервы оказались более креп-
кими, чем у меня, не упал в обморок, явившись утром. На-
против, он тут же позвонил в полицию. Когда они приехали,
меня перенесли наверх и уложили в кровать, а эта... тварь —
так и осталась лежать на том же месте. Полицейские, про-
ходя мимо него, только закрывали носы рукавами.
В ворохе одежды Эдварда они обнаружили нечто совер-
шенно отвратительное — скелет и пробитый череп. Осмотр
зубов позволил идентифицировать череп как принадлежав-
ший Асенат.
ФОТОГРАФИЯ С НАТУРЫ
Только не думайте, Элиот, будто я сошел с ума, — у
других бывают причуды похуже. Почему бы вам не посме-
яться над дедушкой Оливера, который не желает садиться
в автомобиль? Мне не нравится ваше проклятое метро, но
это мое дело, да и на такси сюда добираться быстрее. Если
бы мы приехали на метро, нам пришлось бы идти в горку
от Парк-стрит.
Знаю, с виду я еще психованнее, чем был в нашу по-
следнюю встречу в прошлом году, но врачи мне пока ни к
чему. Хотя столько всего случилось, что, видит Бог,*странно,
как я не спятил. Только не устраивайте мне допрос третьей
степени. Помнится, прежде вы не были таким любопытным.
Ладно, хотите знать, что произошло, не вижу причин, по-
чему бы вам об этом не узнать. Может быть, вам даже нужно
знать, потому что вы стали писать мне, словно огорченный
отец, с тех пор, как я порвал с Клубом искусств и стал дер-
жаться подальше от Пикмана. Теперь он исчез, и я вновь
стал время от времени заходить в клуб, но нервы у меня не
такие, как прежде.
Увы, мне неизвестно, что приключилось с Пикманом,
но и строить догадки я тоже не хочу. Вероятно, вы догада-
лись, что я не зря порвал с ним, — и именно поэтому у
меня нет желания даже задумываться о том, куда он мог
подеваться. Это дело полиции — но ей не много удастся
разыскать, судя по тому, что ей до сих пор неизвестно о
старом доме в Норт-энде, который Пикман нанимал под
фамилией Питерс. Не уверен, что сам смогу найти его —
да я и пытаться не стану, даже при свете дня! Ну да, мне
известно, боюсь, в самом деле известно, зачем ему был ну-
[ 292 ]
жен этот дом. И я расскажу вам. Уверен, вам не понадо-
бится много времени, чтобы понять, почему я не обратился
в полицию. Там меня попросят показать дом, а у меня нет
сил снова идти туда, даже если бы я помнил дорогу. Что-то
там было такое — теперь я боюсь спускаться в метро и
(можете посмеяться надо мной) даже в подвал.
Надеюсь, вы понимаете, что я не бросил бы Пикмана
по тем дурацким причинам, по которым его бросили вздор-
ные старухи типа доктора Рейда, Джо Майнота или Роз-
ворта. Меня не пугает патологическое искусство, и, если
художник гениален, как был гениален Пикман, знакомство
с ним делает мне честь, неважно, какое направление при-
нимает его работа. В Бостоне никогда не жил более вели-
кий художник, чем Ричард Аптон Пикман. Я говорил это
прежде и говорю сейчас, и никогда не говорил ничего дру-
гого с тех пор, как он показал свою картину «Обед упыря».
Помните, тогда Майнот отвернулся от него?
Знаете, нужно быть настоящим художником и по-насто-
ящему понимать природу, чтобы творить, как Пикман. Лю-
бому журнальному поденщику под силу наляпать поболь-
ше краски и назвать это ночным кошмаром, или шабашем
ведьм, или портретом дьявола, но лишь великий художник
внушит вам ужас правдоподобием своего творения. Это по-
тому, что настоящий художник досконально изучил анато-
мию ужаса и физиологию страха — линии и пропорции,
соединяющиеся со скрытыми инстинктами или наследст-
венной памятью о страхе, правильные цветовые контрасты
и световые эффекты, пробуждающие ощущение новизны.
Не стоит объяснять вам, почему от Фюсли по коже бегут
мурашки, а от какой-нибудь дешевой картинки, помещен-
ной на фронтисписе книжки о привидениях, нас разбирает
смех. Что-то этим людям удается зацепить — помимо жиз-
ни, — и благодаря им мы тоже можем это на мгновение
зацепить. У Доре такое есть. И у Сайма. И у Ангаролы в
Чикаго. И у Пикмана это было так, как ни у кого не было
до него и после — дай Бог — не будет.
Не спрашивайте меня, что именно они видят. Вам ведь
известно, в признанном искустве весь мир делится на то,
[ 293 ]
что живет, дышит и принадлежит природе, и на манекены
или искусственный хлам, который коммерческая сошка ти-
ражирует, как правило, в пустой мастерской. Ну, я хочу
сказать, что у того, кто живописует сверхъестественное,
должно быть воображение, подсказывающее ему образы,
или, составляя реальные сцены, он заимствует понемногу из
призрачного мира, в котором живет. В любом случае ему
удается получить результаты, отличающиеся от сладких
мечтаний симулянта точно так же, как творения художника
натуральной школы отличаются от вымыслов карикатурис-
та соответствующей школы. Если бы мне повезло увидеть
то, что видел Пикман, — нет! Что ж, пора выпить, пока мы
не забрались в дебри. Господи, меня бы давно не было в
живых, если бы я увидел то, что видел этот человек, — если
он был человеком!
Надеюсь, вы помните, что Пикман был особенно силен в
изображении лиц. Не знаю, удавалось ли кому-нибудь после
Гойи показать настоящий ад в чертах или выражении лица.
А до Гойи были лишь средневековые мастера, из рук ко-
торых вышли горгульи и химеры, украшающие Нотр-Дам и
Мон-Сен-Мишель. Они верили в разные вещи — и, может
быть, они видели их. Помнится, однажды, за год до того, как
уехали, вы спросили Пикмана, откуда, в конце концов, он
берет свои образы и идеи. Правда, его смех был ужасен? От-
части из-за этого смеха сбежал Рейд. Знаете ли, Рейд толь-
ко что занялся сравнительной патологией и был переполнен
медицинской чепухой о биолого-эволюционном значении
психических и телесных симптомов. Он говорил, что Пик-
ман вызывал у него день ото дня все большую неприязнь и
почти пугал его — тем, как медленно и неприятно менялись
черты его лица и весь облик; менялись не по-человечески.
Постоянно рассуждая о диете, он говорил, что Пикман, по-
видимому, проявляет полную ненормальность и эксцентрич-
ность в своих вкусах. Полагаю, если об этом предмете шла
речь в ваших письмах, вы дали понять Рейду, что он позво-
лил картинам Пикмана болезненно задеть его воображение
и расстроить нервную систему. Я уверен в этом, потому что
именно так говорил с ним сам — тогда.
[ 294 ]
Однако имейте в виду, что я порвал с Пикманом совсем
по другой причине, потому что мое восхищение им, наобо-
рот, становилось день ото дня сильнее; «Обед упыря» —
величайшее достижение. Вам известно, что клуб не захотел
выставить картину, Музей изящных искусств не принял ее
в дар, и могу добавить, что никто не купил ее, поэтому
Пикман держал ее до самого конца в своем доме. Теперь
она у его отца в Салеме — вам ведь известно, что Пикман
родом оттуда и среди его предков была ведьма, повешенная
в 1692 году.
У меня выработалась привычка довольно часто заходить
к Пикману, и особенно после того, как я начал собирать
материал для монографии о сверхъестественном в искусст-
ве. Возможно, идею мне подала его картина, но так или
иначе сам Пикман стал для меня благодатным источником
и фактов, и идей. Он показал мне все свои картины и ри-
сунки, включая сделанные пером наброски, из-за которых,
если бы они попались кому-нибудь на глаза, его наверняка
исключили бы из клуба. Довольно скоро я стал искренним
почитателем Пикмана и, словно школьник, часами слушал
его искусствоведческие и философские рассуждения, на-
столько дикие, что они вполне могли привести их автора в
Данверскую лечебницу. Из-за моего преклонения перед ним,
да еще из-за того, что все меньше и меньше людей желало
поддерживать с ним отношения, Пикман приблизил меня
к себе и однажды вечером намекнул, что, если я не из
слабонервных и умею держать язык за зубами, он может
показать мне нечто совершенно необычное — куда более
мощное, чем все картины, которые я видел в его доме.
— Знаете, — сказал он, — есть вещи, которые не подхо-
дят для Ньюбери-стрит, — те вещи, которые здесь неумест-
ны и которые нельзя по-настоящему понять здесь. Мое де-
ло — искать обертоны души, а какие могут быть обертоны
у выскочки, живущего на улицах, проложенных на искус-
ственной насыпи? Бэк-Бей пока не Бостон — пока он ни-
что, потому что у него не было времени накопить воспо-
минания и привлечь к себе местных духов. Если здесь еще
остались привидения, то это смирные привидения из низи-
[ 295 ]
ны и обмелевшей бухты, а мне нужны человеческие при-
видения — привидения высших существ, которые загляну-
ли в ад и поняли смысл того, что увидели.
Художнику надо жить в Норт-Энде. Настоящий эстет
примиряется с трущобами ради накопленных ими преданий.
Черт побери, приятель, неужели непонятно, что такие места
не сделаны, что они выросли? Поколение за поколением жи-
ли, мучились, умирали в них, причем в те времена, когда
люди еще не боялись жить, мучиться и умирать. Неужели
вам неизвестно, что в 1632 году на Коппс-хилл была мель-
ница, а половина сегодняшних улиц проложена до 1650 го-
да? Я могу показать вам дома, которые простояли два с по-
ловиной века, а то и дольше; дома, которые были свидете-
лями того, что обратит в пыль современное здание. А что
современным людям известно о жизни и властвующих над
ней силах? Вы называете салемское колдовство обманом, но,
держу пари, моя четырежды прабабка могла бы кое-что вам
порассказать. Ее повесили на Виселичном холме, и при этом
присутствовал ханжа Коттон Мэзер. Он, черт его подери,
боялся, как бы кто-нибудь не вырвался на волю из его про-
клятой скучной клетки, — жаль, никому не удалось его за-
колдовать и попить у него ночью кровь!
Я могу показать вам дом, в котором жил Мэзер, и еще
один дом, в который он боялся входить, несмотря на все
свои храбрые словеса. Ему-то были известны вещи, кото-
рые он не посмел вставить в свою дурацкую «Magnalia»
или простодушные «Чудеса невидимого мира». Послушай-
те, а вы знаете, что под Норт-Эндом когда-то была целая
сеть ходов, благодаря которым люди могли незаметно бы-
вать друг у друга дома, на кладбище и под морем? Наверху
занимались расследованиями и преследованиями — а вни-
зу, под землей, день за днем творилось всякое, и по ночам
неизвестно откуда доносился смех!
Клянусь, дружище, из уцелевших в первозданном виде
десяти построек семнадцатого столетия в восьми найдется
что-нибудь необычное в подвале. Месяца не проходит, что-
бы нам не сообщили о рабочих, то тут, то там наткнувших-
ся на кирпичные своды и колодцы, которые никуда не ве-
[ 296 ]
дут, — один возле Хенчмен-стрит можно было увидеть еще
в прошлом году с эстакады. В прошлом были ведьмы со
своим колдовством, пираты с награбленным добром, контра-
бандисты, капитаны каперов — и, скажу я вам, в прежние
времена люди умели жить и умели раздвигать границы жиз-
ни! Наш мир был не единственным, который открывал для
себя храбрый и умный человек, — ну уж нет! А теперь возь-
мите для сравнения наши дни и наших людей с их блед-
но-розовыми мозгами, из которых даже так называемые ху-
дожники сразу начинают корчиться от страха, если на кар-
тине больше того, о чем позволено говорить за чайным
столом на Бикон-стрит!
С настоящим меня мирит только одно — оно настолько
глупо, что не позволяет себе заглянуть подальше в прошлое.
Все ваши карты и путеводители ровным счетом ничего не
сообщают о Норт-Энде! Да-да! Не задумываясь я могу на-
звать вам тридцать—сорок улиц и целые лабиринты к северу
от Принс-стрит, о которых никому не известно, кроме, мо-
жет быть, десяти человек, если не считать кишащих там ино-
странцев. А что в них понимают даго? Нет, Тербер, в этих
старых поселениях великолепно мечтается, ибо они пере-
полнены чудесами и чудовищами и совсем не похожи ни на
что привычное, и все же ни одна живая душа их не понимает
и не пользуется ими. Хотя как раз одна живая душа пони-
мает — я-то уж не напрасно копался в прошлом!
Послушайте, вас же это интересует. А что, если я скажу
вам, что у меня есть вторая мастерская там, где я ловлю
ночной дух древнего ужаса и рисую вещи, о которых даже
подумать нельзя на Ньюбери-стрит? Естественно, мне не-
зачем болтать об этом с нашими, будь они прокляты, ста-
рыми девами в клубе — с Рейдом, черт его побери, который
всем уже нашептал, что я чудовище и мчусь куда-то на
тобоггане обратной эволюции. Правильно, Тербер, когда-то
давно я решил, что кто-то должен живописать ужас, а не
только красоту жизни, поэтому и отправился в те места,
где у меня были основания искать его.
Я нашел дом, о котором вряд ли знают и трое из ныне
живущих представителей нордической расы. Он находится
[ 297 1
совсем недалеко от эстакады, но его история уходит очень
далеко в глубь столетий. Мне захотелось снять его из-за
необычной кирпичной кладки расположенного в подвале
колодца — одного из тех, о которых я рассказывал вам.
Дом на глазах разваливается, так что вряд ли кто-нибудь
поселится в нем, и мне даже стыдно сказать, как мало я за
него плачу. Окна там заколочены, но это даже к лучшему,
ибо мне совсем не нужен дневной свет. Пишу я в подвале,
где вдохновляюсь сильнее всего, но все же обставил не-
сколько комнат на первом этаже. Принадлежит дом некое-
му сицилийцу, а я снял его под фамилией Питерс.
Итак, если не возражаете, сегодня же и отправимся туда.
Думаю, вам понравятся картины, ибо, как уже сказал, я позво-
лил себе зайти в них немножко дальше. Это недалеко — иногда
я хожу пешком, чтобы не привлекать внимания любопытных,
появляясь в таком месте на такси. От Южного вокзала до Бэт-
тери-стрит доедем на поезде, а там всего ничего пешком.
Итак, Элиот, когда я выслушал все это, то уже с трудом
сдерживал себя, чтобы не припустить бегом и нормальным
шагом дойти до первого попавшегося нам свободного так-
си. На Южном вокзале мы пересели в поезд и около две-
надцати часов, выйдя на Бэттери-стрит, направились мимо
старого причала по набережной Конституции. Куда и где
мы свернули, я не запомнил и не могу ничего сообщить
вам об этом, знаю лишь, что мы были не на Гриноу-лейн.
Когда же мы свернули, то нам пришлось подниматься в
гору по безлюдной улочке, самой старой и самой грязной,
какую я только видел в своей жизни: все дома на ней были
с ветхими крышами, разбитыми окошками и древними по-
луразрушенными трубами, отчетливо видными на фоне лун-
ного неба. Похоже, там не было и трех домов, которые стро-
ились не во времена Коттона Мэзера,— в самом деле, я раз-
глядел два дома с низко нависающими крышами, а один раз
даже нам попалась островерхая крыша, почти забытая пред-
шественница двускатной крыши, хотя, говорят, ни одной та-
кой крыши не сохранилось в Бостоне.
С этой плохо освещенной улицы мы свернули налево,
на такую же безлюдную и еще более узкую, погруженную
[ 298 ]
во тьму, улочку и через минуту вновь повернули, но уже
направо. Почти тотчас Пикман достал фонарик, и я увидел
старинную дверь, обшитую десятью филенками, всю изъ-
еденную червями. Когда он отпер ее и впустил меня внутрь,
моим глазам предстала пустая прихожая, когда-то, по-ви-
димому, великолепно смотревшаяся благодаря дубовым па-
нелям, — очень простая на вид, она будоражила воображе-
ние напоминанием о временах Андроса и Фиппса и ведь-
мовства. Мне было предложено пройти в дверь налево, где
Пикман зажег керосиновую лампу и предложил распола-
гаться как дома.
Вам известно, Элиот, что я принадлежу к тому типу лю-
дей, которых обычно называют видавшими виды, но, при-
знаюсь вам, меня повергло в ужас то, что я увидел на стенах
в той комнате. Я увидел его картины — которые он не мог
написать и даже показать на Ньюбери-стрит, — правильно
он говорил, что «разрешил себе повольничать». Вот — хоти-
те еще выпить? — мне бы не помешало!
Не имеет смысла рассказывать, что было на них изобра-
жено, потому что никакие слова не в силах описать невы-
носимый адский ужас, немыслимую мерзость и нравствен-
ный смрад, исходившие от обычных мазков. Там и в поми-
не не было экзотической техники, например, Сидни Сайма
или сатурнианских пейзажей и лунных поганок, которыми
леденит кровь зрителей Кларк Эштон Смит. Фон, как пра-
вило, составляли старинные кладбища с церквами, лесные
чащи, морские утесы, кирпичные подземные ходы, обши-
тые деревянными панелями комнаты или обыкновенные под-
валы. Чаще всего встречалось кладбище на Коппс-хилл, ко-
торое, по всей видимости, располагалось недалеко от дома
Пикмана.
На первом плане располагались чудовищные безумцы —
в своем патологическом искусстве Пикман отдавал предпо-
чтение демоническим портретам. Фигуры большей частью
были не вполне человеческими, но в разной степени при-
ближавшимися к человеческим. Как правило, двуногие, они
чем-то напоминали псов и заваливались вперед. Кожа у
них тоже производила малоприятное впечатление, словно
[ 299 ]
была резиновой. Фу ты, я и теперь их вижу словно воочию!
Их занятия — нет, даже не проси меня рассказывать в по-
дробностях. В основном они ели — не знаю что. Иногда
Пикман писал целые группы на кладбищах или в подзем-
ных ходах, которые, похоже, дрались из-за добычи — ско-
рее из-за найденного сокровища. Поражала экспрессия на
невиданных лицах его тайных натурщиков! На нескольких
картинах эти существа прыгали ночью в открытые окна
или сидели на спящих людях, вгрызаясь им в горло. На
одной он показал их, сбившихся в круг и лающих на пове-
шенную на Гэллоус-хилл ведьму, чье мертвое лицо несло
на себе следы несомненного сходства с их лицами.
Только не подумайте, что мне стало не по себе от всех
этих страхов. В конце концов, мне не три года и я успел
повидать много подобного. Нет, Элиот, это лица, прокля-
тые лица, которые распускали слюни и с вожделением, как
живые, взирали на меня с картин. Господи, я в самом деле
поверил, что они могут быть живыми! Ужасному колдуну
удалось зажечь краски адским пламенем, а его кисть, как
по волшебству, умела создавать кошмары. Подайте-ка мне,
Элиот, графин!
Одна картина называлась «Урок» — я видел ее, пусть
смилуется надо мной Господь! Представьте — только вооб-
разите — церковное кладбище и немыслимых собакоподоб-
ных существ, усевшихся на корточки в круг, чтобы научить
маленького ребенка есть по-ихнему! Подменыш, я пола-
гаю, — вам ведь известен древний миф о таинственных су-
ществах, подкладывающих в люльки своих детенышей взамен
нормальных младенцев, которых они крадут. Вот и Пикман
показал, что происходит с украденными детьми — какими
они вырастают, — и мне показалось, что я вижу отталки-
вающее сходство в человеческих и нечеловеческих фигу-
рах. Какая бы ни была степень патологии в его явных не-
людях и деградировавших людях, ехидная кисть Пикмана
показывала их связь и эволюцию. Собакоподобные суще-
ства произошли от людей!
Не успел я спросить, что он сотворил с подкинутыми
людям младенцами собакоподобных, как мой взгляд упал
[ 300 ]
на картину с их изображением. Старый дом пуританина —
комната с нависающими балками, решетчатыми окнами и
тяжелой мебелью семнадцатого века, где вся семья собра-
лась вокруг отца, читающего Писание. Благородством и по-
чтительностью были отмечены все лица, кроме одного, на
котором лежал отсвет глумливой преисподней. Лицо при-
надлежало юноше, якобы сыну благочестивого отца, а на
самом деле отродью нечистых тварей. Это был подменыш —
и, позволяя себе нечеловеческий сарказм, Пикман придал
его чертам сходство со своими чертами.
К этому времени Пикман зажег лампу в соседней комна-
те и вежливо придерживал дверь, спрашивая, не желаю ли я
взглянуть на его «современные этюды». У меня не хватило
сил высказать ему свои впечатления — от страха и отвраще-
ния я потерял дар речи, но, думаю, он все понял и был дово-
лен результатом. Хочу уверить вас, Элиот, что я никогда не
был тряпкой и не поднимаю шум, если вижу какую-нибудь
чертовщину. Мне уже немало лет, я получил приличное об-
разование, да и нам с вами пришлось довольно много бесе-
довать во Франции, чтобы вы принимали меня за человека,
которого легко выбить из колеи. Не забывайте, что я к тому
же занимался этим искусством и привык к пугающим карти-
нам, на которых колониальная Новая Англия — нечто вроде
ада на земле. И все же, несмотря на это, следующая комната
исторгла из меня вопль ужаса, и мне пришлось прислонить-
ся к дверной раме, чтобы не упасть. В ней Пикман показал
стаю упырей и ведьм, проникших в мир наших предков,
и как раз она превратила в кошмар мою жизнь!
Черт, этот человек был настоящим художником! Там
висела картина «Происшествие под землей», на которой
несколько отвратительных существ вылезают из неведомых
катакомб через трещину в полу на станции Бойлстон-стрит
и нападают на стоящих на платформе людей. На другой
картине был изображен современный фон и пляски между
могилами на Коппс-хилл. Я обратил внимание еще на не-
сколько сценок в подвалах, куда чудовища вылезли из нор
и щелей, чтобы усесться на корточки за бочками и печами
и, осклабясь, ждать появления первой жертвы.
[301 ]
Еще одно мерзкое полотно изображало поперечный раз-
рез Бикон-хилл и похожие на муравьиные армии смердя-
щих чудовищ, протискивавшихся в узких ходах, которые
пронизали всю землю. Там было много полотен с плясками
на современных кладбищах, но мне попалась на глаза кар-
тина, которая почему-то подействовала на меня сильнее всех
остальных, — на ней был изображен какой-то склеп, где
десятки тварей сгрудились вокруг одной, державшей в ру-
ках всем известный путеводитель по Бостону и, по-види-
мому, вслух читавшей из него. Все показывали на одно
место в книге, причем лица тварей были искажены эпилеп-
тическими гримасами громового хохота, так что мне даже
показалось, что я слышу его мерзкие отголоски. Под кар-
тиной была подпись: «Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло похо-
ронены на горе Оберн».
Постепенно мне удалось вернуть присутствие духа и по-
обвыкнуться в этой комнате с ее чертовщиной и извращен-
ностью, и я стал анализировать свое неприятное болезненное
состояние. Во-первых, сказал я себе, картины отталкивают
меня абсолютной бесчеловечностью и низменной жестокос-
тью их автора. Наверняка он непримиримый враг всего че-
ловечества, если так наслаждается муками души и тела и
деградацией смертной оболочки. Во-вторых, они внушают
ужас, потому что написаны талантливой рукой. Искусство
Пикмана — то искусство, которое убеждает; когда мы смот-
рим на его картины, мы видим как будто живых демонов
и пугаемся их. И самое интересное заключается в том, что
Пикман не пользуется никакими ухищрениями. У него нет
размытых контуров, нет смещений в пропорциях, нет услов-
ных изображений; его рисунок тверд и точен, и все детали
прорисованы с болезненной ясностью. А лица!
Перед нами не художественная интерпретация, а сам ад,
показанный нам с кристалльной ясностью и предельной
объективностью. Господи, так оно и есть! Этот человек ни-
чего не фантазировал и не романтизировал — он даже не
пытается навязать нам болтушку из эфемерных мечтаний,
но холодно и иронически показывает неизменный, меха-
нистический, 1фепко укорененный мир кошмаров, который
[ 302 ]
он видит целиком, ярко, точно и безошибочно. Один Бог
знает, каким был этот мир и где Пикман подглядел своих
богопротивных тварей, которые скачут, прыгают и ползают
в нем; но каков бы ни был нечестивый источник его обра-
зов, одно ясно как день: Пикман был во всех смыслах — в
своих идеях и их воплощении — неизменным, последова-
тельным, почти убежденным реалистом.
Тем временем мой хозяин уже вел меня в подвал, в
свою любимую мастерскую, и я старался заранее взять себя
в руки, чтобы не поддаться адскому воздействию незакон-
ченных картин. Едва мы достигли последней отсыревшей
ступеньки, как он осветил фонариком угол довольно боль-
шого пространства, показав мне круглую кирпичную клад-
ку того, что наверняка было большим колодцем в земляном
полу. Мы подошли поближе, и мне показалось, что он не
меньше пяти футов в диаметре, со стенами в добрый фут
толщиной и дюймов на шесть выступает над полом — на-
дежная работа семнадцатого века, если? я не ошибался. Пик-
ман сказал, что как раз это он имел в виду — вход в тун-
нели, которые пронизывают весь холм. Случайно я обратил
внимание, что вход не замурован и его закрывает тяжелый
деревянный диск. Представив себе, куда может привести
этот ход, если дикие намеки Пикмана не были простой
риторикой, я вздрогнул, но потом повернулся и отправился
следом, за ним в узкую дверь, что- вела в довольно большую
комнату с деревянным полом, обставленную- как мастер-
ская. Необходимое для работы освещение исходило'от кар-
бидной лампы.
Незаконченные картины на мольбертах и вдоль стен были
такими же отвратительными, как картины наверху, и де-
монстрировали тщательность художественного стиля Пикма-
на, который скрупулезно планировал рисунок, и карандаш-
ные линии лишь подтверждали дотошность, с какой Пикман
выверял перспективу и пропорции. Великий человек — я
говорю это даже теперь, зная столько, сколько не знает
больше никто. Мое внимание привлек большой фотоаппа-
рат, лежавший на столе, и Пикман сказал, что берет его с
собой, когда ищет задний план для своих работ, и фотогра-
( 303 ]
фии помогают ему вспоминать тот или иной пейзаж, а так-
же избавляют от необходимости тащить мольберт куда-ни-
будь в город. Фотографию он считал ничем не хуже реаль-
ного пейзажа, если предстояла долгая работа, и заявил, что
уже привык пользоваться фотоаппаратом.
Меня что-то беспокоило, когда я рассматривал внушаю-
щие отвращение абрисы и полузаконченных чудовищ, за-
полонивших мастерскую и злобно взирающих на нас, но
когда Пикман сдернул тряпку с большого полотна, стояв-
шего сбоку, я не смог удержаться от громкого крика — вто-
рого за ту ночь. Эхо повторяло и множило его под темны-
ми сводами древнего вонючего подвала, и мне пришлось
напрячь всю свою волю, чтобы не разразиться истеричес-
ким хохотом. Боже милостивый! Не знаю, Элиот, что там
было правдой, а что горячечным бредом. Не может быть,
чтобы на земле существовало нечто подобное!
Это было нечто огромное и богопротивное со сверкаю-
щими красными глазами, державшее в острых когтях то,
что некогда было человеком, и грызшее его голову, как
ребенок грызет конфетку. Застыв в полусогнутом положе-
нии, он — это сразу чувствовалось, стоило лишь посмот-
реть на него, — был готов в любую минуту бросить свою
жертву и искать добычу повкуснее. Дьявол его побери, ведь
даже не потусторонний сюжет нагонял на смотревшего все-
ленский ужас — не сюжет и не песья голова с торчащими
ушами, не налитые кровью глаза, не плоский нос и не слю-
нявый рот. Не чешуйчатые лапы, не плесень, покрывавшая
его тело, и не копытца — хотя даже все это по отдельности
могло лишить чувствительного человека рассудка.
Техника, Элиот, — дьявольская, богопротивная, потря-
сающая техника! Сколько я живу, а мне ни разу не прихо-
дилось видеть столько жизни на полотне. Это было чудо-
вище — оно сверкало глазами и грызло добычу, грызло до-
бычу и сверкало глазами, — а я думал только о том, что,
лишь наплевав на законы природы, человек сумел написать
такое, не имея натуры — не видя другой мир, на который
не мог взглянуть ни один смертный, не продав душу дья-
волу.
[ 304 ]
К свободной части полотна был прикноплен листок бу-
маги, скрутившийся в трубочку, — вероятно, подумал я, фо-
тография, с которой Пикман будет писать страшный, как
уже явленный кошмар, фон. Протянув руку, чтобы развер-
нуть листок и взглянуть на него, я вдруг увидел, что Пик-
ман бросился ко мне. С тех пор как я, в ужасе, закричал
во второй раз, Пикман почему-то внимательно прислуши-
вался к гулкому эху, непривычному в этом подвале, а тут
чего-то испугался, правда, не так сильно, как я, и его страх
был более материальный, чем мой. Он вынул револьвер и
жестом приказал мне молчать, а сам вышел из мастерской
и закрыл за собой дверь.
Кажется, на мгновение меня как будто парализовало.
Прислушавшись, подобно Пикману, я вроде бы уловил сла-
бый шорох, а потом что-то похожее на тихий визг или бле-
яние, доносившееся неведомо откуда. Мне привиделись кры-
сы, и я содрогнулся всем телом. Потом раздался приглу-
шенный грохот, и у меня мурашки поползли по спине —
как будто кто-то боролся, не желая шуметь, хотя мне труд-
но передать словами, как все было на самом деле. Разве
что с таким шумом тяжелое дерево падает на камень или
кирпичную кладку — дерево на кирпич. Почему именно
это пришло мне в голову?
Грохот раздался вновь и теперь был громче. Все вокруг
закачалось, как будто дерево упало дальше, чем в первый
раз. После этого послышались громкий скрип, неразборчи-
вые выкрики Пикмана и оглушительная пальба из шести-
зарядного револьвера, столь же драматичная, как пальба
укротителя львов в цирке. Опять я услыхал приглушенный
то ли визг, то ли стон и шум от падения, по-видимому,
тела. До меня вновь донеслись удары дерева о кирпич, а
потом наступила тишина и открылась дверь — признаюсь,
вот тут меня заколотило как следует. Появился Пикман с
еще дымящимся револьвером, на чем свет стоит поносив-
ший крыс и старый колодец.
— Один Бог знает, Тербер, что они едят, — с усмешкой
произнес он, — а здешние древние туннели проходят под
кадбищем, под обиталищем ведьм и под морским берегом.
[ 305 ]
Как бы там ни было, они, видно, совсем изголодались, по-
тому что все их проклятое племя примчалось сюда. Думаю,
ваши крики всполошили их. В этих местах надо всегда быть
настороже — наши милые грызуны всегда рядом, хотя мне
иногда кажется, что в них есть что-то положительное с точки
зрения антуража и колорита.
Собственно, Элиот, на этом наше ночное приключение
закончилось. Пикман обещал показать свой дом, и он, Гос-
подь свидетель, выполнил обещание. Потом он повел меня
по улице, но как будто в другом направлении, потому что
когда мы подошли к горевшему фонарю, то мне показалось,
я узнал улицу с обычной застройкой, то есть стоящими
вперемежку многоквартирными дамами и старыми построй-
ками. Мы были на Чартер-стрит, однако как попали на нее,
я, признаюсь, из-за волнения не заметил. Поезда уже не
ходили, и мы отправились пешком по Ганновер-стрит. Это
я помню. С Тремонт-стрит мы свернули на Бикон-стрит, и
на углу Джой-стрит, где мне предстояло свернуть, Пикман
меня покинул. Больше я с ним ни разу не разговаривал.
Почему? Не торопитесь. Сначала я позвоню, чтобы нам
принесли кофе. Выпили мы уже достаточно, так что кофе
не помешает. Нет, меня поразили не картины, которые я
увидел в его доме, хотя, держу пари, из-за них его навер-
няка выгнали бы из девяти десятых домов и клубов Бос-
тона, и теперь вам понятно, почему я избегаю метро и подва-
лов. Это было кое-что, найденное мной утром в кармане
пальто. Помните свернутый в трубочку листок бумаги, при-
кнопленный к ужасному полотну в подвале? Тогда мне по-
думалось, что это фотография какого-то места, в которое
он собирался поместить своего монстра. Последний удар я
получил, когда развернул фотографию, зачем-то сунутую
мной в карман. А вот и кофе — если вы человек умный,
Элиот, то выпьете его черным.
Так вот, из-за этой бумажки я и перестал видеться с
Пикманом — с Ричардом Аптоном Пикманом, величайшим
художником, с каким я когда-либо был знаком, и отврати-
тельнейшим из людей, которому не хватало обычной жиз-
ни и понадобились потусторонние тайны и потустороннее
[ 306 ]
безумие. Элиот, старик Рейд оказался прав. Пикман не со-
всем человек. Либо он сам порождение некоей тени, либо
нашел способ отпереть запретную дверь. Сейчас уже все
равно, потому что его нет — он навсегда ушел в неведомую
тьму, в которую любил наведываться. Пожалуй, надо за-
жечь люстру.
Только не спрашивайте у меня объяснений, ничего не спра-
шивайте по поводу листка бумаги, который я сжег. И не спра-
шивайте, что я думаю о кротовьей возне, которую Пикман по-
старался свалить на крыс. Знаете ли, есть тайны, которые до-
шли до нас из старого Салема, дам Коттон Мэзер рассказывает
иногда вещи еще более странные. Теперь вам известно, почему
чудовищные картины Пикмана дышат жизнью: помните, как
мы недоумевали, откуда он берет свои лица?
Ну вот — на том листке не оказалось пейзажа. На нем
было всего лишь чудовищное существо, которое Пикман
писал на той ужасной картине. Он писал с фотографии —
а фоном служила выписанная во всех деталях стена в под-
вальной мастерской. Клянусь Богом, Элиот, фотография
была сделана с натуры.
СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ
Когда Рэндольфу Картеру исполнилось тридцать лет,
он потерял ключ, открывавший врата в страну его заповед-
ных снов. В молодости он восполнял прозу жизни, стран-
ствуя ночами по древним городам, бескрайним просторам
и волшебным царствам за призрачными морями. Но время
шло, его фантазии тускнели, и наконец этот сказочный мир
перестал существовать. Его галеоны больше не плыли по
реке Укранос мимо Франа с золотыми шпилями, а карава-
ны слонов не пробирались по благовонным джунглям Кле-
да, где луна освещала погруженные в вечную дрему забро-
шенные светлые дворцы.
Он прочел немало книг об окружающей его действи-
тельности и наслушался советов множества опытных лю-
дей. Глубокомысленные философы твердили ему, что он
должен искать логические связи между разными явления-
ми и анализировать свои идеи и фантазии. Он уже не удив-
лялся и как будто забыл, что вся жизнь — лишь череда
представлений, рождающихся в сознании, а впечатления ре-
ального мира неотделимы от видений, навеянных игрой во-
ображения, и их незачем противопоставлять. Обычаи вну-
шали ему уважение ко всему существующему и осязаемому.
Мало-помалу он начал стыдиться своих фантазий. Мудре-
цы неустанно напоминали Картеру, что его видения пусты,
а сам он так и не повзрослел с годами. Подобные грезы
нелепы еще и потому, говорили они, что любимые герои
простодушного мечтателя считают их полными тайного зна-
чения, а между тем бессмысленный мир по-прежнему вра-
щается вокруг своей скрипучей оси, то превращая ничто в
нечто, то низводя это нечто к ничто. Ему нет дела до ми-
[ 308 ]
ражей сознания, вспыхивающих на миг обманчивыми огонь-
ками и гаснущих во мраке.
Эти мудрецы словно хотели приковать его к реальному
миру, лишенному тайн, и подробно рассказывали, как он
существует и каким законам подчиняется, но он запротес-
товал, не приняв ни их мира, ни их законов, и попытался
скрыться в сумеречных царствах, где, повинуясь волшебст-
ву, прежние видения и милые ему ассоциации соединялись,
чтобы открыть перед ним новые горизонты. У него пере-
хватывало дух от напряженного ожидания и непередаваемого
наслаждения, но наставники уже в который раз спешили
вернуть его на землю, заявляя, что истинные чудеса — это
научные открытия, а вовсе не его сны и в вихревом дви-
жении атомов или в небесных притяжениях планет больше
красоты, чем в его призрачных городах и реках. Когда он
возразил и сказал, что его не волнуют познанные и расчис-
ленные закономерности, они окончательно убедились в его
незрелости и пассивности. Их приговор был суров — он
предпочитает иллюзии сновидений иллюзиям непосредст-
венного созидания.
Картер смирился и попробовал жить как все. Он при-
учил себя к мысли, что повседневные события и эмоции
простых смертных важнее фантазий редких и утонченных
душ. Он не протестовал, когда ему говорили, что любая
грубая, животная боль, будь то страдания голодного крес-
тьянина или даже муки свиньи на бойне, значат для жизни
больше несравненной красоты Нарата с его сотнями узор-
ных ворот и куполами из халцедона, которые он смутно
помнил по прежним снам. Он постарался ощутить боль
других и понять, что такое реальная, жизненная трагедия,
но они не трогали его душу.
Слишком ясно он видел, сколь мелки, изменчивы и бес-
смысленны все человеческие надежды и сколь ничтожны и
пусты порождающие их импульсы, несовместимые с высо-
кими идеалами, о которых так любят рассуждать филосо-
фы. Он стал искать спасения в иронии и с усмешкой вос-
принимал сумасбродные фантазии, сознавая, что в жизни
таких сумасбродств и нелепостей ничуть не меньше, однако
[ 309 ]
они напрочь лишены красоты, а в веренице происходящих
событий нет ни цели, ни смысла, как утверждали те же
знатоки. Он сделался чем-то вроде юмориста, ибо еще не
видел, что даже юмор не нужен бестолковой Вселенной,
отказавшейся от логики и не нашедшей ей достойной за-
мены.
В первые годы своего рабства он решил обратиться к
вере отцов и вернуться в лоно церкви. Ему показалось, что
там он отыщет сокровенные мистические пути, способные
увести от жизни. Но, приглядевшись попристальнее, он за-
метил все ту же скудость воображения, поблекшую, болез-
ненную красу, уныние, банальность и напыщенную серьез-
ность, возомнившую себя истиной в последней инстанции.
Проповедники поддерживали страхи своих прихожан пе-
ред неведомым, и вскоре Картер убедился, что их попытки
были весьма неуклюжи. Он испытал горечь, узнав, что для
воссоздания и оправдания реальной жизни здесь использу-
ют старинные предания, которые их же хваленая наука опро-
вергает на каждом шагу. Эта неуместная серьезность и стрем-
ление к доказательствам окончательно охладили его пыл.
Картер полагал, что мог бы сохранить любовь к былым
верованиям, останься они лишь красивыми, звучными об-
рядами или неясными фантазиями, обращенными не к уму,
а к чувствам.
Однако безбожники оказались еще хуже верующих. Ес-
ли те вызывали у Картера жалость, то отрицатели религии
внушали ему подлинное отвращение. Они ниспровергали
старые мифы, но взамен предлагали только отрицание. Им
не приходило в голову, что красота неотделима от гармо-
нии и достижима лишь в идеале или во сне, а не в бес-
смысленном космосе. Не думали они и о том, что без снов
и воспоминаний человечество не смогло бы противостоять
окружающему хаосу. Картер даже не пытался объяснить
им, что добро и зло, красота и уродство — узоры бесконеч-
ного орнамента и приобретают смысл лишь в связи с ним.
Эта связь испокон веков обеспечивала нормальную жизнь
и давала нашим предкам возможность думать и чувство-
вать. Каждый народ и каждая цивилизация вплетали свои
[310]
узоры в гигантский гобелен мирового порядка, но безбож-
ники не желали слушать об извечных ценностях и сводили
бытие к грубым и примитивным инстинктам. Они и сами
влачили убогое, никчемное существование, но при этом гор-
дились своим здравомыслием, полагая, что избежали ка-
ких-то неясных соблазнов. Это была жалкая иллюзия, ибо
соблазны никуда не исчезли и всего лишь на месте старых
идолов появились новые. Страх сменился своеволием, а бла-
гочестие анархией.
Их свободомыслие не нравилось Картеру. Он видел, что
они запутались в собственных противоречиях и при всем
радикализме суждений не в силах обойтись без мерок стро-
гой морали и долга, а их вера в свободу исключает красоту,
хотя вся открытая и познанная ими Природа и ведать не
ведала ни о сознании, ни о морали. Сбитые с толку своими
представлениями о справедливости, логике и свободе, они
отвергли старинную премудрость и прежний строй поня-
тий, не сумев уяснить, что эти извечные ценности — един-
ственные мерила добра и зла и маяки надежды в бессмыс-
ленном космосе. Без них жизнь постепенно лишалась для
отрицателей какого-либо интереса и цели. Желая побороть
овладевшую ими скуку, они засуетились — их наигранная
деловитость перемежалась столь же искусственным возбуж-
дением, пристрастием к варварским зрелищам и буйным,
грубым забавам. Однако разочарование наступало слишком
быстро и доходило до отвращения. Немудрено, что их един-
ственной отрадой стала желчная насмешка над миром и
осуждение общественного строя. Отрицатели никак не мог-
ли понять, что эти убогие принципы столь же противоре-
чивы, как и боги их предков, а минутное наслаждение су-
лит скорую гибель. Спокойная, вечная красота достижима
лишь в волшебных снах, но мир предпочел забыть о ней,
отринув тайны детства и невинности.
Картер чувствовал, как чужда ему эта хаотичная, сует-
ная реальность. Он продолжал жить, не обольщаясь иллю-
зиями и следуя добрым традициям. Его видения таяли и с
каждым днем становились все бесплотнее, но любовь к гар-
монии удерживала его и не давала свернуть с пути, заве-
[311 J
щанного предками. Он старался держаться бесстрастно, мно-
го путешествовал, но не находил утешения в скитаниях по
разным континентам и не однажды вздыхал, глядя на от-
блески солнечных лучей на высоких кровлях или на балю-
страды гостиных дворов, озаренные светом первых вечерних
фонарей. Сравнивая их со своими видениями, он начинал
тосковать об исчезнувших небывалых странах и понимал,
что эти странствия — не более чем насмешка судьбы. Пер-
вая мировая война пробудила его к жизни и ненадолго
вывела из духовного тупика. Он записался в Иностранный
легион и первые годы воевал во Франции, где у него по-
явились новые друзья, однако он быстро пресытился обще-
ством обыкновенных людей с неразвитым воображением
и грубыми чувствами. Все его родственники находились за
океаном, и это его даже радовало, ведь никто из них не
понял бы, что творилось в его душе, кроме его родного деда
и двоюродного деда Кристофера, но они оба давно умерли.
После войны он вновь вернулся к литературе и написал
несколько романов, которые совсем было забросил, пере-
став видеть сны. Но вдохновение покинуло его, он больше
не испытывал ни творческого подъема, ни полноты ощуще-
ний. В его сознание проникло земное начало, и он с трудом
отрывался от реальности. Мир его мечты отдалялся с каж-
дым годом, скрываясь за туманным горизонтом. Ирония
разрушала выстроенные им сумеречные минареты, он бо-
ялся неправдоподобия и с корнем удалял нежные и яркие
цветы из волшебных садов. Картер по привычке жалел сво-
их героев, и от этого его злодеи получались какими-то сла-
щавыми. Они никого не могли испугать или оттолкнуть.
Он уверовал в реальность и заботился о точности мотиви-
ровок и жизненной убедительности событий, отчего в его
романах господствовали плоские аллегории или дешевая
социальная сатира. Однако его новые книги пользовались
куда большим успехом, чем прежние.
Он понял, что это тревожный симптом: его пустые про-
изведения притягивали пустых читателей, так как он пота-
кал их вкусам. И тогда он сжег рукописи и поставил на
литературе крест. Он писал изысканные романы, в которых
[312]
смеялся над своими снами, очерченными двумя-тремя лег-
кими штрихами, однако видел, что в его софизмах нет жизни.
Потом он принялся культивировать свои иллюзии и ув-
лекся всем причудливым и эксцентричным. Таким образом
Картер надеялся избавиться от ненавистной ему баналь-
ности. Однако под внешне странной оболочкой часто скры-
вались те же убожество и пустота. Популярные оккультные
доктрины показались ему сухими и догматичными, он не
обнаружил в них ни грана истины, способной искупить не-
пререкаемый тон. Бросающиеся в глаза глупость, фальшь
и путаница не имели ничего общего с его снами и только
мешали его сознанию уйти от жизни в иные, высшие сфе-
ры. Картер стал собирать библиотеку и накупил множество
странных, мистических книг. Он завязал переписку с не
менее странными людьми — отшельниками, визионерами и
феноменальными эрудитами. Ему сделались доступны тай-
ные бездны человеческой души, древние легенды и собы-
тия седой старины. Пристрастие к мистике отразилось и на
его быте. Он окружил себя редкими вещами, обставил свой
бостонский дом в соответствии с изменившимися вкусами
и окрасил комнаты в разные цвета, позаботившись о нуж-
ном освещении, тепле и даже запахах.
Как-то он услышал о человеке с юга Америки, которому
привезли из Индии и арабских стран старинные фолианты
и глиняные таблицы. Прочитав их и узнав о богохульстве
минувших тысячелетий, тот смертельно перепугался и ни-
как не мог оправиться от потрясения. Соседи его чурались,
и он был очень одинок. Картер поехал к нему, и они семь
лет прожили вместе, с головой погрузившись в свои иссле-
дования. Но однажды ночью безотчетный страх привел их
на старое, заброшенное кладбище, и не успел Картер огля-
нуться, как его спутник бесследно исчез. Через некоторое
время он вернулся на родину предков — в Аркхем, овеян-
ный преданиями и заколдованный нечистой силой. Картер
продолжил свои труды, занялся разборкой семейного архи-
ва, а по вечерам любовался серебристыми ивами, двускат-
ными крышами и силуэтами колоколен. Ему попался на
глаза дневник одного из его предков. Некоторые страницы
[313]
были так страшны, что он никому не решился о них рас-
сказать. Пережитое подтолкнуло его к мрачному краю ре-
альности, но путь в страну юношеских снов, как и прежде,
скрывала темная завеса. В пятьдесят лет он почувствовал
смертельную усталость и не ждал ни покоя, ни утешения
от мира, слишком делового для красоты и слишком прак-
тичного для мечтаний.
Ему казалось, что жизнь кончена, и он не находил себе
места в постылой реальности. Картер забросил занятия и
целыми днями всматривался куда-то вдаль, пытаясь при-
помнить хотя бы обрывки своих снов. Знакомый из Латин-
ской Америки прислал ему необычный раствор, позволяв-
ший покинуть этот бренный мир без боли и страданий. Но
сила привычки удержала его от самоубийства. Преодолев
искус небытия, он словно перенесся в свое далекое детство.
Современная обстановка разрушала эту иллюзию, и он за-
менил новую мебель на викторианскую, а простые оконные
стекла на цветные витражи.
Он был доволен, что вернулся к своим истокам. Окру-
жающее больше не мучило и не волновало его, повседнев-
ность отступила на задний план и сделалась призрачной.
Он полностью замкнулся в себе и не воспринимал сигналы
извне. В его сны понемногу начало проникать ожидание
чуда, в них вспыхивали яркие искры, и он все чаще видел
себя играющим в дедовской усадьбе. Видения становились
более продолжительными и превращались в отчетливые кар-
тины прошлого. Двадцать лет подряд ему, как и большин-
ству людей, снились бледные отражения каждодневных со-
бытий, и вот пробудившаяся память привела его к родному
дому. Просыпаясь, он звал к себе мать и деда, которые уже
четверть века покоились в могилах.
Однажды дед напомнил ему во сне о серебряном ключе.
Старый седой ученый был совсем как живой и долго рас-
сказывал внуку об их древнем роде и о странных видениях,
посещавших чувствительных предков Картера. Он поведал
ему о крестоносце с горящими глазами, который попал в
плен к сарацинам и узнал от них немало тайн, и о первом
Рэндольфе Картере, который жил в эпоху королевы Ели-
[314]
заветы и увлекался магией. Дед поведал ему и об Эдмунде
Картере, который чудом избежал виселицы в Салеме в по-
ру охоты на ведьм и спрятал в старинной шкатулке боль-
шой серебряный ключ, доставшийся ему по наследству. Ста-
рик объяснил, где можно найти эту дубовую шкатулку со
страшными фигурками на крышке, и добавил, что ее не
открывали уже два столетия. После этого Картер проснулся.
Он отыскал шкатулку на пыльном чердаке, где она лежа-
ла, забытая, на дне высокого комода. Картер обратил внима-
ние, что в ширину она составляла примерно фут, а ее готи-
ческая резьба вызывала такой ужас, что вряд ли кто-то от-
крывал ее со времен Эдмунда Картера. Он встряхнул ее, но
изнутри не донеслось ни звука, зато он ощутил аромат не-
ведомых специй. Возможно, что ключ — всего лишь легенда,
ведь даже отец Рэндольфа Картера не знал о существовании
шкатулки, обитой железом и закрытой на неприступный за-
мок. Потом до него дошло, что серебряный ключ, если он
действительно есть, поможет ему открыть ворота в страну
сновидений, хотя дед не сказал ему, как и где нужно им
пользоваться.
Старому слуге удалось отпереть замок, и он задрожал
от ужаса, увидев жуткие ухмыляющиеся физиономии на
темной деревянной крышке. Картер достал из шкатулки
выцветший пергаментный свиток, развернул его и вынул
большой ключ из потускневшего серебра, украшенный за-
гадочными арабесками. Пергамент тоже был исписан непо-
нятными буквами. Картер вспомнил, что у его неожиданно
исчезнувшего знакомого с юга хранился очень похожий па-
пирусный свиток и, перечитывая его, тот всякий раз дро-
жал от страха. Картер тоже вздрогнул.
Он протер ключ, вновь положил его в шкатулку и унес
ее к себе в спальню. С тех пор его сны становились все
красочнее, и хотя он больше не странствовал по неведомым
городам и не гулял в роскошных садах, зато видел своих
предков и слышал их голоса, звавшие его назад, в глубь
столетий. Их воля словно направляла его к родовому ис-
току, и он понял, что должен уйти в прошлое и растворить-
ся в мире, полном тайн и старинных вещей. День за днем
[315]
он думал о магии северных гор, о застывшем Аркхеме и
стремительном Мискатонике, о заброшенной сельской усадь-
бе и семейном кладбище.
Когда настала осень и деревья окрасились золотом и баг-
рянцем, Картер отправился на машине по старой петляю-
щей дороге, знакомой ему с детства. Его путь пролегал мимо
горных кряжей и лугов за каменными оградами. Он миновал
тихие долины и густые леса, любовался прозрачной гладью
Мискатоника и деревянными или каменными мостами. На
одном из поворотов он увидел вязовую рощу и вспомнил,
что в ней полтора века назад без следа пропал один из его
предков. Деревья шелестели под порывами ветра, и Картер
невольно поежился. Перед ним промелькнул разрушенный
дом сельской колдуньи Гуди Фаулер, с крохотными мрач-
ными окошками и осевшей чуть ли не до земли скособочен-
ной крышей. Он на полной скорости промчался мимо и не
снижал ее, пока не доехал до старого белого особняка у под-
ножия холма. Здесь родились его мать, дед и прадед. Дом
по-прежнему гордо глядел на шоссе и величественную па-
нораму зеленой долины и горного склона. Дальше видне-
лись шпили и крыши Кингспорта, а еще дальше до горизон-
та простирались бескрайние поля, похожие на древнее море.
Машина приблизилась к усадьбе Картеров, раскинув-
шейся на склоне холма. Картер не был в ней больше сорока
лет. Он притормозил и пристально оглядел окрестности.
Полдень давно миновал, и лучи уходящего на запад солнца
окрашивали их ярким золотом. Этот безмолвный и незем-
ной пейзаж часто снился ему в последние дни, и вот его
чудесные, проникнутые ожиданием сны сбылись. Не отры-
вая взора от искрящейся на солнце бархатной зелени лугов
за шаткими, каменными стенами усадьбы и стройных ря-
дов густых деревьев, Картер подумал, что на других, неве-
домых планетах, наверное, так же тихо и пустынно. Потом
он посмотрел на алые горные отроги и лесистые долины,
широкими ступенями спускавшиеся вниз к ущельям, где
журчали ручьи, омывающие разбухшие, узловатые корни.
Он понял, что здесь, на границе между настоящим и
прошлым, автомобиль ему больше не понадобится, и оста-
[316]
вил его на лесной опушке. Выйдя из машины, он перело-
жил серебряный ключ в карман пальто и стал подниматься
в гору. Лес обступил его со всех сторон и скрыл стоявший
на вершине особняк, хотя его прореживали везде, кроме
северного направления. Интересно, сохранилось ли что-ни-
будь в доме со времен его детства? После смерти двоюрод-
ного деда Кристофера в нем уже тридцать лет никто не
жил и все, наверное, успело обветшать. Мальчишкой Рэн-
дольф часто гостил здесь и очень любил прятаться от взрос-
лых в глухих уголках леса за садом.
Вокруг него сгустились тени. Надвигался вечер. В про-
свете между деревьями обозначился силуэт старой конгре-
гационной церкви, стоявшей на Центральном холме Кинг-
спорта. Закат окрасил ее в розовый цвет, и стекла малень-
ких круглых окон сверкали, отражая багровые лучи. Когда
их заволокла тень, он понял, что сделал несколько шагов в
прошлое, ведь церковь конгрегационалистов давно снесли
и выстроили на ее месте больницу. Когда-то он с интересом
прочел об этом в газете и обратил внимание на любопыт-
ную подробность — в холме обнаружили несколько стран-
ных и напоминавших большие норы подземных ходов.
До него донесся знакомый голос, и он с изумлением по-
вернулся, не поверив своим ушам. Старый Бениджа Кори
служил у дяди Кристофера и уже в те далекие годы был весь-
ма немолод. Сколько же ему сейчас? Должно быть, перевали-
ло за сто. Но Картер мог бы отличить этот звучный голос от
тысячи других. Он не разобрал слов, но сразу узнал интона-
цию. Подумать только, старый Бениджа еще жив!
— Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Где вы? Вы что, хо-
тите вогнать в гроб вашу тетушку Марту? Нешто забыли,
что она запретила вам прятаться в лесу и просила вернуть-
ся до вечера? Рэнди! Рэн-ди! Вот несносный мальчишка,
все норовит убежать и часами бродит как помешанный во-
круг змеиного логова... Эй, эй, Рэн... ди!
Рэндольф Картер остановился в кромешной тьме и про-
тер глаза. Дело неладно. Он заблудился. Ему незачем тут
быть, да и уже, наверное, поздно. Интересно, который те-
перь час? Однако он не полез в карман за маленькой под-
[317]
зорной трубой и не стал глядеть на часы на кингспортской
башне. Впрочем, он прекрасно понимал, что его опоздание
связано с чем-то очень странным и необычным. Наконец
Картер все же сунул руку в карман за подзорной трубой,
но ее там не оказалось. А вот серебряный ключ, который
он нашел в шкатулке, лежал на месте. Дядя Крис однажды
рассказал ему загадочную историю о старой запертой шка-
тулке, но тетя Марта оборвала его, заявив, что мальчик не
должен об этом знать, мало ли что взбредет ему в голову,
ведь он и без того витает в облаках. Рэндольф попытался
вспомнить, где он нашел ключ, но в его сознании все пере-
путалось. Вроде бы шкатулка находилась на чердаке его
дома в Бостоне и он обещал Парксу выплатить половину
его жалованья за неделю, если тот поможет ему открыть
замок и будет держать язык за зубами. При этом он увидел
Паркса мысленным взором и был поражен, что вместо рас-
торопного, бодрого кокни перед ним предстал морщинис-
тый старик.
— Рэн... ди! Рэн... ди... и!.. Эй, эй, Рэнди!..
Раскачивающийся фонарь высветил темный поворот, и
старый Бениджа бросился навстречу молчаливому и расте-
рянному путешественнику.
— Черт возьми, вот вы где, скверный мальчишка! Я вас
полчаса ищу, просто с ног сбился. Вы почему молчите?
У вас что, язык к горлу прилип? Тетя Марта вся извелась
от волнения. Куда это вы запропастились? Подождите, я
все расскажу дяде Крису, он вас по головке не погладит!
Сколько вас предупреждали, негодный мальчишка, что в
лес по вечерам не ходят. В нем полно всякой нечисти. Мне
об этом еще дед рассказывал. Идемте, мистер Рэнди, а то
Ханна не даст вам ужина.
Рэндольф Картер направился дальше по дороге. Сквозь
потемневшие осенние ветки просвечивали звезды, вдали
громко лаяли собаки, из окон лился ярко-желтый свет, и
Плеяды тускло мерцали на западе за большой двускатной
крышей. Тетя Марта стояла на пороге. Вопреки ожиданию,
она не набросилась на Рэнди с руганью, а лишь добродушно
заворчала. Она слишком хорошо знала дядю Криса и по-
[318]
нимала, что все Картеры с чудинкой, уж такая у них кровь.
Рэндольф не стал показывать свой ключ, молча поужинал
и заупрямился, лишь когда пришла пора ложиться спать.
Иногда он предпочитал грезить наяву, и ему хотелось по-
скорее воспользоваться ключом.
Он проснулся рано утром и уже собирался бежать в лес
на горе, но дядя Крис успел перехватить его по дороге и
усадил в кресло в столовой. Мальчик обвел тревожным
взглядом комнату с низким потолком, лоскутные половики
на полу, лучи света, игравшие в углах, и улыбнулся, когда
ветки застучали в окна. Деревья и горы были совсем рядом,
и он догадался, что это и есть ворота в вечную страну, его
настоящую родину.
Вырвавшись на свободу, Рэндольф пощупал ключ в кар-
мане, приободрился, вприпрыжку пробежал по саду и на-
правился к вершине горы. Под ногами у него стелился мох,
покрытые лишайниками скалы смутно проступали сквозь
утреннюю дымку, словно долмены друидов среди разбух-
ших и покривившихся стволов священной рощи. Он мино-
вал водопад, вспененные воды которого пели рунические
заклинания притаившимся за деревьями фавнам, сатирам
и дриадам.
Наконец, он добрался до странной пещеры на лесистом
склоне. Это и было «змеиное логово», которого так боялся
старый Бениджа, да и местные крестьяне обходили сторо-
ной. Пещера оказалась гораздо глубже, чем подозревал Рэн-
дольф. Он обнаружил в дальнем, темном углу расщелину,
ведущую к другому, верхнему гроту. Ему бросились в глаза
гладкие гранитные стены. Можно было подумать, что их
выточили искусные мастера, а не природа. Он решил под-
ползти к ним поближе и зажег спички, украденные в сто-
ловой. С непонятной ему самому решимостью он добрался
до последней расщелины. Картер не знал, почему он так
уверенно шел к дальней стене и почему инстинкт подска-
зывал ему держать серебряный ключ в вытянутой руке. Но
цель была достигнута, и когда вечером он, припрыгивая от
радости, прибежал домой, то не стал объяснять, где и по-
чему задержался. Рэндольф даже не проявил необходимой
1319]
осторожности, и когда родные принялись допытываться, от-
чего он не явился к обеду, то предпочел отмолчаться.
Теперь все дальние родственники Рэндольфа Картера
уверены, что на десятом году жизни его словно подменили.
Что-то потрясло его воображение. Его двадцатилетний в ту
пору кузен, эсквайр из Чикаго Эрнст Б. Эспинуолл, заме-
тил, что мальчик начал меняться с осени 1883 года. Рэн-
дольф разыгрывал фантастические сцены, на которые лишь
немногие могли смотреть без содрогания. У него обнару-
жились свойства, казавшиеся странными и неуместными в
повседневной жизни. Он явно обладал даром предвидения,
и впоследствии многие факты, на первый взгляд незначи-
тельные, лишенные смысла или не связанные между собой,
полностью подтвердились и оправдали его реакцию. Шли
годы, сменялись десятилетия, мир поражали новые откры-
тия, и в нем возникали новые имена. Родственники и зна-
комые Картера с изумлением вспоминали, что когда-то дав-
ным-давно он небрежно обмолвился о сегодняшней сенса-
ции. Ему тоже было непонятно значение сказанных им слов,
он не сознавал, почему так, а не иначе чувствовал, и лишь
смутно подозревал, что виной всему какой-то забытый сон.
В начале 1897 года знакомый путешественник упомянул
французский город Беллуа-ан-Сантер, и, услышав это на-
звание, Рэндольф ни с того ни с сего страшно побледнел.
Его друзья вспомнили об этом, когда его, служившего в
Иностранном легионе, чуть не убили в 1916 году в том
самом городе.
Разговоры о пророческом даре Картера участились после
его таинственного исчезновения. Старый Паркс, слуга Рэн-
дольфа, за многие годы притерпевшийся к причудам хозяи-
на, в последний раз видел его утром, когда тот выехал из
дома на своей машине, взяв с собой найденный серебряный
ключ. Паркс был при этом, и на него произвели странное
впечатление вырезанные на шкатулке гротескные фигуры и
еще какие-то подробности, о которых он не решился сооб-
щить. Перед отъездом Картер сказал ему, что хочет повидать
старую родовую усадьбу неподалеку от Аркхема.
[ 320 ]
Его автомобиль и деревянную шкатулку, напугавшую
местных жителей, нашли на полпути к разрушенной усадь-
бе, на горе Вязов, но в шкатулке был только свиток с над-
писями на неведомом языке, который не сумели расшиф-
ровать ни лингвисты, ни палеографы. Дождь давно смыл
следы на шоссе, но следователи из Бостона обратили вни-
мание на беспорядочно поваленные деревья на месте усадь-
бы Картеров. Очевидно, кто-то совсем недавно был тут. На
лесистой вершине сыщикам попался на глаза обычный бе-
лый носовой платок, однако доказать, что он принадлежал
Картеру, оказалось невозможно.
Пошли разговоры о том, что его имение следует разде-
лить между наследниками, но я твердо возразил против
этого, так как не верю в его смерть. Во времени и простран-
стве, в реальности и видениях существуют крутые изломы,
известные лишь духовидцам. Я неплохо знал Картера и по-
думал, что он нашел способ забраться в эти лабиринты, но
не мог сказать, вернется или не вернется он назад. Он хо-
тел попасть в страну снов и тосковал по детским годам.
Потом он отыскал ключ, и я почему-то сразу решил, что
он сумел им воспользоваться.
Когда мы увидимся, я непременно спрошу его об этом,
ибо рассчитываю в скором времени встретиться с ним в
городе снов, куда мы оба всю жизнь стремились. Ходят
слухи, будто в Ултаре, что за рекой Скай, власть перешла
к новому королю. Он восседает на опаловом троне в Илек-
Ваде, сказочном городе, где башни стоят на стеклянных
утесах, нависая над сумрачным морем. Под ним бородатые
гнорри с плавниками прорыли таинственные ходы, и мне
кажется, я знаю, как объяснить этот слух. Мне бы очень
хотелось взглянуть на большой серебряный ключ. Уверен,
что в его загадочной арабеске спрятаны символы всех тайн
безразличного Космоса.
ВРАТА СЕРЕБРЯНОГО КЛЮЧА
I
В большой комнате, украшенной причудливыми гобе-
ленами и мастерски вытканными, старинными бухарскими
коврами четверо мужчин расположились вокруг стола, на
котором громоздилась кипа документов. В дальних углах
стояли треногие кадильницы из кованого железа. Старый
слуга-негр постоянно наполнял их, и комнату окутывал дур-
манящий дым благовоний. В глубокой нише тикали стран-
ные часы в форме гроба с исписанным непонятными ие-
роглифами циферблатом и четырьмя стрелками, двигавши-
мися не в такт с любыми исчислявшими время системами
нашей планеты. Это была особенная, ни на что не похожая
комната, и впервые попавшего в нее человека невольно ох-
ватывало беспокойство. Однако она вполне подходила для
дела, ради которого здесь собрались. Некогда этот дом в
Новом Орлеане принадлежал величайшему американскому
мистику, математику и востоковеду, потом в нем поселился
другой великий мистик, писатель и визионер, лишь немно-
гим уступавший своему предшественнику. Он бесследно ис-
чез четыре года назад, и сегодня его друзья и родственники
должны были решить, кому достанется его имение.
Рэндольф Картер всю жизнь мечтал о бегстве из уны-
лой и ограниченной повседневности в манящие просторы
сновидений и сказочные пространства иных измерений. Он
скрылся с лица земли седьмого октября 1928 года, в воз-
расте пятидесяти четырех лет. До этого он вел довольно
странный и уединенный образ жизни, и во многих фантас-
тических отрывках из его романов о нем было сказано на-
много больше, чем в официальной биографии. Рэндольф
Картер был близким другом Харли Уоррена, мистика из
[ 322 ]
Южной Каролины, посвятившего себя изучению языка на-
акаль — предначального языка гималайских жрецов. Это
увлечение привело к поистине трагическому финалу —
ночью Уоррен спустился в сырой смрадный склеп и... не
поднялся из него. Картер долгие годы прожил в Бостоне,
но все его предки были родом из Аркхема, старинного го-
родка, окруженного пустынными холмами и словно закол-
дованного нечистой силой. Там, среди этих древних, без-
молвных холмов, он пропал.
Его старый слуга Паркс, умерший в 1930 году, говорил
о найденной на чердаке шкатулке с жуткими, ухмыляющи-
мися резными фигурками. По его словам, эта шкатулка ис-
точала какой-то чудной аромат. В ней лежал серебряный
ключ с загадочной арабеской. О нем упоминал в переписке
и сам Картер. Слуга заявил, что ключ достался его хозяину
по наследству и с его помощью тот смог проникнуть в стра-
ну своих детских сновидений и воочию увидеть таинствен-
ные миры, знакомые ему по давним грезам. Потом Картер
взял шкатулку, сел в машину, уехал и больше о нем ничего
неизвестно.
Вскоре автомобиль обнаружили на обочине старой, по-
росшей травой дороги у подножия холма, неподалеку от
родовой усадьбы Картеров. Из всех построек в ней сохра-
нился только полуразрушенный подвал. Рядом темнела ро-
ща вязов, где в 1781 году исчез другой Картер, а чуть по-
одаль притулилась ветхая, скособоченная хижина сельской
колдуньи Гуди Фаулер, еще раньше, два столетия назад,
варившей в ней свое адское зелье. Этот край заселили бе-
женцы из Салема, обвиненные в 1692 году в общении с
нечистой силой, и потому не стоит удивляться, что в нем
и поныне чудится что-то зловещее.
Эдмунд Картер появился здесь, едва успев спастись от
виселицы, и о его колдовстве тоже ходило много историй.
И вот его одинокий потомок скрылся, чтобы присоединить-
ся к нему!
В машине нашли шкатулку из душистого дерева со
страшными резными фигурками и свиток с письменами,
которые никто не сумел прочесть. Серебряный ключ про-
[ 323 ]
пал, очевидно Картер забрал его с собой. Лучше считать
так, чем полагать, будто никакого ключа не было. Сыщики
из Бостона утверждали, что бревна и доски из разрушен-
ной старой усадьбы словно нарочно кем-то перевернуты, а
один из них нашел носовой платок на выступе поросшей
лесом мрачной скалы, под которой находился вход в ужас-
ную пещеру, прозванную в здешних краях Змеиным Лого-
вом. Нетрудно догадаться, что легенды о Змеином Логове
вновь возродились к жизни. Фермеры шепотом рассказы-
вали старые предания об Эдмунде Картере, любившем бо-
гохульничать в дальнем гроте этой пещеры. Теперь к ним
добавилась история о втором исчезнувшем Картере, кото-
рого с самого раннего детства тянуло в Змеиное Логово.
В его мальчишеские годы усадьба с двускатной крышей
была еще цела и в ней жил его двоюродный дед Кристофер.
Маленький Рэндольф часто гостил там и просто обожал
прятаться в пещере. Как-то он рассказал о глубокой рас-
щелине, ведущей в таинственный внутренний грот, и люди
запомнили его слова. Потом, в девять лет, он провел в пе-
щере целый день, после чего его словно подменили. Это
случилось тоже в октябре. У мальчика открылись незауряд-
ные способности, и он стал предсказывать будущее.
Картер пропал вечером, а ночью шел сильный дождь,
смывший все следы на дороге рядом с машиной. Змеиное
Логово утопало в жидкой грязи, и только простодушные
крестьяне украдкой говорили, будто видели следы под вя-
зами на обочине дороги и на склоне горы, у Змеиного Ло-
гова. Именно там полицейским попался на глаза носовой
платок. Но кому бы из них пришло в голову прислуши-
ваться к рассказам о глубоких вмятинах, напоминавших
следы от башмаков с квадратными носами маленького Рэн-
ди Картера? Сыщики решили, что это дурацкие бредни вроде
слухов о следах от особых ботинок без каблуков старого
Бениджи Кори, пересекшихся с этими вмятинами. Старый
Бениджа служил у Картеров, когда Рэндольф был еще со-
всем юным, и умер тридцать лет назад.
Наверное, эти легенды да еще упоминания Картера и
Паркса о серебряном ключе с причудливой арабеской, ко-
[ 324 ]
торый поможет его владельцу открыть врата в мир утра-
ченного детства, воодушевили нескольких мистиков, за-
явивших, что пропавший сумел преодолеть законы време-
ни и вернулся на сорок пять лет назад, в октябрьский день
1883 года, когда он мальчишкой спустился в Змеиное Ло-
гово и пробыл в нем до позднего вечера. Возвратившись
к ужину в усадьбу, он уже совершил первое путешествие
в будущее и оказался в 1928 году, уверяли они. Ведь он
знал обо всем, что с ним позднее случится, и его предви-
дения полностью оправдались. Однако он ни разу не гово-
рил о событиях, которые произойдут после 1928 года.
Один из этих мистиков, немолодой и весьма эксцент-
ричный человек, живший в Провиденсе, штат Род-Айленд,
и долгие годы переписывавшийся с Картером, выдвинул
более изощренную теорию. Он считал, что Картер не толь-
ко вернулся в детство, но и освободился от пут времени,
путешествуя по призрачным просторам своих мальчишес-
ких сновидений. Впоследствии автор этой гипотезы опуб-
ликовал рассказ об исчезновении Картера и дал понять, что
тот стал королем и восседает на опаловом троне в сказоч-
ном городе Илек-Ваде, стоящем на стеклянных утесах над
сумрачным морем, под которым бородатые, обросшие плав-
никами гнорри строят свои неповторимые лабиринты.
Характерно, что именно этот старый мистик, Уорд Фил-
липс, резче всех возражал против раздела имения Картера
между его наследниками, — далекими родственниками, — и
утверждал, что он жив, но находится в другом измерении
и еще может вернуться. Один из кузенов Картера — Эрнст
К. Эспинуолл — использовал против него весь свой адво-
катский дар. Он был на десять лет старше двоюродного
брата, но сохранил юношескую горячность в спорах. Их
словесные баталии продолжались целых четыре года, но
наконец настала пора раздела — и большая, странная ком-
ната в Новом Орлеане превратилась в зал заседаний.
В этой квартире жил душеприказчик и издатель Карте-
ра, ученый-мистик и востоковед креол Этьен-Лоран де Ма-
риньи. Картер познакомился с ним во время войны, когда
оба служили во французском Иностранном легионе. Они
[ 325 ]
сблизились и подружились благодаря сходству вкусов и
общему интересу к запредельным мирам и тайнам древнос-
ти. Во время отпуска креол пригласил бостонского мечта-
теля на юг Франции, в Байонну, и открыл ему несколько
страшных секретов, показав старинные и забытые склепы,
вырытые под этим городом с тысячелетней историей. По-
ездка укрепила их дружбу. В своем завещании Картер на-
звал де Мариньи душеприказчиком, и сейчас этот неуто-
мимый исследователь вынужден был собрать друзей и на-
следников и решить вопрос об имении. Он взялся за это
трудное и неблагодарное дело без всякой охоты. Подобно
старому мистику из Род-Айленда, де Мариньи не верил,
что Картер мертв. Но многого ли стоят видения мистика в
сравнении с жестокой мудростью реального мира?
Вокруг стола в этой странной комнате дома, располо-
женного во французском квартале, собрались люди, заин-
тересованные в исходе дела. Сначала в газеты тех городов,
где, возможно, проживали родственника Картера, были да-
ны объявления, приглашающие явиться в определенный день
и час в этот дом, однако лишь четверо слушали сейчас
ненормальное тиканье похожих на гроб часов, отсчитыва-
ющих неземное время, и плеск воды в фонтане во дворе за
полузанавешанными окнами. Шли часы, и дым из тренож-
ников все более скрывал лица хозяина и его гостей, не
требуя дополнительного внимания от безмолвно сновавше-
го из угла в угол и явно нервничавшего старого негра.
Присутствовали сам Этьен-Лоран де Мариньи — строй-
ный, смуглый, привлекательный, с густыми темными усами
и еще довольно молодой, представлявший наследников Эс-
пинуолл — седой, плотный, с красным, апоплексическим
лицом и короткими бакенбардами. Филлипс, мистик из Про-
виденса, был худ, длиннонос, гладко выбрит и немного су-
тулился. Возраст четвертого не поддавался точному опре-
делению, хотя его экзотическая наружность невольно броса-
лась в глаза — в Америке не часто встретишь чернобородого
индуса в тюрбане брамина высшей касты. Его неподвиж-
ное, четко очерченное лицо и черные как ночь, сверкающие
глаза производили странное впечатление. Он сказал, что
[326 ]
его зовут Свами Чандрапутра, он является посвященным в
таинства мистиком из Бенареса и у него есть для собрав-
шихся важные сведения. Де Мариньи и Филлипс уже не-
сколько лет переписывались с ним и давно убедились в
истинности его мистических устремлений. Он говорил, под-
черкивая каждое слово, отчего его голос звучал как-то ме-
ханически и в то же время глухо, контрастируя с богатст-
вом и правильностью интонаций, характерных для корен-
ного англосакса, но вовсе не уроженца Индии. Одет он был
и держался как европеец, но широкий костюм сидел на нем
нескладно, а густая борода, восточный тюрбан и длинные
перчатки придавали его облику оттенок какой-то замор-
ской эксцентричности.
Первым заговорил де Мариньи, взяв в руки свиток, най-
денный в машине Картера.
— Я не смог разобрать письмена на этом свитке. И мис-
теру Филлипсу, — он кивнул на сидевшего рядом с ним
мистика из Провиденса, — это тоже не удалось. Полковник
Черчуорд утверждает, что это не наакальский язык и пись-
мена совершенно непохожи на иероглифы с острова Пасхи.
Однако резьба, я имею в виду резные фигурки на шкатул-
ке, очень похожи на фигуры с острова Пасхи. Я обратил
внимание, что буквы словно падают вниз с горизонтальной
линии, и у меня мелькнула ассоциация с книгой, которую
когда-то прислали несчастному Харли Уоррену. Она при-
шла к нему из Индии как раз в то время, в девятнадцатом
году, когда мы с Картером гостили у него. Он ничего о ней
не сказал и лишь обмолвился, что лучше нам о ней не
знать. Судя по его намекам, книга была написана не на
Земле, а на какой-то иной планете. Он взял ее с собой в
декабре, отправившись на старое кладбище и спустился с
ней в склеп. Больше ни его, ни книгу никто не видел. Не-
давно я отправил нашему другу Свами Чандрапутре фото-
копию свитка и воспроизведенные по памяти некоторые
буквы из книги. Он считает, что после кое-каких консуль-
таций и разысканий у него есть надежда разъяснить их
значение. Но вот с ключом... Картер прислал мне его фо-
тографию. Эти загадочные арабески — не письмена, хотя
1327 1
принадлежат к той же культурной традиции, что и свиток.
Картер все время говорил, что почти разгадал тайну, но
никогда не посвящал меня в подробности. Однажды он при-
слал мне письмо, в котором коснулся этой темы с вдохно-
вением, достойным истинного поэта. Старинный серебря-
ный ключ, написал он, откроет нужные двери, преграждаю-
щие доступ в коридоры пространства и времени, которые
протянулись до Границы. Она стала заповедной для людей
с тех пор, как Шаддад с его страшным талантом воздвиг и
спрятал в аравийской Петре величественные соборы и бес-
численные минареты тысячеколонного Айрема. По словам
Картера, полуголодные дервиши и обезумевшие от жажды
кочевники возвращались, желая рассказать о монументаль-
ных воротах и гигантской руке, высеченной над замковым
камнем, но ни один человек не прошел через эту арку и не
сказал, что его следы отпечатались на темно-красном от
зноя, раскаленном песке. Картер полагал, что ему необхо-
дим ключ, которого пока напрасно ждала эта гигантская
рука... Мы не можем сказать, почему Картер не взял свиток
вместе с ключом. Возможно, он просто забыл о нем, но
столь же вероятно, что он не захотел брать его с собой, ибо
помнил о судьбе друга, спустившегося в склеп вместе с
книгой и пропавшего в сыром подземелье. А быть может,
он в нем и не нуждался.
Де Мариньи сделал паузу, и в разговор вступил мистер
Филлипс. У него был резкий, пронзительный голос.
— Мы можем знать о странствиях Рэндольфа Картера
только из наших собственных снов. Я побывал во многих
удивительных краях и слышал немало необычных и пол-
ных глубокого смысла историй в Ултаре, что за рекой Скай.
Вряд ли ему понадобился свиток, ведь Картер вернулся в
мир своих мальчишеских грез. Теперь он король в Илек-
Ваде.
У мистера Эспинуолла был такой вид, будто его вот-вот
хватит апоплексический удар, и он сердито пробурчал:
— Неужели нельзя заткнуть рот старому дураку? Хва-
тит с нас подобных бредней. Мы собрались, чтобы разде-
лить наследство, и нам пора заняться делом.
[ 328 ]
Тут впервые заговорил Свами Чандрапутра своим до-
вольно странным голосом.
— Господа, все не так просто, как может показаться на
первый взгляд. Мистер Эспинуолл нехорошо делает, что
смеется над нашими снами. Увы, мистер Филлипс предста-
вил нам отнюдь не полную картину, вероятно, потому что
видел слишком мало снов. Сам я видел их много. Мы в
Индии постоянно их видим, как, похоже, и все Картеры.
Поскольку вы, мистер Эспинуолл, являетесь двоюродным
братом по материнской линии, то вы не Картер. Мои сны
и другие источники информации открыли мне многое из
того, что для вас до сих пор окутано мраком. Например,
Рэндольф Картер забыл свиток, который не сумел расшиф-
ровать, но было бы лучше, если бы он о нем вспомнил.
Видите ли, я успел немало узнать о том, что случилось с
ним, когда он вечером седьмого октября, то есть четыре
года назад, вышел из машины с серебряным ключом в руке.
Эспинуолл громко хмыкнул, но остальные с интересом
посмотрели на индуса. Клубы дыма из треножников заво-
локли комнату, а безумное тиканье часов начало звучать
как телеграфная дробь из иного пространства. Чандрапутра
откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и продолжил
свою довольно странную, хотя и правильную речь, а перед
слушателями возникали в дыму картины всего происшед-
шего с Рэндольфом Картером.
II
Горы за Аркхемом переполнены всяким колдовством —
возможно, тем самым, которое старый маг Эдмунд Картер
призвал со звезд и выманил из подземелий, прибежав сюда
из Салема в 1692 году. Как только Рэндольф Картер вер-
нулся в родные края, он понял, что приблизился к одним
из первых ворот, которые лишь немногие смельчаки, отвер-
женные и одиночки смогли пробить в мощнейших, проч-
нейших стенах, отделявших неведомое пространство от внеш-
него мира. Он почувствовал, что верно выбрал время и ме-
[ 329 ]
сто — здесь и в этот самый день он должен был передать
свое послание — текст расшифрованных несколькими ме-
сяцами раньше арабесок на потускневшем и немыслимо
древнем серебряном ключе. Теперь он знал, как его вра-
щать и как держать, чтобы на него падали солнечные лучи.
Знал, какие слова заклинания следует произнести нараспев
при девятом и последнем повороте. На пятне земли, близ-
ком полюсу черноты, он должен отворить врата, не оши-
бившись в их подлинном предназначении. Сегодня ночью
он непременно отдохнет в своем утраченном детстве, о ко-
тором никогда не переставал грустить.
Он вышел из машины с ключом в кармане и отправился
все выше и выше в горы по извилистой дороге. Его путь ле-
жал в покрытую глубокой тенью лесную чащу на вершине.
Он миновал каменную стену, увитую виноградными лозами,
чернолесье и согнутые, искривившиеся деревья в запущен-
ном саду, опустевший дом с выбитыми окнами и безымян-
ные развалины. Закат окрасил шпили дальнего Кингспорта
в алый цвет, когда он достал ключ из кармана, начал его по-
ворачивать и произносить заклинание. Лишь позднее до не-
го дошло, как быстро он добился нужного результата.
Потом в сгущающихся сумерках до него донесся голос
из прошлого: это был старый Бениджа Кори, слуга его дво-
юродного деда. Но старый Бениджа умер тридцать лет на-
зад. За тридцать лет до чего? Что такое время? Где он?
И что странного в том, что старый Бениджа позвал его
седьмого октября 1883 года? Разве он не нарушил обеща-
ния, которое дал тете Марте? Любопытно, что за ключ ле-
жит в кармане его куртки, наверное, рядом с маленькой
подзорной трубой, которую отец подарил ему два месяца
назад, когда Рэнди исполнилось девять лет? Неужели он
нашел его дома, на чердаке? Откроет ли он мистический
пилон, который его зоркие глаза приметили среди зубча-
тых стен в глубине грота, за Змеиным Логовом? В этом
месте словно витал дух старого колдуна Эдмунда Картера.
Люди никогда не спускались в пещеру, и никто не знал о
существовании огромного черного грота с пилоном. Чьи
руки вырезали этот пилон в гранитной скале? Неужели
[ 330 ]
старый колдун Эдмунд Картер?.. Или другие, которых он
заворожил и которыми командовал?
В тот вечер маленький Рэнди ужинал вместе с дядей Кри-
сом и тетей Мартой в старом доме с двускатной крышей.
На другое утро он проснулся спозаранку и побежал че-
рез яблоневый сад, где деревья переплелись ветвями, в ро-
щу на горе, на которой среди огромных дубов притаился
вход в Змеиное Логово. Он думал лишь о том, как спус-
титься в пещеру, и не заметил, что выронил носовой пла-
ток, когда сунул руку в карман куртки, желая убедиться,
что серебряный ключ на месте. Потом полз по узкой тем-
ной расщелине в полной уверенности, что достигнет цели,
и по пути постоянно зажигал спички, украденные из гос-
тиной. Наконец он добрался до конца расщелины и очу-
тился в громадном незнакомом гроте. Одна из его стен на-
поминала большой, искусно выточенный столб. Он остано-
вился у сырой стены, оглянулся по сторонам и снова зажег
спичку, потом другую, третью, потому что пещеру окуты-
вала тьма. Неужели эта глыба над замковым камнем вооб-
ражаемой стены — гигантская скульптурная рука? Затем
Картер достал серебряный ключ, начал его поворачивать и
нараспев произнес заклинание, смутно вспоминая, откуда
он его знает. Может быть, он о чем-то забыл? Он знал
только одно — ему нужно преодолеть барьер и оказаться
на бескрайней земле своих снов, в безднах того абсолюта,
где бесследно исчезают все измерения.
Ш
Случившееся с ним потом вряд ли возможно описать
словами. Странствия Рэндольфа Картера изобилуют пара-
доксами, противоречиями и аномалиями, которым нет ме-
ста в повседневной жизни, но которые переполняют фан-
тастические сны и воспринимаются как само собой разу-
меющееся, но мы не возвращаемся в наш тесный, жесткий,
объективный мир, ограниченный причинно-следственными
связями и логикой трех измерений. По мере продолжения
1331]
рассказа индусу с трудом удавалось избегать того, что мог-
ло бы показаться даже не чисто мальчишеской, безудерж-
ной выдумкой человека, перенесшегося через годы в свое
детство, а обыкновенной экстравагантностью. Мистер Эс-
пинуолл с отвращением хмыкнул и перестал его слушать.
— Манипуляции с серебряным ключом, проделанные
Рэндольфом Картером в темной потаенной пещере, были
не напрасны. Не успел он повернуть его в первый раз и
произнести первые слова заклинания, как его восприятие
странно и пугающе изменилось. Он сразу ощутил эту но-
вую, пронизанную тревогой ауру, когда все привычные ко-
ординаты времени и пространства сместились и утратили
былое значение, а такие категории, как движение, последо-
вательность и развитие, вообще перестали существовать.
Днем раньше Рэндольф Картер чудесным образом одолел
бездну лет. Теперь же стерлись все различия между маль-
чиком и немолодым мужчиной: был один-единственный Рэн-
дольф Картер и множество его образов-представлений, по-
терявших связь с земными событиями и обстоятельствами,
при которых они появились на свет. Еще минуту назад он
находился в гроте, где в темноте с трудом угадывалась чу-
довищная арка и гигантская скульптурная рука, но теперь
Картер не мог сказать, по-прежнему ли он в этом гроте или
где-то еще, стоит ли он у стены или этой стены больше нет.
Перед ним проносился поток впечатлений, но не зримых,
а воспринимаемых рассудком. Он вникал в их суть или
фиксировал образы, сохраняя цельность собственного «я»,
но не понимал до конца, откуда эти образы пришли к нему.
Но вот он повернул ключ в последний раз и ритуальные
действия завершились. Картер понял, что место, в которое
он попал, не значится ни на одной карте мира, а время не
датируется никакой историей. Однако суть творящихся с
ним превращений не была для него тайной за семью печа-
тями. Ведь о них намеками упоминалось в Пнакотикских
рукописях, и целая глава запретного «Некрономикона» без-
умного араба Абдулы Альхазреда стала ясна, когда он раз-
гадал смысл загадочных арабесок на серебряном ключе. Пе-
ред ним открылся Путь — не тот, уже известный дальний
[ 332 ]
путь, а другой, уводящий из-под власти времени в иную
протяженность Земли и, в свою очередь, ведущий к По-
следней Пустоте за пределами всех земель, планет и все-
ленных.
Он должен был следовать за Проводником — страшным
Проводником, обитавшим на земле миллионы лет назад, за-
долго до появления первых людей, животных и растений,
когда по влажной, окутанной парами планете бродили смут-
ные, забытые тени. Они воздвигли удивительные города, на
развалинах которых впоследствии ползали первые млекопи-
тающие. Картер помнил, что в ужасном «Некрономиконе»
звучали глухие предостережения против этого Проводника.
«Горе ждет тех, кто осмелится заглянуть за Завесу,—
писал безумный араб, — и выбрать Его в Провожатые. Бла-
горазумие должно остановить их, ибо в Книге Тота сказано
о страшной силе Его взгляда. Ушедшим вслед за Ним не
суждено вернуться — ведь в бескрайних просторах витают
призраки тьмы, порабощающие дух. Мерзостный ночной
страж попирает Извечный знак. Даже твари, что стерегут
тайные врата у всех погребальниц и питаются «злаками
могил»,— ничто в сравнении с Ним, охраняющим Путь. Он
способен стремительно пронестись по всем мирам и швыр-
нуть любого в Бездну, где того поглотят безымянные силы.
Ибо он Умр ат-Тавил, древнейший на свете, и его имя
дословно означает — «продолжатель жизни».
Память и воображение формировали неясные видения с
зыбкими контурами посреди бурлящего Хаоса. Картер знал,
что они полностью зависят от его памяти и воображения, и
в то же время чувствовал, что его сознание еще не пробуди-
лось к жизни и эти видения реально существуют в окружа-
ющем его бескрайнем, неизмеренном и невыразимом мире,
как будто он, этот новый мир, пытался обозначить себя с
помощью символов и заговорить с ним на понятном земно-
му мышлению языке. Ведь наш разум просто не способен
охватить всю ширь открывшегося пространства, существую-
щего вне времени и известных нам измерений.
Перед Картером проплывали пышные купы облаков, чьи
очертания отдаленно напоминали о земле, какой она была
[ 333 1
миллионы лет назад, когда по ее фантастическим просторам
передвигались чудовищные твари. Нормальный человек не
увидит подобного даже во сне. На ней росли небывалые де-
ревья и цветы, высились огромные скалы и горы, а здания
ничем не походили на дома, выстроенные людьми. Он видел
подводные города со странными обитателями и башни в ко-
лоссальных пустынях, над которыми пролетали шары, ци-
линдры и неведомые крылатые существа, словно выстрелен-
ные из необъятного пространства и вновь возвратившиеся в
него. Картер старался поточнее запомнить их, хотя они не
были связаны ни с ним, ни друг с другом. Да и сам он ли-
шился устойчивого облика и положения, и только потрясен-
ный видениями разум подсказывал ему, какими могут быть
его облик и положение.
Прежде он мечтал отыскать чудесную страну своих дет-
ских снов, в которой галеоны плыли по реке Укранос мимо
Франа с золотыми шпилями, а караваны слонов пробира-
лись по благовонным джунглям Кледа, где луна освещала
погруженные в вечную дрему заброшенные светлые двор-
цы. Но теперь Картер не сознавал, к какой цели должен
стремиться. Его обуревали дерзкие, кощунственные мысли,
и он знал, что сможет без страха обратиться к всесильному
и чудовищному Проводнику.
Зыбкие образы уже не мелькали перед его мысленным взо-
ром. Они замедлили движение и понемногу начали обретать
некую устойчивость. Он увидел каменные пьедесталы, укра-
шенные резными узорами и расставленные вопреки законам
геометрии. С неба струились потоки света, и у него не нашлось
слов, чтобы описать их оттенки. Этот необычайный свет слов-
но играл над полукружием пьедесталов, покрытых вязью ие-
роглифов. Ему показалось, что по форме они близки к восьми-
угольникам, и на них воссед али фигуры в плотных одеяниях.
Еще одна фигура парила вверху под смутно различимой
поверхностью. В их изменчивых контурах угадывалось от-
даленное сходство с формами, то ли предшествовавшими
человеческим, то ли параллельными им, хотя они были чуть
ли не вдвое выше ростом среднего земного мужчины. Все
они — и сидевшие на пьедесталах и паривший над ними —
[ 334 ]
были укутаны в одеяния нейтральных тонов. Картер не за-
метил у них даже прорезей для глаз. Но, возможно, им не
требовались никакие прорези, и они смотрели на окружаю-
щее иным способом. Как-никак они принадлежали другой,
внеземной цивилизации, условиям которой соответствова-
ли все их органы восприятия.
Вскоре Картер убедился в правильности своей догадки.
Парящее над пьедесталами очертание обратилось к его ра-
зуму и заговорило с ним без слов. И хотя одно его имя
могло внушить ужас, Рэндольф Картер не испугался. Он
откликнулся и так же, без слов, ответил ему. Картер дер-
жался с ним в высшей степени почтительно, следуя пред-
писанию страшного «Necronomicon». Недаром весь мир бо-
ялся этого призрака еще с тек пор, когда Ломар поднялся
со дна моря, а Дети Огненного Тумана явились на землю,
чтобы научить людей Древнейшему Закону. Это был он —
жуткий Проводник и Страж Ворот — Умр ат-Тавил, кото-
рого называли Продолжателем Жизни,
Проводник знал, как знал обо всем на свете, зачем к нему
явился Картер, посвятивший всю жизнь снам и тайнам и не
боявшийся его. От Проводника не исходили ни злоба, ни ко-
варство, и на мгновение Картер подумал, что безумный араб
намекал на его богохульство из зависти или из желания сде-
лать то, что сейчас предстояло сделать ему. А может быть,
Проводник приберегал злобу и коварство для тех, кого пугала
встреча с ним. Пока продолжалось излучение, Картер пытал-
ся перевести в слова направленный на него поток мыслей.
— Я и правда самый древний из всех, о ком тебе извест-
но,— сказал Проводник.— Мы уже давно ждем тебя, я имею
в виду — Властители Древности и я сам. Мы рады тебя ви-
деть, хотя ты слишком задержался. У тебя есть ключ, и ты
отворил первые врата. Теперь тебе предстоит открыть по-
следние врата. Если ты боишься, то лучше не пробуй. Ты
можешь вернуться назад, в мир, из которого явился, но если
ты решил идти до конца...
Пауза могла показаться гнетущей, хотя Проводник по-
прежнему не излучал никакой злобы. Картер, сгорая от не-
терпения, ни минуты не колебался.
[335]
— Я пойду, — послал он в ответ поток своих мыслей, —
и хочу, чтобы ты был моим Проводником.
Услышав его, Проводник, очевидно, вздохнул, потому
что складки его одежды заколыхались. Возможно, он под-
нял руку или что-то соответствующее ей. Затем он снова
вздохнул, и, наученный горьким опытом, Картер понял, что
наконец приблизился к последним вратам. Освещение из-
менилось, но он не смог бы его описать, а очертания на
псевдовосьмиугольных пьедесталах сделались более четки-
ми. Теперь они восседали очень прямо и были похожи на
людей, хотя Картер знал, что это не люди. На их покрытых
капюшонами головах засверкали тиары невиданных цве-
тов, и они напомнили ему фигуры, высеченные неизвестным
скульптором в высоких запретных горах Тартара. В склад-
ках их одежд виднелись длинные скипетры с резными око-
нечностями, в которых улавливалась древняя причудливая
тайна.
Картер понял, кто они такие, откуда пришли и кому слу-
жат, а также какова цена их службы. Однако он по-прежнему
был доволен, потому что, рискнув один раз, должен был уз-
нать все. Он принялся размышлять о смысле слова «прокля-
тие», которым любили бросаться слепцы, презиравшие всех
зрячих, пусть даже видящих одним глазом. Как же тщеслав-
ны болтающие о зловещих и коварных Властителях Древнос-
ти, якобы способных пробудиться от вековечного сна и гнев-
но обрушиться на человечество, подумал он. Точно так же
мамонт медлит перед тем, как отомстить червяку. Все сидев-
шие на восьмиугольных пьедесталах взмахнули резными ски-
петрами, приветствуя его. Они направили на него поток мыс-
лей, и Картер понял суть их послания:
— Мы приветствуем тебя, Древнейший, и тебя, Рэндольф
Картер. Ты решился стать одним из нас, и твоя смелость бу-
дет вознаграждена.
Картер обратил внимание, что один из пьедесталов пуст,
и по жесту Древнейшего осознал — его оставили специаль-
но для него. Он посмотрел на другой пьедестал, возвышав-
шийся над остальными. Все вместе они образовывали стран-
но изогнутую линию — не полукруг и не овал, не гипербо-
[ 336 ]
лу и не параболу. Картер догадался, что пьедестал посере-
дине — это трон самого Проводника. Не отдавая отчета в
своих действиях, он направился к пьедесталу и сел на него,
а потом оглянулся и увидел, что Проводник поступил так же.
Постепенно и как будто сквозь туман до него дошло,
что Древнейший что-то прячет в складках своего одеяния
и, похоже, собирается достать и показать этот предмет, от-
вечая на безмолвный вопрос своих укутанных в плотные
балахоны товарищей. Это была большая округлая сфера из
тускло переливающегося металла, и, когда Проводник при-
поднял ее, до Картера донесся низкий звук. Он то стано-
вился громче, то стихал, и в этих переходах явно угадыва-
лось подобие какого-то неземного ритма. Потом он услы-
шал неторопливое, мелодичное пение, и, повинуясь напеву,
металлическая сфера тут же окрасилась в яркие, невидан-
ные тона. Восседавшие на пьедесталах начали плавно рас-
качиваться в такт завораживающей музыке, а над их тиа-
рами засверкали нимбы тех же небывалых оттенков.
Индус прервал свой рассказ и внимательно поглядел на
высокие, похожие на гроб часы, двигавшиеся не в лад с зем-
ными ритмами.
— Мне незачем говорить вам, господин де Мариньи,— об-
ратился он к ученому хозяину дома,— каков был ритм незем-
ного напева и почему, следуя ему, стали раскачиваться все
восседавшие на восьмиугольных пьедесталах. Вы, единствен-
ный в Америке, знаете о путях вне времени и пространства.
Полагаю, что эти часы вам прислал йог, о котором рассказы-
вал несчастный Харли Уоррен. По его словам, тот первым из
смертных сумел проникнуть в Йан-хо, на развалинах древне-
го Ленга, и вывезти из этого жуткого, призрачного города не-
сколько диковин. Любопытно, знакомы ли вам их странные
свойства? Если верить моим снам и письменным источникам,
сделавшие их мастера знали о первых вратах. Но я отвлекся
и сейчас продолжу свое повествование.
— Наконец звуки смолкли и фигуры в плотных бала-
хонах перестали раскачиваться, — проговорил Свами Чанд-
рапутра. — Яркие нимбы над их головами померкли, и сами
они сидели на пьедесталах уже не так прямо. Но сфера
( 337 1
по-прежнему излучала невиданный свет. Картер почувст-
вовал, что Властители Древности вновь уснули. Интересно,
какие видения навевает им космос, подумал он. Постепен-
но до него дошло, что неторопливый распев был частью
ритуального обряда и Древнейший погрузил их в сон, что-
бы с помощью новых видений и серебряного ключа от-
крыть последние врата. Теперь Картер знал, что они созер-
цают бездны в беспредельном пространстве и должны со-
вершить то, что нужно ему.
В отличие от них Проводник бодрствовал и, похоже,
продолжал посылать потоки мыслей. Очевидно, он пытался
внушить спящим Властителям Древности образы, которые
Картер смог бы ощутить или даже увидеть на мгновение.
Когда видения спящих станут неотличимы друг от друга,
возникнет некий зародыш явления, и он это почувствует.
Подобная концентрация воли не удивляла Картера — он
сталкивался с чем-то похожим и на земле. В Индии посвя-
щенные не раз претворяли мысль в осязаемую реальность,
а в древности этим славился Атлааната, о котором до сих
пор боятся упоминать.
Картер не представлял себе, каковы последние врата и
как через них пройти, но был охвачен напряженным ожи-
данием. Он сознавал, что его телесная оболочка осталась
прежней и он сжимает в руке роковой серебряный ключ.
Ему преграждала путь ровная каменная глыба, похожая на
стену, от которой он некогда не мог оторвать взгляд.
В этот момент он ощутил, что Древнейший больше не
посылает ему потоки мыслей.
Картер впервые понял, какой устрашающей способна
быть полная тишина. Во время своих странствий он постоян-
но чувствовал некий ритм, не ведая, был ли то ритм внезем-
ных пространств или что-то еще, но теперь во всей вселенной
воцарилось молчание бездны. Картер не слышал собственно-
го дыхания, а металлическая сфера Умр ат-Тавила светилась
неподвижно и бесстрастно. Над тиарой жуткого Проводника
тоже застыл огненно-яркий нимб.
У Картера закружилась голова, и ему показалось, что
он окончательно потерял ориентацию. Недвижимые огни
[ 338]
не разгоняли кромешную тьму, окружившую восьмиуголь-
ные пьедесталы со спящими Властителями Древности. Вне-
запно он ощутил, что какая-то сила сорвала его с места и
бросила в бездонную пучину. Его подхватило течение, и он
поплыл по морю, одурманивающему, словно крепкое вино.
Жаркие ароматные розовые волны касались его лица. Оки-
нув беглым взором морскую ширь и далекий берег, он чуть
не оцепенел от ужаса. Но тишина была нарушена, и волны
заговорили с ним.
— Достойный человек стоит по ту сторону добра и зла, —
возвестили они голосом, который никто не назвал бы тако-
вым.— Достойный человек постиг Все-в-Одном. Достойный
человек знает, что Иллюзия — это единственная Реальность,
а Плоть — Великий Обманщик.
В гладкой каменной стене, от которой он был не в си-
лах оторвать взор, обозначилась огромная арка, сходная с
той, которую он давным-давно видел в темной пещере на
далекой земле с ее тремя измерениями. Картер понял, что
повернул серебряный ключ и нараспев произнес заклина-
ние, подсказанное ему не знанием, а интуицией. Что ж,
раньше он так же сумел открыть первые врата. Ему стало
ясно, что каменная стена на миг превратилась в розовое
море, обдававшее его щеки пьянящей влагой. Она как бы
растаяла от его волшебства и потока мыслей, исходившего
от Властителей Древности. Картер, как и прежде, не ведал
сомнений и отважно устремился к последним вратам.
IV
Его проход через каменную глыбу напоминал голово-
кружительное падение в межзвездные бездны. Он ощутил
себя в ликующей, божественно-сладостной атмосфере, но
в тот же миг ему почудились трепет гигантских крыльев и
дикие звуки неведомых тварей. Он оглянулся назад и уви-
дел не один путь, а множество широких дорог. По некото-
рым из них с шумом передвигались формы, о которых он
хотел бы навсегда забыть.
[ 339 ]
Присмотревшись, он обомлел от страха. Картер и сам
не понял, почему так испугался, — ведь ни одна из пред-
ставших перед ним форм не могла вызвать подобной реак-
ции. Страх исходил из глубин его собственного существа,
и он был не в силах его побороть. Уже первые врата ли-
шили Картера определенной стабильности, оставив в неве-
дении насчет его формы и отношений с окружавшими его
туманными очертаниями, но он по-прежнему ощущал свою
целостность. Иначе говоря, он был Рэндольфом Картером,
четко обозначенным в вихрях пространства. Но теперь, за
последними вратами, он сразу оказался во власти гнетуще-
го страха, ибо единство разрушилось. Он перестал быть
одним существом и воплотился во множество существ.
Он находился одновременно в разных местах. На земле
седьмого октября мальчик Рэндольф Картер выбрался в
сумерках из Змеиного Логова, спустился с горы и через сад
с почерневшими яблонями направился к дому дяди Крис-
тофера возле Аркхема, но и Рэндольф Картер 1928 года,
как бесплотная тень, восседал на пьедестале рядом с Влас-
тителями Древности в расширившемся земном пространст-
ве. Был и третий Рэндольф Картер, плывущий в неведомой
и бесформенной космической бездне за последними врата-
ми. Двойники возникали повсюду, появляясь из клубяще-
гося хаоса и далеких миров, от разнообразия которых он
чуть не сошел с ума. Однако Картер не сомневался, что все
это ипостаси его «я».
Картеры разбрелись по векам и тысячелетиям мировой
истории. Их можно было встретить на заре цивилизации и
в новые времена, в эпохи, известные каждому школьнику,
и в темные эры, вызывавшие недоверие даже у специалис-
тов. Среди них попадались Картеры — люди, и Картеры —
животные и растения, позвоночные и беспозвоночные, об-
ладающие сознанием и лишенные его, Картеры — земляне,
и Картеры — обитатели иных планет, семена вечной жиз-
ни, заброшенные в бескрайность космоса и пролетающие
от одного мира к другому, от одной вселенной к иной. И в
то же время все они были им самим. Некоторые видения
казались неотличимыми от снов — призрачные и красоч-
[ 340 1
но-яркие, промелькнувшие лишь раз и с детских пор пре-
следующие его воображение, навязчивые и тревожные, про-
буждавшие невольную дрожь и совершенно необъяснимые.
Картер попытался мысленно охватить эти мириады вре-
мени и пространства, и не оставлявший его страх сменился
настоящим ужасом. Он еще никогда не испытывал подоб-
ного чувства. Его не ужаснули события той незабываемой
ночи, когда они вдвоем отправились на старое заброшенное
кладбище, освещенное тусклым полумесяцем, а вернулся
домой он один. Ни смерть, ни удары судьбы, ни муки не
способны сравниться с отчаянием от утраты собственного
«я». Слияние с пустотой дарует покой забвенья, но созна-
вать, что ты существуешь, но больше не являешься един-
ственным, отличным от других, — это истинная трагедия
и ужас, которым нельзя подыскать определение.
Он знал, что когда-то в Бостоне жил некий Рэндольф
Картер, однако сейчас, очутившись за последней бездной,
уже не был уверен, сохранилось ли тождество между ним —
частицей вселенной, и тем Картером. Может быть, он рав-
нозначен совсем другому человеку? Его «я» исчезло, одна-
ко он, если только понятие «он» применимо к растворив-
шемуся в космосе индивиду, сознавал, что вмещает в себя
целый сонм этих «я». Как будто его тело сделалось одним
из божеств со множеством рук и голов, украшающих ин-
дийские храмы. Он растерянно глядел на бесчисленных двой-
ников, пытаясь отличить копии от оригинала, и уже не мог
утверждать, что оригинал действительно существовал — ка-
кая чудовищная мысль! — а не был лишь одним из этих
воплощений.
Его мысли продолжали метаться в заколдованном круге,
когда некая сила низвергла объятого ужасом Картера в пре-
исподнюю еще более глубокого ужаса.
Теперь источник находился как в нем самом, так и —
преимущественно — вовне. Эта сила одновременно и проти-
востояла, и содействовала ему. Она казалась частицей Кар-
тера, но также единым Бытием всех времен и пространств.
Лишенная зримого образа, она тем не менее словно вбирала
в себя объективную реальность, сочетая общее и конкретное.
[341]
Ее всепоглощающая мощь вызывала трепет и сознание ни-
чтожества каждого из бесконечных двойников Картера.
Скованный новым страхом, он забыл о только что пере-
житом ужасе распада собственного «я». Безграничное Бы-
тие воплощало Все-в-Одном и Одно-во-Всем, о котором
ему поведали волны. Оно заключало в себе не только вре-
мя и пространство, но и весь универсум с его безмерным
размахом, не знающим пределов и превосходящим любые
фантазии и расчеты математиков и астрономов. Возможно,
в древности жрецы тайных культов называли его Йог-Со-
тотом и шепотом передавали из уст в уста это имя, а по-
хожим на раков инопланетянам с Юггота он был известен
как Находящийся-за-Краем. Его летучих вестников со спи-
ралевидными мозгами узнавали по непереводимому знаку,
но Картер понимал, сколь относительны и неточны все эти
определения.
И вот Бытие обратилось к одной из частиц Картера,
послав ей волны мыслей. Они вспыхивали ярким пламенем
и гремели, подобно раскатам грома. На эту грань прежнего
Картера был направлен сгусток энергии, едва не разрушив-
ший его своей неистовой силой. Космическая энергия вос-
принималась как параллельная наземному ритму, в такт
которому раскачивались Властители Древности, или свер-
канию чудовищных лучей на удивительном отрезке пути
за первыми вратами. Как будто множество солнц, миров и
вселенных сошлись в одной точке, чтобы уничтожить ее в
порыве гнева. Но от этого всепроникающего страха другой,
прежний страх сделался почти незаметным. Обжигающие
огненные волны изолировали Картера — Прошедшего-Че-
рез-Врата, от его двойников и в какой-то степени вернули
ему ощущение собственного «я». Он прислушался к на-
плывавшим на него волнам и вскоре уже легко переводил
их на язык привычных понятий. Ужас и отчаяние понемно-
гу начали исчезать. Страх уступил место благоговению, а
кощунственное и ненормальное на поверку оказалось не-
бывало величественным.
— Рэндольф Картер,— как будто говорили волны. — Мои
представители на твоей планете, то есть Властители Древ-
[ 342 ]
ности, прислали тебя сюда как человека, который должен
был в будущем вернуться в излюбленные уголки своих ут-
раченных снов и который с неведомой многим людям сво-
бодой возвысился до более великих и благородных жела-
ний и поисков. Ты захотел проплыть по златоструйной ре-
ке У кран ос, отыскать заброшенные города в орхидейном
Кледе и поцарствовать на опаловом троне в Илек-Ваде с
его сказочными башнями и бесчисленными куполами, мощно
вздымающимися к единственной алой звезде на небосводе,
неведомом твоей земле. Сейчас, когда ты одолел первые и
вторые Врата, то наверняка мечтаешь познать нечто еще
более грандиозное. Я знаю, ты не сбежишь, как дитя, если
увиденное не совпадет с твоими любимыми снами, а най-
дешь в себе мужество раскрыть сокровенные тайны, спря-
танные за этими видениями и снами.
Мне по душе твои желания и я готов сделать тебе по-
дарок, как делал его одиннадцать раз существам с твоей
планеты. Из которых только пятерых можно назвать людь-
ми, или, во всяком случае, людскими подобиями. Я также
готов открыть тебе последнюю тайну, при виде которой
гибнут слабые духом. Однако прежде, чем ты увидишь эту
последнюю и первую из тайн, подумай и сделай свой вы-
бор. Ты еще можешь вернуться назад и остаться с покро-
вом на глазах.
V
Волны внезапно отхлынули, оставив Картера в полном
одиночестве. Вокруг царила тишина, от которой веяло бес-
предельным холодом. Можно было подумать, что его руки
сжимают пустоту, но неутомимый искатель знал, что Бы-
тие по-прежнему здесь. Он нашел нужные слова, значение
или смысл которых послал в бездну: «Я все понимаю и не
отступлю».
Волны вновь забурлили, и Картер понял, что Бытие ус-
лышало его. Безграничный разум послал целый поток ин-
формации и пояснений, распахнувший перед ним новые
[ 3431
горизонты. Картер смог охватить мысленным взором недо-
ступные раньше сферы космоса. Волны сообщили ему, что
представления о трехмерном мире наивны и ограниченны.
Помимо известных всем направлений — вверх-вниз, впе-
ред-назад, направо-налево, существует великое множество
иных путей. Ему наглядно продемонстрировали мелкость
и ничтожество земных богов с их жалкими человеческими
пристрастиями — враждой, буйством, любовными интриж-
ками, жаждой почестей и желанием властвовать вопреки
рассудку и природе.
Картер мог выразить словами большую часть получен-
ных впечатлений, но были среди них и такие, которые он
воспринимал другими органами чувств. Его воображение
проникало в измерения, недоступные человеческому зре-
нию и разуму. Он созерцал бездонную тьму, прежде казав-
шуюся ему сферой адской игры хаотических сил или об-
ластью полной пустоты, но теперь ощущал в ней небывалую
мощь, способную потрясти самые сокровенные чувства. Кар-
тер словно поднялся на вершину и смотрел оттуда на ги-
гантские формы, затмевающие любой фантастический вы-
мысел и непостижимые земным рассудком. Он посвятил
всю свою жизнь разгадке тайн, но был бессилен понять
природу этих колоссов. Постепенно сквозь пелену прежних
представлений до него начало доходить, почему маленький
Рэндольф Картер, оставшийся в 1883 году в усадьбе близ
Аркхема, существует одновременно с призрачным очерта-
нием на псевдовосьмиугольном пьедестале за первыми вра-
тами, частицей, стоящей перед Бытием в безмерной бездне,
и всеми прочими Картерами, доступными его мысленному
взору.
Вибрация волн усилилась — Бытие явно хотело, чтобы
он понял суть чудесных превращений и понял как должное
многообразие собственных обличий, а не только ту мель-
чайшую частицу, с которой связывал оставшееся «я». Вол-
ны внушали ему, что любая форма в пространстве образу-
ется при пересечении той или иной фигуры с большим
количеством измерений. Квадрат — это результат сечения
куба, а круг — сечения сферы. Трехмерные куб и сфера
[ 344 ]
возникают при сечении фигур четырех измерений, о чем
люди до сих пор лишь догадывались и что изредка видели
во сне. Четырехмерные фигуры создаются с помощью се-
чения пятимерных, и так далее, вплоть до головокружи-
тельной бесконечности прообразов. Мир людей и людских
богов — лишь малая грань ничтожно малого явления — трех-
мерного континиума. К нему ведут первые врата, где Умр
ат-Тавил навевает сны Властителям Древности. Люди на-
зывают его реальностью, отвергая многомерный подлинник
как бредовый вымысел, хотя все обстоит совершенно ина-
че. То, что они считают сущностью и реальностью, на са-
мом деле есть иллюзия и призрак, а то, что на земле зовет-
ся иллюзией и призраком, — это сущность и реальность.
Время не движется, а стоит на месте, убеждали его вол-
ны. У него нет ни конца, ни начала. Нам только кажется, что
оно идет и приводит к переменам. Это земное заблуждение.
Да и само время — не более чем иллюзия. Лишь зажатые в
трехмерном мире люди полагают, будто прошлое сменяется
настоящим, а настоящее будущим. Череда событий застав-
ляет их думать о ходе времени. Но в действительности все,
что было, есть и будет, существует одновременно.
Бытие торжественно провозглашало свои истины, не да-
вая Картеру возможности усомниться. Даже когда он не
мог до конца уразуметь его откровения, то ощущал непре-
ложную правоту последней реальности космоса и знал, что
она способна опровергнуть все прежние узкие представле-
ния и косные пристрастные взгляды. Ведь он чувствовал
их неподлинность еще на земле и стремился вырваться из
этого плена.
После долгой паузы до Картера снова донесся рокот
волн. Они говорили, что перемены, которым обитатели трех-
мерных миров придают столь большое значение, — всего
лишь функция их сознания, поскольку они воспринимают
явления под разными космическими углами. По аналогии
с множеством форм, образующихся в результате сечения
конуса, — их несходство зависит прежде всего от угла се-
чения, — реальность кажется изменившейся от малейшего
сдвига космического угла. Эти бесконечные смены углов
[ 345 ]
сознания поработили землян, в массе своей не умеющих
ими управлять. Только считанные единицы, знакомые с древ-
ними преданиями, знают, как надо с ними обходиться. Они-
то и вырвались из-под власти времени и перемен. Но силам
и сущностям за Вратами ведом каждый угол сознания, и
они либо созерцают космос, раздробленный на мельчайшие
части, которые вы зовете сценой событий, либо видят его
всеобщим и целостным.
Вибрация волн опять ослабела, и Картер почувствовал,
что приблизился к разгадке утраченной цельности своего
«я», совсем было повергшей его в отчаяние. Он попытался
соединить разрозненные фрагменты открывшейся истины.
Картер догадался, что смог бы раскрыть тайну еще за пер-
выми вратами, когда перед ним предстал сонм двойников,
ио чары Умр ат-Тавила уберегли его от этого потрясения
и позволили открыть серебряным ключом последние врата.
Он желал разобраться, что связывает столь различные ипос-
таси его «я» — частицу за этими вратами, призрак, восседаю-
щий на восьмиугольном пьедестале, мальчика из 1883 года,
немолодого мужчину из 1928 года, далеких пращуров, безы-
мянных существ из иных эпох и иных миров, и послал в
бездну поток мыслей. Бытие ответило ему новым плеском
волн и постаралось разъяснить природу этой связи, непо-
стижимой земному уму.
— Все поколения в пространствах трех измерений и все
стадии роста одной-единственной личности, — услышал он
рокот волн, — не более чем воплощения вечного прообраза
в безмерном пространстве. Каждый представитель уходя-
щих в глубь веков поколений — сын, отец, дед и так далее,
и каждый человек в разном возрасте — младенец, ребенок,
подросток, мужчина — лишь одна из фаз этого вечного про-
образа, зависящая от смены угла сознания или умозритель-
ного плана. Рэндольф Картер в любой год своей жизни,
Рэндольф Картер и его предки, люди и их предтечи, зем-
ляне и жители иных планет — только фазы абсолютного,
вечного Картера вне времени и пространства. Различие этих
призрачных проекций вызвано сменой угла и рассечением
прообраза планом сознания.
[ 346 ]
Малейшее изменение угла могло превратить сегодняш-
него ученого-мистика в ребенка, каким он был много лет
назад, превратить Рэндольфа Картера в колдуна Эдмунда
Картера, бежавшего в 1692 году из Салема в Аркхем, зате-
рявшийся между высокими холмами, или в Пикмена Кар-
тера, который в 2169 году отразит натиск монгольских орд,
собирающихся завоевать Австралию; превратить Картера-
человека в выходца с двойной планеты Кифамил, некогда
вращавшейся вокруг Арктура, — позднее этот иноплане-
тянин обитал в Гиперборее и поклонялся черному идолу
Тзаттогуа, в далекого пращура, жившего на той же плане-
те Кифамил или в Стронти — за пределами галактики, в
четырехмерный летучий разум в старом пространственно-
временном континиуме или в растительный мозг будущего
со зловещей радиоактивной кометы, и так далее в беско-
нечном вращении космоса.
— Прообраз, — гулко вещали волны, — существует в аб-
солютной бездне. Она скрыта от земных взоров, и о ней
смогли догадаться лишь редкие провидцы. В ней всегда гла-
венствовало Бытие, которое сейчас внушает тебе истины.
Знай, что оно является прообразом Картера. Вот почему
Картеры испокон веков стремились раскрыть заповедные
тайны космоса. Все великие исследователи, великие мыс-
лители и великие художники — грани этого прообраза.
Картера потрясло откровение Бытия, он ощутил какой-
то пугающий восторг и был готов преклониться перед транс-
цендентной сущностью. Волны опять перестали вибриро-
вать, и полная тишина заставила его задуматься о странных
дарах, еще более странных вопросах и уж совсем странных
ответах. Он никак не мог сосредоточиться и, собрав воедино
полученные сведения, сказать себе, что постиг последнюю
тайну. Если допустить, что все, поведанное ему Бытием, —
правда, то, изменив угол сознания, он сможет перенестись
в далекое прошлое и побывать в тех уголках вселенной,
которые прежде видел лишь во сне. Наверное, эту власть
над временем и пространством снова даст ему серебряный
ключ. Ведь он уже превратил его из мужчины, живущего
в 1928 году, в мальчика из 1883 года, а потом в некое су-
1 347]
щество за пределами времени. Даже теперь, утратив телес-
ную оболочку, Картер знал, что ключ находится у него.
Пока волны безмолвствовали, он обратился к Бытию,
поделившись с ним своими тревожными размышлениями.
Картер понимал, что здесь, в последней бездне, он в равной
степени удален от любой грани своего прообраза — с ли-
цом человека или неведомой твари, земнородного или ро-
дившегося на иной планете. Его снедало любопытство, и
он хотел узнать о разных фазах своего существа, в особен-
ности об отделенных от 1928 года толщей времени и про-
странства или о тех, что всю жизнь являлись ему в снови-
дениях. Он чувствовал, что великий и извечный прообраз,
Бытие, способно перенести его во плоти в любую из этих
фаз, изменив план его сознания. Несмотря на пережитое
им чудесное превращение, он страстно мечтал о новом чу-
де. Ему не терпелось побывать в загадочных и необычных
уголках вселенной, промелькнувших в видениях этой ночи.
Он спросил Бытие, удастся ли ему проникнуть в при-
зрачный, фантастический мир с пятью разноцветными со-
лнцами, незнакомыми созвездиями и головокружительны-
ми черными кручами, в мир, где обитают похожие на та-
пиров существа с клешнями, высятся причудливые башни,
где прорыты страшные туннели, а над ними царят цилинд-
ры. Он смутно ощущал, что эта планета прочнее остальных,
связана с иными мирами и, обосновавшись на ней, он смо-
жет совершить ряд путешествий на планеты, с которыми
издавна торговали клешнерукие. Любопытство и в этот ре-
шающий момент возобладало у Картера над страхом.
Волны опять завибрировали, и Картеру стало ясно, что
Бытие ответило согласием на его просьбу. Он узнал о чер-
ных безднах, которые ему предстояло одолеть, о неведомой
пятигранной звезде, светящей в другой галактике с чуждыми
законами. Там в норах обитали старые враги инопланетян
с клешнями — громадные ползающие твари. Бытие пред-
упредило Картера о том, что в плане его сознания, совме-
щенном с временно-пространственным миром этой плане-
ты, нужно изменить угол. Тогда он сможет принять облик
клешнерукого существа и жить, не вызывая ничьих подо-
[ 348 ]
зрений. Он также должен помнить о своих символах, ибо
без них не сумеет вернуться из чуждого мира, который
захотел посетить. Картер послал в бездну ликующе-радост-
ный поток мыслей — его устраивали все предложенные ус-
ловия. Он знал, что однажды серебряный ключ уже совмес-
тил план его сознания с планом мира и перебросил его в
1883 год. Теперь он со своими арабесками поможет ему
перенестись на другую планету. Бытие уловило его беспо-
койное ожидание и подтвердило, что готово отпустить Кар-
тера в путь. Рокот волн смолк, и наступившая тишина по-
казалась ему невыносимой.
Потом он услышал гул и скрежет, мгновенно сменившиеся
оглушительным грохотом. Неистовая сила вновь подхватила
Картера. Она опаляла пламенем, била и кружила его в ритме
неземного пространства. Он не мог сказать, похожа ли она на
жар пылающей звезды или на леденящую стужу полных пус-
тот. Перед ним плясали, переплетались и скрещивались разно-
цветные лучи фантастических цветов, которые нельзя встре-
тить ни в одном спектре вселенной. Он чуть не задохнулся от
скорости этого космического вихря и на мгновение увидел фи-
гуру, восседавшую на восьмиугольном пьедестале.
VI
Индус сделал паузу, заметив, что де Мариньи и Фил-
липс по-прежнему слушают его, не скрывая своего интере-
са. Эспинуолл делал вид, будто ему безразличны странст-
вия Картера, и внимательно глядел на лежащие на столе
документы. Похожие на гроб часы отбивали неземное вре-
мя. Это тиканье стало казаться просто зловещим. Дым из
кадильниц, которые больше никто не наполнял, густыми
клубами взвивался к потолку. Он плотной пеленой окутал
гобелены, образовав при этом соединении какие-то жуткие
фигуры. Старый негр, следивший за треножниками, исчез,
возможно он не выдержал напряжения, нараставшего с каж-
дым часом. Рассказчик неуверенно и даже виновато произ-
нес своим странным, механическим голосом:
[ 349 ]
— Полагаю, что мои слова о бездне вызвали у вас не-
доверие, но я собираюсь рассказать вам о еще более стран-
ных, хотя вполне осязаемых явлениях. Таков уж земной
ум. Привыкшим к трехмерному миру чудеса в стране сно-
видений представляются совершенно непостижимыми. Не
стану утомлять вас долгими описаниями — это совсем дру-
гая история, и поведаю вам только самое необходимое.
Когда на Картера обрушился яростный ураган чуждого
полихроматического ритма, он решил, что ему снится старый,
часто повторявшийся сон. Он уже не раз погружался по ночам
в его глубины и проходил мимо когтистых пыхтящих тварей
по лабиринтам загадочных улиц из непонятного, неведомого
земле металла, озаренных разноцветными солнечными луча-
ми. Но, окинув себя с ног до головы, он с ужасом обнаружил,
что ничем не отличается от инопланетян. Его тело изогнулось,
как у гигантского насекомого, сморщилось и покрылось жест-
кой чешуей. В то же время в нем сохранилось карикатурное
сходство с человеческой фигурой. Серебряный ключ по-преж-
нему был с ним, и он сжимал его в длинных загнутых клешнях.
В следующую минуту ощущение, будто он видит сон,
пропало и он, напротив, почувствовал себя пробудившим-
ся. Последняя бездна, или Бытие, перебросила его в еще
не родившийся мир будущего и породнила с диким чуже-
земным племенем. Подобные видения часто снились магу
Зкаубе с планеты Йаддит. Они тревожили его воображение
даже днем, ослабляя чары и мешая удерживать в норах
зловещих дхоулов. Эти видения сливались с его воспоми-
наниями о мириадах разных сфер и миров, которые он об-
летал в светящихся кораблях-оболочках. Когда-то он видел
во сне тяжелый серебряный ключ, который висел сейчас у
него на правой верхней клешне. Находка не сулила ему
добра. Он понял, что нуждается в отдыхе. Ему предстояло
выяснить, откуда у него появился ключ, перечитать таблич-
ки Нхинг, чтобы получить от них совет. Зкауба вскараб-
кался по металлической стене, в стороне от главной улицы,
вошел к себе в дом и направился к полке с табличками.
Целый день Зкауба провел, устроившись на продолго-
ватом сиденье и перечитывая письмена. Радость и прекло-
[ 350 ]
нение перед тайной мудростью боролись в нем с отчаяни-
ем, и он был не в силах отделаться от мучительных воспо-
минаний. Он навсегда лишился покоя и ощущения цель-
ности собственного «я». Теперь их стало двое: Зкауба, маг
с Йаддита, с отвращением думавший о земном млекопита-
ющем Рэндольфе Картере, в которого ему опять придется
воплотиться, и Рэндольф Картер, боящийся существа с клеш-
нями, которым он когда-то был и вновь сделался, попав на
эту планету.
— Его пребывание на Йаддите, где время текло совсем
иначе, само по себе заслуживает подробного рассказа,— ох-
рипшим от усталости голосом проговорил Свами. — Он мно-
го путешествовал, посетил планеты Стронти, Мтуру и Кат,
добрался до миров двадцати восьми галактик. Картер об-
летел эти галактики в световом корабле-оболочке, которыми
пользовались выходцы с Йаддита. С помощью серебряного
ключа и символов, известных магам на его новой планете,
он вернулся на целые зоны в прошлое и смог проникнуть
в будущее. Ему пришлось сражаться с мерзостными беле-
сыми дхоулами в древних туннелях, избороздивших Йа-
ддит. Немало дней он провел в библиотеках, с восторгом
изучая мудрые откровения десяти тысяч существующих
и погибших миров, беседовал с лучшими умами Йаддита,
в том числе и со старейшинами Буо. Зкауба никому не
говорил, какие изменения претерпело его «я», но когда на
первый план выступала частица Рэндольфа Картера, она
думала только о возвращении на Землю и неустанно иска-
ла способы воплощения в прежний, человеческий, облик,
вспоминала забытые слова и старалась произносить их вслух,
хотя гортань клешнерукого существа была к этому плохо
приспособлена.
Частица Картера испытала ужас, обнаружив, что сереб-
ряный ключ не в состоянии вернуть ей человеческое обли-
чье. Она слишком поздно догадалась, соединив обрывки
сновидений и данные из манускриптов мудрецов Йаддита,
что ключ, изготовленный на Земле, в Гиперборее, мог из-
менять лишь угол наклона плана человеческого сознания.
Однако ему был подвластен планетарный угол наклона,
[351]
и с его помощью частица Картера могла путешествовать во
времени, не меняя своей телесной оболочки. Неразгадан-
ные символы многократно увеличивали силы серебряного
ключа, но эти секреты когда-то в давние эры знали только
на Земле, а магам с Йаддита они так и остались недоступ-
ны. Все тайны содержались в пергаментном свитке, его за-
писи на непонятном языке разъясняли, что должен делать
очутившийся в иных мирах для возвращения на Землю.
Но, как известно, Картер не взял с собой ни резную шка-
тулку, ни свиток и теперь горько сетовал на свое легкомыс-
лие. Бытие недаром предупредило его о том, что он должен
помнить смысл этих символов, полагая, что он успел их
познать.
Он без устали размышлял, удастся ли ему использовать
внушающую страх премудрость Йаддита для возвращения
в бездну, к всемогущему Бытию. Теперь он сумел бы рас-
шифровать многие письмена загадочного свитка, но на но-
вой планете потерянный шанс обернулся горькой насмеш-
кой. Порой, когда его оттесняла частица Зкаубы, Картер
забывал о Земле и успокаивался.
Миновали долгие века и тысячелетия, которые не в си-
лах охватить человеческий разум, ибо обитатели Йаддита
по нашим меркам могли считаться сверхдолгожителями.
После многих превращений и событий, потрясших планету,
частица Картера как будто возобладала над частицей Зка-
убы. Добившись превосходства, Картер принялся вычис-
лять расстояние, отделяющее Йаддит от Земли, и время,
которое должно занять его возвращение. Цифры оказались
поистине колоссальными — зоны световых лет! — но усво-
енная Картером премудрость йаддитов дала ему возмож-
ность справиться с вычислениями. В сновидениях он не
однажды спускался на Землю, узнав о нашей планете мно-
го нового и доселе неизвестного. Однако формула на свит-
ке так и не предстала перед ним.
Тогда он решился на отчаянный шаг — побег с Йаддита.
Картер нашел зелье, способное навеки усыпить частицу Зка-
убы, не затронув при этом ни его воспоминаний, ни позна-
ний. Дерзкий план понемногу начал осуществляться. Ему
I 352 ]
предстояло путешествие в корабле-оболочке из световых
волн, на которое не отважился бы ни один из обитателей
Йаддита. Полет сквозь безымянные зоны вселенной и не-
обозримые просторы галактики к Солнечной системе, а от
нее к Земле. Попав на Землю пусть даже в обличии иноп-
ланетянина с клешнями, он надеялся отыскать пергамент-
ный свиток, оставленный им в машине неподалеку от Арк-
хема, разгадать смысл его таинственных надписей и с его
помощью, а также с помощью серебряного ключа снова стать
человеком.
Он тщательно готовился к своему побегу и помнил о
подстерегающих его опасностях. Картер знал, что, когда пла-
нетарный угол наклона совместится с нужной эпохой (в
полете он не мог этого сделать), жизнь на Йаддите подой-
дет к концу и на планете станут господствовать выползшие
из нор дхоулы. Он понимал, что тогда просто не сможет
улететь. Картеру также было ясно, что долгое путешествие
означает приостановку его собственного существования и
только так — с отключенной энергией жизни — он выдер-
жит века полета через немыслимые бездны. Но даже если
его побег удастся, ему придется выработать иммунитет про-
тив земных бактерий, сулящих гибель выходцу с Йаддита.
А на Земле он должен будет надежно замаскироваться под
человека, пока не отыщет свиток и не вернет себе прежнее
обличье. Иначе он вызовет у людей ненависть и страх, и
его попытаются уничтожить. К тому же ему понадобятся
золотые слитки, которые, к счастью, в избытке имелись на
Йаддите.
Он преодолел все препятствия. Нашел прочный корабль-
оболочку из световых лучей, способный выдержать неверо-
ятное перемещение во времени и пространстве. Проверил
вычисления и внушил себе сны о Земле, пытаясь как мож-
но точнее приблизиться к 1928 году. Справился с трудней-
шей задачей, отключив в себе жизненную энергию. Обна-
ружил болезнетворные бактерии и подготовился ко всевоз-
можным перегрузкам. Смастерил отличную восковую маску
и облачился в мешковатый костюм, в котором выглядел
вполне по-человечески. Узнал, какими чарами можно за-
12 Тварь
[ 353 ]
щититься от дхоулов при отлете с мертвой, угрюмой пла-
неты. Сумел запастись снадобьями, неизвестными на Зем-
ле, чтобы подчинить себе частицу Зкаубы. И, наконец, раз-
добыл несколько золотых слитков для безбедной жизни на
Земле.
В день побега он все еще не был уверен, удастся ли ему
взлететь. Его томили дурные предчувствия. Но вот проби-
ли последние минуты, и он поднялся по ступенькам в ко-
рабль-оболочку, предупредив инопланетян, что отправляет-
ся в путешествие на тройную звезду Нитон. Забравшись в
узкий футляр из сверкающего металла, он сел и повернул
серебряный ключ. День выдался темным, пасмурным, и в
момент отлета он почувствовал сильнейшую боль. Ему по-
казалось, что космос закружился в хороводе и на черном
небе заплясали созвездия.
Боль прошла, и он снова обрел равновесие. Холод меж-
звездных бездн сковывал лишь блестящую поверхность ко-
рабля, и Картер видел, что парит в свободном пространстве,
а металлические ступеньки, по которым он поднялся, при-
шли в негодность и отлетели несколько лет назад. Корабль
пронесся над омертвевшим Йаддитом. Гигантские дхоулы
вырвались из нор, и планета стала разваливаться на части.
Когда он взглянул вниз, одно из чудищ поднялось на семь-
сот футов и попыталось дотянуться до него своими белесы-
ми липкими конечностями, но его чары победили эту не-
чисть и он остался цел и невредим.
¥П
Рассказ Свами Чандрапутры подходил к концу. Он по-
прежнему говорил четко и неторопливо, но его странный
голос от усталости сделался совсем глухим и сиплым. Ста-
рый слуга-негр так и не вернулся в таинственную гостиную,
а хозяин и гости не сводили пристального взгляда с индуса.
— Господа, — продолжал он, — я не прошу вас верить
мне на слово и готов представить доказательство. Надеюсь,
оно убедит вас, и вы признаете правоту мифа о тысячах
[ 354 ]
световых лет — тысячах лет времени и бессчетных билли-
онах миль, которые Рэндольф Картер одолел в пространст-
ве. Тогда он был инопланетянином, чуждым нашему миру,
и летел в сверкающем корабле-оболочке из электроакгив-
ного металла. Он точно распланировал все стадии путеше-
ствия, и его сознание постепенно воскресало к жизни, но
полное пробуждение должно было наступить на Земле и
хронологически совпасть с 1928 годом.
Он с нетерпением ждал этого момента и знал, что на-
всегда запомнит его. Не надо забывать, господа, что до по-
гружения в многовековой сон он в полном сознании прожил
несколько земных тысячелетий среди небывалых чудес пла-
неты Йаддит. В пути он страдал от лютой стужи и ему
снились мрачные, зловещие сны. Он смотрел на небо через
иллюминаторы корабля-оболочки и видел звезды, созвез-
дия и туманности. Их очертания напомнили ему о той поре,
когда он, стоя на земле и подняв голову, окидывал взгля-
дом безмолвный ночной небосвод.
Когда-нибудь о его путешествии в пределы Солнечной
системы можно будет рассказать со всеми подробностями.
Он заметил на ее краю планеты Кайнарт и Юггот, пронесся
рядом с Нептуном, и перед ним на мгновение мелькнуло
белое пятно, сходное с дьявольским грибообразным нарос-
том. Туманы, окутавшие Юпитер, поведали ему секрет, ко-
торый он не вправе разглашать. На одной из планет-спут-
ников перед ним предстало ужасное зрелище, и он успел
разглядеть развалины циклопических плит на красноватом
диске Марса. Приблизившаяся Земля показалась ему по-
хожей на многократно увеличенный тонкий полумесяц. Он
снизил скорость, хотя волнение, охватившее его перед встре-
чей с родными краями, заставляло Картера считать каждую
минуту. Мне трудно передать, какие чувства он испытывал.
Картер неторопливо парил в верхних слоях земной атмо-
сферы и ждал, когда над Западным полушарием взойдет
солнце. Он хотел приземлиться в том месте, откуда поки-
нул Землю, — рядом со Змеиным Логовом, на холмах за
Аркхемом. Если кому-то из вас приходилось надолго остав-
лять дом, а я знаю, что одному из вас приходилось, — вы
[ 355 ]
поймете, как растрогал Картера пейзаж Новой Англии с
плавными очертаниями холмов, огромными вязами, разрос-
шимися садами и старыми каменными стенами.
На рассвете он высадился на лужайке усадьбы Картеров
и был благодарен тишине и одиночеству. Как и перед его
отъездом, стояла осень, любимое время года Картера. На
холмах пахло скошенными травами. Он поднялся с кораб-
лем-оболочкой на вершину, подошел к Змеиному Логову,
но не смог втащить корабль в грот через узкую расщелину.
Там же он переоделся и скрыл лицо восковой маской. Обо-
лочка хранилась в пещере более года, пока обстоятельства
не заставили Картера перепрятать ее понадежнее.
Он пешком отправился в Аркхем, пытаясь держаться пря-
мо и ступать как человек, хотя каждый шаг давался ему с
большим трудом. В банке он обменял золото и задал несколь-
ко вопросов, сказав, что он иностранец и плохо владеет анг-
лийским языком. Картер выяснил, что идет 1930 год и, следо-
вательно, он ошибся в расчетах, опоздав на два года.
Конечно же, его положение было ужасным. Он не мог
открыто заявить о себе и сказать, что вернулся на Землю
из межпланетного путешествия. Настороженность не поки-
дала его ни на минуту, вдобавок он привык к иной пище
и был вынужден скрывать от посторонних неземные сна-
добья, усыпившие частицу Зкаубы. Картер чувствовал, что
должен действовать без промедления. Он переехал в Бос-
тон и снял квартиру в одном из беднейших кварталов Вест-
Энда. Жил он очень скромно и уединенно, когда до него
начали доходить слухи о наследстве Рэндольфа Картера и
разделе его имения. Он узнал о стремлении мистера Эспи-
нуолла как можно быстрее осуществить этот раздел между
родственниками и о благородстве мистера де Мариньи и
мистера Филлипса, которые пытаются ему противостоять. —
Индус поклонился, но выражение его смуглого, обрамлен-
ного густой бородой лица по-прежнему оставалось непро-
ницаемым. — Окольными путями Картеру удалось раздо-
быть копию пропавшего свитка, — продолжал Свами, — и
он принялся его расшифровывать. Рад сообщить вам, что
сумел ему в этом помочь. Он обратился ко мне, как только
[ 356 ]
приступил к расшифровке, и познакомился через меня с
другими мистиками, живущими в разных концах света. Я пе-
ребрался в Бостон и поселился вместе с ним в гнусной
дыре на Чемберс-стрит. А что касается свитка, то сейчас
я разъясню ряд деталей, поставивших в тупик мистера де
Мариньи. Позвольте мне заметить, — обратился к нему ин-
дус, — что язык этих иероглифов не наакальский, а р’лай-
ский — и на нем говорило отродье Ктулху, миллионы лет
назад спустившееся на Землю со звезд. Конечно, это пере-
вод. Гиперборейский оригинал появился еще на миллион
лет раньше и был написан на древнем языке тзат-йо.
Расшифровывать пришлось дольше, чем предполагал
Картер, однако он был полон надежд. В начале этого года
он сумел заметно продвинуться благодаря присланной из
Непала книге. Несомненно, скоро он преодолеет все труд-
ности и завершит работу. К сожалению, в последнее время
ему мешает одно препятствие. Зелья, усыпившие частицу
Зкаубы, подошли к концу. Но эту опасность не стоит пре-
увеличивать. Я убедил Картера, что ему нечего бояться. Он
обретает все большую власть над телом, так что Зкауба
если и пробудится, то возобладает лишь на короткий срок.
Эти периоды будут уменьшаться с каждым разом. Его мо-
жет взволновать и возродить к жизни лишь что-то из ряда
вон выходящее. К тому же он слишком одурманен и по-
этому не вмешивается в дела Картера. Впрочем, я не совсем
точен. Однажды он попробовал вмешаться и стал искать
металлический корабль-оболочку, чтобы вернуться в нем
на Йаддит. Он уже был близок к цели, но Картер опередил
его и перепрятал корабль в новый тайник, когда частица
Зкаубы опять погрузилась в сон. Она никому не причинила
вреда, только испугала нескольких соседей и навеяла кош-
марные сны живущим в Вест-Энде полякам и литовцам,
которые начали распространять слухи о чудовищах. Части-
ца Картера неизменно побеждала частицу Зкаубы, хотя та
несколько раз срывала маску, и мы собирали ее по частям,
склеивали и вновь тщательно пригоняли к лицу. Я видел,
каков Картер без маски, и поверьте мне, это страшное зре-
лище.
[ 357 ]
Месяц назад Картеру попалось на глаза объявление о
предстоящей встрече друзей и родственников, и он понял,
что должен непременно спасти свое имение. Он не может
ждать, пока расшифрует свиток и примет человеческий об-
лик, и потому поручил мне явиться сюда и действовать в
его интересах.
Господа, я со всей ответственностью заявляю, что Рэн-
дольф Картер не умер, но временно находится в состоянии,
далеком от нормы. Через два или три месяца он будет вы-
глядеть как следует. Тогда он просто-напросто потребует
имение под свое попечительство. Я располагаю доказатель-
ством и, если потребуется, готов его представить, поэтому,
принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, про-
шу перенести ваше заседание на неопределенный срок
VIII
Де Мариньи и Филлипс как загипнотизированные гля-
дели на индуса, а Эспинуолл пару раз хмыкнул и что-то
пробурчал. Неприязнь старого юриста к собравшимся мис-
тикам переросла в открытое негодование. Перестав сдержи-
ваться, он стукнул по столу кулаком с набухшими апоп-
лексическими венами и когда заговорил, его речь походила
на злобный лай.
— Сколько еще терпеть этот балаган? Битый час я слу-
шал психопата или мошенника. Удивляюсь, как у него хва-
тает наглости заявлять, что Рэндольф Картер жив, и требо-
вать без каких-либо оснований отложить раздел имущества!
Де Мариньи, почему вы не выгоните негодяя? Неужели вы
хотите, чтобы мы стали жертвами шарлатана или сумасшед-
шего?
Де Мариньи спокойно поднял руку и негромко произнес:
— Не надо так волноваться. Мы никуда не торопимся.
Давайте все обсудим и уясним положение вещей. Согласен,
это весьма необычная история, но я, как человек не совсем
несведущий в мистике, не считаю ее невозможной. Скажу
больше, с 1930 года я регулярно получал письма от Свами
[ 358]
и берусь утверждать, что сегодня он повторил все, о чем
шла речь в нашей переписке.
Он сделал паузу, и в спор вмешался мистер Филлипс:
— Свами Чандрапутра говорил о доказательствах. Я то-
же извлек из этой истории немало важного и добавлю, что в
последние два года, подобно мистеру де Мариньи, переписы-
вался со Свами, и мне знаком его рассказ. Правда, некоторые
выводы кажутся мне чересчур смелыми, и я хотел бы уви-
деть то наглядное доказательство, о котором он упомянул.
Бесстрастное лицо Свами впервые оживилось. Он достал
из кармана своего просторного пиджака какую-то вещь и мед-
ленно отозвался:
— Мне известно, что никто из вас не видел своими гла-
зами серебряный ключ, но мистеру де Мариньи и мистеру
Филлипсу он известен по фотографиям. Ну, как, это вам
что-то напоминает?
Он неуклюже вытянул руку в длинной белой перчатке
и положил на стол тяжелый ключ из потускневшего сереб-
ра около пяти дюймов в длину, производивший странное,
экзотическое впечатление и весь испещренный непонятны-
ми надписями. Де Мариньи и Филлипс смотрели на него,
затаив дыхание.
— Вот он! — воскликнул де Мариньи — Точно такой,
как на фотографии. Трудно ошибиться!
Но Эспинуолл тотчас возразил:
— Дураки! Какое же это доказательство? Если ключ дей-
ствительно принадлежал моему кузену, то пусть этот ино-
странец — этот чертов черномазый — расскажет, как он к не-
му попал! Рэндольф Картер исчез вместе с ключом четыре
года назад, и мы о нем ничего не знаем. Может быть, его
ограбили и убили? Он сам был полусумасшедшим и общал-
ся со всякими полоумными. Эй, черномазый, как тебе до-
стался ключ? Ты что, убил Рэндольфа Картера?
— Не забывайтесь, мистер Эспинуолл. Я мог бы предъ-
явить вам еще одно доказательство, но боюсь, оно никого не
обрадует. Давайте рассуждать ясно и трезво. Вот бумаги, на-
писанные Рэндольфом Картером после возвращения на Зем-
лю в тысяча девятьсот тридцатом году. Можете мне поверить.
[ 359 ]
Он вынул длинный конверт и передал его разгневанно-
му адвокату. Де Мариньи и Филлипс неотступно следили
за ним, не в силах скрыть растерянности и какого-то вос-
торженного изумления.
— Конечно, его почерк нелегко разобрать, но нужно по-
мнить, что сейчас у Рэндольфа Картера нет рук и ему было
очень тяжело писать. — Эспинуолл торопливо пролистал
бумаги и заметно смутился, однако по-прежнему был на-
строен решительно. В воздухе словно повисло напряжение,
а неземной ритм похожих на гроб часов показался де Ма-
риньи и Филлипсу просто дьявольским, хотя адвокат, судя
по всему, не обращал на него внимания.
— Похоже на искусную подделку — наконец произнес
он — Ну а если это не подделка, то, возможно, Рэндольфа
Картера похитили какие-то мошенники и он в их полной
власти. Нам нужно немедленно арестовать этого шарлата-
на. Вы вызовете полицию, де Мариньи?
— Нам некуда торопиться, — повторил хозяин дома. —
Не думаю, чтобы этим делом заинтересовалась полиция.
Мы и сами можем все выяснить. Мистер Эспинуолл, этот
джентльмен — известный и многого достигший мистик. По
его словам, он доверенное лицо Рэндольфа Картера. Удов-
летворит ли вас, если он ответит на несколько вопросов,
понятных лишь посвященным. Я знаю Картера и смогу за-
дать эти вопросы. Позвольте мне взять книгу и проверить
по ней, лжет он или говорит правду.
Он встал и направился к двери библиотеки. Ошелом-
ленный Филлипс, не отдавая отчета в своих действиях, по-
следовал за ним. Эспинуолл остался на месте и продолжал
пристально смотреть на индуса, возмущавшего его своим
бесстрастием. Когда Чандрапутра вновь положил в карман
серебряный ключ, юрист неожиданно вскрикнул:
— Боже мой! Наконец-то я понял! Этот негодяй замас-
кирован. Я с самого начала не поверил, что он индус. У не-
го не лицо, а маска! Меня не проведешь, он сам все сказал.
Неужели вы не заметили, что его лицо неподвижно? Этот
малый — обычный мошенник! И вовсе он не иностранец.
Я следил за тем, как он говорит. Он — настоящий янки.
[ 360 ]
Поглядите на его перчатки. Он все предусмотрел и знает,
что отпечатки пальцев могут остаться на столе. Черт побе-
ри, я сорву с него эту маску...
— Стойте! — Хриплый и какой-то чужеродный голос
Свами испугал бы сейчас любого человека. — Я уже гово-
рил, что у меня есть другое доказательство и в случае не-
обходимости я могу им воспользоваться. Я предупреждал,
чтобы меня не провоцировали. Старый придира прав. Я не
индус. Это маска, и под ней нет человеческого лица. Осталь-
ные тоже догадались об этом, я почувствовал несколько
минут назад, что они все поняли. Вы меня слышали, Эрнст.
Если я сниму маску, пеняйте на себя. А теперь могу вам
признаться. Я — Рэндольф Картер.
Все оцепенели от неожиданности. Де Мариньи и Фил-
липс замерли у двери на другом конце комнаты и наблюда-
ли за выражением побагровевшего лица Эспинуолла. Они
видели, как человек в тюрбане поднялся и подошел к юрис-
ту. Безумное тиканье часов сделалось невыносимым, а клу-
бы дыма и раскачивающиеся гобелены закружились в пляс-
ке смерти. Эспинуолл чуть не задохнулся от дымовой заве-
сы, но собрался с силами и прервал молчание:
— Нет, негодяй, меня не запугаешь! Ты не хочешь со-
рвать маску, и для этого у тебя есть немало причин. Воз-
можно, мы сразу узнаем, кто ты такой. Но я сорву ее с
тебя...
Свами схватил его за руку, и юрист вскрикнул от боли и
удивления. Сам лжеиндус тоже закричал, и когда его вопль
негодования сменился необъяснимым грохотом и жужжани-
ем, де Мариньи, ринувшийся к нему, остановился на полпу-
ти. Ярость исказила багровое лицо Эспинуолла. Он поднял
свободную руку и вцепился противнику в бороду. Ему уда-
лось крепко ухватить ее, и восковая маска выбилась из-под
тюрбана. Эспинуолл поймал ее на лету и зажал в кулаке.
Юрист в ужасе вскрикнул, и Филлипс с де Мариньи
увидели, как его лицо передернулось в страшной гримасе.
Он затрясся в конвульсиях, будто и впрямь столкнулся с
мертвецом. Тем временем лже-Свами отпустил его руку. Он
стоял не двигаясь и продолжая безумно жужжать, а потом
[361]
сменил позу, согнулся и, сразу утратив человеческий облик,
поплелся к часам в форме гроба, привычно отбивавшим кос-
мическое время. Он не оборачивался на ходу, чтобы никто
не смог разглядеть его без маски. Де Мариньи и Филлипс
не знали, что увидел старый юрист и от чего он испытал
столь сильный шок. Когда они посмотрели на Эспинуолла,
тот уже без чувств лежал на полу. Им стало ясно, что он
поборол чары ценой собственной жизни.
Де Мариньи повернулся, и перед ним оказалась спина
медленно двигавшегося Свами. С его вытянутой руки сле-
тела длинная белая перчатка. Клубы дыма сгустились, и де
Мариньи удалось заметить лишь что-то длинное и черное
на месте обнаженной кисти. Креол хотел было броситься
к странному пришельцу, но мистер Филлипс положил ему
руку на плечо.
— Не надо, — прошептал он. — Мы не знаем, чем это
нам грозит. Вспомните о его другой частице, о маге Зкаубе
с Йаддита...
Фигура в тюрбане поравнялась с часами, и они разли-
чили сквозь пелену дыма, как ее черные клешни неловко
ощупали высокую дверцу, расписанную иероглифами. За-
тем до них донесся резкий щелчок. Фигура вошла в похо-
жий на гроб футляр и захлопнула дверцу.
Де Мариньи не мог больше оставаться на месте, но ко-
гда он подбежал к часам и заглянул внутрь, там уже никого
не было. Безумное тиканье продолжалось, часы, как преж-
де, отбивали темный, космический ритм, отворявший врата
в иные миры. На полу валялась большая белая перчатка,
поодаль лежал мертвец, сжимавший в руке маску с боро-
дой, но таинственный пришелец вновь бесследно исчез.
Прошел год, но никто ничего не слышал о Рэндольфе
Картере. Вопрос с его именем так и не решился. На кон-
вертах старых писем, отправленных разным мистикам, зна-
чился бостонский адрес Свами Чандрапутры, и соседи по
дому подтвердили, что в 1930—1932 годах там действитель-
но проживал странный индус, но после поездки в Новый
Орлеан он не вернулся к себе, и больше его никто не видел.
[ 362 ]
Судя по описаниям, он был смуглым, с бесстрастным, слов-
но застывшим лицом и носил бороду. Впоследствии его
квартирному хозяину попалась на глаза очень похожая ма-
ска. Однако индуса никогда не подозревали в связи с при-
видениями, о которых шептались жившие в этом квартале
поляки и литовцы. В горы за Аркхемом на поиски метал-
лического корабля-оболочки отправилось несколько экспе-
диций, но найти его не удалось. А вот служащий Первого
Национального банка в Аркхеме хорошо запомнил чудако-
ватого человека в тюрбане, обменявшего золотые слитки
в октябре 1930 года.
Де Мариньи и Филлипс не знали, что делать, и теря-
лись в догадках. В конечном счете у них не было никаких
реальных доказательств. Они выслушали рассказ. Они ви-
дели ключ, который кто-то вполне мог скопировать с одной
из фотографий, оставленных Картером в 1928 году. Доку-
менты вызывали сомнение. Они видели незнакомца в ма-
ске, но никто из оставшихся в живых не сумел разглядеть,
что скрывалось за маской. Напряжение тогда достигло своего
апогея, клубы дыма от благовоний заволокли комнату, и
обоим могло померещиться, будто человек исчез в футляре
часов. Иначе говоря, они могли стать жертвой двойной гал-
люцинации, ведь индусы — известные мастера гипноза. Ло-
гика подталкивала к простому выводу. Свами — преступ-
ник и хотел завладеть имением Рэндольфа Картера. Одна-
ко вскрытие показало, что Эспинуолл умер от удара. Был
ли этот удар вызван только вспышкой гнева? Да и другие
подробности истории...
Этьен-Лоран де Мариньи часто сидит в большой гости-
ной, увешанной причудливыми гобеленами и окутанной клу-
бами дыма от благовоний, и с волнением прислушивается
к безумному ритму расписанных иероглифами, похожих на
гроб часов.
СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ ПОИСК
НЕВЕДОМОГО КАДАТА
Трижды Рэндольфу Картеру снился этот чудесный го-
род и трижды его вырывали из сна, когда он стоял непо-
движно на высокой базальтовой террасе. Весь в золоте, див-
ный город сиял в лучах закатного солнца, освещавшего стены,
храмы, колоннады и арочные мосты, сложенные из мрамо-
ра с прожилками, фонтаны с радужными струями посреди
серебряных бассейнов на просторных площадях и в благо-
уханных садах; широкие улицы, тянущиеся между хрупки-
ми деревьями, мраморными вазами с цветами и статуями
из слоновой кости, что выстроились сверкающими рядами;
а вверх по крутым северным склонам карабкались уступа-
ми вереницы черепичных крыш и старинные остроконеч-
ные фронтоны — вдоль узких, мощенных мшистой брус-
чаткой переулков. То был восторг богов, глас божествен-
ных труб и бряцанье бессмертных кимвалов. Тайна объяла
его, точно тучи легендарную безлюдную гору, и, покуда
ошеломленный и мучимый неясным предчувствием Картер
стоял на кромке горной балюстрады, его мучили острая
тревога почти что угасших воспоминаний, боль об утрачен-
ном и безумное желание вновь посетить некогда чарующие
и покинутые им места.
Он знал, что когда-то этот город имел для него некое
высокое значение, хотя в каком жизненном цикле или в
какой инкарнации он посещал его и было ли то во сне или
наяву, он не мог сказать точно. Неясным образом видение
этого города вызвало отблески давно позабытой поры юнос-
ти, когда удивление и удовольствие пронизывали таинство
дней, а рассвет и закат равно полнились пророчествами под
пронзительные звуки лютни и песни, распахивая ярящиеся
[ 364 ]
врата к новым и еще более удивительным чудесам. Но каж-
дую ночь Картер стоял на этой высокой мраморной терра-
се, украшенной диковинными вазами и резными перилами,
и глядел на тихий предзакатный город, исполненный кра-
соты и неземного смысла, ощущая бремя власти тирани-
ческих богов своих грез; ибо никоим образом он не мог ни
покинуть эту возвышенность, ни спуститься по широким
мраморным ступеням, бесконечно сбегающим вниз — туда,
к объятым старинными ведьмовскими тайнами улицам, что
властно манили его к себе.
Когда же он пробудился в третий раз, так и не осмелив-
шись спуститься по лестнице и прогуляться по тихим пред-
закатным улицам, он долго и истово молился тайным богам
своих грез, что гордо восседают над облаками, плывущими
мимо неведомого Кадата в холодной пустыне, куда не сту-
пала нога смертного. Но боги не дали ему ответа и не вы-
казали своей милости, как не подарили ему никакого бла-
гого знамения, когда он молился им во сне и самоотречен-
но звал их, прибегнув к помощи брадатых жрецов Нашта
и Каман-Та, чей пещерный храм с огненными колоннами
находится неподалеку от врат в реальный мир. Казалось,
однако, что его молитвы сослужили ему плохую службу,
ибо уже после первой из них он вдруг вообще перестал
видеть чудесный город, точно прошлые три встречи с ним
были лишь случайными миражами или оптическими иллю-
зиями, и он узрел их в нарушение некоего тайного плана
или вопреки воле богов.
Наконец, устав от томления по этим сверкающим предза-
катным улицам и загадочным горным проулкам, вьющимся
меж древних черепичных крыш, и не способный ни во сне,
ни наяву прогнать их от своего мысленного взора, Картер
решил отправиться с дерзкой мольбой туда, куда еще никог-
да не хаживал ни один человек, пересечь во тьме льдистые
пустыни и попасть туда, где неведомый Кадат, сокрытый в
облаках и увенчанный невообразимыми звездами, хранит во
мраке вечной тайны ониксовый замок Великих богов.
Погрузившись в легкий сон, он одолел семьдесят сту-
пенек к пещере огня и рассказал о своем замысле брадатым
[ 365 ]
жрецам Нашту и Каман-Та. Но жрецы покачали венценос-
ными головами и предрекли ему смерть его души. Они
заметили, что Великие уже проявили свою волю и не лю-
бят, когда их тревожат назойливыми мольбами. Они напо-
мнили ему также, что ни один человек никогда не был на
Ладате и никто даже не догадывался, в какой части миро-
здания он находится — то ли в мире грез, обнимающем
заш зримый мир, то ли в тех далеких мирах, что окружают
какой-нибудь загадочный спутник Фомальгаута или Аль-
дебарана. Если же в мире наших снов, то его, вероятно,
можно достичь, ибо лишь трем смертным, с тех пор как
возникло время, удалось пересечь черные бездны к сонным
мирам, но из этих троих двое вернулись безумцами. В сво-
их путешествиях они встретили бесчисленные испытания,
а напоследок их ожидал несказанный ужас, который невы-
разимо бормотал что-то из-за пределов стройного космо-
са — оттуда, куда не достигают наши сны; тот последний
бесформенный кошмар в средоточии хаоса, который бого-
мерзко клубится и бурлит в самом центре бесконечности —
безграничный султан демонов Азатот, имя которого не ос-
мелятся произнести ничьи губы, кто жадно жует в непо-
стижимых, темных покоях вне времени под глухую, сводя-
щую с ума жуткую дробь барабанов и тихие монотонные
всхлипы проклятых флейт, под чей мерзкий грохот и про-
тяжное дудение медленно, неуклюже и причудливо пляшут
гигантские Абсолютные боги, безглазые, безгласные, мрач-
ные, безумные Иные боги, чей дух и посланник — ползу-
чий хаос Ньярлатхотеп.
Обо всем этом предупредили Картера жрецы Напгг и
Каман-Та в пещере огня, но он тем не менее не изменил
своего решения найти богов на неведомом Кадате в холод-
ной пустыне, где бы он ни находился, и выпросить у них
прозрение, и память, и пристанище в чудесном предзакат-
ном городе. Картер знал, что путешествие его будет нелег-
ким и долгим и что Великие ему воспротивятся, но, будучи
старожилом мира грез, он понадеялся на помощь многих
своих полезных воспоминаний и ухищрений. Итак, испро-
сив необходимого благословения у жрецов и тщательно об-
[366]
думав свои маршрут, он отважно преодолел семьсот ступе-
ней к вратам Глубокого Сна и вошел в зачарованный лес.
На потаенных тропинках этой непроходимой чащи, где
низкие толстостволые дубы сплетают протянутые друг к
другу ветви и диковинные грибы на их стволах испускают
таинственное сияние, обитают хитрые и необщительные зу-
ги, которым ведомо много темных тайн сонного мира и
кое-какие тайны мира явного, ибо сей лес двумя опушками
подступает к жилищам людей, хотя где именно — сказать
нельзя. Там, куда пробираются зуги, множатся необъясни-
мые слухи, происходят непонятные события и исчезают лю-
ди, так что очень даже хорошо, что они не могут удаляться
от пределов сновидческого мира. Однако по* приграничным
областям сновидческого мира они перемещаются свободно,
порхая там крошечными коричневыми невидимками и при-
нося на хвосте занятные байки, которыми потом обмени-
ваются, коротая часы у огня в своем любимом лесу. Боль-
шинство из них обитает в земляных норах, кое-кто населяет
стволы больших деревьев, и хотя в основном они питаются
древесными грибами, ходят слухи, что они любят полако-
миться и человечинкой, в телесном или бесплотном обли-
чье, так как совершенно точно известно, что многие спящие
вступали в пределы леса и более назад не возвращались.
Картер тем не менее не испытывал страха, ибо он был опыт-
ным сновидцем и давно выучил их стрекочущий язык и
заключил с ними немало уговоров; и, в частности, обнару-
жил с их помощью чудесный город Селефаис в Оот-Наргае
за Танарианскими горами, где половину года владычеству-
ет великий царь Куранес, человек, при жизни известный
ему под другим именем. Куранес был одним из тех, кто
совершил путешествие в зазвездные бездны, но единствен-
ный вернулся оттуда с ясным рассудком.
Продвигаясь по низким фосфоресцирующим туннелям
меж гигантских деревьев, Картер издавал стрекот, подра-
жая зугам, и напрягал слух в ожидании их отклика. Он
помнил, что одно поселение этих тварей находится в самом
центре леса, где выложенный круг мшистых валунов на
месте старой вырубки хранит память о древних и куда бо-
1367 1
лее страшных обитателях, ныне прочно позабытых, — и к
этому-то кругу камней он и устремил свои стопы. Он дер-
жал путь мимо диковинных грибов, которые по мере при-
ближения к страшному кругу камней, где древние твари
устраивали свои пляски и приносили жертвоприношения,
казались значительно более тучными и разросшимися. На-
конец в ярком сиянии толстых и сочных древесных грибов
обнаружилась угрюмая зелено-серая глыба, устремленная
ввысь и теряющаяся из виду над куполом леса. Это был
первый из каменных колоссов ритуального круга, и Картер
понял, что он недалеко от деревни зугов. Возобновив свой
стрекот, он стал терпеливо ждать, и в конце концов его
терпение было вознаграждено появлением мириадов глаз,
вперивших в него свой взор. Это были зуги, ибо сначала
можно увидеть их зловещие глаза, а потом уж различить
скользкие коричневатые тельца.
И вот они высыпали роем из потаенных нор и древесных
стволов, и скоро вся тускло освещенная поляна кишела этими
тварями. Кто-то из самых дерзких грубовато теребил Картера,
а один даже нагло ущипнул его за ухо, но этих негодников
очень быстро окоротили старейшины. Совет Мудрых, узнав
пришельца, предложил ему бурдюк древесного сока, добытый
из необычайного дерева-привидения, что выросло из упавшего
с луны семени, и, пока Картер чинно пил предложенный ему
напиток, завязалась весьма странная беседа. Зуги, к несчастью,
не знали местонахождения Кадата и даже не могли сказать, об-
ретается ли холодная пустыня в мире наших снов или в каком-
либо ином мире. Слухи о Великих богах приходили отовсюду,
и было очевидно лишь то, что скорее их можно узреть на высо-
ких горных пиках, нежели в долинах, ибо на этих вершинах,
когда луна высоко, а тяжелые облака клубятся внизу, они пус-
каются в свой ностальгический танец.
А потом один очень древний зуг вспомнил нечто, о чем не
слыхивали прочие, и сказал, что в Ултаре, за рекой Скай, до
сих пор находится последний список тех невероятно древних
Пнакотикских рукописей, что были составлены наяву мужа-
ми в позабытых арктических царствах и принесены в страну
снов, когда косматый каннибал Гнофкес победил многохра-
[ 368 ]
мый Олатое и убил всех героев земли Ломар. Эти манускрип-
ты, по его словам, могли поведать много о богах, и, кроме то-
го, в Ултаре были люди, которым довелось видеть знаки бо-
гов, и среди них один старый жрец, который взошел на вели-
кую гору, дабы узреть танцующих богов при лунном свете.
Он, однако, не сумел достичь своей цели, а вот его спутник
сумел и сгинул в безвестности.
Итак, Рэндольф Картер поблагодарил зугов, и те отве-
тили ему дружелюбным стрекотом и дали ему на дорогу
еще один бурдюк с вином из сока лунного дерева, и он
отправился в путь по фосфоресцирующему лесу, туда, где
быстрая Скай стремит свои потоки вниз по склону Лерио-
на, а на равнине разбросаны Хатег, Нир и Ултар. Следом
за ним, незримо порхая за его спиной, устремилось несколько
любопытных зугов, которым хотелось узнать, что за страсть
овладела гостем, и потом рассказать об этом своим сопле-
менникам. По мере того как Картер удалялся от деревни,
громадные дубы теснились все плотнее, и он внимательно
искал глазами то место, где стена дубов должна была рас-
ступиться, чтобы перед ним возникли древние высохшие
или засыхающие стволы, торчащие между невиданно гус-
тых грибов, гнилой плесени и полых стволов своих падших
собратьев. Там он должен был свернуть резко в сторону,
ибо на том самом месте покоится на земле огромная ка-
менная глыба, и те, кто отважился к ней приблизиться,
говорили, что в нее вмуровано железное кольцо диаметром
в три фута. Помня о древнем круге из мшистых каменных
глыб и о том, для чего он был тут воздвигнут, зуги не
рисковали надолго задерживаться у каменной глыбы с же-
лезным кольцом, ибо понимали, что забвение вовсе не обя-
зательно означает смерть, и не горели желанием увидеть,
как каменная глыба медленно сдвигается со своего места.
Картер свернул в нужном месте и услыхал позади пере-
пуганный стрекот робких зугов. Он предвидел, что они пус-
тятся за ним следом, поэтому не удивился, ибо рано или
поздно привыкаешь к странностям поведения этих пытли-
вых созданий. Когда он подошел к лесной опушке, сгусти-
лись сумерки, а теперь посветлевшее небо подсказало ему,
[ 369 ]
что близится рассвет. Над тучными лугами, сбегающими к
водам Ская, поднимался дымок из печных труб — повсюду
виднелись заросли живой изгороди, вспаханные поля и со-
ломенные крыши мирных хижин. Один раз он подошел к
колодцу напиться, и собаки в испуге облаяли невидимых
зугов, ползущих за ним в траве. Подойдя к другому двору,
где было многолюдно, он спросил о богах, верно ли, что
они часто пускаются в пляс на Лерионе, но фермер и его
жена в ответ лишь изобразили знак Старцев и показали
ему дорогу к Ниру и Ултару.
В полдень он прошел по широкой улице Нира, который
некогда уже посещал во сне и который стал тогда конеч-
ным пунктом его маршрута, а вскоре после того он вышел
к большому каменному мосту через Скай, тому самому, в
чей центральный пролет каменщики, когда строили его три-
надцать веков назад, вмуровали жертву — живого человека.
Когда он перешел на другой берег, многочисленные кошки
(при виде сопровождающих его зугов они воинственно вы-
гнули спины) возвестили о близости Ултара, ибо в Ултаре,
согласно древнему непререкаемому закону, человек не вправе
убить кошку. Окрестности Ултара являли приятное глазу
зрелище: зеленые коттеджики и обнесенные аккуратными
заборами фермерские угодья, — а еще приятнее был вид
тихого городка со старинными островерхими крышами и
тяжелыми вторыми этажами с массивными балконами и бес-
численными печными трубами и узкими улочками, где меж
спинами отдыхающих кошек виднелись темные камни брус-
чатки. Невидимые зуги распугали всех кошек, а Картер
направился прямо к огромному храму Старцев, где, как
говорили, обитали жрецы и хранились старинные рукопи-
си. И едва оказавшись в этой стоящей на вершине высо-
чайшей горы Ултара древней круглой башне, чьи каменные
стены увиты густым плющом, он отыскал патриарха Атала,
который когда-то взошел на запретный пик Хатег-Кла и вер-
нулся оттуда целым и невредимым.
Аталу, восседавшему на кафедре из слоновой кости в
изукрашенном гирляндами алтаре в верхней части храма,
было от роду три века, но он сохранил удивительную яс-
I 370 ]
ность сознания и памяти. От него Картер узнал много ин-
тересного о богах и, самое главное — что они и впрямь
были единственными детьми Земли, немощно владычест-
вующими над нашим сновидческим миром и более нигде
не имеющими ни обиталища, ни власти. Они, по словам
Атала, способны внять молитве, коли находятся в хорошем
расположении духа, но нельзя даже помыслить о том, что-
бы подняться в их ониксовую крепость на вершине Кадата
в холодной пустыне. Это хорошо, что никому из смертных
не дано узнать местонахождение башен Кадата, ибо плоды
такого поиска были бы весьма удручающими. Спутника Ата-
ла по имени Барзай Мудрый за то только, что он поднялся
на всем известный пик Хатег-Кла, унесла неведомая сила
в небо, а он при этом отчаянно кричал и стенал. А что
касается неведомого Кадата, то последствия могут оказать-
ся куда страшнее, ибо хотя богов Земли иногда и может
превзойти мудрый смертный, они находятся под покрови-
тельством Иных богов из Внешнего мира, о которых лучше
вовсе не говорить. По меньшей мере дважды в мировой
истории Иные боги оставляли свой знак на древнем зем-
ном граните — первый раз в допотопные времена, как мож-
но догадаться по рисункам в самой древней и нечитабель-
ной части Пнакотикских рукописей, и второй раз на Хатег-
Кла, когда Барзай Мудрый попытался увидеть земных богов,
танцующих в лунном свете. Так что, добавил Атал, лучше
оставить богов в покое и тревожить их лишь смиренными
молитвами.
Картер, хотя и разочарованный советом Атала и тем,
что большой помощи от Пнакотикских рукописей и семи
загадочных книг Хсана ждать не приходится, не отчаялся.
Сначала он спросил старого жреца о чудесном предзакат-
ном городе, который можно увидеть с горной террасы, по-
лагая, что, вероятно, его можно отыскать и без помощи
богов, но Атал ничего не мог ему поведать. Возможно, ска-
зал Атал, это место обретается в его собственном мире снов,
а вовсе не в большом сновидческом краю, посещаемом мно-
гими, и, кроме того, логично предположить, что оно и вовсе
находится на другой планете. В таком случае боги Земли
[371]
не в силах стать ему провожатыми. Но, правда, скорее всего
это не так, ибо резкий обрыв сновидения ясно свидетель-
ствовал: то было нечто, что Великие хотели от него утаить.
И тогда Картер совершил недостойный поступок, пред-
ложив хозяину испить множество глотков лунного вина, ко-
торое зуги дали ему в дорогу, и старец стал чересчур разго-
ворчив. Утратив всякую осторожность, бедняга Атал выбол-
тал гостю много запретных вещей и, в частности, рассказал
ему о гигантском лике, который, судя по рассказам путеше-
ственников, выбит на скалистом склоне горы Нгранек, что
находится на острове Ориаб в Южном море, а также намек-
нул, что это то самое изображение, которое земные боги од-
нажды сделали по своему подобию в те дни, когда плясали
на той горе при свете луны. И еще он добавил, что черты
этого лика на скале весьма странны и всякий без труда их
запомнит, а потом узнает и что они, вне всякого сомнения,
несут в себе знаки принадлежности к истинному роду богов.
И теперь Картер понял, как полезно ему все то, что он
узнал, для поиска богов. Известно было, что, принимая то
или иное обличье, самые молодые из Великих частенько
вступали в любовную связь с дочерьми человеческими, так
что все крестьяне, живущие близ границ холодной пусты-
ни, где стоит Кадат, должны быть связаны с ними кровным
родством. Поэтому найти ту пустыню можно следующим
образом: отыскать каменный лик на Нгранеке, запомнить
его черты, а затем, точно перенеся их на бумагу, предпри-
нять поиски людей с теми же чертами. В тех местах, где
обнаружится наибольшее число похожих человеческих лиц,
и обитают боги, и если где-то близ деревни есть каменистая
пустыня, то в ней находится Кадат.
В таких укромных углах многое можно узнать о Вели-
ких, и те, в чьих жилах течет их кровь, наверняка унасле-
довали кое-какие обрывки воспоминаний, весьма полезных
для ищущего. Людям могут быть неизвестны их пращуры,
ибо боги не любят появляться среди людей, и нет никого,
кто бы воочию видел их лики, — это Картер осознал еще
до того, как пустился на поиски Кадата, но им должны
быть свойственны необычные возвышенные помыслы, не-
[ 372 ]
понятные для их соплеменников, и они должны петь о да-
леких краях и садах, не похожих на те, что всякому могут
привидеться во сне, отчего обыкновенные люди назовут их
глупцами, но из этих отрывочных сведений, вероятно, мож-
но узнать старинные тайны Кадата или уловить намеки на
чудесный предзакатный город, в котором боги хранят свои
тайны. И более того, в иных случаях кому-то удастся взять
в заложники какое-нибудь возлюбленное божье дитя или
даже полонить самого молодого бога, принявшего челове-
ческое обличье и живущего среди людей со своей невес-
той — какой-нибудь прехорошенькой крестьяночкой.
Атал, однако, не знал, как найти Нгранек на острове
Ориаб, и посоветовал Картеру идти берегом поющей Скай
к самому Южному морю, где не бывал ни один житель
Ултара, но откуда купцы приплывали на своих кораблях
либо приводили длинные караваны мулов, впряженных в
двуколки. Там есть великий город Дайлат-Лин, но в Улта-
ре о нем ходит дурная слава из-за черных галер с гребцами
в три ряда, что приплывают туда с грузом рубинов из не-
ведомых краев. Торговцы, которые сходят с этих галер и
торгуют с местными ювелирами, — самые обычные люди,
или почти что люди, но вот гребцов еще никому не дово-
дилось увидеть, и в Ултаре ропщут из-за того, что город-
ские купцы берут товар с приплывающих невесть откуда
черных кораблей, чьи гребцы никому не показываются.
Эти последние сведения Атал поведал уже в полудреме,
и Картер осторожно уложил его на инкрустированную эбе-
новым деревом лежанку и аккуратно расправил ему на гру-
ди бороду. Собравшись было уйти, он вдруг отметил про
себя, что его больше не сопровождает приглушенный стре-
кот, и подивился, отчего это зуги так внезапно уняли свое
любопытство и прекратили погоню. А потом он заметил
ултарских лоснящихся кошек, которые облизывались с не-
скрываемым удовольствием, и тут же вспомнил, что, пока
он беседовал со старым жрецом, с нижней части храма до
его слуха доносились приглушенное чавканье и кошачий
визг. Он также вспомнил, с какой кровожадностью самые
безрассудные из молодых зугов поглядывали на крошечно-
[ 373 ]
го черного котенка, сидящего посреди мостовой. И поскольку
Картер более всего на свете любил черных котят, он накло-
нился и стал гладить лоснящихся ултарских кошек, обли-
зывавших свои лапки, ничуть не печалясь из-за того, что
любопытные зуги более не будут сопровождать его в пути.
Солнце уже клонилось к закату, и Картер решил сде-
лать привал в древней харчевне, примостившейся на. кру-
том склоне, откуда открывался вид на городок внизу. И ко-
гда он вышел на балкон и бросил взгляд на океан красных
черепичных крыш, и мощеные улочки, и ласковые поля
вдали, загадочно купающиеся в косых лучах солнца, он по-
думал, что мог бы навечно поселиться в Ултаре, кабы не
воспоминания о потрясающем предзакатном городе, власт-
но влекущие его к новым неизведанным опасностям. А по-
том пала ночь, и розовые стены оштукатуренных фронтонов
стали фиолетовыми и обрели загадочный вид, а в старых
решетчатых оконцах один за другим вспыхивали крошеч-
ные желтые огоньки. В колокольне наверху зазвонили ме-
лодичные колокола, и первая звезда замерцала в небе над
лугами и над темными водами Скай. В ночи зазвучала пес-
ня во славу стародавних дней, и Картер стал слегка пока-
чивать головой в такт звукам лютни, которые неслись из-за
резных балконов и из мощенных мозаикой двориков скром-
ного Ултара. И в этот час сладкими могли бы показаться
даже голоса многочисленных ултарских кошек, кабы они
не умолкли, отяжелев после диковинной трапезы. Некото-
рые укрылись в тайных углах, которые ведомы только лишь
кошкам и, по словам деревенских жителей, располагаются
на обратной стороне луны, куда кошки допрыгивают с вы-
соких городских крыш, но один крошечный черный коте-
нок вскарабкался вверх по лестнице, вспрыгнул Картеру на
колени и стал урчать и играть, а когда путник улегся на-
конец на лежанку и приклонил голову на подушку, наби-
тую благоуханными дурманящими травами, котенок свер-
нулся калачиком у его ног.
Утром Картер присоединился к каравану купцов, дер-
жавших путь в Дайлат-Лин с грузом ултарской спряденной
шерсти и капусты с ултарских огородов. Шесть дней они бы-
[ 374 ]
ли в пути, под перезвон колокольцев двигаясь по ровной до-
роге вдоль Ская, останавливаясь на ночлег в старинных по-
стоялых дворах в сонных рыбацких поселках, а иногда прово-
дя ночь под звездным небом и вслушиваясь в доносящиеся с
дремлющей реки песни рыбаков. Окружающий пейзаж радо-
вал глаз: зеленые кустарники, и рощи, и живописные остро-
верхие домики, и восьмигранные громады ветряных мельниц.
На седьмой день на горизонте показалось перышко ды-
ма, и вскоре путники увидали высокие черные башни Дай-
лат-Лина, сложенные по преимуществу из базальтовых глыб.
Дайлат-Лин с его тонкими гранеными башнями издалека
казался похожим на мост гигантов, и улицы его были мрач-
ны и неприветливы. Там у многих пирсов теснилось нема-
ло печальных таверн, а в городе бродили диковинные мо-
ряки со всех концов света, а кое-кто, как поговаривали,
прибыл даже из портов, коим нет места на земле. Картер
опросил диковинно одетых горожан о горе Нгранек на ост-
рове Ориаб и узнал, что тут она всем хорошо известна. Из
порта Бахарна на том острове сюда прибывали корабли,
и один из них должен был вернуться туда через месяц, а
Нгранек находится всего-то в двух днях плавания от того
порта. Но мало кто видел каменный лик бога, потому что
он находится на труднодоступной стене Нгранека, которая
смотрит на острые утесы и долину, покрытую застывшей
лавой. Когда-то жители той части острова чем-то прогне-
вили богов, и те пожаловались Иным богам.
Непросто было выудить эти сведения у торговцев и мо-
ряков в тавернах Дайлат-Лина, потому что они предпочи-
тали шепотом рассказывать о черных галерах. Одна из этих
галер через неделю должна была прибыть в порт с грузом
рубинов, и горожане с ужасом ожидали дня, когда она бро-
сит здесь якорь. У сходивших с этих галер купцов были
огромные рты, а их тюрбаны, с торчащими над лбами дву-
мя верхушками, свидетельствовали о дурновкусии их вла-
дельцев. Их ноги были обуты в сандалии — короткие и
диковинные, каких не найти в Шести царствах. Но тревож-
нее всего была тайна, связанная с невидимыми гребцами.
Весла в три ряда сновали так быстро, так слаженно и так
[ 375 ]
мощно, что у стоящих на берегу зрителей по спине бежали
мурашки, и совсем уж странным казалось то, что корабль
неделями стоял в порту, его купцы вовсю торговали, а ко-
манду никто в глаза не видел. И владельцы дайлат-лин-
ских таверн, и зеленщики, и мясники также этому диви-
лись, ибо на эти галеры никогда не посылалось ни фунта
провизии. Приезжие купцы покупали в городе лишь золото
и упитанных чернокожих рабов из Парга за рекой — толь-
ко золото да тучных черных рабов из Парга, цену которым
они назначали из расчета за фунт живого веса. Больше они
ничего не брали, эти малоприятные на вид купцы, никогда
и ничего они не покупали ни у зеленщиков, ни у мясников.
А запахи с тех галер, которые южный ветер доносил с пир-
са, были так ужасны, что и описать невозможно. Вынести
этот смрад могли лишь самые стойкие из завсегдатаев та-
верн, да и то лишь постоянно куря свои трубки с крепчай-
шими душистыми травами. Дайлат-Лин никогда не допус-
тил бы эти галеры в свои пределы, кабы рубины можно
было добывать где-то еще, но ни один рудник во всем сно-
видческом мире не давал таких камней.
Об этом и о многом другом судачил разноязыкий народ
Дайлат-Лина, покуда Картер терпеливо дожидался корабля
из Бахарны, который мог доставить его к острову, где го-
лыми изваяниями громоздятся высокие башни Нгранека.
Тем временем он не уставал расспрашивать гостей из да-
леких краев о всевозможных преданиях, которые они мог-
ли слышать о Кадате в холодной пустыне или о чудесном
городе с мраморными стенами и серебряными фонтанами,
появляющемся под высокой террасой в предзакатный час.
Об этом, однако, он ничего не узнал, хотя как-то ему по-
казалось, что у одного старого косоглазого купца при упо-
минании о Кадате в холодной пустыне странным образом
вспыхнули глаза. Этот старец, как говорили, давно торго-
вал с ужасными каменными деревнями на льдистом пус-
тынном плато Ленг, куда ни один здравомыслящий человек
не отваживался забираться и чьи мрачные костры издалека
виднеются в ночи. Ходили слухи, что он даже вел какие-то
дела с верховным жрецом, о ком лучше не упоминать и ко-
[ 376 ]
торый носит желтую шелковую маску на лице и обитает
затворником в древнем каменном монастыре. То, что этот
старик мог иметь деловые сношения с существами, обитав-
шими в холодной пустыне, сомнений не вызывало, но Картер
вскоре понял, что об этом его бесполезно даже спрашивать.
А вскоре безмолвная и зловещая черная галера вошла
в гавань мимо базальтового вельса и высокого маяка, ис-
пуская невероятный смрад, который южный ветер тут же
донес до города. В тавернах на берегу пронесся ропот, и
вскоре появились смуглые большеротые купцы в горбатых
тюрбанах, которые отправились искать ювелиров. Картер
внимательно их рассмотрел, и чем больше он их разгляды-
вал, тем меньше они ему нравились. Потом он увидел, как
они привели тучных чернокожих мужчин из Парга, и те
поднимались по сходням на диковинную галеру, недоволь-
но бурча и потея, и подумал, в каком уголке земли — если
на земле — этим несчастным работникам суждено трудиться.
А в третий вечер один из зловещих купцов, мерзко ухмы-
ляясь, заговорил с Картером и намекнул, что слыхал в го-
родских тавернах разговоры о его поисках. Он, похоже, знал
нечто тайное, что нельзя было произнести во всеуслыша-
ние, и, хотя голос его был невыносимо отвратительным,
Картер решил, что многоопытностью этого путешественни-
ка стоит воспользоваться. Посему он пригласил его к себе
в уединенную комнату наверху и, дабы развязать своему
собеседнику язык, достал последний бурдюк с лунным ви-
ном зугов. Диковинный купец много пил, но напиток не
возымел на него никакого действия. И тогда он вытащил
необычную бутыль со своим вином, и Картер, приглядев-
шись, увидел, что та бутыль представляет собой полый ру-
бин, причудливо изукрашенный замысловатой узорчатой гра-
вировкой. Купец предложил хозяину свое вино, и, хотя Кар-
тер выпил лишь маленький глоточек, он тотчас почувствовал
головокружение: вокруг него все поплыло и он очутился
посреди самых настоящих джунглей. А улыбка на лице его
гостя становилась все шире и шире, и последнее, что уви-
дел Картер перед тем, как провалиться во тьму, было смуг-
лое злобное лицо, искаженное приступом сатанинского хо-
[ 377 ]
хота, и еще нечто совершенно неописуемое под одной из
двух передних складок тюрбана, которая в порыве этого
эпилептического веселья вдруг распустилась.
В следующее мгновение Картер пришел в себя: он учу-
ял чудовищный смрад и увидел, что лежит под навесом на
борту корабля, а вдали за бортом с невероятной быстротой
проносятся чудесные берега Южного моря. Он не был при-
кован цепями, но три смуглолицых купца стояли поодаль
и сардонически ухмылялись, и от самого вида высоких скла-
док на их тюрбанах Картер ощутил почти такой же при-
ступ тошноты, какой вызывало у него жуткое зловоние,
поднимавшееся из зловещего трюма. Он видел, как мимо
проносятся величественные земли и города, о которых его
земной приятель-сновидец — хранитель маяка в древнем
Кингспорте — частенько рассуждал в стародавние дни, и
узнал храмы Зака, обиталища позабытых снов, и шпили
бесславного Фалариона, демонического города тысячи чу-
дес, где правит призрачный идол Лафи, и кладбищенские
сады Зуры, края недостижимых наслаждений, и двуглавый
хрустальный мыс, чьи пики, встречаясь, образуют высокую
арку, сторожащую вход в гавань Сона-Нил, благословен-
ной фантастической страны. Мимо всех этих чудесных мест
угрюмо летел зловонный корабль, подгоняемый могучими
ударами весел, которые сжимали руки незримых гребцов в
трюме. И еще не отгорел день, как Картер увидел, что греб-
цы направили галеру прямо на Базальтовые колонны запа-
да, за которыми, как гласит простонародная молва, лежит
чудесная Катурия и, как известно мудрым сновидцам, на-
ходятся врата чудовищного водопада, откуда океаны зем-
ного мира низвергаются в бездну и сквозь пустые простран-
ства устремляются к иным мирам и иным звездам, к кошмар-
ным безднам вне пределов нашего упорядоченного космоса,
туда, где в хаосе, под топот и трубные гласы и адский танец
Иных богов, вместе с их духом и посланником Ньярлатхо-
тепом, жадно жует султан демонов Азатот, безглазый, без-
гласный, мрачный и безумный...
Тем временем три сардонически ухмыляющихся купца
ни словом не обмолвились о своих намерениях, хотя Кар-
[ 378 ]
тер догадывался, что они заодно с теми, кто хочет отвра-
тить его от поиска. В сновидческом мире известно, что у
Иных богов есть много клевретов, посланных в гущу лю-
дей, и все эти клевреты, имея вполне или не вполне чело-
веческий облик, ревностно творят волю безглазых и без-
гласных тварей в обмен на благодеяния их ужасного духа
и посланника, ползучего хаоса Ньярлатхотепа. Поэтому Кар-
тер сделал вывод, что смуглые купцы в уродливых тюрба-
нах, прослышав о его дерзком поиске Великих в их замке
на Кадате, решили похитить его и доставить к Ньярлатхо-
тепу за неведомое вознаграждение, которое им посулили.
Откуда прибыли эти купцы, то ли из наших земных краев,
то ли из сверхъестественных пространств за их пределами,
Картеру оставалось только гадать, и он мог лишь вообра-
зить, на каком адском перекрестке его похитители встре-
тятся с ползучим хаосом, чтобы выдать ему свою жертву и
получить причитающуюся награду. Он знал, однако же, что
ни одно человеческое или почти человеческое существо,
подобное этим тварям, не осмелится приблизиться к недо-
стижимому мрачному трону демона Азатота в бесформен-
ной запредельной пустоте.
На закате купцы стали облизывать исполинские губы и
их очи жадно засверкали, и тогда один из них спустился в
трюм и вернулся из какой-то потаенной и пугающей каюты
с котелком и полной корзиной тарелок. Затем они уселись
на корточки в кружок под навесом и стали есть дымящееся
мясо, передавая котелок из рук в руки. Но когда они пред-
ложили порцию Картеру, очертания и размеры куска мяса
нагнали на него сущий ужас, поэтому он побледнел больше
прежнего, и, когда все отворотили от него взоры, он украд-
кой швырнул мясо за борт. И вновь он стал размышлять о
том, что же это за невидимые гребцы внизу и какую же
загадочную пищу они вкушают, чтобы поддерживать свои
неиссякаемые силы.
Было уже совсем темно, когда галера прошла между Ба-
зальтовыми колоннами запада и шум чудовищного водопада
впереди стал усиливаться. А потом взметнулся мощный ве-
ер брызг, затмив звезды на небе, и палуба вмиг покрылась
(379 1
влажным покровом, и судно заплясало в бурлящем потоке,
предвещавшем близость водного обрыва. А затем со стран-
ным свистом и толчком они совершили прыжок, и Картер
испытал отчаянный ужас, точно в ночном кошмаре, когда
палуба ушла у него из-под ног и гигантский корабль без-
звучной кометой низринулся в межпланетное пространство.
Никогда прежде не знал он, что за бесформенные черные
твари носятся, кружатся и пляшут в эфире, усмешкой и хо-
хотом встречая редких в их пределах путешественников и
стараясь дотронуться до них своими склизкими лапами, ес-
ли пролетающий мимо предмет возбудит их любопытство.
Это безымянные личинки Иных богов, и, подобно послед-
ним, они безглазы, и безумны, и томимы жесточайшими го-
лодом и жаждою.
Но омерзительная галера устремилась вовсе не туда, ку-
да боялся попасть Картер, ибо вскоре он увидел, что руле-
вой направил ее прямым курсом к лунному серпу, сияющему
все ярче по мере их приближения, и скоро уже показались
лунные кратеры и горные пики. Корабль летел к лунному
окоему, и вскоре стало ясно, что пунктом его назначения
была загадочная незримая сторона, которая вечно отверну-
та от Земли и которую ни один человек, за исключением
разве что сновидца Снирет-Ко, никогда не видел. Зрелище
лунных ландшафтов взволновало Картера не на шутку, и
ему не понравились ни размеры, ни очертания руин, кото-
рые виднелись повсюду. Мертвые храмы на горах были
расположены так, что было ясно: их воздвигли во славу
далеко не славных богов, а в симметрии разрушенных ко-
лонн угадывался некий тайный и мрачный смысл, не под-
властный человеческому разумению. И что это были за древ-
ние богопоклонники и каков мог быть их облик, Картер
решительно не догадывался.
Когда же корабль обогнул окоем и поплыл над лунной
поверхностью, не видимой человеку, в странном пейзаже
внизу появились первые признаки жизни, и Картер увидел
множество низких круглых домов посреди полей, порос-
ших причудливыми белесыми грибами. Он отметил, что в
домах нет окон, и подумал, что своей формой они напоми-
[ 380 ]
нают эскимосские иглу. Потом он увидел маслянистые волны
сонного моря и тут только понял, что дальше они продол-
жат путь вновь по воде, или, во всяком случае, по жидкой
субстанции. Галера с жутким шумом рухнула на воду, и
Картер подивился тому, каким мягким объятием встретила
морская гладь корабельное днище. Теперь они мчались по
волнам с огромной скоростью, то и дело обгоняя схожие
по форме галеры, но перед взором Картера маячило лишь
безбрежное море и усыпанное звездами черное небо, хотя
где-то на горизонте ослепительно сияло солнце.
Вскоре впереди показались зубчатые горы белесого, точно
чешуйчатого, побережья, и Картер увидел могучие и непри-
глядные серые башни города. Узнику стало совсем не по себе
при виде того, как они наклонены, и как громоздятся на бере-
гу, и что все они без окон, и он горько пожалел о своей глу-
пости, когда так бездумно хлебнул хмельного вина, предло-
женного ему купцом в уродливом тюрбане. Берег приближал-
ся, и исходившее от его башен жуткое зловоние усиливалось.
Картер увидел, что склоны зубчатых хребтов покрыты леса-
ми, причем ему удалось разглядеть отдельные деревья, и они
странным образом показались ему похожими на то одинокое
лунное дерево в зачарованном лесу на Земле, из чьего сока
крохотные коричневые зуги делают свое диковинное вино.
Теперь Картер мог различить движущиеся фигурки на во-
нючем причале, и чем пристальнее он их разглядывал, тем
большим страхом и отвращением наполнялась его душа, ибо
в их облике не угадывалось ничего человеческого, это были
исполинские серо-белые скользкие твари, которые сокраща-
лись и расширялись и своими очертаниями — они постоянно
меняли форму — были похожи на безглазых жаб с непрестан-
но вибрирующими короткими розовыми щупальцами на кон-
це тупой морды. Эти твари деловито сновали по набережной,
без устали перетаскивая с места на место ящики, тюки и ко-
робки, и носились между берегом и стоящими на якоре гале-
рами, сжимая в передних лапах длинные весла. И то и дело
кто-то из них сгонял с галер небольшие группки рабов, кото-
рые были почти что люди, но с огромными ртами, вроде тех
купцов, которые вели меновую торговлю в Дайлат-Лине, да
[381 ]
только эти несчастные, без тюрбанов, разутые и раздетые, со-
всем потеряли человеческий облик. Кое-кого из рабов — са-
мых толстых, кого жабы-десятские ощупывали со знанием
дела, — выгружали с кораблей и сажали в деревянные клети,
которые портовые рабочие заталкивали в низкие пакгаузы
или грузили на огромные повозки.
После того как очередная повозка заполнилась и покати-
ла прочь, у Картера, уже повидавшего в этом богомерзком
месте немало мерзейших чудовищ, даже перехватило дыха-
ние, стоило ему увидеть, что за диковинная тварь впряжена
в нее. Время от времени группы рабов в такой же одежде и
в таких же тюрбанах на головах, что и на смуглых купцах,
поднимались на галеры, а за ними шли толпы жабообразных
тварей — матросы, лоцманы, гребцы. И Картер увидел, что
человекоподобные существа выполняли самые презренные
виды подневольной работы, для которой не требовалась фи-
зическая сила, — стояли у штурвала, готовили пищу, были
посыльными или вели торговлю с жителями Земли и иных
планет. Эти существа, должно быть, прекрасно чувствовали
себя на Земле, ибо, одетые и обутые, в тюрбанах, они почти
ничем не отличались от людей и могли смешаться с шумной
толпой на рыночных площадях или в лавках, не вызывая ни
замешательства, ни недоуменных вопросов. Но большинст-
во из них, за исключением самых худосочных и уродливых,
раздевали и заталкивали в тесные клети и увозили на гро-
мыхающих повозках, запряженных фантастическими суще-
ствами. Иногда с галер сгоняли других существ, кое-кто из
которых был очень похож на почти-людей, кое-кто не очень
похож, а некоторые и вовсе странного обличья. И Картер
подумал, не ожидает ли кого-то из несчастных черноко-
жих толстяков из Парга печальная участь быть посаженным
в клетку и увезенным в глубь острова на ужасных повозках.
Когда их галера причалила к замызганному и грязному
пирсу, сложенному из окаменевших губок, и из трюма вы-
сыпала чудовищная орда жабообразных, двое из них под-
хватили Картера под руки и поволокли на берег. Зловоние
и самый вид этого города произвел на Картера ужасающее
впечатление, и в его мозгу запечатлелись лишь отрывочные
[ 382 ]
видения мощеных улиц, и черных подъездов, и бесконеч-
ной вереницы высоченных серых стен без окон. Наконец
его втолкнули в низкий дверной проем и заставили подни-
маться по бесконечной лестнице в кромешной тьме. Было
совершенно очевидно, что жабообразным все равно где на-
ходиться — на свету или во мраке. Запах стоял тошнотвор-
ный, и, когда Картера заперли одного в каком-то помеще-
нии, он с трудом собрался с силами, чтобы ползком обсле-
довать свою новую обитель. Комната была круглая, около
двадцати футов в диаметре.
Потом время словно остановилось. Через равные про-
межутки ему приносили еду, но до нее Картер не дотраги-
вался. Он не знал, какая его ждет участь, но интуитивно
чувствовал, что его держат тут в ожидании страшного духа
и посланника бесконечности Иных богов, ползучего хаоса
Ньярлатхотепа. Наконец, по прошествии нескончаемо дол-
гих часов или дней, исполинская каменная дверь отвер-
злась, и Картера повели вниз по лестнице и вытолкнули на
залитые красными бликами улицы страшного города. На
Луне была ночь, и по всему городу были расставлены рабы
с пылающими факелами в руках.
На какой-то мерзкой площади они выстроились в некое
подобие процессии: десять жабообразных и двадцать четы-
ре человекоподобных факелоносца — по одиннадцать с каж-
дой стороны и по одному спереди и сзади. Картера поста-
вили в самую середину колонны, пятеро жабообразных шли
позади него, и пятеро — впереди, и по одному человекопо-
добному факелоносцу было справа и слева. Некоторые жа-
бообразные достали резные флейты из слоновой кости и
стали извлекать из них омерзительные звуки. Под их адс-
кую музыку процессия покинула мощеные улицы города и
вышла на объятую ночным мраком равнину, поросшую от-
вратительными грибами, и вскоре двинулась вверх по скло-
ну низкого пологого холма. Картер ничуть не сомневался
в том, что где-то на ужасном склоне или на богомерзком
плато их поджидает ужасный ползучий хаос, и он лишь
молил, чтобы этот кошмар поскорее завершился. Завыва-
ние сатанинских флейт было невыносимым, и он отдал бы
Д 383 ]
все на свете, лишь бы услышать голос, хотя бы отдаленно
напоминающий человеческий, но жабообразные были не-
мы, а рабы безмолвствовали.
И вот сквозь звездный мрак прорезался нормальный звук.
Он донесся с высоких гор вдалеке и эхом отразился от всех
зубчатых вершин вокруг, соединившись в нестройный пан-
демический хор. Это был полуночный кошачий крик, и тут
Картер понял, что деревенские жители правы в своих до-
гадках — существуют таинственные области, ведомые толь-
ко котам, куда кошачьи старейшины убегают тайком по
ночам, прыгая с самых высоких крыш. И ведь верно, что
прыгали они на оборотную сторону Луны, чтобы порез-
виться на лунных горах и побеседовать с древними тенями;
и вот, бредя в середине процессии зловонных существ, Кар-
тер услыхал их привычный дружелюбный клич и враз вспом-
нил о высоких крышах, горячих очагах и освещенных окош-
ках родного городка.
Рэндольф Картер владел кошачьим языком почти в со-
вершенстве, и в этом жутком краю он издал подходящий
для ситуации вопль. Но этого даже и не требовалось, ибо,
как только его губы раскрылись, он услыхал, что кошачий
хор стал громче и ближе, и увидел, как на фоне звезд бы-
стро замелькали тени и крохотные кошачьи силуэты, эле-
гантно перепрыгивая с холма на холм, начали собираться
в многочисленные стаи. Он издал кошачий зов, и, прежде
чем участников мрачной процессии объял страх, на них,
точно штормовой прибой, обрушились тучи вздыбленной
шерсти и волны убийственных когтей. Флейты замолкли,
и в ночи раздались ужасные крики. Умирающие человеко-
подобные визжали, коты шипели, фыркали и урчали, а жа-
бообразные не издавали ни звука, когда их вонючая зеле-
ная сукровица орошала пористую землю, поросшую мерз-
кими грибами.
В свете факелов зрелище было чудовищное. Картеру ни-
когда в жизни не приходилось видеть такую армию кошек.
Черные, серые, белые, желтые, полосатые и бог знает какие
еще, обычные домашние, бесхвостые, тибетские, персидские,
египетские — все смешались в вихре схватки, и над ними
[ 384 ]
висела пелена той неподдельной и неоскверняемои святос-
ти, благодаря которой была прославлена их богиня в вели-
чественных храмах Бубастиса. Кошки мощными прыжками
кидались к горлу человекообразных или вцеплялись в ро-
зовый пучок щупальцев жабоподобных и яростно низвер-
гали их на поросшую грибами равнину, где мириады их
собратьев тучей набрасывались на поверженную жертву и,
обуянные священным упоением боя, вонзали в нее трепе-
щущие когти и клыки. Картер подхватил факел из руки
поверженного раба, но вскоре его накрыла волна верных
защитников. Потом он лежал в кромешной тьме, слушая
неистовую какофонию войны и победные крики и ощущая
мягкие лапки своих освободителей, метавшихся рядом с
ним в круговерти битвы.
Наконец страх и усталость смежили ему веки, и, вновь
открыв глаза, он увидел довольно странную картину. Ги-
гантский сверкающий диск Земли, раз в десять больше ви-
димой нами Луны, в всполохах тревожного сияния появил-
ся над лунным горизонтом, и по всему пространству сумрач-
ного плато до самых зубчатых хребтов вдали раскинулось
безбрежное море стройных рядов кошек. Колонна за колон-
ной они шли и шли к нему, и их вожаки лизали ему лицо и
добродушно и успокаивающе мурлыкали. Картер не видел
ни убитых рабов, ни жабообразных, хотя потом ему почуди-
лось, будто в прогале между ним и отрядами пушистых во-
инов мелькнула обглоданная косточка.
Картер завел беседу с вожаками на кошачьем языке и
узнал, что в здешних краях хорошо известна его старинная
дружба с этим племенем и о нем часто вспоминали в мес-
тах кошачьих сборищ. Его заметили и в Ултаре, когда он
там появился, и старые лоснящиеся коты вспомнили, как
ласково он с ними обошелся после того, как они расправи-
лись с голодными зугами, бросавшими зловредные взгляды
на черного котенка. И еще они вспомнили, как приласкал
он того самого черного котенка, который пробрался к нему
в харчевню, и как утром перед своим уходом он дал ему
блюдце жирных сливок. Дед того самого котенка был глав-
нокомандующим собравшейся здесь армии, ибо он первым
13 Тварь
[ 385]
с дальней горы узрел страшную процессию и тотчас узнал
в узнике дражайшего друга своих соплеменников как на
Земле, так и в сновидческом мире.
С далекой горы донесся кошачий вопль, и старый во-
жак резко оборвал свою речь. Там, на высочайшем горном
пике, находился один из передовых форпостов кошачьей
армии, откуда дозорные вели наблюдение за приближаю-
щимися врагами земных котов — необычайными исполин-
скими котами с Сатурна, которых по непонятной причине
влекло к темной стороне Луны. Они были связаны тайным
союзом с мерзкими жабоподобными и чрезвычайно враж-
дебно относились к земным котам, так что предстоящая
встреча не предвещала ничего хорошего.
После краткого военного совета коты выстроились в бое-
вые порядки, окружив Картера оборонительными рядами, и
приготовились совершить небывалый прыжок сквозь косми-
ческое пространство обратно на крыши земных домов. Ста-
рый фельдмаршал пообещал Картеру бережно и без лишних
усилий доставить его обратно на Землю в гуще мягких пу-
шистых прыгунов и объяснил, как надо оттолкнуться ногами
вместе с остальными и совершить мягкую посадку на Землю
также одновременно с остальными. Он также предложил до-
ставить его в любую нужную ему точку, и Картер выбрал го-
род Дайлат-Лин, откуда унесла его черная галера, ибо он воз-
желал уплыть оттуда к Ориабу и найти вырезанное на склоне
горы Нгранек изображение, а также наказать горожанам бо-
лее не вести торговлю с черными галерами, если, конечно, эту
торговлю можно разумно и обоснованно пресечь. Потом по
сигналу все коты изящно прыгнули, и их друг оказался очень
удобно зажатым между их пушистыми боками; а тем време-
нем в черной пещере на богомерзкой вершине лунных гор на-
прасно дожидался своей добычи ползучий хаос Ньярлатотеп.
Полет котов через космическое пространство был стре-
мительным, и, находясь в гуще своих пушистых друзей,
Картер на этот раз не увидел безмерную черную бесфор-
менную массу, пляшущую, скачущую и кружащуюся в без-
дне. Не успев вполне осознать, что с ним произошло, он
вновь оказался в знакомой комнате в дайлат-линской хар-
[ 386 ]
чевне, и друзья-коты станками незаметно выпрыгнули в
окно. Старый вожак из Ултара покинул его последним и,
когда Картер пожал ему на прощанье лапу, сказал, что дол-
жен вернуться домой до первого петушиного крика. С рас-
светом Картер спустился вниз и узнал, что с момента его
исчезновения прошла целая неделя. Но ему оставалось ждать
еще две недели до прибытия корабля, направлявшегося в
Ориаб, и в продолжение этого времени он подробно рас-
сказывал горожанам все, что ему стало известно о нечести-
вых черных галерах и об их нечестивых хозяевах. Многие
ему поверили, но местные ювелиры очень ценили огром-
ные рубины и не решились прекратить торговлю с больше-
ротыми купцами, так что если с Дайлат-Лином и случится
нечто ужасное по причине продолжающейся торговли, то
это будет не вина Картера.
А через неделю долгожданный корабль прошел мимо
черного вельса и высокого маяка, и Картер с радостью уви-
дел команду нормальных людей во главе с седым капита-
ном в шелковом костюме, и свежеокрашенные борта, и жел-
тые треугольные паруса. Корабль доставил груз душистой
смолы из лесов Ориаба и хрупкие керамические сосуды,
вылепленные гончарами Бахарны, и странные фигурки, вы-
резанные из древней нгранекской лавы. За эти дары им
платили ултарской шерстью, и переливчатыми хатхегскими
тканями, и резными поделками из слоновой кости, которые
изготовляют чернокожие ремесленники за рекой в Парге.
Картер договорился с капитаном, чтобы тот взял его пас-
сажиром до Бахарны, и его предупредили, что путешествие
займет десять дней. Всю неделю он провел в беседах с ка-
питаном из Нгранека и узнал, что немногие видели резной
лик на горном склоне и что в основном путешественники
довольствуются темными преданиями, услышанными от ста-
риков и собирателей лавы и ваятелей из Бахарны, а уж
потом, вернувшись домой, уверяют, будто сами видели этот
лик воочию. Капитан даже сомневался, что вырезанный на
горе лик видел хоть один из ныне живущих, ибо дальняя
сторона Нгранека необычайно труднодоступная, безжизнен-
ная и зловещая, и ходят слухи о неких пещерах близ гор-
[ 387 ]
ного пика, где обитают ночные призраки. Капитан, правда,
не стал уточнять, как выглядят тамошние ночные призраки,
ибо эти копытные чудища неизменно являются в снах тем,
кто слишком часто о них размышляет. А потом Картер при-
нялся расспрашивать капитана о неведомом Кадате в холод-
ной пустыне и о чудесном предзакатном городе, но добрый
человек откровенно признался, что ничего о них не знает.
Наконец на рассвете, в час отлива, Картер покинул Дай-
лат-Лин и напоследок увидел, как первые солнечные лучи
заиграли на тонких граненых башнях мрачного базальтово-
го города. Два дня они плыли к востоку, не теряя из виду
зеленые берега, и часто им на пути попадались симпатич-
ные рыбацкие поселки, чьи красные черепичные крыши и
печные трубы карабкались по крутым склонам гор от ста-
рых сонных пирсов и песчаных пляжей, на которых суши-
лись старые сети. Но на третий день, когда они резко свер-
нули к югу и волнение на море усилилось, земля совсем
скрылась из виду. На пятый день матросы заволновались,
но капитан извинился за их малодушие, объяснив, что ко-
раблю предстояло пройти мимо поросших водорослями стен
и рухнувших колонн затонувшего города, о котором даже
и воспоминаний не осталось, но в тихую погоду на глубине
можно разглядеть множество движущихся теней, отчего про-
стой народ это место недолюбливает. Он также сказал, что
в этих местах исчезло немало кораблей, которые получали
сигнал с острова, но потом никто их больше не видел.
В ту ночь луна светила особенно ярко, и от нее по воде
бежала широкая серебристая дорожка. Ветер совсем утих,
и корабль едва двигался, а на океане воцарился полный
штиль. Глядя через борт, Картер заметил на огромной глу-
бине внизу купол дивного храма, а перед ним целую вере-
ницу неведомых сфинксов, тянущуюся к бывшей рыночной
площади. В каменных руинах весело сновали дельфины, и
неуклюжие морские свиньи иногда всплывали на поверх-
ность и выпрыгивали из воды. Через некоторое время ров-
ное дно океана вздыбилось горами, и можно было разгля-
деть древние улицы, бегущие вверх-вниз по горным скло-
нам, и выбеленные стены множества домишек.
[ 388 ]
Потом показался пригород и, наконец — одинокое здание
на холме, более простой архитектуры, нежели соседние стро-
ения, и куда лучше сохранившееся. Оно было темным и низ-
ким, все испещренное диковинными круглыми окошками, и
располагалось по периметру площади с высокими башнями
в каждом углу и мощеным двором в центре. Возможно, оно
было сложено из базальта, впрочем, почти все его стены по-
росли водорослями; и эту одинокую импозантную построй-
ку на вершине дальней горы можно было принять за храм
или монастырь. Диковинные светящиеся рыбы, заплывав-
шие внутрь, освещали его окошки неясным сиянием, и Кар-
тер понял, что вызывало у матросов такой страх. А потом в
жидком лунном свете показался странный высокий монолит
в центре двора, и Картер увидел, что к нему что-то привяза-
но. Попросив у капитана подзорную трубу, он разглядел, что
к монолиту привязан ориабский матрос в шелковом платье:
голова его свесилась вниз, глаз не было вовсе; и когда под-
нявшийся ветер быстро помчал корабль прочь от этого про-
клятого места, Картер искренне возрадовался.
На следующий день они встретили корабль с фиолето-
выми парусами, который держал курс на Зар, в край поза-
бытых снов, и имел на борту диковинный груз разноцвет-
ных лилий. А к вечеру одиннадцатого дня плавания они
увидели остров Ориаб и Нгранек, взметнувший в небо свой
зубчатый снежный пик. Ориаб — огромный остров, а его
порт Бахарна — большой шумный город. За выложенными
из порфира причалами Бахарны величественными камен-
ными террасами поднимается город со ступенчатыми ули-
цами, над которыми нередко высятся арки домов и мосты
между домами. Под городом протекает широкий канал в
туннеле с гранитными воротами; воды канала бегут в глубь
суши, к озеру Ят, на чьем дальнем берегу лежат кирпичные
руины древнего города, имя которого никто не помнит. Ко-
гда корабль под вечер вошел в гавань, его приветствовало
яркое сияние двойного маяка Тона и Тала, и в бесчислен-
ных бахарнских окнах один за другим тихо вспыхивали,
точно звезды на небе, ласковые огоньки, и скоро этот гор-
ный порт превратился в огромное созвездие, висящее меж-
I 389 1
ду небесными звездами и их зыбким отражением в сонной
гавани.
После того как корабль бросил якорь, капитан пригласил
Картера в свой небольшой дом на берегу Ята, на городской
окраине, и его жена и слуги, к радости утомленного путеше-
ственника, поставили на стол диковинные аппетитные яства.
В последующие дни Картер во всех тавернах и на площадях,
куда приходили собиратели лавы и ваятели, расспрашивал
про предания и легенды о Нгранеке, но не встретил никого,
кто побывал бы на высоких склонах и видел бы вырезанный
в скале лик. Нгранек был неприступной горой, за которой ле-
жала проклятая долина, да и, кроме того, никто не был уверен
в том, что ночные призраки — всего лишь плод вымысла.
Когда капитан отправился обратно в Дайлат-Лин, Кар-
тер разместился в старой таверне на ступенчатой улице в
древней части города, выстроенной из кирпича и напоми-
навшей руины на дальнем берегу Ята. Тут он составил свой
план восхождения на Нгранек, учтя все рассказы собира-
телей лавы о тамошних тропинках. Хозяин таверны был
седым стариком и знал так много старых преданий, что
оказался весьма полезен Картеру. Он даже привел Картера
в верхнюю комнату своего старинного дома и показал ему
дурно написанную картину, которую некий путешествен-
ник прикрепил к глинобитной стене еще в те стародавние
времена, когда люди были отважнее и охотнее совершали
восхождения на верхние пределы Нгранека. Прадед стари-
ка, хозяина харчевни, слышал от своего прадеда, что путе-
шественник, прикрепивший эту картину к стене, самолично
забрался на Нгранек, и видел вырезанный на скале лик, и
запечатлел его на холсте, дабы другие могли его увидеть.
Но у Картера на этот счет возникли сильные сомнения, ибо
крупные черты лица были нарисованы поспешно и небреж-
но, да и почти полностью скрывались за сонмом мелких
фигур с рогами, крыльями, клыками и спирально завитыми
хвостами, чьи изображения выказывали полное отсутствие
у художника вкуса.
Наконец, собрав в тавернах и на площадях Бахарны все
полезные сведения, Картер нанял зебру и в одно прекрас-
[ 390 ]
ное утро выехал по дороге вдоль берега Ята в направлении
высящихся каменных башен Нгранека. Справа тянулись бес-
конечные холмы, приятные сады и аккуратные крестьян-
ские домишки, и этот край напомнил ему тучные поля по
берегам Ская. К вечеру он приблизился к безымянным древ-
ним руинам на дальнем берегу Ята, и, хотя собиратели ла-
вы наказали ему не останавливаться там на ночлег, он при-
вязал свою зебру к диковинной каменной колонне перед
рухнувшей стеной и положил одеяло на землю под каким-
то барельефом непонятного содержания. Картер завернул-
ся в другое одеяло, ибо ночи на Ориабе чрезвычайно хо-
лодны, а когда проснулся во тьме, то вдруг почувствовал
на лице мягкое прикосновение крылышек какого-то насе-
комого, после чего поплотнее завернулся с головой и мир-
но проспал до первых криков птиц мага в дальнем смоло-
носном лесу.
Солнце только что показалось над гигантским склоном
горы, где к берегу Ята сбегали бесчисленные каменные фун-
даменты и древние стены, треснувшие колонны и пьедеста-
лы. Картер стал озираться в поисках своей зебры. Каково же
было его изумление, когда он увидел несчастное животное
распростертым на земле у колонны, к которой он его привя-
зал, и еще более удивился, увидев, что копытное мертво, а
вся его кровь выпита сквозь крохотную ранку на горле. Кто-
то рылся в его узлах, откуда исчезло несколько блестящих
безделушек, а весь песок вокруг был испещрен многочис-
ленными, как бы птичьими, следами, которые не принадле-
жали ни одному из известных ему животных. Тут ему на ум
пришли рассказы собирателей лавы, и он вспомнил о легких
прикосновениях к лицу ночью. Потом он взвалил тюк на
плечи и двинулся к Нгранеку и, когда дорога зазмеилась по
древним руинам, содрогнулся при виде гигантского зева ар-
ки в стене старинного храма и ступеней, ведущих в кромеш-
ную тьму, в которой ничего нельзя было различить.
Теперь путь Картера лежал в гору по нехоженой леси-
стой местности, и он встречал лишь лачуги угольщиков да
места стоянок собирателей смолы. Воздух был напоен бла-
гоуханием, и птицы мага беспечно распевали песни, под-
[391 ]
ставляя солнцу свое семицветное оперенье. Ближе к закату
путник наткнулся на очередной лагерь собирателей лавы,
возвращающихся с набитыми мешками от нижних склонов
Нгранека. Картер подсел к ним и стал жадно внимать их
песням и рассказам и даже подслушал, как они шептались
о пропаже одного из своих компаньонов. Несчастный за-
брался слишком высоко, привлеченный россыпью чудес-
ных лавовых камней, и к вечеру не вернулся к своим то-
варищам. Когда же на следующий день они отправились
его искать, то нашли лишь его тюрбан, но внизу в пропасти
не обнаружили никаких следов его падения. Они прекра-
тили поиски, ибо находившийся среди них старик сказал,
что это бесполезно. Никто так и не понял, что стащили
ночные призраки, хотя самый факт существования этих тва-
рей был столь сомнительным, что многие полагали их пло-
дом фантазии. Картер поинтересовался, не пьют ли ночные
призраки кровь, и не любят ли блестящие предметы, и не
оставляют ли они следы, похожие на птичьи, но его собе-
седники в ответ лишь отрицательно покачали головами: по-
хоже, его вопросы нагнали на них страху. Видя, что страх
запер их рты на замок, Картер перестал задавать вопросы
и, завернувшись в одеяло, крепко уснул.
На следующий день он встал вместе с собирателями
лавы; распрощавшись, они уехали на запад, а он — на вос-
ток, оседлав купленную у них зебру. Старики благословили
его, дав много добрых советов, и предупредили, что лучше
ему не взбираться слишком высоко на Нгранек. Картер их
сердечно поблагодарил, но ни в малейшей степени не из-
менил своего первоначального намерения. Ибо велико было
его искушение найти богов на неведомом Кадате и узнать
у них путь к чудесному и неотступно манящему городу на
закате. К полудню после долгого восхождения он вышел к
заброшенному кирпичному поселку горцев, которые неког-
да обитали здесь совсем близко от Нгранека и вырезали
идолов из мягкой горной лавы. Они жили здесь еще при
жизни деда хозяина харчевни, но уже в ту пору поняли,
что их присутствие кому-то не по нраву. Их хижины по-
степенно взбирались все выше по склону горы, и чем выше
[ 392 ]
они строили свои новые жилища, тем больше односельчан
недосчитывались с первыми лучами солнца. Наконец они
почли за лучшее совсем покинуть эти места, ибо порой во
мраке ночи кому-то виделись малоприятные и малопонят-
ные предметы, так что в конце концов все они спустились
к морю и поселились в Бахарне, обосновавшись в старин-
ном квартале и обучая своих сыновей древнему искусству
идолотворения, коим до сего дня они владеют в совершен-
стве. Именно от отпрысков изгнанных горцев Картер, блуж-
дая по старым тавернам Бахарны, и услышал самые захва-
тывающие легенды о Нгранеке.
Все это время гигантская призрачная стена Нгранека —
по мере приближения к ней Картера — поднималась все
выше и выше. Внизу он встречал редкие деревья, потом
пошли чахлые кустики, а потом в небо вонзился голый
чудовищный утес, точно призрак, объятый морозом, и льда-
ми, и вечными снегами. Картер видел устрашающие разло-
мы и зубчатые гребни каменного исполина, но не отвергал
мысль о покорении его вершины. Местами он встречал за-
стывшие лавовые потоки и горы вулканического шлака на
скальных откосах и уступах. Давным-давно, еще прежде
чем боги исполнили свой первый танец на этой горе, здесь
бушевал огонь и грохотали потаенные громы. А теперь этот
пик высился молчаливо и грозно, тая на своем скрытом от
посторонних глаз склоне титанический лик, о котором хо-
дило так много слухов. В этой горе было множество пещер,
возможно пустых, где обитала одна лишь кромешная тьма,
а может быть — если верить легендам, — таились ужасы,
превосходящие даже самые смелые фантазии.
Дальше дорога пошла вверх к подножию Нгранека, по-
росшему низкорослыми дубками и ясенями, и повсюду земля
была покрыта обломками скал, слоем лавы и древнего пеп-
ла. Повсюду виднелись обугленные кострища прежних сто-
янок собирателей лавы и несколько грубых алтарей, кото-
рые они наспех сложили, дабы умилостивить Великих либо
же отпугнуть воображаемых обитателей высоких перевалов
и пещер Нгранека. Под вечер Картер достиг самого даль-
него кострища и решил заночевать здесь, привязав зебру
[ 393 ]
к деревцу и поплотнее завернувшись в одеяло. Всю ночь
где-то далеко-далеко на берегу некоего потаенного водоема
глухо ухал вунит, но Картер не страшился этого водопла-
вающего чудища, ибо его заверили, что эти твари не отва-
живаются приближаться к склонам Нгранека.
Едва забрезжил рассвет, как Картер начал долгое вос-
хождение, решив ехать верхом на зебре, пока это полезное
копытное сможет карабкаться по горным кручам, но когда
лесистый склон стал слишком крутым, он привязал живот-
ное к ясеню, после чего продолжил путь наверх в одино-
честве. Сначала он двигался через лес, минуя останки по-
кинутых деревень в давно заросших вырубках, а потом по
высоким травяным коврам с чахлыми кустами. Он пожа-
лел, что удалился от деревьев, ибо склон был довольно
крутой и у него уже начала кружиться голова. Наконец,
оглядываясь назад, он стал различать далеко внизу поки-
нутые поселения каменотесов, рощи смолосодержащих де-
ревьев и заброшенные лагеря собирателей смолы и леса,
где обитали звонкоголосые и радужноперые птицы мага, и
уж совсем далеко — полоску берега Ята и неприступные
древние руины города с позабытым названием. Он счел за
благо не вертеть головой и продолжал восхождение до тех
пор, пока кусты не поредели и ему, дабы удержать равно-
весие, не пришлось цепляться за тучные травы.
Потом трава стала редеть, и его подошвы то и дело
натыкались на острые обломки камней и гнезда кондоров
в узких расщелинах. Наконец его глазам предстали голые
скалы, и, если бы они не были все покрыты трещинами и
уступами, он не смог бы продолжать восхождение. Камен-
ные отростки, уступы, выбоины служили скалолазу под-
спорьем, и ему было в радость замечать следы отчаянных
собирателей лавы, поскользнувшихся на ломких каменьях,
и делать вывод, что когда-то до него в этих местах побы-
вали люди. Еще выше о присутствии человека говорили
высеченные в самых труднодоступных местах ступеньки, а
также небольшие раскопы, в недрах которых обнаружива-
лись редкие жилы или лавовые потоки. В одном месте бы-
ла искусно вырублена узкая щель, ведущая к чрезвычайно
(3941
богатым залежам далеко правее от основного маршрута. Один
или два раза Картер отважился оглядеться, и представший
его взору ландшафт поразил его до глубины души. Он уви-
дел весь остров, протянувшийся между ним и морским по-
бережьем, с каменными террасами Бахарны и призрачным
дымом из труб вдалеке. А за городом — виднелось бескрай-
нее Южное море, таящее множество неразгаданных загадок.
До сих пор его тропа вилась зигзагом по горе, так что
дальний склон с высеченным ликом был все еще скрыт от
его взора. Но теперь Картер увидел выступ, бегущий вверх
и влево, который, похоже, указывал ему верный путь, он и
отправился этим маршрутом в надежде, что выйдет в нуж-
ное место. Минут через десять он увидел, что это и впрямь
не тупик, потому что дорога круто взбиралась вверх к арке,
которая, если только там не было глухой стены, через не-
сколько часов тяжкого пути могла вывести его к неведомому
южному склону, выходящему на безлюдные утесы и про-
клятую лавовую долину. Когда перед его взором раскинул-
ся новый ландшафт, он отметил, что здешние места куда
более мрачны и дики, нежели те, которые он ранее преодо-
лел. Да и горный склон выглядел совсем по-другому, весь
изрезанный угрюмыми трещинами и пещерами, не попа-
давшимися ему на прямой дороге, с которой он недавно
свернул. Иные из этих каменных шрамов зияли над ним,
иные под ним, и все они тянулись к почти перпендикуляр-
ным утесам, где еще не ступала нога человека. Стало хо-
лодно, но восхождение давалось так трудно, что Картер
даже и не заметил перемену температуры. Его беспокоила
лишь пугающая угрюмость пейзажа, и он подумал, что в
силу именно этого обстоятельства прочие путешественни-
ки сторонились здешних мест и вдохновлялись на совер-
шенно нелепые россказни про ночных призраков, чьими
злодеяниями они и объясняли исчезновение тех отважных
скалолазов, которые срывались с непроходимых горных круч
в ущелья. Эти предания не слишком-то страшили его, но
на всякий случай он вооружился острым ятаганом. Все же
прочие мысли были заглушены неодолимым желанием уви-
деть высеченный на скале лик, который мог указать ему
[ 395 ]
верный путь к обители богов на вершине неведомого Ка-
дата.
Наконец, одолев жуткие льдистые пределы горной вер-
шины, он оказался на противоположном склоне Нгранека
и увидел в бесконечных безднах внизу небольшие утесы и
девственные поля застывшей лавы — приметы стародавне-
го гнева Великих. Перед его взором также раскинулась ог-
ромная равнина в южной стороне, но то была голая пусты-
ня без малейшего намека на уютные поля или сельские
домики, которая тянулась к самому горизонту. На этой сто-
роне он не увидел моря, ибо Ориаб — гигантский остров.
Нагие вертикальные утесы были испещрены черными зе-
вами пещер и причудливыми расщелинами, но туда ему
было не добраться. Прямо у него над головой нависла ка-
менная глыба, застившая ему обзор, и Картера на мгнове-
ние посетило сомнение, не станет ли она для него непри-
ступной преградой. Стоя на продуваемой всеми ветрами
скале в нескольких милях над уровнем моря, где с одной
стороны его поджидала разверстая бездна и смерть, а с дру-
гой лишь теснились скользкие скалы, он вдруг на мгнове-
ние ощутил прилив того самого страха, что отвращал лю-
дей от невидимого склона Нгранека. Но он уже не мог
повернуть назад, ибо солнце стояло низко. Если дальше
дороги нет и путь наверх ему заказан, то ночь придется
провести тут, свернувшись калачиком, и неизвестно, дове-
дется ли ему увидеть рассвет...
Но путь все же был — он обнаружил его очень своевре-
менно. Только очень опытный сновидец мог бы воспользо-
ваться столь узкими ступеньками, но Картеру их оказалось
достаточно. Вскарабкавшись на отрог скалы, он понял, что
идущий дальше склон одолеть куда легче, чем все предыду-
щие отрезки пути, ибо от таяния огромного ледника оста-
лась довольно широкая полоса глинистой почвы и камен-
ных выступов. Слева крутая стена горы резко обрывалась
в неведомые бездны, и на недосягаемой высоте он заметил
чернеющий зев пещеры... С другой же стороны гора уходи-
ла вверх косой стеной, оставляя путешественнику доста-
точно места для отдыха
[ 396 1
Судя по холодному дуновению сверху, можно было пред-
положить, что, вероятно, уже совсем близко область вечных
снегов, и он устремил взгляд вверх, чтобы отыскать заснежен-
ную вершину, сверкающую в багровых лучах закатного со-
лнца. И точно, в тысячах футах над головой он увидел снег, а
прямо под ним резкий абрис тяжело нависшего отрога, похо-
жего на тот, какой он только что преодолел. И, увидев этот
отрог, он задохнулся, и громко вскричал, и в благоговейном
порыве схватился за щербатую каменную стену, ибо исполи-
нский скальный вырост явно изменился с той поры, как на за-
ре земной истории его изваяла природа, и теперь в лучах за-
ходящего солнца подернулся багрянцем, полыхавшим на от-
полированных чертах вырубленного в камне божественного
лика.
Ужасным и грозным казался этот резной лик, озаренный
всполохами закатного солнца. Его исполинские размеры были
непостижимы, но Картер тотчас понял, что человек никогда бы
не сумел высечь в камне ничего подобного. Это было изобра-
жение бога, высеченное руками богов, и его очи надменно и
гордо взирали с высоты на искателя. Предания утверждали,
что каменный лик настолько необычен, что его нельзя ни с чем
спутать, и Картер понял, что предания не лгали, ибо длинные
узкие глаза, и длинные мочки ушей, и тонкий нос, и выпячен-
ный подбородок — все выказывало принадлежность к роду не
человеческому, но божественному.
От созерцания грозного высокогорного тайника Картера
сковал благоговейный ужас, хотя именно это он и ожидал
увидеть и за этим пришел; ибо лик бога исполнен большего
чуда, нежели можно предположить, и когда божественный
лик размерами превосходит самый большой храм, и когда ви-
дишь его очи, устремленные вниз на закатное солнце с объ-
ятых таинственным безмолвием высот того горнего мира, из
чьей черной лавы он был божественным промыслом изваян
в стародавние времена, зримое чудо столь велико, что никто
не в силах избегнуть его мистического воздействия.
А тут еще добавилось и чудо узнавания, ибо, хотя Кар-
тер и намеревался исходить весь край снов в поисках тех,
чье сходство с этим ликом могло бы выдать в них детей
[ 397 ]
бога, он теперь осознал, что в этом нет никакой необходи-
мости. Вне всякого сомнения, в вырубленном на скале ис-
полинском лике ничего необычного не было, и своими чер-
тами он сильно напоминал тех, кого Картер часто встречал
в тавернах морского порта Селефаис, что лежит в Оот-На-
ргае за Танарианскими горами и где правит царь Куранес,
кого Картер некогда знал еще по явному миру. Каждый год
матросы с похожими лицами прибывали на черных кораб-
лях с севера выменивать свой оникс на нефритовые подел-
ки и золотую проволоку да красных певчих пташек из Се-
лефаиса, и теперь ему было ясно, что они-то и есть полу-
боги, которых он ищет. А рядом с теми местами, откуда
они родом, наверняка и лежит холодная пустыня, где на-
ходится неведомый Кадат и ониксовый замок Великих, так
что надо идти в Селефаис, а это далеко от острова Ориаба,
и ему вновь придется вернуться в Дайлат-Лин, и вновь
пройти вверх по течению Скай к мосту Нир, и вновь войти
в Зачарованный лес зугов, откуда его путь будет лежать на
запад через сады Украноса к позолоченным шпилям Трана,
где ему предстоит найти галеон, направляющийся к Сере-
нарианскому морю.
Сгустились сумерки, и теперь, подернутый мраком, рез-
ной лик приобрел еще более суровое выражение. Ночь на-
шла путника примостившимся на каменном выступе, и в
кромешном мраке он не мог ни карабкаться вверх, ни спус-
титься вниз. Ему оставалось лишь стоять на узком пере-
шейке, плотно прижавшись к скале, зябко ежиться и дожи-
даться рассвета, стараясь не уснуть, ибо стоило ему во сне
оторвать ладони от каменной стены, как он сорвался бы с
узкого выступа и упал с головокружительной многомиль-
ной высоты на острые утесы и скалы проклятой долины.
Высыпали звезды, но кроме них его глаза увидели лишь
чреватую смертью черную бездну, чьему манящему призы-
ву он мог воспротивиться, лишь еще крепче вцепившись
руками в каменную стену и подальше отступить от незри-
мого края. Последней земной тварью, представшей его гла-
зам, был кондор, паривший над ущельем в западной сторо-
не, почти рядом с ним, который при приближении к раз-
13981
верстому черному зеву пещеры с испуганным криком уле-
тел прочь.
И вдруг Картер почувствовал, как чья-то невидимая ру-
ка легко вынула у него из-за пояса ятаган. Потом он услы-
шал, как клинок со звяканьем покатился вниз по скалам.
И ему почудилось, будто между ним и Млечным Путем воз-
никло какое-то омерзительно тонкое, рогатое и хвостатое су-
щество с крыльями, как у летучей мыши. А в западной части
неба какие-то тени закрыли звезды, словно из неприступной
пещеры высоко на дальнем склоне горы безмолвно вылетела
стая диковинных крылатых тварей. Потом как будто холод-
ная эластичная рука схватила Картера за шею, и что-то еще
обхватило его за ноги, и неведомая сила подняла его в воз-
дух и швырнула в пустоту. Еще мгновение — и звезды ис-
чезли, и Картер понял, что стал добычей ночных призраков.
Они утащили его в черную пещеру на склоне голой
скалы и поволокли по чудовищным внутренним лабирин-
там. Поначалу, скорее инстинктивно, он пытался сопротив-
ляться, и тогда они принялись его щекотать, не издавая при
этом ни звука, и даже их перепончатые крылья не зашелес-
тели. Они были пугающе холодными, мокрыми и скользки-
ми, а каждое прикосновение их мерзких лап заставляло
Картера содрогаться. Вскоре они провалились в непости-
жимую бездну, завертевшись головокружительной тошно-
творной спиралью в могильном холоде, и Картер почувст-
вовал, что их вот-вот подхватит запредельный вихрь ис-
тошных воплей и демонического безумия. Он стал было
кричать, но, как только издавал крик, черные лапы прини-
мались его щекотать с изощренно-мучительной лаской. По-
том над головой появилось серое сияние, и Картер дога-
дался, что они приближаются к сугубому миру подземных
кошмаров, о котором ему доводилось слышать невнятные
легенды и который освещен лишь бледным смертным ог-
нем, где носится трупный воздух и клубятся первобытные
туманы земного ядра.
Наконец далеко внизу обозначились бледные очертания
серых гигантских вершин, которые, как он сразу понял, бы-
ли легендарными пиками Трока. Ужасные и зловещие, они
[ 399 ]
высились в мрачном колодце бессолнечной вечной бездны,
вздымаясь выше, чем дано постичь человеку, стоя на стра-
же ужасных долин, где ползают и роют свои норы отвра-
тительные долы. Но Картер предпочел бы глядеть на них,
а не на своих похитителей — отвратных черных тварей с
гладкими, лоснящимися, точно китовая кожа, боками, мерз-
кими изогнутыми внутрь рогами, с перепончатыми, беззвучно
хлопающими крыльями, с уродливыми цепкими лапами и
колючими хвостами, которыми они то и дело угрожающе
щелкали, точно бичами. И самое ужасное, что они не про-
ронили ни звука, ни смешка и даже не улыбнулись, ибо у
них вместо лиц было лишь блеклое пятно. За все время
полета они лишь беззвучно махали крыльями, крепко сжи-
мали его и щекотали — ибо таковы повадки ночных при-
зраков.
По мере того как стая снижалась, серые пики Трока
становились все выше и обступали их плотнее со всех сто-
рон, и сразу было видно, что на этих мрачных гранитных
глыбах в краю вечных сумерек никто не живет. В более
низких пределах заплясали языки смертного огня и развер-
злась абсолютная черная бездна, только в выси виднелись
неясные очертания тонких пиков, похожих на гоблинов.
Вскоре и пики остались далеко, и Картер уже ничего не
ощущал, кроме свистящего ветра, овеянного влажным смра-
дом адских гротов. Наконец ночные призраки сели на не-
зримый пол, усеянный какими-то невидимыми предмета-
ми, похожими на кости, и Картер остался один в черной
долине. На этом закончилась миссия ночных призраков,
сторожей неприступного Нгранека, и они беззвучно улете-
ли прочь. Картер попытался было проследить их полет, но
не смог, ибо даже пики Трока исчезли из виду. Вокруг
была лишь кромешная тьма, и ужас, и безмолвие, и кости...
Теперь Картер понял, что находится в долине Пнота,
где ползают и роют норы исполинские долы, но он не знал,
чего теперь ожидать, потому что никому из людей не до-
водилось прежде видеть долов и никто даже не догадывал-
ся, что собой представляют эти твари. О долах известно
лишь по невнятным легендам: об их присутствии можно
[ 400 ]
догадаться только по шелесту, который они издают, двига-
ясь между холмов костей, да по липкому прикосновению,
когда они проползают мимо. Их нельзя увидеть, потому
что они ползают лишь в кромешной тьме, но Картеру и не
хотелось встречаться с долом, так что он чутко вслушивался
во тьму, пытаясь распознать малейший звук среди безбреж-
ного поля костей вокруг. Даже в этом страшном месте он
определил для себя план и цель, ибо многим из тех, с кем
ему доводилось беседовать раньше, хоть что-то да было
известно о Пноте. Кратко говоря, это вроде бы было то
самое место, куда все упыри явного мира сбрасывают объ-
едки своих пиршеств, и, если ему улыбнется удача, он смо-
жет найти огромный утес, вознесшийся даже выше пиков
Трока, который отмечает рубеж их владений. А направле-
ние поисков укажет ему сброшенная сюда новая порция
костей, и, найдя нужный утес, он сумеет окликнуть упыря
и попросит сбросить ему веревочную лестницу, ибо, как ни
странно, между ним и этими ужасными тварями существо-
вала удивительная связь.
В Бостоне он знавал одного человека — художника, пи-
савшего причудливые полотна в укромной студии в старин-
ном мрачном переулочке близ кладбища, — который подру-
жился с упырями и научил Картера понимать простейшие
фразы их отвратительного визгливого лопотанья. Этот ху-
дожник в конце концов куда-то исчез, и Картеру почему-то
подумалось, что именно здесь он сумеет его найти и впервые
за все время пребывания в сновидческом мире воспользует-
ся давним английским языком своей прежней жизни наяву.
Во всяком случае, ему казалось, что он сумеет убедить упы-
рей вывести его из Пнота, так что лучше уж встретить тут
упыря, которого хотя бы можно рассмотреть, чем дола, ко-
торого видеть не дано никому.
Итак, Картер двинулся во тьме, и когда ему почудился
какой-то шорох среди костей, он перешел на бег. Один раз
он наткнулся на каменный склон и понял, что это, скорее
всего, подножие пиков Трока. Потом он услыхал чудовищ-
ный грохот высоко наверху и понял, что подошел к утесу
упырей. Он, однако, усомнился, что упыри услышат его
[401 ]
голос с вершины утеса, которую от него отделяли многие
мили, но ведь ему было известно, что в подземном мире
свои особенные законы. Пока он об этом размышлял, па-
дающая кость ударила его, да так сильно, точно это был
целый череп. Теперь-то, зная наверняка, что он стоит у
судьбоносного утеса, Картер, собравшись с силами, издал
протяжный визг — призывный клич упырей.
Звук летит медленно, так что прошло немало времени,
прежде чем он услыхал ответное лопотание. Но все же он
его услышал, и вскоре ему сообщили, что сейчас сбросят
веревочную лестницу. Он ждал ее с тревожным нетерпени-
ем, ибо не знал, какую мерзкую тварь, притаившуюся в
горах костей, мог потревожить его крик. И действительно,
очень скоро до его ушей донеслось тихое шуршание вдале-
ке. И по мере приближения этого пугающего шороха Кар-
теру становилось все тревожнее, ибо ему не хотелось ухо-
дить с того места, куда должна была упасть спасительная
лестница. Наконец нервное напряжение достигло предела,
и он уже собрался в ужасе убежать, как вдруг что-то упало
на кучу свеженаваленных костей и отвлекло его внимание
от приближающегося шороха. Это была лестница, и после
минутной борьбы с непослушной веревкой он крепко в нее
вцепился. Но шорох не стихал и преследовал его, пока он
лез наверх. Картер уже одолел футов пять, когда грохот
внизу стал громче, и после того, как он поднялся еще футов
на пять, кто-то стал сильно трясти снизу конец веревочной
лестницы. На высоте в десять, а то и пятнадцать футов он
почувствовал, как по его боку скользнуло что-то длинное,
скользкое и извивающееся, которое становилось то выгну-
тым, то вогнутым... После чего он с утроенной силой стал
карабкаться вверх, чтобы избежать нестерпимых прикосно-
вений отвратного объевшегося дола, чей облик не может
увидеть ни один из смертных.
Несколько часов он поднимался вверх, руки у него бо-
лели, ладони покрылись волдырями, и вот он вновь увидел
серый смертный огонь и страшные пики Трока. Наконец
он различил над своей головой нависший край огромного
утеса упырей, чью отвесную стену он разглядеть не смог,
[402 ]
но несколько часов спустя увидел диковинную морду, све-
сившуюся через край утеса, точно горгулья на соборе Па-
рижской Богоматери. Картер едва не лишился чувств и не
выпустил из рук веревочной лестницы, но через мгновение
пришел в себя, ибо его пропавший друг Ричард Пикман
однажды познакомил его с одним упырем, и он узнал эту
собачью морду и неуклюжую фигуру и чудовищные повад-
ки. Так что он сумел сохранить присутствие духа, когда
ужасная тварь вытащила его из головокружительной без-
дны и перетащила через край утеса, и он не вскричал от
ужаса при виде кучи обглоданных костей и сидящих круж-
ком упырей, которые, не переставая жевать, вперили в него
изумленные взоры.
Он находился на тускло освещенной равнине, покрытой
редкими валунами и испещренной черными норами. Упыри
отнеслись к нему уважительно, хотя кто-то из них и попы-
тался его ущипнуть, а прочие оценивающе оглядели его ис-
худавшее тело. Воспользовавшись своими познаниями в их
языке, он спросил их о своем пропавшем друге и узнал, что
тот превратился в высокопоставленного упыря и обитал в
безднах близ самых границ с явным миром. Зеленоватый
старец упырь предложил перенести Картера к нынешнему
местожительству Пикмана, так что, невзирая на естествен-
ное отвращение, Картер последовал за чудовищем в нору и
несколько часов полз следом за ним в вонючей тьме. Они
выползли на равнину, где повсюду были разбросаны стран-
ные памятники земного мира — старые надгробия, сломан-
ные кладбищенские вазы и обломки древних изваяний,— и
Картер с волнением понял, что за все время своих скитаний
по миру сновидений, с того самого момента, как он одолел
семьсот ступенек от пещеры огня к вратам Глубокого Сна,
впервые оказался так близко к пределам явного мира.
И тут, на надгробии 1768 года, украденном с бостонско-
го кладбища «Гранари», восседал упырь, ранее бывший ху-
дожником Ричардом Аптоном Пикманом. Он был голым и
скользким, и в чертах его лица появились настолько явные
черты сходства с упырьим племенем, что его человеческое
происхождение стало неопознаваемым. Однако он все еще
( 403 ]
немного помнил английский и смог вести беседу с Карте-
ром, употребляя простейшие слова и помогая себе то и дело
упырьим лопотанием. Узнав, что Картер хочет добраться до
зачарованного леса, а оттуда до города Селефаис в Оот-На-
ргае за Танарианскими горами, тварь глубоко задумалась,
ибо упыри бодрствующего мира не промышляют на кладби-
щах верхнего сновидческого мира (оставляя их красноногим
вампирам, обитающим в мертвых городах) и на пути между
их владениями и зачарованным лесом таится много опасных
препятствий, в том числе и ужасное царство гугов.
Гуги, волосатые гиганты, некогда воздвигли те самые
круги из камней в лесу и принесли ужасные жертвы Иным
богам и ползучему хаосу Ньярлатхотепу, но вот однажды
ночью их отвратительные стенания достигли ушей земных
богов и их изгнали в подземные пещеры. Лишь одна потай-
ная каменная дверь с железным кольцом связывает владе-
ния земных упырей с зачарованным лесом, и ее-то гуги и
опасаются открывать из-за ниспосланного на них проклятья.
И просто непостижимо, что смертный сновидец смог вторг-
нуться в их тайные пределы и обнаружить эту дверь, ибо
смертные сновидцы служили прежде им пищей и они до сих
пор помнят рассказы об аппетитном вкусе таких сновидцев,
хотя изгнавшие гугов боги ограничили их диету ужасными
гастами — омерзительными тварями, которые умирают на
свету, живут в подземных склепах Зина и передвигаются
по-кенгуриному, прыгая на длинных задних ногах.
Итак упырь, ранее бывший Пикманом, посоветовал Кар-
теру либо выйти из бездны близ Саркоманда, заброшенного
города в долине под Ленгом, где из мира сновидений к ниж-
ним пределам ведут черные смрадные лестницы, которые сто-
рожат крылатые львы, либо вернуться через церковный двор
в бодрствующий мир и начать свой поиск заново, спустив-
шись по семидесяти ступенькам неглубокого сна к пещере ог-
ня и затем к семистам ступенькам, ведущим к вратам Глубо-
кого Сна и к зачарованному лесу. Но это нашего путника не
устраивало, ибо он не знал дорогу от Ленга к Оот-Наргаю и
равно не испытывал желания пробуждаться, дабы не поза-
быть всего того, что он узнал в этом сне. Забвение величест-
[ 404 I
венных и божественных лиц тех моряков с севера, которые
торговали ониксом в Селефаисе и которые, будучи сынами
богов, могли указать ему дорогу к холодной пустыне и к Ка-
дату, где обитают Великие боги, имело бы катастрофические
последствия для его поиска.
После долгих уговоров упырь согласился провести свое-
го гостя за великую стену царства гугов. У Картера была од-
на лишь возможность проскользнуть в сумеречные пределы
круглых каменных башен — в час, когда гиганты, наевшись
досыта, будут храпеть внутри, он сумеет добраться до цент-
ральной башни со знаком Кота и до лестницы в ней, которая
ведет к потайной каменной двери в зачарованном лесу. Пик-
ман даже согласился отрядить ему в помощь трех упырей,
чтобы те помогли ему могильным ломом поднять каменную
дверь, ибо гуги побаивались упырей и частенько при виде
этих тварей, пожирающих мертвецов, улетали прочь.
Он также посоветовал Картеру самому переодеться упы-
рем — сбрить отросшую бороду (ибо у упырей бороды нет),
вываляться голым в глине, чтобы придать телу соответст-
вующий вид, и ходить типичной для упырей неуклюжей по-
ходкой, а одежду нести в узелке, точно деликатес, только что
выкопанный из могилы. Они доберутся по нужной норе до
города гугов — которым и ограничено все их царство — и
вылезут наружу на кладбище неподалеку от башни Кота, где
и находится та самая лестница. Им только следовало опа-
саться большой пещеры близ кладбища, ибо то был вход в
подземные склепы Зина, где коварные сторожа-гасты вечно
поджидают пришельцев из верхних пределов дольней без-
дны, которые приходят охотиться на них. Гасты обычно по-
являются, когда гуги спят, и нападают на упырей, равно как
и на гугов, ибо они не могут их различить. Это весьма при-
митивные твари, и они пожирают даже друг друга. Гуги вы-
ставляют часового в узком проходе в подземных склепах Зи-
на, но он вечно дремлет на посту, а иногда его застают врас-
плох отряды гастов. Хотя гасты не переносят дневного света,
они способны часами выдерживать сумерки дольней бездны.
Итак, в конце концов Картер пополз по бесконечным но-
рам с тремя помощниками-упырями, прихватив с собой ас-
[ 405 ]
пидное надгробие полковника Непемии Дерби, почившего
в 1719 году и похороненного на сейлемском кладбище на
Чартер-стрит. Когда же они вновь вынырнули в сумерки, то
оказались в гуще поросших лишайниками гигантских моно-
литов, чьи верхушки терялись в выси, — то были скромные
надгробия гугов. Справа от лаза, в который они протисну-
лись на поверхность, между рядами монолитов, теснилась
неисчислимая толпа циклопических круглых башен, устре-
мивших свои вершины в бесконечность дольних пределов
земли. Это был великий город гугов, где дверные проемы
поднимаются в высоту на тридцать футов. Упыри часто на-
ведываются сюда, ибо один умерший гуг может в течение
года кормить целый поселок упырей, и даже при всех опас-
ностях, подстерегающих их тут, они предпочитают отрыть
из могилы гуга, чем копаться в людских могилах. Картер
теперь понял, откуда взялись те исполинские кости, на ко-
торые он натыкался, блуждая во тьме по долине Пнота.
Сразу за кладбищем вздымалась голая отвесная скала,
у подножия которой зиял зев огромной страшной пещеры.
Упырь предупредил Картера, чтобы он держался от нее
подальше, ибо это был вход в мерзкие склепы Зина, где
гуги во мраке охотятся на гастов. И верно, очень скоро это
предупреждение подтвердилось, ибо один из упырей мед-
ленно приближался к башням — посмотреть, не настал ли
час отдыха гугов, и тотчас из мрака исполинской пещеры
сверкнула сначала одна пара красно-желтых глаз, потом
другая, и это значило, что гуги лишились одного часового
и что у гастов вправду отменно острое обоняние. Итак,
упырь вернулся в нору и жестом приказал своим спутни-
кам замолкнуть. Самое разумное было дать гастам возмож-
ность насладиться плодами победы, к тому же они, вполне
вероятно, скоро должны были и вовсе уйти, ибо, естествен-
но, они утомились после нападения на часового-гуга в мрач-
ном склепе. Через мгновение какая-то тварь размером с
жеребенка выскочила в серые сумерки, и Картеру едва не
стало дурно при виде этого гнусного зверя, чья морда стран-
ным образом имела сходство с человеческим лицом, не-
смотря на отсутствие носа, лба и прочих важных черт.
[ 406 ]
Потом еще три гаста выскочили из подземелья к своему
соплеменнику, и упырь тихо пролопотал Картеру, что отсут-
ствие на их теле боевых шрамов — дурной знак. Выходит,
они и не вступали в битву с часовым, а просто прошмыгнули
мимо него, пока тот спал, так что ни силы, ни ярости у них
не убавилось и не убавится до тех пор, пока они не встретят
и не уничтожат очередную жертву. Противно было смотреть
на этих грязных и уродливых животных, число которых ско-
ро приблизилось к пятнадцати. Они копались в земле и пры-
гали по-кенгуриному в серых сумерках близ исполинских
башен и высоченных монолитов, но еще омерзительнее га-
сты становились в те мгновения, когда заговаривали друг с
другом кашляющими горловыми выкликами. И все же как
ни отвратны они были на вид, куда ужаснее оказалось то, что
внезапно вылезло следом за ними из пещеры.
То была лапа двух с половиной футов шириной с исполи-
нскими когтями. За ней показалась другая лапа, а потом уже
покрытая черной шерстью исполинская рука, с которой обе ла-
пы были соединены короткими перешейками. Потом сверкну-
ли два розовых глаза и появилась огромная, как бочка, голова
разбуженного гуга-часового. Его глаза под костистыми вырос-
тами, покрытыми мохнатой щетиной, выпирали в стороны на
два дюйма. Но самым отвратительным в этой голове была ис-
полинская пасть. Из пасти торчали желтоватые клыки, начи-
налась она от верхушки и шла до самого низа головы, а рас-
крывалась вертикально — не горизонтально.
Не успел жуткий гуг вылезти из своей берлоги и встать
в полный двадцатифутовый рост, как коварные гасты нале-
тели на него со всех сторон. Картер на мгновение перепу-
гался, что часовой подаст сигнал тревоги и призовет сюда
всех своих соплеменников, но упырь тихо сообщил ему, что
1уги безголосы и общаются между собой лишь посредством
мимики. Разразилась чудовищная битва. Разъяренные гасты
бросались со всех сторон на ползающего гуга, сопя, ввинчи-
вая в него свои рыла и осыпая его смертоносными удара-
ми тяжелых и острых копыт. И они то и дело возбужденно
кашляли и визжали, когда гуг время от времени впивался
своей вертикальной пастью в одного из бойцов, так что шум
[ 407 ]
боя, без сомнения, переполошил бы весь город, если бы сла-
беющий часовой не отступал все глубже и глубже в пещеру,
увлекая за собой нападавших. Так что вскоре шум утих в
подземном мраке, и лишь резкое гулкое эхо злобных воплей
свидетельствовало о продолжающейся схватке.
Потом самый чуткий из упырей сигналом призвал ос-
тальных уходить, и Картер последовал за ковыляющей тро-
ицей, так что вскоре они вышли из леса монолитов и очути-
лись на зловещей улице жуткого города, чьи циклопические
каменные башни устремлялись вверх и терялись из виду.
Они бесшумно прошли по мостовой, с омерзением вслуши-
ваясь в приглушенный храп из темных дверных проемов —
гуги спали. Понимая, что час отдыха близится к концу, упы-
ри перешли на рысцу, но тем не менее путь им предстоял
неблизкий, ибо расстояния в городе гигантов весьма и весь-
ма приличные. Наконец они вышли на открытую площадь
перед башней, что была куда больше прочих, и над ее колос-
сальным входом был укреплен чудовищный символ-баре-
льеф, и от одного только взгляда на него невольная дрожь
пробирала тело. Это была центральная башня со знаком Ко-
та и огромными каменными ступенями, едва заметными в
мрачном чреве башни, начиналась длинная лестница к верх-
нему уровню мира сновидений и к зачарованному лесу.
В кромешной тьме они двинулись вверх по лестнице, и
из-за исполинского размера ступеней, выложенных для ги-
гантов гугов, по ним было очень трудно подниматься, ведь
каждая была в ярд высотой. Картер скоро потерял им счет,
ибо очень быстро выбился из сил, и не знавшие усталости
проворные упыри были вынуждены прийти к нему на под-
могу. В продолжение всего бесконечного подъема их не-
отступно преследовал страх, как бы их не обнаружили и не
пустились за ними в погоню, ибо хотя гуги и не рискуют
поднимать каменную дверь в лесу из-за ниспосланного про-
клятия Великих, ни в башне, ни на лестнице им эта преграда
не страшна, и беглых гастов очень часто настигали на этой
лестнице — даже на самых верхних ступенях. Ибо у гугов
настолько острый слух, что они могли услышать даже лег-
кий шорох рук и ступней беглецов, и быстроногим гигантам,
[ 408 ]
за время долгой охоты на гастов в подземных склепах Зина
научившимся ориентироваться во мраке, не составляло тру-
да схватить столь ничтожную и тихоходную жертву на этой
циклопической лестнице. Картер с горечью размышлял о
том, что безмолвные преследователи гуги могут подкрасться
неслышно и внезапно, как вихрь, напасть во тьме на бегле-
цов. И в этой угрюмой ловушке, где гуги имели несомненное
преимущество, уповать на их привычный страх перед упы-
рями было бессмысленно. Опасаться следовало и коварных
и сторожких гастов, которые частенько проникали в башню
во время отдыха гугов. Если гуги проспят долго, а гасты бы-
стро вернутся из своей ужасной экспедиции в пещеру, то эти
мерзкие и зловредные твари тотчас учуят запах беглецов,
а в этом случае уж лучше быть сожранным гугами.
И потом, после бесконечного восхождения по лестнице,
из тьмы наверху неожиданно раздался кашель, и дело при-
няло тревожный оборот. Было очевидно, что гаст, а может
быть, и несколько гастов попали в эту башню задолго до
Картера и его провожатых, и еще было очевидно, что опас-
ность подстерегает их совсем близко. Через секунду бегу-
щий впереди упырь оттеснил Картера к стене и выстроил
своих соплеменников боевым порядком, причем они под-
няли старинное аспидное надгробие наподобие тарана, что-
бы нанести им сокрушающий удар по врагу, буде он по-
явится в поле зрения. Упыри способны видеть в темноте,
так что под их защитой Картер был в большей безопаснос-
ти, чем если бы он оказался тут один. В следующее мгно-
вение раздался цокот копыт сверху, выдав приближение по
меньшей мере одного зверя, и упыри приготовились нанес-
ти чудовищный удар гранитным орудием. Вскоре во мраке
сверкнули два желтовато-красных глаза, и шумное сопение
гаста заглушило цокот копыт. Когда он вспрыгнул на сту-
пеньку над упырями, те с неимоверной силой обрушили на
него древнее надгробие, так что раздался лишь булькаю-
щий всхлип и жертва рухнула замертво. Похоже, наверху
затаился лишь один этот зверь, и, выждав немного, упыри
схватили Картера под руки и повлекли дальше вверх. Как
и прежде, им пришлось ему помогать, и он был рад поки-
[ 409 J
нуть поле боя, где во тьме остался лежать поверженный
гаст.
Наконец процессия упырей остановилась, и Картер по-
нял, что они наконец-то достигли тяжелой каменной двери.
Отодвинуть массивную плиту было просто немыслимо, но
упыри надеялись чуть приподнять ее и просунуть в образо-
вавшуюся щель надгробие как подпорку, чтобы Картер смог
проскользнуть наружу. Сами же они намеревались спустить-
ся обратно и вернуться восвояси через город гугов, ибо они
там были неуязвимы, да и, кроме того, не знали верхней доро-
ги к призрачному Саркоманду с вратами в бездну, охраняе-
мыми львами-часовыми.
Три упыря с превеликим трудом отодвинули каменную
глыбу, и Картер, как мог, им помогал. Они сочли выступ
над последней ступенью лестницы надежной точкой опоры
и напрягли мускулы, напитанные нездоровой пищей. Через
несколько мгновений появился проблеск света, и Картер,
ради кого предпринимались эти усилия, просунул конец
надгробия в щель. Теперь им надо было употребить все
силы на то, чтобы сделать щель пошире, но дело шло мед-
ленно, и им, разумеется, приходилось несколько раз начи-
нать все заново, когда из-за одного неверного движения
тяжелая дверь захлопывалась.
Раздавшийся вдруг далеко внизу на лестнице шум только
удесятерил их возбуждение и страх. Но это был лишь грохот
копыт гаста, чей труп скатился вниз по ступенькам, но, как бы
то ни было, им следовало быть начеку. И, прекрасно помня о
коварстве гугов, упыри с утроенным рвением взялись за пли-
ту, высоко ее приподняли и долго держали так, дав Картеру
возможность подложить надгробие в широкий проем. Потом
они помогли Картеру выбраться из башни, подставив ему
свои скользкие упругие плечи и держа его за ноги. Он ступил
на благословенную землю верхнего сновидческого мира. Еще
секунда — и они тоже вылезли наружу, выбили из-под двери
надгробие как раз в тот момент, когда тяжелое сопение снизу
было уже совсем близко. Из-за проклятия Великих ни один
гуг не мог выйти через эту дверь, так что Картер с превели-
ким облегчением улегся на ковер из мясистых грибов зачаро-
[410]
ванного леса, а его спутники сели отдыхать возле него, как
и подобает упырям, на корточках.
Сколь бы мрачным ни был зачарованный лес, по кото-
рому Картер недавно бродил, по сравнению с ужасными
безднами, откуда он только что выбрался, этот лес казался
райским вертоградом. Вокруг не было ни живой души, так
как гуги в страхе сторонятся таинственной двери, и Кар-
тер поинтересовался у своих провожатых об их будущем
маршруте. Упырям не очень-то хотелось возвращаться сно-
ва через башню, но и бодрствующий мир не слишком-то
их прельщал, особенно когда они узнали, что им придется
встретиться со жрецами Наштом и Каман-Та в пещере ог-
ня. Так что в конце концов они решили вернуться в бездну
через Саркоманд и его врата, хотя и не имели ни малей-
шего представления, как туда попасть. Картер же вспом-
нил, что Саркоманд находится в долине ниже Ленга, и еще
вспомнил зловещего косоглазого купца из Дайлат-Лина, ко-
торый, как поговаривали, торговал на Ленге, так что он по-
советовал упырям найти Дайлат-Лин, пересечь поля до Нира
и Скай и пойти вдоль реки к ее устью. На том они и по-
решили и, не теряя времени, пустились в путь, ибо сумерки
уже сгущались и они опасались, как бы ночь не застигла
их в дороге. А Картер пожал отвратительным чудищам ла-
пы и, поблагодарив за помощь, попросил передать благо-
дарность твари, некогда бывшей Пикманом. Однако же по-
сле их ухода он не смог сдержать вздох облегчения. Ибо
упырь есть упырь и в лучшем случае это не самый прият-
ный спутник для человека. После этого Картер отыскал
лесное озеро, смыл с себя грязь преисподней и надел одеж-
ду, которую так долго носил с собой.
На грозный лес призрачных деревьев спустилась ночь,
но поскольку все вокруг фосфоресцировало, тут было свет-
ло как днем. Картер отправился хорошо знакомой ему до-
рогой к Селефаису, в Оот-Наргай за Танарианскими гора-
ми. И по дороге он вспомнил о зебре, которую привязал к
ясеню у горы Нгранек на далеком Ориабе, и подумал: хо-
рошо бы собиратели лавы нашли ее, накормили и отпусти-
ли бы на волю. И еще он думал о том, доведется ли ему
[411]
вновь побывать в Бахарне и заплатить за зебру, убитую
ночью в древних руинах на берегу Ята, и вспомнит ли его
старик хозяин харчевни. Таковы были мысли, рожденные
в его мозгу свежим воздухом вновь обретенного верхнего
сновидческого мира.
Но вскоре Картера остановил непонятный звук из вы-
сокого дуплистого дерева. Он миновал было большой круг
камней, так как сейчас ему было недосуг вступать в беседу
с зугами, но остановился, так как, судя по громким щелч-
кам и хлопкам, доносившимся из ствола исполинского де-
рева, там проходил бурный совет. Подойдя чуть ближе, он
понял, что невольно подслушал напряженный и жаркий
спор, который его очень заинтересовал. Ибо на своей сход-
ке зуги горячо обсуждали предстоящую войну с котами,
поводом к которой послужила гибель отряда зугов, проник-
шего вслед за Картером в Ултар и подвергнутого наказа-
нию за недостойное поведение. Их гнев долго тлел втуне,
но теперь либо самое позднее через месяц мобилизованные
зуги решили обрушить на все кошачье отродье серию вне-
запных атак, застигая врасплох отдельных котов или их
стаи, чтоб не оставить бесчисленным ултарским котам ни
малейшего шанса загодя подготовиться к войне. Таков был
план зугов, и Картер понял, что обязан его сорвать, а потом
уж продолжить свой славный поход.
Стараясь не шуметь, Рэндольф Картер прокрался на лес-
ную опушку и вознес кошачий клич над освещенными звез-
дами полями. И огромный котяра в ближайшей деревне
подхватил этот клич и послал его дальше, через много-
мильные просторы полей, кошачьим воинам, большим и
малым, черным и серым, тигристым и белым, желтым и пят-
нистым, и эхом кошачий клич полетел за Нир и за Скай,
достигнув Ултара, и бесчисленные ултарские коты отозва-
лись могучим хором и выстроились походной колонной.
Счастье, что луна еще не взошла, так что все коты и кошки
были еще на земле. Быстро и бесшумно прыгнув со всех
городских крыш и ото всех каминов, они воспарили и об-
разовали великое пушистое море, захлестнувшее все про-
странство вплоть до лесной опушки. Картер там их привет-
[412]
ственно встретил и после всех тех кошмаров и ужасов, ко-
торые довелось ему лицезреть в безднах, вид кошачьей ар-
мии был ему в удовольствие. Он с радостью увидел своего
достойного друга и спасителя, с почетным воротником на
гибкой шее и воинственно ощетинившимися усами, во гла-
ве ултарского воинства. И самое приятное, одним из млад-
ших лейтенантов был молодой быстрый воин — не кто иной,
как тот самый котенок из харчевни, кому Картер в то дав-
нее утро в Ултаре дал жирных сливок. Тогдашний котенок
преобразился в сильного и многообещающего кота, кото-
рый, подав другу лапу, приветливо замурлыкал и выгнул
спинку. Его дед сообщил Картеру, что внук делает замет-
ные успехи на военном поприще и что скоро, после еще
одной успешно проведенной кампании, его ждет капитан-
ский чин.
Картер поведал о нависшей над кошачьим племенем
опасности и в ответ услышал со всех сторон благодарное
мурлыканье. Проконсультировавшись с генералами, он вы-
работал план внезапного нападения, предусматривавший не-
медленную атаку на пункт проведения зугами военного со-
вета и на прочие зугские укрепления, чтобы упредить их
вероломное нападение и вынудить принять кошачьи усло-
вия капитуляции до того, как они объявят о всеобщей мо-
билизации. Тотчас же, без секундного промедления, огром-
ный кошачий океан наводнил зачарованный лес, окружил
дерево военного совета и исполинский круг камней. Хлопки
и щелчки внутри дерева достигли панического тембра, когда
неприятель заметил пришельцев, и опасливые, но любопыт-
ные коричневые зуги не смогли оказать сколько-нибудь се-
рьезного сопротивления. Увидев, что их разгромили, нанеся
упреждающий удар, они обратились от помыслов о возмез-
дии к мыслям о незамедлительном спасении.
Половина котов села в круг около захваченных зугов,
освободив проход для препровождения пленников, пойман-
ных другими котами в прочих частях леса. Наконец при-
ступили к выработке условий капитуляции, причем Картер
выступал в роли переводчика, и было решено, что зугам
будет дарована свобода только при условии передачи котам
(4151
солидной контрибуции в виде куропаток, тетеревов и фа-
занов из менее зачарованных участков леса. Двенадцать мо-
лодых зугов из благородных кланов были взяты заложни-
ками для содержания в Кошачьем храме в Ултаре, а побе-
дители ясно дали понять, что каждое исчезновение кота на
границах зугских владений будет иметь самые катастрофи-
ческие для зугов последствия. Покончив с этим делом, ко-
ты разомкнули тесные ряды и позволили зугам по одному
отправиться восвояси, что те без лишних напоминаний не
преминули сделать, бросая опасливые взгляды через плечо.
Старый кошачий генерал предложил Картеру сопровож-
дение через лес до любой нужной ему точки, ибо полагал,
что гуги затаили на него глубокую злобу за срыв их военной
авантюры. Картер с благодарностью принял это предложе-
ние, ибо оно обеспечивало ему защиту и безопасность и, кро-
ме того, ему нравилась дружелюбное кошачье общество. Так
что, находясь в гуще симпатичного игривого подразделения
и чувствуя облегчение после столь успешно выполненного
им долга, Рэндольф Картер с достоинством двинулся через
зачарованный фосфоресцирующий лес исполинских деревь-
ев, делясь соображениями о своем путешествии со старым
генералом и его внуком, пока прочие участники марша рез-
вились вовсю и играли опавшими листьями, которые ветер
нес по грибным зарослям первобытного леса. И старый кот
поведал Картеру, что много слыхал о неведомом Кадате в
холодной пустыне, но не знал лишь, где он находится. Что
же до чудесного предзакатного города, то он даже не слышал
о таком, хотя и пообещал впоследствии пересказать все Кар-
теру в подробностях, буде он что-либо узнает.
Старый кот научил искателя-сновидца некоторым цен-
ным паролям, имеющим хождение у котов сновидческого
мира, и особенно посоветовал ему обратиться к старому
кошачьему вожаку в Селефаисе, куда он сейчас держал путь.
Этот кошачий генерал, о котором Картер кое-что слышал
раньше, был почтенным мальтийцем и в любом деле мог
оказаться чрезвычайно полезным. Когда они дошли до нуж-
ной опушки, уже рассвело, и Картер с сожалением попро-
щался со своими друзьями. Младший лейтенант, с кем Кар-
[ 414 ]
тер познакомился, когда тот был еще котенком, изъя-
вил желание сопровождать его и дальше, но старый гене-
рал ему запретил: сей суровый патриарх важно заметил,
что его долг — оставаться со своим племенем и со своей
армией. Так что Картер в одиночестве отправился через
золотые поля, что тянулись таинственным шлейфом вдоль
ивовых берегов реки, а коты повернули назад в лес.
Путешественник прекрасно знал сады, что простерлись
между лесом и Серенарианским морем, и он весело шагал
по-над поющей рекой Укранос, что бежала, точно следуя
его маршрутом. Солнце вставало все выше над лесами и
полянами, и в его лучах сочнее становились цвета тысяч
бутонов, звездами сияющих на каждом пригорке и в каж-
дой лощине. Весь этот край был словно объят дымкой бла-
годати, ибо солнечного света и тепла здесь в избытке и нет
более иного места, где бы так звонко пели птицы и жуж-
жали пчелы, отчего люди, оказавшись в этих местах, мнят
себя в сказочном мире и чувствуют, как их души перепол-
няет столь великая радость и удивление, что потом они не
в силах об этом и вспомнить.
К полудню Картер дошел до яшмовых террас Кирана,
что сбегают к речному берегу и на которых высится тот
храм приятства, куда один раз в году прибывает из своих
дальних владений на сумеречном море царь Илек-Вад в
золотом паланкине, чтобы вознести хвалу богу Украноса,
услаждавшего его пением в юности, когда тот жил в домике
на берегу реки. Весь из яшмы сложен и самый храм, и его
стены, дворики и семь башен со шпилями занимают пло-
щадь в один акр, и его алтарь, куда через скрытые каналы
впадает река, и бог тихо поет там ночами. Многократно
луна, освещая своим сиянием эти дворики, террасы и шпи-
ли, слышит странную музыку, но что это за музыка — то
ли песнь бога, то ли гимны таинственных жрецов, никто,
кроме царя Илек-Вада, сказать не может, ибо лишь он вхо-
дил в тот храм и воочию видел тех жрецов. А в этот дре-
мотный час резная хрупкая храмина была безмолвна, и Кар-
тер, идя под лучами зачарованного солнца, слышал лишь
невнятное бормотание великой реки и гомон птиц и пчел.
[415]
Весь день пилигрим брел среди благоуханных лугов, в
благодатной тени пологих прибрежных холмов, чьи склоны
испещрены мирными соломенными крышами и святили-
щами дружелюбных богов, идолов, вырезанных из яшмы
или хризоберилла. Иногда он приближался к самой воде и
посвистывал резвящимся в кристально чистом Украносе
радужным рыбкам, а в иные минуты останавливался посре-
ди шепчущих зарослей тростника и глядел на бескрайний
темный лес на противоположном берегу, чьи деревья вплот-
ную подступали к быстрым водам реки. В прошлых снах
он видел диковинных топочущих буйпотов, что робко вы-
ходили из леса к реке на водопой, но теперь он не заметил
ни одного. То и дело он останавливался понаблюдать за
хищной рыбой, которая приманивала поближе к воде птич-
ку-рыбака, дразня ее своими поблескивающими на солнце
чешуйчатыми боками, и хватала несчастную за клюв огром-
ными сильными губами в тот самый момент, когда крыла-
тый рыбак отважно кидался на нее сверху.
Ближе к вечеру он взошел на поросший травой приго-
рок и увидал впереди пылающие в закатном солнце тысячи
позолоченных шпилей Трана. Невообразимо высокие але-
бастровые стены этого поразительного города поднимались
к высокой вершине и были вырублены из цельного куска —
какими инструментами, не дано узнать никому, ибо эти
стены древнее человеческой памяти. И как бы высоки ни
были эти стены, с сотнями ворот и двумя сотнями сторо-
жевых башенок, внутренние городские башни, белоснеж-
ные под золотыми шпилями, были еще выше, так что на-
блюдатели, стоящие на равнине за городом, могут видеть,
как они устремляются в небесную высь, иногда являя взору
свою громаду незамутненной, иногда подернутой сверху кло-
чьями облаков и тумана, а иногда заволоченной низко сте-
лющимся дымом, когда их шпили дивно сияют над клубя-
щимися испарениями. А там, где ворота Трана открывают-
ся на реку, расположены огромные мраморные причалы с
изукрашенными галеонами из душистого кедра и каламандра,
которые качаются на натянутых якорных цепях, а чудные
бородатые моряки сидят на бочках или тюках, покрытых
[416]
иероглифами дальних стран. А дальше, за городскими сте-
нами, раскинулась сельская местность, где крошечные бе-
лые домики дремлют меж холмов и узкие проселки со мно-
жеством каменных мостиков причудливо вьются меж ручьев
и рек.
И вот по этому зеленому краю шел под вечер Картер и
увидел, что от реки на чудесные золотые шпили Трана на-
двигаются сумерки. Уже темнело, когда он подошел к юж-
ным воротам и там был остановлен часовым в красном
камзоле, которому пришлось рассказать три невероятных
сна, дабы доказать, что он — сновидец, вполне достойный
вступить на таинственные улицы Трана и посетить его ба-
зары, где продают всевозможные товары с изукрашенных
галеонов. И вот он вошел в этот невероятный город, пройдя
сквозь стену столь толстую, что городские ворота показа-
лись туннелем, а потом устремил свои стопы вдоль изви-
листых улочек, глубоко стиснутых теснящимися и тянущи-
мися к небесам башнями. Из зарешеченных и обрамленных
балконами окон струился свет, и звуки лютни и свирелей
чуть слышно неслись из внутренних двориков, где журчали
мраморные фонтаны. Картер знал дорогу и сразу двинулся
по темным проулкам к реке, где в старой приморской та-
верне он нашел капитанов и матросов, которых встречал
в тысячах прошлых снов. Там он оплатил свой проезд до
Селефаиса на большом зеленом галеоне, и в той же таверне
он остановился на ночлег, почтительно потолковав с та-
мошним старожилом-котом, который, лежа перед огромным
очагом, сонно моргал и грезил о старых войнах и позабы-
тых богах.
Утром Картер взошел на борт галеона, державшего курс
на Селефаис, и сел на корме; тут отдали концы, и долгое пла-
вание к Серенарианскому морю началось. На протяжении
многих лиг берега напоминали транские, Картер то и дело
видел удивительные храмы на вершинах холмов справа или
сонную прибрежную деревушку с островерхими крышами,
крытыми красной черепицей, и сушившимися на солнце се-
тями. Ни на мгновение не забывая о цели своего поиска,
Картер дотошно расспрашивал моряков о чужеземцах, кото-
14 Тварь
[417]
рых те встречали в тавернах Селефаиса, выпытывая у них
имена и привычки диковинных людей с длинными узкими
глазами, длинными мочками, тонкими носами и торчащими
подбородками, которые приплывали на темных кораблях с
севера и меняли оникс на яшмовые блоки, золотую проволо-
ку и красных певчих птичек из Селефаиса. Об этих купцах
матросы могли рассказать немного — лишь то, что они были
неразговорчивы и вызывали у всех благоговейный ужас.
Их страна, лежащая очень далеко за морями, прозыва-
лась Инкуанок, и очень немногие решались туда отпра-
виться, ибо эта был холодный сумеречный край, который,
как говорили, лежал неподалеку от хмурого Ленга; впро-
чем, в той стороне, где, видимо, находится Ленг, высятся
непроходимые горы, так что трудно было сказать, то ли и
вправду существует это мрачное плато с жуткими камен-
ными поселками и ужасным монастырем, то ли слухи о них
лишь плод страха, который посещает малодушных ночью,
когда ужасные пики мрачной грядой теснятся против яр-
кой луны. Конечно же, моряки прибывали к Ленгу с раз-
ных океанов. О прочих же границах Инкуанока моряки не
имели ни малейшего представления, как не слыхали они
ни о холодной пустыне, ни о неведомом Кадате, кроме раз-
ве что неясных и неточных намеков. А о чудесном предза-
катном городе, который искал Картер, они вообще ничего
не знали. Так что путешественник более не стал их спра-
шивать о далеких краях, но решил погодить до того момен-
та, когда ему представится случай вступить в беседу с теми
странными моряками из холодного сумеречного Инкуано-
ка, несущими семя богов, запечатлевших свои черты на вы-
рубленном в скале Нгранека лике.
Позднее тем же днем галеон достиг излучины реки, бе-
гущей сквозь благоуханные джунгли Кледа. Тут Картеру
захотелось сойти на берег, ибо в этих тропических чащах
таились покинутые и никем не посещаемые чудесные двор-
цы из слоновой кости, где некогда обитали легендарные
монархи края, чье имя позабыто. Чары Старых богов хра-
нят эти потаенные места в первозданном виде, ибо написа-
но, что настанет день, когда в них снова возникнет нужда,
[418]
и только погонщики слонов видят их издали при свете лу-
ны, но никто не осмеливается приблизиться к ним из-за
сторожей, охраняющих их неприступный покой. Но корабль
несся дальше, и в сумерках утих дневной шум, и ранние
звезды высыпали на небе и стали перемигиваться с первы-
ми светлячками на берегу реки, и джунгли исчезли позади,
оставив по себе лишь сладкие воспоминания об их благо-
ухании. И всю ночь галеон скользил мимо незримых и не-
ожиданных тайн. Один раз дозорный известил о сигналь-
ных огнях на горах к востоку, но сонный капитан сказал,
что лучше от этих огней отвести глаза, ибо совершенно
непонятно, кто и зачем зажег их там.
Утром речное русло сильно расширилось, и Картер уви-
дал вытянувшиеся вдоль берега дома и понял, что они под-
плыли к большому торговому городу Хланит на Серенари-
анском море. Здесь стены выложены из грубого гранита, а
островерхие фронтоны придают городским домам совер-
шенно фантастический вид. Жители Хланита более, чем
какие-либо иные обитатели сновидческого мира, похожи на
людей явного мира, поэтому город известен лишь меновой
торговлей, однако также славится и прекрасное мастерство
здешних ремесленников. Причалы Хланита сложены из ду-
бовых бревен, и, пока галеон швартовался, капитан обошел
купцов в тавернах. Картер также сошел на берег и с любо-
пытством стал осматривать изъезженные улочки и площа-
ди, где громыхали деревянные двуколки, запряженные бы-
ками, а на базарах разгоряченные купцы криком тщетно
расхваливали свой товар. Приморские таверны подступали
близко к просоленным причалам на мощеных улицах и ка-
зались неимоверно древними, что особенно подчеркивали
их низкие черные балки под потолками и зеленоватые слу-
ховые окошки. Древние моряки в этих тавернах без устали
рассказывали о далеких портах и вспоминали множество
диковинных историй о странных людях из сумеречного Ин-
куанока. Но и им было нечего добавить к тому, что Картер
уже слыхал от моряков с его галеона. Потом наконец, после
долгой погрузки-разгрузки, капитан поставил парус под за-
катным солнцем, и высокие стены и диковинные фронтоны
[419]
Хланита скрылись на горизонте, когда последний золотой
луч дня одарил их чудесной красотой, несравнимой с ру-
котворными красотами.
Два дня и две ночи галеон плыл по Серенарианскому мо-
рю, не встретив ни одного корабля и ни полоски земли. На вто-
рой день плавания, ближе к закату, впереди замаячил снежный
пик Арана с огромными деревьями гинкго на нижних склонах,
и Картер понял, что они подошли к земле Оот-Наргай и к чу-
десному городу Селефаису. И вскоре перед их взором встали
сверкающие минареты легендарного города, сияющие мрамор-
ные стены с бронзовыми статуями на вершине и огромный ка-
менный мост в том месте, где Наракса впадает в море. А позади
города тянулись пологие холмы, покрытые дубравами и луга-
ми асфоделей, виднелись небольшие храмы и домики, а еще
дальше, на горизонте, высился алый хребет могучих Танариан-
ских гор, за которыми лежали запретные маршруты в явный
мир и в иные сновидческие пределы.
В гавани было полно разноцветных галер, иные из кото-
рых прибыли из мраморного заоблачного города Серанниана,
что лежит в эфирных высях за линией встречи моря и неба, а
иные были из менее зыбких мест сновидческого мира. Руле-
вой умело провел галеон между кораблей к благоухающей
пряностями пристани, где и встал на якорь в сумерках, когда
миллионы городских огней замерцали в воде. Этот бессмерт-
ный город-мираж казался вечно юным, ибо время тут не име-
ло власти старить и разрушать. Бирюзовые орнаменты Нат-
Хортата были такие же, как и прежде, и восемьдесят жрецов
в венках из орхидей те же самые, кто выстроил этот храм де-
сять тысяч лет назад. И так же ярко сияла бронза огромных
ворот, и ониксовые мостовые не выщерблены и ни единый
камень не треснул. А колоссальные бронзовые статуи на сте-
нах глядели вниз на купцов и погонщиков верблюдов, кото-
рые древнее древних преданий, но тем не менее в их двухвос-
тых бородах не найти ни единого седого волоска.
Картер не сразу отправился искать храм, или дворец, или
крепость, но остался у приморской стены, смешавшись с тол-
пой моряков и торговцев. И когда уже совсем стемнело, он
пошел в хорошо ему знакомую старую таверну и преклонил
[ 420 ]
голову на подушку, грезя о богах неведомого Кадата. На сле-
дующий день он отправился вдоль набережной на поиски
странных моряков из Инкуанока, но ему сказали, что таких
тут не видели, да и галеры с севера не заходили в этот порт уж
добрых две недели. Однако он обнаружил одного торабони-
анского моряка, побывавшего в Инкуаноке и работавшего на
ониксовых каменоломнях в том сумеречном краю, и этот мо-
ряк поведал ему, что к северу от населенных мест, безусловно,
есть некие пустынные земли, которых люди страшатся и сто-
ронятся. Торабонианец предположил, что та пустыня обни-
мает крайний окоем неприступных пиков на границе с жут-
ким плато Ленга, потому-то люди и страшатся тех мест, впро-
чем, он также упомянул, что ходят невнятные слухи о злых
силах и безымянных часовых, стерегущих те пределы. Та ли
это пресловутая пустыня, где находится неведомый Кадат, он
не знал, но уж очень невероятным казалось, что и темные си-
лы, и часовые, если они и вправду существуют, стерегут те
земли без особой причины.
На следующий день Картер двинулся по улице Столпов
к бирюзовому храму и поговорил там с верховным жрецом.
Хотя в Селефаисе особо поклоняются Нат-Хортату, в каж-
додневных молитвах поминаются все Великие боги, и жрец
тонко чувствовал их расположение. И подобно Аталу в да-
леком Ултаре, он настоятельно посоветовал Картеру не пы-
таться увидеть их, пояснив, что они вспыльчивы и свое-
нравны и находятся под странной защитой безумных Иных
богов из Внешнего мира, чей дух и посланник — ползучий
хаос Ньярлатхотеп. Их ревнивое стремление утаить чудес-
ный предзакатный город ясно дает понять, что они не хотят
допустить в него Картера, и можно лишь гадать, как они
отнесутся к пришельцу, вознамерившемуся их увидеть и
обратиться к ним с некоей просьбой. Никто еще никогда
не находил Кадата, и вполне возможно, что никому не суж-
дено найти его и впредь. Что же до слухов об ониксовом
замке Великих, то они отнюдь не внушают доброй надежды.
Поблагодарив увенчанного венком из орхидей верхов-
ного жреца, Картер покинул храм и пошел искать овечий
базар, где благоденствовал старый вожак селефаисских ко-
[421 1
тов. Серый величественный зверь лежал на ониксовой мос-
товой под теплыми лучами солнца и, когда к нему прибли-
зился гость, сонно отогнал его взмахом лапы. Но Картер
произнес пароли и заветные фразы, которым научил его
старый кошачий генерал в Ултаре, и пушистый патриарх,
смилостивившись, стал более разговорчивым. Он поведал
Картеру о тайном знании, коим ведали коты на примор-
ских склонах Оот-Наргая. А самое главное, он вспомнил
многое из того, что нашептали ему робкие портовые коты
Селефаиса — о моряках из Инкуанока, на чьи темные ко-
рабли ни один кот не отваживался пробраться.
Эти люди, похоже, неземного происхождения, хотя во-
все не по этой причине коты не рискуют запрыгивать на
их корабли. Причина же в том, что в Инкуаноке обретают-
ся тени, невыносимые для котов и наводящие на них ужас,
так что в том холодном сумеречном краю никогда не ус-
лышишь ни веселого мурлыканья, ни приветственного мя-
уканья. То ли это из-за незримых посланцев из загадочного
Ленга, приносимых порывами ветра через неприступные
пики, либо же из-за пришельцев из прохладной пустыни к
северу, сказать нельзя, но факт остается фактом: в том да-
леком краю есть приметы запредельного мира, который не
по нраву котам и присутствие которого они ощущают тонь-
ше, чем люди. Вот почему они и не отправляются на тем-
ных кораблях к базальтовым пирсам Инкуанока.
Старый кошачий вожак также рассказал, где найти его
друга царя Куранеса, который в последних снах Картера
являлся ему владыкой, обитающим то в розово-хрустальном
дворце Семидесяти радостей в Селефаисе, то в облачном
многобашенном замке парящего в небе Серанниана. Похоже,
ему стало неуютно в тех краях, и его обуяла сильная тоска
по памятным с детства английским утесам и зеленым низи-
нам, где под вечер в крошечных сонных деревнях из-за заре-
шеченных окошек звучат старинные английские песни и где
серые церковные башни мило проглядывают сквозь зелень
далеких долин. Он не мог вернуться туда наяву, ибо тело его
мертво, но он сделал наилучший выбор, воссоздав в снови-
дениях небольшой кусочек этого края к востоку от города,
[ 422 ]
где луга весело убегают прочь от прибрежных скал к подно-
жию Танарианских гор. Там он и поселился в каменном го-
тическом особняке с видом на море, убедив себя в том, что
это древний Тревортауэрс, где он родился и где увидели свет
тринадцать поколений его предков. А на берегу поблизос-
ти он выстроил корнуолльскую рыбачью деревушку с круто
взбегающими в гору мощеными улицами, населил ее жите-
лями с типично английскими чертами лица и научил их
приснопамятному говору старых корнуолльских рыбаков.
А в долине, что была неподалеку, он выстроил огромное
норманнское аббатство, чьи башни он мог видеть из окна, а
на кладбище вокруг аббатства он установил серые гробовые
плиты с выбитыми на них именами своих предков и увитые
мхом, напоминающим мхи старой Англии. И хотя Куранес
был царем в сновидческой стране, богатой всевозможными,
какие только можно вообразить, красотами и чудесами, бо-
гатствами и великолепием, радостями и восторгами, утехами
и наслаждениями, невидальщиной и диковинками, имевши-
мися в его распоряжении, он бы с радостью отказался от сво-
ей безмерной власти, и роскоши, и свободы за один только
благословенный день жизни простым мальчишкой в доброй
тихой Англии, в той древней любимой Англии, что создала
его и неотъемлемой частичкой которой он навечно остался.
Так что, распрощавшись со старым кошачьим вожаком,
Картер не пошел искать дворец из розового хрусталя, а дви-
нулся из восточных ворот, через заросший маргаритками луг,
к островерхому фронтону, который он заметил сквозь кроны
дубов в парке у подножия прибрежных скал. И вскоре он по-
дошел к разросшейся живой изгороди, где за калиткой стояла
кирпичная сторожка, и, когда он позвонил в колокольчик, его
впустил не разодетый лакей, а сгорбленный старичок в рабо-
чей куртке, изъяснявшийся на наречии далекого и древнего
Корнуолла. И Картер последовал за ним по тенистой аллее
меж деревьев, точь-в-точь похожих на английские, и поднял-
ся на террасы среди садов, разбитых в старом добром стиле
эпохи королевы Анны. А у двери, охраняемой с обеих сторон
каменными котами, как то было принято в старое время, Кар-
тера встретил дворецкий с пышными бакенбардами и в подо-
[ 423 ]
бающей ливрее, и вскоре он оказался в библиотеке, где Кура-
нес, повелитель Оот-Наргая и Неба вокруг Серанниана, си-
дел задумчиво в кресле у окна, взирал на свою приморскую
деревушку и мечтал о том, чтобы сейчас в комнату вошла его
старая няня и упрекнула, что он еще не одет и не готов отпра-
виться на скучнейший пикник к викарию, потому что карета
уже подана и у мамы лопнуло терпение...
Куранес, в халате, скроенном на манер тех, какие в дни
его юности шили лондонские портные, стремительно под-
нялся, чтобы поприветствовать гостя, ибо вид англосакса из
бодрствующего мира был ему в радость, даже при том, что
этот англосакс был родом из Бостона, штат Массачусетс, а
вовсе не из Корнуолла. И долго они беседовали о стародав-
них деньках, и у них было много что сказать друг другу, так
как оба были опытными сновидцами и обладали глубокими
познаниями о чудесах самых заповедных уголков. Куранес
и впрямь побывал в зазвездных пределах абсолютной пус-
тоты, и, как говорят, ему единственному удалось вернуться
из этого путешествия, сохранив ясный рассудок.
Наконец Картер перешел к предмету своего поиска и за-
дал хозяину те же вопросы, которые задавал уже многим.
Куранес не знал, ни где находится Кадат, ни где чудесный
закатный город, но он зато знал, что Великие представляли
чрезвычайную опасность для всякого, кто пытался их отыс-
кать, и что Иные боги почему-то оберегали их от назойли-
вого людского любопытства. Он многое узнал об Иных бо-
гах в далеких пределах космоса, особенно в тех безднах, где
формы не существует и разноцветные клубящиеся газы хра-
нят последние тайны мироздания. Фиолетовый газ Снгак
поведал ему ужасные вещи о ползучем хаосе Ньярлатхотепе
и наказал ему никогда не приближаться к центральной без-
дне, где султан демонов Азатот жадно жует во тьме. Вообще
же очень неразумно прекословить Старцам, и коли уж они
так настойчиво преграждают ему путь к чудесному предза-
катному городу, стало быть, лучше и не искать этот город.
Куранес к тому же выразил сомнение в том, что его посе-
титель извлечет какую-либо пользу, придя в этот город, даже
если это ему и удастся. Он и сам ведь долгие годы стремился
[ 424 ]
попасть в прекрасный Селефаис и на землю Оот-Наргай и
обрести свободу, полноту и высокий восторг жизни, лишен-
ной всех предрассудков, препон и глупости. Но теперь, когда
он обрел и этот город, и эту землю, и стал их повелителем, он
осознал, что и свобода и полнота жизни слишком быстро увя-
дают и наскучивают из-за отсутствия в его ощущениях и вос-
поминаниях чего-то более осязаемого. Он был царем Оот-На-
ргая, но не нашел в том никакого глубокого смысла и посто-
янно испытывал тоску по милым сердцу приметам Англии,
которые так много значили для него в юности. Он отдал бы
все свои владения за один только звон корнуолльского цер-
ковного колокола, несущийся над долинами, и все тысячи ми-
наретов Селефаиса — за родные островерхие крыши деревен-
ских домов вблизи его родового поместья. И он сказал своему
гостю, что неведомый предзакатный город, возможно, не по-
дарит ему взыскуемого удовлетворения и что, вероятно, луч-
ше будет, если он останется величественным и полузабытым
сном. Ибо Куранес часто навещал Картера в старой жизни
наяву и неплохо помнил милые массачусетсские холмы, сре-
ди которых прошло его детство.
Он не сомневался, что искатель возжаждет увидеть лишь
самые ранние непозабытые сцены: озаренный вечерним сия-
нием Бикон-хилл, высокие шпили и извилистые улочки див-
ного Кингспорта, древние двускатные крыши седого Аркхе-
ма, помнящего предания о ведьмах, и благословенные луга
и долины, посреди которых высятся обрушенные каменные
стены и белые фронтоны фермерских домов проглядывают
сквозь буйную зелень. Вот о чем он поведал Рэндольфу Кар-
теру, но искатель упрямо стоял на своем. В конце концов они
расстались, каждый при своем убеждении, и Картер вернулся
через бронзовые ворота в Селефаис и пошел по улице Стол-
пов к старой приморской стене; там он вновь стал расспраши-
вать моряков из дальних краев и дожидался прибытия тем-
ных кораблей из холодного и сумеречного Инкуанока, чьи
странноликие матросы и торговцы ониксом были кровными
потомками Великих богов.
В один звездный вечер, когда над гаванью ярко сиял маяк,
показался долгожданный корабль, и странноликие матросы
[ 425 ]
и купцы по одному и группками стали появляться в порто-
вых тавернах у приморской стены. Удивительно было видеть
вновь живые лица, столь похожие на божественный лик на
Нгранеке, но Картер не спешил вступить в беседу с молчали-
выми матросами. Он не знал, насколько горды и скрытны эти
дети Великих и насколько внятны их тайные воспоминания,
и был уверен, что было бы неразумно сразу заговорить с ними
о предмете своих поисков или слишком настойчиво интере-
соваться холодной пустыней на севере их сумеречной страны.
С посетителями древних таверн они почти не разговаривали,
а сидели отдельно в темных углах и тихо напевали незнако-
мые мелодии своей неведомой родины либо же нараспев рас-
сказывали друг другу длинные истории на языке, не понят-
ном для обитателей сновидческого мира. И настолько дивны-
ми и щемящими были их песни и рассказы, что их чудесный
смысл можно было угадать по выражениям лиц слушателей,
хотя слова для обычного уха звучали не более чем диковин-
ной каденцией и невнятной мелодией.
Целую неделю таинственные моряки просиживали в та-
вернах и торговали на базарах Селефаиса, и, прежде чем они
отправились в обратный путь, Картеру удалось выговорить
себе место на черном корабле, под тем предлогом, что он, мол,
старый добытчик оникса и хочет поработать в их каменолом-
нях. Это был очень красивый корабль, искусно построенный
из тикового дерева, с эбеновыми скрепами и золотой отдел-
кой, а каюта, где разместился путешественник, была убрана
шелками и бархатом. Однажды утром, в час отлива, подняли
паруса, и Картер, стоя на высокой корме, видел, как купаю-
щиеся в солнечном свете городские стены и бронзовые статуи
и золотые минареты вечно юного Селефаиса тонут во мраке,
а снежные пики горы Аран становятся все меньше и меньше.
К полудню за горизонтом растаяла последняя полоска суши
и осталось лишь Серенарианское море да одна яркоцветная
галера вдалеке, устремленная к тому пределу Серенарианско-
го моря, где вода встречается с небом.
Ночью на небе высыпали дивные звезды, и черный ко-
рабль держал курс по Большой и Малой Медведицам, мед-
ленно вращавшимся вокруг полюса. Моряки затянули дико-
[ 426 ]
винные песни из неведомых стран, и один за другим стали ис-
чезать в кубрике, а задумчивые вахтенные мурлыкали старые
гимны и свешивались за борт поглядеть на блестящих рыбок,
резвящихся в морской пучине. Картер ушел спать в полночь
и проснулся с первым лучом нового утра, отметив, что солнце
склонилось дальше к югу, чем следовало бы. В продолжение
всего дня он знакомился с командой, мало-помалу вызывая
матросов на беседу об их холодной сумеречной стране, об их
изумительном ониксовом городе и о страхе, внушаемом им
высокими и неприступными горными пиками, за которыми,
как говорят, находится Ленг. Они поведали ему о своей печа-
ли, оттого что в их стране Инкуаноке нет ни единого кота, и
предположили, что, по-видимому, тайная близость Ленга от-
пугивает этих животных. И лишь о каменистой пустыне на
севере они упорно не желали говорить. Эта пустыня вызыва-
ла у них какой-то панический ужас, и они предпочитали ду-
мать, что ее вовсе не существует.
В последующие дни речь шла о каменоломнях, где, по сло-
вам Картера, он намеревался работать. Каменоломен там было
великое множество, ибо весь город Инкуанок выстроен из
оникса, и огромные отполированные ониксовые блоки прода-
ют на базарах в Ринаре, Огратане и Селефаисе и в самом Ин-
куаноке купцам из Трана, Иларнека и Кадатерона в обмен на
чудесные товары из этих знаменитых портов. А дальше к севе-
ру, почти на краю холодной пустыни, в чье существование мо-
ряки Инкуанока отказывались поверить, находится заброшен-
ная каменоломня, больше, чем все прочие, где в незапамятные
времена добывались такие исполинские глыбы и блоки, что са-
мый вид их вызывал ужас у всех, кто смотрел на них. Но кто
вырубал эти чудовищные блоки и куда их потом перевозили —
неизвестно, однако местные жители не рисковали посещать
эту каменоломню, овеянную страшными воспоминаниями.
Так что она оставалась безлюдной, и в сумерки лишь вороны и
сказочная птица шантак летали над ее беспредельным просто-
ром. Услышав об этой колоссальной каменоломне, Картер по-
грузился в раздумья, ибо ведь старые предания гласили, что
замок Великих на вершине неведомого Кадата как раз и сло-
жен из чистого оникса.
[427 ]
С каждым днем солнце висело все ниже и ниже над гори-
зонтом, а туманы в выси клубились все гуще и гуще. А через
две недели солнце и вовсе перестало сиять на небосводе, и в
дневные часы огромный купол вечного тумана прорезало
лишь зловещее сумеречное сияние, а ночью из-под нижней
кромки клубящегося тумана струилось холодное беззвездное
фосфоресцирование. На двадцатый день посреди моря вдали
показалась гигантская зубчатая скала — первый клочок суши
с тех пор, как за кормой исчез заснеженный пик Арана. Кар-
тер поинтересовался у капитана о названии скалистого остро-
ва, но в ответ услыхал, что имени у него нет и что ни один
корабль не подплывает к нему, потому что ночью из скалы
несутся какие-то непонятные звуки. И потом, когда в сгус-
тившейся ночи из недр гранитной глыбы донесся низкий не-
скончаемый вой, путешественник порадовался, что они не
пристали к этому мрачному исполину и что скала была безы-
мянной. Команда же молилась и без устали распевала свя-
щенные гимны до тех пор, пока жуткий вой не растаял вдали
за кормой, а Картеру под утро пригрезились жуткие сны.
Два утра спустя далеко впереди на востоке показалась
вереница гигантских серых пиков, чьи вершины были скрыты
застывшей грядой туч сумеречного мира. И при виде них
моряки затянули радостные песни, а кое-кто пал ниц и стал
молиться. Картер понял, что они приближаются к Инкуа-
ноку и очень скоро бросят якорь у базальтового причала
великого города, носящего имя этой земли. К полудню на
горизонте затемнела береговая линия, и к трем часам по-
полудни в северной части горизонта уже высились исполин-
ские купола храмов и фантастические башни ониксового
города. Удивительное зрелище являл этот город, высящий-
ся над своими стенами и причалами, весь из черного камня,
с фантастическими узорами и резными окладами из золота.
Дома были высокие и со множеством окон, и каждый фасад
изукрашен диковинными цветами и орнаментами, чьи тем-
ные симметричные линии завораживали взор красотой ку-
да более слепящей, чем дневной свет. Иные дома были увен-
чаны крутобокими куполами, заострявшимися наверху ко-
нусом, иные представляли собой уступчатые пирамиды, где
[ 428 ]
теснились минареты самых причудливых и невообразимых
очертаний и форм. Городские стены были низкие, со мно-
жеством ворот под громадными арками, высоко вознесши-
мися над улицами и увенчанными изображениями бога, ко-
торые были высечены с тем самым мастерством, что вопло-
тилось в резном лике Неведомого бога на склоне далекого
Нгранека. На вершине горы в центре высилась шестнадца-
тигранная башня с высокой островерхой колокольней, и
казалась эта башня несравненно больше всех соседних по-
строек. То, по словам матросов, был храм Старшей расы,
настоятелем коего был древний верховный жрец, посвя-
щенный во многие печальные тайны.
С регулярными интервалами над ониксовым городом
плыл рокот странного колокола, на который отзывался гро-
могласный хор мистических мелодий, издаваемых рожками,
виолами и певчими. И время от времени расставленные на
парапете вкруг высокого купола храма треножники взрыва-
лись огненными языками, ибо жрецы и обитатели этого го-
рода были посвящены в древнейшие таинства и верно хра-
нили ритмы Великих богов, записанные в свитках, что были
древнее Пнакотикских рукописей. Когда корабль, миновав
гигантский базальтовый волнорез, вошел в гавань, до палу-
бы донесся ровный городской гул, и Картер увидел около
доков толпы рабов, матросов и купцов. Матросы и купцы
принадлежали к странноликой расе богов, а вот рабы, коре-
настые, с раскосыми глазами, были те самые люди, которые,
по слухам, пришли сюда из долины за Ленгом, каким-то
образом умудрившись преодолеть или обойти стороной не-
приступные пики. Перед городской стеной тянулись широ-
кие причалы, и на них были свалены всевозможные товары,
сгружаемые с пришвартованных галер, причем в самом кон-
це набережной высились штабеля ониксовых глыб, как об-
работанных, так и необработанных, которые дожидались от-
правки на далекие рынки в Ринар, Огратан и Селефаис.
Еще засветло черный корабль встал на якорь близ длин-
ного каменного пирса, и все матросы и купцы высыпали на
берег и сквозь арочные ворота потекли в город. Городские
улицы были вымощены ониксом, и иные из них были широ-
[ 429 ]
кие и прямые, а другие извилистые и узкие. Дома у берега бы-
ли ниже прочих, и над их арочными дверями были укреп-
лены диковинные золотые талисманы в честь божков-храни-
телей домашнего очага. Капитан отвел Картера в старинную
портовую таверну, которую облюбовали моряки с разных
континентов, и пообещал на следующий день показать ему
все чудеса сумеречного города и проводить в таверны у север-
ной стены, где собираются ониксотесы. С наступлением ве-
чера в таверне зажгли маленькие бронзовые светильники, и
моряки затянули песни о далеких землях. Но когда большой
колокол на самой высокой башне громогласно вознес над го-
родом свой гулкий зов и в ответ ему грянул хор рожков, виол
и певчих, выводящих загадочную мелодию, песни и байки
в таверне смолкли и люди, склонив головы, оставались без-
молвны до тех пор, пока в воздухе не растворилось последнее
эхо. Ибо в сумеречном городе Инкуаноке все испытывают не-
кий чудесный трепет и боятся нарушить местные суровые ри-
туалы, дабы не стать внезапной жертвой рока и мести.
В самом темном углу таверны Картер заметил приземис-
того человека, и тот сразу пришелся ему не по душе. Картер
сразу признал в нем старого узкоглазого купца, которого он
когда-то давно видел в тавернах Дайлат-Лина и который, ес-
ли верить слухам, торговал с обитателями жутких каменных
деревень Ленга, куда здравомыслящие люди не отваживают-
ся заходить и чьи зловещие огни далеко видны ночью; еще
поговаривали, что этот купец даже имел какие-то тайные сно-
шения с обитающим в доисторическом каменном монастыре
верховным жрецом в желтой шелковой маске на лице, чей об-
лик не поддается описанию. Когда в Дайлат-Лине Картер
расспрашивал тамошних торговцев о холодной пустыне и о
Кадате, в глазах этого мерзкого купца как будто бы вспыхнул
недобрый огонек, и теперь новая встреча с ним в темном и
мрачном Инкуаноке, что находится совсем близко от север-
ных чудес, показалась Картеру дурным знаком. Но прежде
чем Картер успел с ним заговорить, купец незаметно вы-
скользнул из таверны, а моряки потом сказали, что он при-
шел в город с караваном яков откуда-то издалека, а откуда
именно, неизвестно, и принес с собой гигантские и необычай-
[ 430 ]
но вкусные яйца сказочной птицы шантак, дабы выменять их
на изумительные резные яшмовые кубки из Иларнека.
На следующее утро капитан повел Картера по мрачным
ониксовым улочкам Инкуанока под сумеречным небом. Изу-
крашенные золотыми узорами двери и покрытые барелье-
фами фасады домов, резные балконы и хрустальные окна
эркеров — все сверкало хмурой и безукоризненной красо-
той, и то и дело им на пути попадались небольшие площади
с черными колоннадами и изваяниями диковинных тварей,
имевших человеческий или фантастический облик. Виды,
открывавшиеся в конце длинных прямых улиц и переулков
или за куполами, шпилями и причудливыми крышами, ка-
зались несказанно зловещими и прекрасными, но ничто не
могло сравниться по красоте с исполинским городским хра-
мом Старцев с его шестнадцатью резными стенами-граня-
ми, приземистым куполом и высокой колокольней со шпи-
лем, что была выше и величественнее всех прочих зданий
по соседству. А на востоке, далеко за городскими стенами
и за пастбищными лугами, высились серые громады беско-
нечных и неприступных горных пиков, за которыми, по
преданиям, находился загадочный Ленг.
Капитан повел Картера к могучему храму, который рас-
полагался посреди обнесенного стеной сада на огромной
круглой площади, от которой лучами, точно спицы колеса,
расходились улицы. Семь арочных ворот сада, украшенные
теми же резными ликами, что прибиты на городских воро-
тах, всегда растворены, и люди с благоговением гуляют по
мощеным тропинкам и аллейкам, окаймленным причудли-
выми изваяниями и святилищами местных богов. В много-
численных здешних фонтанах и прудах отражается мерцаю-
щее пламя треножников на высоком балконе, все водоемы
сложены из оникса, и в них плещутся крошечные блестящие
рыбки, которых ныряльщики ловят в океанском глубоково-
дье и потом приносят сюда. Когда глубокий рокот главного
храмового колокола плывет над садом и ему отвечает строй-
ный хор рожков, виол и певчих, доносящийся из сторожек
у семи садовых ворот, из семи дверей храма выходят семь
длинных процессий жрецов в масках и клобуках, в черном
[431 ]
одеянии; в вытянутых руках все они несут золотые чаши,
над которыми клубится странный дым. И эти семь процес-
сий слаженно маршируют довольно необычным шагом, вы-
брасывая далеко вперед негнущиеся ноги, и уходят по алле-
ям, ведущим к семи сторожкам, в которых они скрываются,
чтобы больше уже не появиться. Говорят, что сторожки со-
единяются с храмом подземными ходами, и длинные про-
цессии жрецов возвращаются по ним в храм, а еще говорят,
что бесчисленные ониксовые ступени подземелья ведут к за-
поведным тайнам, которым не суждено быть разгаданными.
Лишь немногие намекают на то, что жрецы в масках и в кло-
буках вовсе даже и не человеческие существа.
Картер не вошел в храм, ибо никому, кроме царя в маске,
это не позволено. Но прежде чем он покинул сад, настал час
бить храмовому колоколу, и прямо над головой гостя раз-
дался оглушительный удар колокола, а за ним последовало
завывание рожков, виол и голосов из семи сторожек близ
садовых ворот. И вот на семь аллей выступили длинные
процессии жрецов с чашами в руках, и величава была их
поступь, и в душе путешественника зародился страх, какой
нечасто могут вызвать жрецы-люди. Когда же последний из
них скрылся из виду, Картер покинул сад, заметив перед
самым уходом пятно в том месте на мостовой, где только
что пронесли чаши. Даже капитану не понравилось это пят-
но, и он увлек гостя поскорее к холму, где стоит чудесный
многокупольный дворец царя в маске.
Ко дворцу вели узкие крутые тропинки, но лишь по
одной из них, широкой и кривой, выезжает царь со своей
свитой на яках или на повозках, запряженных яками. Кар-
тер и его проводник взошли по ступенчатой аллее, которая
тянулась между высоких стен, украшенных таинственными
золотыми знаками, под балконами и эркерами, откуда по-
рой доносились нежные аккорды или дуновения экзотичес-
ких ароматов. А прямо перед ними высились исполинские
стены с могучими опорами, теснились луковичные купола,
коими так славится дворец царя в маске, и вот наконец они
прошли под огромной черной аркой и вступили в сад мо-
нарших удовольствий. Тут Картер невольно остановился,
[ 432 ]
едва не лишившись чувств от невиданной красоты, ибо оник-
совые террасы и колоннады, веселые кадки с цветами и
хрупкие цветущие деревца вдоль золотых изгородей, мед-
ные вазы и треножники с изумительными барельефами, ка-
завшиеся почти живыми статуи из черного с прожилками
мрамора, фонтаны с выложенным базальтовыми плитами
дном, где плавали блестящие рыбки, крошечные храмы для
радужных певчих птиц на верхушках резных колонн, фи-
лигранная резьба величественных бронзовых ворот и цве-
тущие лозы, облепившие каждый дюйм отполированных
стен, — все сплелось в дивное зрелище, чье великолепие
казалось невероятным, а то и попросту невозможным даже
в мире сновидений. Под серым сумеречным небом все это
казалось искрящимся и переливающимся миражом: и ве-
ликолепный купол узорчатого дворца впереди, и фантасти-
ческие очертания неприступных горных пиков вдали спра-
ва. Немолчно пели пташки и фонтаны, и аромат редчайших
цветов овевал незримым покровом удивительный сад. Кро-
ме них, тут не было ни единой живой души, и Картер тому
был несказанно рад. Потом они свернули и стали спускать-
ся по ониксовым ступеням вниз, ибо никто не только не
смеет входить во дворец, но даже не может смотреть долго
на колоссальный центральный купол, ибо, говорят, там скры-
вается праотец всех сказочных птиц шантак и насылает на
любопытных мучительные сны.
Потом капитан повел Картера в северные кварталы го-
рода, к воротам Караванов, где располагаются таверны тор-
говцев яками и добытчиков оникса. И там в излюбленной
таверне каменотесов они распрощались, ибо капитана ждали
неотложные дела, а Картер сгорал от нетерпения порас-
спросить каменотесов о таинственной северной стране. В хар-
чевне с низким потолком яблоку негде было упасть, и пу-
тешественник скоро разговорился кое с кем, выдав себя за
опытного добытчика оникса, которого, мол, интересуют оник-
совые карьеры Инкуанока. Однако все, что он услыхал, уже
было известно ему, ибо каменотесы робели, едва речь за-
ходила о холодной пустыне на севере и о каменоломне,
которую люди стараются обходить далеко стороной. Они
[ 433 ]
боялись таинственных посланцев из-за гор, где находится
Ленг, и злых сил и безымянных часовых, затаившихся далеко
на севере среди скал. И еще они шепотом говорили, что
сказочные птицы шантак вовсе не живые существа и очень
хорошо, что пока ни одному человеку не удалось их уви-
деть (ибо, как гласит легенда, праотец шантаков, обитаю-
щий в куполе царского храма, по ночам выходит на охоту).
На следующий день, изъявив желание самолично осмот-
реть все знаменитые каменоломни и посетить разбросанные по
округе фермы и загадочные ониксовые деревушки Инкуанока,
Картер позаимствовал в городе яка и наполнил объемистые
кожаные мешки всем необходимым для долгого путешествия.
За воротами Караванов дорога бежала между распаханных по-
лей, и повсюду виднелись старенькие фермерские домишки,
увенчанные низкими куполами. Путешественник останавли-
вался у этих домов и задавал вопросы, и однажды ему попался
довольно суровый и неразговорчивый человек, чья величест-
венно-надменная внешность выдавала явное сходство с ги-
гантским ликом на Нгранеке, и Картер не сомневался, что на-
конец-то столкнулся с одним из Великих или по крайней мере
с тем, в чьих жилах на девять десятых течет их кровь и кто по-
селился среди простых смертных. И с этим неразговорчивым
суровым домохозяином Картер постарался вести весьма дру-
желюбные речи о богах и благодарил их за неоднократно ока-
занные ему знаки благорасположения.
В ту ночь Картер устроил привал на придорожном лугу
под гигантским деревом лигат, к которому он привязал своего
яка, и утром продолжил путешествие на север. Около десяти
часов он вошел в деревушку Ург, где обычно останавливают-
ся на отдых торговцы и каменотесы травят им свои байки, и
до полудня бродил по тамошним тавернам. Именно возле той
деревушки все караваны поворачивают на запад, к Селарну,
но Картер держал путь на север по пыльной тропе к каме-
ноломням. Весь день он двигался по уходящей в гору дороге,
которая оказалась уже главного тракта; сменился и пейзаж:
вдоль дороги тянулись не вспаханные поля, а голые скалы.
К вечеру низкие холмы слева превратились в гигантские чер-
ные утесы, и он понял, что до каменоломен теперь рукой по-
[ 434 ]
дать. И все время исполинские мрачные склоны неприступ-
ных гор громоздились впереди справа, и чем дальше он про-
двигался, тем мрачнее становились предания об этих горах,
рассказываемые местными крестьянами, и торговцами, и воз-
чиками громыхающих повозок, груженных ониксом.
Во вторую ночь Картер расположился на ночлег в тени ог-
ромного черного утеса, привязав своего яка к врытому в землю
столбу. Он глядел на фосфоресцирующие облака в северном
небе, и ему несколько раз показалось, что он видит на их фоне
гигантские черные силуэты. А на третье утро он вышел к пер-
вому на его пути ониксовому карьеру и поприветствовал тру-
дившихся там каменотесов. До вечера Картер миновал один-
надцать каменоломен, а весь здешний ландшафт представлял
собой нагромождение ониксовых скал и валунов, без единой
зеленой травинки или кустика, и черная земля вокруг была
усеяна обломками скал, а справа серели грозные неприступ-
ные пики. Третью ночь он провел в лагере каменотесов, чьи
мерцающие костры отбрасывали зыбкие тени на отполирован-
ные утесы в западной стороне. Люди пели песни и поведали
ему немало преданий, выказав при этом глубокие познания о
стародавних временах и о повадках богов, и Картер понял, что
у них в душе хранится потаенная память об их пращурах — Ве-
ликих богах. Они спрашивали, куда он держит путь, и совето-
вали не уходить слишком далеко на север, но он отвечал, что
ищет новые скопления ониксовых скал и не собирается риско-
вать более, чем это принято у старателей. Утром он с ними рас-
прощался и отправился дальше на темнеющий север, где, как
его предупредили, ему должна встретиться страшная безлюд-
ная каменоломня, в которой неведомые каменотесы, что стар-
ше рода человеческого, вырубили исполинские глыбы. И ему
стало не по себе, когда, обернувшись, чтобы в последний раз
махнуть им рукой на прощание, он заметил, как к лагерю каме-
нотесов подходит тот самый коренастый хитрюга-купец с рас-
косыми глазами, о чьих тайных торговых сделках с Ленгом
тревожно шептались по углам в далеком Дайлат-Лине.
Оставив позади еще два карьера, он, похоже, покинул
населенные уголки Инкуанока, и дорога сузилась в крутую
горную тропку, вьющуюся среди черных скал. Справа по-
[ 435 ]
прежнему маячили далекие суровые пики, и, по мере того
как Картер взбирался все выше и выше в нехоженый гор-
ный край, становилось все холоднее и мрачнее. Вскоре он
заметил, что на черной тропе уже нет ни человеческих сле-
дов, ни отпечатков копыт, и понял, что оказался в неведо-
мом и безлюдном краю. Время от времени вдали зловеще
каркал ворон, а из-за скал то и дело раздавалось гулкое
хлопанье крыльев, и путника невольно посещали тревож-
ные мысли о сказочной птице шантак. Но тем не менее он
был тут наедине со своим косматым зверем, и его встрево-
жило, что выносливый як с большой неохотой переступает
мощными ногами по тропе и все чаще испуганно храпит
в ответ на малейший шорох в придорожных скалах.
Тропу стиснули с обеих сторон черные блестящие ска-
лы, и она стала куда круче, чем прежде. Двигаться стало
труднее, и як теперь часто поскальзывался на мелких кам-
нях, густо усеявших тропу. Часа через два Картер увидел
перед собой резко очерченный хребет, над которым навис-
ло пустое серое небо, и возблагодарил богов за обещание
ровной, а быть может, и бегущей под уклон дороги. Однако
добраться до вершины хребта оказалось задачей нелегкой,
ибо теперь тропа шла чуть ли не отвесно и черные камешки
и обломки скал стали почти непреодолимым препятствием
для его животного. Наконец Картер спешился и повел ис-
пуганного яка под уздцы, сильно натягивая повод, когда
животное поскальзывалось или спотыкалось, и сам старал-
ся ступать как можно более осторожно. Неожиданно он
вышел на гребень хребта, огляделся — и от представшего
его глазам зрелища у него перехватило дыхание.
Тропа, как и прежде, бежала прямо и даже чуть под
уклон, меж все тех же естественных стен, но с левой руки
разверзлась чудовищная бездна, ускользающая за линию
горизонта, где некая древняя сила вырубила в нагромож-
дении первозданных ониксовых скал нечто вроде гигант-
ской каменоломни. Этот циклопический овраг далеко впе-
реди переходил в глубокий обрыв, и глубоко внизу, едва
ли не вровень с потаенными недрами земли, зияли его са-
мые нижние пределы. То была каменоломня, где трудились
1 436 ]
явно не люди, и в ее вогнутых стенах были вырезаны ог-
ромные, в ярд шириной, квадраты, свидетельствовавшие о
размерах глыб, некогда вырубленных здесь безвестными рез-
чиками. Высоко над иззубренным краем хребта каркали и
хлопали крыльями гигантские вороны, и неясное жужжа-
ние в незримых глубинах говорило о присутствии там во-
инства летучих мышей или ведьм, а то и вовсе безымянных
тварей, населяющих черную бездонную тьму. Картер стоял
в сумерках на узкой полке, глядя на убегающую вниз тро-
пу, и на высящиеся справа до самого горизонта ониксовые
скалы, и на высокие утесы слева, в которых была вырезана
эта страшная немыслимая каменоломня.
И вдруг як, издав протяжный крик, вырвался, отпрыгнул в
сторону и в ужасе помчался вниз по узкой тропе в северную
сторону, пока не скрылся из виду. Выбитые его торопкими ко-
пытами камешки брызнули через край каменоломни и полете-
ли вниз, во тьму, и Картер даже не услыхал стука от их паде-
ния на дно. Но путник забыл об опасностях, таившихся по сто-
ронам этой зыбкой тропы, и устремился вдогонку за своим
сбежавшим зверем. А вскоре с левой стороны опять возвыси-
лись черные скалы, и вновь тропа превратилась в узкий проход
в горах, а Картер спешил за яком, и огромные отпечатки копыт
вели его маршрутом обезумевшего беглеца.
Как-то ему почудилось, что он услыхал впереди топот
перепуганного зверя, и Картер поспешил за ним с удвоен-
ной скоростью. Он покрывал милю за милей, и постепенно
дорога становилась все шире, пока он не понял, что очень
скоро попадет в холодную и страшную северную пустыню.
Мрачные серые глыбы далеких неприступных пиков вновь
завиднелись на горизонте справа, а впереди замаячили ска-
лы и валуны на широком плато, за которым, без сомнения,
начиналась темная безграничная равнина. И вновь в его
ушах гулко зазвучал топот копыт, даже яснее, чем прежде,
но на сей раз он не воодушевился, а исполнился ужасом,
ибо понял, что это вовсе не копыта сбежавшего яка. На-
растающий неумолимый топот доносился из-за спины...
И теперь погоня за яком обернулась бегством от незри-
мой твари, ибо хотя Картер и не смел оглянуться, он ин-
[ 437 ]
стинктивно чувствовал, что его преследует нечто невыра-
зимое и неосязаемое. Его як, должно быть, первым почуял
ее или услышал этот топот, и Картер не решался даже по-
мыслить, откуда настигал его преследователь — от послед-
него ли лагеря каменотесов или же из черной исполинской
каменоломни. Тем временем скалы остались позади и ночь
сгустилась над испещренной призрачными утесами бескрай-
ней песчаной пустыней, в которой терялись все дороги. Он
уже не видел отпечатков копыт яка, но за его спиной зву-
чал неумолчный кошмарный топот, то и дело заглушаемый,
как ему казалось, гулким хлопаньем исполинских крыльев
и жужжанием. К своему ужасу, он понял, что безнадежно
заблудился в этой грозной пустыне слепых скал и нехоже-
ных песков. Лишь далекие неприступные пики справа слу-
жили ему неким ориентиром, но и они стали неясными в
сгустившихся серых сумерках, и вместо них на горизонте
замерцали слабо подсвеченные облака.
И затем в туманной дымке в северной части горизонта
прямо перед собой он заметил нечто ужасное. В первый миг
ему показалось, что эта гряда черных гор, но потом он вгля-
делся и понял, то это кое-что иное. Фосфоресцирующие обла-
ка довольно четко освещали его очертания и даже позволяли
рассмотреть отдельные его части на фоне клубящегося поза-
ди дыма. Насколько далеко это было, Картер не мог сказать,
но, видимо, очень далеко. Оно было в тысячу футов высотой
и вздымалось огромной вогнутой аркой от серых неприступ-
ных пиков к невообразимым безднам на западе, и в какое-то
мгновение стало походить на могучий ониксовый хребет. Но
потом ониксовые горы вдруг растаяли под чьей-то исполин-
ской рукой, явно не человеческой. Эти громады безмолвно
присели на вершине мира, точно волки или упыри, увенчан-
ные облаками и туманами, став вечными сторожами тайн се-
вера. Они сидели полукругом, эти собакоподобные горы, пре-
вратившиеся в чудовищные изваяния дозорных и угрожающе
подъявшие десницы над всем человечеством.
И в мерцающем свечении набрякших облаков их камен-
ные двойные головы как будто чуть покачивались, но как
только Картер двинулся вперед, он увидел, как от их мрачных
[ 438]
вершин отделились какие-то гигантские существа, чьи дви-
жения явно не были галлюцинацией. Крылатые жужжащие
твари с каждым мгновением становились все больше и боль-
ше, и путешественник понял, что его блуждания приблизи-
лись к концу. То были не птицы и не летучие мыши, извест-
ные в земном мире либо в мире снов, ибо они были крупнее
слонов и их головы походили на лошадиные. И Картер по-
нял, что это и есть печально знаменитые птицы шантак, и те-
перь уже перестал удивляться тому, что адские сторожа и
безымянные часовые заставляли людей сторониться север-
ной скалистой пустыни. И когда он, покорившись судьбе, ос-
тановился и наконец-то решился бросить взгляд через плечо,
то увидел, что его преследует коренастый косоглазый купец,
о ком ходили дурные слухи,— он, усмехаясь, сидел верхом на
исхудалом яке, возглавляя жуткую стаю хохочущих птиц
шантак, чьи крыла все еще дышали хладом и сернистыми ис-
парениями нижних пределов мира.
Но, попавшись в ловушку к сказочным лошадиноголо-
вым крылатым тварям, что кружили над ним богомерзкими
насмешниками, Рэндольф Картер не потерял присутствия
духа. Жуткие горгульи висели прямо над ним, а косоглазый
купец спрыгнул с худосочного яка и стоял, усмехаясь прямо
в лицо пленнику. Потом он знаком приказал человеку сесть
на одну из омерзительных птиц и даже помог Картеру, кото-
рого обуревало сомнение, подчиниться или воспротивиться.
Ему с трудом удалось оседлать крылатое чудовище, ибо пти-
цы шантак вместо оперенья имеют скользкую чешую. Как
только он взгромоздился птице на спину, косоглазый сел по-
зади него, оставив своего худосочного яка на попечение од-
ной из колоссальных птиц, которая тотчас же увела его на
север к кольцу горных хребтов.
И начался жуткий полет в застывшем холодном про-
странстве, бесконечный полет вверх к восточному горизонту,
к серому мрачному нагромождению неприступных пиков, за
которыми, по преданию, находится таинственный Ленг. Они
взлетели выше облаков, пока наконец под ними не открылись
фантастические пики, которых обитатели Инкуанока никогда
не видели и которые вечно скрыты в клубящемся вихре сия-
[ 439 ]
ющего тумана. Когда они пролетали над ними, Картер разгля-
дел их очень хорошо и увидел у самых вершин странные пе-
щеры, напомнившие ему те, что он видел на Нгранеке, но он
не стал ни о чем спрашивать своего тюремщика, заметив, что
и старик и лошадиноголовая птица шантак почему-то взира-
ли на них со страхом и находились в сильном волнении до
тех пор, пока эти горные пики не остались далеко позади.
Птица шантак спустилась ниже, и под грядой облаков по-
казалась серая бесплодная пустыня, на которой вдалеке видне-
лись тусклые костры. Они спустились еще ниже, и взору Кар-
тера предстали разбросанные там и сям одинокие каменные
хижины и унылые каменные деревни, в окошках которых мер-
цал бледный свет. И из этих хижин и деревень доносилось
пронзительное пение рожков и тошнотворный грохот бараба-
нов, и Картер сразу понял, что обитатели Инкуанока говорили
правду об этих местах. Ибо путешественники слыхали подоб-
ные звуки и раньше и знали, что они доносятся из этой холод-
ной пустыни, куда не ступала нога человека, ибо это и было
мрачное обиталище жутких тайн, имя которому Ленг.
Вокруг тусклых костров плясали какие-то темные фи-
гуры, и Картер стал гадать, что же это за существа, ибо ни
одна живая душа никогда не бывала в Ленге и это место
знаменито лишь виднеющимися издалека кострами и ка-
менными деревнями. Плясуны неуклюже и медленно под-
прыгивали, неистово и непристойно извиваясь и изгибаясь,
так, что Картер понял, почему смутная молва причисляет
их к дьявольским порождениям и почему во всем сновид-
ческом мире их жуткое ледяное плато вызывает такой страх.
Когда птица шантак снизилась, в отвратительных фигурах
плясунов внезапно прояснились знакомые черты, и узник
напряг зрение, дабы разглядеть их получше, и напряг па-
мять, чтобы отыскать в ее глубинах какие-то намеки на то,
где бы он мог видеть эти жуткие создания.
Они прыгали так, словно вместо ступней у них были
копыта, а на головах у них вроде бы были нахлобучены
парики и шапочки с рожками. Другой же одежды на них
не было, но многие из них заросли косматой шерстью. Сза-
ди у них болтались крошечные хвостики, а когда они гля-
[ 440 ]
дели вверх, Картер заметил, какие у них непомерно широ-
кие пасти. И тогда он понял, кто это и что на головах у
них вовсе не парики и не шапочки. Ибо загадочные обита-
тели Ленга были соплеменниками зловещих купцов с чер-
ных галер, привозивших в Дайлат-Лин рубины, — тех полу-
людей-купцов, которые служат рабами у лунных тварей.
Это и впрямь были те самые темнолицые люди, которые
когда-то подпоили и хитростью завлекли Картера на жут-
кую галеру и чьих сородичей на его глазах выстроили на
грязных причалах в проклятом лунном городе и худых от-
правляли на самые тяжелые работы, а упитанных увозили
в клетях, чтобы удовлетворить прочие нужды их жабооб-
разных хозяев. Теперь Картер понял, откуда эти диковин-
ные существа, и содрогнулся при мысли, что и Ленг извес-
тен тем бесформенным исчадиям Луны.
Птица шантак пролетела над кострами, и над каменными
домами, и над нечеловеческого вида плясунами и взмыла над
голыми пиками серого гранита и над мрачными пустынями
скал, льдов и снегов. Настал день, и тусклое сияние низких об-
лаков сменилось туманными сумерками северного края, а дья-
вольская птица упорно мчала его сквозь холод и безмолвие.
Временами косоглазый купец заговаривал со своим крылатым
носильщиком на жутком гортанном языке, и шантак отвечала
ему клекотом, напоминавшим скрежет истолченного стекла.
Пока они летели, равнинный ландшафт внизу сменился гора-
ми, и наконец они оказались над продуваемым всеми ветрами
плоскогорьем, казавшимся крышей опустошенного необитае-
мого мира. Здесь, в сумеречной холодной тишине, вздымались
призрачные глыбы безоконных домов, окруженных каменны-
ми монолитами. В этих постройках не было ни намека на при-
сутствие человека, и Картер, вспомнив старые предания, по-
нял, что это самое страшное и самое непостижимое место на
свете — уединенный доисторический монастырь, где живет в
одиночестве неописуемый верховный жрец с желтой шелко-
вой маской на лице, молящийся Великим богам и их ползуче-
му хаосу Ньярлатхотепу.
Мерзкая птица опустилась на землю, косоглазый спут-
ник Картера спрыгнул и помог узнику спешиться. Картер
[441 ]
теперь вполне догадывался относительно цели своего плене-
ния, ибо этот косоглазый купец был посланцем темных сил,
жаждущим предъявить своему повелителю смертного, ко-
торый вознамерился отыскать неведомый Кадат и вознести
молитву перед лицом Великих богов в их ониксовом замке.
И вполне возможно, что именно этот косоглазый купец стал
зачинщиком его давешнего пленения рабами лунных тварей
в Дайлат-Лине и что теперь-то он готов сделать то, на что не
осмелились спасительные коты, а именно отвести свою жер-
тву на встречу с чудовищным Ньярлатхотепом и рассказать,
с каким упорством этот смертный ведет поиски неведомого
Кадата. От Ленга и холодной пустыни к северу от Инкуано-
ка, должно быть, совсем недалеко обитель Иных богов, и там
все пути к Кадату тщательно охраняются.
Косоглазый был щупл, но гигантская лошадиноголовая
птица следила, чтобы пленник подчинялся ему беспреко-
словно. Так что Картер послушно двинулся за ним и ока-
зался внутри кольца высоких скал и потом прошел сквозь
арочный проем в безоконный каменный монастырь. Внут-
ри было темно, но мерзкий купец зажег небольшую гли-
няную лампу с омерзительными барельефами на стенках
и повел пленника по извилистым узким коридорам. Стены
коридоров были разрисованы страшными древними карти-
нами, написанными в стиле, неизвестном земным археоло-
гам. После бесчисленных веков их краски ничуть не по-
тускнели, ибо в холодном сухом воздухе страшного Ленга
первобытные создания отлично сохраняются. Картер мель-
ком глядел на них при тусклом свет лампы и содрогался,
вникая в содержание их немой повести.
В этих древних фресках запечатлелась летопись Ленга:
рогатые, копытные и широкоротые полулюди кружились в
адской пляске посреди позабытых городов. Тут были сце-
ны из старых войн, в которых полулюди Ленга сражались с
жирными алыми пауками из соседних долин, были тут сце-
ны прибытия черных галер с Луны и сцены порабощения
обитателей Ленга жабообразными тварями, которые выпры-
гивали из прибывших галер. Этим скользким серо-белым
исчадиям ленгцы поклонялись как богам и никогда не про-
[ 442 ]
тивились тому, что их лучших и самых здоровых мужчин
увозили в черных трюмах черных кораблей. Чудовищные
лунные твари разбили лагерь на скалистом острове в море, и
на одной из фресок Картер заметил изображение того самого
безымянного острова, который встретился ему в море на пу-
ти в Инкуанок, той самой серой проклятой скалы, которую
инкуанокские моряки старались обходить стороной и откуда
всю ночь неслись жуткие завывания.
И еще на этих фресках был изображен большой мор-
ской порт, столица этих полулюдей, гордо вознесшая свои
колонны среди утесов и базальтовых причалов и красую-
щаяся высокими храминами и высеченными из камня по-
стройками. Огромные сады и окаймленные колоннами ули-
цы тянулись от прибрежных утесов и от шести охраняемых
сфинксами городских ворот к огромной центральной пло-
щади, а на площади стояли два гигантских крылатых льва,
охранявших вход на подземную лестницу. Эти крылатые
львы были изображены на многих фресках, и их могучие
фигуры сияли в серых сумерках дня и в облачном сиянии
ночи. И, шагая мимо часто повторяющихся настенных кар-
тин, Картер наконец-то понял, что же они изображают и
что это за город, который полулюди воздвигли задолго до
появления черных галер. Ошибки быть не могло, ибо пре-
дания сновидческого мира щедры и обильны. Вне всякого
сомнения, этот первобытный город был легендарным Сар-
командом, чьи руины обветрились и выбелились за мил-
лионы лет до появления на земле первого человека и чьи
два исполинских льва-близнеца вечно стерегут лестницу,
ведущую из сновидческого мира в великую бездну.
На прочих же изображениях появлялись мрачные серые
хребты, отделявшие Ленг от Инкуанока, и чудовищные пти-
цы шантак, что строили свои гнезда в высокогорных ущельях
на склонах неприступных хребтов. И еще там были изобра-
жены диковинные пещеры у самых вершин, от которых с ис-
пуганными криками улетали прочь даже самые отчаянные из
птиц шантак. Картер обратил внимание на эти пещеры, про-
летая над ними, и мысленно отметил их сходство с пещерами
Нгранека. Теперь он ясно видел, что это сходство далеко не
[ 443 ]
случайно, ибо на фресках были изображены страшные обита-
тели этих пещер, чьи перепончатые крылья, изогнутые рога,
колючие хвосты, цепкие лапы и скользкие туловища были
ему знакомы. Он уже встречался с этими безмолвными кры-
латыми когтистыми тварями, с этими безрассудными часовы-
ми великой бездны, которых страшатся даже Великие боги и
чьим властелином является даже не Ньярлатхотеп, а косма-
тый седой Ноденс. Ибо то были ужасные ночные призраки,
которые не умеют ни хохотать, ни улыбаться, ибо у них нет
лиц, и которые непрестанно хлопают крыльями во тьме меж-
ду Пнатской долиной и переходами во внешний мир.
Косоглазый купец ввел Картера в огромную куполооб-
разную залу, стены которой были покрыты резными баре-
льефами пугающего содержания, а посередине зиял круглый
зев, окруженный шестью безобразно запачканными камен-
ными алтарями. Бездонный зловонный склеп не был осве-
щен, и во тьме лишь слабо сияла тусклая крошечная лампа
зловещего купца, и при ее свете мало-помалу Картер сумел
различить кое-какие детали. В дальнем углу зала высилась
каменная кафедра, к которой вели пять ступеней, и там на
золотом троне восседала массивная фигура в желтом шелко-
вом одеянии, испещренном красными узорами, и в желтой
шелковой маске на лице. Этому существу косоглазый купец
сделал рукой некие знаки, и сидящий во тьме поднял мерз-
кого вида резную флейту из слоновой кости, которую зажи-
мал в лапах, облаченных в шелка, и, приложив ее к желтой
маске, выдул несколько отвратительных звуков. Их беседа
продолжалась некоторое время, и в звуках этой флейты, как
и в витавшем в этой зале зловонии, Картер распознал что-то
мучительно знакомое. Он вспомнил о пугающем городе, за-
литом красным светом, и о чудовищной процессии, некогда
шествовавшей по его улицам, и о страшном блуждании по
лунной местности, и о последовавшем затем поспешном бег-
стве при посредстве его друзей, земных котов. Он понял, что
восседающая на кафедре тварь, вне всякого сомнения, и есть
неописуемый верховный жрец, о котором идет самая неверо-
ятная и пугающая молва, но он устрашился даже предполо-
жить, кем же этот чудовищный верховный жрец может быть.
[ 444 ]
А потом разрисованный шелк чуть соскользнул с серо-
белой лапы, и Картер понял, кто такой этот жуткий верхов-
ный жрец. И в ту же страшную секунду его объял несказан-
ный страх и подвигнул к тому, что его разум никогда бы не
приказал ему совершить, ибо в его потрясенном мозгу стуча-
ла лишь одна лихорадочная мысль — как можно скорее спас-
тись от восседающего на золотом троне чудовища. Он знал,
что от холодного плоскогорья снаружи его отделяют беско-
нечные лабиринты каменных проходов, но даже на спаси-
тельном плоскогорье его дожидается жуткая птица шантак;
однако, невзирая на все эти разумные доводы, его сознание
жгло одно лишь желание убраться подальше от этого скольз-
кого, таящегося под шелковым покровом чудища.
Косоглазый поставил диковинную глиняную лампу на
один из запачканных каменных алтарей у зияющего зева
и чуть приблизился к кафедре, дабы продолжить разговор
с верховным жрецом при помощи жестикуляции, а Картер,
выказывавший до этого момента полную отрешенность и
подстегнутый страхом, сильно толкнул купца вперед, так
что тот сразу же провалился в зияющий колодец, дости-
гающий, по преданиям, самых глубин подземных склепов
Зина, где во тьме гуги охотятся на гастов. В ту же секунду
Картер, схватив лампу с алтаря, и бросился прочь в лабирин-
ты коридоров с фресками и помчался вперед, положившись
на волю счастливого случая и стараясь не думать ни о тихих
шлепках бесформенных лап по каменному полу, которые
доносились сзади, ни о бесшумно ползущем по неосвещен-
ным коридорам за его спиной извивающемся чудовище.
Но через несколько секунд он уже пожалел о своем не-
обдуманном бегстве и понял, что ему было бы лучше ис-
кать дорогу обратно по фрескам, которые встречались ему
на пути сюда. Что верно, то верно: эти картины были на-
столько неуловимо похожи и так часто повторялись, что
найти по ним дорогу было едва ли возможно, но он тем не
менее жалел, что не попытал счастья. Те же фрески, что
теперь предстали его взору, были ужаснее прежних, и ему
стало ясно, что этот коридор не выведет его наружу. Вскоре
беглец понял, что его никто не преследует, и несколько
[ 445 ]
сбавил шаг, но не успел он с облегчением перевести дыха-
ние, как на него обрушилась новая напасть. Огонек глиня-
ной лампы догорал, и скоро Картер должен был оказаться
в кромешной тьме, потеряв возможность что-либо видеть
и ориентироваться в лабиринте.
Когда пламя погасло, он стал медленно пробираться во
тьме на ощупь, моля Великих богов прийти ему на помощь.
Временами каменный пол под ногами то шел под уклон, то
поднимался, а однажды он споткнулся о ступеньку, непонят-
но зачем тут оказавшуюся. Чем дальше он шел, тем более сы-
рым становился воздух, и когда он нащупывал перекресток
коридоров или боковой проход, то неизменно выбирал наибо-
лее пологий. Впрочем, он полагал, что его путь идет вниз, и
характерный для подземелья смрад и наросты на слизистых
стенах и полу также служили знаком, что он спускается все
ниже и ниже во глубину ленгского адского плоскогорья. Но
его встреча с неведомым произошла без всякого упреждаю-
щего знамения — его ожидал лишь шок от этой встречи, ужас
и хаос... Он медленно шагал по скользкому полу почти ровно-
го зала, и в следующий момент с головокружительной бы-
стротой низвергся во тьму, провалившись в нору, почти от-
весно уходящую вниз.
Он так и не понял, как долго длилось его падение, но
казалось, оно продолжалось несколько часов, в течение ко-
торых он ощущал жуткую тошноту и экстатический ужас.
Потом он осознал, что неподвижно лежит на твердой поч-
ве, а над ним бледно мерцают фосфоресцирующие облака
северной ночи. Вокруг высились разрушенные стены и сло-
манные колонны, а между булыжниками мостовой, на ко-
торой он лежал, пробивались упрямые кустики травы, стеб-
ли и корни. Позади него перпендикулярно вздымался бес-
конечный базальтовый утес, причем его теневая сторона
была покрыта отвратительными барельефами и прорезана
арочным зевом, ведущим в кромешную тьму, из которой он
выпал. А впереди громоздился двойной ряд колонн, облом-
ки колонн и разрушенные пьедесталы, некогда окаймляв-
шие широкую улицу, а судя по сломанным каменным ам-
форам и иссохшим бассейнам с фонтанами, было ясно, что
[ 446 ]
когда-то это была зеленая садовая аллея. Далеко в конце
аллеи колонны разбегались веером вдоль большой круглой
площади, и в этом просторном круге, на фоне мрачных
ночных туч, темнели два колоссальных изваяния. Это были
гигантские крылатые львы из диорита, а между ними таи-
лись мрак и тень. Их причудливые неповрежденные голо-
вы возвышались на добрых двадцать футов, и звери взира-
ли на руины с презрительной усмешкой. Картер тотчас по-
нял, что они такое, ибо предания и молва говорили лишь
об одной паре каменных львов. То были вечные стражники
великой бездны, а эти мрачные руины были не что иное,
как первобытный Саркоманд.
Первым побуждением Картера было завалить арочный
зев в утесе валявшимися повсюду обломками скал и камен-
ных строений. Он не хотел, чтобы преследователи из жут-
кого ленгского монастыря нашли его тут, ибо впереди его,
без сомнения, и так ожидало множество новых опасностей.
Картер не имел ни малейшего представления, как ему до-
браться от Саркоманда до населенных пределов сновидчес-
кого мира, и, проникнув в гроты упырей, он мало чего бы
добился, ибо упыри, как было ему известно, были осведом-
лены не лучше его. Те три упыря, что вывели его из города
гугов во внешний мир, не знали дорогу в Саркоманд и
намеревались расспросить стариков-торговцев в Дайлат-Ли-
не. Ему вовсе не улыбалась перспектива вновь вернуться
в подземный мир гугов, и вновь предпринять рискованное
путешествие по циклопической лестнице в башне Кота, и
попасть в зачарованный лес, однако же он решил, что если
все его попытки потерпят неудачу, то ему опять придется
попытать счастья на том же маршруте. Он боялся без чьей-
либо помощи пересекать ленгское плоскогорье, ибо его там
могли поджидать сонмы посланцев верховного жреца, а уж
в конце пути ему, без сомнения, придется столкнуться с
птицами шантак, а может быть, и с другими ужасными тва-
рями. Если же он раздобудет лодку, то сможет проплыть
на ней обратно в Инкуанок мимо ужасной иззубренной
скалы среди моря, ибо, судя по древним фрескам в монас-
тырских коридорах, это ужасное место совсем недалеко от
[ 447 ]
саркомандских базальтовых причалов. Но найти лодку в дав-
но заброшенном городе было весьма затруднительно, и со-
всем уж маловероятным представлялось то, что ему уда-
лось бы самому ее смастерить.
Таковы были мысли Рэндольфа Картера, когда его взо-
ру предстало новое видение. Все это время он смотрел на
гигантские безжизненные руины легендарного Саркоманда
с черными сломанными колоннами и полуразрушенными
воротами, увенчанными сфинксами, и исполинскими валу-
нами, и чудовищными крылатыми львами на фоне бледно-
го сияния ночных облаков. И вот теперь далеко впереди
справа он заметил зарево, которое явно исходило не от
нависших туч, и понял, что не один в этом безмолвном
мертвом городе. Зарево становилось то ярче, то тусклее и
было подернуто зеленоватыми всполохами, несказанно на-
пугавшими Картера. Он пополз в ту сторону по бывшей
садовой аллее и, продравшись сквозь узкие лазы меж об-
валившихся стен, увидел костер возле причалов; вокруг яр-
кого пламени костра темнели сидящие кружком неясные
фигуры, а над костром витало трупное зловоние. Позади
костра виднелись маслянистые воды гавани и гигантский
корабль на якоре. И Картера объял несказанный ужас, так
как он узнал в этом корабле черную галеру с Луны.
А потом, уже собравшись отползти подальше от жуткого
костра, он заметил, что неясные фигуры зашевелились, и ус-
лышал чудной, но знакомый звук Это был испуганный писк
упыря, и в следующее мгновение он сменился целым хором
страдальческих криков. Притаившись в тени городских ру-
ин, Картер заставил себя подавить страх и, вместо того что-
бы ретироваться, устремился вперед. Пересекая открытую
широкую улицу, он был вынужден, словно червяк, ползти
на животе, а в другой раз ему пришлось подняться во весь
рост, чтобы не шуметь в груде мраморных обломков. Но ему
пока удавалось оставаться незамеченным, так что очень ско-
ро он нашел удобное место за колонной, откуда ему откры-
вался хороший обзор на озаренное зеленоватыми бликами
место событий. Вокруг огромного костра, в котором горели
жуткие корни лунных грибов, сидели на корточках зловон-
[ 448 ]
ные жабоподобные лунные твари и их рабы-полулюди. Кое-
кто из рабов нагревал в огне диковинные железные пики и
время от времени тыкал их раскаленными добела концами
трех крепко связанных пленников, которые извивались на
земле перед вожаками стаи. По судорожным движениям их
щупальцев Картер понял, что тупомордые лунные твари ис-
пытывали от происходящего огромное удовольствие, и он, к
своему великому ужасу, увидел, что истязаемые упыри бы-
ли троицей его верных проводников, которые вывели его из
бездны, а затем направились из зачарованного леса искать
Саркоманд и вход в родные пределы.
Лунных тварей вокруг зловещего зеленоватого костра со-
бралось великое множество, и Картер видел, что ничем не мо-
жет помочь своим бывшим союзникам. Как упыри попали в
плен, ему оставалось лишь гадать, но вероятно, серые жабопо-
добные твари услыхали в Дайлат-Лине, как упыри спрашива-
ли дорогу в Саркоманд, и решили преградить им путь к страш-
ному ленгскому плато и к неописуемому верховному жрецу.
Картер стал думать, что бы предпринять, и вспомнил, что со-
всем близко отсюда находятся ворота в черное царство упы-
рей. Самым разумным теперь было бы незаметно доползти до
площади двух львов и нырнуть в колодец, где его поджидали
ужасы не страшнее, чем здесь, и где он сумел бы встретить
упырей, готовых спасти своих собратьев, а может быть, и из-
гнать лунных тварей с их черной галеры. Ему пришло в голову,
что портал, как и прочие ворота в бездну, сторожат стаи ноч-
ных призраков, но сейчас этих безлицых тварей почему-то не
было видно. Он знал, что они связаны с упырями священной
клятвой, а упырь, ранее бывший Пикманом, научил его важ-
ным паролям, на которые они отзывались.
И вновь Картер стал бесшумно красться в руинах, мед-
ленно пробираясь к центральной площади и крылатым львам.
Это было весьма рискованно, но лунные твари, поглощенные
своим приятным занятием, не услышали слабого шороха, ко-
торый Картер дважды случайно издал, пробираясь по камен-
ной трухе. Наконец, добравшись до площади, он скрылся за
чахлыми деревцами и за туго обвившими их лозами. В сла-
бом сиянии фосфоресцирующих ночных туч гигантские львы
15 Тварь
[ 449]
высились над ним ужасными истуканами, но он отважно дер-
жал путь прямо к ним и вскоре оказался перед их мордами,
зная, что именно с этой стороны сможет обнаружить бездон-
ный мрачный зев, который они сторожат. Насмешливоликих
зверей из диорита, которые задумчиво возлежали на исполи-
нских пьедесталах, изукрашенных пугающими барельефами,
разделяли всего лишь десять футов. Между ними был разбит
мощенный плитами дворик, центральную часть которого не-
когда окружали ониксовые перила, а в самой середине его
чернел провал, и Картер понял, что достиг зияющего колодца
с заплесневелыми ступенями, ведущими в потаенные недра
кошмара.
Ужасны воспоминания об этом спуске во мраке, когда
медленно текли часы, а Картер в безвидной тьме спускался по
бесконечной спирали крутых скользких ступеней. И эти уз-
кие ступени были так сильно выщерблены и покрыты таким
плотным слоем подземной слизи, что путник не знал, в какую
секунду его подстерегает страшное падение в бездонную про-
пасть, и равно он не знал, когда и где ему следует ожидать
внезапного нападения стерегущих эту лестницу ночных при-
зраков, если и впрямь страшные часовые таятся в первобыт-
ном мраке. Он вдыхал невыносимый смрад бездонного подзе-
мелья и думал, что атмосфера сих душных недр не предназ-
начена для человеческих легких. Через некоторое время им
овладели дурнота и сонливость, и он уже двигался, скорее по-
винуясь органическому автоматизму, нежели разумной воле,
и когда он почувствовал тихое прикосновение сзади, то даже
не сумел этого осознать. Картер стремительно полетел вниз,
и, лишь с содроганием ощутив прикосновение скользких лап,
понял, что ночные призраки исполнили свой долг.
Оказавшись в холодных и влажных объятиях безликих
тварей, Картер вспомнил пароль упырей и громко, насколь-
ко возможно, выкрикнул его в ветреный вихрь безумного
полета. Хоть и говорят, что ночные призраки безмозглы, они
откликнулись на зов незамедлительно, ибо тотчас же пере-
стали щекотать пленника и постарались усадить его поудоб-
нее. Воодушевленный их мгновенной реакцией, Картер по-
пытался дать некоторые объяснения и поведал им о плене-
[ 450 ]
нии и истязании трех упырей и о необходимости собрать от-
ряд и вызволить их из лап лунных тварей. Ночные призраки,
хотя и безгласые, похоже, поняли его сбивчивое сообщение,
и, прибавив скорости, устремились дальше. Внезапно кро-
мешный мрак сменился серыми сумерками земных недр, и
прямо по курсу открылась плоская безжизненная равнина,
одна из тех, где упыри так любили собираться и поглощать
свою добычу. По разбросанным надгробиям и обломкам кос-
тей сразу было ясно, кто жил в этих краях, и, когда Картер
издал призывный вопль, из десятков нор выползли кожис-
тые собаковидные обитатели. Ночные призраки снизились
почти до самой земли и поставили пленника на ноги, а сами
отступили на несколько шагов и встали вокруг него полу-
кольцом. Упыри приветствовали гостя.
Картер торопливо, но внятно пробормотал свое сообще-
ние чудной компании, и четверо упырей тут же нырнули
в другие норы, спеша передать новость соплеменникам и
собрать необходимые силы для спасения пленников. После
долгого ожидания появился весьма важный упырь и подал
многозначительный знак ночным призракам, после чего двое
из них умчались во мрак. Затем на равнину начали слетаться
сонмы горбатых ночных призраков, пока наконец их воин-
ство не покрыло черным покрывалом всю склизкую почву.
Тем временем из нор один за другим вылезали все новые и
новые упыри. Они о чем-то оживленно лопотали и выстра-
ивались боевым порядком неподалеку от толпящихся ноч-
ных призраков. Вскоре появился гордый и важный упырь,
некогда бывший художником Ричардом Пикманом из Бос-
тона, и Картер дал ему полный отчет о происшедшем. Экс-
Пикмана, которого обрадовала новая встреча со старинным
другом, похоже, сильно взволновал тревожный рассказ, и он
созвал остальных вожаков на военный совет, который и про-
вел чуть поодаль от собирающегося войска.
Наконец, проведя придирчивый смотр своих сил, вожа-
ки визгливо залопотали в унисон и принялись отдавать
ночным призракам и упырям гортанные приказы. Крупное
соединение рогатых летунов тотчас скрылось из виду, а
остальные сгруппировались по двое, опустившись на коле-
[451]
ни и вытянув передние лапы, и стали дожидаться подхода
новых упырей. Упырь подходил к паре ночных призраков,
приданных ему в напарники, и те поднимали его в воздух
и уносили прочь во тьму. Так продолжалось до тех пор,
пока все воинство не растворилось во мраке и на равнине
остались лишь Картер, Пикман и другие вожаки да не-
сколько пар ночных призраков. Пикман объяснил, что ноч-
ные призраки являются передовым ударным отрядом и бое-
вой кавалерией упырей и что армия выдвигается маршем
на Саркоманд, чтобы дать бой лунным тварям. Потом Кар-
тер и упырьи вожаки приблизились к ожидающим их но-
сильщикам, которые тут же их подхватили скользкими влаж-
ными лапами. Еще мгновение — и все они уже под свист
ветра мчались во тьме бесконечного колодца, взмывая все
выше и выше к воротам с крылатыми львами-стражами
и к призрачным руинам первобытного Саркоманда.
Через какое-то время Картер вновь увидел бледное сия-
ние саркомандского ночного неба, а потом и центральную
площадь, которая кишмя кишела воинственными упырями и
ночными призраками. Было ясно, что скоро забрезжит рас-
свет, но численность армии была столь внушительна, что она
могла справиться с врагом и без внезапной ночной атаки. Зе-
леноватое пламя костра у причалов все еще смутно мерцало,
но жалобных упырьих завываний уже не было слышно: види-
мо, их истязание завершилось. Тихо отдавая команды своим
носильщикам и передовой стае ночных призраков, упыри вы-
строились в шумливые колонны и направились по мрачным
руинам к неприятельскому костру. Картер находился рядом с
Пикманом в первых рядах упырей и, когда они приблизились
к жуткому лагерю, увидел, что лунные твари совершенно не
готовы обороняться. Трое пленников лежали связанные, без
движения, у костра, а их жабовидные тюремщики лениво
бродили вокруг. Рабы-полулюди спали, и даже часовые забы-
ли о своих обязанностях, которые в здешних краях, видимо,
казались им совсем ненужными.
Атака ночных призраков и оседлавших их упырей была
внезапной, и все серые жабовидные твари и их полулюди-
рабы были схвачены ночными призраками в мгновение ока.
[ 452 ]
Лунные твари были, разумеется, безгласны, но и рабы не
успели издать ни звука, ибо скользкие лапы заткнули им
глотки. Огромные скользкие чудища жутко извивались в
объятиях ухмыляющихся ночных призраков, но были бес-
сильны против цепких черных когтей. Когда лунная тварь
слишком отчаянно пыталась вырваться, ночной призрак по-
просту хватал ее за щупальца, что причиняло жертве не-
имоверную боль, ибо она тотчас прекращала всякое сопро-
тивление. Картер полагал, что станет свидетелем жестокой
бойни, но потом увидел, что у упырей куда более тонкий
план. Они пролопотали какие-то приказы ночным призра-
кам, которые удерживали пленников, в остальном полага-
ясь на свой инстинкт, и вскоре несчастные твари были без-
молвно препровождены в великую бездну, где их поровну
поделили между бесчисленными долами, гугами, гастами и
прочими обитателями первозданного мрака, чьи гастроно-
мические привычки далеко не безболезненны для их жертв.
Тем временем трех связанных упырей освободили и пере-
дали на попечение сердобольных соплеменников, а поиско-
вые группы начали прочесывать местность на предмет вы-
явления остатков затаившихся лунных тварей, после чего
отправились на черную галеру — убедиться, что ни одной
из тварей не удалось спастись от разящих лап крылатых
мстителей. И вскоре стало ясно, что врагу было нанесено
сокрушительное поражение, ибо победители не обнаружили
ни малейших признаков жизни. Картер, желая сохранить
доступ к остальным пределам сновидческого мира, умолил
их не затапливать стоящую на якоре галеру, и эта просьба
была великодушно удовлетворена в знак благодарности за
его своевременное донесение о печальном уделе плененной
троицы. На борту галеры обнаружились весьма странные
предметы, каковые Картер тут же выбросил в море.
Упыри и ночные призраки теперь собрались в обособлен-
ные группы, причем первые стали расспрашивать у своих
спасенных соплеменников об их злоключениях. Выяснилось,
что, следуя инструкциям Картера, троица пришла из зачаро-
ванного леса в Дайлат-Лин через Нир и Скай, надев украден-
ную в пустом крестьянском доме человеческую одежду и, на-
[ 453 ]
сколько это было возможно, подражая человеческой походке.
В Дайлат-Лине их причудливые повадки и внешность вызва-
ли массу кривотолков, но они настойчиво выспрашивали до-
рогу в Саркоманд, пока наконец какой-то старый путешест-
венник не указал им нужное направление. Они выяснили, что
им подойдет лишь один корабль, отправлявшийся в Лелаг-
Ленг, и приготовились терпеливо его ожидать.
Но злонамеренные шпионы, понятное дело, сразу же доне-
сли об их намерениях, ибо очень скоро в порт вошла черная га-
лера, и большеротые торговцы рубинами пригласили переоде-
тых упырей выпить с ними в портовой таверне. Вино разлива-
ли из чудной бутылки, вырезанной из цельного куска рубина,
и после этого упыри, подобно тому как некогда это произошло
и с Картером, очнулись уже пленниками хозяев черной гале-
ры. На сей раз, однако, невидимые гребцы направили судно не
на Луну, а в древний Саркоманд, вознамерившись, несомнен-
но, предъявить пленников неописуемому верховному жрецу.
Они пристали к зубчатой скале посреди Северного моря, кото-
рой сторонились инкуанокские корабли; тут упыри впервые
увидели рыжих хозяев корабля и, несмотря на свою невозму-
тимость, они едва не лишились чувств, увидев столь жутких
бесформенных чудищ и почуяв их невыносимый смрад. Там
же они стали свидетелями и невообразимых забав жабоподоб-
ных сторожей острова-скалы — тех самых забав, которые со-
провождаются ночным воем, отпугивающим людей. После
этого их высадили в разрушенном Саркоманде и предали бес-
конечным пыткам, которые прекратились лишь с появлением
спасательной экспедиции.
При обсуждении дальнейших планов трое освобожден-
ных упырей предложили совершить рейд на зубчатую скалу
и перебить тамошний гарнизон жабоподобных тварей. Одна-
ко ночные призраки стали возражать, так как их совсем не
вдохновила перспектива долгого полета над морем. Но мно-
гие упыри поддержали план, хотя и не знали, как его осуще-
ствить без поддержки крылатых ночных призраков. Тогда
Картер, видя, что им не под силу управлять черной галерой,
вызвался научить их пользоваться большими веслами, и это
предложение было встречено с энтузиазмом. Наступил се-
[ 454 1
рый день, и под свинцовым северным небом вереница упы-
рей-добровольцев направилась на жуткий корабль и заняла
места на скамьях гребцов. Картер нашел их весьма способ-
ными учениками и уже к ночи рискнул сделать несколь-
ко тренировочных выходов вдоль берега. Но лишь три дня
спустя он счел вполне безопасным предпринять боевой рейд.
И вот когда наконец гребцы были вполне обучены, а ночные
призраки благополучно расположились в кубрике, подняли
паруса, и Пикман и прочие вожаки собрались на палубе для
обсуждения вариантов подхода к скале и тактики боя.
Уже в первую ночь они услыхали завывания со скалы.
И так ужасен был этот вой, что вся команда галеры задро-
жала от страха, но более всего затрепетали в ужасе трое
спасенных упырей, которым было хорошо известно, что оз-
начают эти завывания. Было решено отказаться от ночного
нападения, поэтому корабль стал на рейде под фосфорес-
цирующими облаками в ожидании серого рассвета. Когда
забрезжило утро и завывания утихли, галера приблизилась
к зубчатому утесу, чьи гранитные пики фантастическими
клыками пронзали пустое небо. Склоны утеса были очень
крутые, но на его выступах в разных местах виднелись тор-
чащие стены странных безоконных жилищ и низкие перила
вдоль исхоженных горных тропинок. Ни одному кораблю
не удавалось доселе подходить так близко к утесу, во вся-
ком случае, не удавалось подходить так близко и в целости
уходить прочь, но Картер и упыри не ведали страха и дер-
жали курс прямо на утес, огибая его восточную стену в
поисках причала, который, судя по словам трех спасенных
упырей, находился на южной стороне.
Мыс был продолжением острова, и скалистый проход в
гавань оказался столь узок, что места хватало лишь для
одного корабля. Дозорных они не заметили, так что галера
смело ринулась сквозь гранитную горловину и вошла в зло-
вонные стоячие воды гавани. Тут царила суматоха: несколько
кораблей стояли, пришвартовавшись к омерзительному ка-
менному причалу, и десятки полулюдей-рабов и лунных
зверей таскали клети и короба и перевозили неведомых и
неописуемо жутких монстров, привязанных к громыхаю-
[ 455 1
щим повозкам. В вертикальном утесе над гаванью был вы-
рублен небольшой каменный поселок, от которого начина-
лась спиралевидная дорога, теряющаяся на верхних склонах
исполинской скалы. Что творилось по ту сторону громадного
пика, оставалось загадкой, но представшее глазам путеше-
ственников зрелище с этой стороны было не из приятных.
Вошедшая в гавань галера вызвала бурное оживление
на причалах — имевшие глаза пристально вперили взор в
корабль, безглазые твари тревожно зашевелили розовыми
щупальцами. Они, разумеется, и не предполагали, что чер-
ный корабль сменил хозяев, ибо упыри внешне походили
на рогатых и копытных полулюдей, а все ночные призраки
находились в трюме. К тому времени вожаки выработали
окончательный план: они намеревались выпустить ночных
призраков, как только галера причалит к берегу, после чего
им следовало незамедлительно отплыть прочь, предоставив
этим почти неразумным тварям возможность действовать
по обстановке. Высадившись на скалу, рогатые летуны преж-
де всего должны были захватить всех живых существ, а
потом, повинуясь лишь инстинкту самосохранения и поза-
быв о присущей им водобоязни, быстро полететь восвояси
со своей жуткой добычей, дабы разделить ее по справедли-
вости во мраке, откуда мало кто возвращался живым.
Упырь, ранее бывший Пикманом, спустился в трюм и
отдал ночным призракам необходимые распоряжения, меж-
ду тем корабль подходил все ближе к зловещим зловонным
причалам. Вскоре по набережной прокатился ропот, и Кар-
тер заметил, что галера вызвала первые подозрения. Навер-
ное, рулевой направил судно к чужому доку и, возможно,
дозорные на берегу заметили очевидное несходство ужас-
ных упырей с полулюдьми-рабами, чьи места они заняли.
Возможно, кто-то подал неслышный сигнал тревоги, ибо из
черного входа безоконного жилища показалась туча смрад-
ных лунных тварей, которые двинулись по спиралевидной
дороге к причалам. Как только галера ткнулась носом в
пирс, ее осыпал дождь дротиков; от сильного удара двое
упырей упали, а прочие получили ушибы. Но к этому мо-
менту все люки были открыты, и из трюма темной тучей
[ 456 ]
рванулись ночные призраки, заполонившие небо над горо-
дом, словно стая исполинских летучих мышей.
Склизкие лунные твари вооружились огромным бревном и
попытались оттолкнуть им вторгшийся корабль, но после пер-
вой же атаки ночных призраков это желание у них пропало.
Страшную картину являли дикие забавы безликих скользких
налетчиков, грозной тучей нависших над городом и над горной
дорогой. Порой черные лопотуны случайно роняли с большой
высоты жабоподобного пленника, и, когда жертва с грохотом
падала на скалы, зрители невольно зажимали носы и закрыва-
ли глаза от омерзения. Когда последний ночной призрак поки-
нул галеру, вожаки упырей отдали приказ об отступлении, и
гребцы неспешно вывели галеру из гавани меж серых скал мы-
са. В городе царили суматоха и разор.
Пикман-упырь дал ночным призракам несколько часов
для того, чтобы они смогли на что-то решиться и побороть во-
добоязнь; он поставил галеру на рейде в миле от скалистого
острова, и, пока они ждали возвращения крылатых бойцов,
раненым была оказана первая помощь. Наступила ночь, се-
рые сумерки сменились унылым фосфоресцированием низ-
ких туч, и все это время вожаки пристально всматривались в
высокие пики проклятой скалы, ожидая увидеть ночных при-
зраков. К утру над самым высоким пиком показалась черная
точка и очень скоро превратилась в стаю. Как раз перед са-
мым восходом стая рассыпалась в небе и через четверть часа
полностью исчезла на северо-востоке. Один или два раза что-
то отрывалось от стаи и падало в море, но Картера это не бес-
покоило, ибо он знал, что лунные твари не умеют плавать.
Наконец, когда стало ясно, что все ночные призраки вместе
с обреченными пленниками улетели в сторону Саркоманда,
к своей великой бездне, галера вновь вошла в гавань между
серых скал. Вся ее жуткая команда высадилась на берег и на-
чала прочесывать безжизненную скалу с ее башнями, замка-
ми и крепостями, вырезанными в гранитных монолитах.
Ужасными были находки, обнаруженные в безоконных
мрачных склепах: там оказалось великое множество остав-
шихся после бурных пиршеств объедков в различной стадии
разложения. Картер старался убрать с дороги предметы, кото-
[ 457 ]
рые в некотором роде были живыми, и в ужасе сторонился
иных, о которых ничего определенного сказать было нельзя.
Меблировка смрадных домов в основном сводилась к при-
чудливым табуретам да лавкам, вырезанным из стволов лун-
ного дерева и разрисованным изнутри непонятными и дики-
ми орнаментами. Повсюду были разбросаны оружие, инстру-
менты и поделки, в том числе несколько крупных рубиновых
идолов в виде фантастических тварей неземного происхожде-
ния. Эти идолы, хотя и сделанные из драгоценного камня, не
вызвали у Картера желания прихватить их с собой или рас-
смотреть повнимательнее, и он даже не поленился разбить их
молотком вдребезги. Он собрал разбросанные пики и дроти-
ки и, с одобрения Пикмана, раздал их упырям. Такое оружие
собакоподобным прыгунам было в новинку, но после нехит-
рых объяснений они им легко овладели.
На верхних склонах утеса было больше храмов, нежели
жилищ, и в многочисленных каменных покоях обнаружили
ужасные резные алтари и жутко перепачканные купели и
святилища для поклонения вещам более чудовищным, чем
жуткие боги на вершине Кадата. От заднего придела одного
из больших храмов тянулся низкий черный проход, по кото-
рому Картер, держа в руке факел, углубился далеко в недра
скалы и вскоре попал в высокий неосвещенный зал огром-
ных размеров, стены которого были испещрены демоничес-
кими барельефами, а в центре зиял чудовищный бездонный
колодец, как в том ужасном монастыре в Ленге, где восседа-
ет неописуемый верховный жрец. На противоположной тем-
ной стене за кошмарным колодцем Картер, как ему пока-
залось, различил небольшую дверь из кованой бронзы, но
почему-то испытал необъяснимый страх и не рискнул ни от-
ворить ее, ни даже приблизиться к ней, и поспешил обратно
по проходу к своим неприглядным союзникам, которые бро-
дили по храму с беспечностью и равнодушием, ему в данный
момент чуждыми. Упыри проявили живейший интерес к
объедкам пиршества лунных тварей — и не без пользы для
себя. Они также нашли бочку крепкого лунного вина и по-
катили ее к причалу, чтобы потом использовать напиток для
дипломатических нужд; впрочем, троица спасенных упырей,
[ 458 ]
памятуя о его дурном воздействии на них в Дайлат-Ли-
не, предупредила соплеменников не пить это вино. В одном
из подвалов ближе к воде нашли горы рубинов из лунных
каменоломен, как необработанных, так и отполированных,
но, когда упыри поняли, что камни несъедобны, они тут же
утратили к ним интерес. Картер не стал брать с собой руби-
ны, ибо слишком хорошо знал их добытчиков.
Внезапно часовые на причалах издали возбужденный
визг, и жуткие фуражиры, бросив свои занятия и столпив-
шись на берегу, устремили взоры на море. Между серых
скал в гавань быстро проскользнула новая черная галера.
Стоявшие на ее палубе полулюди сразу могли бы заметить
следы налета на город и подали бы сигнал тревоги чудо-
вищам в трюме. К счастью, упыри все еще были вооруже-
ны пиками и дротиками, которые им Картер раздал, и по
его команде, поддержанной тварью, ранее бывшей Пикма-
ном, они выстроились в боевой порядок и изготовились
помешать высадке команды галеры. Из поднявшегося на
прибывшей галере шума явствовало, что команда обнару-
жила перемену обстановки в городе, и, судя по тому, как
резко остановилась галера, стало очевидно, что на корабле
приняли во внимание превосходящие силы упырей. После
минутного колебания пришельцы безмолвно развернулись
и ушли в море, но упыри ни секунды не сомневались, что
стычки избежать не удалось. Либо темная галера отправи-
лась за подкреплением, либо ее команда попытается сойти
на берег где-то в другом месте, поэтому к вершине остров-
ной скалы тотчас же была выслана разведывательная груп-
па, чтобы вести наблюдение за действиями противника.
Через несколько минут упыри вернулись и с волнением
сообщили, что лунные твари и полулюди высаживаются на
восточной части скалистого мыса и карабкаются вверх по
тайным тропам и уступам, где и горный козел не пройдет.
И почти сразу же после того галеру вновь увидели в узком
проливе, но лишь на мгновение. А еще через какое-то время
второй вестник спустился с вершины утеса и доложил, что на
другой стороне мыса высадился еще один отряд, причем, судя
по его многочисленности, галера вряд ли могла вместить
[ 459 1
столько пассажиров. Галера же, медленно подгоняемая поре-
девшими гребцами, вскоре показалась между серых скал и
встала на якорь в зловонной гавани, точно ее команда возна-
мерилась наблюдать за будущей битвой и оказать своим бой-
цам необходимую поддержку.
К этому времени Картер и Пикман разделили упырей на
три группы, две из которых должны были выйти навстречу на-
ступавшим колоннам противника, а третья остаться в городе.
Обе ударные колонны быстро овладели скалами на своих на-
правлениях, а из третьей группы сформировались сухопутный
и морской отряды. Морской отряд под командованием Карте-
ра обосновался на галере, которая двинулась к недоукомплек-
тованному вражескому кораблю. Последний тут же ретиро-
вался в открытое море. Картер не стал его преследовать, ибо
знал, что его воины могут понадобиться в городе.
Тем временем жуткие полчища лунных тварей и полулю-
дей уже оккупировали вершину скалистого мыса, страшными
силуэтами отпечатавшись на фоне серого сумеречного неба.
Омерзительно-тонкими руладами взвыли флейты, и вид бес-
порядочной процессии монстров был не менее тошнотвор-
ным, чем запах, исходящий от жабоподобных лунных тварей.
А потом показались оба отряда упырей, дополнив жуткую па-
нораму на вершине скалы. Со всех сторон полетели дротики,
и раскатистый визг и звериный вой полулюдей слился с адс-
ким всхлипыванием флейт, произведя неописуемую демони-
ческую какофонию. То и дело с узких хребтов скалистого мы-
са в воду летели тела — и те из них, что падали в гавань, тут
же пожирались подводными хищниками, о чьем присутствии
свидетельствовали бурлящие пузыри на воде.
Полчаса продолжалась великая битва, пока на западном
утесе захватчиков не уничтожили почти полностью. На вос-
точном же утесе, где находился вожак воинства лунных
тварей, упырям не сопутствовал успех, и они медленно от-
ступали к склону центральной скалы. Пикман приказал бы-
стро выслать туда подкрепление из города, и приданные
силы оказали существенную помощь воинам. А когда за-
вершилась битва на западном утесе, победители-упыри то-
же поспешили к соседнему утесу на помощь соплеменни-
[ 460 ]
кам. Им удалось переломить ход сражения, и они вынудили
нападавших вернуться на узкий хребет. Полулюди к этому
времени были почти все перебиты, но уцелевшие жабопо-
добные отчаянно бились огромными пиками, которые они
сжимали в своих могучих лапах. Момент для использова-
ния дротиков был упущен, и битва перешла в рукопашную.
По мере того как возрастал накал боя, число падающих
в море жертв увеличивалось. Многие упавшие в воды гавани
стали жертвами незримых подводных хищников, из тех же,
кто упал в открытое море, кому-то удалось выбраться на
прибрежные скалы, и стоявшая все это время поблизости
вражеская галера подобрала из воды нескольких лунных
тварей. Прибрежные утесы, кроме места высадки монстров,
были абсолютно неприступны, так что никому из упырей,
расположившихся на вершине скалы, не удалось спуститься
к передовой линии боя. Кого-то из них пронзили насмерть
пущенные с вражеской галеры дротики, кого-то убили лун-
ные твари, но кое-кто все же уцелел. Когда же сухопутному
отряду уже более ничто не угрожало, галера Картера вышла
из гавани и отогнала вражеский корабль далеко в открытое
море, а потом бросилась на помощь упырям, которые оста-
лись на скале или барахтались в воде. Лунных тварей, вы-
брошенных на прибрежные скалы, быстро уносили прочь.
Наконец, когда галера лунных тварей ушла далеко от ост-
рова и вторгшееся воинство закрепилось в одном месте, Кар-
тер выдвинул значительные силы с восточной части мыса в
тыл врагу, после чего судьба битвы была предрешена. Атако-
ванные с двух флангов, боевые порядки мерзких захватчиков
были быстро расчленены и сброшены в море, и к вечеру во-
жаки упырей решили, что остров вновь очищен от неприяте-
ля. Вражеская галера тем временем исчезла, и было решено
покинуть остров-утес, пока превосходящие силы лунных тва-
рей не собрались в кулак и не бросились в новую атаку на по-
бедителей.
Итак, к ночи Пикман и Картер собрали всех оставшихся
в живых упырей и после пересчета обнаружили, что в ходе
вчерашней битвы они потеряли четверть состава. Раненых
разместили в трюме, так как Пикман всегда выступал про-
[461 ]
тивником старого обычая упырей убивать и пожирать тру-
пы раненых, а здоровых воинов посадили на весла или рас-
ставили там, где их присутствие могло быть полезно. Гале-
ра заскользила под низкими фосфоресцирующими облака-
ми, и Картер без сожаления покинул остров жутких тайн,
и перед его мысленным взором стоял неосвещенный зал с
куполообразным потолком, с бездонным колодцем в центре
и отвратительной бронзовой дверью в стене. Рассвет застал
корабль на рейде саркомандского базальтового причала, где
их до сих пор терпеливо дожидались ночные призраки-ча-
совые, сидевшие, точно черные рогатые горгульи, на повер-
женных колоннах и разрушенных сфинксах страшного го-
рода, что возник и угас до появления на земле человека.
Упыри разбили лагерь среди саркомандских обломков,
выслав вестника за ночными призраками, которые должны
были стать их скакунами. Пикман и прочие вожаки пылко
выразили Картеру благодарность за оказанную помощь. Те-
перь Картер понял, что его планы близки к осуществлению
и что он сможет воспользоваться помощью своих страшных
союзников не только для выхода из этой части сновидчес-
кого мира, но и для успешного завершения поиска богов
на вершине неведомого Кадата и чудесного предзакатного
города, который боги столь странным образом не допуска-
ли в его сны. Он говорил об этом с вожаками упырей,
поведав им все, что было ему известно о холодной пустыне,
где стоит Кадат, и о чудовищных птицах шантак, и о горах,
в которых вырублены двуглавые стражи Кадата. Он гово-
рил о том, насколько опасны птицы шантак для ночных
призраков, и о том, как гигантские лошадиноголовые птицы
с криком уносятся прочь от черных расщелин высоко на
серых хребтах, отделяющих Инкуанок от чудовищного Ленга.
Еще он рассказывал о тайнах ночных призраков, изобра-
женных на фресках в безоконном монастыре неописуемого
верховного жреца, и о том, что даже Великие боги их бо-
ятся, и что их владыка вовсе не ползучий хаос Ньярлатхо-
теп, а древний седой Ноденс, Повелитель великой бездны.
Обо всем этом Картер поведал столпившимся вокруг него
упырям, а потом изложил свою просьбу и сказал, что считает
[ 462 ]
себя вправе попросить их о такой же услуге, как и та, что бы-
ла не так давно оказана им собакоподобным прыгунам. Он
изъявил желание, чтобы ночные призраки перенесли его над
гористой страной птиц шантак прямо в холодную пустыню,
туда, куда не ступала нога смертного. Он хотел перелететь к
ониксовому замку на вершине неведомого Кадата в холодной
пустыне и упросить Великих богов подарить ему чудесный
предзакатный город, к которому они его не допускают; он не
сомневался, что ночные призраки доставят его туда без особо-
го труда, и он минует все опасности, подстерегающие его на
равнине и на ужасных двуглавых горах-сторожах, что навеч-
но притаились в серых сумерках. Рогатым безликим тварям
это путешествие ничем не грозит, ибо их страшатся даже са-
ми Великие. И даже если Великие предпримут какие-то не-
ожиданные шаги, ибо самых неожиданных вещей следует
ждать от Великих, привычно надзирающих за делами добрых
земных богов, ночным призракам их не следует бояться, так
как внешние адские пределы не опасны безгласным скольз-
ким летунам, чьим владыкой является не Ньярлатхотеп, а мо-
гущественный древний Ноденс.
Стая из десяти—пятнадцати ночных призраков, продол-
жал Картер, несомненно, отпугнет птиц шантак, хотя, воз-
можно, стоит взять с собой нескольких упырей, чтобы со-
владать с этими крылатыми тварями, ибо их повадки луч-
ше известны упырю, чем человеку. Крылатый отряд мог бы
высадить его где-нибудь в легендарной ониксовой цитаде-
ли и затаиться в укромном месте, дожидаясь его возвраще-
ния или условного сигнала, когда он пройдет внутрь замка
помолиться земным богам. Если же кто-то из упырей за-
хочет сопровождать его в тронный зал Великих, он будет
им благодарен, ибо их присутствие придаст больше значи-
мости и достоинства его просьбе. Он, впрочем, не будет на
этом настаивать и хочет лишь с их помощью долететь до
Кадата и вернуться обратно, а их последнее путешествие
будет либо к чудесному предзакатному городу, если боги
отнесутся к его просьбе благосклонно, или назад к вратам
Глубокого Сна в зачарованном лесу, в случае если его мо-
литвы не возымеют действия.
[ 463 ]
Пока Картер говорил, все упыри слушали его с великим
вниманием, и вскоре небо почернело от слетевшихся стай ноч-
ных призраков, за которыми ранее послали вестника. Крыла-
тые твари уселись полукольцом вокруг упырьего воинства, до-
жидаясь, пока собакоподобные вожаки закончат обсуждение
просьбы земного путешественника. Упырь-Пикман с серьез-
ным видом долго лопотал со своими соплеменниками, и в кон-
це концов Картеру предложили даже больше, чем он ожидал.
Как он помогал упырям в битве с лунными тварями, так и они
окажут ему помощь в дерзком путешествии к пределам, откуда
никому еще не довелось вернуться, и они готовы выделить ему
своих союзников, ночных призраков, не только в нужном ко-
личестве, но и все их воинство, и ветеранов прежних сражений,
и молодых ночных призраков, за исключением лишь неболь-
шого отряда, оставшегося на захваченной черной галере, и ра-
ненных в бою на острове-утесе. Они будут готовы к полету, ко-
гда он пожелает, а по прибытии на Кадат внушительный отряд
упырей будет сопровождать его все время, пока он будет гово-
рить с земными богами в их ониксовом дворце.
Испытывая огромную радость и благодарность, Картер
вместе с упырьими вожаками приступил к выработке плана
дерзновенного путешествия. Они решили, что крылатое во-
инство полетит высоко над чудовищным Ленгом, над безы-
мянным монастырем и ужасными каменными деревнями и
сделает остановку лишь на гигантских серых пиках, чтобы
переговорить со столь пугающими птиц шантак ночными
призраками, чьи подземные лазы проникли глубоко в недра
скал. А потом, следуя советам, полученным от обитателей
тех горных лазов, они выберут конечный маршрут и при-
близятся к неведомому Кадату либо со стороны пустыни и
гор к северу от Инкуанока, либо же с северной стороны
отвратительного Ленга. Собакоподобные бездушные упыри
и ночные призраки не испытывали ни малейшего страха
перед тем, что сулила им нехоженая пустыня, как не испы-
тывали ни малейшей робости оттого, что их ждет встреча
с Кадатом и его таинственным ониксовым замком.
К полудню упыри и ночные призраки были готовы к по-
лету, причем каждый упырь подобрал себе подходящую пару
[ 464 ]
крылатых носильщиков. Картер разместился в голове воз-
душной колонны рядом с Пикманом, а впереди, в качестве
боевого авангарда, расположились две шеренги ночных при-
зраков налегке. По краткому приказу Пикмана грозная арма-
да взмыла ввысь над поверженными колоннами и полуразру-
шенными сфинксами древнего Саркоманда. Они летели все
выше и выше, и вот уже скрылись из виду базальтовые утесы
за городом, а прямо по курсу показались холодные безжиз-
ненные плоскогорья на подступах к Ленгу. Еще выше подня-
лось черное воинство, и вот даже плоскогорье превратилось
в песчинку, и когда они направились к северу над продувае-
мым всеми ветрами плато, Картер вновь с содроганием уви-
дел кольцо грубых монолитов и приземистое безоконное зда-
ние, в котором восседало чудовище с желтой шелковой мас-
кой на лице, от чьих цепких лап он чудом спасся. На этот раз
черная армия, словно стая гигантских летучих мышей, летела
не снижаясь и на большой высоте миновала тусклые костры
кошмарных каменных деревень не останавливаясь, чтобы по-
глядеть на ужасные кривлянья рогатых и копытоногих полу-
людей, несущихся в вечном вихре дикой пляски. Как-то раз
они заметили птицу шантак, пролетавшую низко над равни-
ной, но завидев страшную крылатую армию, она издала испу-
ганный крик и, громко хлопая крыльями, унеслась прочь в се-
верном направлении.
С наступлением сумерек они достигли зазубренных серых
хребтов, служащих Инкуаноку защитой, и стали кружить над
причудливыми пещерами у самых вершин, которые так отпу-
гивали птиц шантак. По зову упырьих вожаков из всех высо-
когорных лазов вырвались вереницы рогатых черных лету-
нов, с которыми упыри и ночные призраки вступили в беседу
посредством непотребной жестикуляции. Скоро выяснилось,
что наиболее удобный маршрут пролегает над холодной пус-
тыней к северу от Инкуанока, ибо северные подступы к Лен-
гу таят множество незаметных ловушек, которые даже ноч-
ным призракам не по нраву, а именно злые силы, таящиеся в
белых полусферических зданиях на странных пригорках, ко-
торые народная молва связывает с Иными богами и их пол-
зучим хаосом Ньярлатхотепом.
[ 465 ]
О Кадате громокрылые обитатели горных пиков почти
ничего не знали, кроме того, что дальше к северу есть некая
могучая чудотворная сила, которую зорко стерегут шантаки
и вырезанные в горе часовые. Они упомянули и о том, что
в тех нехоженых местах наблюдается диковинное искривле-
ние пространственных измерений, и вспомнили слухи о том
крае, где стоит вечная ночь, но более конкретных сведений
они передать не могли. Так что Картер и его спутники по-
благодарили их и, миновав высочайшую гранитную верши-
ну в небе Инкуанока, опустились ниже кромки фосфоресци-
рующих ночных туч и разглядели вдали жутких сидящих
горгулий, которые некогда были горным хребтом, пока чья-
то титаническая рука не вырезала в его девственных скалах
ужасные изваяния.
Гранитные часовые, чьи ноги впечатались в песок пустыни,
а митры пронзали сияющие облака, восседали пугающим
полукругом, зловещие, похожие на двуглавых волков, с морда-
ми, искаженными яростью, и с подъятыми правыми руками,
они мрачно и злобно взирали на окоем человеческого мира,
служа преградой ужаса на границе холодного северного мира,
чуждого человеку. С их чудовищных колен взмывали ввысь
слоноподобные птицы шантак, но все они с безумными вопля-
ми улетели прочь, едва завидев в туманном небе передовые ли-
нии ночных призраков. Крылатая армада полетела к северу
над каменными горгульями, потом над безбрежными просто-
рами хмурой пустыни с безжизненным и голым пейзажем. Об-
лака становились все мрачнее и мрачнее, и наконец Картер за-
метил, что вокруг сгустился мрак, но крылатые носильщики не
сбились с курса, ибо были привычны к черным подземельям и
умели видеть не глазами, а всей влажной поверхностью склиз-
кого туловища. Они летели в кромешной тьме, рассекая пото-
ки странных запахов и вихри странных звуков, и покрывали
настолько громадные расстояния, что Картер перестал пони-
мать, находятся ли они все еще в пределах земного мира снов.
Потом облака вдруг поредели и высоко в небе призрач-
ным светом замерцали звезды. Внизу все было черным-чер-
но, но небесные бледные маяки казались исполненными
тайного смысла и направляющей силы, которую они никог-
[ 466 ]
да прежде не выказывали. Не то чтобы очертания созвез-
дий изменились, нет, но их знакомые формы теперь обна-
ружили глубокую значимость, не явную ранее. Все словно
сфокусировалось в сторону севера, и все линии и точки
мерцающего неба стали частью гигантского узора, чье пред-
назначение заключалось в том, чтобы привлечь вначале взор,
а затем и самого наблюдателя к некоей тайне и ужасной
цели по ту сторону замороженной пустыни, которая беско-
нечно раскинулась впереди. Картер взглянул на восток, где
огромный хребет горной преграды тянулся вдоль пределов
Инкуанока, и увидел на фоне звезд иззубренный силуэт
неизбывных гор. Их абрис был теперь более хаотичным, с
зияющими провалами и фантастическим нагромождением
пиков, и Картер внимательно рассмотрел мучительно зна-
комые изгибы и откосы причудливого силуэта, который,
похоже, заодно со звездами увлекал путешественников не-
кой неодолимой силой притяжения к северному окоему неба.
Они летели со страшной скоростью, и наблюдателю при-
ходилось сильно напрягать зрение, чтобы рассмотреть внизу
пейзажи, как вдруг он различил над изломанной линией высо-
чайших пиков движущийся на фоне звезд темный предмет,
чей маршрут в точности повторял путь их странной летучей
армии. Упыри также заметили его, и Картер услыхал, как со
всех сторон раздалось их тихое лопотанье, и на мгновение ему
почудилось, будто это темное пятно — исполинская птица
шантак, размером куда больше средней особи. Однако вскоре
он понял, что его предположение неверно, ибо очертания пят-
на, летящего над горами, вовсе не походили на лошадиноголо-
вую птицу. Смутный силуэт на фоне звезд скорее напоминал
голову в митре или пару бесконечно увеличенных голов, при-
чем, странное дело, ее стремительный скачкообразный полет
в небе проходил без помощи крыльев. Картер еще не понимал,
с какой стороны горного хребта летит это пятно, но скоро по-
нял, что перед ним нечто доселе невиданное, ибо в тех местах,
где горный хребет прорезали широкие ущелья, летящий силу-
эт затмевал все звезды на небе.
Потом в горной цепи появился провал — там, где жут-
кие просторы лежащего за горной цепью Ленга соединя-
[ 467 1
лись с холодной пустыней глубоким перевалом, в котором
показались тусклые звезды. Картер вгляделся в провал, до-
гадываясь, что должен увидеть на фоне ночного неба ниж-
нюю часть гигантской фигуры, летящей над горными пи-
ками. Теперь неопознанный предмет оказался чуть впереди
крылатой армии, и все устремили взоры на перевал, в ко-
тором вот-вот должен был появиться темный силуэт в пол-
ный рост. Исполинская тварь приблизилась к провалу, не-
много сбавила скорость, точно поймав себя на том, что не-
много опередила армаду ночных призраков. В следующую
минуту все застыли в напряженном ожидании, а еще через
мгновение силуэт полностью предстал взорам наблюдате-
лей, вызвав у упырей сдавленный всхлип космического ужаса
и посеяв холод в душе путешественника. Ибо циклопичес-
кая скачущая форма над горами была только лишь голо-
вой — вернее, двумя головами в митрах,— а внизу, в ужасной
бездне, колыхалось ужасающе раздутое туловище горопо-
добного монстра, беззвучно и опасливо переступавшего нога-
ми, исполинская фигура, напоминающая непропорционально
сложенного человеческого урода, который вприпрыжку несся
черной тенью на фоне неба, доставая едва ли не до зенита
обеими отвратительными головами в конических шапках.
Картер не потерял сознания и не закричал от страха,
ибо был опытным сновидцем, но он в ужасе оглянулся на-
зад и содрогнулся при виде других таких же чудовищных
голов над горными пиками, что, подпрыгивая, бежали сле-
дом за первым силуэтом. А прямо позади них высились
три гороподобных силуэта, четко различимые на фоне юж-
ных звезд, которые с невероятным грохотом трусили по-
волчьи, и высокие митры покачивались в такт их бега в
тысяче футов над землей. Значит, вырезанные в горах из-
ваяния в пустыне к северу от Инкуанока, вовсе не стояли
недвижным полукругом, грозно подъяв правые руки. Им
поручалась важная миссия, и они ревностно ее выполняли.
А самое ужасное, что они не обладали даром речи и на бегу
не издавали ни звука.
Тем временем Пикман-упырь отдал приказ ночным при-
зракам, и все их воинство взмыло высоко в небо. Странная
[ 468 ]
колонна взяла курс прямо на звезды, и скоро уже ничто не
маячило в небе на их пути: ни неподвижные серые гранитные
хребты, ни бегущие исполинские изваяния в митрах. Громо-
крылый легион летел к северу в вихрях свистящего ветра, под
неясно откуда вырвавшийся из космического эфира хохот;
внизу все было черным-черно, и ни птицы шантак, ни иные
менее жуткие твари не устремились из мрачных бездн за ни-
ми вдогонку. И чем дальше они летели, тем стремительнее
становился их полет, пока развитая ими головокружительная
скорость не превзошла скорость пули, сравнявшись со ско-
ростью обращения нашей планеты по орбите. Картер удивил-
ся, как же при такой скорости Земля еще виднелась внизу, но
он также знал, что в стране снов пространственные измере-
ния обладают удивительными свойствами. Он не сомневался,
что они попали в край вечной ночи, и ему чудилось, что со-
звездия вверху чуть больше вытянулись к северу, словно со-
брались вместе, желая направить летучую армию в пустоту
Северного полюса — так рука стягивает складки мешка, что-
бы вытряхнуть из него последние крупицы груза.
Потом Картер с ужасом заметил, что больше не слышит
хлопанья крыльев ночных призраков. Рогатые безликие воз-
ницы, сложив перепончатые отростки, как будто отдыхали в
вихре ветра, с хохотом и свистом несшего их на своих кры-
лах. Армию подхватила неземная сила, и упыри и ночные
призраки были бессильны перед этим потоком, который
свирепо и неумолимо увлекал их к северу, откуда еще ни
один смертный не возвращался живым. Наконец на гори-
зонте впереди забрезжила бледная точка света, и по мере их
приближения светящаяся точка ширилась и становилась яр-
че. А под ней разрасталась черная масса, затмевавшая звез-
ды. Картер решил, что это, должно быть, сигнальный огонь
на горе, ибо с небесных высот можно было увидеть лишь
исполинскую гору.
Зарево поднималось все выше и выше, и все громаднее
и громаднее растекалась тьма под ним, пока циклопичес-
кий темный конус не затмил полнеба в северной стороне.
И хотя крылатая армия летела очень высоко, бледный зло-
вещий маяк сиял еще выше, нависая чудовищной массой
[ 469 ]
над горными пиками и равнинами Земли, точно пробуя на
вкус пустой эфир, где вращались таинственная Луна и без-
умные планеты. Никто из людей еще не видывал подобной
исполинской горы, что темнела прямо перед ними. Тяже-
лые облака внизу окаймляли лишь ее подножие, а головок-
ружительные вихри верхних слоев воздуха служили лишь
поясом на ее чреслах. Мрачным призраком вздымался этот
мост между землей и небом, черный в вечной ночи, увен-
чанный венцом неведомых звезд, и его устрашающие и мо-
гучие очертания с каждым мгновением становились все четче
и четче. Упыри изумленно завизжали при виде этого зре-
лища, а Картер поежился от страха и забеспокоился, как
бы всю его летучую армию не разметало в пух и прах при
столкновении с гигантским ониксовым монолитом.
Выше и выше росло зарево света, пока не слилось в вы-
шине с зенитом, откуда насмешливо подмигивало огненны-
ми зеницами, устремленными вниз на летящую стаю. Вся се-
верная часть неба под этим заревом теперь была объята кро-
мешным мраком, жуткой каменной чернотой, простершейся
от бесконечных глубин до бесконечных высот и озаренной
лишь бледным мерцанием зыбкого маяка на недосягае-
мой высоте призрачной горы. Картер всмотрелся в маяк по-
пристальнее и наконец разглядел чернильный абрис на фоне
звезд. На самой вершине исполинской горы высились баш-
ни, ужасные башни с куполами, которые громоздились бес-
численными жуткими уступами и террасами и явно не были
творением рук человеческих. Чудесные, но и грозные бас-
тионы и террасы, казавшиеся далекими черными точками,
крошечными, черными и далекими, на фоне звездных соцве-
тий, угрюмо сиявших на верхнем окоеме неба. И венчал эту
безмерную гору замок, непостижимый разуму смертного, в
котором-то и мерцал тот демонический маяк. Только теперь
Рэндольф Картер понял, что поиск его завершился и прямо
перед ним сияет заветная цель всех запретных поступков и
дерзких видений, легендарная и непостижимая обитель Ве-
ликих богов на вершине неведомого Кадата.
Осознав это, Картер заметил, как его засосанная ветром
летучая армада изменила курс. Теперь она резко взмыла
[ 470 1
ввысь, и стало очевидно, что гравитационный фокус ее по-
лета теперь переместился на ониксовый замок, из которого
струился бледный свет. Так близко была черная гора, что
ее склоны с головокружительной быстротой проносились
мимо взмывающей ввысь стаи, и она уже ничего не разли-
чала во тьме. Сумрачные башни черного замка становились
все больше и больше, и Картер ощутил всю греховную мер-
зость их исполинской безмерности. Несомненно, глыбы, из
коих замок был сложен, добывались безымянными камено-
тесами в той самой чудовищной каменоломне на горном
перевале к северу от Инкуанока. Ибо его размеры были
таковы, что стоящий на ступенях этой высочайшей цита-
дели Земли человек оказывался вровень с пустым эфиром.
От венка неведомых звезд над мириадами башен с купола-
ми исходило желтовато-бледное сияние, так что угрюмые
скользкие стены из оникса были объяты сумеречным по-
кровом. Бледный маяк теперь казался единственным осве-
щенным окном в одной из самых высоких башен замка, и,
когда беспомощная армада подлетела к вершине горы, Кар-
теру почудилось, будто он различил уродливые тени, мечу-
щиеся в тускло освещенной зале. То было арочное окно
странной неземной формы.
Неприступная скала превратилась в гигантский моно-
лит чудовищного замка, и летучая армия вдруг резко сба-
вила скорость. Вокруг нее высоко взметнулись исполин-
ские стены, мелькнула арка гигантских врат, в которые ее
втянуло неведомой силой. Бесконечный внутренний двор
объяла вечная тьма и, когда огромный арочный портал по-
глотил летучих странников, они оказались в еще более гус-
той тьме. Вихри обжигающе-холодного влажного ветра но-
сились по незримым ониксовым лабиринтам, и Картер мог
лишь гадать, что за циклопические лестницы и коридоры
тайком убегали от главного маршрута их нескончаемого
полета в эфире. Они уносились во тьме все выше и выше,
и ни единый звук, ни толчок, ни проблеск света не трево-
жили плотную пелену тайны. Неисчислимая армия упырей
и ночных призраков потерялась в бездонных безднах не-
земного замка. И когда наконец в лицо Картеру брызнул
[471]
свет из той единственной залы в башне, чье светящееся
окно служило им маяком в ночи, он не сразу смог разли-
чить далекие стены и высокий потолок и не сразу осознал,
что попал не в безбрежный ночной простор...
Рэндольф Картер намеревался вступить в тронный зал
Великих с должным достоинством, в окружении внуши-
тельной свиты упырей, и вознести свою молитву, как по-
добает вольному и сведущему ветерану-сновидцу. Он дав-
но знал, что Великие сами отнюдь не неподвластны воле
смертного, и понадеялся на удачу, полагая, что Иные боги
и их ползучий хаос Ньярлатхотеп не придут к Великим на
подмогу в решающий момент, как то уже бывало не раз,
когда люди посещали земных богов в их обители или в их
горах. Он даже лелеял надежду, что в окружении своего
внушительного эскорта сумеет достойно встретить и Иных
богов, буде Такой случай представится, ибо знал, что над
упырями нет верховного владыки, а ночные призраки под-
чиняются не Ньярлатхотепу, а лишь древнему Ноденсу. Но
теперь он воочию убедился, что божественный Кадат в хо-
лодной пустыне и впрямь находится под охраной темных
чудес и безымянных стражей и что Иные боги воистину
надежно оберегают покой слабых земных богов. Не имея
верховной власти над упырями и ночными призраками, не-
разумные бесформенные исчадия внешних пространств все
же способны при необходимости сдерживать их, так что
Рэндольф Картер в компании своих упырей вошел в трон-
ный зал Великих богов вовсе не так, как подобает вольному
и сведущему ветерану-сновидцу. И когда его свита, ослеп-
ленная и оглушенная кошмарными звездными смерчами,
устрашенная незримыми чудищами северной пустыни, ока-
залась в освещенной страшным светом зале, где по без-
молвному приказу тотчас стихли вихри ужаса, вся она без-
звучно рухнула на ониксовый пол бессильной и беспомощ-
ной толпой.
Рэндольф Картер стоял не перед золотой кафедрой, и не
увидел он величавого собрания узкоглазых созданий с ним-
бами и коронами, с длинными мочками, тонкими носами и
выпяченными подбородками, чье сходство с высеченным
1 472 ]
на Нгранеке ликом могло бы выдать их принадлежность к
роду тех, к кому наш сновидец пришел обратить свою мо-
литву. За исключением этой единственной освещенной за-
лы, ониксовый замок на вершине Кадата был темен, Картер
пришел к неведомому Кадату в холодной пустыне, но не
нашел богов, его обитателей. И все же страшный свет сиял
в этой единственной башенной зале, которая была много
меньше, нежели безбрежные пространства снаружи, и чьи
далекие стены и потолок терялись в клубящихся туманах.
Земных богов здесь не оказалось, верно, но прочих созда-
ний, незримых и неосязаемых, было в избытке. Там, где
добрые боги отсутствуют, Иные тем не менее имеют своих
посланников, и, разумеется, ониксовый замок отнюдь не
был необитаем. Но Картер не мог даже себе вообразить, в
каком виде будет явлен ему несказанный ужас. Он понял,
что его визита тут ждали, но мог лишь гадать, сколь давно
и пристально следил за его паломничеством ползучий хаос
Ньярлатхотеп. Тот самый Ньярлатхотеп, кошмар безгра-
ничной формы, ужасный дух и посланник Иных богов, ко-
торому служат грибообразные лунные твари, и Картер вспом-
нил черную галеру, исчезнувшую в море, когда в битве на
скалистом острове жабоподобные стали терпеть поражение.
Размышляя об этом, он с трудом поднялся на ноги по-
среди поверженной стаи, и вдруг без всякого предупрежде-
ния озаренную бледным сиянием бесконечную залу проре-
зал громовый глас демонической трубы. Трижды прогре-
мел этот ужасающий клич, и когда эхо от третьего трубного
рева растаяло вдали, Рэндольф Картер увидел, что остался
один. Куда, почему и как вдруг исчезли все упыри и ноч-
ные призраки, он не мог даже помыслить. Он лишь знал,
что внезапно остался один и что безмолвно хохочущие не-
зримые плясуны, заключившие его в круг своей пляски,
отнюдь не доброжелательные духи земного мира сновиде-
ний... Потом из бездонных глубин донесся новый звук. Это
тоже был ритмичный глас трубы, но совсем не похожий на
те три раската, что смели в незримую пустоту его верных
спутников. В этом низком вое трубы эхом звучали напевы
чудес и мелодий космического сна, и при каждом новом
[ 473 ]
аккорде и при каждой неведомой каденции возникали ви-
дения экзотических пейзажей невообразимой красоты. Зо-
лотые звуки сопровождали порывы дивных благоуханий,
потом над его головой занялся яркий свет, волнообразно
менявший оттенки, чуждые привычному спектру, и слу-
живший мрачным симфоническим сопровождением труб-
ной песни. Вдали замерцали факелы, и, разрывая пелену
напряженного предчувствия, послышалась приближающая-
ся барабанная дробь.
Из редеющего тумана и клубов диковинных благовоний
выросли две колонны гигантских чернокожих невольников
в набедренных повязках из светящегося шелка. На их го-
ловах были укреплены, словно шлемы, огромные факелы
из блестящего металла, от которых дымными кольцами стру-
ился аромат неведомых бальзамических благовоний. В пра-
вой руке невольники держали хрустальные жезлы, на кон-
цах которых были вырезаны оскалившиеся в ухмылке хи-
меры, а в левой руке они сжимали длинные серебряные
трубы, в которые поочередно дули. Их щиколотки и пред-
плечья были стянуты золотыми браслетами, а оба браслета
на щиколотках были соединены золотыми цепочками, за-
ставлявшими невольников идти неспешной походкой. Бы-
ло ясно с первого взгляда, что это чернокожие обитатели
земного мира сновидений, но их одеяния и поведение вы-
давали в них неземных существ. В десяти шагах от Картера
процессия остановилась, и тотчас же серебряные мундшту-
ки прилипли к толстым губам трубачей. Грянул дикий экс-
татический трубный хор, а за ним последовал еще более
дикий вопль, искусно исторгнутый черными глотками на
оглушающе-пронзительной ноте.
Потом в широком проходе между двух колонн черноко-
жих невольников появилась одинокая фигура — высокий
стройный муж с юным лицом античного фараона, облачен-
ный в переливающийся хитон и увенчанный золотым вен-
цом, от которого исходило сияние. Прямо к Картеру шел
величественный муж, чья гордая осанка и приятные черты
лица были исполнены очарования смуглого бога или пад-
шего ангела и в чьих глазах играли потаенные искорки
[ 474 ]
прихотливого нрава. Пришелец заговорил, и в мелодичных
модуляциях его голоса зажурчала необузданная музыка ле-
тейского потока.
— Рэндольф Картер,— произнес голос,— ты пришел взгля-
нуть на Великих, кого смертным не позволено видеть. Согля-
датаи сообщили об этом, и Иные боги возроптали, исступлен-
но мечась и кружась под тонкие звуки флейт в вечной черной
пустоте, где обитает султан демонов, чье имя запрещено про-
износить вслух.
Когда Барзай Мудрый взошел на Хатег-Кла, чтобы уви-
деть, как Великие танцуют и воют над облаками при лун-
ном свете, он не вернулся. Там были Иные боги и сделали
то, что от них и требовалось. Зенит из Афрата пытался
отыскать неведомый Кадат в холодной пустыне, и ныне его
череп впаян в кольцо на мизинце того, кого мне нет нужды
называть по имени.
Но ты, Рэндольф Картер, превзошел мужеством все со-
здания земного мира сновидений, и все еще горишь жаж-
дой поиска. Ты пришел не из праздного любопытства, но
как взыскующий истины, и ты без устали выказывал свое
почтение к добрым земным богам. И все же эти боги не
допускали тебя к чудесному предзакатному городу твоих
снов, и лишь по причине их мелочной скупости, ибо правда
в том, что они сами возжаждали обладать жуткой красотой
создания твоей фантазии и поклялись, что отныне никакое
иное место не будет их обиталищем.
Они покинули замок на неведомом Кадате и поселились
в твоем чудесном городе. Днем они бродят по мраморным
дворцам, а с заходом солнца прогуливаются в благоухающих
садах и наслаждаются величественным видом закатной по-
золоты на храмах и колоннадах, на арочных мостах и в се-
ребряных чашах фонтанов, на широких улицах с цветочны-
ми вазами и сверкающих рядах статуй из слоновой кости.
А с наступлением ночи они поднимаются на террасы горно-
го склона, увлажненного ночными росами, садятся на рез-
ные скамьи из порфира и взирают на звезды или, перегнув-
шись через перила балюстрад, устремляют взор на крутые
северные склоны, где окошки в старинных башенках одно за
1 475 ]
другим озаряются мягким сиянием — то желтое пламя уют-
ных домашних свечей.
Боги полюбили твой чудесный город и покинули тропы
богов. Они позабыли земные возвышенности и горы своей
юности. На земле более не осталось богов, и лишь Иные бо-
ги из внешних пределов имеют власть на незапамятном Ка-
дате. Далеко-далеко отсюда, в долине, где прошло твое дет-
ство, Рэндольф Картер, предаются беззаботным забавам Ве-
ликие боги. Ты слишком умело погружался в сновидческий
мир, о величайший сновидец, ибо ты смог увести богов сна
прочь из мира всеобщих видений в мир, который всецело
принадлежит тебе одному, выстроив из своих детских фан-
тазий город, прекраснее всех призраков, доселе рожденных.
Жаль, что земные боги покинули свои троны, оставив
все на милость пауку, трудолюбиво ткущему там паутину,
да Иным богам, владычествующим в их обители в привыч-
ной для Иных манере. С превеликой радостью силы внеш-
него мира наслали бы хаос и ужас на тебя, Рэндольф Кар-
тер, причину их печали, но они знают, что в твоей лишь
власти вновь вернуть богов в их исконный мир. Никакая
сила вечной ночи не может проникнуть за тобой в твой
полубодрствующий сновидческий мир, и лишь ты один спо-
собен уговорить самолюбивых Великих уйти из твоего чу-
десного предзакатного города и вернуться через северные
сумерки обратно в их привычную обитель на вершине не-
ведомого Кадата в холодной пустыне.
Итак, Рэндольф Картер, во имя Иных богов я пощажу
тебя и вверю тебе исполнение моей воли. Я поручаю тебе
найти твой предзакатный город грез и изгнать оттуда по-
забывших о своем долге богов, которых дожидается сно-
видческий мир. Тебе несложно будет отыскать сонмище
богов, услышать глас божественных труб и звон бессмертных
кимвалов, ту тайну, чье местонахождение и смысл пресле-
довали тебя неотступно в пору бодрствования и в глубоком
сне и мучили тебя обрывками растаявших воспоминаний
и болью об утраченном, столь дорогом и мимолетном. Тебе
несложно будет отыскать этот символ и останки востор-
женной поры твоей жизни, ибо воистину это — вечное и не-
[ 476 ]
тленное сокровище, в коем слепились сверкающие осколки
твоих юных восторгов, освещая тропу твоих вечерних блуж-
даний. Внемли! Не за неведомые моря, но в столь знакомые
тебе годы прошлой жизни лежит теперь твой путь, обратно
к тем незабываемым чудным местам и мыслям детства, к
мимолетным солнечным проблескам магии, которые твой
пытливый юный взор узрел в древних пейзажах.
Ибо знай, что твой золотой мраморный город чудес —
это лишь сумма всего того, что ты видел и любил в юности.
Это великолепие бостонских крыш на горных склонах и
озаренных пожаром заката западных окон, и душистых цве-
тов на площади Коммон, и огромного купола на холме, и
лабиринта фронтонов и печных труб в фиолетовой долине,
по которой сонно течет Чарльз, оседланный многими мос-
тами. Все это ты, Рэндольф Картер, увидел, когда твоя нянька
впервые вывезла тебя в коляске на весеннее солнце, и те
же видения в последний раз пробегут перед твоим мыслен-
ным и любящим взором. А еще есть древний Сейлем, по-
груженный в воспоминания о протекших годах, и призрач-
ный Марблхед, чьи скалистые окрестности убегают в глубь
прошлых веков, и величие сейлемских башен и шпилей на
другой стороне гавани, которые можно увидеть с марблхед-
ских пастбищ на фоне закатного солнца.
А еще есть Провиденс, таинственно и величественно рас-
кинувшийся на семи холмах над голубым заливом, с зелены-
ми террасами, тянущимися вверх к шпилям и цитаделям не-
умирающей древности, и Ньюпорт, вьющийся точно дивный
венок вверх от своих сонных вод. И Аркхем, с его мшистыми
двускатными крышами и горными лугами на горизонте; и до-
потопный Кингспорт, с частоколом печных труб, и безлюд-
ными пирсами, и насупившимися фронтонами; и несравнен-
ное чудо высоких утесов; и объятый молочными туманами
океан со звенящими буйками у линии горизонта.
Холодные долины Конкорда, мощеные улицы Портсму-
та, сумеречные извивы нью-хэмпширских сельских дорог,
где за гигантскими вязами притаились белостенные крес-
тьянские домики и скрипучие колодцы. И просоленные при-
чалы Глостера, и продуваемые всеми ветрами плакучие ивы
[ 477 ]
Труро. И бесконечные панорамы далеких городков с тор-
чащими иголками шпилей, и горные цепи за горными це-
пями вдоль Норт-Шора, и безмолвные каменистые склоны
и низенькие увитые плющом особнячки под сенью гигант-
ских валунов в род-айлендской глуши. Запах моря и бла-
гоухание полей, чары темных лесов и зеленая радость садов
на рассвете. Это твой город, Рэндольф Картер, ибо все это —
ты сам. Новая Англия породила тебя и влила тебе в душу
всю эту красоту, которой несть конца. Эта красота, отлитая,
закаленная и отшлифованная годами воспоминаний и снов,
и есть твой чудесный град на неуловимом закате; и чтобы
найти этот мраморный парапет с дивными вазами и резным
перилами, и чтобы спуститься наконец по бесконечным сту-
пеням в город широких площадей и разноцветных фонта-
нов, тебе надо лишь вернуться к мыслям и видениям своего
милого детства.
Смотри! Вон в окне сияют звезды вечной ночи. Даже
сейчас они освещают пейзажи, которые ты так любил и
лелеял в памяти, и впивают их очарование, чтобы сиять
еще ярче над садами снов. Это Антарес — видишь, он под-
мигивает крышам на Тремонт-стрит, ты мог видеть его из
окна отчего дома на Бикон-хилл. А позади этих звезд про-
стираются бездны, из которых меня прислали мои повели-
тели. Настанет день, и ты тоже сможешь посетить их, но
надеюсь, тебе достанет мудрости не совершать подобного
безумного поступка, ибо из тех смертных, кто побывал там
и вернулся, лишь одному удалось сохранить ясный разум
и спасти его от ужасных грохочущих тварей вечной пусто-
ты. Ужасные богомерзкие исчадия грызут друг друга в той
бездне, и в мелких тварях больше греховного зла, нежели
в крупных; да ведь ты и сам это знаешь по повадкам тех,
кто желал доставить тебя ко мне, хотя я сам не лелеял ни
малейшего желания причинить тебе вред, и, без сомнения,
давно бы помог тебе прийти сюда, кабы не был занят ины-
ми заботами и не пребывал в уверенности, что ты и сам
найдешь сюда дорогу. Отринь же адские бездны и отдайся
тихим красотам своего детства. Ищи свой чудесный пред-
закатный город, изгони оттуда праздных Великих богов
[ 478 ]
и ласково отошли их обратно в край их детства, что нетер-
пеливо дожидается их возвращения.
Путь, на который я предлагаю тебе ступить, легче, чем
тропа смутных воспоминаний. Смотри! Вот приближается
чудовищная птица шантак, ведомая невольником, кому ра-
ди твоего же блага стоит оставаться незримым. Оседлай
птицу и приготовься — ну же! Чернокожий невольник Йо-
гаш поможет тебе взгромоздиться на чешуйчатое исчадие.
Держи путь на яркую звезду к югу от зенита — это Вега,
и через два часа ты окажешься над террасами своего пред-
закатного города. Лети в том направлении до тех только
пор, пока не услышишь далекое пение в высоком эфире.
Над ним таится безумие, так что останови птицу шантак,
лишь только заслышишь первые ноты. Затем оглянись на
землю — ты увидишь сияние неугасимого алтарного огня
Иред-Наа на священной крыше храма. Этот храм стоит в
предзакатном городе твоих грез, так что направляйся пря-
мо туда, прежде чем ты услышишь пение, иначе погибнешь.
Когда приблизишься к городу, держи путь к высокому
парапету, откуда некогда ты взирал на открывшуюся перед
тобой величественную панораму, и пришпоривай птицу шан-
так, пока она не закричит. Великие, которые сидят на благо-
уханных террасах, услышат этот крик, и ими овладеет столь
сильная ностальгия, что все красоты и чудеса твоего города
не смягчат боль их тоски по мрачному кадатскому замку и со-
цветию вечных звезд над ним.
Потом опустись рядом с ними верхом на птице шантак —
пускай они увидят и погладят чудовищную лошадиноголо-
вую птицу, а сам тем временем расскажи им о неведомом Ка-
дате, который ты только что покинул, поведай им, как пре-
красны его бесконечные неосвещенные покои, где в старину
они предавались веселым играм в божественном сиянии. По-
том с ними заговорит птица шантак на языке шантаков, и ее
речь лишь обострит их воспоминания о днях юности.
Без устали ты должен будешь настойчиво рассказывать
Великим о родной обители их детства, пока они наконец
не прольют слезы и не попросят тебя показать позабытую
ими обратную дорогу домой. Тогда ты отпустишь птицу
[ 479 ]
шантак, и она взмоет в небо с призывным радостным криком,
заслышав который, Великие в безмерной радости запрыга-
ют, и пустятся в пляс, и поспешат следом за чудовищной
птицей, как и подобает богам, сквозь глубокие бездны неба
к знакомым и дорогим кадатским башням и куполам.
И потом чудесный предзакатный город останется тебе для
вечного наслаждения, а земные боги, вновь заняв привычное
место, будут править снами людей. Иди же — путь свободен и
звезды ждут. И твоя птица шантак уже храпит и топочет нога-
ми в нетерпении. Держи курс на Вегу, но сразу поверни, как
только заслышишь первые звуки песни. Не забудь мое предуп-
реждение, ибо невообразимые исчадия кошмара засосут тебя
в черную бездну истошного и рыдающего безумия. И помни
об Иных богах, они могущественны, безрассудны и ужасны и
таятся во внешних безднах. Лучше избегать встречи с ними.
Хей! А-шанта ниг! Иди! Пришли земных богов обратно
в их обитель на неведомом Кадате и моли небо, чтобы ни-
когда не встречать меня ни в одном из моих тысяч обличий.
Прощай, Рэндольф Картер, и будь осторожен, ибо я и есть
Ньярлатхотеп, ползучий хаос!
Рэндольф Картер оседлал птицу шантак и, сбившись с
дыхания и испытывая сильное головокружение, со свистом
улетел в небесную бездну навстречу холодному сиянию се-
верной звезды Веги и лишь раз бросил взгляд через плечо на
хаотично громоздящиеся башни ониксового кошмара, в ко-
тором по-прежнему смутно сиял одинокий свет из окна вы-
соко над облаками земного сновидческого мира. Мимо про-
носились огромные полипообразные исчадия, и незримые
крылья надсадно хлопали во мраке, но он крепко держался
за мерзкую гриву чудовищной лошадиноголовой чешуйча-
той птицы. Звезды в выси стали кривляться, сорвались со
своих привычных мест и выстроились в причудливые знаки
судьбы, которых ни один смертный почему-то ранее не заме-
чал и не боялся. А ветры бездонных бездн ревом возвещали
о смутном мраке и космическом одиночестве.
А потом сверкающую бездну впереди прорезало, словно
грозное знамение беды, безмолвие, и все ветры и чудовищ-
ные исчадия растаяли во мраке, как исчезают с первым
[ 480 ]
лучом рассвета ночные твари. Издалека, дрожа на волнах,
которые вдруг с ужасающей осязаемостью возникли из зо-
лотых клочков туманов, донеслись далекие звуки мелодии,
струившейся невнятными и неслыханными в земном небе
аккордами. И когда музыка зазвучала громче, шантак на-
вострила уши и рванулась вперед, равно и Картер с преве-
ликим вниманием старался уловить каждый звук, столь слад-
кий его слуху. То была песня, но пел ее не голос. Ее пели
сама ночь и небесные сферы, и эта песня возникла в древ-
нюю пору рождения космоса и Ньярлатхотепа, и Иных богов.
Птица шантак летела все быстрее, и все ниже пригибался к
ее спине наездник, опьяненный чудом мелодии бездны и заво-
роженный хрустальными извивами космической магии. И по-
том запоздало ему воспомнилось грозное предостережение ис-
чадия зла, сардоническое предупреждение демонического по-
сланника, который наказал искателю опасаться безумия этой
песни. Не более чем издевкой был предначертанный Ньярлат-
хотепом путь его спасения в чудесном предзакатном городе, не
более чем в насмешку черный посланник открыл ему тайну
праздных богов, дорогу к которым он и сам бы мог с легкостью
найти. Ибо безумие и дикое отмщение бездны — вот единст-
венные дары Ньярлатхотепа самонадеянным смертным, и хотя
наездник с безумным усилием пытался поворотить своего ле-
тучего возницу, с насмешливым клекотом птица шантак про-
должала неумолимо нестись вперед, в злонамеренной радости
хлопая гигантскими перепончатыми крыльями, держа путь
прямо к тем богомерзким провалам, куда не долетают сны, в
тот предельный аморфный хаос нижних пределов естества, где
бурлит и богохульствует в средоточии бесконечности неразум-
ный султан демонов Азатот, чье имя никто не смеет произнес-
ти вслух.
Неукоснительно следуя приказу мерзкого посланца зла,
дьявольская птица мчалась вперед, врезаясь в легионы бес-
форменных обитателей мрака и неосязаемые сонмы мель-
тешащих тварей, которые тянули к ней свои когтистые цеп-
кие лапы, то были безымянные отродья Иных богов, такие
же слепые и неразумные и охваченные лишь неизбывной
жаждой и гладом.
16 Тварь
I 481 ]
Вперед, неуклонно вперед, с радостным клекотом при-
ветствуя хохот и истерические вопли, в которые преобра-
зилась песнь ночи и небесных сфер, чешуйчатокрылое чу-
довище несло своего беспомощного наездника, вспарывая,
казалось бы, конечный окоем неба и минуя запредельные
бездны, оставляя позади звезды и материальные простран-
ства и метеором несясь сквозь кромешный хаос к непости-
жимым темным покоям вне времени, где под приглушенный
умопомрачительный бой богомерзких барабанов и тонкое
монотонное завывание сатанинских флейт растекся бесфор-
менной массой вечно жующий и вечно ненасытный Азатот.
Вперед — вперед сквозь крики и вопли, сквозь кишащие
мерзкими обитателями черные провалы,— и вдруг из какой-то
далекой благословенной дали обреченному Рэндольфу Карте-
ру явились образ и мысль. Чересчур изощренной оказалась ко-
варная и мучительная ловушка Ньярлатхотепа, ибо злой де-
мон заставил свою жертву вспомнить то, чего никакие объятия
льдистого ужаса не могли стереть из памяти. Родной дом —
Новая Англия — Бикон-хилл — бодрствующий мир.
«Ибо знай, что твой золотой мраморный город чудес —
это лишь сумма всего того, что ты видел и любил в юнос-
ти... Это великолепие бостонских крыш на горных склонах,
и озаренных пожаром заката западных окон, и душистых
цветов на площади Коммон, и огромного купола на холме,
и лабиринта фронтонов и печных труб в фиолетовой доли-
не, по которой сонно течет Чарльз... Эта красота, отлитая,
закаленная и отшлифованная годами воспоминаний и снов,
и есть твой чудесный град на неуловимом закате; и чтобы
найти этот мраморный парапет с дивными вазами и резны-
ми перилами, и чтобы спуститься наконец по бесконечным
ступеням в город широких площадей и разноцветных фон-
танов, тебе надо лишь вернуться к мыслям и видениям
своего милого детства».
Вперед, вперед — головокружительный полет к послед-
нему пределу сквозь мрак, где безглазые твари выпускают
когти и склизкие морды тычутся в разные стороны, а безы-
мянные исчадия щебечут, и щебечут, и щебечут. Но образ
и мысль уже возникли, и Рэндольф Картер осознал, очень
[ 482 1
отчетливо, что он спит, только спит, и что где-то далеко
остался бодрствующий мир и город его детства. И вновь
вспомнились слова: «Тебе надо лишь вернуться к мыслям
и видениям своего милого детства». Вернуться, повернуть-
ся — но его со всех сторон обступала тьма, однако Рэн-
дольф Картер мог повернуться.
Как бы ни были сильны объятья кошмара, сжавшие душу
Рэндольфа Картера, он все же мог бы найти силы повернуть-
ся и двинуться в попятном направлении. Он мог двигаться
сам, а если бы захотел, мог бы даже спрыгнуть с дьявольской
птицы шантак, которая по приказу Ньярлатотепа неукосни-
тельно несла его к погибели. Он мог бы спрыгнуть и нырнуть
в глубины ночи, зияющие далеко внизу, в бездны страха, ко-
торые вряд ли ужаснее безымянной погибели, ожидавшей его
в самом средоточии хаоса. Он может повернуться, и двинуть-
ся, и спрыгнуть... он сможет — он должен... он должен...
И обреченный сновидец в отчаянье спрыгнул со спины ис-
полинского лошадиноголового крылатого чудовища и полетел
в бесконечную бездну разумного мрака. Мчались световые го-
ды, галактики умирали и рождались вновь, звезды превраща-
лись в туманности, а туманности в звезды, но Рэндольф Кар-
тер все падал сквозь бесконечную пустоту разумного мрака.
А потом медленно, неспешным путем вечности, космос со-
вершил очередной цикл, вновь возвратившись к точке беспо-
лезного завершения, и все вновь стало таким же, как и прежде,
вернувшись на неисчислимые калпы назад. Материя и свет ро-
дились заново такими же, какими они некогда возникли в про-
странстве, а кометы, солнца и миры возгорелись к новой жиз-
ни, хотя ничего не уцелело для напоминания о том, какими
они были в миг рождения и в миг исчезновения, в вечной сме-
не начала и конца и возврата к бесконечному началу.
И вновь возникла твердь, и ветер, и сияние пурпурного
света в глазах падающего сновидца. Возникли боги, и тва-
ри, и воля, красота и зло, и жалобные вопли гибельной
ночи, лишенной своей добычи. Ибо в неведомом вечном
цикле выжила мысль и видение детства сновидца, и его
бодрствующий мир, и милый его сердцу древний город воз-
родились, дабы воплотить все сущее и придать ему смысл.
[ 483 ]
Из пустоты фиолетовый газ Снгак метил путь, и древний
Ноденс изрыгал наказы из неведомых бездн.
Звезды сменились рассветами, а рассветы взорвались зо-
лотыми, пунцовыми и пурпурными фонтанами, но снови-
дец продолжал падать. Эфир разрывали жуткие крики, когда
шлейфы света гнали прочь исчадия внешней тьмы. И седой
Ноденс поднял вой торжества, когда Ньярлатхотеп, уже было
овладевший своей добычей, был остановлен, ослепленный
рассветным сиянием, обратившим полчище его бесформен-
ных охотников в серый прах. Рэндольф Картер и впрямь
достиг наконец широкой мраморной лестницы, ведущей к
его чудесному городу, ибо он вновь вернулся в родную
Новую Англию, в мир, который его породил.
С криком и содроганием пробудился в своей бостонской
спальне Рэндольф Картер, оглушенный органным аккордом
утреннего щебета и посвиста и ослепленный блеском рас-
светного солнца, чьи лучи, отразившись в огромном золотом
куполе ратуши на холме, проникли сквозь пурпурные окна.
Птицы пели в потаенных садах, и пьянящее благоухание ак-
куратно подвязанных лоз струилось из сада, посаженного
еще его дедом. Красота и свет плясали на классическом ка-
мине, и на резном карнизе, и на стенах в причудливых узо-
рах, а лоснящийся черный кот, разбуженный громким кри-
ком хозяина, поднялся, зевая, со своей лежанки. И далеко-
далеко, за вратами Глубокого Сна, за зачарованным лесом и
садами, за Серенарианским морем и за сумеречными про-
сторами Инкуанока, ползучий хаос Ньярлатхотеп задумчи-
во вошел в ониксовый замок на вершине неведомого Кадата
в холодной пустыне и принялся надменно упрекать добрых
земных богов, чье упоительное веселье в чудесном закатном
городе он так грубо прервал.
СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЙ УЖАС
В ЛИТЕРАТУРЕ
1. ВСТУПЛЕНИЕ
Страх — самое древнее и сильное из человеческих
чувств, а самый древний и самый сильный страх — страх
неведомого. Вряд ли кто-нибудь из психологов будет это
оспаривать, и в качестве общепризнанного факта сие долж-
но на все времена утвердить подлинность и достоинство
таинственного, ужасного повествования как литературной
формы. Против него направлены все стрелы материалисти-
ческой софистики, которая цепляется за обычные чувства
и внешние явления, и, так сказать, пресного идеализма, ко-
торый протестует против эстетического мотива и призыва-
ет к созданию дидактической литературы, чтобы «поднять»
читателя до требуемого уровня самодовольного оптимизма.
Однако, несмотря ни на что, таинственное повествование
выживало, развивалось и добивалось замечательных резуль-
татов; основанное на мудром и простом принципе, может
быть и не универсальном, но живом и вечном для всех, кто
обладает достаточной чувствительностью.
У призрачного ужаса, как правило, небольшая аудито-
рия, поскольку он требует от читателя вполне определен-
ной способности к фантазиям и отстранению от обычной
жизни. Сравнительно немногие в достаточной степени сво-
бодны от власти повседневности и способны отвечать на
стук извне, поэтому вкус большинства в первую очередь
удовлетворяют рассказы о банальных чувствах и событиях
или о незамысловатых отклонениях в этих чувствах и со-
бытиях; и это правильно, наверное, поскольку банальности
составляют большую часть человеческого опыта. Чувстви-
тельные люди всегда были и будут с нами, но иногда случа-
ется и так, что неожиданный приступ любопытства смуща-
[ 485 ]
ет и самую недоверчивую голову; поэтому никакая рацио-
нализация, никакая реформа, никакой фрейдистский ана-
лиз не в состоянии полностью уничтожить трепет, возни-
кающий во время бесед у камина или в лесной чаще. Ведь
речь идет о психологии или традиции, так же реально и
глубоко укоренившейся в человеческом сознании, как любая
другая традиция; о сверстнице религиозного чувства, тесно
связанной со многими его аспектами и занимающей слишком
много места в нашем внутреннем биологическом наследии,
чтобы потерять всемогущую власть над очень важным, хо-
тя и численно невеликим меньшинством нам подобных.
Главные инстинкты и чувства человека сформированы
его ответом на окружающую обстановку. Вполне опреде-
ленные чувства, основанные на удовольствии и боли, рас-
тут вокруг феноменов, причины и следствия которых он
понимает, тогда как вокруг тех, которые он не понимает —
в ранние времена вселенная кишела ими, — появлялись, ес-
тественно, всякие персонификации, чудесные интерпрета-
ции, ощущения ужаса и страха, которые только и могло
придумать человеческое сообщество с немногими и про-
стыми идеями и ограниченным опытом. Будучи непредска-
зуемым, неведомое стало для наших примитивных предков
ужасным и всемогущим источником радостей и бедствий,
насылаемых на человечество тайными и внеземными сила-
ми, очевидно, принадлежащими к сферам существования,
о которых нам ничего неизвестно и к которым мы не при-
надлежим. Феномен грез (сна) тоже способствовал форми-
рованию представления о нереальном или призрачном ми-
ре; в целом все условия дикой низшей жизни пробуждали
в человеке ощущение сверхъестественного, и не следует удив-
ляться тому, как основательно наследственная память про-
питана религией и суевериями. Это явление — как самый
обыкновенный научный факт — должно, в сущности, рас-
сматриваться в качестве постоянного, ибо тут задействова-
ны и подсознание, и инстинкты; и, хотя беспрерывное про-
тивостояние ареалу неведомого насчитывает уже тысячи
лет, большая часть внешнего космоса все еще является не-
иссякаемым источником таинственного, да и перешедшие
[ 486 1
к нам властные наследственные ассоциации не оставляют
без внимания объекты и явления, которые когда-то были
сочтены таинственными, пусть даже теперь мы можем многое
объяснить. Более того, существует объективная физиологи-
ческая фиксация давних инстинктов в нервной природе че-
ловека, которая придает им поразительную подвижность,
пусть даже сознание полностью отрицает чудеса.
Так как мы помним боль и угрозу смерти лучше, неже-
ли удовольствия, и так как наши чувства в отношении бла-
гоприятных аспектов неведомого с самого начала были взя-
ты в плен и соответствующим образом воспитаны религи-
озными ритуалами, то темной и злой части космической
тайны выпало на долю фигурировать в нашем фольклоре
о сверхъестественном. Эта тенденция естественным образом
была поддержана и тем, что нерешительность и опасность
всегда тесно связаны между собой, из-за чего неведомый
мир неизбежно предстает как мир, грозящий человеку злом.
Когда же к страху прибавилось неизбежное очарование удив-
ления и любопытства, появилось нечто, сложенное из обо-
стренного чувства и возбужденной фантазии, чья жизне-
способность равна жизнеспособности человечества. Дети
всегда будут бояться темноты, а взрослые, чувствительные
к унаследованному опыту, будут трепетать при мысли о
неведомых и безмерных пространствах где-то далеко за звез-
дами с, возможно, пульсирующей жизнью, не похожей на
земную, или ужасаться при мысли о жутких мирах на на-
шей собственной планете, которые известны только мерт-
вым и сумасшедшим.
Поняв это, не стоит удивляться существованию литера-
туры, насыщенной космическим страхом. Она всегда была
и всегда будет; и нет лучшего свидетельства ее жизнестой-
кости, чем импульс, время от времени толкающий писате-
лей совершенно другого направления попытать в ней свои
силы, словно им необходимо выкинуть из головы некие
фантомы, которые их преследуют. Так, Диккенс сочинил
несколько жутких историй; Браунинг — страшную поэму
«Чайльд Роланд»; Генри Джеймс — «Поворот винта»; док-
тор Холмс — утонченный роман «Элси Веннер»; Фрэнсис
[4*7]
Мэрион Кроуфорд — «Верхнюю полку» и ряд других произ-
ведений; общественная деятельница, миссис Шарлотта Пер-
кис Гилмен — «Желтые обои»; а юморист У. У. Джейкобс
издал нечто мелодраматическое и талантливое под назва-
нием «Обезьянья лапа».
Этот тип литературы ужаса не следует смешивать с внеш-
не похожим, но с психологической точки зрения совершен-
но другим типом; с литературой, которая пробуждает обык-
новенный физический страх и земной ужас и у которой,
безусловно, есть свое место точно так же, как оно есть у
традиционной или даже нетрадиционной или юмористи-
ческой литературы о привидениях, где автор особым при-
емом или заговорщицким подмигиванием изменяет смысл
явной патологии. Однако это не имеет отношения к лите-
ратуре космического ужаса в ее истинном значении. В на-
стоящей истории о сверхъестественном есть нечто большее,
чем тайное убийство, окровавленные кости или простыня
с гремящими цепями. В ней должна быть ощутимая атмо-
сфера беспредельного и необъяснимого ужаса перед внеш-
ними и неведомыми силами; в ней должен быть намек,
высказанный всерьез, как и приличествует предмету, на са-
мую ужасную мысль человека — о страшной и реальной
приостановке или полной остановке действия тех непре-
ложных законов Природы, которые являются нашей един-
ственной защитой против хаоса и демонов запредельного
пространства.
Конечно, нельзя ожидать, что все повествования о сверхъ-
естественном будут точно следовать какой-то одной теоре-
тической модели. Творческие люди обычно неуравновеше-
ны, и в лучших произведениях есть скучные места. Более
того, самые замечательные работы о сверхъестественном —
работы о подсознательном, которое проявляется в велико-
лепных фрагментах некоего произведения, сосредоточенного,
возможно, на достижении совершенно другого результата.
Важнее всего атмосфера, ибо конечный критерий достовер-
ности — не подогнанный сюжет, а создание определенного
настроения. Можно сказать, что в целом повествование о
сверхъестественном, которое берет на себя образователь-
[ 488 ]
ную или социальную функцию или в конечном счете все
объясняет естественными причинами, не является настоя-
щим повествованием о космическом ужасе; однако факт
остается фактом, многие такие повествования отдельными
частями или атмосферой соответствуют всем условиям ли-
тературы сверхъестественного ужаса. Поэтому мы должны
судить повествование о сверхъестественном не по авторскому
замыслу и не по сюжетной механике, а по эмоциональному
уровню, которого оно достигает в наименее «земном» пунк-
те. Если пробуждаются нужные чувства, эта «высокая точ-
ка» должна рассматриваться в зависимости от собственных
достоинств, каким бы «заземленным» ни было остальное
повествование. Проверка на сверхъестественность очень про-
ста — пробуждается или не пробуждается в читателе оче-
видный ужас из-за контакта с неведомыми мирами и сила-
ми или особое настороженное внимание, скажем, к хлопа-
нью черных крыльев или к царапанью невиданных существ
и сущностей на дальней границе известной Вселенной. Ко-
нечно же, чем сложнее и оправданнее атмосфера, переда-
ваемая повествованием, тем значительнее произведение то-
го искусства, о котором мы говорим.
2. ЗАРОЖДЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ УЖАСА
Совершенно очевидно, что форма, столь тесно связан-
ная с первичным чувством, то есть литература ужаса, стара,
как человеческая мысль или речь.
Космический ужас появляется в качестве составного эле-
мента в самом раннем фольклоре всех народов, его легко
увидеть в древних балладах, хрониках и священных писа-
ниях. Он был непременным атрибутом продуманных кол-
довских ритуалов с вызыванием демонов и привидений,
процветавших с доисторических времен и достигших свое-
го пика в Египте и у семитских народов. Такие сочинения,
как «Книга Еноха» или «Соломоновы ключи», в достаточ-
ной степени иллюстрируют власть сверхъестественного над
восточным умом в давние времена, и на этом были осно-
[ 489 ]
ваны целые системы и традиции, эхо которых дошло и до
нашего столетия. Приметы трансцендентального ужаса оче-
видны в классической литературе, но есть свидетельства
его еще более сильного влияния в балладной литературе,
которая существовала параллельно, но исчезла за неимени-
ем письменного варианта. Средневековье, укорененное в фан-
тастической тьме, подвигло ее на выражение себя; Восток
и Запад были заняты сохранением и развитием полученно-
го ими темного наследства в виде случайного народного
творчества и в виде академически сформулированной ма-
гии и каббалы. С губ барда и дамы слетали зловещие слова
вроде: ведьма, оборотень, вампир, упырь, — и надо было
совсем немного, чтобы переступить границу, отделяющую
волшебную сказку или песню от формально определивше-
гося литературного произведения. На Востоке повествова-
ние о сверхъестественном тяготело к пышности и веселью,
которые почти превратили его в нечто фантастическое. На
Западе, где мистический тевтон вышел из северного черно-
го леса, а кельт не забыл о странных жертвоприношениях
в друидских рощах, атмосфера повествования приобрела
невероятное напряжение и убедительную серьезность, что
удвоило силу воздействия тех ужасов, на которые намека-
ли и о которых говорили впрямую.
Большая часть этой силы западного фольклора ужаса,
несомненно, связана со скрытым, но часто подозреваемым
присутствием страшного ночного культа, ибо странные обы-
чаи его приверженцев — пришедшие с доарийских и дозем-
ледельческих времен, когда приземистая раса монголоидов
блуждала по Европе со своими отарами и стадами, — были
укоренены в самых отталкивающих обрядах плодородия не-
мыслимой древности. Эта тайная религия, скрытно отправ-
ляемая крестьянами в течение тысячелетий, несмотря на
якобы власть друидов, греко-римлян или христиан, была
отмечена дикими «ведьминскими шабашами* в удаленных
рощах и на вершинах гор, приходившимися на Вальпургие-
ву ночь и канун Дня всех святых, то есть на сезон размно-
жения козлов, овец и крупного скота, и стала источником
неисчислимого богатства волшебных легенд, не говоря уж
[490 1
о спровоцированных ею преследованиях ведьм, главным сим-
волом которых стал американский Салем. Очень похожей
и, вероятно, связанной с нею была страшная тайная систе-
ма перевернутого богословия, или поклонения Сатане, ко-
торое породило такие ужасы, как знаменитую черную мес-
су. В этой связи можно упомянуть и о деятельности тех,
чьи цели были, скажем, научными или философскими —
астрологов, каббалистов и алхимиков типа Альберта Вели-
кого или Раймунда Луллия, с которыми неизбежно связы-
вают это невежественное время. Широкое распространение
средневековых кошмаров в Европе, усиленное непомерным
отчаянием из-за эпидемий чумы, может быть правильно
оценено, если знать гротескные украшения, искусно внед-
ренные в большинство готических священных памятников;
из них демонические горгульи собора Парижской Богома-
тери или Мон-Сен-Мишель, пожалуй, самые знаменитые.
Необходимо помнить, что в давнюю эпоху вера в сверхъ-
естественное не подвергалась сомнению ни среди образо-
ванных людей, ни среди необразованных; начиная с самых
неназойливых христианских доктрин и до чудовищных ужа-
сов ведьмовства и черной магии. Колдуны и алхимики эпо-
хи Ренессанса — Нострадамус, Тритемий, доктор Джон Ди,
Роберт Фладд — появились не на пустом месте.
На плодородной почве произросли мрачные мифы и ле-
генды, которые сохраняются в литературе о сверхъестест-
венном по сей день, более или менее замаскированные или
подвергнутые изменениям в соответствии с нашим време-
нем. Многие из них взяты из древних устных источников
и составляют часть вечного наследия человечества. Тень,
которая появляется и требует захоронения костей, демони-
ческий возлюбленный, который приходит за своей живой
невестой, оседлавший ветер демон смерти, оборотень, за-
пертая комната, бессмертный колдун — все это можно найти
в любопытных средневековых творениях, которые покой-
ный мистер Бэринг-Гулд аккуратно собрал в книгу. Там,
где сильнее проявляла себя мистическая северная кровь,
атмосфера народных сказок была более напряженной, ибо
на творчестве романской расы есть четкий след рациона-
I 491 ]
лизма, отвергающий даже ее собственные самые причудли-
вые суеверия и многие обертоны из волшебств, столь ха-
рактерных для творчества нашего лесного и промерзшего
населения.
Если вся литература вышла из поэзии, то, может быть,
и сверхъестественное тоже сначала появилось в поэзии?
Примеры, взятые из старины, как ни странно прозаические:
оборотень у Петрония, страшные пассажи у Апулея, корот-
кое, но знаменитое письмо Плиния Младшего, странная
компиляция «О чудесах» Флегонта, грека-вольноотпущен-
ника императора Адриана. Именно у Флегонта мы впервые
находим историю о мертвой невесте («Филиннион и Ма-
хатес»), в дальнейшем пересказанную Проклом и в новые
времена вдохновившую Гёте на создание «Коринфской не-
весты», а Вашингтона Ирвинга на создание «Немецкого сту-
дента». Но и в то время, когда старый северный миф при-
нимал литературную форму, и в более позднее время, когда
сверхъестественное стало постоянным элементом в литера-
туре, мы обнаруживаем его облаченным в метрическое пла-
тье, в точности как было с большей частью вдохновенной
литературы средневековья и Ренессанса. Скандинавские «Эд-
ды» и саги громыхают космическим ужасом, потрясает за-
стывшим ужасом Мимир со своим бестелесным отродьем,
да и наше собственное англо-саксонское сказание о Бео-
вульфе и более поздние континентальные сказания о Нибе-
лунгах полны сверхъестественного и колдовского. Данте стал
первопроходцем в классическом освоении жуткой атмосфе-
ры, а в Спенсеровых величественных строфах можно увидеть
больше, чем пара намеков на фантастический ужас в пей-
заже, событиях и характерах. Проза подарила нам «Смерть
Артура» Мэлори, где есть много страшных ситуаций, взя-
тых из ранних баллад, например, меч и шелковый покров,
снятый с Погибельного Сиденья сэром Галахадом, тогда
как другие и более грубые моменты, несомненно, нашли
дорогу в дешевые и сенсационные «книжонки», которыми
торговали вразнос и которые раскупались невежественны-
ми людьми. Судя по елизаветинской драме с ее «Доктором
Фаустом», ведьмами в «Макбете», призраком в «Гамлете»
[ 492 ]
и ужасами Уэбстера, мы можем легко представить могучее
воздействие демонического на человеческое сознание, еще
более усиленное реальным страхом перед современным кол-
довством, ужасы которого, поначалу заявившие о себе на
континенте, громко откликнулись в Англии охотой на ведьм
Иакова I. К таинственной мистической прозе этих вре-
мен можно добавить длинный список трактатов о колдов-
стве и демонологии, которые волнуют воображение читаю-
щего мира.
В семнадцатом и восемнадцатом столетиях мы видим
все больше легенд и баллад темного содержания; и все же
они существуют как бы под прикрытием благовоспитанной
и принятой литературы. В большом количестве выпуска-
ются дешевые книжки об ужасах и сверхъестественном, и
мы констатируем живой интерес к ним благодаря таким
сочинениям, как «Видение миссис Вил» Дефо, которое пред-
ставляет собой безыскусный рассказ о визите призрака мерт-
вой женщины к ее подруге, написанный для рекламы плохо
распродававшегося теологического трактата о смерти. Выс-
шие слои общества теряли веру в сверхъестественное, вступая
в период классического рационализма. Потом, когда во вре-
мя правления королевы Анны появились переводы восточ-
ных сказок и к середине века обрели некую форму, началось
возрождение романтического чувства — эра новых радос-
тей, даруемых природой, и на фоне великолепного прошло-
го — странных происшествий, смелых поступков и невероят-
ных чудес. Поначалу мы находим это у поэтов, чьи сочи-
нения обретают новые черты, удивляя, изумляя и приводя
в содрогание. Наконец, после робкого появления несколь-
ких фантастических сцен в тогдашних романах — напри-
мер, «Приключения Фердинанда, графа Фатома» Смоллет-
та, — освобожденный инстинкт проявляет себя в рождении
новой школы, то есть готической школы ужасной и фан-
тастической прозы, включающей романы и рассказы, чьему
литературному потомству суждено было стать многочис-
ленным и во многих случаях замечательным своими худо-
жественными достоинствами. Если подумать, то можно вы-
разить удивление, сколько времени понадобилось повест-
[ 493 ]
вованию о сверхъестественном, чтобы сформироваться как
вполне определенная и академически признанная литератур-
ная форма. Побуждение и атмосфера стары как мир, но ти-
пичное повествование о сверхъестественном, принадлежащее
признанной литературе, — дитя восемнадцатого столетия.
3. РАННИЙ ГОТИЧЕСКИЙ РОМАН
Населенные призраками пейзажи в «Оссиане», хаоти-
ческие видения Уильяма Блейка, гротескные ведьминские
пляски в поэме «Тэм О’Шэнтер» Бернса, жутковатый де-
монизм в «Кристобели» и «Старом мореходе» Колриджа,
призрачное очарование в «Килмени» Хогга, более сдержан-
ный подход к космическому ужасу в «Ламии» и многих
других произведениях Китса — типичные британские ил-
люстрации внедрения сверхъестественного в высокую ли-
тературу. Наши кузены-тевтонцы с континента также не
остались равнодушными к нарастающему потоку, и «Жес-
токий охотник» Бюргера, и даже более знаменитая баллада
о демоне-женихе «Ленора» — обе сымитированы Скоттом
в Англии, чье преклонение перед сверхъестественным всег-
да было очевидным, — лишь малая толика богатой литера-
туры о сверхъестественном, которая начиналась с немецкой
песни. Из тех же источников Томас Мур взял легенду о
статуе-упыре (позднее использованную Проспером Мериме
в «Венере Илльской», возвращающей нас в далекую стари-
ну), потрясающую нас до дрожи в его «Кольце»; а «Фауста»,
этот бессмертный шедевр Гёте, начавшийся с обыкновен-
ной баллады и превратившийся в классическую космичес-
кую трагедию, можно считать вершиной того, чего достигла
немецкая поэзия.
Однако веселому и любящему земные блага англичани-
ну — не кому иному, как Хорасу Уолполу, — предстояло
придать импульс определенному направлению и стать со-
здателем литературы ужаса как сложившегося жанра. Ис-
кренне, но по-дилетантски влюбленный в средневековые
сказания и мистерии и причудливо сымитировавший под
[ 494 ]
готический замок свое жилище в Строберри-хилл Уолпол
в 1764 году опубликовал «Замок Отранто»: роман о сверхъ-
естественном, который, сам по себе неубедительный и ба-
нальный, оказал невиданное влияние на литературу ужаса.
Поначалу представивший свое произведение как «перевод»
с итальянского языка мифического «Онуфрио Муралто»,
выполненный неким «Уильямом Маршалом, джентльменом»,
впоследствии Уолпол признал свое авторство и вкусил ра-
дость от неожиданной популярности романа — популяр-
ности, которая привела к множеству переизданий, передел-
ке романа в драму для постановки на сцене и к бесчислен-
ным имитациям в Англии и Германии.
Повествование — скучное, манерное, мелодраматичес-
кое — могло бы быть лучше, если бы не отрывистый и
приземленный стиль, чья манерная оживленность мешает
созданию настоящей атмосферы ужаса. Уолпол рассказы-
вает о Манфреде, неразборчивом в средствах князе-узурпа-
торе, который решил основать свою династию и после за-
гадочной и неожиданной смерти наутро после брачной но-
чи единственного сына Конрада пытается устранить свою
жену Ипполиту, чтобы взять в жены невесту несчастного
сына, — кстати, убитого во дворе замка гигантским шле-
мом, непонятно почему упавшим на него. Изабелла, из но-
вобрачной ставшая вдовой, бежит от предназначенной ей
роли и прячется в подземелье, прямо под замком, с помо-
щью благородного юноши Теодора, который считается крес-
тьянином, но поразительно напоминает старого лорда Аль-
фонсо, правившего до воцарения Манфреда. Вскоре замок
потрясают сверхъестественные события: в разных местах
находят отдельные части гигантских доспехов, портрет вы-
ходит из рамы, удар грома разрушает здание, колоссальная
фигура Альфонсо в доспехах встает из руин, чтобы под-
няться между расступающимися облаками к Святому Ни-
колаю. Теодор, оплакивавший Матильду, дочь Манфреда,
убитую отцом по ошибке, оказывается сыном Альфонсо и его
законным наследником. Повествование завершается свадь-
бой Теодора с Изабеллой и надеждой на долгую и счастли-
вую жизнь, тогда как Манфред, чье злодеяние стало при-
1 495 1
чиной непонятной гибели его сына и других бед, отправ-
ляется отбывать наказание в монастырь, а его несчастная
жена ищет утешения в соседнем монастыре.
Такова эта история, ходульная и лишенная настоящего
космического ужаса, который составляет главную часть ли-
тературы о сверхъестественном. Все же в то время, ознаме-
нованное жаждой до всего странного и старинного, роман
был воспринят абсолютно серьезно самыми взыскательны-
ми читателями и поднят, несмотря на явную глупость, на
пьедестал как важное явление в истории литературы. Что
он сделал на самом деле, так это стал первым романом,
повествующим о сверхъестественном, со своими пейзажа-
ми, персонажами-марионетками и сюжетом, и, взятый на
вооружение писателями, от природы более способными к
этому направлению в творчестве, стимулировал развитие
подражательной готической школы, которая, в свою оче-
редь, пробудила к жизни настоящих ткачей космического
ужаса — ряд истинных художников, первым из которых
был По. Новый драматический атрибут состоял в первую
очередь из готического замка, пугавшего своей древностью,
огромного и путаного, заброшенного, с разрушенными кры-
шами, промозглыми коридорами, страшными тайными ка-
такомбами, с плеядой привидений и жуткими легендами,
представлявшего собой ядро страха и демонического ужаса.
Кроме того, обязательным было присутствие злобного вы-
сокородного тирана-негодяя; святой, преследуемой и, как
правило, бесцветной героини, которой было суждено прой-
ти через всякие ужасы и служить объектом читательских
симпатий; доблестного и безупречного героя, обязательно
высокого происхождения, но, как правило, прозябающего в
безвестности; собрания звучных иностранных имен, в ос-
новном итальянских, и массы всякого антуража, включая
странный свет, отсыревшие люки, заплесневевшие тайные
манускрипты, скрипящие петли, качающиеся гобелены и
тому подобное. Вся эта параферналия повторяется с потря-
сающим однообразием, но иногда бывает в высшей степени
впечатляющей, если взять историю готического романа в
целом, и появляется даже в наши времена, хотя авторы
1 496 ]
стали искуснее и она не столь очевидна и наивна. Гармо-
ничный millieu для новой школы был найден, и писатель-
ский мир не стал медлить в отношении новых возможностей.
Немецкий роман мгновенно отреагировал на сочинение
Уолпола и вскоре стал символом всего ужасного и сверхъ-
естественного. В Англии едва ли не первой последователь-
ницей Уолпола была знаменитая миссис Барболд, в то время
мисс Айкин, которая в 1773 году опубликовала фрагмент
под названием «Сэр Бертран». В нем к струнам настоящего
ужаса прикоснулась знающая рука. Благородный господин,
оказавшийся в одиночестве на темной пустоши и привле-
ченный ударами колокола и далеким светом, входит в стран-
ный и старинный замок, двери открываются перед ним,
потом закрываются, а блуждающие голубоватые огоньки
ведут его на таинственную лестницу в направлении оста-
новившихся часов и оживших черных статуй. В конце кон-
цов он видит гроб с мертвой дамой и целует даму, после
чего появляется роскошная зала, где возвращенная к жизни
дама устраивает прием в честь своего освободителя. А вот
другая история Уолполу очень понравилась, хотя к осталь-
ным, и даже более значительным, «детям» своего «Отран-
то» он не выказывал особого расположения; речь идет о
«Старом английском бароне», опубликованном в 1777 году
Кларой Рив. По правде сказать, в этом повествовании нет
настоящего трепета перед внешним ужасом и тайной, ко-
торый отличает фрагмент миссис Барболд; и хотя оно не
так грубо сколочено, как роман Уолпола, и гораздо искус-
нее и экономнее в отношении ужасов — в нем всего лишь
одно привидение, — тем не менее оно слишком бледно для
выдающегося сочинения. Здесь у нас опять безупречный
наследник замка, которого нам представляют как крестьяни-
на и который возвращает себе имя и собственность благо-
даря призраку отца; и опять много изданий, драматических
версий — и в конце концов перевод на французский язык.
Мисс Рив написала еще один роман о сверхъестественном,
но, к сожалению, он не был опубликован и не сохранился.
Готический роман утвердил себя как литературный жанр,
и к концу восемнадцатого столетия количество произведе-
[ 497 ]
ний в этом жанре стало расти с невероятной быстротой.
В «Укромном уголке», написанном в 1785 году миссис Со-
фией Ли, есть исторический элемент, связанный с дочерь-
ми-двойняшками Марии, королевы Шотландской, и, хотя
в нем нет ничего сверхъестественного, писательница очень
удачно использовала пейзаж и технические приемы Уол-
пола. Через пять лет все светившие огни затмила восходя-
щая звезда — миссис Анна Радклиф (1764—1823), чьи зна-
менитые романы ввели моду на ужасное и таинственное и
также ввели новые, более высокие стандарты в ареале жут-
кой и внушающей страх атмосферы, несмотря на досадную
манеру автора под конец разрушать свои собственные постро-
ения с помощью вымученных механистических объяснений.
К известным готическим атрибутам, любимым предшест-
венниками, миссис Радклиф добавила очевидное и почти
гениальное ощущение чего-то неземного в пейзаж и собы-
тия; каждая деталь обстановки и сюжета участвует в искус-
ном создании ощущения безмерного ужаса, который она
имела целью внушить читателям. Несколько мрачных де-
талей типа цепочки кровавых следов на лестнице в замке,
стон из глубокого подземелья, странная песенка в ночном
лесу становились яркими образами, предвещавшими надви-
гающийся кошмар, и эти образы оставили далеко позади
причудливые и подробные описания других авторов. К то-
му же эти образы не стали менее убедительными оттого,
что в конце объясняются естественным образом. У миссис
Радклифф было могучее воображение, которое проявлялось
в ее великолепных картинах природы, — она писала широки-
ми, яркими мазками и никогда не вдавалась в мелкие де-
тали — и в фантазиях о сверхъестественном тоже. А глав-
ными слабостями помимо привычки все объяснять были
неточности в географии и истории и фатальное пристрас-
тие к вставлению в романы коротких бесцветных стишков,
приписываемых тому или иному персонажу.
Миссис Радклиф написала шесть романов; «Замки Ат-
лин и Данбейн» (1789), «Сицилийское сказание» (1790),
«Сказание о лесе» (1792), «Удольфские тайны» (1794), «Ита-
льянец» (1797) и «Гастон де Блондевиль», написанный в
[4981
1802 году, но впервые опубликованный после смерти авто-
ра в 1826 году. Из них самый знаменитый — «Удольфо»,
который вполне может считаться лучшим образцом ранне-
готического романа. Он представляет собой хронику жизни
Эмилии, юной француженки, вынужденной жить в древнем
и зловещем замке в Апеннинах из-за смерти родителей и
замужества тетушки, ставшей женой хозяина замка — ро-
довитого интригана Монтони. Загадочные звуки, открываю-
щиеся двери, страшные легенды и неведомый кошмар в
нише за черной завесой — все это быстро расстраивает нерв-
ную систему героини и ее верной служанки Аннет, но в
конце концов, после смерти тетушки, девушка бежит из замка
с помощью узника, которого сама же там отыскивает. По
дороге домой она останавливается в шато, в котором ее
подстерегают новые ужасы — заброшенное крыло дома, где
когда-то жил хозяин, ложе смерти под черным покрывалом, —
но вскоре, открыв тайну своего рождения, она начинает
новую, счастливую жизнь со своим возлюбленным Валан-
куром. Очевидно, что здесь мы имеем дело с уже знакомым
материалом, однако он так искусно переработан, что «Удоль-
фо» навсегда останется классикой готического романа. Пер-
сонажи миссис Радклиф похожи на марионеток, но не столь
выраженных, как у ее предшественников. А что касается
создания особой атмосферы, то в этом ей не было равных.
Из бесчисленных последователей миссис Радклиф са-
мым близким ей по духу и методу был американский ро-
манист Чарлз Брокден Браун. Подобно ей, он портил свои
создания логическими объяснениями; но, подобно ей, вла-
дел умением создавать жуткую атмосферу сверхъестествен-
ного, которая придает его ужасам пугающую жизненность,
пока они остаются необъясненными. Отличается он от мис-
сис Радклиф тем, что не соблюдает готическую декорацию,
выбирая современную Америку для своих повествований,
однако это не распространяется на готический дух и тип
события. Романы Брауна включают в себя несколько запоми-
нающихся страшных сцен и превосходят даже романы мис-
сис Радклиф в описании больного сознания. «Эдгар Хант-
ли» начинается с того, что безумец роет могилу, но потом
[ 499 ]
роман портит дидактика в стиле Годвина. В «Ормонде» пер-
сонаж принадлежит к зловещему тайному братству. И в
нем, и в «Артуре Мервине» описывается эпидемия желтой
лихорадки, которую автор сам наблюдал в Филадельфии
и Нью-Йорке. Однако самый знаменитый роман Брауна —
«Виланд, или Преображение» (1798), в котором пенсиль-
ванский немец, охваченный религиозным фанатизмом, слы-
шит «голоса» и убивает жену и детей, принося их в жертву
Богу. Его сестре Кларе, рассказывающей всю историю, едва
удается избежать смерти. Все это происходит в лесистой
местности неподалеку от Меттингена на дальних берегах
Сквилкилла и выписано на удивление живо; и ужас Клары,
напуганной потусторонними голосами, и нагнетаемый кош-
мар, и звук чужих шагов в пустом доме — все это передано
с поразительным искусством. А в конце нам предлагают
притянутое за уши объяснение в виде чревовещания, одна-
ко атмосфера все равно остается прежней. Негодяй-чрево-
вещатель Карвин — типичный злодей типа Манфреда или
Монтони.
4. РАСЦВЕТ ГОТИЧЕСКОГО РОМАНА
Литература ужаса приобретает новые черты в творчест-
ве Мэтью Льюиса (1773—1818), чей роман «Монах» (1796)
стал настолько популярным, что сам автор получил про-
звище Монах. Юный писатель, получивший образование в
Германии и пропитавшийся диким тевтонским фолькло-
ром, неизвестным миссис Радклифф, обратился к ужасу
более жестокому, чем это могло прийти в голову его крот-
кой предшественнице, и в результате был написан шедевр
с реальным кошмаром, в готическое содержание которого
добавлено много мерзости. Речь идет об испанском монахе
Амброзио, который очень гордится своей чистотой и кото-
рого дьявол в образе девицы Матильды увлекает на самое
дно зла; когда же он ждет смерти, будучи в руках инкви-
зиторов, то спасается от них, продав душу дьяволу, потому
что убежден, что ему уже не спасти ни тело, ни душу. По-
[ 500 ]
том дьявол, издеваясь, уносит его в безлюдное место и объ-
ясняет, что он напрасно продал душу, потому что в то вре-
мя, когда он совершал отвратительную сделку, прощение и
возможность спасения были уже близко, а завершает свое
злое предательство дьявол тем, что выговаривает Амброзио
за чудовищные грехи и бросает его тело в пропасть, а душу
отправляет на вечные муки. В романе есть несколько от-
талкивающих описаний, как, например, колдовство в под-
земелье, расположенном под церковным кладбищем, пожар
в монастыре и конец несчастного аббата. Еще одна сюжет-
ная линия приводит к встрече маркиза де ла Кистерас с
призраком его заблудшей родственницы, с Кровоточащей
Монахиней, и в этой линии есть много невероятно сильных
моментов, например, визит ожившего трупа в спальню мар-
киза или каббалистический ритуал, во время которого Веч-
ный жид помогает маркизу понять и изгнать мертвую му-
чительницу. И все-таки «Монах» затянут, если читать его
от начала до конца. Он слишком длинный и слишком много-
словный, и его воздействие ослаблено до странности чрез-
мерной реакцией против тех канонов внешних приличий,
которые Льюис презирал как ханжеские. Но одно великое
достижение автора стоит подчеркнуть особо; он никогда не
объясняет естественными причинами свои призрачные ви-
дения. Ему удалось разрушить традицию, заложенную мис-
сис Радклифф, и расширить границы готического романа.
Но Льюис написал много больше, чем одного «Монаха».
Его драма «Замок-привидение» относится к 1798 году, а
позднее он нашел время, чтобы создать баллады «Ужасные
истории» (1799), «Чудесные истории» (1801) и серию удач-
ных переводов с немецкого языка.
Готические сказания — как английские, так и немец-
кие — стали появляться во множестве и не отличались ори-
гинальностью. Многие из них были всего лишь забавны на
зрелый вкус, и знаменитая сатира мисс Остин «Аббатство
Нортенгер», несомненно, не была незаслуженным упреком
школе, которая приблизилась к границе абсурда. Да и сама
школа иссякла, но, прежде чем это случилось, свое слово
сказал ее последний и великий представитель Чарлз Ро-
[501]
берт Мэтьюрин (1782—1824), безвестный и эксцентричный
ирландский священник. Из всего его обильного и разнооб-
разного наследия, включающего одно путаное подражание
Радклифф под названием «Фатальная месть, или Семейст-
во Монторио» (1807), можно выделить шедевр литературы
ужаса «Мельмот-скиталец» (1820), в котором готическое
повествование подняло на такую высоту сверхъестествен-
ный ужас, какой до тех пор не знало.
«Мельмот» — рассказ ирландского джентльмена, который
в семнадцатом столетии, продав душу дьяволу, купил для
себя противоестественно длинную жизнь. Если ему удастся
уговорить еще кого-нибудь взять у него эту жизнь и занять
его место, то он получит спасение; однако ему не удается
найти такого человека, несмотря на предпринятые им уси-
ленные поиски людей, которых отчаяние как будто сделало
безрассудными и на все готовыми. Обрамление этой исто-
рии довольно неуклюжее; включено много лишних скуч-
ных эпизодов, повествований внутри главного повествова-
ния, вымученных совпадений; но в отдельных местах этой
бесконечной путаницы слышен пульс той силы, которая
еще никогда не проявлялась как неотъемлемая суть чело-
веческой природы, а понимание глубинных источников ак-
тивного космического ужаса и белое каление авторской сим-
патии к людям делают книгу скорее правдивым документом
эстетического самовыражения, чем обыкновенным, умным
произведением искусства. Ни один беспристрастный чита-
тель не усомнится в том, что «Мельмот» является огромным
шагом в эволюции литературы ужаса. Страх исторгнут из
обыденности и вознесен на ужасное облако, нависшее над
самой судьбой человечества. Плоды творчества Мэтьюрина,
даже один из этих плодов того сорта, что доказывает — если
миссис Радклифф и Льюис достойные объекты для паро-
дирования, то трудно отыскать фальшивую ноту в горячеч-
ном действии и очень напряженной атмосфере произведения
ирландца, которого великолепно оснастили для выполнения
поставленных задач довольно простые чувства и наследст-
венные черты кельтского мистицизма. Вне всяких сомне-
ний, Мэтьюрин настоящий гений, и именно таким его вос-
[ 502 J
принял Бальзак, который ставил Мельмота рядом с Дон
Жуаном Мольера, Фаустом Гёте и Манфредом Байрона в
качестве высших аллегорических персонажей в европейской
литературе его времени и который написал нечто причудли-
вое под названием «Успокоенный Мельмот», рассказав о том,
как Скитальцу удалось наконец отдать дьявольский дар па-
рижскому банкиру-растратчику и как этот дар побывал у
многих жертв, пока его не обрел бражник-игрок и не умер,
оборвав цепь проклятия. Титаны Скотт, Россетти, Теккерей
и Бодлер тоже отдали Мэтьюрину дань наивысшего восхи-
щения, и также весьма показателен тот факт, что Оскар
Уайльд, отбыв заключение и покинув Англию, свои послед-
ние дни в Париже провел под именем Себастьяна Мельмота.
В «Мельмоте» есть сцены, которые даже в наше время
продолжают наводить ужас. Действие романа начинается у
одра умирающего — несчастный старик умирает от ужаса,
потому что увидел то, чего не должен был видеть, к тому
же читал некий манускрипт и знает о фамильном портрете,
висящем в темном чулане его старинного дома в графстве
Уиклоу. Он посылает за своим племянником Джоном в
Дублинский университет (Тринити-колледж), и тот, при-
ехав, обращает внимание на множество странных вещей.
На портрете в чулане грозно сверкают глаза, а в дверях
дважды появляется некто, очень похожий на портрет. Кош-
мар навис над домом Мельмотов, один из представителей
которого запечатлен на портрете «Д. Мельмот, 1646». Не-
счастный умирающий объявляет, что этот человек — неза-
долго до 1800 года — еще жив. В конце концов, старик уми-
рает, завещав племяннику уничтожить портрет и манускрипт,
который он должен отыскать в одном из ящиков. Читая
манускрипт, написанный в конце семнадцатого столетия анг-
личанином по имени Стэнтон, юный Джон узнает о кошмар-
ном событии, имевшем место в Испании в 1677 году, когда
автор встретился с ужасным соотечественником и узнал о
том, как тот взглядом убил священника, пытавшегося об-
личить в нем дьявольскую силу. Позднее, вновь встретив-
шись с этим человеком в Лондоне, Стэнтон попадает в сума-
сшедший дом, и его навещает незнакомец с необычным свер-
[ 503 ]
канием в очах, появлению которого предшествует неземная
музыка. Мельмот-скиталец — ибо это и есть страшный ви-
зитер — предлагает несчастному свободу, если он примет
на себя договор с дьяволом; однако, подобно всем другим,
к кому обращался Мельмот, Стэнтон не поддается на ис-
кушение. Мельмот описывает кошмарную жизнь в сума-
сшедшем доме, пытаясь вырвать у Стэнтона согласие, и это
одно из самых впечатляющих мест в книге. В конце концов
Стэнтона освобождают, и остаток жизни он посвящает по-
искам Мельмота, отыскав для начала его семью и родовое
поместье. Здесь он оставляет рукопись, которая ко времени
юного Джона уже изрядно потрепалась. Джон уничтожает
портрет и рукопись, но во сне его посещает ужасный пре-
док, который оставляет на его запястье черную отметину.
Вскоре юный Джон принимает гостя, спасшегося с за-
тонувшего корабля, испанца Алонсо де Монкаду, который
бежал от монашеской участи и преследований инквизиции.
Он перенес ужасные страдания — и описание его страда-
ний под пытками и в подземных казематах, из которых ему
удалось бежать, является классическим, — но у него хвати-
ло сил отказать Мельмоту-скитальцу, когда он в страшный
час явился ему в узилище. В доме еврея, приютившего его
после побега, он открывает для себя манускрипт с описа-
нием других приключений Мельмота, включая его сватов-
ство к Иммали, юной индианке с островов, объявившейся
в Испании под именем донны Исидоры; ужасное венчание
с ней, осуществленное мертвым отшельником ночью в раз-
рушенной часовне брошенного и проклятого монастыря. Рас-
сказ Монкады занимает большую часть четырехтомного про-
изведения; и эта диспропорция считалась одним из глав-
ных недостатков композиции романа.
В конце концов беседы Монкады и Джона прерываются
появлением самого одряхлевшего Мельмота-скитальца, ост-
рый взгляд которого весьма ослабел. Время, обозначенное
в его сделке, подходит к концу, и спустя полтора века он
возвращается домой, чтобы встретить свой конец. Наказав
никому не входить в комнату, что бы в ней ни происходило,
он стал в одиночестве ждать смерть. Юный Джон и Мон-
[ 504 ]
када слышат ужасные завывания, но ничего не предприни-
мают, пока к утру не наступает тишина. Комната оказыва-
ется пустой. Грязные следы ведут из боковой двери к утесу
над морем, а возле края обрыва видна полоса, словно та-
щили тяжелое тело. На выступе они обнаруживают шарф
Скитальца, однако больше никто его не слышал и не видел.
Такова эта история; и трудно не увидеть разницу между
этим отлично смодулированным, располагающим к размыш-
лениям и искусно сотворенным ужасом и, используя фразу
профессора Сейнтсбери, — «искусным, но довольно скучным
рационализмом миссис Радклиф и, как правило, ребячес-
кой эктравагантностью, плохим вкусом и иногда небреж-
ным стилем Льюиса». Стиль Мэтьюрина сам по себе заслу-
живает особой похвалы за свою якобы безыскусную, но
яркую простоту и живость, ставящие его выше помпезной
вычурности, которой грешат предшественники. Профессор
Эдит Биркхед в своей истории готического романа справед-
ливо отмечает, что, «несмотря на все погрешности, Мэтью-
рин был самым великим так же, как и самым последним
создателем готического романа». «Мельмота» много читали,
делались драматические версии романа, однако его заклю-
чительная роль в истории готического романа лишила его
популярности, равной популярности «Удольфо» и «Монаха».
5. ВТОРОЙ УРОЖАЙ ГОТИЧЕСКОГО РОМАНА
Тем временем писатели не сидели сложа руки, и поми-
мо обильного хлама типа «Ужасных тайн» (1796) маркиза
фон Гросса, «Детей аббатства» (1798) миссис Рош, «Зол-
фойи, или Мавра» (1806) миссис Дакр и школьных сочи-
нений поэта Шелли — «Застроцци» (1810) и «Сент-Ир-
вин» (1811) (оба — имитации «Золфойи») появились зна-
чительные сочинения о сверхъестественном на английском
и немецком языках. Классическая по своим достоинствам,
но очень отличающаяся от других подобных сочинений уко-
рененностью в восточной сказке, а не в готическом романе,
начало которому положил Уолпол, знаменитая «История
[ 505 ]
калифа Ватека» богатого дилетанта Уильяма Бекфорда бы-
ла написана по-французски, но впервые опубликована в
английском переводе. Восточные сказки, введенные в евро-
пейскую литературу в начале восемнадцатого столетия, об-
рели вечную популярность благодаря неисчерпаемому бо-
гатству «Тысячи и одной ночи» во французском переводе
Галлана, ценимом за аллегории и удовольствие. Лукавый
юмор, который только восточный ум может соединить со
сверхъестественным, покорил искушенное поколение, и на-
звания Багдад и Дамаск вскоре стали столь же употребля-
емыми в популярной литературе, как до них итальянские
и испанские имена и названия. Бекфорд, знаток восточной
литературы, удивительно точно уловил необычную атмо-
сферу и в своей фантастической книге убедительно пере-
дал надменную роскошь, лукавое разочарование, вкрадчи-
вую жестокость, изысканное вероломство, темный призрач-
ный ужас сарацинского духа. Его смех не в силах ослабить
мрачное звучание темы, и повествование продолжается с
фантасмагорической пышностью, в которой смех принад-
лежит скелетам, пирующим под причудливо разукрашен-
ными куполами. «Батек» представляет собой рассказ внука
калифа Гаруна, который, мучимый мечтой о внеземной влас-
ти, наслаждении и знаниях, которая присуща обыкновен-
ному готическому негодяю или байроническому герою (что,
в сущности, одно и то же), соблазнен злой силой искать
неземной трон могущественных и легендарных султанов,
царствовавших в доадамову эпоху в огненных залах Эблиса,
магометанского дьявола. Описания дворцов и развлечений
Ватека, интриг колдуньи-матери Каратис, ее волшебной баш-
ни с пятьюдесятью одноглазыми негритянками, его палом-
ничества к руинам Иштакара (Персеполя), злой невесты
Ноуронихар, которой он предательски овладел по дороге
туда, древних башен и террас Иштакара в ярком лунном
свете и ужасных огромных залов Эблиса, где, привлеченные
заманчивыми обещаниями, все жертвы обречены бродить,
положив правую руку на раскаленное добела (на веки веч-
ные) сердце, являются величайшими достижениями в сверхъ-
естественном колорите, из-за которых книге обеспечено по-
[ 506 ]
стоянное место в английской литературе. Не менее значи-
тельными считаются три «Эпизода Ватека», которые пред-
полагалось вставить в основное повествование как рассказы
жертв, томящихся, подобно Ватеку, в чертогах Эблиса, но
которые оставались неопубликованными при жизни автора и
были найдены относительно недавно, в 1909 году, литерату-
роведом Льюисом Мелвиллом, собиравшим материалы для
книги «Жизнь и письма Уильяма Бекфорда». У Бекфорда,
однако, совсем нет мистики, которая необходима, если строго
подходить к литературе о сверхъестественном; и его пове-
ствование в общем-то отличают романские твердость и яс-
ность, мешающие по-настоящему паническому ужасу.
В своей любви к Востоку Бекфорд остался в одиноче-
стве. Другие писатели, тяготевшие к готической традиции
и европейской жизни, предпочли следовать по пути, про-
ложенному Уолполом. Среди бесчисленных авторов лите-
ратуры ужаса в те времена можно упомянуть теоретика
утопической экономики Уильяма Годвина, следом за зна-
менитым, но не сверхъестественным «Калебом Уильямсом»
(1794) выпустившего в свет нарочито мистического «Сент-
Леона» (1799), в котором тема эликсира жизни, добытого
воображаемым тайным орденом розенкрейцеров, подана про-
стодушно, но убедительно. Кое-что из учения розенкрейце-
ров, своей тайнственностью привлекавших к себе всеобщий
интерес, можно найти у модного шарлатана Калиостро и у
Френсиса Баррета в «Маге» (1801), любопытном и неболь-
шом трактате о принципах и ритуалах оккультизма, пере-
печатанном в 1896 году, у Булвер-Литтона и у покойного
Джорджа У. М. Рейнольдса, написавшего «Фауст и демон»
и «Вагнер и оборотень». «Калеб Уильямс», хотя в нем и
нет ничего сверхъестественного, все же несет на себе неко-
торые черты литературы ужаса. Этот рассказ о слуге, пре-
следуемом хозяином, которого он уличил в убийстве, на-
писан с выдумкой и искусством и с удовольствием читает-
ся даже в наши дни. Драматическая версия романа под
названием «Железный сундук» также имела большой успех.
Однако Годвин был слишком учителем и мыслителем, что-
бы создать истинный шедевр литературы ужаса.
1 507 ]
Его дочь и жена Шелли была более удачлива, и ее не-
подражаемый «Франкенштейн, или Современный Проме-
тей» (1817) стал классикой литературы ужаса. Сочиненный в
соревновании с мужем, лордом Байроном и доктором Джо-
ном Уильямом Полидори, «Франкенштейн» миссис Шелли
оказался единственным дописанным до конца, и критики не
смогли доказать, будто бы лучшие места в нем принадлежат
перу Перси Биши Шелли. У романа есть некоторый привкус
этического дидактизма, что портит его. Он рассказывает об
искусственном человеке, созданном из мертвых фрагментов
Виктором Франкенштейном, молодым шведским медиком.
Сотворенное «в безумной интеллектуальной гордыне» чудо-
вище обладает умом человека, но жуткой внешностью. От-
вергнутое людьми, обиженное, оно начинает убивать всех, кто
дорог Франкенштейну. Оно требует, чтобы Франкенштейн
сотворил для него жену, и, когда тот в ужасе отказывается, не
желая, чтобы весь мир оказался заселенным монстрами, оно
уходит с угрозой «вернуться в брачную ночь» своего твор-
ца. В эту ночь невеста оказывается задушенной, а Франкен-
штейн начинает охоту на чудовище, в итоге попадая в Аркти-
ку. В конце, ища укрытия на корабле человека, который рас-
сказывает нам эту историю, Франкенштейн сам оказывается
убитым ужасным объектом своего поиска и творением своей
непомерной гордыни. Некоторые сцены во «Франкенштей-
не» незабываемы, например, когда только что сотворенное
чудовище входит в комнату своего творца, отодвигает полог и
глядит на него в желтом лунном свете слезящимися глаза-
ми, — «если это можно было назвать глазами». Миссис Шел-
ли написала еще романы, в том числе довольно известного
«Последнего человека», однако повторить успех ей не уда-
лось. На «Франкенштейне» лежит печать космического ужа-
са, хотя иногда он на редкость затянут. Доктор Полидори раз-
вивал идею ужаса в повести «Вампир», в которой мы читаем
об учтивом негодяе истинно готического или байронического
типа и в которой есть по-настоящему страшные куски, напри-
мер жуткая ночь в отдаленной греческой роще.
Тогда же сэр Вальтер Скотт часто задумывался о сверхъес-
тественном, пропитывая им свои романы и стихи, а иногда со-
[ 508 ]
чиняя отдельные повествования типа «Комната, завешанная
гобеленами, или Рассказ странствующего Вилли» в «Красной
рукавице», где призрачное и дьявольское становится еще убе-
дительнее благодаря нелепо-уютной атмосфере и обыденной
речи. В 1830 году Скотт опубликовал «Письма о демонологии
и колдовстве», которые до сих пор являются нашим лучшим
собранием европейского фольклора о ведьмах. Другим знаме-
нитым писателем, не чуравшимся сверхъестественного, был
Вашингтон Ирвинг, ибо, хотя большинство его призраков
слишком забавны, чтобы быть персонажами литературы ужа-
са, отдельные шаги в этом направлении можно заметить во
многих его сочинениях. «Немецкий студент» в «Рассказах пу-
тешественника» (1824) — лукавый и выразительный пересказ
старинной легенды о мертвой невесте, тогда как отмеченный
космическим ужасом «Искатель монет» в том же томе пред-
ставляет собой нечто большее, чем намек на появление пира-
тов в тех местах, где когда-то побывал капитан Кидд. Томас
Мур тоже присоединился к авторам литературы ужаса, напи-
сав поэтического «Алсифрона», позднее переделанного в ро-
ман «Эпикуреец» (1827). Хотя речь идет всего лишь о при-
ключениях молодого афинянина, одураченного египетскими
жрецами, Муру удается создать настоящую атмосферу сверхъ-
естественного ужаса, когда речь заходит о подземных лабирин-
тах под святилищами Мемфиса. Де Квинси не раз в гротеск-
ной или вычурной манере описывал страх, хотя с бессвязнос-
тью и претензией на научность, которые мешают назвать его
профессионалом.
Та эпоха видела растущую славу Уильяма Гаррисона
Эйнсуорта, чьи романтические романы изобилуют загадоч-
ным и страшным. Капитан Марриет писал не только рас-
сказы наподобие «Оборотня», но и был автором знамени-
того «Корабля-призрака» (1839), основанного на легенде о
«Летучем голландце», призрачном и проклятом корабле, ко-
торый вечно бороздит море возле мыса Доброй Надежды.
В то же время появились истории о сверхъестественном
Диккенса — например, «Сигнальщик», рассказ о грозном
предостережении, в основе которого самый обычный мате-
риал, изложенный столь правдоподобно, что он может быть
[ 509 ]
отнесен в одинаковой мере к нарождавшейся психологи-
ческой школе и умиравшей готической школе. Одновре-
менно поднималась волна интереса к спиритуалистическо-
му шарлатанству, медиумизму, индуистской теософии и про-
чим подобным вещам, собственно, как и в наши дни; так
что количество историй о сверхъестественном, укорененном
в «психологии» или псевдонауке, было довольно значитель-
ным. За это отчасти ответствен плодовитый и популярный
Эдуард Булвер-Литтон; однако, несмотря на огромные до-
зы напыщенной риторики и пустой романтики, его успех
в создании некоего странного очарования отрицать нельзя.
Рассказ «Дом и разум», в котором есть намеки на ро-
зенкрейцеров и на некоего злого и бессмертного человека,
возможно Сен-Жермена, таинственного придворного Лю-
довика XV, все еще считается одним из лучших рассказов
о странных домах. Роман «Занони» (1842) содержит те же
элементы, представленные с большим искусством, и пред-
лагает неведомый мир, влияющий на наш мир и охраняе-
мый ужасным Существом на пороге, которое ловит всех,
кто желает войти в него. Здесь мы имеем дело с добрым
братством, существовавшим несколько веков, пока не ос-
тался всего один человек, и колдун-халдей, сохранивший
цветущий юный вид, погиб, как герой на гильотине Фран-
цузской революции. Хотя все повествование пропитано ба-
нальным романтическим духом с оттенком дидактики и скуч-
ной символики и не очень убедительно, ибо не выдержана
та атмосфера, которая должна быть при соприкосновении
с нездешним миром, все же «Занони» — великолепный ро-
мантический роман; он читается с подлинным интересом
даже не очень образованным читателем. Отметим, что, опи-
сывая посвящение в старинное братство, автор не избежал
искушения использовать готический замок в духе Уолпола.
В «Странной истории» (1862) Булвер-Литтон демонстри-
рует определенно возросшее мастерство в создании сверхъ-
естественных образов и настроений. Роман, несмотря на
подавляющие длинноты, имеет отлично разработанный сю-
жет, поддержанный вовремя происходящими случайностями,
и псевдонаучную атмосферу, которая удовлетворяла вку-
[510]
сам рациональных и важных викторианцев; это отличное
повествование, пробуждающее незатухающий интерес, ко-
торый поддерживается многими чувствительными — мело-
драматическими — сценами, как бы промежуточными куль-
минациями. Вновь у нас таинственный потребитель элик-
сира жизни в образе бездушного колдуна Маргрейва, чьи
черные дела с драматической яркостью предстают в деко-
рациях современного тихого английского города и австра-
лийского буша; вновь появляется таинственный и неведомый
мир, существующий рядом с нами, — на сей раз показан-
ный с большей силой и живостью, чем в «Занони». Одну
из двух больших колдовских сцен, в которой некая злая
сила заставляет героя встать, не просыпаясь, ночью, взять
в руки странный египетский жезл и вызвать некие безы-
мянные сущности в населенном привидениями и похожем
на мавзолей павильоне знаменитого алхимика эпохи Ренес-
санса, несомненно, можно причислить к ряду величайших
сцен в литературе ужаса. Выражено вполне достаточно, и
притом вполне экономно. Лунатику дважды повторяют не-
знакомые слова, и, когда он повторяет их, дрожит земля,
все собаки в округе воют на полувидимые расплывающиеся
тени, которые идут перпендикулярно лунным лучам. Когда
же становится известной третья часть заклинания, душа
лунатика вдруг восстает против произнесения незнакомых
слов, словно она поняла весь бездонный ужас того, что скры-
то для разума; и в конце концов видение не присутствую-
щей при этом возлюбленной и добрый ангел изгоняют злые
чары. Этот фрагмент отлично показывает, насколько далеко
ушел лорд Литтон от банальной пышности и велеречивос-
ти и приблизился к кристально ясной сущности литератур-
ного ужаса, принадлежащего ареалу поэзии. Когда читаешь
у Литтона некоторые подробности колдовства, то становит-
ся очевидным, что он на удивление всерьез занимался ок-
культными науками и был знаком со странным француз-
ским ученым и каббалистом Альфонсом Луи Констансом
(Элифасом Леви), которому удалось постичь тайны древ-
ней магии и вызвать из небытия греческого колдуна Апол-
лония Тианского, жившего во времена Нерона.
[511]
Представленная здесь романтическая, полуготическая и
квазиморалистская традиция продолжалась чуть ли не до
конца девятнадцатого столетия благодаря таким авторам,
как Джозеф Шеридан Ле Фаню, Уилки Коллинз, покой-
ный сэр Генри Райдер Хаггард (автор великолепного сочи-
нения «Она»), сэр Артур Конан Дойл, Г. Д. Уэллс и Роберт
Луис Стивенсон — из которых последний, несмотря на ужас-
ное тяготение к изящным маньеризмам, создал классичес-
кие произведения «Маркхейм», «Похититель» и «Странная
история доктора Джекиля и мистера Хайда». Мы можем
уверенно заявить, что школа выжила, ибо именно к ней
принадлежит та современная литература ужаса, которая за-
нята более событиями, нежели атмосферой, адресуется, ско-
рее, к разуму и не заботится о нагнетании зла и психоло-
гическом правдоподобии, определенно симпатизирует че-
ловечеству и желает ему благоденствия. Не будем отрицать
сильное воздействие этой литературы, ведь благодаря «эле-
менту человечности» она получает гораздо более широкую
аудиторию, чем чисто художественный кошмар. Если в ней
меньше ужаса, то это потому, что разбавленный продукт не
может иметь концентрацию чистого.
Как роман вообще и произведение литературы ужаса в
частности наособицу стоит знаменитый «Грозовой перевал»
(1847) Эмили Бронте с его сумасшедшими, открытыми вет-
рам йоркширскими пустошами и порожденной ими жесто-
кой, извращенной жизнью. Хотя изначально была задумана
история о человеческой жизни и страстях, пребывающих в
конфликте и агонии, ее эпический космический размах не
оставляет в стороне и внеземной ужас. Хатклиф, видоиз-
мененный байронический негодяй, — странный темноволо-
сый бродяга, найденный некоей семьей на улице и произ-
носивший какую-то тарабарщину, пока не стал жить с при-
емными родителями, которых довел до могилы. Не раз
в самом романе высказывается предположение, что он не
столько человек, сколько дьявольский дух, причем нереаль-
ное становится еще ближе из-за несчастного ребенка-при-
зрака, увиденного гостем в верхнем окне дома. У Хатклифа
и Кэтрин Ирншоу завязываются более глубокие и ужасные
[512]
отношения, чем человеческая любовь. После ее смерти он
дважды разрывает ее могилу, и его преследует нечто неося-
заемое, что может быть только ее душой. Она все более и
более завладевает его жизнью, и в конце концов он ощу-
щает странные изменения и отказывается есть. По ночам
он или бродит вне дома, или открывает окно возле кровати.
Когда он умирает, окно остается открытым, хотя идет дождь,
и его застывшее лицо смягчается улыбкой. Хоронят Хат-
клифа возле холма, на который он приходил восемнадцать
лет, и подпаски рассказывают, что он гуляет со своей Кэтрин
на церковном кладбище и по пустоши, когда идет дождь.
Их лица в дождливые ночи также можно видеть в верхнем
окне на Грозовом перевале. Сверхъестественный ужас, опи-
санный мисс Бронте, не просто отклик на готический роман,
но соответствующее по напряженности отражение челове-
ческой реакции на неведомое. В этом отношении «Грозо-
вой перевал» стал символом перехода от одной литератур-
ной традиции к другой и свидетельством становления но-
вой и значительной школы.
6. ЛИТЕРАТУРА О СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОМ
В КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ
На континенте литература ужаса процветала. Знамени-
тые рассказы и романы Эрнста Теодора Амадея Гофмана
(1776—1822) являются символом продуманных декораций
и зрелой формы, хотя в них есть тяготение к излишней
легкости и экстравагантности, зато отсутствуют напряжен-
ные моменты наивысшего, перехватывающего дыхание ужаса,
что под силу и куда менее изощренному автору. Обычно в
них больше абсурдного, нежели ужасного. Самой художе-
ственно совершенной из историй о сверхъестественном на
континенте является «Ундина» Фридриха Гейнриха Карла,
барона де ла Мотт Фуке. В этом повествовании о духе во-
ды, ставшем женой смертного и обретшем человеческую
душу, есть деликатное, тонкое мастерство, благодаря кото-
рому оно значительно не только для какого-то одного ли-
17 Тварь
I 513 1
тературного жанра, и есть естественность, приближающая
повествование к народной сказке. В сущности, сюжет взят
из «Трактата о древних феях» Парацельса, врача и алхи-
мика эпохи Ренессанса.
Ундина, дочь могущественного царя морей, была обме-
нена отцом на маленькую дочь рыбака, с тем что она обре-
тет душу, выйдя замуж за земного юношу. Встретив благо-
родного юношу Хильдебранда в доме своего приемного от-
ца, который был построен возле моря на опушке леса, она
вскоре выходит за него замуж и едет с ним в его родовой
замок Рингстеттен. Хильдебранду, однако, постепенно на-
доедает неземная жена и особенно надоедает ее дядя, злой
дух водопада Кюхлебома, тем более что юноша испытывает
все большую нежность к Бертальде, той самой дочери ры-
бака, на которую была обменена Ундина. В конце концов,
во время прогулки по Дунаю, спровоцированный невин-
ным проступком любящей жены, он произносит злые сло-
ва, возвращая ее в первоначальное состояние, которое по
существующим законам можно изменить лишь однажды,
чтобы убить его, если он окажется неверным ее памяти.
Позднее, когда Хильдебранд собирается жениться на Бер-
тальде, Ундина готова выполнить свой печальный долг, но
делает это со слезами на глазах. Когда юношу хоронят ря-
дом с его предками на деревенском кладбище, закутанная
в белое женская фигура оказывается в похоронной процес-
сии, но после молитвы исчезает. Там, где она стояла, появ-
ляется серебристый ручеек, который с журчанием прокла-
дывает себе дорогу вокруг могилы и вливается в озеро по
соседству. Деревенские жители до сих пор показывают его
приезжим, говоря при этом, что Ундина и Хильдебранд
соединились после смерти. Многие места в повествовании
и его атмосфера говорят о Фуке как о значительном писателе
в жанре литературы ужаса, особенно если учесть описа-
ния населенного привидениями леса, в котором встречают-
ся снежно-белые великаны и всякие безымянные кошмары.
Не столь известна, как «Ундина», но замечательна своим
убедительным реализмом и свободой от готических приемов
история о «Янтарной ведьме» Вильгельма Мейнхольда, еще
[514]
одного немецкого гения фантастики начала девятнадцато-
го столетия. Действие происходит во время Тридцатилетней
войны, а записи якобы найдены священником в старой цер-
кви, и в них речь идет о дочери автора, Марии Швейдлер,
которая несправедливо обвинена в колдовстве. Отыскав мес-
торождение янтаря, она по разным причинам скрывает его
ото всех, и неожиданное богатство придает основательность
обвинению со стороны злого родовитого охотника на волков
Виттиха Аппельманна, который безуспешно преследовал де-
вушку своими постыдными домогательствами. Деяния на-
стоящей ведьмы, которая впоследствии находит жуткий ко-
нец в тюрьме, приписываются злополучной Марии, и после
типичного суда над ведьмами с данными под пыткой пока-
заниями Марию должны сжечь, но ее вовремя спасает воз-
любленный — благородный юноша из соседних мест. Вели-
кая сила Мейнхольда — в правдоподобии случайного и не-
случайного, он умеет убеждать в присутствии неведомого и
в том, что грозные события реальны или близки к реальнос-
ти. В самом деле, его якобы достоверность настолько тща-
тельно продумана, что популярный журнал как-то опуб-
ликовал главные события «Янтарной ведьмы» как реально
происходившие в семнадцатом столетии!
В наше время немецкую литературу ужаса с честью пред-
ставляет Ганс Хайнц Эверс, который обосновывает свои тем-
ные концепции отличным знанием психологии. Романы вроде
«Ученика колдуна» и «Альрауне», рассказы наподобие «Пау-
ка» имеют определенные достоинства, относящие их к класси-
ке жанра.
В ареале сверхъестественного Франция была не менее
активной, чем Германия. Виктор Гюго в таких повествова-
ниях, как «Ганс из Исландии», и Бальзак в «Шагреневой
коже», «Серафите» и «Луи Ламбере» тоже в большей или
меньшей мере использовали сверхъестественное, правда, в
целом лишь как средство полнее выявить человеческое на-
чало и без настоящей демонической силы, которая харак-
терна для истинного создания литературы ужаса. Впервые
этот жанр появляется у Теофиля Готье, если говорить о
французах, именно у него мы находим призрачную сверхъ-
[515]
естественную тайну, которая, хотя он и не полностью ис-
пользует ее возможности, мгновенно узнаваема как нечто
истинное и значительное. В рассказах «Аватар», «Нога му-
мии», «Кларимон» есть запретное, которое возбуждает, му-
чает и иногда пугает; и египетские видения из «Одной ночи
Клеопатры» на редкость выразительны. Готье удалось ухва-
тить душу старого Египта с его таинственной жизнью и
величественной архитектурой и раз и навсегда выразить
вечный ужас нижнего мира катакомб, где до конца времен
миллионы спеленутых трупов будут смотреть во тьму стек-
лянными глазами, ожидая чего-то страшного и неведомого.
Гюстав Флобер умело продолжил традицию, начатую Готье,
во множестве поэтических фантазий типа «Искушение Свя-
того Антония» и, если бы не сильные реалистические при-
страстия, мог бы создать гобелены ужасов. Позднее словно
поток принес многих странных поэтов и фантастов, при-
надлежавших к символистской и декадентской школам, чьи
темные интересы сосредоточились скорее на ненормальнос-
тях человеческой мысли и чувства, чем на сверхъестествен-
ном, а также искусных рассказчиков, чьи ужасы добыты из
черных как ночь колодцев космической нереальности. Из
первых, то есть из «художников греха», прославленный Бод-
лер, находившийся под большим влиянием По, самый зна-
чительный; тогда как автор психологической прозы Жорис-
Карл Гюисманс, истинный сын 1890-х годов, одновременно
суммировал и завершил традицию. Из вторых известность
обрел Проспер Мериме, чья «Венера Илльская» в немно-
гословной и убедительной прозе представляет ту же древ-
нюю статую-невесту, которую Томас Мур описал в балладе
«Кольцо».
Ужасные истории могучего и циничного Ги де Мопас-
сана, написанные, когда душевная болезнь уже начинала
овладевать им, стоят особняком, будучи скорее болезненны-
ми плодами реалистического ума в патологическом состо-
янии, чем продуктами здорового воображения, естественно
расположенного к фантазиям и восприятию нормальных
иллюзий неведомого мира. Тем не менее они представляют
собой большой интерес, с великолепной силой предлагая
[516]
нам необъятность безымянных ужасов и безостановочное
преследование несчастного человека страшными, грозными
представителями внешней тьмы. Из этих рассказов «Орля»
считается шедевром. Речь идет о появлении во Франции
невидимого существа, которое живет на воде и молоке, управ-
ляет чужим разумом и как будто представляет собой го-
ловной отряд орды внеземных организмов, явившихся на
Землю, чтобы покорить человечество, и это напряженное
повествование не имеет равных в своем роде, несмотря на
зависимость в подробном описании присутствия невидимого
монстра от рассказа американца Фицджеймса О’Брайена.
Из других убедительных созданий де Мопассана назовем
«Кто знает?», «Спектр», «Он», «Дневник безумца», «Белый
волк» и стихи под названием «Ужас».
Соавторство Эркмана—Шатриана обогатило французскую
литературу многими сверхъестественными чудесами типа
«Оборотня», в котором передаваемое по наследству про-
клятие вырабатывает себя до конца в традиционном готи-
ческом замке. Соавторы с потрясающей силой живописали
жуткую атмосферу полуночи, хотя и держали за правило
объяснять все естественными причинами или научными чу-
десами; поэтому несколько коротких сюжетов содержат боль-
ше ужаса, чем «Невидимый глаз», в котором злая старая
карга плетет полночное колдовство, заставляя всех жиль-
цов некоей комнаты в трактире по очереди вешаться на
потолочной балке. «Ухо совы» и «Смертельные воды» пол-
ны тьмы и тайны. Во втором есть знакомый огромный па-
ук, часто используемый авторами литературы о сверхъес-
тественном. Вилье де Лиль-Адан тоже принадлежал к шко-
ле ужаса; его «Пытка надеждой», история об осужденном
на костер узнике, которому позволено бежать лишь для
того, чтобы он в полной мере прочувствовал ужас возвра-
щения в темницу, — одна из самых душераздирающих ис-
торий в истории литературы. Однако этот вид литературы
нельзя назвать литературой ужаса, скорее, он сам по себе,
так называемая conte cruel, в которой искажение чувств
происходит из-за драматических танталовых мук, разоча-
рований, ужасных реальных событий. В этом ключе почти
[517 1
всегда писал Морис Левель, короткие эпизоды которого
отлично адаптируются для сценических версий триллеров
в «Гран-Гиньоле». Действительно, французский гений го-
раздо легче работает с черным реализмом, чем с неведо-
мым, так как неведомое требует, чтобы воплотить его убе-
дительно, врожденного мистицизма северного жителя.
Пышной, но до недавних пор неизвестной была еврей-
ская ветвь литературы о сверхъестественном, которая вы-
жила и расцвела в безвестности, благодаря значительному
наследству древней восточной магии, апокалипсической ли-
тературы и каббалистики. Семитский ум, как кельтский и
тевтонский, похоже, обладает выраженными мистическими
наклонностями, а богатство подпольной традиции ужаса,
выжившей в гетто и синагогах, должно быть куда больше,
чем обычно воображают. Сама каббалистика, столь значи-
тельная в средневековье, является философской системой,
объясняющей Вселенную как эманации Бога, включающие
неизвестные пространства и неизвестных существ, помимо
видимого мира, из которого можно вызвать черные силы,
если знать особые тайные заклинания. Все это тесно свя-
зано с мистической интерпретацией Ветхого Завета, когда
каждая буква древнееврейского алфавита наделяется эзотери-
ческим значением — обстоятельство, которое придает древ-
нееврейским буквам нездешнее сияние и силу в популяр-
ной литературе о магии. Иудейский фольклор сохранил в
себе ужас и тайны прошлого, и если его получше изучить,
то очевидно, что он всерьез повлияет на литературу о сверхъ-
естественном. Лучшие образцы использования его в лите-
ратуре — пока еще немецкий «Голем» Густава Майринка и
драма «Диббук» еврейского автора, который писал под псев-
донимом Анский. «Голем» с его таинственными призрач-
ными чудесами и ужасами недосягаем для нас, так как вы-
пущен в Праге и рассказывает с поразительным мастерством
о пражском старинном гетто, где были дома с призрачными
остроконечными крышами. Имя Голем принадлежит ми-
фическому искусственному великану, который якобы был
создан и оживлен средневековым раввином, знавшим нуж-
ные заклинания. Пьеса «Диббук», переведенная и изданная
[518]
в Америке в 1925 году, потом была поставлена в виде опе-
ры. В ней с уникальной силой повествуется о злом духе
умершего человека, вселившемся в живого человека. И го-
лемы, и диббуки — традиционные персонажи, которые до-
вольно часто встречаются в поздней еврейской литературе.
7. ЭДГАР АЛЛАН ПО
В 1830-х годах произошло литературное «рождение»,
впрямую повлиявшее не только на историю литературы о
сверхъестественном, но и на жанр рассказа в целом; а не
впрямую — на формирование судьбы великой европейской
эстетической школы. Нам, американцам, очень повезло, что
это «рождение» произошло у нас, потому что мы можем
назвать своим самого знаменитого и самого несчастливого
нашего соотечественника Эдгара Аллана По. Слава пришла
к По не сразу, и хотя сейчас в среде «продвинутой интел-
лигенции» модно занижать его значение и влияние, однако
зрелому и понимающему критику невозможно отрицать не-
вероятную ценность его творчества и поразительную силу
его разума, ставшего первооткрывателем многих художест-
венных просторов. Правда, его наблюдения уже как будто
были предсказаны, но именно он первым осознал новые
возможности, придумал для них соответствующую форму
и дал им систематический выход. Правда и то, что впо-
следствии авторы могли создавать более талантливые про-
изведения, но ведь именно он учил их примером и теорией,
расчищая им путь и ведя их по нему, чтобы они создавали
что-то более великое. Какие бы ни были у По ограничения,
он сделал то, чего никто никогда не делал и не мог сделать,
и именно ему мы обязаны тем, что имеем современную
литературу ужаса в ее окончательном и совершенном виде.
До Э. А. По большинство писателей, работавших со
сверхъестественным материалом, в основном двигались на
ощупь, не понимая психологической основы тяготения к
ужасу, и им в большей или меньшей степени мешала при-
вязанность к ничего не значащим литературным условное -
[519 1
тям, например: счастливый конец, победа добра в целом,
ложное морализаторство, а также следование принятым стан-
дартам и ценностям, старания вложить собственные чувст-
ва в повествование и стать на сторону приверженцев тех
идей в искусстве, которые были приняты большинством.
По же, как настоящий художник, решил быть безличным;
он знал, что функция художественной литературы отобра-
жать и интерпретировать события и чувства вне зависимос-
ти от того, куда они ведут и что доказывают, — добрые они
или злые, приятные или отталкивающие, стимулирующие
или ввергающие в уныние, автор всегда должен быть вни-
мательным и умелым рассказчиком, а не благожелателем,
учителем или продавцом идей. Он ясно видел, что всякая
жизнь и мысль одинаково подходят в качестве объекта для
художника, а так как, в силу своего характера, он тянулся
к странному и мрачному, то и решил стать интерпретато-
ром этих могучих чувств и частых событий, которые сопро-
вождаются болью, а не удовольствием, уничтожением, а не
расцветом жизни, ужасом, а не покоем и которые в основе
своей враждебны или безразличны к вкусам и известным
традиционным чувствам человечества, а также к здоровью,
душевному покою и нормальному возрастающему благосо-
стоянию отдельных людей.
Призраки По, таким образом, обрели убедительную злоб-
ность, которой не было у их предшественников, и установили
новый реалистический стандарт в истории литературного
ужаса. Безличная художественность, кроме того, соединя-
лась с научным подходом, довольно редко встречавшимся
в прошлом, а так как По в большей степени изучал разум
человека, чем готическую традицию, то работал со знанием
истинных источников ужаса, что удваивало воздействие по-
вествования и освобождало его от нелепостей, свойствен-
ных обычному возбудителю ужаса. Как только это появи-
лось, остальные писатели были вынуждены перенять его
опыт, чтобы иметь возможность хоть как-то с ним сопер-
ничать; поэтому основное направление литературы ужаса
начало претерпевать коренные изменения. По также опре-
делил и формальный уровень; и хотя сегодня некоторые из
[ 520 ]
его собственных работ кажутся немного мелодраматичны-
ми и простодушными, мы можем твердо заявить о его вли-
янии в таких вопросах, как создание единого настроения и
достижение единого впечатления, не говоря уж о безжа-
лостном избавлении от тех поворотов сюжета, которые не
имеют отношения к главному действию и не ведут к куль-
минации повествования. На самом деле, можно сказать, что
По создал рассказ в его современном виде. Возвышенные
им до уровня высокой литературы болезни, пороки, распад
тоже были далеко идущим достижением, ибо, жадно схва-
ченная, присвоенная и усиленная его знаменитым француз-
ским поклонником Шарлем Пьером Бодлером, эта тема стала
основой своеобразных эстетических движений во Франции,
сделав, таким образом, По в каком-то смысле отцом дека-
дентов и символистов.
Поэт и критик по натуре и главному призванию, логик
и философ вкусом и манерой, По ни в коей мере не был
защищен от недостатков и аффектаций. Его претензии на
основательную и скрытую ученость, его вымученные по-
пытки ходульного, натужного псевдоюмора и частенько слу-
чавшиеся всплески опасных предрассудков должны быть
поняты и прощены. Гораздо важнее другое — взгляд мас-
тера на ужас, который существует вокруг и внутри нас, и
на червяка, который корчится и пускает слюни в жуткой
близости. Проникая в мучительный ужас в веселеньком из-
девательстве, называемом жизнью, и в напыщенном маска-
раде, называемом мыслью и чувством, его взгляд обретал
силу и пересоздавал увиденное в черных колдовских фор-
мах и видениях, пока в стерильной Америке тридцатых и
сороковых годов не расцвел такой лунный сад с гигантски-
ми ядовитыми грибами, каким не может похвастаться сам
Сатурн в своих подземных владениях. Космический ужас
заполняет и стихи, и рассказы По. Ворон, который стучит
прямо в сердце, вампиры, которые бьют в колокола, склеп
Улялюм октябрьской черной ночью, странные шпили и ку-
пола на морском дне, «дикая волшебная звезда, что мерцает
нам сквозь года» — все это и многое другое злобно смотрит
на нас из маниакальных страхов в бурлящем поэтическом
[521 ]
кошмаре. А в прозе перед нами распахиваются челюсти про-
пасти — и мы видим непостижимые аномалии, которые мы
как будто с ужасом осознаем благодаря ловким намекам, в
невинности которых мы едва ли можем усомниться, пока
напряженный глухой голос говорящего не внушает нам страх
перед неведомым; демонические сущности и существа, ко-
торые болезненно дремлют, пока не просыпаются на одно
жуткое апокалипсическое мгновение, чреватое безумием или
разрушительными воспоминаниями. Ведьминский шабаш
ужасов предстает перед нами без пышных украшений — и
это зрелище еще ужаснее из-за высокого мастерства, с ко-
торым каждое отдельное нечто введено в очевидное соот-
ношение с известными страхами материального мира.
Рассказы По, конечно же, распадаются на несколько групп;
и не во всех одинаково чистый экстракт призрачного ужаса.
Логические и рационалистические рассказы, предвестники со-
временных детективных историй, не имеют отношения к лите-
ратуре ужаса, тогда как другие рассказы, возможно написан-
ные под влиянием Гофмана, экстравагантны и располагаются
на границе гротеска. Третья группа имеет дело с ненормальной
психикой и мономанией, описанными так, что они вызывают
ужас, но не сверхъестественный ужас. И, наконец, остались
рассказы, которые представляют литературу сверхъестествен-
ного ужаса в ее самом чистом виде и которые обеспечивают ав-
тору постоянное место как богу и отцу всей современной дья-
вольской литературы. Разве можно забыть ужасный раздутый
корабль, поднятый на гребень волны в «Рукописи, найденной
в бутылке»,— темные намеки на его неисчислимые лета и чу-
довищную величину, на его жуткую команду невидимых ста-
риков, на его бег под всеми парусами сквозь льды арктической
ночи на юг, словно его гонит вперед неодолимое дьявольское
течение, вперед — к некоему жуткому знанию, постигнув кото-
рое, он должен погибнуть?
Есть еще бесподобный месье Вальдемар, благодаря гипно-
зу сохраняющий свой вид в течение семи месяцев после смер-
ти и произносящий бессмысленные звуки, но буквально за
мгновение до того, как он должен быть расколдован, от него
остается лишь «большая вонючая лужа». В «Рассказе А. Гор-
[ 522 ]
дона Пима» путешественники прибывают сначала на стран-
ный Южный полюс, где живут людоеды, где совсем нет сне-
га и огромные каменные лощины имеют вид гигантских еги-
петских иероглифов, с помощью которых можно прочитать
ужасную и самую важную тайну Земли, а потом они прибы-
вают в еще более странные места, покрытые льдом, где гиган-
ты в саванах и птицы с белыми плюмажами сторожат таинст-
венный туманный поток, который течет с немыслимых высот
и впадает в горячее белое море. «Мерценгерштейн» ужасает
жуткими намеками на чудовищный метемпсихоз — сума-
сшедший, но родовитый господин сжигает конюшню извеч-
ного врага своей семьи; огромный, никому не ведомый конь
появляется из пламени после того, как в нем погибает владе-
лец; есть старинный гобелен с оборванным куском, на кото-
ром изображен гигантский конь крестоносца — предка погиб-
шего; сумасшедший постоянно совершает прогулки на ги-
гантском коне, одновременно боясь и ненавидя его; еще есть
бессмысленные предсказания по поводу враждующих домов;
и, наконец, когда сгорает дворец сумасшедшего, он погибает
в пламени, внесенный в него по широкой лестнице странным
конем. Потом дым над руинами обретает форму гигантского
коня. «Человек толпы» рассказывает о некоем человеке, кото-
рый днями и ночами находится в толпе, словно боясь остать-
ся в одиночестве, и хотя в целом он поспокойнее, но все равно
внушает не меньший ужас. Разум По был всегда устремлен на
ужас и разрушение, и в каждом рассказе, в каждом стихотво-
рении, в каждом философском диалоге мы видим острое же-
лание познать незапечатанные колодцы ночи, проникнуть за
завесу смерти, царить в фантазии в качестве хозяина страш-
ных тайн времени и пространства.
Некоторые из рассказов По отличает почти идеальная
художественная форма, и они стали подлинными маяками
в пространстве рассказа. По мог, если хотел, придать своей
прозе истинную поэтичность; он пользовался архаичным и
восточным стилем с драгоценной фразой, псевдобиблейским
повтором и рефренами, которые столь удачно перешли
к писателям более позднего времени, например, к Оскару
Уайльду и лорду Дансейни; и когда он пользовался ими, то
[ 523 ]
получался эффект лирической фантазии, почти наркоти-
ческой в своей сути — опиумный сон на языке сна, в котором
все неестественные оттенки и странные образы создают сим-
фонию сочетающихся звуков. «Маска красной смерти», «Ти-
шина», «Небылица», «Тень», «Притча» — несомненно, поэ-
зия во всех смыслах этого слова, за исключением разве что
метрики, берущая силу из музыкальных анналов и визуаль-
ных фантазий. Но как раз в двух, внешне менее поэтичных
рассказах «Легейя» и «Падение дома Ашера» — особенно
во втором — можно отыскать ту высшую художественность,
благодаря которой По занимает место главы в сообществе
авторов прозаической миниатюры. Простые и прямолиней-
ные по содержанию, оба эти рассказа обязаны своей выс-
шей магией хитроумному движению темы, проявляющемуся
в отборе и расположении эпизодов. «Легейя» рассказывает
о первой жене высокого и таинственного происхождения,
которая умерла, но после смерти с помощью сверхъестест-
венных сил возвращается и завладевает телом второй же-
ны, даже в последний момент навязывая свою внешность
ненадолго ожившему трупу жертвы. Несмотря на, возмож-
но, некоторую многословность и неустойчивость, повество-
вание с нарастающей силой движется к жуткой кульмина-
ции. «Ашер», превосходство которого в деталях и пропор-
циях очевидно, намекает на тайную жизнь неорганических
«вещей» и демонстрирует ненормально связанную троицу
объектов в конце долгой и изолированной от внешнего ми-
ра истории семьи — брат, его сестра-близнец и их неправ-
доподобно старый дом имеют одну душу и погибают в одно
и то же мгновение.
Эти эксцентричные концепции, такие нелепые в неуме-
лых руках, в руках волшебника По обретают живой ужас,
который преследует нас по ночам; и все потому, что автор
отлично разобрался в механике и физиологии страшного и
непривычного — выделении главных составляющих; под-
боре несовместимых и причудливых деталей, предшеству-
ющих и сопутствующих ужасному; подборе происшествий
и аллюзий, которые появляются случайно и заранее как
символы или образы каждого важного шага в направлении
[ 524 ]
ужасной развязки; отличном регулировании накопленной
энергии и безошибочной аккуратности в соединении от-
дельных частей, что определяет безупречное единство це-
лого и громоподобную эффективность кульминационного
момента; деликатной нюансировке сцен и пейзажей для со-
здания желаемой атмосферы и оживления желаемой иллю-
зии — всего этого и многого другого, слишком неуловимо-
го, чтобы об этом говорить обычному читателю, тем более
чтобы ему это понять. Возможно, у По много мелодрамы
и простоты — нам рассказывали о некоем привередливом
французе, который якобы мог читать По только в изыскан-
ном переводе Бодлера или гармонизированном переводе Гал-
ликалли, — но все это перекрывается врожденным и силь-
ным ощущением внеземного, смертельного, ужасного, что
изливалось из всех пор творческого интеллекта автора и
штемпелевало его ужасы неизгладимой печатью высшей ге-
ниальности. Рассказы По о сверхъестественном живут той
жизнью, о которой другие могут только мечтать.
Подобно большинству фантастов, По более силен в раз-
витии сюжета и описаниях, чем в построении характера.
Его типичный главный герой — темноволосый, красивый,
гордый, меланхоличный, умный, чувствительный, каприз-
ный, предпочитающий размышления и одиночество, иногда
немного сумасшедший господин из древней и богатой семьи;
обычно он разбирается в литературе о сверхъестественном
и загадочно честолюбив в познании запретных тайн Все-
ленной. Помимо звучного имени, этот персонаж ничего не
взял из раннего готического романа; и он, что очевидно, не
ходульный персонаж и не негодяй из романов Радклифф
или французских романов. Не прямые, но все-таки родствен-
ные связи у него есть, поскольку его мрачный, амбициоз-
ный и антисоциальный характер очень напоминает типич-
ного героя Байрона, который, в свою очередь, есть порож-
дение готических Манфредов, Монтони, Амбросио. Если
говорить подробнее, то черты персонажей По надо искать
у самого По, который часто впадал в уныние, был чувст-
вительным, немного сумасшедшим, одиноким и странным,
подобно своим высокомерным и одиноким жертвам Рока.
[ 525 ]
8. ТРАДИЦИЯ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО
В АМЕРИКЕ
Публика, для которой писал По, хотя и не оценившая его
искусство, была привычна к ужасам, с которыми он имел де-
ло. Унаследовав весь соответствующий европейский фольк-
лор, Америка имела дополнительные источники сверхъесте-
ственного, и легенды, повествовавшие о темной, таинствен-
ной стороне жизни, всегда считались достойной темой для
литературы. Чарлз Брокден Браун добился феноменальной
славы своими романами в духе Радклифф, и более легкие ва-
риации сверхъестественной темы Вашингтона Ирвинга очень
быстро стали считаться классикой. Потом появился Пол Эл-
мер Мор, указавший на новый источник — духовные и теоло-
гические интересы первых колонистов, не говоря уж о незна-
комой и страшной природе, которая их окружала. Огромные
пространства мрачных девственных лесов, вечно сумеречных,
в которых могла водиться любая нечисть; орды меднокожих
индейцев, чей странный, мрачный вид и чьи жестокие обычаи
прямо указывали на их дьявольское происхождение; свобода,
данная под влиянием пуританской теократии, в отношении
строгого и мстительного Бога кальвинистов и адского сопер-
ника этого Бога, о котором очень много говорилось каждое
воскресенье; мрачная сфокусированность на своем внутрен-
нем мире из-за лесного образа жизни людей, лишенных нор-
мальных развлечений и увеселений, измученных требования-
ми постоянного религиозного самопознания, обреченных на
неестественные эмоциональные репрессии да еще вынужден-
ных вести постоянную жестокую борьбу за выживание,— все
это неизбежно порождало обстановку, в которой не только
по уголкам шептались о черных делах ведьм и рассказы о
колдовстве и невероятных ужасах передавались из уст в уста
много позже жутких дней салемского кошмара.
По стал представителем более новой, более разочарован-
ной и более технически совершенной школы литературы о
сверхъестественном, которая родилась в недрах подходящей
среды. Еще одна школа — традиционных моральных ценнос-
тей, дисциплинированного самоограничения, более или ме-
[ 526 ]
нее прихотливой фантазии — была представлена другой зна-
менитой, непонятой, одинокой фигурой в американской сло-
весности — робким и чувствительным Натаниелем Готорном,
произросшим в старинном Салеме, где один из его прадедов
был кровавым судьей, преследовавшим ведьм. У Готорна нет
жестокости, бесстрашия, ярких цветов, напряженных драма-
тических чувств, космического зла, неразделенного и безлич-
ного артистизма По. Наоборот, у него нежная душа, зажатая
в тиски пуританства старой Новой Англии; затуманенная и
тоскующая; опечаленная аморальной вселенной и всюду сею-
щая семена банальных мыслей наших предков, прославляв-
ших святой и непреложный закон. Зло, будучи реальной си-
лой для Готорна, всегда появляется как тайный и побежден-
ный соперник; и видимый мир становится в его воображении
сценой нескончаемой трагедии, в которой участвуют невиди-
мые и не совсем реальные сущности, борющиеся за власть и
влияющие на жизнь несчастных смертных, которые составля-
ют суетное и самообманывающееся человечество. Он был на-
следником американской литературы о сверхъестественном
и видел зловещую толпу смутных теней в обыденной жизни,
однако его не в меньшей степени интересовали впечатления,
ощущения, пробуждаемые собственно прекрасным искусст-
вом. Ему было необходимо придать своей фантазии спокой-
ную и грустную форму дидактической аллегории, в которой
его смирный покорный цинизм мог бы проявиться вместе
с наивным морализаторством в отношении вероломной чело-
веческой расы, которую он не мог не любить и не оплакивать,
несмотря на ее очевидное лицемерие. Сверхъестественный
ужас, таким образом, никогда не являлся главным для Готор-
на; но так как писатель всем своим существом чувствовал его,
то и не мог не живописать, призывая нереальный мир для ил-
люстрации своей печальной проповеди.
Намеки Готорна на сверхъестественное, всегда спокойные,
сдержанные и не очень ясные, есть во всех его сочинениях. На-
строение, порождающее их, нашло для себя приятный выход в
пересказе, с немецким привкусом, классических мифов для де-
тей в «Книге чудес» и «Тэнглвудских сказках», а в иные време-
на проявлялось в некоторой странности и почти неуловимом
[ 527 ]
волшебстве или колдовстве в событиях, которые не должны
были относиться к сверхъестественным, как в его ужасном, вы-
шедшем в свет посмертно романе «Тайна доктора Гримшоу»,
в котором с явным отвращением описан до сих пор сохранив-
шийся в Салеме дом, примыкающий к старинному кладбищу
на Чартер-стрит. В «Мраморном фавне», действие которого
происходит на итальянской вилле, имеющей недобрую славу,
великолепно сфантазированные тайны являют себя на грани-
це поля зрения обычного читателя; на всем протяжении пове-
ствования рассыпаны намеки на неземную кровь, бегущую по
жилам смертного, и это не может не подстегивать интерес, не-
смотря на упорного инкуба поучительной аллегории, антипа-
пистской пропаганды и пуританского ханжества, который по-
будил современного писателя Д. Г. Лоренса выразить желание
отнестись к автору с неуважением. «Септимус Фелтон», один
из последних романов, вышедших в свет посмертно, проводит
ту же идею, которая заложена в незаконченном «Долливере», и
более или менее умело касается темы эликсира жизни; а замет-
ки к ненаписанному роману под названием «Шаги из прошло-
го» показывают, что Готорн интенсивно разрабатывал старин-
ное английское суеверие — о древнем и проклятом роде, члены
которого оставляют кровавые следы при ходьбе,— которое так
или иначе проявилось и в «Септимусе Фелтоне», и в «Тайне
доктора Гримшоу».
Во многих рассказах Готорна явно присутствует сверхъ-
естественное, будь то атмосфера или событие. В «Портрете
Эдварда Портера» из «Легенд провинциального дома» есть
что-то дьявольское. «Черная завеса священника» (рассказ,
основанный на реальном событии) и «Честолюбивый гость»
подразумевают гораздо больше, чем утверждают, тогда как
«Этан Гранд» — фрагмент незаконченного сочинения — под-
нимается до высот космического ужаса со своим древним
горным краем, пылающими печами, байроническим «непро-
стительным грешником», чья беспокойная жизнь заканчи-
вается ночью под раскат ужасающего хохота, когда он ищет
смерть в пламени. Некоторые записи Готорна рассказыва-
ют о сверхъестественных сюжетах, которые он, проживи
дольше, воплотил бы в рассказы. Особенно впечатляющий
[ 528 ]
сюжет — о странном незнакомце, который время от време-
ни появляется на публичных собраниях, а под конец ста-
новится известно, что он выходит из очень старой могилы.
Однако главным законченным и целостным произведе-
нием Готорна среди других его сочинений о сверхъестест-
венном является знаменитый и отлично написанный роман
«Дом о семи фронтонах», в котором вновь с поразительной
силой идет речь о древнем проклятии, и мрачным фоном
служит очень старый дом в Салеме — один из тех готичес-
ких домов с островерхими крышами, которые стали типич-
ными для новоанглийских городов, но которые после сем-
надцатого века уступили место более известным домам с
двускатными крышами классического георгианского стиля,
который называется колониальным. Из готических остро-
верхих домов едва ли дюжина сохранилась в США в своем
первоначальном виде, однако один, отлично известный Го-
торну, все еще стоит на Тернер-стрит в Салеме, и на него
указывают как на вероятный прототип литературного дома,
вдохновивший автора на написание романа. Это сооруже-
ние с призрачными шпилями, скоплением труб, нависаю-
щим вторым этажом, с газовыми рожками на углах и ром-
бовидными зарешеченными окошками, несомненно, могло
произвести впечатление как символ темной пуританской
эпохи скрываемого ужаса и перешептываний о ведьмах, ко-
торая предшествовала красоте, рациональности и приволью
восемнадцатого столетия. Готорну пришлось многое из этого
повидать в юности, и он знал, как волшебные сказки связаны
с ужасом. Ему были известны слухи о проклятии, наложен-
ном на его собственный род в наказание за жестокость его
прадеда-судьи на ведьминском процессе в 1692 году.
Из этого дома вышла бессмертная история — великий
вклад Новой Англии в литературу о сверхъестественном,— и
у нас есть возможность почувствовать подлинность атмосфе-
ры. Тайный ужас скрывается в потемневших от сырости, за-
сиженных мухами, укрытых вязами стенах древнего дома,
воспроизведенного так живо, что у нас перехватывает горло
от зловещего вида этого места, когда мы читаем, что его со-
здатель — старый полковник Пинчен — с беспримерной жес-
I 529 1
токостью отобрал землю у владевшего ею Мэтью Моля, кото-
рого осудил на виселицу как колдуна в тот год, когда была са-
мая сильная паника. Моль умер, проклиная Пинчена — «он
еще напьется крови»,— и вода в старом колодце на отобран-
ной земле стало горькой. Сын Моля, плотник, согласился по-
строить большой дом для одержавшего победу врага своего
отца, однако полковник неожиданно умер в день окончания
строительства. Потом последовали не самые счастливые вре-
мена, время от времени всплывали слухи о проклятии Моля
и темных силах, которыми владеют его потомки, иногда пред-
ставителей рода Пинченов настигал трагический конец.
Зло старого дома — почти такое же живое, как дома Аше-
ра, описанного По, хотя и более неуловимое — сопровождает
все повествование как главный мотив, предвещающий траге-
дию; и, когда дело доходит до современных Пинченов, они
пребывают в жалком состоянии. Несчастная старая Гепсиба,
нищая чудачка; похожий на ребенка неудачливый Клиффорд,
только что освободившийся из тюрьмы, куда попал по ошиб-
ке; хитрый и беспринципный судья Пинчен, словно оживший
полковник,— все они потрясающие символы, с которыми мо-
гут соперничать чахлые растения и анемичные птицы в саду.
Почти жаль, что автор придумал счастливый конец для своей
истории, союз веселой Фебы, последней в роде Пинченов,
и приятного молодого человека, оказывающегося последним
представителем рода Молей. Этот союз, очевидно, положит
конец проклятию. Готорн избегает даже намека на зло в речах
и действиях и держит свой ужас на задворках; его неожидан-
ные проявления служат, чтобы поддержать соответствующее
настроение и избавить сочинение от чисто аллегорической
сухости. События типа колдовства Элис Пинчен в начале во-
семнадцатого века и особого звучания ее клавикордов, пред-
шествующего очередной смерти — вариант незапамятного ев-
ропейского мифа,— соединяют действие непосредственно со
сверхъестественным; тогда как ночное появление в старин-
ной гостиной судьи Пинчена с жутковато тикающими часа-
ми — настоящий ужас самого истинного и неподдельного
толка. То, как смерть судьи Пинчена поначалу подается в на-
меках, потом с помощью принюхивающегося кота за окном,
[ 530 ]
кстати, задолго до того, как читатель или кто-то из персона-
жей начинают подозревать неладное, и этот гениальный при-
ем сделал бы честь самому По. Потом странный кот внима-
тельно ночью и днем смотрит снаружи на одно и то же окно,
будто ждет чего-то. Очевидно, что это психологический при-
ем из первичного мифа, как нельзя лучше подошедший более
позднему произведению.
Однако Готорн не оставил учеников. Его настроение и
позиция принадлежат эпохе, ушедшей вместе с ним, а душа
По — который так ясно понял естественную основу сверхъ-
естественного и точную механику его воспроизведения — вы-
жила и расцвела. Среди первых учеников По надо назвать
молодого и талантливого ирландца Фицджеймса О’Брайе-
на (1828—1862), который поселился в Америке и погиб,
доблестно сражаясь, в Гражданской войне. Это он первым
в «Что это было?» дал нам отличный рассказ об осязаемом,
но невидимом существе, прототипе мопассановского «Орли»;
это он создал неповторимые «Бриллиантовые линзы», рас-
сказав о молодом владельце микроскопа, влюбившемся в
девушку из иного мира, который открылся ему в капле воды.
Ранняя смерть О’Брайена, несомненно, лишила нас заме-
чательных рассказов о странном и ужасном, ведь его гений,
если честно, столь же велик, как гений По или Готорна.
Ближе к настоящему величию был эксцентричный
и мрачный журналист Амброз Бирс, который родился в
1842 году и тоже участвовал в Гражданской войне, но уце-
лел и написал несколько бессмертных рассказов, а потом
исчез в 1913 году в загадочном тумане, словно сотворенном
его собственной жутковатой фантазией. Бирс был извест-
ным сатириком и памфлетистом, однако своей литератур-
ной репутацией он обязан мрачным и жестоким рассказам;
большая их часть так или иначе связана с Гражданской
войной и составляет самую яркую и достоверную картину,
какую когда-либо это событие имело в литературе. Если по
справедливости, то все рассказы Бирса принадлежат лите-
ратуре ужаса; и если многие из них имеют дело лишь с
физическим и психологическим ужасом внутри Природы,
то самые значительные предполагают сверхъестественное
[531]
зло и составляют значительный вклад в американский фонд
литературы о сверхъестественном. Мистер Сэмюел Лавмен,
ныне живущий поэт и критик, который был лично знаком
с Бирсом, таким образом суммирует свое представление о
гении великого «создателя теней» в предисловии к пись-
мам писателя:
«У Бирса, в первый раз, ужас не столько неписаный
закон или извращение По или Мопассана, сколько педан-
тично определенная и жутковатая атмосфера. Простые сло-
ва, но такие, что никто не решится отнести их на счет ог-
раниченности словарного запаса автора, рассказывают о не-
честивом кошмаре, новой и до сих пор неизвестной его
трансформации. У По можно найти его как tour de force',
у Мопассана — как нервный срыв в результате наивысшего
напряжения. Для Бирса все просто и ясно. Дьяволизм и в
своей мучительной смерти держится за свои законные пра-
ва. И каждый раз Природа молчаливо это подтверждает.
В „Смерти Гальпина Фрэзера" цветы, трава, ветки и листья
деревьев великолепным образом противостоят сверхъестест-
венному злу. Не золотой мир, а мир, пропитанный тайной ла-
зури и непокорства грез, от которого захватывает дух, — вот
мир Бирса. И все же, как ни странно, в нем тоже есть место бес-
человечности».
«Бесчеловечность», о которой упомянул мистер Лавмен,
находит облачение в виде сардонической комедии или клад-
бищенского юмора, а удовольствие — в образах жестокости
и мучительного разочарования. И это отлично иллюстриру-
ют некоторые из подзаголовков в черных повествованиях,
например: «Не всегда едят то, что лежит на столе» (это о
трупе, по поводу которого идет дознание у коронера) или:
«И голый человек может быть в лохмотьях» (это относится
к чудовищно искромсанному телу).
В целом творчество Бирса неровное. Многие из расска-
зов лишены воображения и испорчены бойким и банальным
стилем журналистских поделок; однако суровое зло, опреде-
ляющее их все, очевидно, и некоторые из них являются веч-
1 Проявление силы (фр.).
[ 532 ]
ными горными вершинами американской литературы ужаса.
«Смерть Гальпина Фрэзера», по словам Фредерика Тейбера
Купера, самый дьявольски-ужасный рассказ в литературе
англосаксов, повествует о теле без души, прячущемся ночью
в страшном кроваво-красном лесу, и о человеке, преследуе-
мом родовыми воспоминаниями, который находит смерть в
когтях той, что была его обожаемой матерью. «Проклятье»
постоянно перепечатывается во всех антологиях и рассказы-
вает об ужасных опустошениях, приносимых невидимым су-
ществом, которое днем и ночью бродит по горам и полям.
«Соответствующие условия» с поразительной точностью и
очевидной простотой вызывают мучительное чувство ужаса,
какого только может добиться написанное слово. В этой ис-
тории таинственный писатель Колстон говорит своему дру-
гу Маршу: «Тебе достает храбрости читать меня в омнибусе,
но — в пустом доме — в одиночестве — в лесу — ночью! Ну
нет! У меня в кармане рукопись, которая тебя убьет!» Марш
читает рукопись в «соответствующих условиях» — и она
убивает его. «Средний палец правой ноги» имеет довольно
нелепое развитие сюжета, но кульминация производит силь-
ное впечатление. Человек по фамилии Мантон ужасным об-
разом убивает двух детей и жену, у которой нет среднего
пальца на правой ноге. Через десять лет, изменившийся, он
возвращается в те же края, но его узнают и провоцируют на
поединок в темноте и в пустом доме, где он когда-то совер-
шил преступление. Когда подходит час дуэли, с ним играют
жуткую шутку и оставляют одного на первом этаже запер-
того и заброшенного дома, о котором ходит много страшных
слухов. Нет никакого оружия, потому что единственная
цель — испугать убийцу. На другой день его находят скор-
чившимся в углу и с искаженным лицом, мертвого от страха.
Единственный возможный ключ для понимания случивше-
гося в следующих словах: «В пыли, накопившейся за много
лет и лежавшей толстым слоем на полу — от двери, в кото-
рую они вошли, через всю комнату, не доходя ярда до скрю-
ченного трупа Мантона, — вели три параллельных ряда не
очень четких, но явных следов босых ног, по краям детских,
а посередине — женских. Обратных следов видно не было;
[ 533 ]
они вели только в одну сторону». И, конечно же, женские
следы показывают отсутствие среднего пальца на правой но-
ге. «Дом с привидениями», рассказанный с жестокой обы-
денностью журналистики, несет в себе жуткие намеки на
страшную тайну. В 1858 году целая семья из семи чело-
век неожиданно исчезла с плантации в Восточном Кентук-
ки, бросив все свое имущество — мебель, одежду, запасы
еды, лошадей, скот, рабов. Примерно через год двое мужчин,
застигнутых бурей, были вынуждены укрыться в брошен-
ном доме и попали в странную подземную комнату, осве-
щенную неземным зеленоватым светом, с железной, не от-
крывающейся изнутри дверью. В этой комнате лежали раз-
ложившиеся трупы всех членов пропавшей семьи; и когда
один из пришедших бросается к трупу, который он как буд-
то узнал, другой настолько одуревает от страшной вони, что
случайно закрывает дверь и, потеряв сознание, оставляет
своего товарища в подвале. Очнувшись через шесть недель,
он уже не в силах отыскать тайную комнату, а во время
Гражданской войны дом сгорает дотла. Случайно запертого
в подвале мужчину никто больше не видел и не слышал.
Бирс далеко не всегда так ярко, как По, реализует воз-
можности, которые предоставляет тема сверхъестественного
для создания особого настроения; в основном его сочинения
несколько наивны, угловаты, провинциальны и контрасти-
руют в этом с сочинениями мастеров в жанре литературы
ужаса более позднего времени. Тем не менее его искренность
и мастерство, вне всяких сомнений, оградили его от опаснос-
ти кануть в Лету. Полное собрание произведений Бирса со-
стоит из двух томов рассказов о сверхъестественном «Может
ли такое быть?» и «Середина жизни». Первый том почти
полностью посвящен сверхъестественному.
Большая часть произведений, принадлежащих литературе
ужаса, выходит из-под пера авторов, не работающих в этом
жанре. Исторический роман «Элси Веннер» Оливера Уэндел-
ла Холмса с великолепной отстраненностью повествует о неес-
тественном змееподобии молодой женщины, которое было у
нее еще до рождения, и здесь есть атмосфера, поддержанная
замечательно выписанными пейзажами. В «Повороте винта»
[ 534 ]
Генри Джеймс успешно преодолевает свою обычную помпез-
ность и многословие и создает по-настоящему достоверное
ощущение страшной угрозы, рассказывая о двух мертвых и
злых слугах, Питере Квинте и гувернантке, мисс Джессел, и их
злой власти над маленькими мальчиком и девочкой, когда-то
отданными под их опеку. Повествование Джеймса, возможно,
слишком путаное, слишком елейное и изысканное, слишком
приверженное утонченности, чтобы полностью раскрыть раз-
рушительный ужас проиходящего; но, несмотря на это, здесь
есть редкая, поднимающаяся волна страха с кульминацией —
смертью мальчика, которая гарантирует повести постоянное
место в ее жанре.
Ф. Марион Кроуфорд написал несколько рассказов о
сверхъестественном разного достоинства, теперь уже собран-
ных в один том под названием «Бродячие призраки». В «Так
как кровь есть жизнь» есть довольно яркое изображение
лунатического вампиризма в окрестностях старинного го-
рода, расположенного на гористом и пустынном побережье.
В «Мертвой улыбке» речь идет о семейных кошмарах в
старом доме и наследственных подземельях в Ирландии, и
здесь довольно убедительно показан бенши. «Верхняя пол-
ка», однако,— шедевр Кроуфорда в жанре литературы ужа-
са и один из самых потрясающих рассказов в литературе
вообще. В нем с несравненным искусством описана парад-
ная зала, в которой происходили самоубийства, а также
призрачная сырость, непонятно почему открытый иллюми-
натор, кошмарная схватка с непонятным существом.
Очень искренними, хотя и не без обычной для 1890-х
годов манерной эктравагантности, были ранние сочинения
об ужасном Роберта У. Чемберса, ставшие чрезвычайно из-
вестными как произведения другого жанра. «Король в жел-
том» — серия почти не связанных между собой рассказов,
разве что некоей чудовищной и запретной книгой, которая
несет с собой страх, безумие, сверхъестественную трагедию,
и в этой серии автор достигает высот космического ужаса,
несмотря на шероховатости и несколько банальную и аф-
фектированную культивацию атмосферы готической мас-
терской, ставшую популярной благодаря «Трильби» Джорд-
[ 535 ]
жа Дюморье. Самый сильный из его рассказов, наверное,
«Желтый знак», в котором идет речь о неразговорчивом и
страшном кладбищенском стороже с лицом, напоминаю-
щим раздувшегося могильного червя. Парень, рассказываю-
щий о драке с этим человеком, дрожит и бледнеет, вспо-
миная некоторые подробности. «Клянусь Богом, это прав-
да, когда я ударил его и он схватил меня за руки, сэр, я
хотел выдернуть руки, и тогда его палец вошел мне в за-
пястье». Художник, который, повидавшись с ним, ночью во
сне видит катафалк, который видит и его приятель, пора-
жен голосом сторожа, что-то ему пробормотавшего. Звуки
его голоса заполняют голову, «как густой маслянистый ту-
ман с запахом гнили». А бормочет он всего лишь: «Вы на-
шли желтый знак?»
Колдовской талисман из оникса с иероглифами был подо-
бран на улице приятелем художника и на короткое время
оказался у него; но, с любопытством прочитав дьявольскую и
запретную книгу ужасов, оба приятеля узнали, что талисман
на самом деле является безымянным желтым знаком прокля-
тых почитателей Астура — из древней Каркозы, где была на-
писана книга и откуда приходят кошмарные воспоминания,
живущие в подсознании всех людей. Вскоре приятели слы-
шат скрип черного катафалка, который везет сторож с лицом
трупа. В поисках желтого знака он входит в темный дом, и
все замки ржавеют от его прикосновения. А когда в дом вбе-
гают люди, привлеченные жутким, нечеловеческим криком,
они находят на полу троих людей, из которых двое мертвы, а
один умирает. Один из трупов уже почти совсем сгнил. Это
кладбищенский сторож, и врач восклицает: «Этот человек
мертв уже несколько месяцев». Стоит заметить, что автор бе-
рет многие из своих имен и аллюзий, связанных со страшным
миром прапамяти, из рассказов Амброза Бирса. Другие ран-
ние работы мистера Чемберса об outre1 и ужасном — «Созда-
тель лун» и «В поисках неведомого». Нельзя не пожалеть, что
он не развивал это направление в своем творчестве, хотя мог
бы стать настоящим мастером.
1 Преувеличенное, утрированное (фр).
[ 536 ]
Ужасное, поданное с подлинной силой, можно найти в со-
чинениях новоанглийской писательницы реалистического на-
правления Мэри Э. Уилкинс, в ее книге рассказов «Ветер в ро-
зовых кустах» имеется ряд явных достижений. В «Тенях на
стене» мы читаем мастерски выписанное новоанглийское се-
мейство, обреченное на трагедию, а неведо откуда взявшаяся
тень отравленного брата отлично подготавливает нас к куль-
минационому моменту, когда тень тайного убийцы, который
был убит в соседнем городе, неожиданно появляется рядом.
Шарлотта Перкинс Гилмен в «Желтых обоях» поднимается на
классический уровень в проницательном описании безумия,
которое завладевает женщиной, живущей в комнате с жутки-
ми обоями, где когда-то держали сумасшедшую.
В «Мертвой долине» известный архитектор и медиевист
Ральф Адамс Крэм вполне убедительно передает неулови-
мый местный ужас, создавая своими описаниями соответст-
вующую атмосферу.
Продолжает традицию сверхъестественного одаренный и
разносторонний юморист Ирвин Ш. Кобб, в чьих ранних и не-
давних работах есть настоящие удачи. В «Рыбьей голове», ран-
ней работе, автор ярко живописует сходные и неестественные
черты гибридного идиота и странной рыбы из отдаленного
озера, которая, в конце концов, мстит за убийство своего дву-
ногого родственника. В поздние работы мистер Кобб вводит
научный элемент, как, например, в рассказ о наследственной
памяти, в котором современный человек с негритянскими
предками произносит слова на языке африканских джунглей,
когда его калечит поезд в обстоятельствах, напоминающих те,
в которых его черного предка сто лет назад покалечил носорог.
Очень высоко в художественном смысле стоит роман
«Черная комната» (1927) покойного Леонарда Клайна. В нем
рассказывается о человеке, который — с характерной амбици-
озностью героя-негодяя готического или байронического ти-
па — бросает вызов природе, желая воссоздать целиком свою
прошлую жизнь с помощью ненормальной стимуляции памя-
ти. Для этого он использует любые записи, мнемонические
приемы, картины, наконец, запахи, музыку и экзотические
лекарства. В итоге он выходит за пределы собственной жизни
[ 537 ]
и достигает черных пропастей наследственной памяти —
вплоть до дочеловеческой эпохи, когда существовали лишь
покрытые паром топи каменноугольного периода, и до совсем
невообразимых глубин первичного времени и пространства.
Он призывает себе на помощь еще более странную музыку и
принимает еще более странные лекарства, и в конце концов
его пугается даже его огромный пес. От него начинает исхо-
дить нечеловеческий запах, и он становится безликим недоче-
ловеком, после чего бежит в лес и воет по ночам под окнами.
Когда его находят в лесу, он искалечен и мертв, а рядом ле-
жит искалеченный труп пса. Они убили друг друга. Атмосфе-
ра в этом романе по-настоящему жуткая, и много внимания
уделено жуткому дому центрального персонажа.
Менее продуманное и сбалансированное, но тем не менее
очень убедительное сочинение Герберта Ш. Гормана «Место,
названное Дагон» повествует о темной истории Западного
Массачусетса, где потомки людей, бежавших из Салема, все
еще поддерживают традицию нездоровых и выродившихся
ужасов черного шабаша.
Великолепна атмосфера ужаса в «Жутком доме» Лелан-
да Холла, однако впечатление снижается из-за банального
романтизма автора.
Весьма примечательны в своем роде некоторые концеп-
ции автора романов и рассказов Эдварда Лукаса Уайта,
который берет свои темы в основном из реальных снов.
Странности в «Песне сирены» очень жизненны, а «Лукун-
ду» и «Морда» пробуждают темный страх. Мистер Уайт
вводит в свои рассказы одну особенность — косой свет, ко-
торый придает убедительность его описаниям.
Из молодых американцев никто не передает космичес-
кий ужас лучше калифорнийского поэта, художника и про-
заика Кларка Эштона Смита, чьи причудливые рисунки,
картины, рассказы доставляют удовольствие немногочис-
ленной чуткой аудитории. Для фона мистер Смит берет
пространства отдаленного и парализующего страха — за-
росли ядовитых и переливчатых растений на пустошах Са-
турна, странные грозные храмы в Атлантиде, Лемурии и
древних забытых мирах, болота со смертельными грибами
[ 538 ]
в потусторонних странах за пределами Земли. Его самая
длинная и претенциозная поэма «Любитель гашиша» напи-
сана белым стихом и рассказывает о хаотических и неправ-
доподобных пространствах где-то между звездами из ка-
лейдоскопического ночного кошмара. В откровенно демо-
нических странностях и разнообразии замыслов мистеру
Смиту как будто нет равных среди умерших и живых пи-
сателей. Кто еще видел такие роскошные, великолепные,
путаные сны о бесконечных пространствах и множествах
измерений, да еще умел рассказать о них? Его рассказы
насыщены другими галактиками, мирами, измерениями, но
и странными земными ареалами и временами. Он повест-
вует о древней Гиперборее и ее черном бесформенном боге
Тсатоггуа; об исчезнувшем континенте Зотике и о мифи-
ческой, проклятой, населенной вампирами земле Аверони
в средневековой Франции. Некоторые из лучших произве-
дений мистера Смита можно найти в небольшом сборнике,
озаглавленном «Двойная тень и другие фантазии» (1933).
9. ТРАДИЦИЯ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО
НА БРИТАНСКИХ ОСТРОВАХ
Британская литература последнего времени, имея трех-
четырех величайших фантастов современности, была чрезвы-
чайно плодовита и на литературу о сверхъестественном. До-
вольно часто за сверхъестественное брался Редьярд Киплинг,
который, несмотря на вездесущую манерность, великолепно
справлялся с темой в таких бесспорных шедеврах, как «Фан-
том Рикшоу», «Лучшая история в мире», «Второе появление
Имрэя», «След зверя». Последний особенно хорош. Читатель
наверняка не забудет изображений обнаженного священни-
ка, больного проказой и мычащего, как выдра; пятен, которые
появляются на груди человека, проклятого священником;
растущей плотоядности жертвы и страха, который начинают
испытывать к нему лошади; постепенного превращения жер-
твы в леопарда. Финальное поражение злого колдуна не пор-
тит рассказ и не мешает его таинственному сюжету.
[ 539 ]
Лафкадио Хирн, странный, мечущийся, экзотичный, ухо-
дит еще дальше от ареала реального и с великолепным искус-
ством чуткого поэта плетет фантазии, невозможные для авто-
ра, любящего толстые ростбифы. В его «Фантазиях», написан-
ных в Америке, есть упыри, которых больше ни у кого не
встретишь; тогда как его «Квейден», написанный в Японии,
с беспримерным мастерством и утонченностью запечатлевает
волшебные легенды и сказки этой удивительно богатой крас-
ками страны. Колдовство языка Хирна проявилось также и в
его переводах с французского, в первую очередь произведений
Готье и Флобера. Его версия «Искушений Святого Антония»
Флобера является классическим изображением воспламенен-
ной и буйной фантазии, облаченной в магию поющих слов.
Оскар Уайльд, несомненно, занимает место среди писа-
телей, посвятивших себя сверхъестественному, благодаря и
своим изысканным сказкам, и роману «Портрет Дориана
Грея», в котором диковинный портрет в течение многих лет
стареет вместо человека, погрязающего тем временем во
всех возможных пороках и преступлениях, но не теряюще-
го юную красоту и свежесть. Неожиданная и мощная куль-
минация наступает, когда Дориан Грей, став убийцей, хочет
уничтожить портрет, ибо перемены на нем выдают мораль-
ную деградацию владельца. Он кромсает портрет ножом,
потом слышны страшные крики, что-то падает, и, когда на
другой день приходят слуги, они обнаруживают портрет во
всем его первоначальном великолепии. «На полу лежал мерт-
вый старик в смокинге и с ножом в сердце. Он был седой,
морщинистый, жалкий на вид. Лишь обратив внимание на
перстни на его пальцах, слуги поняли, кто это».
Мэтью Фипс Шил, автор многих романов и рассказов
о сверхъестественном, преувеличенном, приключенческом,
иногда достигает высокого уровня в жанре литературы ужа-
са. «Кселуча» — на редкость жуткий фрагмент, но гораздо
лучше бесспорный шедевр мистера Шила «Дом звуков», на-
писанный витиевато в «желтые девяностые» годы и переде-
ланный в более сдержанном ключе в начале двадцатого сто-
летия. Эта история в окончательном виде заслуженно зани-
мает место среди лучших произведений своего жанра. Она
I 540 ]
рассказывает о подкрадывающемся ужасе и угрозе, произне-
сенной в давние века на приарктическом острове у берегов
Норвегии, где, несмотря на дьявольские ветры, адские вол-
ны и сильные ливни, мстительный старик построил злове-
щую бронзовую башню. Рассказ отдаленно напоминает, хотя
в нем много отличий, «Падение дома Ашеров» Эдгара По.
В романе «Фиолетовое облако» мистер Шил с поразитель-
ной силой описывает проклятие, которое пришло из аркти-
ческой стужи, чтобы погубить человечество, и со временем
оставившее на планете всего одного жителя. Чувства этого
человека, когда он понимает, в каком положении оказался,
и его скитания в качестве хозяина планеты по городам с
валяющимися повсюду трупами и доступными богатствами
переданы с искусством, которому всего немного недостает
до настоящего волшебства. К сожалению, вторая часть кни-
ги с ее банальным романтизмом очень уступает первой.
Гораздо шире, чем Шил, известен Брэм Стокер, создав-
ший много воистину ужасных сюжетов в серии романов, бед-
ный стиль которых снижает их возможный эффект. В «Ло-
гове белого червя», где речь идет о гигантском примитивном
существе, живущем под древним замком, инфантильный
сюжет почти губит великолепный замысел. «Драгоценность
из семи звезд» — о странном египетском воскресении из
мертвых, — кажется, получше. Но самый удачный — знаме-
нитый «Дракула», который стал едва ли не знаменем для
современных эксплуататоров ужасного мифа о вампирах.
Граф Дракула, вампир, обитает в страшном замке в Карпа-
тах, но потом переезжает в Англию, имея целью населить
страну вампирами. То, как англичанин живет среди ужасов
Дракулы и как в конце концов проваливается замысел мерт-
вого злодея, — две темы, объединенные для создания про-
изведения, занявшего постоянное место в анналах англий-
ской литературы. «Дракула» породил множество подобных
ему романов о сверхъестественном ужасе, среди которых
лучшие, вероятно, «Жук» Ричарда Марша, «Дети короле-
вы-колдуньи» Сакса Ромера (Артура Сарсфилда Варда) и
«Дверь в сверхъестественное» Джеральда Блисса. В послед-
нем сочинении довольно ярко изложено суеверие, связан-
I 541 ]
ное с оборотнями. Тоньше и искуснее роман «Холодный
причал» Фрэнсиса Брета Янга, в котором с очевидным мас-
терством изложены сопоставляемые рассказы нескольких
персонажей и убедительно описан старинный зловещий дом.
Пародийный и всемогущий злодей Хамфри Ферниваль на-
поминает тип Манфреда-Монтони, то есть раннеготического
«негодяя», но не кажется банальным в окружении многих
умных персонажей. Лишь легкая путаница в объяснении
под конец и слишком свободное пользование предсказа-
ниями, влияющими на сюжет, делают это произведение не
совсем совершенным.
В романе «Ведьминский лес» Джон Бьюкен с великолеп-
ной силой описывает возрождение кошмарного шабаша в от-
даленном районе Шотландии. Описание черного леса со зло-
вещим камнем и ужасных космических предзнаменований
воздаст, когда ужас наконец побежден, сторицей тому, кого не
испугают замедленное действие и обилие шотландских слов.
Некоторые из рассказов мистера Бьюкена на редкость ярки и
жизнеподобны в описании потустороннего; «Зеленая антило-
па-гну», рассказ об африканском колдовстве, «Ветер на крыль-
це», возрождающий британско-романские ужасы, «Скул Скер-
ри» — об арктическом ужасе — особенно хороши.
Клименс Хаусмен в лаконичной новелле «Оборотень» до-
бивается высокой степени жуткого напряжения, в какой-то
степени сравнимого даже с фольклорным. В «Эликсире жиз-
ни» у Артура Рэнсома есть несколько великолепных кусков,
хотя сюжет в целом наивен, а «Тень» Г. Б. Дрейка показывает
неведомые и ужасные пространства. «Лилит» Джорджа Мак-
доналда являет неотразимые и оригинальные чудеса, причем
первая и более простая из двух версий как будто убедительнее.
Заслуживает внимания и замечательный мастер, для ко-
торого невидимый загадочный мир — близкая и живая ре-
альность, поэт Уолтер де ла Мар, чья волшебная поэзия
и несравненная проза одинаково имеют дело со странными
видениями, открывающими нам неведомые миры красоты и
ужаса, а также запретные измерения жизни. В романе «Воз-
вращение» речь идет о душе мертвого уже два столетия че-
ловека, которая освобождается из могилы и прицепляется
I 542 1
к людям, меняя даже облик жертвы, так что она становит-
ся похожей на того, кто уже давно обратился в прах. Из рас-
сказов, составляющих несколько сборников, многие неза-
бываемы благодаря тому, как в них описаны самые черные
последствия ужаса и колдовства; особенно это касается «Те-
тушки Ситона», в котором задействован зловещий вампи-
ризм; «Дерева», рассказывающего об ужасном растении в са-
ду умирающего от голода художника; «Из глубин», где нам
дана возможность самим вообразить, кто ответил умираю-
щему расточителю в темном пустом доме, когда он потя-
нул за шнур страшного колокольчика на чердаке своего за-
селенного кошмарами детства; «Затворника», в котором есть
лишь намек на то, что погнало ночью из дома случайно-
го гостя; «Мистера Кемпа» — о сумасшедшем отшельнике,
который находится в поиске человеческой души, обитая в
страшном скалистом районе возле давно заброшенной цер-
кви; «Дня Всех Святых» — о демонических силах, захватив-
ших одинокую средневековую церковь и странным образом
восстанавливающих прогнившие стены. Де ла Мар не делает
страх единственным или доминирующим элементом в своих
рассказах, гораздо более интересуясь тонкостями характера
своего персонажа. Иногда он все же дает волю причудливым
фантазиям в духе Барри. Де ла Мар принадлежит к тем не-
многим, для которых нереальное присутствует рядом как
яркое и живое; и он способен добиться такого от своих слу-
чайных опытов в жанре литературы ужаса, что по плечу ред-
кому мастеру. Его стихотворение «Слушатели» возвращает
готический кошмар в современную поэзию.
В последнее время рассказов о сверхъестественном ста-
новится все больше, и большой вклад в этот жанр был
сделан многосторонним Э. Ф. Бенсоном, чей рассказ «Че-
ловек, который зашел слишком далеко» словно шепотом
повествует о доме на опушке темного леса и об оставлен-
ном копытом Пана следе на груди мертвеца. «Видимое и
невидимое», сборник рассказов мистера Бенсона, содержит
несколько историй исключительной силы; например, «Ne-
gotium Perambulans», в котором ужасное чудовище с древ-
ней церковной доски исполняет акт таинственного мщения
[ 543 ]
одинокой деревушке на Корнуоллском побережье; и «Рог
ужасов», который зовет страшного недочеловека, обитаю-
щего на недоступных альпийских вершинах. «Лицо», в дру-
гом сборнике, — очень сильный рассказ благодаря созданной
автором атмосфере ужаса. Герберту Р. Уэйкфилду в сбор-
никах «Они возвращаются вечером» и «Те, которые воз-
вращаются» удается подниматься к высотам, несмотря на
мешающее ощущение всезнайства автора. Лучшие расска-
зы — «Красный домик» с его липким кошмаром, «Он при-
ходит и уходит», «И он будет петь», «Пирамида», «Погляди
туда», «Кожа слепого» и «Семнадцатая дыра в Данкастере»
с чуточкой скрытого тысячелетнего ужаса. Мы упоминали
о сочинениях, посвященных сверхъестественному, Г. Д. Уэлл-
са и А. Конан Дойла. Первый в «Страшном призраке» до-
стигает очень высокого уровня, но и во всех из «Тридцати
странных рассказов» очень силен фантастический элемент.
Дойл тоже умел убедительно сыграть на сверхъестествен-
ном, как, например, в «Капитане „Полярной звезды"», рас-
сказе об арктических призраках, и «Лоте № 249», где с боль-
шим мастерством разыграна тема реанимированной мумии.
Хью Уолпол, из той же семьи, что и основатель готичес-
кой литературы, иногда с большим успехом справляется со
сверхъестественным, и его рассказ «Миссис Лант» внушает
неподдельный ужас. Джон Меткаф в сборнике, названном
«Дымящаяся нога», время от времени демонстрирует ред-
кую силу, а судя по рассказу «Плохие земли», у автора
редкий талант в работе со сверхъестественным. Более ве-
селые и приближающиеся к приятной безобидной фанта-
зии сэра Д. М. Барри рассказы Э. М. Форстера, объединен-
ные под заголовком «Небесный омнибус». Из них лишь
один, имеющий отношение к Пану и ауре ужаса, может
быть соотнесен с космическим ужасом. Миссис Г. Д. Эверет
хотя и тяготеет к очень старым и банальным моделям, иногда
достигает уникальных высот сверхъестественного ужаса в
сборнике рассказов «Маска смерти». Л. П. Хартли известен
своим язвительным и очень неприятным рассказом «Гость
из глубин». «Страшные рассказы» Мэй Синклер традици-
онного оккультного толка, в них нет творческого развития
[ 544 ]
темы ужаса, что определяет степень мастерства в данном
жанре. Ее больше интересуют человеческие чувства и пси-
хологический анализ, нежели феномен нереального космоса.
Заметим, кстати, что сторонники оккультизма, как прави-
ло, менее, чем материалисты, сильны в создании потусто-
роннего и фантастического, поскольку для них фантомный
мир — обыкновенная реальность и они относятся к нему
без особого страха, отчего не умеют произвести такое впе-
чатление, как те, кто видят в нем абсолютную и страшную
угрозу естественному порядку.
Довольно неровный с точки зрения стиля, но иногда очень
мощный в описании других, находящихся за пределами обы-
денной реальности миров и существ Уильям Хоуп Ходжсон
известен сегодня гораздо хуже, чем он того заслуживает. Не-
смотря на тяготение к банальной сентиментальной концеп-
ции Вселенной и отношения к ней человека, Ходжсон, скорее
всего, уступает лишь Алджернону Блэквуду в описании по-
тустороннего. Немногие могут соперничать с ним в искусстве
как бы ничего не значащих деталей или случайных намеков
на безымянные и чудовищные силы, обитающие неподалеку,
а также в передаче ощущений, возникающих от близости по-
тустороннего и сверхъестественного.
Разнообразные зловещие чудеса и неведомые земли яв-
лены тем, кто сумел спастись с затонувшего корабля, в «Ко-
раблях Глен Карриг» (1907). Очевидная угроза в первой ча-
сти книги описана великолепно, хотя потом заметен спад в
сторону банального приключенческого романа. Не очень ак-
куратное и псевдоромантическое повествование в стиле во-
семнадцатого столетия снижает общее впечатление, однако
очевидная морская эрудиция автора несколько компенсиру-
ет недостатки.
«Дом на границе» (1908), вероятно, лучшее из всего на-
писанного мистером Ходжсоном, рассказывает об одиноком
и зловещем доме в Ирландии, в котором сошлись страшные
силы внеземного мира и аномальные силы тайных земных
бездн. Скитания духа Повествователя сквозь неисчислимые
световые годы по космическим пространствам и кальпам
вечности, наблюдения за гибелью Солнечной системы — не-
18 Тварь
[ 545 1
что уникальное в современной литературе. К тому же автор
в состоянии убедительно описать неясный, как бы засевший
в осаде ужас, угрожающий нашей реальной жизни. Не будь
в книге нескольких сентиментальных банальностей, она бы
стала чистой воды классикой.
Роман «Призрачные пираты» (1909), рассматриваемый
мистером Ходжсоном как последняя часть трилогии, в кото-
рой две первые части представлены упомянутыми выше рома-
нами, — внушительное описание последнего плавания стран-
ного корабля и жутких морских чудовищ (квазичеловеческого
вида, возможно, это духи погибших пиратов), которые захва-
тывают корабль и утаскивают неведомо куда. Временами опи-
сания достигают редкостной силы, если учесть морские знания
автора и его умение подбирать намеки и происшествия, указы-
вающие на скрытые в природе ужасы.
«Ночная страна» (1912) — очень длинное повествование
(538 страниц) о бесконечно отдаленном, на миллионы и
миллионы лет, будущем Земли после гибели Солнца. Оно
несколько сумбурное: как бы сны человека из семнадцатого
столетия, чей разум соединяется с разумом его следующего
воплощения, но излишне многословное, грешащее повтора-
ми и нарочитой романтической сентиментальностью, а так-
же архаикой, которая здесь еще более неуместна и нелепа,
чем в «Глен Карриг».
Однако, несмотря на все недостатки, роман производит
сильное впечатление благодаря уникальному черному вооб-
ражению автора. Картина черной как ночь мертвой планеты,
на которой еще живут потомки человеческой расы, сосредо-
точенные в огромной пирамиде, но которая захвачена чудо-
вищными гибридными и неведомыми силами тьмы, незабы-
ваема для читателя: существа нечеловеческого и непредста-
вимого вида — мародеры черного, запретного для людей и
неисследованного мира вне пирамиды — отчасти описаны,
отчасти оговорены намеками и производят сильное впечат-
ление; но и ночной пейзаж с его безднами, горами и умира-
ющими вулканами внушает явный ужас.
Примерно в середине романа центральный персонаж поки-
дает пирамиду и скитается по просторам, где миллионы лет не
[ 546 ]
бывало человека, — и в его неспешно, день за днем описывае-
мом путешествии в немыслимой тьме есть ощущение косми-
ческого ужаса, тайны, от которой захватывает дух, страшного
ожидания, равного которому не найти в произведениях других
авторов. Последняя часть книги слишком затянута, однако не
в силах испортить общее сильное впечатление.
Последняя книга мистера Ходжсона «Карнаки, охотник за
призраками» состоит из нескольких повестей, опубликован-
ных предварительно в разных журналах. По качеству она ус-
тупает другим книгам. Здесь присутствует более или менее
банальный персонаж — «непогрешимый детектив», потомок
Дюпена и Шерлока Холмса и близкий родственник Джона
Сайленса, созданного Алджерноном Блэквудом, переходя-
щий из одного сюжета в другой в атмосфере профессиональ-
ного оккультизма. Несколько эпизодов, однако, по-настояще-
му убедительны и напоминают об уникальном даре автора.
Естественно, в коротком эссе нельзя проследить все от-
тенки ужасного в современной классической литературе.
Так или иначе элемент ужасного входит во все произведе-
ния, описывающие жизнь, как прозаические, так и поэтичес-
кие; и поэтому нас не удивляет, когда мы находим его у по-
эта Браунинга, чей «Чайльд Роланд у башни черной» грозит
бедой, или у Джозефа Конрада, который часто писал о чер-
ных тайнах моря и о демонической силе Рока, определяю-
щей жизнь одиноких и маниакально непоколебимых людей.
У ужасного неисчислимое количество вариантов, но нам
придется ограничить себя его проявлениями в относительно
чистом виде, когда оно определяет произведение искусства
или, по крайней мере, играет в нем не последнюю роль.
Немного наособицу, если говорить о британской литера-
туре ужаса, развивается ее ирландская ветвь, которая пышно
расцвела во время Кельтского возрождения в конце девятна-
дцатого и начале двадцатого веков. В Ирландии сказки и ле-
генды о призраках и волшебстве всегда были очень популяр-
ны, а в течение века их записывали, переводили и пересказы-
вали такие преданные им литераторы, как Уильям Карлтон,
Т. Крофтон Кроукер, леди Уайльд — мать Оскара Уайльда,
Дуглас Хайд и У. Б. Йейтс. Вытащенная на свет Ирландским
[ 547 ]
возрождением, эта часть национального фольклора была тща-
тельно собрана и изучена; а ее самые яркие черты проявились
потом в работах Йейтса, Д. М. Синга, А. Э., леди Грегори,
Падраика Колема, Джеймса Стивенса и их коллег.
В целом это скорее веселая фантастика, чем ужасная, но
все же и фольклор, и авторские произведения содержат в себе
много такого, что является владением космического ужаса.
Рассказы о захоронениях в затопленных волшебными озерами
церквах, описания предсказывающих смерть бенши и жутких
событий, баллады о призраках и «нечестивых жителях ратов»
вызывают ужас и составляют впечатляющую часть литерату-
ры о сверхъестественном. Несмотря на провинциальную неле-
пость и абсолютную наивность, настоящий кошмар в прозе
представлен в истории о Теге О’Кейне, в наказание за пороч-
ную жизнь целую ночь возившего на себе от кладбища к клад-
бищу страшный труп, который требовал захоронения, но везде
получал отказ от мертвецов принять его в свои ряды. Йейтс,
несомненно, самый выдающийся представитель Ирландского
возрождения, если не всей современной поэзии, создал не-
сколько очень интересных собственных произведений, не счи-
тая переложений старых легенд.
10. СОВРЕМЕННЫЕ МАСТЕРА
Лучшие рассказы нашего времени в жанре литературы
ужаса, унаследовав все ценное из довольно долго эволюцио-
нировавшего жанра, обладают естественностью, убедитель-
ностью, высокими художественными качествами, оставляю-
щими далеко позади что-либо написанное в готическом жан-
ре век или более века назад. За прошедшее время резко
возросли техника, мастерство, опыт, познания в психологии,
так что большинство давних работ кажется наивным и пре-
тенциозным, что возмещается, если возмещается, лишь та-
лантом, выходящим за рамки любых ограничений. Повество-
вания о небылицах, изложенные бойким и напыщенным сти-
лем, с ложной мотивацией, когда чуть ли не каждый эпизод
фальшив и якобы романтичен, уже давно отошли к более лег-
[ 548 ]
кому и веселому жанру литературы о сверхъестественном.
Серьезные повествования о сверхъестественном или убеди-
тельны, как реалистические, благодаря своей насыщенности
и верности Природе, за исключением одного сверхъестест-
венного ответвления сюжета, которое позволяет себе автор,
или полностью отданы на волю фантазии, отчего атмосфера
в них адаптируется к требованиям утонченно экзотического
мира или некоего нереального мира за пределами Земли и
времени, где все может произойти в соответствии с той или
иной логикой воображения, присущего человеческому разу-
му. По крайней мере, такова главная тенденция, хотя, конеч-
но же, многие из великих современных писателей иногда сби-
ваются на стиль незрелого романтизма или пустопорожний и
нелепый жаргон псевдонаучного оккультизма, как раз теперь
находящегося в стадии очередного прилива.
Из ныне живущих создателей космического ужаса, воз-
несенного на высочайшую художественную вершину, не-
многие, если вообще кто-то найдется, могут соперничать с
разносторонним Артуром Мейченом, автором нескольких
дюжин коротких и длинных рассказов, в которых элемент
тайного ужаса и надвигающегося кошмара передан с не-
сравненной реалистической точностью и живостью. Мистер
Мейчен, профессиональный литератор и мастер изыскан-
ной лирической и выразительной прозы, возможно, вложил
излишнюю рассудочность в свои плутовские «Хроники Кле-
менди», яркие эссе, живые автобиографические книги, све-
жие и одухотворенные переводы и, более того, незабываемое
эпическое повествование «Холмы грез» — о своих утончен-
ных эстетических воззрениях. В нем юный герой отклика-
ется на волшебство древнего Уэльса, которому принадле-
жит и сам автор, и живет придуманной жизнью в римском
городе Иска Силурум, превратившемся в деревушку Каир-
леон-на-Уске. Однако факт остается фактом. Его мощные
сочинения об ужасном начала девятисотых годов уникаль-
ны и определяют целую эпоху в истории жанра.
Мистер Мейчен с его впечатляющим кельтским насле-
дием связан памятью детства с дикими куполообразными
холмами, древними лесами и загадочными римскими руи-
[ 549 ]
нами в Гвенте и создал воображаемую жизнь редкой кра-
соты, насыщенности, исторической обоснованности. Он впи-
тал в себя средневековую тайну темных лесов и древних
обычаев и защищает Средние века во всей их полноте —
вплоть до католической веры. Точно так же он поддался
колдовству британо-римской жизни, которой когда-то жил
его край, и находит странную магию в укрепленных лаге-
рях, мозаичных полах, фрагментах статуй и еще сотне ве-
щей, рассказывающих о тех днях, когда властвовал класси-
цизм и латинский язык был языком его родины. Молодой
американский поэт Фрэнк Белкнап Лонг отлично расска-
зал о богатом содержании и волшебном стиле этого мечта-
теля в сонете «Читая Артура Мейчена»:
Как славен лес осеннею порой,
Тропинки древние в горах петляют,
Между дубрав волшебных убегают
Туда, где вал построен крепостной.
Сверкает ярко солнце в небесах,
И облака в его огне краснеют,
И на земле деревья пламенеют —
Тоска смертельная стоит в лесах.
Я жду, когда поэт из кельтских стран
Расскажет в книге об орлах имперских
И северных делах легионерских,
Мне явленных сквозь золотой туман.
Я жду, чтоб мудрость разделить его
И горе, что из древности пришло.
Из работ мистера Мейчена в жанре литературы ужаса,
наверное, самая знаменитая — «Великий бог Пан» (1894),
в которой рассказывается об удивительном и ужасном экс-
перименте и его последствиях. Молодая женщина благода-
ря операции на головном мозге обретает способность ви-
деть гигантское и чудовищное божество Природы, отчего
сходит с ума и умирает меньше чем через год после опе-
рации. Спустя много лет странная, жутковатая и не похо-
жая на местных детишек Элен Воан объявляется в сель-
ском Уэльсе и как-то странно бродит по лесам. Маленький
мальчик сходит с ума, увидев кого-то или что-то, когда
[ 550 ]
следит за ней, а потом примерно такое же ужасное наказа-
ние настигает юную девушку. Эта тайна странно связана
с римскими сельскими богами, обитавшими в тех местах
и известными по фрагментам античных статуй. Проходит еще
сколько-то лет, и в обществе появляется женщина необыч-
ной, экзотической красоты, которая до смерти пугает своего
мужа, заставляет художника писать немыслимые картины
ведьминских шабашей, насылает эпидемию самоубийств на
мужчин в своем окружении и в конце концов становится
известной как частая посетительница лондонского дна, где
даже самые погрязшие в пороках выродки потрясены ее
гнусностями. Благодаря проницательному сопоставлению
высказываний тех, кто знал эту женщину в разное время,
становится понятно, что она и есть та самая девочка Элен
Воан, которая является дочерью — не от смертного мужчи-
ны — той самой молодой женщины, мозг которой подверг-
ся операции. Она — дочь бога Пана и, в конце концов,
умирает в результате бесконечных перевоплощений, вклю-
чая пол тоже, и извращения изначального закона жизни.
Очарование этого повествования трудно передать. Никто
еще не описывал беспредельный ужас, которым пронизаны
все от первого до последнего параграфы, как мистер Мейчен,
постепенно раскрывающий смысл своих намеков и наблюде-
ний. Мелодрамы он не избежал, да и совпадений у него нема-
ло, которые кажутся нелепыми при более тщательном анали-
зе, однако это сущая безделица в сравнении со зловещим
ведьмовством повествования в целом, и чуткий читатель по-
дойдет к последним фразам с понятным страхом и желанием
повторить слова одного из персонажей: «Это слишком не-
правдоподобно, слишком чудовищно; ничего такого не долж-
но быть в нашем спокойном мире... Нет, приятель, если это
возможно, жизнь на земле станет кошмаром».
Менее знаменитой и менее целостной, чем «Великий
бог Пан», но гораздо более выдержанной в создании атмо-
сферы и выше по художественным достоинствам стала лю-
бопытная и тревожная хроника «Белые люди», в основе
которой дневник или записки маленькой девочки, которую
няня познакомила с запретным колдовством и убивающи-
[551 ]
ми душу обычаями зловещего ведьминского культа — того
культа, слухи о котором крестьяне передают из уст в уста
по всей Западной Европе. Его члены иногда убегают один
за другим в лесную чащу или на пустошь ради отврати-
тельных оргий ведьминских шабашей. Повествование мис-
тера Мейчена, триумф мастерского отбора и сдержанности,
аккумулирует невиданную силу по мере продолжения дет-
ского лепета с упоминанием странных «нимф», «куколок»,
«белых, зеленых, алых обрядов», «букв Акло», «языка Чи-
ан», «игр Мао» и так далее. Обрядам, о которых няня уз-
нала от своей бабушки-колдуньи, она учит трехлетнего ре-
бенка, и безыскусное описание страшных тайн содержит в
себе ужас, смешанный с печалью. Злые чары, отлично из-
вестные антропологам, описываются с детским простоду-
шием. В конце концов, зимним вечером ребенок совершает
колдовское путешествие к старым валлийским холмам, и
это колдовство придает нетронутой природе волшебство,
странность, абсурдные чувства. Подробности путешествия
показаны с поразительной живостью, и даже самый стро-
гий критик признает в повествовании шедевр фантастичес-
кой прозы, с невероятной силой передающий скрытый ужас
и космическую аберрацию. В конце концов ребенок, кото-
рому уже исполнилось тринадцать лет, находит в темной
чаще нечто таинственное и гибельно-прекрасное. В итоге
девочкой завладевает ужас, как предсказано в прологе, но
она вовремя принимает яд. Подобно матери Элен Воан в
«Великом боге Пане», девочка встретила страшное божество.
Ее находят мертвой в черном лесу рядом с непонятной
вещью, которую она отыскала; эта вещь — светящаяся белым
светом статуя римской работы, с которой связаны страш-
ные слухи средневековья и которую теперь разбивают в пыль.
В романе «Три обманщика», чье значение до некоторой
степени снижено подражанием весельчаку Стивенсону, есть
несколько повествований, которые соответствуют высокому
уровню мастерства Мейчена как создателя ужаса. Здесь мы
находим выраженную в наиболее зрелой форме любимую
мысль автора о том, что под горами и скалами дикого Уэльса
живет примитивный низкорослый народ, чьи следы дают ос-
[ 552 ]
нования для многочисленных легенд о феях, эльфах и «ма-
леньком народце». Иногда они виноваты в неожиданных ис-
чезновениях людей и подмене нормальных детей странными
темноволосыми созданиями. Эта тема великолепно изложена
в эпизоде, названном «Повествование о черной печати», в ко-
тором профессор, открыв сходство некоторых знаков на вал-
лийских скалах и на доисторической черной печати из Вави-
лона, делает еще несколько открытий, ведущих его в направ-
лении неведомого и ужасного. Странное описание, сделанное
географом Солинусом в далекой древности, несколько непо-
нятных исчезновений в безлюдных местах Уэльса, дегенерат,
родившийся у матери в сельском районе после того, как она
испытала потрясший ее до глубины души ужас,— все это про-
фессор связывает в единую цепочку, которая может вызвать
страх и отвращение у любого, кто доброжелательно и с ува-
жением относится к человеческой расе. Он берет к себе маль-
чика-идиота, который иногда разговаривает странным, шипя-
щим голосом и подвержен эпилептическим припадкам. Од-
нажды, после ночного припадка в кабинете профессора, там
обнаруживаются неприятные запахи и другие свидетельства
чужеродного присутствия, а вскоре профессор оставляет объ-
емистый документ и идет, чего-то ожидая и панически боясь,
к колдовским холмам. Оттуда он не возвращается, но рядом
с фантастическим камнем в дикой стороне находят его часы,
деньги и кольцо, связанные и завернутые в пергамент, на ко-
тором начертаны те же страшные знаки, что и на черной вави-
лонской печати, и на камне среди валлийских гор.
Объемистый документ объясняет достаточно, чтобы запо-
дозрить самое страшное. Профессор Грегг, сопоставив много-
численные исчезновения в Уэльсе, надпись на камне, описание
древнего географа и черную печать, сделал вывод, что ужасная
раса смуглых существ с незапамятных времен живет под хол-
мами безлюдного Уэльса. Он разгадал послание на черной пе-
чати и доказал, что мальчик-идиот, сын куда более могущест-
венного, чем обычный человек, отца, унаследовал чудовищные
воспоминания и возможности. В ту странную ночь в своем ка-
бинете профессор с помощью черной печати призвал «ужасное
превращение холмов» и пробудил в идиоте ужасы отцовского
[ 553 ]
наследства. Он «видел, как его тело раздулось, словно пузырь,
а лицо почернело...» Потом проявились нечеловеческие по-
следствия, и профессор Грегг познал космический ужас в его
самой страшной форме. Ему предстали жуткие пропасти, и он,
подготовленный этим, отправился туда, где были дикие горы.
Он собирался встретиться с «маленьким народцем», и его до-
кумент заканчивается такой фразой: «Если случится так, что
я не вернусь, то не имеет смысла рассказывать сейчас о моей
ужасной судьбе».
В «Трех обманщиках» есть «Рассказ о белом порошке»,
в котором достигается абсолютная кульминация жуткого
страха. Фрэнсис Лестер, молодой студент юриспруденции,
испытывает нервный срыв из-за уединенного образа жизни
и переутомления и покупает некое снадобье у аптекаря, не
очень-то внимательного к своим лекарствам. Как потом вы-
ясняется, в снадобье есть соль, которая в зависимости от
времени и температуры меняет свои безобидные свойства на
самые ужасные; короче говоря, из нее получается средневе-
ковый vinum sabbati, который принимали во время оргий на
ведьминских шабашах ради жутких перевоплощений и —
если принимали неправильно — невыразимых последствий.
Ни о чем не подозревая, юноша регулярно разводит белый
порошок в стакане воды и пьет после еды, и поначалу поро-
шок как будто идет ему на пользу. Но постепенно его ожив-
шая душа начинает требовать развлечений; он много време-
ни проводит вне дома и очень сильно меняется психологи-
чески. Однажды у него на правой руке появляется странное
мертвенно-бледное пятно, и он возвращается к своему уеди-
нению; в конце концов вовсе перестает выходить из комна-
ты и никого к себе не пускает. Вызванный врач покидает
дом в ужасе, говоря, что он ничем не может помочь. Через
две недели сестра больного, прогуливаясь снаружи, видит в
окне запертой комнаты чудовищное существо, а слуги сооб-
щают, что еда, оставленная у дверей, остается нетронутой.
Переговоры через закрытую дверь ни к чему не приводят,
разве что глухой голос просит всех уйти. Наконец, дрожа-
щая служанка сообщает нечто ужасное. Потолок в комнате,
которая расположена под комнатой Лестера, покрыт жуткой
I 554 ]
черной слизью, а на кровати целая лужа этой нечисти. Док-
тор Габерден, вынужденный прийти еще раз, ломает дверь в
комнату юноши и без остановки бьет железной палкой об-
наруженное там полуживое существо, которое представляет
собой «черную вонючую массу, не твердую и не жидкую,
разлагающуюся на глазах, меняющуюся и растекающуюся».
Горящие точки посередине напоминают глаза, и, прежде чем
умереть, существо поднимает нечто вроде руки. Вскоре врач,
не в силах забыть то, что он видел, умирает на пути в Аме-
рику, где он намеревался начать новую жизнь.
Мистер Мейчен возвращается к демоническому «народ-
цу» в «Красной руке» и «Сверкающей пирамиде»; и в «Ужа-
се», истории военного времени, он, сохраняя убедительную
таинственность, пишет о том, как сказывается отказ совре-
менного человека от духовности на земных тварях, которые
начинают сомневаться в его превосходстве и объединяются
ради его уничтожения. Весьма изысканная и переходящая
от ужаса к настоящей мистике — история о Граале под на-
званием «Великое возвращение», написанная тоже во время
войны. Слишком хорошо известен, чтобы еще что-то о нем
говорить, рассказ «Лучник», который вновь и убедительно
вызывает к жизни популярную легенду об «ангелах Мон-
са» — призраках английских лучников, сражавшихся при
Креси и Азенкуре, которые в 1914 году пришли на помощь
теснимым полкам «старых негодяев» Англии.
Менее напористый, чем мистер Мейчен, в передаче беспре-
дельного ужаса, однако гораздо более тяготеющий к идее о
том, что потусторонний мир постоянно влияет на наш мир,—
вдохновенный и плодовитый Алджернон Блэквуд, среди мно-
гочисленных и неровных работ которого есть великолепные
образцы в жанре литературы ужаса. Даже речи не может идти
о сомнениях в даровании мистера Блэквуда, ибо еще никто
с таким искусством, серьезностью и детальной точностью не
передавал обертоны некоей странности в обычных вещах и
происшествиях, никто со столь сверхъестественной интуицией
не складывал деталь к детали, чтобы вызвать чувства или ощу-
щения, помогающие преодолеть переход из реального мира в
нереальный мир или в видения. Не очень владея поэтическим
[ 555 ]
колдовством, он все же является бесспорным мастером сверхъ-
естественной атмосферы и умеет облечь в нее даже самый
обыкновенный психологический фрагмент. Лучше других он
понимает, что чувствительные, утонченные люди всегда живут
где-то на границе грез и что разницы между образами, создан-
ными реальным миром и миром фантазий, нет почти никакой.
Менее значительные работы мистера Блэквуда портят
морализаторство, случающиеся безвкусные украшательства,
упрощенность сверхъестественного, когда оно благожелатель-
но к людям, и использование расхожего жаргона современного
оккультизма. Недостатком его более серьезных работ является
многословность, причина которой в чрезмерной сложности за-
мысла, воплощению которого мешает несколько прямолиней-
ный журналистский стиль, лишенный магии, цвета, живости,
ведь таким стилем не передашь некоторые ощущения, тем
более нюансы сверхъестественного. Но, несмотря на все это,
главные произведения мистера Блэквуда достигают класси-
ческого уровня и пробуждают как никакие другие страх перед
огромностью чужеродных сфер и чужеродного бытия.
Почти бесконечное число работ мистера Блэквуда вклю-
чает и романы, и рассказы, причем рассказы иногда бывают
совершенно не зависимыми, а иногда объединенными в се-
рии. В первую очередь надо упомянуть «Ивы», где парочка
путешественников, к своему ужасу, сталкивается с неведо-
мыми существами, живущими на островке на Дунае. Здесь
строгое искусство мистера Блэквуда достигает своих высот,
и впечатление создается повествованием без единого лиш-
него параграфа и единой фальшивой ноты. Еще одно силь-
ное, но не выдержанное до конца сочинение — «Вендиго»,
где нам показывают ужасные свидетельства существования
лесного демона, о котором по вечерам шепчутся дровосе-
ки Северных лесов. То, как некоторые следы рассказывают
о невероятных вещах, воистину триумфальное достижение
мастера. В «Случае в арендованном доме» нас пугают некие
страшные существа, вызванные колдуном из черного про-
странства, а «Слушатель» рассказывает об ужасном пси-
хическом наследстве человека, умершего в старом доме от
проказы. В сборнике «Невероятные приключения» есть не-
[ 556 ]
сколько рассказов, которые можно считать лучшими из до
сих пор написанных автором, в которых речь идет о диких
ночных обрядах на вершинах холмов, о тайном и ужасном,
существующем в реальной природе, о немыслимых безднах
под египетскими песками и пирамидами; все это написано
со вкусом и пониманием, а ведь будь автор чуть грубее — и
его повествование могло бы вызвать лишь смех. Некоторые
из включенных в книгу произведений вряд ли можно на-
звать рассказами или историями, скорее, это иследования в
области неуловимых впечатлений и полузабытых снов. Сю-
жет не столь важен, ибо здесь царство атмосферы.
«Джон Сайленс — непревзойденный врач» — книга, со-
стоящая из пяти повестей, в каждой из которых триумфально
выступает один персонаж. Несколько снижают уровень этой
прозы черты популярной детективной истории, ибо доктор
Сайленс принадлежит к тем добрым гениям, которые исполь-
зуют свои замечательные способности во благо достойных
людей, попавших в беду, но все равно среди этих повестей
есть прекрасные работы, выразительные и живые. Первая по-
весть «Психическое нашествие» рассказывает о том, что по-
разило чуткого автора в доме, в котором когда-то творились
черные дела, и об уничтожении множества демонов. «Древ-
ние чары», наверное лучшая повесть в этой книге, дает почти
завораживающе жизненное описание старого французского
города, где как-то раз все жители в обличье кошек принимали
участие в нечестивом шабаше. В «Огненной Немезиде» некое
ужасное существо появляется из свежепролитой крови, а в
«Тайном культе» речь идет о немецкой школе, в которой про-
цветал сатанизм и еще долго сохраняется зловещая атмосфе-
ра. «Собачья стоянка» — повесть об оборотне, однако подпор-
ченная морализаторством и оккультизмом.
Слишком утончены для жанра литературы ужаса, но по-
настоящему значительны как произведения художественной
литературы в целом такие изысканные фантазии, как «Джим-
бо» и «Кентавр». Мистер Блэквуд достигает в этих романах
максимального приближения к неуловимой субстанции гре-
зы и производит настоящие разрушения на принятых грани-
цах между реальностью и вымыслом.
[ 557 ]
Непревзойденным в создании чистой, поющей прозы, а
также в создании великолепного душного мира радужных
экзотических видений был и остается Эдвард Джон Мор-
тон Драке Планкетт, восемнадцатый барон Дансейни, чьи
рассказы и коротенькие пьесы составляют, по сути, уни-
кальное явление в нашей литературе. Лорд Дансейни при-
надлежит к странному миру фантастической красоты и на-
всегда отдан борьбе с грубостью и уродством повседневности.
Его точка зрения по-настоящему космическая, даже если
сравнивать его произведения с литературными произведе-
ниями не только настоящего, но и прошлого. Он так же,
как По, чуток к драматическому элементу прозы и пони-
мает важность отдельных слов и деталей, но гораздо лучше
экипирован с точки зрения риторики, ибо сумел вырабо-
тать простой, лирический стиль на основе Библии короля
Иакова, и с поразительной убедительностью вложил свою
лепту чуть ли не во все европейские мифы и легенды, творя
сложный, или эклектичный, фантастический цикл, в кото-
ром на равных, не ущемляя друг друга, в идеальной гармонии
соединены европейская палитра, эллинистическая форма,
тевтонская мрачность и кельтская тоска. В большинстве слу-
чаев Дансейни придумывает свои страны — «за Востоком»
или «на краю мира». Его система оригинальных имен и
названий, которая укоренена в классической, восточной или
другой почве, великолепна своей многозначностью и поэ-
тичностью: Аргимен, Бефмоора, Полтарнис, Каморак, Илю-
риэль, Сардатрион.
Скорее красота, чем ужас, — лейтмотив творчества Дан-
сейни. Ему нравится живой зеленый цвет жадеита и мед-
ных куполов и изысканное сияние закатных лучей солнца
на слоновой кости минаретов в придуманных им городах.
Юмор и ирония довольно часто соединяются с некоторым
цинизмом, и о его вещах не скажешь, что они наивны. Как
мастер триумфальной нереальности, он не может избежать
космического ужаса, который позволяет нам назвать его
автором литературы ужаса. Дансейни нравится хитро и ловко
намекать на чудовищные вещи и неслыханные своды, как
это делается в волшебной сказке. В «Книге чудес» мы чи-
[ 558 ]
таем о Хло-Хло, гигантском идоле-пауке, который не все
время проводит дома; и о том, что пугает Сфинкса в лесу;
и о воре Слите, который прыгает с края земли, увидев свет
и зная, кто зажег его; и о гиббелинах-людоедах, которые
живут в зловещей башне и охраняют сокровище; и о гно-
лах, которые живут в лесу и от которых не так-то легко
улизнуть; о городе Никогда и глазах, которые следят за
всем из Глубин, и о многом другом. «Рассказы мечтателя»
рассказывают о тайне, которая изгнала мужчин Бефмооры
в пустыню; об огромных воротах Пердондариса, выточен-
ных из единого куска слоновой кости; о путешествии не-
счастного старого Билла, чей капитан проклял команду и
посещал отвратительные острова, чуть ли не на глазах под-
нимавшиеся из моря, на которых стояли зловещие домиш-
ки с жуткими, невиданными окнами.
Многие из пьес Дансейни насыщены сверхъестествен-
ным ужасом. В «Богах гор» семеро бродяг заявляют о себе
как о воплощениях зеленых идолов на дальней горе и на-
слаждаются роскошью и почетом в городе, где почитают
этих идолов, пока там не узнают, что настоящие идолы
покинули свое место. О весьма нескладном зрелище им со-
общили в сумерках: «...гора не должна гулять вечером»; и
в конце концов, когда они ждут труппу танцоров, то обра-
щают внимание, что те идут как будто тяжелее, чем ходят
танцоры. Действие продолжается, и самонадеянных нечес-
тивцев превращают в зеленые жадеитовые статуи те самые
шагающие статуи, на чью святость они посягнули. Однако
сюжет не самое большое достоинство этой замечательной
и убедительной пьесы. Все эпизоды выписаны с потрясаю-
щим мастерством, так что целое представляет собой один
из важнейших вкладов современности не только в драма-
тургическую литературу, но и в литературу вообще. «Ночь
в таверне» рассказывает о четырех ворах, которые украли
изумрудный глаз Клеша, чудовищного индуистского бога.
Они завлекают в свою комнату и убивают трех священно-
служителей, которые должны были им отомстить и напали
на их след, однако ночью Клеш сам приходит за своим
глазом, забирает его и уходит, вызывая каждого из воров
[ 559 ]
во тьму для неизвестного наказания. В «Смехе богов» по-
казан обреченный город, который находится на краю джун-
глей, и призрачный лютнист слышит только тех, кто дол-
жен умереть (ср. призрачный звук клавикордов Алисы в
«Доме о семи фронтонах» Готорна); а во «Врагах короле-
вы» пересказывается анекдот Геродота о том, как мститель-
ная принцесса приглашает своих врагов на пир в подземе-
лье, которое затапливается Нилом. Однако никакой пере-
сказ не в силах передать даже малую толику всевластных
чар лорда Дансейни. Его фантастические города и неслыхан-
ные обычаи описаны с той уверенностью, которая отличает
мастера, и мы трепещем, словно сами принимаем участие
в его тайных мистериях. Для человека, одаренного богатым
воображением, он — талисман и ключ, открывающий бога-
тые сокровищницы грез и фрагментарных воспоминаний;
так что мы думаем о нем как о поэте, который из любого
читателя творит поэта.
Совершенно не похожим на лорда Дансейни, но одарен-
ным почти дьявольской силой вызывать ужас, слегка отсту-
пая от прозаической повседневности, является ученый муж
Монтегю Родс Джеймс, ректор Итонского колледжа, извест-
ный антикварий и признанный авторитет, когда речь идет о
средневековых манускриптах и истории церковной архитек-
туры. Доктор Джеймс, издавна любивший рассказывать таин-
ственные истории на Рождество, постепенно стал писателем
первого ранга, выработав свои оригинальные стиль и метод,
служащие примером для большого числа его учеников.
Искусство доктора Джеймса, вне всяких сомнений, не слу-
чайно, и в предисловии к одному из своих сборников автор
сформулировал три основных правила сочинения об ужасном.
История о привидениях, как он считает, должна происходить
в знакомых декорациях современного мира, чтобы быть ближе
к читателю с его жизненным опытом. В феномене сверхъесте-
ственного, кроме того, должно быть заложено зло, а не добро,
поскольку автор собирается вызвать у читателя в первую оче-
редь страх. И наконец, нужно тщательно избегать patois^ ок-
1 Местный говор (фр.).
[ 560 ]
культизма или псевдонауки, иначе очарование случайного
правдоподобия исчезнет в неубедительном педантизме.
Осуществляя на практике свои теоретические установки,
доктор Джеймс раскрывает тему в легкой, часто разговорной
манере. Создавая иллюзию повседневности, он вводит сверхъ-
естественные элементы осторожно и постепенно, окружая их
обыденными прозаическими деталями, а иногда парой штри-
хов из своей средневековой учености. Осознавая тесную связь
между современным сверхъестественным феноменом и тради-
цией, он обычно использует отдаленных исторических пред-
шественников описываемых им событий, имея в таких случаях
возможность применить свои знания прошлого, а также спо-
собность архаизировать речь и колорит. Любимая сцена в ис-
ториях Джеймса — какой-нибудь старый собор, который автор
может описать с профессиональной дотошностью.
В повествованиях доктора Джеймса нередко случаются
насмешливые виньетки и портреты с натуры, которые в его
опытных руках служат для усиления главного элемента и
совсем их не портят, как это случилось бы у менее искус-
ного мастера. Предлагая новый тип привидения, он далеко
уходит от привычной готической традиции, ибо там боль-
шинство привидений были бледными и величественными
и об их присутствии узнавали, лишь увидев их, а призрак
Джеймса тощий, маленький и волосатый — медлительное
адское страшилище, нечто среднее между человеком и зве-
рем, — и к нему обычно сначала прикасаются, а уж потом
его видят. Иногда зрелище бывает еще более эксцентрич-
ным — штука фланели с паучьими глазами или невидимое
существо, которое заворачивается в простыни и показывает
лицо из мятой ткани. Доктор Джеймс владеет, и это оче-
видно, научными познаниями в области нервной системы
человека и его эмоций и знает, как соотнести утверждение,
фантазию и тонкие предположения, чтобы получить наи-
лучший результат. Ему больше удаются события и декора-
ции, чем атмосфера, и нужные чувства он вызывает у чи-
тателей, обращаясь не к чувствам, а к разуму. Конечно же,
этот метод, с потерями в ярких кульминациях, имеет свои
недостатки так же, как достоинства, и многие будут скучать
[561]
по напряжению, которого такие писатели, как Мейчен, до-
биваются с помощью слов и декораций. Однако обвинение
в скуке можно предъявить лишь немногим рассказам. Как
правило, лаконичного и искусного разворачивания сверхъ-
естественных событий бывает достаточно для пробуждения
у читателя желанного ужаса.
Рассказы мистера Джеймса объединены в четыре ма-
леньких сборника: «Рассказы антиквария о привидениях»,
«Новые рассказы антиквария о привидениях», «Тощий при-
зрак и другие» и «Предостережение любопытному». У него
есть еще милая детская фантазия «Пять кувшинов», в кото-
рой действуют свои сверхъестественные существа. Из напи-
санного мистером Джеймсом трудно выбрать самое люби-
мое или, скажем, типическое, хотя у каждого читателя, не-
сомненно, свои пристрастия в зависимости от темперамента.
«Граф Магнус», безусловно, один из лучших рассказов,
изображает подлинную — тревожную и неопределенную —
Голконду. Мистер Враксолл — английский путешественник
середины девятнадцатого столетия — прибывает в Швецию,
чтобы собрать материал для книги. Постепенно его заинте-
ресовывает древний род де ла Гарди, живший недалеко от
деревни Рабак, и он начинает изучать все, что о нем извест-
но, а в результате этих занятий его особенно завораживает
фигура строителя манора, некоего графа Магнуса, о котором
ходят страшные и странные слухи. Граф, который жил в на-
чале семнадцатого столетия, был жестоким хозяином, зна-
менитым своими наказаниями браконьеров и провинивших-
ся арендаторов. Его жестокость вошла в поговорку, а после
его смерти и погребения в гигантском мавзолее, построен-
ном рядом с церковью, стали распространяться темные слу-
хи о странных появлениях графа — как в случае с двумя
крестьянами, которые ночью охотились на его территории
через сто лет после его смерти. Наутро священник нашел
обоих, но один обезумел, а другой умер, и его лицо было
ободрано до костей.
Мистер Враксолл слушает истории, которые ему расска-
зывают, и неожиданно узнает о Черном паломничестве графа,
паломничестве в Хоразин, что в Палестине, то есть в один из
[ 562 ]
городов, проклятых Господом, в котором, как говорят старые
священники, родился Антихрист. Никто не смеет даже на-
мекнуть на то, что представляло собой Черное паломничество
и что за странное существо привез с собой, вернувшись, граф.
Тем временем мистера Враксолла охватывает желание иссле-
довать мавзолей графа Магнуса, и наконец он получает разре-
шение войти в него, но в сопровождении дьякона. Там обна-
руживаются несколько надгробий и три медных саркофага,
один из которых принадлежит графу. По краю саркофага вы-
бито несколько сцен, включая ужасное преследование, — ис-
пуганного человека преследует в лесу приземистое существо
с щупальцами осьминога, выполняя приказ высокого челове-
ка в плаще, который стоит на вершине ближнего холма. На
саркофаге предусмотрены три массивных железных замка, но
один валяется на полу и напоминает путешественнику о ме-
таллическом клацанье, которое он слышал за день до посеще-
ния мавзолея, когда шел мимо и думал о возможной встрече
с графом Магнусом.
Чары мистера Враксолла сыграли свою роль, и он полу-
чил ключ от мавзолея для повторного визита, уже в одиночку,
во время которого находит второй открытый замок. На сле-
дующий день, то есть в последний день пребывания в Рабаке,
он вновь идет в мавзолей, чтобы попрощаться с мертвецом.
Вновь он думает о том, что неплохо бы повидаться с графом,
и, с ужасом видя, что последний замок на саркофаге открыва-
ется, падает на пол, а крышка медленно, со скрипом поднима-
ется, бежит прочь из мавзолея, в панике забыв запереть дверь.
Возвращаясь в Англию, путешественник ощущает нечто
странное в отношении попутчиков, когда плывет на кораб-
ле. Фигуры в плащах внушают ему беспокойство, и он чув-
ствует, что за ним постоянно следят. Из двадцати восьми
пассажиров, которых он насчитал на корабле, только двад-
цать шесть появляются за обеденным столом, а двое не
приходят никогда — высокий мужчина в плаще и его спут-
ник, что пониже ростом и тоже закутанный в плащ. Закан-
чивая морское путешествие в Гарвиче, мистер Враксолл де-
лает попытку сбежать в закрытом экипаже, но на перекрестке
вновь видит две знакомые фигуры. Наконец он поселяется
[ 563 ]
в маленьком деревенском домике и все свое время посвя-
щает торопливым записям. На второе утро его находят мерт-
вым, и во время следствия семь присяжных заседателей
падают в обморок, поглядев на труп. Дом, в котором он
остановился, стоит пустой, а когда его сносят через полве-
ка, то находят в забытом шкафу записи.
В «Сокровище аббата Томаса» английский антикварий
разгадывает шифр на окнах эпохи Ренессанса и находит
золото, припрятанное в углублении в стенке колодца, рас-
положенного во дворе немецкого аббатства. Однако хитро-
умный владелец клада приставил к нему охрану, и нечто
в черном обхватывает руками шею искателя клада так, что
тому приходится отказаться от поисков и призвать священ-
ника. После этого каждый вечер искатель клада ощущает
чье-то присутствие и чувствует жуткую вонь за дверью сво-
ей комнаты в отеле, пока наконец священник при свете дня
не ставит обратно камень, закрывающий вход в подземную
сокровищницу,— из которой кто-то выходил по ночам, что-
бы отомстить за поиски золота старого аббата Томаса. За-
кончив работу, священник обращает внимание на стран-
ную, похожую на лягушку, резную надпись на старинной
крышке колодца и узнает латинское выражение: «Deposi-
tum custodi», что означает: «Храни, что поручено тебе».
Из других замечательных рассказов Джеймса назовем
«Скамейки в кафедральном соборе», в котором странное рез-
ное изображение каким-то образом оживает, чтобы отомстить
за продуманное убийство старого декана его честолюбивым
преемником; «Ох, свистни, и я приду» — о некоем ужасе, яв-
ляющемся, стоит дунуть в свисток, найденный в руинах сре-
дневекового собора, и «Случай из истории собора» — о древ-
нем захоронении под разобранной кафедрой и о демоне, кото-
рый наводит на всех ужас и заражает чумой. Доктор Джеймс,
хоть у него и легкий стиль, пробуждает настоящий страх в его
наиболее пугающем виде, и, несомненно, является одним из
немногих настоящих мастеров в своем мрачном крае.
Для тех, кто получает удовольствие, строя всякие пред-
положения о будущем, повествование о сверхъестествен-
[ 564 ]
ном ужасе представляет определенный интерес. Хоть ему
и противостоит высокая волна трудолюбивого реализма, ци-
ничного легкомыслия и искушенного разочарования, оно
получает поддержку от параллельной волны растущего мис-
тицизма, рожденного благодаря реакции оккультизма и ре-
лигиозного фундаментализма на материалистические откро-
вения, и от фантазии, пробужденной благодаря современ-
ной науке, которая расширила пространство и уничтожила
барьеры, дав нам атомную химию, быстро развивающуюся
астрофизику, теорию относительности и попытки проник-
нуть в тайны биологии и человеческой мысли. Скоро то,
что мы защищаем, будет иметь преимущество; поскольку
даже сегодня, несомненно, больше радушия выказывается
сочинениям о сверхъестественном, чем, скажем, лет тридцать
назад, когда лучшие произведения Артура Мейчена упали
на камни суровых и самоуверенных девяностых. Амброз
Бирс, почти неизвестный в свое время, теперь получил все-
общее признание.
Однако мы ни в каких направлениях не будем искать
поражающие воображение мутации. В любом случае баланс
тенденций сохранится; и пока мы закономерно ожидаем
улучшения техники письма, у нас нет причин думать, что
положение жанра литературы ужаса в пределах художест-
венной литературы как-то изменится. Это узкая, но важная
ветвь человеческого самовыражения, и потому она будет
востребована лишь небольшой аудиторией читателей с очень
чуткой восприимчивостью. Какой бы универсальный ше-
девр завтрашнего дня ни появился, рожденный иллюзией
или ужасом, его примут благодаря высокому мастерству, а
не симпатичной теме. И все же кто скажет, что черная те-
матика является неодолимым препятствием? Сверкающая
красотой чаша Птолемеев была выточена из оникса.
ГРИБЫ С ЮГГОТА
1. КНИГА
В квартале возле пристани, во мгле
Терзаемых кошмарами аллей,
Где призраки погибших кораблей
Плывут, сливаясь с дымкой, по земле,
Мой взгляд остановился на стекле
Лачуги, превращенной в мавзолей
Старинных книг — десятки штабелей
Пылились подле стен и на столе.
С волнением шагнув под низкий свод,
Одну из книг раскрыл я наугад,
Но с первых строк меня швырнуло в пот,
Как если бы я принял сильный яд.
Я в страхе огляделся — дом был пуст.
И только смех слетал с незримых уст.
[ 566 ]
2. ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ
Заветный том за пазухой держа
И сам как будто бесом одержим,
Я мчался, озираясь и дрожа,
По грязным и разбитым мостовым.
Из затхлой глубины кирпичных ниш
За мной следили окна. В вышине
Маячили громады черных крыш —
От вида их тоскливо было мне.
Зловещий смех по-прежнему звучал
В моем воображении больном,
И, думая о томе, я гадал,
Какие бездны зла таятся в нем.
Меж тем вдали все топот раздавался,
Как если бы за мною кто-то гнался!
3. КЛЮЧ
Я все никак опомниться не мог
От странных слов, чей тон был столь суров,
А потому, взойдя на свой порог,
Был бледен — и закрылся на засов.
Со мной был том, а в нем — заветный путь
Через эфир и тот святой заслон,
Что скрыл от нас миров запретных жуть
И сдерживает натиски времен.
В моих руках был ключ к стране видений —
Закатных шпилей, сумеречных рощ,
Таящихся за гранью измерений,
Земных законов презирая мощь...
Пока я бормотал оторопело,
Окно мансарды тихо заскрипело.
[ 567 1
4. УЗНАВАНИЕ
И вновь вернулся тот блаженный час,
Когда — еще ребенком — я забрел
В лощину, где дремал могучий вяз
И тени населяли мглистый дол.
В плену растений, как и в прошлый раз,
Томился символ, врезанный в престол
В честь Безымянного, кому с террас
Века назад кадили чадом смол.
На алтаре покоился скелет...
Я понял, что мечтам моим конец.
Что я не на Земле в кругу планет,
Но на коварном Югготе. Мертвец
Исторгнул стон, за всех живых скорбя,
И в бледной жертве я узнал — себя!
5. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Дух объявил, что он меня возьмет
В то место, где когда-то был мой дом,
В чудесный край на берегу морском,
Где высится сверкающий оплот.
К нему крутая лестница ведет
С перилами из мрамора. Кругом
Тьма куполов и башен, но пером
Живописать все это — кто рискнет?
Поверив искусителя речам,
Я вслед за ним поплыл через закат
Рекой огня вдоль золотых палат
Богов, душимых страхом по ночам.
Потом — сплошная ночь и моря плач.
«Ты жил здесь, — молвил дух, — когда был зряч!»
[ 568 ]
6. ЛАМПАДА
В пещере, где служили Сатане;
Куда ходы нечистые вели,
Прорытые исчадьями земли;
Где символы виднелись на стене,
Чей сложный смысл постичь, увы, не мне,
Старинную лампаду мы нашли.
Ее латунь сверкала и в пыли,
Остатки масла плавали на дне.
Нарушив сорока веков запрет,
Мы свой трофей из праха извлекли
И к темным каплям спичку поднесли,
Гадая, вспыхнет масло или нет.
Лампада занялась — и сонм теней
Возник в дрожащем зареве над ней!
7. ХОЛМ ЗАМАНА
Зеленый склон лесистого холма
Взметнулся над старинным городком
В том месте, где шатаются дома
И колокол болтает языком.
Две сотни лет — молва на всех устах
О том, что на холме живет беда,
О туловище, найденном в кустах,
О мальчиках, пропавших без следа.
Стоял на склоне хутор, но и тот
Исчез, как испарился. Почтальон
Сказал об этом в Эйлсбери. Народ
Сбегался поглазеть со всех сторон.
И слышалось: «Почтарь-то, видно, врет,
Что видел у холма глаза и рот!»
[ 569 ]
8. ПОРТ
В десятке миль от Аркхэма я влез
На скальную гряду вдоль Бойнтон-Бич,
Спеша долины Инсмута достичь,
Пока закат не обагрил небес.
На синей глади — зыбок и белес —
Виднелся парус. Не могу постичь,
Чем он так ужаснул меня, что клич
В моих устах остался без словес.
Я вспомнил древний инсмутский девиз:
«Уходим в море!» — и последний луч
Озолотил громады сонных круч,
Откуда столько раз глядел я вниз.
Вдали простерся город — море крыш.
Но странно — в нем царили мрак и тишь.
9. ДВОР
Я помнил этот город с давних пор —
Рассадник скверны, где безродный сброд
Колотит в гонги и молитвы шлет
Чужим богам из чрева смрадных нор.
Колдобин сторонясь и нечистот,
Меж стен гнилых я крался, словно вор,
Потом свернул в какой-то темный двор,
Надеясь, что застану в нем народ.
Но двор был пуст, и проклял я тот час,
Когда нашел дорогу в эту глушь.
Вдруг двадцать окон осветилось враз,
И в них замельтешили — что за чушь! —
Танцующие толпы мертвецов,
Все как один — без рук и без голов!
[ 570 ]
10. ГОЛУБЯТНИКИ
Мы шли через трущобы. Грех, как гной,
Коробил кладку стен, и сотни лиц
Перекликались взмахами ресниц
С нездешними творцом и сатаной.
Вокруг пылало множество огней,
Повсюду колотили в барабан,
И с плоских крыш отряды горожан
Пускали в небо черных голубей.
Я знал, что те огни чреваты злом,
Что птицы улетают за Предел,
Но с чем они вернутся под крылом —
О том я даже думать не хотел.
И каждый испытал священный страх,
Увидев то, что было в их когтях!
11. КОЛОДЕЦ
Сет Этвуд в свои восемьдесят лет
Затеял рыть колодец у ворот.
На пару с юным Эбом старый Сет
Трудился дни и ночи напролет.
Мы думали — одумается дед,
Но вышло все как раз наоборот:
Эб тронулся, а Сет дал задний ход
И сам себя отправил на тот свет.
Как только был закопан дедов гроб,
Мы бросились к колодцу — зла вине, —
Но в нем нашли лишь ряд железных скоб,
Терявшийся в зловещей глубине.
И сколь веревка ни была б длинна,
До дна не доставала ни одна!
[571]
12. НАСЛЕДНИК
Кто шел в Зоар, выслушивал совет:
Не пользоваться бригсхильской тропой,
Где старый Воткинс, вздернутый толпой,
Оставил по себе кошмарный след.
Отправившись туда, я увидал
Плющом увитый домик под горой
И вздрогнул — он смотрелся как жилой,
Хотя и столько лет пропустовал.
Пока я наблюдал, как меркнет день,
Из верхнего окна донесся вой.
Я поднял взор — в окне мелькнула тень,
И я помчался прочь, едва живой.
Будь проклят этот дом с его жильцом —
Животным с человеческим лицом!
13. ГЕСПЕРИЯ
Заря, в морозной дымке пламенея
Над шпилями и скатами строений,
В страну заветных грез и настроений
Зовет меня, и я слежу, бледнея,
За тем, как облака — то каменея,
То истончаясь в череде вращений —
Претерпевают сотни превращений,
Одно другого краше и чуднее.
Гесперия — страна зари вечерней.
Там время начинает свой отсчет,
Туда от века избранных влечет
Из дольних сфер, что созданы для черни.
Влечет неудержимо, но увы! —
Туда не попадем ни я, ни вы.
[ 572 ]
14. ЗВЕЗДОВЕЙ
В тот час, когда зальется соловей
И за окном затеплится свеча,
По улицам, сухие листья мча,
Гуляет звездный ветер — звездовей.
Печной дымок, послушный лишь ему,
Творит за пируэтом пируэт.
Он вторит траекториям планет,
А с юга Фомальгаут сверлит тьму.
В такую ночь поэты узнают
Немало тайн о югготских грибах
И о цветах, что в сказочных садах
На континентах Нитона растут.
Но все, что в эту ночь приснится им,
Уже к утру развеется как дым.
15. АНТАРКТОС
В глубоком сне поведала мне птица
Про черный конус, что стоит во льдах
Один как перст. Над ним пурга глумится,
На нем лежит тысячелетий прах.
Та часть его, что подо льдом таится,
В былые дни внушала Древним страх.
Теперь о ней не помнит и Денница,
Единственная гостья в тех краях.
Иной смельчак, пройдя через невзгоды
Ледового пути — мороз, буран, —
Сказал бы: «Что за странный жест природы —
Создать такой неслыханный курган!»
Но горе мне, узревшему во сне
Взгляд мертвых глаз в хрустальной глубине!
[ 573 1
16. окно
В старинном доме с лестницей витой,
Где жили мои прадеды, одно
Манило и влекло меня — окно,
Заделанное каменной плитой.
В плену у грез, я с детства жил мечтой —
Узнать, какой секрет хранит оно,
И часто подходил к нему. Темно
И пыльно было в комнате пустой.
Лишь много лет спустя в свой уголок
Я пару камнетесов пригласил.
Они трудились, не жалея сил,
Но, сделав брешь, пустились наутек.
А я, взглянув в проем, увидел в нем
Тот мир, где я бывал, забывшись сном.
17. ПАМЯТЬ
В огнями звезд разубранной ночи
Дремала степь, вся в лагерных кострах,
Чьи языки, в стада вселяя страх,
Лизали мрак, остры и горячи.
На юге — там, где степь во всю длину
Ныряла вниз, — темнел зигзаг стены,
Как будто некий змей из глубины
Там камнем обратился в старину.
— Куда попал я и каким путем? —
Метался я, судьбу свою кляня.
Вдруг чья-то тень, поднявшись над костром,
По имени окликнула меня.
Приблизившись, я встретил мертвый взгляд.
Зачем я пил надежд напрасных яд?!
[ 574 ]
18. ЙИНСКИЕ САДЫ
За той стеной, чьих лет никто не счел,
Чьи башни поросли седыми мхами,
Лежат сады с нарядными цветами,
С порханьем птиц, и бабочек, и пчел.
Там стаи цапель дремлют над прудами
И царственные лотосы цветут,
Там звонкие ручьи узоры ткут
Среди деревьев с яркими плодами.
Так думал я, наивно веря снам,
В которых уж не раз случалось мне
Приблизиться к внушительным вратам
В той исполинской каменной стене.
И вот я у стены — но где же вход?
Вы мне солгали, сны! В ней нет ворот!
19. КОЛОКОЛА
Из года в год, в часы ночного бденья,
Я слышал колокольный перезвон,
Протяжный и глухой. Казалось, он
Заоблачного был происхожденья.
Среди полузабытых грез и снов
Искал я ключ к разгадке этой тайны
И, думается, вспомнил не случайно
Шпиль в Инсмуте и белых чаек зов.
Но как-то в марте шум дождя ночного
Взбодрил мне память, где царила мгла,
И я припомнил, словно сон бредовый,
Ряд башен, а на них — колокола.
И вновь раздался, звукам ливня вторя,
Знакомый звон — со дна гнилого моря!
[ 575 ]
20. НОЧНЫЕ БЕСТИИ
Какие подземелья их плодят —
Рогатых черных тварей, чьи тела
Влачат два перепончатых крыла,
А хвост — двуострый шип, в котором яд?
Они меня цепляют и летят
В миры, где торжествуют силы зла,
Где разум обволакивает мгла...
Их когти и щекочут, и язвят.
Кривые пики Тока одолев,
Мы с лету низвергаемся на дно
Геенны — там есть озеро одно,
Где часто дремлют шогготы, сомлев.
И так из ночи в ночь, и нет конца
Визитам этих бестий без лица!
21. НЬЯРЛАТХОТЕП
Он объявился под конец времен —
Египта сын, высок и смуглолиц.
Пред ним феллахи простирались ниц,
Цвет ризы его был закату в тон.
К нему стекался люд со всех сторон,
Охочий до пророчеств и чудес,
И даже дикий зверь, покинув лес,
Спешил к Ньярлатхотепу на поклон.
Все знали, что настал последний час,
И было так — сперва ушли моря,
Потом разверзлась суша, и заря
Скатилась на оплоты смертных рас.
В финале Хаос, вечное дитя,
С лица Вселенной Землю стер, шутя.
[ 576 ]
22. АЗАТОТ
Я вторгся с вездесущим бесом в паре
Из мира измерений — за Предел,
Туда, где нет ни времени, ни твари,
Но только Хаос, бледен и дебел.
Непризнанный ваятель мирозданья,
Он быстро и бессвязно бормотал
Какие-то глухие заклинанья
И сонм крылатых бестий укрощал.
В его когтях надрывно голосила
Бесформенная флейта в две дыры —
Не верилось, что в звуках этих сила,
Которой покоряются миры.
«Я есмь Его Глашатай!» — дух съязвил
И божеству затрещину влепил.
23. МИРАЖ
Не знаю, есть ли он на самом деле,
И где — на небесах иль на земле —
Тот край, которым грежу с колыбели,
Седых столетий тонущий во мгле.
Закрыв глаза, я вижу цитадели,
И ленты рек, и церковь на скале,
И переливы горней акварели
Точь-в-точь как на закате в феврале.
Я вижу заболоченные дали,
Слежу за тенью птичьего крыла
И слышу звон, исполненный печали,
Со стороны старинного села.
Но где тот чародей, что скажет мне,
Когда я был — иль буду? — в той стране?
19 Тварь
I 577 ]
24. КАНАЛ
В одном из снов я посетил район,
Где вдоль домов, ограбленных нуждой,
Тянулся ров, заполненный водой,
Густой, как кровь, и черной, как гудрон.
От вялых струй дух тлена исходил,
Стесняя грудь предчувствием беды,
И лунный свет сочился на ряды
Пустых жилищ с осанкою могил.
Ни стук шагов, ни скрип оконных рам
Не нарушали мрачной тишины —
Был слышен только мерный плеск волны,
Уныло льнущей к мертвым берегам.
С тех пор, как мне приснился этот сон,
Меня терзает мысль: не явь ли он?
25. СЕН-ТОУД (СОБОР СВЯТОЙ ЖАБЫ)
«Сен-тоудского звона берегись!» —
Услышал я, ныряя в тупики
И переулки к югу от реки,
Где легионы призраков вились.
Кричал одетый в рубище старик,
Который в тот же миг убрался прочь,
А я направил шаг в глухую ночь,
Не ведая, что значил этот крик.
Я шел навстречу тайне и дрожал,
Как вдруг (я было принял их за бред)
Еще два старца каркнули мне вслед:
«Когда пробьет Сен-Тоуд — ты пропал!»
Не выдержав, я бросился назад,
И все же он настиг меня — набат!
[ 578]
26. ЗНАКОМЦЫ
Селянин Джон Уэтли жил один
Примерно в миле вверх от городка.
Народ его держал за чудака,
И, правду говоря, не без причин.
Он сутками не слазил с чердака,
Где рылся в книгах в поисках «глубин».
Лицо его покрыла сеть морщин,
В глазах сквозила смертная тоска.
Когда дошло до воя по ночам,
О Джоне сообщили в «желтый дом».
Из Эйлсбери пришли за ним втроем,
Но в страхе воротились. Их очам
Предстали два крылатых существа
И фермер, обращавший к ним слова.
27. МАЯК
Над Ленгом, где скалистые вершины
Штурмуют неприступный небосвод,
С приходом ночи зарево встает,
Вселяя ужас в жителей долины.
Легенда намекает на маяк,
Где в скорбном одиночестве тоскует
И с Хаосом о вечности толкует
Последний из Древнейших, миру враг.
Лицо его закрыто желтой маской,
Чьи шелковые складки выдают
Черты столь фантастичные, что люд
Издревле говорит о них с опаской —
Веками поминая смельчака,
Который не вернулся с маяка!
1 579 1
28. ПРЕДВЕСТНИКИ
Есть ряд вещей, рождающих во мне
Такое чувство, будто бы вот-вот
Одно из тех чудес произойдет,
Которые бывают лишь во сне.
Нагрянет ли незваное извне
Иль сам я попаду в круговорот
Безумных авантюр, пиров, охот
В еще не существующей стране?
Среди таких вещей — холмы, зарницы,
Глухие села, шпили городов,
Закаты, южный ветер, шум садов,
Морской прибой, старинных книг страницы.
В их дивных чарах — жизни оправданье,
Но кто прочтет их тайное посланье?
29. НОСТАЛЬГИЯ
Один раз в год над морем раздается
Призывный клич и гомон птичьих стай,
По осени спешащих в дальний край,
Откуда их пернатый род ведется.
Узнав о нем из грез, они томятся
По рощам, где над лентами аллей
Сплелись густые ветви тополей,
Где все усеял яркий цвет акаций.
Они спешат с надеждой, что вот-вот
Покажется высоких башен ряд,
Но, видя впереди лишь версты вод,
Из года в год ни с чем летят назад...
И купола в хрустальной глубине
Веками ждут и видят их во сне.
[ 580 ]
30. истоки
Меня не привлекает новизна —
Ведь я родился в старом городке,
Где видел из окна, как вдалеке
Колдует пристань, призраков полна.
Затейливые шпили золоты
От зарева закатного костра,
На крышах — с позолотой флюгера:
Вот истинный исток моей мечты.
Реликвии эпохи суеверий,
Они собой прельщают духов зла,
И те несут нам веры без числа
Из всех миров, где им открыты двери.
Они рвут цепи Времени — и я
Встречаю Вечность, их благодаря.
31. ДРЕВНИЙ ГОРОД
Он гнил, когда был молод Вавилон.
Бог знает, сколько эр он продремал
В земле, где наших заступов металл
Из плит его гранитных высек звон.
Там были мостовые, и дворцы,
И статуи, похожие на бред, —
В них предков нам оставили портрет
Неведомых ваятелей резцы.
И вот — мы видим лестничный пролет,
Прорубленный сквозь грубый доломит
И уходящий в бездну, что хранит
Знак Древних и запретных знаний свод.
И мы б наверняка в нее сошли,
Когда б не гром шагов из-под земли!
[581]
32. ОТЧУЖДЕНИЕ
Телесно оставаясь на Земле,
Чему свидетель — пепельный рассвет,
Душою он скитался меж планет,
Входя в миры, лежащие во зле.
Пока не пробил час, ему везло:
Он видел Яддит — и не поседел,
Из турских областей вернулся цел,
Но как-то ночью зовы принесло...
Наутро он проснулся стариком,
И мир ему предстал совсем другим —
Предметы расплывались, словно дым,
Вся жизнь казалась сном и пустяком.
С тех пор он держит ближних за чужих,
Вотще стараясь стать одним из них.
33. ПОРТОВЫЕ СВИСТКИ
Над крышами и остовами шпилей
Всю ночь поют портовые свистки;
Мотивы их исполнены тоски
По ярости штормов и неге штилей.
Чужие и невнятные друг другу,
Но слитые секретнейшей из сил,
Колдующих за поясом светил,
В поистине космическую фугу.
С их звуками в туманы наших снов
Вторгаются, туманные вдвойне,
Видения и символы извне,
Послания неведомых миров.
Но вот вопрос: какие корабли
Доносят их до жителей Земли?
[ 582 ]
34. ПРИЗВАННЫЙ
Тропа вела меж серых валунов,
Пересекая сумрачный простор,
Где из земли сквозь дыры затхлых нор
Сочился тлен неведомых ручьев.
Могильной тишины не оживлял
Ни ветерок, ни шелест листвяной.
Пейзаж был гол, пока передо мной
Стеной не вырос исполинский вал.
Весь в зарослях густого сорняка,
Он подпирал собою небосвод,
И грандиозный лестничный пролет
Стремился по нему под облака.
Я вскрикнул — и узнал звезду и эру,
Которыми был призван в эту сферу.
35. ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА
Я разглядел ее надменный лик
Сквозь зарево закатного холста.
Она была прозрачна и чиста,
Все ярче разгораясь в каждый миг.
С приходом тьмы ее янтарный свет
Ударил мне в глаза как никогда.
Воистину, вечерняя звезда
Способна быть навязчивой, как бред!
Она чертила в воздухе сады,
Дворцы и башни, горы и моря
Миров, которым с детства верен я,
Повсюду различая их следы.
В ту ночь я понял, что ее лучом
Издалека привет мне слал мой дом.
[ 583 ]
36. НЕПРЕРЫВНОСТЬ
Предметы старины хранят налет
Неуловимой сущности. Она
Прозрачна, как эфир, но включена
В незыблемый космический расчет.
То символ непрерывности, для нас
Почти непостижимой; тайный код
К тем замкнутым пространствам, где живет
Минувшее, сокрытое от глаз.
Я верю в это, глядя, как закат
Старинных ферм расцвечивает мох
И пробуждает призраки эпох,
Что вовсе не мертвы, а только спят.
Тогда я понимаю, сколь близка
Та цитадель, чьи кирпичи — века.
ПРИМЕЧАНИЯ
Хребты безумия
Повесть написана в 1931 г.
Росс Джеймс Кларк (1800—1862) — участник трех плаваний
(1840—1843) в Антарктику, открыл море и ледяной барьер, на-
званный его именем, Землю Виктории, вулканы Террор и Эребус.
Шеклтон Эрнест Генри (1874—1922) — английский исследо-
ватель Антарктики, участник трех экспедиций, одной из которой
руководил (1914—1917).
Амундсен Руаль (1872—1928) — норвежский полярный пу-
тешественник и исследователь, первым достиг Южного полюса
(14.12.1911).
Скотт Роберт Фолкон (1868—1912) — английский исследо-
ватель Антарктиды. В 1911—1912 гг. руководил экспедицией, до-
стигшей Южного полюса (на 33 дня позже Р. Амундсена), погиб
на обратном пути.
Бэрд Ричард (1888—1957) — американский полярный исследо-
ватель, летчик, адмирал. Руководил американскими антарктиче-
скими экспедициями (1928—1930, 1933—1935, 1939—1941, 1946—
1947).
Докембрий — эпоха, предшествующая первому (кембрийско-
му) периоду палеозойской эры геологической истории.
Секстант — инструмент, применяемый в мореходной и авиа-
ционной астрономии.
Подсознательные мнемонические причины. — Здесь, по-види-
мому, имеется в виду подсознательная память. Мнемоника — со-
вокупность приемов и способов, облегчающих запоминание и уве-
личивающих объем памяти.
Рерих Николай Константинович (1874—1947) — русский жи-
вописец, археолог. С 1920 г. жил в Индии. Эмоциональные ком-
позиции Рериха были навеяны индийской и тибетской природой
и мифологией.
Остров Росса — полуостров Росса.
Трилобиты — класс вымерших морских членистоногих. Жили
в кембрии — середине перми. Длина тела у большинства 3—7 см.
Около 1500 родов.
Эверест — самая высокая (8848 м) вершина земного шара (Ги-
малаи).
[ 585 ]
Архейские пласты (архей) — нижнее из двух крупнейших
подразделений докембрия. Верхний рубеж — ок. 2,6 млрд лет
назад.
Сталактиты — натечные минеральные образования (чаще из-
вестковые), свешивающиеся в виде сосулек, бахромы и т. п. с по-
толка пещер.
Сталагмиты — натечные минеральные образования (чаще из-
вестковые), поднимающиеся в виде сосулек, столбов и прочих
форм со дна пещер.
Олигоцен — верхнее подразделение палеогеновой системы, то
есть самой древней системы кайнозойской эры, которая началась
67 млн лет назад и продолжалась 42 млн лет.
Таломные растения — примитивные наземные высшие расте-
ния, еще не имевшие плоских листьев и настоящих корней.
Проталлий (заросток) — половое поколение у хвощей, плау-
нов, папоротников и селагинелл.
Мачу Пикчу — город инков XIV—XV вв. Обнаружен в начале
XX в. в превосходном состоянии.
Киш — город 4-го тысячелетия до н. э. — 1-го тысячелетия н. э.
в Ираке, центр одного из древнейших месопотамских государств
(XXVIII в. до н. э.). Архив клинописных документов.
Петра — город (конец 2-го тысячелетия до н. э. — V в. н. э.)
в Южной Иордании, во II в. до н. э. — I в. н. э. столица Набатей-
ского царства. Пещерные жилища, храмы, театры, гробницы.
Юрский период — вторая (средняя) система мезозойской эры,
начался 190—195 млн лет назад, продолжался 55—58 млн лет.
Плиоцен — верхнее подразделение толщи горных пород неоге-
новой системы, соответствующее последней эпохе неогенового пе-
риода геологической истории Земли.
Картуш — украшение в виде щита или полуразвернутого свит-
ка, на которым изображены герб, эмблема, надпись. Картуши по-
мещались с XVI в. над парадными входами в здания, на надгроб-
ных плитах, документах.
Тейлор Джефри Инграм (1886—1975) — английский ученый в
области механики, труды по теории турбулентности, теории дис-
локаций, исследования по аэро- и гидродинамике, ядерному взры-
ву и пр.
Вегенер Альфред Лотар (1880—1930) — немецкий геофизик,
автор теории дрейфа материков.
Джоли Джон (1857—1933) — английский геолог и геофизик,
выдвинувший гипотезу (1925) о связи периодичности тектони-
ческих процессов с радиоактивным распадом в недрах Земли.
Уилкс Чарлз (1798—1877) — американский исследователь Океа-
нии и Антарктики (Земля Уилкса).
Мау сон Дуглас (1882—1958) — австралийский исследователь
Антарктики, участник трех экспедиций, автор трудов по геологии
[ 586 ]
и гляциологии. Дальше речь идет об экспедиции 1929—1931 гг.,
которой руководил сам Маусон.
Константин I Великий (ок. 285—337) — римский император
с 306 г. Последовательно проводил централизацию государства.
В 324—330 гг. основал новую столицу Константинополь на месте
города Византии.
Борхгревинк Карстен (1864—1934) — норвежский путешест-
венник, в 1898—1899 гт. организовавший первые зимовки в Ан-
тарктиде. Описал Ледяной барьер Росса.
Мегалиты — сооружения из больших блоков грубо обрабо-
танного камня.
Зиккурат — в архитектуре Древней Месопотамии культовое
здание.
Детрит — мелкие частицы органического или частично ми-
нерализованного вещества, взвешенные в толще воды или осев-
шие на дно водоема. Образуется из отмерших растений и живот-
ных и их выделений. В нем живут микроорганизмы, и он может
служить пищей.
Пальмира — древний город на северо-востоке Сирии, расцвет
которого пришелся на I—III вв. н. э. Проводились его успешные
археологические раскопки.
Орфей — в греческой мифологии фракийский певец, спустил-
ся в Аид, чтобы увести оттуда свою умершую жену Евридику,
однако не выполнил условие не оглядываться на нее и не заго-
варивать с ней, отчего навсегда ее потерял.
Жена Лата — в библейской мифологии превратилась в соля-
ной столб из-за того, что при бегстве из Содома оглянулась, не-
смотря на запрет Бога.
Одиссей — мифический царь острова Итаки и главный герой по-
эмы «Одиссея» Гомера, в которой рассказывается о многих приклю-
чениях Одиссея по дороге из Трои домой на остров Итаку, включая
и встречу с сиренами, полуптицами-полуженщинами. Правда, Одис-
сей у Гомера приказал привязать себя к мачте, а уши воском залепил
своим спутникам.
Эзотерическая литература — здесь: литература о тайном, из-
вестном лишь посвященным.
Жизнь Чарльза Декстера Варда
Повесть написана в 1927—1928 гт.
В этой повести и в повести «Данвичский кошмар», в отличие
от других повестей и рассказов Лавкрафта, спасение человечества
происходит не по счастливой случайности, а в результате созна-
тельных усилий людей. По этой повести в США были поставлены
два фильма — «Дворец с привидениями» (1963, режиссер Роджер
Корман) и «Воскрешенные» (1991, режиссер Дэн О’Бэннон).
[ 587 ]
Бореллий Джованни Альфонсо (1608—1679) — итальянский уче-
ный, врач, астроном. Среди его многочисленных сочинений особое
место занимает труд о природе человеческого организма и механиз-
ме мускульных движений, послуживший теоретической основой
для многих позднейших исследований.
«Атенеум» — название литературных и научных обществ.
Пилястр — плоский вертикальный выступ прямоугольного се-
чения на поверхности стены.
Дореволюционный — здесь: до Войны за независимость (1775—
1783).
Гиббс Джеймс (1682—1754) — английский архитектор, пред-
ставитель классицизма.
Великая охота на ведьм. — Лавкрафт имеет в виду преследо-
вание людей, подозреваемых в сношениях с дьяволом.
Философский камень (камень мудрости, эликсир, тинктура) —
в представлениях средневековых алхимиков: чудодейственное ве-
щество, способное обращать любые неблагородные металлы в зо-
лото и серебро, излечивать все болезни и возвращать молодость.
Ректор. — В англиканской церкви ректором называют священ-
ника, возглавляющего церковный приход.
Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм,
1493—1541) — врач и естествоиспытатель, одним из первых под-
вергший пересмотру идеи и методы древних врачевателей. Новые
идеи Парацельса противостояли традиционной средневековой ал-
химии, но были в значительной мере основаны на ее принципах.
Агрикола (Георг Бауэр, 1494—1555) — немецкий ученый, автор
двенадцатитомного трактата «О горном деле...» — до XVIII столе-
тия главного пособия по горному делу и металлургии. Агрикола
яростно критиковал алхимию, однако в последние годы жизни сам
занялся поиском способов превращения неблагородных металлов
в золото.
Ван Хельмонт Иоганн Баптист (1577—1644) — фламандский
ученый-химик, один из последователей Парацельса. На основании
многочисленных экспериментов подтвердил закон сохранения ве-
щества, установил горючесть водорода и прославился своими яко-
бы удачными опытами по получению алхимического золота.
Сильвиус Якобус (Жак Дюбуа, 1478—1555) — французский
анатом. Одним из первых начал проводить исследования на че-
ловеческих трупах.
Глаубер Иоганн Рудольф (1604—1670) — немецкий химик и
врач. Рассматривал болезни как результат нарушения химическо-
го равновесия в организме и ставил задачу поиска химических
средств их лечения. Первый получил в чистом виде многие соли,
в том числе названную его именем глауберову соль.
Бойль Роберт (1627—1691) — английский химик и физик, осно-
вавший в Лейдене крупную клиническую школу.
[ 588 ]
Бургаве (1668—1738) — нидерландский врач, ботаник и хи-
мик, противник алхимии.
Бехер Иоганн Иоахим (1635—1682) — профессор химии, лейб-
медик майнцского курфюрста. С помощью разных алхимических
веществ пытался найти так называемую огненную материю.
Шталь Георг Эрнст (1659—1734) — немецкий химик и врач.
Сформулировал первую общую химическую теорию, впоследст-
вии отвергнутую основоположником современной химии Антуа-
ном Лавуазье (1743—1794).
Каббалистика (др.-евр., букв.: предание) — мистическое тече-
ние в иудаизме. Возникло в IX веке. Так называемая практичес-
кая каббала основана на вере в то, что человек может активно
вмешиваться в божественно-космический процесс при помощи
специальных ритуалов и молитв. Лавкрафт очень серьезно отно-
сился к каббале и считал ее великой заслугой иудеев.
Гермес Трисмегист (Трижды величайший) — легендарный муд-
рец античности. В его сочинениях изложены знания, которые бы-
ли поведаны ему якобы самим Гермесом (древнегреческий бог-по-
кровитель торговли и магии). В эпоху эллинизма на основе его
откровений, дополненных многочисленными трудами по алхимии,
астрологии, магии и оккультизму его последователей, сложилось
философско-религиозное учение «герметизм», оказавшее заметное
влияние на мистическую традицию Средневековья и эпохи Воз-
рождения.
Аль-Джабер (Джабир ибн Хайян, ок. 721 — ок. 815) — араб-
ский ученый. Наиболее известны его труды по алхимии, в кото-
рых даны описания многих химических реакций.
Артефий — средневековый алхимик-практик, составивший один
из рецептов получения философского камня.
Альберт Великий (Альберт фон Больштедт, ок. 1193—1280) —
немецкий философ и теолог. Начал энциклопедическую система-
тизацию католического богословия. Писал сочинения о минера-
лах, растениях и животных.
Луллий Раймонд (ок. 1235—ок. 1315) — каталонский философ,
теолог и поэт. Проповедовал христианство в Северной Африке,
писал на каталонском и арабском языках.
Бэкон Роджер (ок. 1214—1292) — английский философ и ес-
тествоиспытатель. Хотя его метод познания был основан на экс-
периментах и математических расчетах, все же в первую очередь
он полагался на мистическое «озарение».
Фладд Роберт (1574—1637) — английский врач и философ-
мистик. Считал, что человек, растения, минералы могут менять
внешнюю оболочку и таким образом обретать бессмертие.
Тритемий Иоганн (1462—1516) — немецкий мыслитель, не яв-
лявшийся открытым приверженцем алхимии, но уделивший ей не-
мало внимания в своих сочинениях.
[ 589 ]
Каперы (галл.: морской разбойник) — снаряженные за частный
счет боевые корабли, которые с разрешения властей воюющего госу-
дарства совершали нападения на торговые суда вражеских стран.
Суперкарго — человек, сопровождающий груз на торговом ко-
рабле, а также осуществляющий по поручению владельца закупку
или продажу товаров в других портах.
Мартиника — остров в Вест-Индии, колония Франции.
Порт-Ройал — город на острове Ямайка, во второй половине
XVII столетия получивший известность как крупный центр ра-
боторговли и «пиратская столица» Карибского бассейна. 7 июня
1692 г. этот порт был полностью уничтожен в результате силь-
ного землетрясения. Здесь, вероятно, имеется в виду город Кинг-
стон, нынешняя столица Ямайки, основанная в 1693 г. недалеко
от того места, где прежде был Порт-Ройал.
Новая Франция — французские владения на территории нынеш-
ней Канады, захваченные англичанами в ходе Семилетней войны
(1756-1763).
Уайтфилд Джордж (1714—1770) — один из учредителей секты
методистов, отделившейся от англиканской церкви. В 1738 г. Уайт-
филд переехал из Англии в Америку и два года спустя основал рели-
гиозно-политическое движение чпаргикуляристов».
...он принадлежал к конгрегационистам, а она — к баптис-
там.... — Карвен, не желая портить отношения с крупными протес-
тантскими общинами города, примкнул к официальной церкви, ко-
торая из-за малочисленности своих приверженцев среди жителей
североамериканских колоний Англии избегала вступать в кон-
фликт с более радикальными направлениями протестантства.
Епископальная церковь — так в США называют англиканскую
церковь, которая в Англии имеет статус государственной и ближе
к католичеству, чем остальные протестантские церкви.
Тартар — в греческой мифологии — бездна в недрах земли,
куда Зевс низверг титанов, «нижнее небо мира», что за пределами
царства мертвых.
Сахарный акт. — В 1764 г. английский парламент ввел высокие
пошлины на ввоз сахара в колонии, нанеся тем чувствительный
удар по прибыльной торговле североамериканских купцов с Вест-
Индскими островами.
Лихтер — небольшое морское судно для перевозки грузов при
погрузке или разгрузке на рейде больших судов, которые не могут
войти в порт.
Черный Принц — Эдвард, принц Уэльский (1330—1376), был
одним из полководцев Столетней войны и получил свое прозви-
ще по цвету лат. В действительности умер шестью годами позже.
Амхарский, или абиссинский, алфавит — слоговое письмо Эфио-
пии, известное с начала нашей эры, восходит к древнесемитской
письменности.
I 590 1
Мирандолла Джованни Пико делла (1463—1494) — итальян-
ский мыслитель эпохи Возрождения. В своем трактате «О досто-
инстве человека» утверждает безграничные возможности челове-
ка, который «может опуститься до скотского состояния, но может
и возвыситься до божества». Мирандолла открыл для Западной
Европы еврейское религиозно-мистическое учение Каббалу.
Пентаграмма — правильный пятиугольник, стороны которого
представляют собой равнобедренные треугольники. В Средние ве-
ка — магический знак.
Страстная пятница — пятница на предпасхальной Страст-
ной неделе, когда по приказу римского наместника Понтия Пи-
лата был распят Иисус Христос.
Идеограмма — письменный знак, соответствующий целому
слову или морфеме, как в древнеегипетской и китайской иерог-
лифике.
Камлот — плотная грубая ткань, предназначалась для шитья
крестьянской одежды.
Каламянка — прочная льняная ткань.
Саваоф — в иудаизме одно из имен бога Яхве, в христианст-
ве — первое лицо Троицы, Бог-Отец.
Трансильвания — историческая область, долгое время нахо-
дившаяся в составе Венгрии, а потом перешедшая к Румынии
(1920). Об уединенных замках и хуторах Трансильвании издавна
ходили легенды, в которых фигурировали привидения, оборотни,
вампиры, ожившие мертвецы и прочая нечисть.
Реборн Генри (1756—1823) — шотландский художник-портре-
тист.
Сфинкс — в Древнем Египте статуя фантастического сущест-
ва с телом льва и головой человека, реже птицы и животного
(сокола, барана).
Гиппогриф — крылатый конь, изображение которого часто встре-
чается в произведениях искусства разных стран древнего мира.
Бутлегер — человек, занимающийся контрабандой и нелегаль-
ной торговлей спиртными напитками. Действие повести приходит-
ся на время «сухого закона» в США.
^Искренние любовники* (1722) — комедия английского писа-
теля, ирландца по происхождению, Ричарда Стила (1672—1729).
Аватара (аватар) — в индуизме воплощение бога Вишну в
облике различных людей и животных. Здесь: воплощение духа
Джозефа Карвена в теле Чарльза Варда.
Миазмы (греч. букв.: скверна, грязь) — ядовитые испарения,
которые долго считались главным источником заразных болезней.
Стоунхендж (гэльс.: изогнутый камень) — одно из самых
крупных доисторических сооружений, относящееся к эпохе нео-
лита или бронзового века (возможно, 2-ое тысячелетие до н. э.).
Расположено на юге Великобритании около города Солсбери. По
[591]
преданию, Стоунхендж был воздвигнут друидами, кельтскими
жрецами, обладавшими беспредельным могуществом. Его назна-
чение неизвестно. Согласно одной из версий, это был Храм Со-
лнца, одновременно выполнявший функции астрономической об-
серватории.
Элиот Томас Стернс (1888—1965) — англо-американский по-
эт. Лавкрафт здесь говорит об одном из поэтических приемов
автора — смешении стилей, использованном, в частности, в поэме
* Бесплодная земля».
Лекиф — древнегреческий глиняный расписной сосуд для ту-
алетного масла с узким горлышком и вертикальной ручкой.
Килик — древнегреческий глиняный (реже металлический) со-
суд для питья вина: плоская чашка на подставке с двумя горизон-
тальными ручками.
Элифас Леви Захед (аббат Альфонс-Луи Констан, 1810—
1875) — некоторое время профессор семинарии Пети де Пари, ав-
тор оккультных теорий, известный маг XIX столетия, автор книг
по трансцендентальной магии. Книга «Великий Аркан» — духов-
ное завещание Элифаса Леви.
Палеография — наука, изучающая памятники древней пись-
менности.
Адрианов вал (Стена Адриана) — пояс каменных и земля-
ных укреплений в северной Англии, построенный римлянами в
120—130 гг., в царствование императора Адриана, для защиты от
кельтов.
Минускулы — буквы, имеющие упрощенное строчное написа-
ние (обычно в древних греческих и латинских рукописях).
Рекапитуляция — повторение признаков далеких предков в ин-
дивидуальном развитии современных организмов.
Тварь на пороге
Рассказ написан в 1933 г.
В двух рассказах: «Тварь на пороге» и «Грезы в ведьмовском
доме» — женщины появляются как главные персонажи, но зло-
вещие и властные, подчиняющие себе умных, но слабых мужчин.
Азатот — бог в собственной мифологии Лавкрафта, который
не получил вполне определенного значения, однако, судя по всему,
это бог, занимающий центральное место в Хаосе, который, в свою
очередь, является началом Вселенной и жизни.
Фотография с натуры
Рассказ написан в 1926 г.
Считается, что это один из рассказов, из-за которых Лавкраф-
та называли «современным По». Поездка в Бостон послужила
[ 592 ]
импульсом для написания рассказа, в котором говорится о тун-
нелях, реально существовавших в городе. Один из них был обна-
ружен в 1840 году.
...наследственной памятью о страхе — то есть архетипы стра-
ха или, согласно «аналитической психологии» швейцарского пси-
холога и философа-идеалиста Карла Густава Юнга (1875—1961),
образы, лежащие в основе общечеловеческой символики сновиде-
ний, мифов, сказок.
Фюсли Иоганн Генрих (1741—1825) — швейцарский живопи-
сец, писатель, теоретик искусства. Мрачную гротескную фантасти-
ку в духе предромантизма сочетал с идеализацией натуры. Один
из любимых приемов Лавкрафта — окружать вымышленный пер-
сонаж реальными историческими личностями, в данном случае ху-
дожника — художниками.
Доре Гюстав (1832—1883) — французский художник, просла-
вившийся, в частности, иллюстрациями к Библии.
Сайм Сидни Г. (1867—?) — английский художник, известный
своими иллюстрациями к книгам лорда Дансейни, карикатурист.
Ангарола Энтони (1893—?) — американский художник.
Гойя Франсиско Хосе де (1746—1828) — испанский худож-
ник. По-видимому, речь идет о графической серии «Капричос».
Горгулья — в готической архитектуре рыльце водосточной тру-
бы в виде фантастической фигуры.
Химера — в греческой мифологии чудовище с головой льва,
туловищем козы и хвостом дракона. В средневековом искусстве
химерами называли фантастических чудовищ.
Мон-Сен-Мишель — монастырь на скалистом острове возле Нор-
мандии, основанный в 709 году и строившийся в течение несколь-
ких столетий.
Мэзер Коттон (1663—1728) — один из наиболее известных
теологов и авторов Новой Англии колониального периода, фана-
тичный пуританин, автор многотомного труда, включающего в
себя жизнеописания ведущих общественных и церковных деяте-
лей XVII века — «Magnalia Christi Americana» («Великие деяния
Христа в Америке», 1702). Кроме того, Коттон Мэзер сыграл за-
метную роль в преследовании ведьм, которое к концу XVII сто-
летия в североамериканских колониях Англии приобрело харак-
тер массовой истерии. Например, город Салем, расположенный
недалеко от Бостона, вошел в историю как место самого крупного
«ведьмовского процесса», в немалой степени инспирированного
Коттоном Мэзером. По подозрению в связи с нечистой силой и
порче детей было арестовано сто пятьдесят человек, из них де-
вятнадцать повешено, а один замучен до смерти.
Капер — вооруженное торговое частное судно воюющего госу-
дарства, имеющее с его разрешения право нападать на торговые су-
да враждебного государства или нейтрального государства, перево-
[ 593 ]
зящего грузы для врага. Каперство запрещено Декларацией о мор-
ской войне 1856 г.
Даго — американское презрительное прозвище итальянца, ис-
панца, португальца.
Тобогган — сани.
Андрос Эдмунд (1637—1714) — английский губернатор в раз-
ных провинциях Америки.
Фиппс Уильям (1651—1695) — английский губернатор а Аме-
рике (в частности, в Массачусетсе, 1692—1694).
Смит Кларк Эштон (1893—1961) — американский поэт, пи-
сатель, художник и скульптор. Друг Лавкрафта, испытавший на
себе его влияние. Наиболее известен двухтомник «Затерянные
миры: Атлантида, Гиперборея и Ксиккарп» (1944).
Холмс Оливер Уэнделл (1809—1894) — американский писа-
тель и поэт из Массачусетса, врач по образованию.
Лоуэлл Джеймс Рассел (1819—1891) — поэт, критик, журна-
лист, дипломат, родившийся и умерший в Массачусетсе. В 1855 г.
Лоуэлл занял профессорскую кафедру в Гарварде, унаследовав ее
от Г. У. Лонгфелло. В творческом наследии Лоуэлла заметное ме-
сто, особенно если учесть жестокие споры 1840-х гг. о националь-
ной литературе, занимает «Басня для критиков», в которой, по-
мимо прочих, есть характеристики О. У. Холмса, Г. У. Лонгфелло,
В. Ирвинга, Э. А. По, Дж. Ф. Купера и др.
Лонгфелло Генри Уодсворт (1807—1882) — поэт, автор поэмы
«Песнь о Гайавате» (1855, перевод И. Бунина). Учился в Боу-
дойнском колледже вместе с Н. Готорном. При жизни самый по-
пулярный поэт Америки, чье 75-летие отмечалось как националь-
ный праздник. Единственный американский поэт, чей бюст нахо-
дится в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства в Лондоне.
Умер в Массачусетсе.
Серебряный ключ
Рассказ написан в 1926 г.
Елизавета I Тюдор (1533—1603) — английская королева с 1558 г.
Плеяды — имеют на русском языке 37 названий, из которых
самое популярное Стожары.
Арабеска — европейское название прихотливого орнамента, сло-
жившегося в искусстве мусульманских стран. Построена по принци-
пу бесконечного развития и ритмического повтора геометрических,
растительных и эпиграфических мотивов.
Белуа-ан-Сантер — город в исторической области Пикардия
(Франция).
Палеография — историко-филологическая дисциплина, изучаю-
щая памятники древней письменности с целью установления места
и времени их создания.
[ 594]
Врата Серебряного Ключа
Рассказ написан в 1932 г.
Единственный рассказ, написанный в соавторстве (с жившим
в Новом Орлеане писателем Э. Хоффманом Прайсом), который
Г. Ф. Лавкрафт включил в собственный список созданных им про-
изведений.
Рэндольф Картер — персонаж рассказа «Показания Рэндоль-
фа Картера».
...свиток, найденный в машине Картера. — Об этом свитке спо-
рят ученые, изучающие творчество Лавкрафта. Одни утверждают,
что это «Некрономикон» сумасшедшего араба Абдулы Альхазре-
да, другие — что это «Р’лайский текст», и эта версия более убе-
дительна, ибо текст написан не по-арабски. Кстати, есть свиде-
тельства, что само название «Р’лайский текст» было придумано
не Лавкрафтом, а Августом Дерлетом.
Гиперборейский — здесь: северный.
Сомнамбулический поиск неведомого Кадата
Повесть написана в 1926—1927 гг., однако Лавкрафт не вклю-
чил ее в свой список, так как, по одной версии, до самой смерти
считал работу над ней незаконченной, по другой — во второй части
повести заключена духовная автобиография автора. Очевидно вли-
яние «Истории калифа Ватнека» Уильяма Бекфорда (см. «Сверхъ-
естественный ужас в литературе», глава пятая). Опубликована
впервые в 1943 г. Возможно, название страны — Кадат — навеяно
Лавкрафту именем главного арамейского божества Хадата, бога
бури.
Инкарнация — воплощение.
Фомалъгаут — звезда первой звездной величины в созвездии
Рыбы.
Альдебаран — звезда первой звездной величины в созвездии
Тельца, красный гигант со светимостью в 150 раз больше сол-
нечной.
Пандемический — здрсъ\ всеобщий — от греческого слова «пан-
демия» (весь народ).
Порфир — здесь: горная порода с характерной структурой.
Гоблин — в английском фольклоре злобный, жестокий дух;
как правило, маленькие и уродливые.
Асфодель — неувядающая лилия Элизиума.
Королева Анна — Анна Стюарт (1665—1714), английская коро-
лева с 1702 г., последняя из династии Стюартов. Вероятно, Лав-
крафт имеет в виду пейзажные (английские) сады живописной
композиции наподобие естественного ландшафта — с лужайками,
вьющимися тропинками, речками, озерами.
[ 595 ]
Каденция — 1) завершающий гармонический или мелодичес-
кий оборот, 2) виртуозный сольный эпизод, род свободной фан-
тазии на заданную исполняемым музыкальным сочинением тему.
Калпа — время существования мира в индуизме. Равна дню
жизни Брахмы (4320000 000 земных лет) и состоит из тысячи
«махаюг», в свою очередь делящихся на четыре «юги».
Сверхъестественный ужас в литературе
Статья Г. Ф. Лавкрафта представляет собой на редкость пол-
ное, хотя и несколько субъективное исследование фантастичес-
кой, или, как ее еще называют, мистической литературы, которая
со времени Лавкрафта получила название «литературы ужаса».
О субъективном подходе автора к теме говорит хотя бы такой
факт, что он не включил в список упоминаемых им писателей
имена американцев Германа Мелвилла и Марка Твена, что никак
нельзя отнести на счет незначительности их вклада в становление
данного литературного направления.
Диккенс Чарлз (1812—1870) — хорошо известный в России
английский писатель, создававший в основном авантюрно-при-
ключенческие романы с актуальным социальным содержанием.
Браунинг Роберт (1812—1889) — английский поэт, который
ввел в английскую лирику жанр монолога-исповеди.
Джеймс Генри (1843—1916) — американский писатель, автор
в основном социально-психологических произведений, тяготею-
щий к изощренному психологизму.
Доктор Холмс — Оливер Уинд ел л Холмс (1809—1894), амери-
канский писатель, поэт, врач, ученый-физиолог, один из наиболее
разносторонне эрудированных американцев XIX в. Принадлежал к
узкому кругу бостонской интеллектуальной элиты, которую сам
называл кастой «новоанглийских браминов». Автор романов, кото-
рые обычно называют «медицинскими», так как они исследуют оп-
ределенные клинические случаи и призваны доказать, что свобода
воли человека ограничена биологическими факторами. Для Холм-
са человек — существо скорее физиологическое, чем психическое.
Кроуфорд Фрэнсис Мэрион (1854—1909) — американский пи-
сатель, детективно-мистическая новелла которого «Верхняя пол-
ка» (1886) считается одним из лучших его произведений.
Гилмен Шарлотта, урожденная Перкинс (1860—1935) — аме-
риканская писательница, проявлявшая особый интерес к пробле-
мам этики, экономики, социологии.
Альберт Великий, Луллий Раймунд, Тритемий, Фладд — см.
прим, к повести «Жизнь Чарльза Декстера Варда».
Нострадамус Мишель Нотрдам (1503—1566) — французский
врач и астролог, автор предсказаний грядущих событий европей-
ской истории «Столетия».
[ 596 1
Ди Джон (1527—1608) — английский математик и астролог.
Петроний Гай (?—66 г. н. э.) — римский писатель, известный
романом «Сатирикон».
Апулей (ок. 124—?) — римский писатель, автор авантюрно-
сказочного романа «Метаморфозы в XI книгах» («Золотой осел»)
с мотивами религиозной мистики.
Плиний Младший (61 или 62—ок. 114) — римский писатель.
Из сочинений сохранились собрание писем в 10 книгах и по-
хвальная речь «Панегирик» императору Траяну.
Флегонт (II в.) — древнегреческий писатель. До нас дошли
фрагменты его сочинения «О невероятных явлениях», сборник
фантастических историй и всяческих небылиц.
Прокл Диадох (ок. 410—485) — греческий философ-неоплато-
ник. Осуществил универсальную конструктивно-диалектическую
разработку всей системы неоплатонизма со следующими ступе-
нями триады: пребывание в себе, выступление из себя (эмана-
ция), возвращение из инобытия обратно в себя. Основное сочи-
нение — «Начала теологии».
Гёте Иоганн Вольфганг (1749—1832) — немецкий писатель,
основоположник немецкой литературы Нового времени, мысли-
тель. В молодости Гёте несколько лет своей жизни посвятил упор-
ному поиску эликсира вечной жизни.
Ирвинг Вашингтон (1783—1859) — американский писатель, за-
чинатель американского романтизма и жанра новеллы, в которой
очевидны фантастические мотивы.
...скандинавские «Эдды»... — «Эдда Старшая» представляет со-
бой древнеисландский сборник мифологических и героических
песен, «Эдда Младшая» — трактат о языческой мифологии и поэ-
зии скальдов, написанный Снорри Стурлусоном.
«Беовульф» — англо-саксонский эпос о победе над чудовищем
Гренделем.
Нибелунги — обладатели чудесного золотого клада, история
борьбы за который составляет сюжет германского эпоса «Песни
о Нибелунгах».
Данте Алигьери (1265—1321) — итальянский поэт, создатель
итальянского литературного языка. Видимо, Лавкрафт имеет в ви-
ду поэму «Божественная комедия» (1307—1321).
Спенсер Эдмунд (ок. 1552—1599) — английский поэт, автор
незаконченной аллегорической поэмы «Королева фей» (1590—
1596).
Мэлори Томас (ок.1417—1471) — английский писатель, автор
романа-эпопеи «Смерть Артура» (1469), иллюстрациями к которо-
му в дальнейшем прославился английский художник Обри Берд-
сли, упоминаемый в рассказах Лавкрафта.
«Доктор Фауст» — «Трагическая история доктора Фауста»
(изд. в 1604 г.) Кристофера Марло (1564—1593).
[ 597 ]
«Макбет», «Гамлет» — трагедии величайшего английского дра-
матурга Уильяма Шекспира (1564—1616).
Уэбстер Джон (1580—1625) — английский драматург, автор
трагедий «Белый дьявол», «Герцогиня Амальфи».
Иаков I (1566—1625) — английский король с 1603 г., сын Ма-
рии Стюарт.
Дефо Даниель (ок. 1660—1731) — английский писатель, в ос-
новном автор реалистических романов со здравомыслящим геро-
ем. Самое известное произведение — роман «Робинзон Крузо»
(1719).
Смоллетт Тобайас Джордж (1721—1771) — английский писа-
тель, интересовавшийся темными сторонами человеческой натуры.
«Оссиан» — книга «Сочинения Оссиана, сына Фингала» шот-
ландского поэта Джеймса Макферсона (1736—1796).
Бернс Роберт (1759—1796) — шотландский поэт, поэзия кото-
рого тесно связана с шотландским фольклором.
Колридж Сэмюэл Тейлор (1772—1834) — английский поэт-ро-
мантик.
Хогг Джеймс (1770—1835) — шотландский поэт и писатель,
романтик. Автор одного из самых известных шотландских готи-
ческих романов «Воспоминания и признания прощенного греш-
ника» (1824).
Китс Джон (1795—1821) — английский поэт-романтик.
Бюргер Готфрид Август (1747—1794) — немецкий поэт, со-
здал жанр современной немецкой баллады («Ленора», 1743).
Скотт Вальтер (1771—1832) — английский писатель и поэт,
испытавший на себе влияние фольклорной сказки.
Мур Томас (1779—1852) — ирландский поэт-романтик, писав-
ший на английском языке. Баллада «Кольцо» — одно из его ран-
них произведений.
Мериме Проспер (1803—1870) — французский писатель-ро-
мантик.
Уолпол Хорас (1717—1797) — английский писатель, роман ко-
торого «Замок Отранто», изданный в 1765 г., считается предвест-
ником готического романа.
Миссис Барболд — Барболд Анна Летиция (урожденная Ай-
кин, 1743—1825), английская писательница, поэтесса, педагог.
Рив Клара (1729—1807) — английская писательница, одна из
создательниц жанра готического романа, о котором написала мо-
нографию. Наиболее известное произведение — роман «Старый
английский барон» (1779).
Ли София (1750—1824) — английская писательница. Извест-
на еще ее сестра, писательница Гарриэт Ли (1757—1851).
Радклиф Анна (1764—1823) — английская писательница, ав-
тор готических романов, из которых романтики заимствовали тип
«героя-злодея».
[ 598 ]
Браун Чарлз Брокден (1771—1810) — американский писатель,
предшественник американских романтиков, испытавший на себе
влияние английского просветительского и готического романа.
Годвин Уильям (1756—1836) — английский писатель. Некото-
рые произведения Годвина близки к жанру готического романа.
Льюис Мэтью Грегори (1773—1818) — английский писатель.
Остин Джейн (1775—1817) — английская писательница, чьи
романы известны тонким психологическим анализом.
Мэтьюрин Чарлз Роберт (1780—1824) — английский писатель,
автор готического романа «Мельмот-скиталец» (1820), в котором
очевидна романтическая тенденция.
Бальзак Оноре де (1799—1850) — французский писатель, про-
славившийся эпопеей «Человеческая комедия», однако отдавший
дань мистическому направлению в литературе.
Мольер (Жан Батист Поклен, 1622—1673) — французский ко-
медиограф. Постановка «Дон Жуана» в 1665 г. подверглась пре-
следованиям за атеизм и вольнодумство.
Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—1824) — английский по-
эт-романтик. «Манфред» (1817) — драматическая поэма.
Россетти Данте Габриел (1828—1882) — английский поэт и
живописец, основатель «Братства прерафаэлитов» (1848).
Теккерей Уильям Мейкпис (1811—1863) — английский писа-
тель, автор знаменитого романа «Ярмарка тщеславия. Роман без
героя» (1848).
Бодлер Шарль (1821—1867) — французский поэт, предшест-
венник французского символизма, написавший, в частности, кни-
гу о двух наркотиках, гашише и опиуме, преображенных в два
величественных и трагических образа («Искусственные рай»).
Уайльд Оскар (1854—1900) — английский писатель, драматург
и поэт, автор изысканных стихотворений, искрометных комедий,
философского романа «Портрет Дориана Грея» (1891). За гомосек-
суализм был осужден и несколько лет провел в тюрьме, после чего
уехал во Францию, где вел уединенный образ жизни.
Профессор Джордж Сейнтсбери (1845—1933) — английский
критик, автор ряда монографий, работ по теории литературы, а так-
же «Истории критики» (1900—1904).
Маркиз фон Гросс — Гросс Фридрих Август (1768—1847), не-
мецкий писатель и ученый-естествоиспытатель. Один из псевдо-
нимов — маркиз фон Фарнуза.
Миссис Рош — Рош Регина Мария (1764—1845), ирландская пи-
сательница (известна под именем Регина Мария Далтон), автор го-
тического романа «Дети аббатства» (1796) и других произведений.
Миссис Дакр — по-видимому, английская писательница Шар-
лотта Дакр (1782—?).
Шелли Перси Биши (1792—1822) — английский поэт-роман-
тик, в зрелые годы романов и рассказов не писавший.
[ 599 1
Бекфорд Уильям (1759—1844) — английский писатель, стояв-
ший у истоков создания готического романа. Роман «Ватек. Араб-
ская сказка» был написан в 1784 г.
Галлан Антуан (1646—1715) — французский ориенталист, из-
вестный своим переводом (неполным) на французский язык сбор-
ника сказок «Тысяча и одна ночь» (1704—1717).
Калиостро Александр (Джузеппе Бальзаме, 1713—1795?) — ита-
льянский авантюрист, выдававший себя за алхимика, заклинателя
духов. В 1789 г. был арестован в Риме, судом инквизиции пригово-
рен к смертной казни, замененной пожизненным заключением.
Баррет Френсис (годы жизни установить не удалось) — ав-
тор книги «Маг», изданной в Лондоне в 1801 г. Последнее изда-
ние — 1970 г. (Leicester, Vance Harvey Publising).
Рейнольдс Джордж Уильям Макартур (1814—1879) — англий-
ский писатель, пользовавшийся популярностью во всех слоях об-
щества.
«Франкенштейн, или Современный Прометей» — роман Мэри
Шелли (1797—1851), в девичестве Мэри Годвин.
Де Квинси (Куинси) Томас (1785—1859) — английский писа-
тель, автор «Исповеди англичанина-опиомана» (1822).
Эйнсуорт Уильям Гаррисон (1805—1882) — английский пи-
сатель, автор исторических романов в жанре готической прозы.
Капитан Марриет — Фредерик Марриет (1792—1848), анг-
лийский писатель, автор «морских» романов.
Граф Сен-Жермен (?—1784 или 1795) — авантюрист, настоя-
щие имя и происхождение неизвестны. Пользовался славой ал-
химика, утверждал, что владеет тайной долголетия или даже веч-
ной жизни, что якобы подтверждалось свидетелями, в юности и
старости видевшими его неизменившимся.
Аполлоний Тианский — философ-пифагореец (I в. до н. э.), в
представлении последующих поколений — пророк, маг, чудотво-
рец. Считалось, что, избежав смерти, Аполлоний продолжает жить,
скрываясь под другими именами.
Ле Фаню Джозеф Шеридан (1814—1873) — ирландский писа-
тель, автор романов и рассказов, в которых большое место отведе-
но привидениям. Для его сочинений характерно соединение эле-
ментов литературы ужасов и нравописательной прозы. Наиболее
известны романы «Дом у кладбища» (1863) и «Дядюшка Сайлас»
(1864).
Коллинз Уильям Уилки (1824—1889) — английский писатель,
один из зачинателей детективной литературы.
Хаггард Генри Райдер (1856—1925) — английский писатель,
экзотику и далекое прошлое противопоставлявший современной
прагматичной жизни.
Дойл Артур Конан (1859—1930) — английский писатель, со-
здатель образа великого сыщика Шерлока Холмса. В последние
[ 600 1
годы Конан Дойл был увлечен спиритизмом и написал на эту
тему несколько объемистых трудов.
Уэллс Герберт Джордж (1866—1946) — английский писатель,
классик научно-фантастической литературы.
Стивенсон Роберт Луис (1850—1894) — английский писатель,
автор в основном приключенческих романов. Написал также по-
весть о раздвоении личности «Странная история доктора Джеки-
ля и мистера Хайда» (1886).
Бронте Эмили (1818—1848) — английская писательница ро-
мантического направления, автор единственного романа «Грозо-
вой перевал».
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—1822) — немецкий пи-
сатель-романтик, композитор, художник. В произведениях писа-
теля Гофмана тонкая философская ирония сочетается с причуд-
ливой фантазией, доходящей до мистического гротеска.
Фуке Фридрих де ла Мотт (1777—1843) — немецкий писа-
тель, автор романтической повести «Ундина», а также рыцарских
романов и драматической трилогии «Герой Севера».
Мейнхольд Вильгельм (1797—1851) — немецкий писатель, ав-
тор романов о ведьмах и ведовстве.
Эверс Ганс Хайнц (1871—1943) — немецкий писатель, в чьих
произведениях просматривается влияние Э. Т. А. Гофмана и
Э. А. По.
Готье Теофиль (1811—1872) — французский писатель, один
из основателей «Парнаса», пропагандировал теорию «искусства
во 1мя искусства».
Флобер Гюстав (1821—1880) — французский писатель, глав-
ным произведением которого считается роман «Госпожа Бовари»
(1857).
Гюисманс Жорис-Карл (1848—1907) — французский писатель-
декадент, поначалу близкий к натурализму. В некоторых произведе-
ниях проявляет интерес к мистическому и потустороннему. В рома-
не «Там, внизу» (1891) герой посещает оргии секты сатанистов.
Мопассан Ги де (1850—1893) — французский писатель, первый
период творчества которого отмечен острым социальным анализом
буржуазной среды.
ОЪрайен Фиц-Джеймс (1828—1862) — американский писатель
ирландского происхождения
Эркман—Шатриан — литературный псевдоним двух француз-
ских писателей, работавших вместе: Эмиля Эркмана (1822—1899)
и Александра Шатриана (1826—1890).
Вилье де Лиль-Адан Опост (1838—1889) — французский пи-
сатель, автор фантасмагорических «Жестоких рассказов» (1883).
Майринк Густав (1868—1932) — австрийский писатель-экс-
прессионист, в творчестве которого преобладает фантастический
элемент.
[601 ]
Анский — правильно: Ан-ский (Шломо Раппопорт, 1863—
1920) — российский писатель и фольклорист, до 1904 г. писав-
ший по-русски, а потом — на идиш. Прославился пьесой «Диб-
бук>, поставленной впервые в 1920 г., а после 1922 г. во многих
городах Европы и Америки. В дальнейшем по этой пьесе были
сняты два фильма в Польше (1938) и Израиле (1968). Лавкрафт
мог познакомиться с пьесой, прочитав сборник «Лучшие пьесы
1925—1926 гг>, вышедший на английском языке. Диббук — в ев-
рейских народных поверьях злой дух, который вселяется в чело-
века, овладевает его душой, говорит его устами, но не сливается
с ним, сохраняя самостоятельность.
Мор Пол Элмер (1864—1937) — американский эссеист и критик.
Готорн Натаниел (1804—1864) — американский писатель-ро-
мантик, потомок старинного пуританского рода. Массачусетские
хроники, легенды, предания были той стихией, в русле которой
работало его творческое воображение.
Лоренс Дэвид Герберт (1885—1930) — английский писатель,
враг пуританской чопорности, о чем говорит хотя бы его скан-
дально (в свое время) известный роман «Любовник леди Чаттер-
лей» (1928).
Бирс Амброз (1842—1914?) — американский журналист и пи-
сатель, отличительной чертой прозы которого является соедине-
ние достоверного и фантастического.
Лавмен Сэмюел (1887—?) — американский поэт и критик.
Купер Фредерик Тейбер (1864—1937) — американский лите-
ратор и издатель.
Чемберс Роберт Уильям (1865—1933) — американский писа-
тель, автор более семидесяти романов и сборников рассказов.
Дюморье Джордж (1834—1896) — английский писатель и ху-
дожник, творчество которого отличал интерес к потустороннему
в человеческой жизни и загадкам человеческой психики («Триль-
6и>, 1894).
Уилкинс Мэри Элеанор (в замужестве Фримен, 1852—1930) —
американская писательница.
Крэм Ральф Адамс (1863—1942) — американский архитектор,
автор многих книг по архитектуре.
Кобб Ирвин Шрюсбери (1876—1944) — американский журна-
лист, юморист, драматург.
Клайн Леонард (1893—1929) — американский поэт и писатель.
Гормен Герберт Шерман (1893—1954) — американский писа-
тель и критик.
Холл Леланд Бойстон (1883—1957) — американский писатель
и музыковед.
Уайт Эдвард Лукас (1866—1934) — американский писатель и
поэт.
Смит Кларк Эштон — см. прим, к рассказу «Модель Пикмана».
[ 602 ]
Киплинг Редьярд (1865—1936) — английский писатель, лауре-
ат Нобелевской премии (1907).
Хирн Лафкадио (1850—1904) — американский писатель, пере-
водчик французской литературы, собиратель негритянского и кре-
ольского фольклора. В 1890 г. переехал в Японию и принял япон-
ское гражданство, после чего написал несколько известных книг о
Японии.
Шил Мэтью Фипс (1865—1947) — английский писатель, ис-
пытавший на себе сильное влияние Э. А. По. В романах «Желтая
опасность» (1898) и «Дракон» (1913) проводит расистские идеи.
Стокер Брэм (1847—1912) — ирландский писатель, автор зна-
менитого и не раз экранизированного романа «Дракула» (1897).
Помощник знаменитого актера Генри Ирвинга в бытность его
руководителем театра «Лицеум».
Сакс Ромер (Артур Сарсфилд Уорд, 1883—1959) — англий-
ский писатель, автор триллеров.
Янг Фрэнсис Брет (1884—1954) — английский романист, по-
эт, драматург.
Бьюкен Джен (1875—1940) — шотландский писатель, историк,
государственный деятель Великобритании.
Рэнсом Артур (1884—1954) — английский писатель.
Макдоналд Джордж (1824—1905) — английский писатель, по-
немногу забываемый, однако долго читавшийся молодежью как
писатель религиозный, но не догматический. Наиболее известен
роман «Лилит» (1895).
Де ла Мар Уолтер (1873—1956) — английский поэт и прозаик.
Впервые Лавкрафт, по его собственному признанию, познакомил-
ся с его прозой в 1926 г.
Бенсон Эдуард Фредерик (1867—1940) — английский писа-
тель, автор нескольких сборников фантастических рассказов, из
которых наиболее известен «Комната в башне» (1912).
Уэйкфилд Герберт Р. (1889—?) — английский писатель, автор
произведений о привидениях и вообще о сверхъестественном.
Барри Джеймс Мэтью (1860—1937) — английский писатель и
драматург, автор сказочных фантастических повестей, из которых
самая известная «Питер Пэн» (1904).
Форстер Эдгар Морган (1879—1970) — английский писатель,
автор знаменитого реалистического романа «Поездка в Индию»
(1924) и столь же знаменитой антиутопии «Машина останавли-
вается» (1909).
Эверет Г. Д. (псевдонимы: Джулия Дуглас и Тео Дуглас) —
английская писательница конца XIX—начала XX столетия. По-
следние романы написаны в начале 1920-х гт.
Хартли Лесли Поулз (1895—1972) — английский писатель,
известный своими рассказами о привидениях (сб. «Ночные стра-
хи», 1924).
[ 603 1
Синклер Мэй (1863—1946) — английская писательница, пи-
савшая реалистическую прозу с элементами фантастики и мисти-
ки. Самый известный роман — «Жизнь и смерть Хэрриэт Фрин»
(1922).
Ходжсон Уильям Хоуп (1877—1918) — английский писатель,
соединявший в своем творчестве элементы фантастики и литера-
туры ужасов. Самый известный роман — «Дом на границе» (1908),
входящий в трилогию.
Дюпен — сыщик, персонаж Э. А. По.
Конрад Джозеф (Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, 1857—
1924) — английский писатель-неоромантик польского происхож-
дения.
Карлтон Уильям (1794—1869) — ирландский романист.
Крофтон Кроукер Т. (1798—1854) — ирландский фольклорист,
автор книги «Сказки и традиции Южной Ирландии» (1825).
Леди Уайльд — Уайльд Джейн Франческа (1826—1896), ирланд-
ская писательница (псевдоним «Speranza»), автор ряда книг — пере-
ложений ирландского фольклора (сказок, заговоров, суеверий).
Мать Оскара Уайльда.
Хайд Дуглас (1860—1949) — ирландский писатель и государ-
ственный деятель.
Йейтс Уильям Батлер (1865—1939) — ирландский поэт, дра-
матург, вдохновитель культурного движения 1890-х гг. «Ирланд-
ское возрождение», лауреат Нобелевской премии (1923).
Синг Джон Миллингтон (1871—1909) — ирландский драма-
тург, поэт.
«А.Э.» (Джордж Расселл, 1867—1935) — ирландский поэт и
писатель.
Леди Грегори — Изабелла Августа Грегори (1852—1932), ир-
ландская писательница и драматург, творческая деятельность ко-
торой связана с идеями национального возрождения.
Колем (Колум) Падраик (1881—1972) — ирландский поэт и
писатель.
Стивенс Джеймс (1882—1950) — ирландский поэт и романист.
Лонг Фрэнк Белкнап — американский поэт и писатель, испы-
тавший на себе сильное влияние Лавкрафта. Основной жанр —
фэнтези, с элементами мистики. Наиболее известен сборник рас-
сказов «Псы Тиндалоса» (1946).
Чаша Грааля — святая чаша, из которой якобы пил Спаситель
перед предательством Его. По другому преданию, Иосиф Арима-
фейский, собиравший в нее кровь Христа, увез ее в Англию.
«Ангелы Монса» — духи английских лучников, воевавших при
Креси и Азенкуре, о которых Артур Мейчен написал в рассказах
«Лучники» (1914) и «Ангелы Монса» (1915).
Креси — селение в Северной Франции. Здесь 26 августа 1346 г.,
во время Столетней войны, войска английского короля Эдуарда III
[ 604 ]
благодаря действиям лучников разгромили армию французского ко-
роля Филиппа VI.
Азенкур — селение во Франции, где 25 октября 1415 г., во
время Столетней войны, английские войска Генриха V разгроми-
ли большее по численности французское войско.
Геродот (между 490 и 480—ок. 425 г. до н.э.) — древнегре-
ческий историк, прозванный «отцом истории».
Джеймс Монтегю Родс (1862—1936) — ученый-медиевист, про-
фессор Кембриджского университета, писатель. Наиболее известен
сборник рассказов «Рассказы антиквария о привидениях» (1904).
Л. Володарская
Грибы с Юггота
Цикл сонетов «Грибы с Юггота» — второе по значению из риф-
мованных произведений Лавкрафта после поэмы «Ночной кошмар
Поэта» (1916) — был создан осенью 1929 г., в период, когда автор
временно отошел от сочинения прозы и полностью ушел в работу
над стихами. Особенностью цикла, состоящего из 36 стихотворе-
ний в форме английского сонета (3 четверостишия + заключитель-
ное двустишие; относительно неупорядоченное употребление муж-
ских и женских рифм с преобладанием первых), является отсутст-
вие в нем целостности. Собственно, лишь первые 3—4 сонета
образуют последовательное повествование, тогда как остальные
тридцать с лишним в лучшем случае можно принять за то, что вы-
читал лирический герой в похищенной им книге (предположитель-
но, автор имел в виду «Некрономикон»). В 1933 г. Лавкрафт пред-
принял попытку дать прозаическое переложение «Грибов» в рас-
сказе «Книга», однако и на этот раз дело не пошло дальше все тех
же трех сонетов. Это лишний раз свидетельствует о том, что автор
не мыслил свой цикл как единое целое. Тематически «Грибы с Юг-
гота» вплотную примыкают к прозе Лавкрафта, продолжая и раз-
вивая ее постоянные мотивы и навязчивые идеи.
Сонет — чисто лирический жанр, а Лавкрафт излагает в фор-
ме сонета — сюжеты. В этом своя оригинальность.
О. Минковский
СОДЕРЖАНИЕ
ХРЕБТЫ БЕЗУМИЯ. Перевод В. Бернацкой.......... 5
ЖИЗНЬ ЧАРЛЬЗА ДЕКСТЕРА ВАРДА
Перевод Л. Володарской.......................123
ТВАРЬ НА ПОРОГЕ. Перевод О. Алякринского.....258
ФОТОГРАФИЯ С НАТУРЫ. Перевод Л. Володарской .... 292
СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ. Перевод Е. Любимовой........308
ВРАТА СЕРЕБРЯНОГО КЛЮЧА. Перевод Е. Любимовой . . 322
СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ ПОИСК
НЕВЕДОМОГО КАДАТА. Перевод О. Алякринского....364
СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЙ УЖАС В ЛИТЕРАТУРЕ
Перевод Л. Володарской.......................485
ГРИБЫ С ЮГГОТА. Перевод О. Минковского.......566
Примечания...................................585
Литературно-художественное издание
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ
ТВАРЬ НА ПОРОГЕ
Редактор Александр Гузман
Художественный редактор Вадим Пожидаев
Технический редактор Мария Антипова
Корректоры Олыа Золотова, Алевтина Борисенкова
Верстка Александра Савастени
Директор издательства Максим Крютченко
Подписано в печать 18.10.2005. Формат издания 84Х108,/з2-
Печать высокая. Гарнитура «Петербург». Тираж 5000 экз.
Усл. печ. л. 31,92. Изд. № 1613. Заказ № 6478.
Издательство «Азбука-классика».
196105, Санкт-Петербург, а/я 192. www.azbooka.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ФГУП «Печатный двор» им. А. М. Горького
Федерального агентства по печати
и массовым коммуникациям.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ПО ВОПРОСАМ ПРИОБРЕТЕНИЯ
КНИГ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЗБУКА» ОБРАЩАТЬСЯ:
Санкт-Петербург: издательство «Азбука»
тел. (812) 327-04-56, факс 327-01-60
«Книжный клуб «Снарк»
тел. (812) 103-06-07
ООО «Русич-Сан»
тел. (812) 589-29-75
Москва: ООО «Азбука-М»
тел. (095) 150-52-11,
792-50-68, 792-50-69
ООО «ИКТФ Книжный клуб 36,6»
тел. (095) 540-45-44
www.club366.ru, club366@aha.ru
Екатеринбург: ООО «Валео Книга»
тел. (3432) 42-07-75
Новосибирск: ООО «Топ-книга»
тел. (3832) 36-10-28, www.opt-kniga.ru
Калининград: Сеть магазинов «Книги и книжечки»
тел. (0112) 56-65-68, 35-38-38
Хабаровск: ООО «МИРС»
тел. (4212) 29-25-65, 29-25-67
sale_book@bookmirs. khv. ru
Челябинск: ООО «ИнтерСервис ЛТД»
тел. (3512) 21-33-74, 21-26-52
Казань: ООО «Таис»
тел. (8432) 72-34-55, 72-27-82
tais@bancorp.ru
ЗАРУБЕЖНЫЕ ПАРТНЕРЫ
Украина: ООО «Азбука-Украина», 04073 г. Киев
Московский пр., 6 (2 этаж, офис 19)
тел. (+38044) 490-35-67
sale@azbooka.net
Израиль: «Спутник», P.O.В. 2462, Kefar-Sava,
Israel, тел. +972-9-767-99-96,
dob@sputnik-books. сот
Каталог «Аврора»
Официальный представитель издательства «Азбука»
Германия, Франкфурт-на-Майне, тел. (069) 37564252;
e-mail: avrora-katalog@yandex. ru
INTERNET-МАГАЗИН
Все книги издательства в Internet-магазине «ОЗОН»; http://www.ozon.ru/
КНИГА — ПОЧТОЙ
ЗАО «Ареал», СПб., 192242, а/я 300; тел.: (812) 174-40-63;
www.areal.com.ru; e-mail: postbook@areal.com.ru
ГОВАРД
ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
Лавкрафт любил кошек
и мороженое, Древний Рим
и старинную колониальную
архитектуру своего родного
Провиденса. Он ненавидел
современность
и механизацию, холодную
погоду и все, что хотя бы
отдаленно было связано
с морем. Его внешний вид
обличал в нем автора
ужасных историй. Он был
очень высок и невероятно
худ, а его костлявое лицо
совмещало в себе черты
Бориса Карлова и Макса фон
Зюдова. Но каким бы
непривлекательным оно
ни казалось, это впечатление
тут же отступало, стоило
только заглянуть ему в глаза.
Его взгляд был на редкость
теплым и дружелюбным
и никогда не терял
заинтересованности ко всему
происходящему вокруг.
Книжная витрина
Говарда Филлипса Лавкрафта
(1890-1937) называли «Эдгаром По
двадцатого века». Его отец-
коммивояжер сошел с ума, когда
Лавкрафту было два года. Его мать
до шести лет заставляла будущего
писателя носить длинные волосы
и одевала как девочку. Он почти
не ходил в школу, получил
домашнее образование и с ранних
лет пристрастился к готическим
рассказам. Прожив большую часть
жизни затворником в родном
Провиденсе, Лавкрафт вел
гиперактивную переписку
(сто тысяч писем!), активно
публиковался в журналах и при
жизни не увидел ни одной своей
напечатанной книги. Запоздалое,
но оглушительное признание
пришло к нему через много лет
после смерти. Влияние его
«философии ужаса» признавали
такие мастера, как Борхес, и такие
кумиры миллионов, как Стивен
Кинг, по его рассказам было
поставлено полтора десятка
фильмов, до сих пор ежегодно
выходят книги, развивающие
и анализирующие его наследие,
и само имя Лавкрафта стало
нарицательным. Данное издание
представляет избранные рассказы
и повести одного из самых
влиятельных мифотворцев
двадцатого века.
В оформлении переплета использован
фрагмент фотографии Марка Лайты